/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Дочери Альбиона

Голос Призрака

Филиппа Карр

Конец XVIII века. Эхо ужасов Французской революции докатывается до мирной Англии. Клодина — дочь Шарлотты и французского дворянина, вынуждена бежать из Франции в Англию, где в своем поместье она встречает Дэвида и Джонатана, двух братьев-близнецов. Клодина влюбляется в них… О ее тайне кто-то узнает и пытается шантажировать…

ru en Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2006-02-17 A73E2D08-0E71-40C9-A159-10FFFD387AB4 1.0

Филиппа Карр

Голос призрака

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В день моего семнадцатилетия матушка дала званый обед в честь этого события. К тому времени я уже три года жила в Эверсли. Не думала я, покидая замок моего деда, что никогда уже не увижу его. Конечно, мне было известно, что во Франции очень неспокойно. Даже такая юная и несведущая в житейских делах девушка, как я, не могла не знать этого, тем более что моя родная бабка погибла, растерзанная толпой разъяренной черни. Это произвело ужасное впечатление на всех моих близких.

После этой трагедии моя мать, брат Шарло и я покинули наш дом в Турвиле и переселились в замок Обинье к деду, чтобы поддержать его и утешить в горе. Мы захватили с собой подругу матери Лизетту и ее сына Луи-Шарля.

Я любила Обинье, а мой дедушка, несмотря на печаль, все еще был блестящим кавалером, совсем не похожим на того мужчину, каким я его знавала прежде, до смерти бабушки.

Да, не было ни единого человека, кто не сознавал бы подспудно зреющей угрозы, она ощущалась везде: на улицах, на проселках, в самом замке.

И тогда наша мать увезла нас — меня, Шарля и Луи-Шарля — в Англию, навестить родичей, где оказалась совсем другая жизнь. Мне было в то время четырнадцать лет, и, очень быстро привыкнув к новой обстановке, я почувствовала, что это — мой родной дом. Я знала, что и моя матушка чувствует то же. Но у нее это, конечно, объяснялось тем, что ее детство прошло в Эверсли.

Здесь вас охватывало ощущение мира и покоя; трудно было понять, откуда оно исходило, потому что эту семью никак нельзя было назвать ни мирной, ни спокойной. Да и любую другую семью, будь ее членом Дикон Френшоу. Дикон чем-то напоминал мне моего деда. Он был одним из тех сильных и властных мужчин, которые невольно внушают почтительный страх. Есть люди, которым не нужно стараться завоевывать уважение, оно дается им без труда, может быть потому, что они считают это само собой разумеющимся. Он был высок ростом, по-настоящему красив, но главное, что производило впечатление, — это исходящее от него ощущение могучей силы. Я думаю, что мы все это чувствовали, причем некоторые с возмущением, как, например, мой брат Шарло. Несколько раз мне даже почудилось, что и родной сын Дикона, Джонатан, таил обиду на отца.

Итак, весь июнь мы катались верхом, гуляли, беседовали, причем матушка проводила много времени с Диконом, между тем как я была в восторге от общества его сыновей, Дэвида и Джонатана, которые оба оказывали мне внимание и добродушно подсмеивались над моим ломаным английским. Сабрина, мать Дикона, смотрела на нас благосклонно, потому что Дикону нравилось присутствие моей матери, а малейший каприз Дикона был законом для Сабрины.

Ей в то время перевалило за семьдесят, но она выглядела моложе своих лет. Для нее великим смыслом существования было предвосхищение и исполнение всех желаний сына.

Мы все ясно понимали уже тогда, что Дикон хотел, чтобы моя матушка осталась с ним навсегда. Вряд ли когда-либо двое людей испытывали более сильное влечение друг к другу, чем эта пара. Мне они казались очень пожилыми, и я не переставала удивляться, что двое таких, давно достигших зрелого возраста людей, могли вести себя, как молодые пылкие любовники, — и, что всего поразительнее, так поступала моя родная мать!

Я помню время, когда еще был жив мой отец. С ним матушка держалась иначе; и, мне думается, она не очень сильно горевала, когда он уехал сражаться на стороне американских колонистов. Больше мы его не видели: он погиб в бою, и вскоре после того мы навсегда покинули Турвиль и стали жить с дедушкой в замке Обинье.

А потом мы поехали в гости в Англию, и это был настоящий праздник для нас. Мать ни за что не хотела оставлять моего деда, и он обещал поехать с нами, но в самый последний момент, когда уже было поздно что-либо менять, его здоровье резко ухудшилось, и он побоялся тронуться с места. Мне уже не суждено было увидеть вновь ни его, ни замок…

Я хорошо запомнила тот день, когда матушка получила известие, что дедушка тяжело заболел, и немедленно начала готовиться к возвращению во Францию. После торопливых совещаний она, наконец, решила оставить детей, как она нас называла, на попечение Сабрины и отправилась в путь только в сопровождении одного грума — того, кто привез письмо из Обинье.

Дикон был в то время в Лондоне, и Сабрина пыталась убедить мою мать отложить отъезд, так как знала, что Дикон сильно расстроится, если, вернувшись, не застанет ее. Но матушка была непреклонна.

Когда Дикон вернулся и узнал, что она уехала во Францию, он чуть с ума не сошел и, не теряя времени, ринулся следом за ней. Я не вполне понимала причину его тревоги, пока не услышала разговор между Шарло, Луи-Шарлем и Джонатаном.

— Там сейчас беспорядки, — говорил Шарло, — серьезнейшие беспорядки!

Вот чего боится Дикон.

— Ей ни в коем случае не следовало уезжать, — сказал Луи-Шарль.

— Она поступила правильно, — возразил Шарло. — Мой дедушка, заболев, больше всего на свете хотел увидеть свою дочь. Но она должна была взять меня с собой.

Тут я вмешалась:

— Ну конечно, во Франции ты бы успешно сражался и один победил все эти толпы!

— Что ты в этом понимаешь? — сказал Шарло, метнув в меня испепеляющий взгляд.

— Если бы я понимала только то, что понимаешь ты, было бы печально, — ответила я.

Джонатан одобрительно ухмыльнулся. Я постоянно чувствовала, что забавляю и потешаю его. Он частенько сердил меня, но совсем по-другому, вовсе не так, как Шарло со своим презрительным отношением.

— Ты — невежда!

— А ты — самодовольный хвастун!

— Правильно, Клодина, — сказал Джонатан, — не давай себя в обиду! Впрочем, учить тебя этому нет надобности. А ведь она — смутьянка, наша маленькая Клодина, а, Шарло?

— Смутьянка? — переспросила я. — Что значит — смутьянка?

— Я и забыл, что мадемуазель еще не вполне освоила наш язык. Смутьян — это тот, Клодина, кто всегда готов посеять смуту, раздоры… и очень энергично добивается этого.

— И ты считаешь, что это относится ко мне?

— Не считаю, а знаю. И вот еще что я скажу вам, мадемуазель: мне это нравится. Мне это очень и очень нравится!

— Интересно, как долго они пробудут во Франции, — продолжал Шарло, не обращая внимания на шутки Джонатана.

— До тех пор, пока дедушке не станет лучше, — сказала я. — И, полагаю, мы вообще скоро уедем обратно.

— Да, ведь так и предполагалось, — сказал Шарло. — Ох, как я хотел бы знать, что там сейчас происходит. Все эти перемены были так увлекательны… в известной степени… но ужасно, что страдают люди. Когда что-то важное происходит в родной стране, чувствуешь потребность быть там, в гуще событий…

Шарло говорил очень серьезно, и я вдруг поняла, что он относится к Эверсли и к нашему пребыванию в Эверсли совсем не так, как я. Для него это место было чужим. Он тосковал по нашему замку, по тому образу жизни, который отличался от уклада в Эверсли. Он был настоящий француз. Французом был наш отец, а Шарло был весь в него.

Что до меня, я походила на матушку. Правда, она родилась тоже от француза, но ее мать, моя бабка, чистокровная англичанка, была уже далеко не первой молодости, когда вышла замуж за моего деда и, став графиней д'Обинье, владелицей замка, повела жизнь французской знатной дамы.

Родственные связи в нашей семье были очень запутанными, и, мне кажется, что многое этим объяснялось.

Никогда не забуду тот день, когда они вернулись домой — матушка и Дикон. Новости из Франции просачивались к нам, и мы понимали, что давно ожидавшаяся революция, наконец, разразилась. Бастилия пала, взятая штурмом, и вся Франция бурлила. Сабрина была вне себя от страха, что ее любимый Дикон будет затянут этим гибельным водоворотом.

Но я ни минуты не сомневалась, что он вынырнет из него победителем. И он вынырнул, и вытащил оттуда мою мать.

Когда они добрались до дома, первым их увидел один из конюхов и заорал:

— Он вернулся! Вернулся!

Сабрина, которая все эти дни в тревожном ожидании не отходила от окна, выбежала во двор, смеясь и плача. Я также вышла и тотчас попала в материнские объятия. Затем появились Шарло и все остальные. Мне показалось, что Шарло был слегка разочарован. Он намеревался сам отправиться во Францию и вызволить оттуда мать и Дикона. Теперь у него не было предлога вернуться на родину.

Пошли расспросы и рассказы. А уж им было что порассказать: как они побывали на волосок от смерти, как мою мать буквально потащили в мэрию и толпа с криками окружила здание, требуя выдать ее на расправу. Ведь всем было известно, что она — дочь одного из родовитейших французских аристократов.

Моя мать пребывала в странном настроении, смеси шока и экзальтации; я считала, что это — нормальное состояние для того, кто едва избежал гибели. Дикон выглядел еще более могучим, чем когда-либо. И какое-то время, пожалуй, мы все разделяли мнение Сабрины о нем. Он был великолепен; только такой мужчина смог въехать в гущу разъяренной толпы и выбраться из нее невредимым и торжествующим.

Для бедного Луи-Шарля было ударом узнать, что его мать стала еще одной жертвой революции. Она никогда не была ему хорошей матерью, и я думаю, что он гораздо больше был привязан к моей матушке; тем не менее, это был удар.

Моя мать поведала много историй — историй, которые могли бы показаться невероятными, если бы не те дикие и ужасные события, которые разыгрывались по ту сторону пролива. Мы услышали новости об Армане, сыне графа д'Обинье, который сидел в Бастилии, между тем как мы сочли его убитым, когда он внезапно исчез. Но он возвратился в Обинье после взятия Бастилии и по сей день обитал в замке вместе со своей сестрой, бедняжкой Софи, получившей тяжкие увечья в катастрофе, разразившейся во время фейерверка по случаю женитьбы короля и потрясшей тогда всю Францию .

Приехав во Францию, матушка нашла своего отца уже в могиле, но события приняли такой оборот, что она сочла это скорее за благе, так как он не вынес бы зрелища разграбления чернью его горячо любимого замка и уничтожения того образа жизни, к которому он привык и который его семья вела столетьями. Не удивительно, что матушку раздирали противоречивые чувства безысходного горя и того радостного возбуждения, почти ликования, которое всегда вселял в нее Дикон. Она была так сильна духом, так прекрасна — одна из самых красивых женщин, каких я знала. Что же странного в том, что Дикон хотел ее? Он всегда хотел иметь все самое лучшее на свете. «И заслуживал того», — говаривала Сабрина. Что до нее, она была счастлива, как никогда. Я уверена, что события во Франции значили для нее очень мало. Она желала, чтобы матушка навсегда осталась в Англии и вышла замуж за Дикона, и желала этого с тех самых пор, как узнала, что мой отец погиб в колониях. Она мечтала об этом страстно, потому что это было то, чего хотел Дикон, а, по ее убеждению, все его желания должны непременно удовлетворяться. И если в результате этих ужасных событий Дикон получил желаемое, она принимала их достаточно хладнокровно.

Итак, моя мать и Дикон поженились.

Теперь это наш дом, — сказала мать, испытующе глядя на меня.

Я всегда была ближе ей, чем Шарло, и знала, о чем она сейчас думает. Я сказала:

— Мне вовсе не хочется возвращаться, мама. Как-то там сейчас, в замке?

Она вздрогнула и повела плечами.

— Тетя Софи… — начала я.

— Я не знаю, что с ней. За нами пришли и увели Лизетту и меня.

А других оставили.

Арман был в плачевном состоянии. Не думаю, что он долго протянет. За Софи присматривает Жанна Фужер. Жанна, кажется, умеет ладить с толпой. Она показала им бедное изуродованное лицо Софи.

Это утихомирило их.

Они оставили ее в покое. А Лизетта…

Лизетта выбросилась с балкона мэрии прямо в толпу… и они растерзали ее…

— Не вспоминай об этом, — сказала я. — Слава Богу, Дикон сумел привезти тебя домой.

— Да… Дикон, — проговорила она, и свет, озаривший ее лицо, не оставлял сомнений насчет ее чувства к нему.

Я прижалась к матери.

— Какое счастье, что ты снова здесь! Если бы ты не вернулась, я уже никогда не была бы счастливой.

Некоторое время мы сидели молча, затем она спросила:

— Ты не будешь тосковать о Франции, Клодина?

— Мысль о возвращении мне ненавистна, — искренне ответила я. — Дедушки там уже нет. И все стало другим… Для меня Францией был дедушка.

Она кивнула.

— Да, я тоже не хочу возвращаться.

Для нас с тобой начинается новая жизнь!

— С Диконом ты будешь счастлива, — сказала я. — Это то, чего ты всегда хотела… даже когда…

Я чуть было не сказала: «даже когда был жив мой отец», но вовремя остановилась. Однако матушка поняла, что я имела в виду, и это была истинная правда. Для нее всегда существовал только Дикон. Что ж, теперь она его получила.

Когда они поженились, от матушки как бы отлетела ее прежняя меланхолия. Она казалась такой молодой, лишь несколькими годами старше меня… а Дикон разгуливал, источая тихое торжество.

Я думала:

«Ну, теперь, как в сказке:» И они стали жить-поживать, долго и счастливо «.

Но разве в жизни так бывает?

Я освоилась очень быстро и скоро стала чувствовать себя так, как будто всю жизнь провела в Эверсли. Я любила сам дом. Мне он казался более уютным, чем дом отца или даже дедушкин замок.

Каждый раз, возвращаясь с прогулки и подходя к нему, я испытывала приятное волнение. Он был частично скрыт окружающей его высокой стеной, и мне доставляло огромное удовольствие различать издалека остроконечные верхушки крыш, видневшиеся над нею. Меня охватывало радостное чувство возвращения домой, когда я въезжала во двор через широко распахнутые ворота. Как многие другие большие дома, построенные в Англии в тот период, он был выстроен в Елизаветинском стиле, в виде буквы» Е «, в честь королевы, так что в центре находился огромный главный холл, от которого в обе стороны отходили флигели. Мне нравились стены из грубо обтесанного камня, увешанные доспехами, теми самыми, которые носили мои предки; и я часами изучала фамильное древо, изображенное над огромным камином, к которому каждое поколение добавляло новые ветви. Мне нравилось галопом мчаться по зеленым лугам или пускать лошадей шагом по узким сельским тропинкам. Иногда мы выезжали к морю — оно было недалеко от Эверсли — но тогда я не могла не думать, глядя на водную ширь, о моем дедушке, который» вовремя умер «, и гадать о том, что происходит с несчастным Арманом и бедной изуродованной тетей Софи, погруженной в неизлечимую меланхолию. Поэтому я не часто ездила к морю. Но я была уверена, что Шарло бывал там часто.

Однажды мы были на берегу вместе, и я заметила бессильную тоску в его глазах, обращенных в сторону Франции.

Вообще, в нашей семье существовали подводные течения различных эмоций и настроений, на которые я не обращала особого внимания, потому, что была поглощена собственными переживаниями. Для меня наняли гувернантку, и я занималась с ней — главным образом английским языком. Мне кажется, это была идея Дикона, который желал, чтобы я, как он выразился, » говорила, как следует «, что означало, что я должна избавиться от французского акцента. У меня сложилось впечатление, что Дикон возненавидел все французское из-за того, что матушка в свое время вышла замуж за Шарля де Турвиля. Нельзя сказать, что Дикон полностью подчинил себе мою мать; она была не из тех натур, что позволяют властвовать над собой. Они пререкались между собой, но так, что это, собственно, был разговор влюбленных; и оба не выносили, если хоть на миг теряли друг друга из виду.

Шарло это не нравилось. Впрочем, имелось очень много вещей, которые не нравились Шарло.

Меня гораздо больше занимали Джонатан и Дэвид, потому что оба они проявляли ко мне особый интерес. Дэвид, мягкий, спокойный, приверженный наукам, любил беседовать со мною и много рассказывал об истории Англии. Он с улыбкой поправлял мои ошибки, если я не правильно произносила слово или не так строила фразу. Не менее явные знаки внимания, которые оказывал мне Джонатан, были совсем иного рода. Например, его вечные шуточки и подначки. И потом, он постоянно обнимал меня за плечи или талию с покровительственно-собственническим видом. Он любил ездить со мной верхом; мы часами мчались галопом вдоль берега или по лугам, и я все пыталась обогнать его, а он был полон решимости не допустить этого. Но мои попытки его веселили. Он постоянно старался продемонстрировать свою силу и ловкость. Мне пришло в голову, что отец Джонатана в его возрасте был, наверно, таким же.

Сложилась интересная для меня ситуация. Отношение братьев возвышало меня в собственных глазах, и это мне было очень приятно, тем более, что Шарло по-прежнему принимал позу» большого брата»и смотрел на меня сверху вниз, а Луи-Шарль, хотя и был немного старше Шарло, смотрел на него снизу вверх и в своем поведении полностью подражал ему.

Когда мне исполнилось пятнадцать — это случилось приблизительно через год после моего прибытия в Эверсли — моя матушка имела со мной серьезный разговор.

Она дала мне понять, что беспокоится за меня.

— Ты становишься взрослой, Клодина, — сказала она.

Что ж, я ничего не имела против этого. Как почти все подростки, я страстно стремилась вырваться из оков детства и начать жить свободно и независимо.

Может быть, жизнь в этом доме можно было сравнить с обитанием в атмосфере теплицы. Для меня не было секретом то пылкое взаимопритяжение, которое существовало между моей матерью и ее вторым мужем. Нельзя было жить рядом с ними и не быть постоянно свидетелем того, какое мощное воздействие один человек может оказывать на другого. Что мой отчим был мужчиной, наделенным огромными жизненными силами, я была уверена, и о том, что он пробудил в моей матери те же могучие инстинкты, я подсознательно догадывалась даже тогда, хотя и поняла это много позже. Мой отец, которого я смутно помнила, был типичным французским дворянином того времени. До женитьбы у него, несомненно, были многочисленные любовные связи, и впоследствии я получила этому подтверждение. Но узы, связывавшие мою мать и отчима, были совсем иными.

Матушка бдительно следила за мною и, поскольку сама все яснее осознавала силу физического влечения, несомненно, видела и то, что назревало вокруг меня.

Пригласив меня прогуляться в саду, где мы уселись в обвитой зеленью беседке, она начала разговор:

— Да, Клодина, тебе уже пятнадцать. Как летит время! Как я уже сказала, ты становишься взрослой… и очень быстро.

Конечно, не для того же она уединилась со мной в беседке, чтобы сообщить такой очевидный факт. Я с нетерпением ждала продолжения.

— Ты выглядишь старше своих лет… и живешь в доме, полном мужчин… ты выросла вместе с ними… Как бы мне хотелось иметь еще одну дочь!

Она сказала это с опечаленным видом. Я думаю, матушка грустила из-за того, что ее великая страсть, которую она делила с Диконом, до сих пор оставалась бесплодной. Мне это тоже казалось странным. Я ожидала, что они не замедлят обзавестись целым выводком сыновей… здоровых, крепких сыновей, таких, как сам Дикон… или Джонатан.

— По мере того как ты становишься старше… они начнут сознавать, что ты превращаешься в привлекательную женщину. Это может стать опасным.

Я почувствовала смущение. Может быть, она заметила, что Джонатан постоянно пытается оказаться наедине со мной? Не увидела ли она, как он следил за мной глазами, горевшими, как языки голубого пламени?

И тут она удивила меня:

— Я должна поговорить с тобой о Луи-Шарле.

— О Луи-Шарле? — озадаченно переспросила я. Луи-Шарль никогда не занимал моих мыслей.

Она продолжала, медленно и с трудом подбирая слова, потому что, по-моему, говорить о первом муже было для нее мучительно.

— Твой отец был… большой поклонник женщин. Я улыбнулась ей:

— Но в этом, кажется, нет ничего необычного. Она ответила улыбкой и продолжала:

— И к тому же во Франции в ходу несколько иной моральный кодекс. Для чего я это говорю? Я хочу, чтобы ты знала, что твой отец является также отцом Луи-Шарля. Лизетта и он одно время были любовниками, и Луи-Шарль — плод их связи.

Я изумленно посмотрела на нее.

— Так вот почему он рос и воспитывался у нас!

— Не совсем так. Лизетта вышла замуж за одного фермера, и, когда того убили, — опять эта ужасная революция — она поселилась у нас вместе с сыном. Я говорю тебе это, чтобы ты имела в виду, что Луи-Шарль — твой единокровный брат.

Во мне забрезжила догадка. Она опасалась возможности любовного романа между мной и Луи-Шарлем. Запинаясь, она продолжала:

— Так что видишь, ты и Луи-Шарль никогда не могли бы…

— Милая мама! — вскричала я. — В любом случае такой опасности не существует. Я никогда не соглашусь выйти замуж за человека, который смотрит на меня сверху вниз. Он научился этому у Шарло, он во всем подражает Шарло!

— Ну, ну, это просто братские чувства, — быстро проговорила она. — На самом деле Шарло очень к тебе привязан.

Мне стало легче на душе: я-то думала, что она собиралась говорить о Джонатане. Но чувство облегчения длилось недолго, ибо матушка немедленно продолжила:

— И вот еще Джонатан и Дэвид. В семье, состоящей главным образом из молодых мужчин… и среди них одна молодая девушка… обязательно возникнут осложнения. Мне кажется, и Дэвид, и Джонатан очень увлечены тобою, и, хотя их отец стал моим мужем, между вами нет кровного родства…

Я вспыхнула, и мое смущение, казалось, ответило на ее вопрос.

— Джонатан так похож на своего отца… Я знала Дикона еще в возрасте Джонатана. А я была моложе, чем ты сейчас, и уже тогда любила его. Я бы вышла за него, но моя мать воспротивилась. У нее были свои причины… Может быть, она была и права — в то время… Кто знает? Но это все в прошлом. Нас сейчас волнует будущее. — Она нахмурила брови. — Видишь ли, они не просто братья, а близнецы. Говорят, близнецы очень близки друг другу. Можешь ты сказать, что Джонатан и Дэвид близки?

— Я бы сказала, что они далеки друг от друга, как два полюса.

— Ты права. Дэвид такой вдумчивый, такой серьезный. Он очень умен, я знаю. Джонатан тоже умен., но совсем по-другому. О, он так похож на своего отца, Клодина! Я думаю, оба брата все больше увлекаются тобою, и это создаст вскоре сложную ситуацию. Ты растешь так быстро. Дорогое дитя, помни, всегда, что я — здесь, рядом, если надо поговорить… поделиться…

— Но я знаю, матушка, что вы всегда со мной! Я чувствовала, что ей хотелось сказать еще многое, но она не была уверена, смогу ли я понять ее. Как большинство родителей, она все еще видела во мне ребенка, и ей было трудно изменить это привычное представление.

В сущности, она предупреждала меня о грозящей опасности.

Жизнь в Эверсли била ключом. Хозяйствование в имении отнюдь не являлось единственным занятием Дикона и его сыновей. Дикон был одним из самых известных и важных лиц на юго-востоке страны; и у него было много интересов в Лондоне.

Дэвид любил дом и имение, поэтому Дикон мудро предоставил ему это поле деятельности. Дэвид часами просиживал в библиотеке, которую он значительно пополнил. У него были друзья, наезжавшие к нему из Лондона и иногда гостившие у нас по несколько дней. Все они были очень образованы и начитаны, и, как только кончался обед, Дэвид вел их в библиотеку, где они засиживались за полночь, попивая портвейн и толкуя о материях непонятных и неинтересных для Джонатана и его отца.

Я любила прислушиваться к их разговору за обедом, и, если вмешивалась в него или пыталась вмешаться, Дэвид приходил в восхищение и всячески поощрял меня высказать свое мнение. Он часто показывал мне редкие книги, карты и рисунки, изображавшие не только Эверсли и окрестности, но и различные части страны. Он интересовался археологией и немного посвятил меня в эту науку, показывая и рассказывая, что было найдено при раскопках и как картины древней жизни могут быть восстановлены с помощью изучения найденных вещей. Дэвид был страстным любителем истории, и я могла слушать его часами. Он давал мне читать книги, и потом мы обсуждали их, иногда гуляя в саду, иногда во время поездок верхом.

Время от времени мы останавливались подкрепиться в каком-нибудь старинном трактире, и я замечала, как сильно Дэвид нравился людям. Они относились к нему почтительно, но я быстро поняла, что это было уважение совсем иного рода, чем то, которое они оказывали Дикону или Джонатану. Те требовали его — не словесно, конечно, но всем своим видом превосходства. Дэвид был другим: он был добр и мягок в обращении, и дань уважения отдавалась ему потому, что люди отзывались на его доброту и кротость и хотели, чтобы он знал это.

Общение с Дэвидом доставляло мне огромное удовольствие. Он будил во мне интерес к самым разнообразным вещам, и те предметы, которые могли показаться скучными, становились увлекательными, когда он их мне объяснял. Я не могла не видеть, что он продвигает вперед мое образование куда быстрее, чем это делает моя гувернантка; у меня даже стал исчезать мой французский акцент, проявляясь теперь лишь изредка. Я все больше привязывалась к Дэвиду.

Иногда у меня появлялось желание, чтобы Джонатана, вносившего в мою жизнь такую сумятицу, вовсе не было на свете.

Два брата были почти во всем диаметрально противоположны. Они и внешне отличались друг от друга, что было довольно странно, так как, если сравнивать черту за чертой, они были одинаковы. Но совершенно различные характеры братьев наложили свой отпечаток на их лица и сводили на нет это сходство.

Джонатан был не тот человек, чтобы осесть в поместье и заниматься сельским хозяйством. Он вел какие-то дела в Лондоне. Я знала, что одной из сфер его деятельности было банковское дело. Мой отчим, богатый и влиятельный, имел очень разносторонние интересы. Он часто бывал при дворе, и матушка сопровождала его при этом, так как он никуда не уезжал, не взяв ее с собой. Найдя свое счастье так поздно в жизни, они как будто преисполнились решимости не упустить ни одного часа из того времени, что еще могли быть вместе. Таковы же были мои дедушка с бабушкой. Такими, я думала, должны быть, наверно, все идеальные браки — те, в которые вступают люди, зрелые в суждениях и разбирающиеся в поведении мужчин и женщин. Жаркое пламя юности вспыхивает и быстро выгорает; но ровный огонь зрелого возраста, поддерживаемый опытностью и пониманием, может ярко гореть всю жизнь.

Беседы с Дэвидом будоражили и обогащали мой ум; с Джонатаном я испытывала совершенно иные чувства.

Его отношение ко мне изменилось: я ощущала в нем некое нетерпение. Иногда он целовал меня и прижимал к себе, и в его манере обращения сквозил какой-то тайный смысл. Инстинктивно я чувствовала, что это значит. Он хотел заниматься со мной любовью.

У меня могло бы возникнуть романтическое чувство к нему. Я не могла притворяться перед самой собой, что он не пробуждал во мне новые, неизведанные эмоции, которые я не прочь была испытать; но я также знала, что он заигрывает со служанками. Я видела, какими глазами они смотрят на него, и его ответные взгляды. Я слышала, как они шептались, что у него в Лондоне есть любовница, которую он навещал каждый раз, как бывал там, а это случалось частенько.

Такого и следовало ожидать от сына Дикона, и, если бы я была к нему равнодушна, меня это нисколько бы не трогало. Но я думала об этом неотвязно. Иногда, помогая мне сойти с седла (что он проделывал неизменно, хотя я вполне была в состоянии спешиться сама), он прижимал меня к себе и смеялся при этом, и, хотя я быстро выскальзывала из его рук, но меня немного тревожило сознание того, что на самом деле мне хотелось остаться в его объятиях. У меня возникало желание зазывающе улыбнуться ему и позволить делать со мной то, что входило в его намерения, потому что я знала, как сильно мне хотелось испытать это.

В Эверсли висели фамильные портреты — мужчин и женщин, и я часто их рассматривала. Они были двух типов, разумеется, лишь в одном отношении, так как характеры их были совершенно различны и не поддавались точному распределению по категориям; я просто имею в виду, что они разделялись на тех, кто был одержим плотскими желаниями, и кто не был. Я могла это определить по выражению их лиц — чувственных или суровых. Там была одна из прабабок по имени Карлотта, воплощавшая собой первый тип. Судя по всему, она вела весьма красочную, полную приключений жизнь с вожаком якобитской клики. А рядом висел портрет ее сводной сестры, Дамарис, матери Сабрины, которая принадлежала ко второй категории. Моя мать была женщиной, понимающей, что такое страсть, и нуждавшейся в ее постоянном проявлении. Джонатан заставил меня почувствовать, что я была такой же.

Поэтому много раз случалось так, что моя воля ослабевала и я была готова уступить его домоганиям.

Только из-за моего положения в семье он не рискнул вовлечь меня в плотскую связь. Не мог же он обращаться с дочерью своей новой мачехи, как с лондонской подружкой или с одной из служанок в нашей либо соседней усадьбе. Даже он не осмелился бы поступить так. Моя мать пришла бы в ярость и постаралась бы, чтобы и Дикон разъярился. А Джонатан, несмотря на всю свою дерзость, не желал навлекать на себя отцовский неистовый гнев.

Вплоть до моего семнадцатого дня рождения мы продолжали с ним играть в эту дразнящую игру, обрекавшую нас на Танталовы муки. Я часто видела Джонатана во сне — как он приходит в мою спальню и ложится ко мне в постель. Я даже закрывала дверь на замок, когда эти видения становились уж очень яркими. Я всячески старалась не встречаться с ним глазами, когда он позволял себе, по своему обыкновению, маленькие фамильярности, тайный смысл которых я прекрасно понимала. Когда он уезжал в Лондон, я представляла себе, как он навещает свою любовницу, и ощущала бессильный гнев и ревность, пока Дэвид не успокаивал меня рассказами о своих интересных открытиях памятников прошлого. Тогда я была в состоянии забыть о Джонатане, как забывала о Дэвиде в обществе его брата.

Очень хорошо и приятно играть в такие игры, пока тебе нет шестнадцати, но другое дело, когда достигаешь зрелого возраста в семнадцать лет — срока, когда многие девушки считаются созревшими для замужества.

Я начала замечать, что моя мать, полагаю, и Дикон тоже, хотели бы выдать меня либо за Дэвида, либо за Джонатана. Мне было ясно, что матушка предпочитала Дэвида: он был спокойный и серьезный и на его верность можно было положиться. Дикон же считал Дэвида «занудой»и, по-моему, держался того мнения, что такой живой, веселой девушке, как я, гораздо интереснее будет жить с Джонатаном. Впрочем, как и моя мать, он дал бы свое благословене на любой из этих двух вариантов.

Такой брак удержал бы меня около них, и моя матушка, для которой ее бесплодие было единственной ложкой дегтя в бочке меда ее супружеской жизни, могла бы надеяться на рождение внуков под крышей родового гнезда.

— Через пару недель тебе исполнится семнадцать, — сказала мать, разглядывая меня с таким озадаченным видом, будто удивлялась, что девушка стала уже взрослой. Ее глаза затуманились, как всегда, когда она вспоминала о годах, проведенных во Франции. Я знала, что это случалось нередко. Невозможно было жить без воспоминаний. Мы постоянно слышали об ужасных вещах, происходивших там: о том, что король и королева были теперь узниками нового режима, и о страшных унижениях, которым они подвергались. И о том, что лилась кровь на гильотине с ее отвратительной корзиной, в которую одна за другой, с ужасающей методичностью падали отрубленные головы аристократов.

Она также часто думала о бедных тете Софи и Армане и гадала, что могло с ними случиться. Этот вопрос время от времени поднимался за обеденным столом, и Дикон приходил в неистовство по этому поводу. Между ним и Шарло часто возникали споры, в которые ввязывался и Луи-Шарль. Шарло был серьезной заботой для матери и отчима. Он становился мужчиной и должен был решить, как распорядиться своей жизнью. Дикон был за то, чтобы послать его хозяйствовать вместе с Луи-Шарлем в другом имении, под Клаверингом. Тогда, думал Дикон, они оба не будут путаться под ногами. Но Шарло заявил, что он не собирался быть управляющим английским поместьем. Его воспитывали как будущего хозяина Обинье.

— Принцип управления один и тот же, — возразил Дикон.

— Mon cher Monsieur, — Шарло часто вставлял французские обороты в свою речь, особенно, когда разговаривал с Диконом, — есть большая разница между обширными владениями французского замка и маленькой сельской английской усадьбой.

— Безусловно, разница существует, — сказал Дикон. — Один представляет собой руину… разграбленную толпой мародеров, а другая содержится в безупречном порядке и приносит доход.

Моя мать, как всегда, встала между мужем и сыном. Только лишь потому, что он знал, как эти пререкания расстраивали ее, Дикон прекратил стычку.

Итак:

— Семнадцать, — продолжала матушка разговор со мной. — Мы должны торжественно отметить это событие. Может быть, устроить бал и пригласить в всех соседей, или тебе больше по душе просто позвать близких друзей на праздничный обед?

А потом мы смогли бы съездить в Лондон поразвлечься: посетить театр, походить по модным лавкам…

Я отвечала, что, разумеется, последнее улыбается мне больше, чем бал и соседи. Затем матушка посерьезнела:

— Клодина, ты никогда не задумывалась о… замужестве?

— Мне кажется, почти все в свое время подумывают об этом.

— Нет, серьезно?

— Как можно об этом думать серьезно, если никто еще не просит моей руки?

Она нахмурилась:

— Есть, по крайней мере, двое, кто охотно сделали бы это. Я даже думаю, что они только и ждут наступления этого великого дня — твоего семнадцатилетия. Ты знаешь, кого я имею в виду, и мне известно, что они тебе нравятся оба. Я говорила об этом с Диконом. Мы будем очень счастливы, если дело сладится. Видишь ли, в близнецах есть что-то необыкновенное. Когда-то в нашем роду уже были близнецы — Берсаба и Анжелет — и, знаешь, каждая из них в свой черед вышла замуж за одного и того же человека… Сначала Анжелет, а после ее смерти он женился на Берсабе. Это было еще до того, как семья поселилась в Эверсли. Как раз дочка Берсабы, Арабелла, и вышла за одного из Эверсли. Все это — давняя история: времена Гражданской войны и Реставрации. Но к чему я вдруг вспомнила о ней сейчас? Ах, да… близнецы. Хотя они такие разные — как Берсаба и Анжелет, судя по рассказам, но те влюбились в одного и того же мужчину. Я думаю, это очень похоже на Джонатана и Дэвида.

— Вы хотите сказать, что они оба влюблены в меня?

— Мы с Диконом уверены, что это так. Ты ведь очень привлекательна, Клодина.

— О, я совсем не так красива, как вы, мама!

— Ты очень привлекательна, и совершенно очевидно, что тебе скоро придется сделать выбор. Клодина, скажи мне: который из двух?

— Вам не кажется неприличным выбирать между двумя мужчинами, когда ни тот, ни другой еще не сделали предложения?

— Но это только для моих ушей, Клодина!

— Милая мама, я об этом еще не думала.

— Но ты думала о них?

— Ну… в каком-то смысле, да.

— Дэвид любит тебя всей душой… Его чувство прочно… неизменно…

Он будет очень хорошим супругом, Клодина.

— Вы хотите сказать, что если они оба сделают предложение, то вы бы предпочли, чтобы я выбрала Дэвида?

— Я приму твой выбор. Решать тебе, мое дорогое дитя. Они такие разные! Положение осложняется тем, что, кого бы ты ни выбрала, другой останется здесь же. Это меня крайне тревожит, Клодина. Дикон смеется над моими страхами. У него свои понятия, и я не всегда с ним согласна.

Она улыбнулась каким-то своим воспоминаниям.

— В самом деле, — продолжала она, — я почти никогда не соглашаюсь с ним!

Она произнесла это так, будто несогласие было идеальным состоянием для супружеских отношений.

— Но у меня неспокойно на душе. Я желала бы, чтобы все сложилось иначе.

Но, Клодина… я такая эгоистка! Я не хочу, чтобы ты куда-нибудь уехала…

Я обхватила ее руками и прижала к себе.

— Мы всегда были по-особому привязаны друг к другу, не правда ли? — сказала она. — Ты появилась на свет в то время, когда я слегка разочаровалась в браке. О, я любила твоего отца, и у нас бывали чудесные мгновения, но он постоянно мне изменял. Для него это было естественным образом жизни. Ну а меня воспитали совсем в других правилах. Моя мать была англичанкой до мозга костей. Ты для меня стала великим утешением, моя маленькая Клодина! И я хочу, чтобы ты сделала правильный выбор.

Ты еще так молода. Поговори со мной. Расскажи мне. Поделись со мной своими мыслями.

Я была растеряна. Конечно, до этого момента я еще не задумывалась над необходимостью сделать выбор. Но я понимала, что она имеет в виду: растущая серьезность Дэвида и явное удовольствие, которое он находил в общении со мной, и, с другой стороны, нетерпеливые выходки Джонатана. Да, мне стало ясно, что время неопределенности, колебаний подходило к концу.

Я была рада, что матушка помогла мне это понять.

Я сказала ей:

— Не хочу выбирать. Пусть все остается, как есть. Мне так нравится. Я люблю быть с Дэвидом. Слушать его очень интересно. Я не знаю никого, кто мог бы говорить так же увлекательно, как он. О, я знаю, что в компании он довольно молчалив, но когда мы одни… Она нежно улыбнулась мне и сказала:

— Он очень хороший юноша. Он самый лучший из молодых людей…

И это показалось мне знаменательным. Я не могла заставить себя говорить с матушкой о тех чувствах, которые Джонатан будоражил во мне.

Для праздничного вечера мне понадобилось сшить новое платье, и с этой целью ко мне явилась Молли Блэккет, местная портниха, которая проживала в одном из коттеджей, принадлежавших имению.

Она восхищенно ворковала над ярдами голубого и белого атласа, из которого шилось платье. Верхняя юбка была голубая, на фижмах, и, подхваченная на боках, расходилась спереди, открывая белую атласную нижнюю юбку. Корсаж отделывался белыми и голубыми цветочками, вышитыми шелком. Рукава доходили до локтя и заканчивались каскадом воланов из тончайших белых кружев. Этот фасон был введен в моду Марией-Антуанеттой, и когда я увидела его, то не могла не вспомнить о ней, заключенной в тюрьму, ожидающей и, несомненно, жаждущей смерти. И это испортило мне удовольствие от платья.

Молли Блэккет заставляла меня выстаивать часами, пока она ползала на коленях вокруг меня с черной подушечкой, укрепленной на запястье, в которую с какой-то свирепой радостью вкалывала вынутые из платья булавки. При этом она болтала без умолку насчет того, как чудесно я буду выглядеть в новом платье.

— Белое так идет молодым девушкам, а голубое сочетается с цветом ваших глаз.

— Но они совсем другого оттенка, они темно-голубые!

— А, в этом-то вся и штука, мисс Клодина. На этом фоне ваши глаза, знаете ли, покажутся еще более темными, почти синими — по контрасту. О, эти цвета как раз для вас. Боже, как идет время! Я помню, как вы приехали сюда. Кажется, это было только вчера.

— Прошло три года.

— Три года! И подумать только, ваша милая матушка теперь опять с нами. Моя мать хорошо ее помнит. Она шила еще для ее матери.

Это было до того, как та уехала во Францию. А после того моя мать шила для первой миссис Френшоу. Да, все изменилось…

Я стояла и рассеянно слушала ее болтовню. Молли сняла с меня корсаж, чтобы по-новому вшить рукава, так как ей не понравилось, как они сидят, и я осталась в атласной юбке, завязанной на талии, а выше талии — в одной сорочке.

Она разложила корсаж на столе, приговаривая:

— Я это мигом исправлю. Рукава играют очень важную роль, мисс Клодина. Я знаю, как плохо вшитый рукав может испортить все впечатление от платья, как бы ни было прекрасно все остальное…

В этот момент дверь отворилась. Я тихо ахнула, потому что на пороге стоял Джонатан. Не глядя на меня, он сказал:

— А, Молли, хозяйка хочет видеть вас сию минуту. Это очень спешно.

Она в библиотеке.

— О, мистер Джонатан…

Она повернулась ко мне в полном смятении и посмотрела на стол.

— Я только… э-э… управлюсь с мисс Клодиной…

— Госпожа сказала «немедленно», Молли.

Я думаю, это важно.

Она нервно кивнула и с легким смешком выбежала из комнаты. Джонатан обернулся ко мне и окинул меня взглядом, в котором пылало голубое пламя.

— Очаровательна, — сказал он, — совершенно очаровательна! Сплошное великолепие внизу и милая простота наверху!

— Ты выполнил поручение, — сказала я. — Теперь тебе лучше уйти.

— Что? — вскричал он с негодованием. — Ты можешь сейчас просить меня уйти?

Склонившись, он взял меня за плечи и быстро поцеловал в шею.

— Нет, — твердо сказала я.

Он только засмеялся и, стянув вниз с моих плеч вырез сорочки, припал губами к обнажившейся коже.

Я ахнула, и он, подняв голову, насмешливо посмотрел на меня.

— Ты видишь, — сказал он, — этот верх не гармонирует с юбкой, не правда ли?

Я чувствовала себя незащищенной, беспомощной. Сердце у меня колотилось так сильно, что, казалось, он мог услышать его биение.

— Убирайся, — закричала я, — как ты смеешь… входить сюда… когда… когда…

— Клодина, — забормотал он, — малышка Клодина… Я проходил мимо. Я заглянул в щелку и увидел славную Молли с ее булавками и тебя полураздетой… и я должен был войти и сказать тебе, как очаровательно ты выглядишь…

Я попыталась натянуть обратно сорочку на плечи, но он не выпустил ее из своих цепких пальцев, и я не могла увернуться от его рук и губ.

Это привело меня в неистовое возбуждение. Как будто наяву разыгралась одна из моих фантазий, в которых я представляла себе, как он появляется в моей спальне… Но все кончилось очень быстро, так как я услышала шаги Молли Блэккет. Она ворвалась в комнату, и Джонатан едва успел прикрыть сорочкой мою наготу.

Лицо Молли пылало.

— Хозяйки не было в библиотеке! — сказала она.

— Разве? — Джонатан повернулся к ней, добродушно улыбаясь. — Очевидно, она не дождалась вас. Я поищу ее и, если вы все еще будете нужны, дам вам знать.

С этими словами он отвесил нам обеим насмешливый поклон и вышел.

— Ну, знаете ли, — возмутилась Молли Блэккет. — Вот наглость! Какое он имел право входить сюда! Не верю, что я так уж срочно понадобилась хозяйке.

— Конечно, нет, — сказала я. — Он не имел никакого права!

Молли неодобрительно качала головой. Губы у нее подергивались.

— Мистер Джонатан и его фокусы… — пробормотала она.

Но позднее я заметила, как она задумчиво разглядывала меня, и я засомневалась: не подумала ли она, что я поощряла его?

Сцена в швейной комнате глубоко меня задела. Она не выходила у меня из головы. Весь остаток дня я старалась избежать встречи с Джонатаном, и мне это удалось. А за час до обеда я удалилась в библиотеку поговорить с Дэвидом. Он был взволнован известием о сделанных на побережье археологических находках эпохи римского завоевания и хотел отправиться на место раскопок в конце недели.

— Хочешь поехать со мной? — спросил он. — Уверен, тебе будет интересно.

Я с воодушевлением согласилась.

— Эти находки могут оказаться очень важными. Ты знаешь, мы ведь недалеко от того места, где высадился Юлий Цезарь, и, кажется, римляне оставили здесь следы своего пребывания. Они использовали эту местность для снаряжения кораблей. При раскопках обнаружены развалины виллы, и там нашли несколько превосходно сохранившихся изразцов. Должен сказать, что я горю нетерпением увидеть все это!

У него были голубые глаза, и, когда они так сверкали, они поразительно напоминали глаза Джонатана.

Я расспрашивала его о находках, и он достал книги и стал показывать мне, что было найдено в прежние годы.

— Это, по-моему, совершенно замечательная профессия, — сказал он с легкой завистью. — Представь, какое получаешь удовлетворение, сделав какое-нибудь важное открытие!

— Представь и горькое разочарование, когда, потратив месяцы, а может быть, и годы тяжелого труда, не находишь ничего и узнаешь, что искал не то и не там.

Он засмеялся:

Ты реалистка, Клодина. Я всегда это знал. Это в тебе говорит француженка, не так ли?

— Может быть.

Но, по-моему, я с каждым днем становлюсь все больше англичанкой.

— Ты права… а когда ты выйдешь замуж, то вовсе превратишься в англичанку.

— Если выйду за англичанина… Но мое происхождение останется при мне.

Я никогда не понимала, почему женщина должна принимать национальность мужа. Почему муж не может считаться по жене?

Он серьезно задумался. Это была одна из самых привлекательных черт характера Дэвида: он всегда серьезно относился к моим идеям. Живя в семье, где преобладали мужчины, я четко ощущала некое покровительственное отношение, безусловно, со стороны моего брата Шарло, ну а Луи-Шарль подражал ему во всем. И Джонатан тоже, хотя и проявлял ко мне большой интерес, давал мне почувствовать, что во мне чисто женская сущность, и поэтому мой удел — подчиняться и не прекословить мужчинам.

Вот почему общение с Дэвидом было так живительно для меня.

Он продолжал:

— Думаю, на этот счет должна быть какая-то договоренность. Например, может возникнуть путаница, если жена не примет фамилию мужа. Если она этого не сделает, какую фамилию должны носить ее дети? Если ты посмотришь на вопрос с этой стороны, то найдешь в этом некоторый резон.

— И еще о том, что при этом сохраняется миф о женщинах как о слабом поле.

— Я никогда так не думал!

— Дело в том, Дэвид, что ты не такой, как все. Ты не принимаешь на веру любой довод, который тебе представляют. Для тебя все должно быть логично. Вот почему твое присутствие в этом сообществе мужчин так подбадривает меня.

— Я рад, что ты это чувствуешь, Клодина, — сказал он серьезно. — Все стало гораздо интереснее с тех пор, как в нашу жизнь вошла ты. Я помню ваш с матерью приезд и должен сказать, что сначала не осознал, какие он несет перемены, но очень скоро их почувствовал. Я понял, что ты — иная, не похожая ни на одну из знакомых мне девушек…

Дэвид запнулся и, казалось, не мог на что-то решиться. Помолчав, он продолжал:

— Боюсь, что это очень нехорошо с моей стороны, но иногда я просто рад, что произошли все эти события, только потому, что… из-за них Эверсли стал твоим домом.

— Ты имеешь в виду революцию? Он кивнул:

— Иногда я думаю об этом по ночам, когда остаюсь один. Обо всем ужасном, что происходит с народом, среди которого ты жила. Хотя при этом всегда и появляется мысль: «Да, но это привело сюда Клодину».

— Но я почти уверена, что и без того когда-нибудь приехала сюда. Моя мать наверняка рано или поздно вышла бы замуж за Дикона. Я думаю, она не решалась это сделать только из-за дедушки, и после его смерти она и Дикон все равно поженились бы, а я, естественно, поселилась бы с ней в Эверсли.

— Кто знает? Но ты здесь, и иногда я чувствую, что это — единственное, что имеет значение.

— Ты льстишь мне, Дэвид.

— Я никогда не льщу… Сознательно, по крайней мере. Я действительно так думаю, Клодина.

Помолчав, он продолжал:

— Скоро твой день рождения. Тебе исполнится семнадцать.

— Мне этот день представляется какой-то особой вехой.

— Разве не каждый день рождения является вехой на жизненном пути?

— Но семнадцать лет! Переход от детства к зрелости. Это совершенно особая дата.

— Я всегда считал тебя разумнее твоих лет.

— Как мило ты это говоришь! Иногда я чувствую себя такой глупой.

— Всем случается это чувствовать.

— Всем? И Дикону?

И Джонатану?

Не думаю, чтобы они хоть раз в жизни почувствовали себя глупыми. Должно быть, очень приятно знать, что ты всегда прав.

— Только тогда, когда это — всеми признанный факт.

— Какое им дело до всеобщего мнения? Они считаются только со своим.

Всегда быть правым в собственных глазах — это в самом деле придает человеку потрясающий апломб, ты не находишь?

— Я бы предпочел смотреть правде в лицо. А ты? Я задумалась:

— Да… в общем, я, наверно, тоже.

— Кажется, мы всегда мыслим одинаково. Клодина… я хочу тебе что-то сказать. Я на семь лет старше тебя…

— Значит, тебе двадцать четыре года, если арифметика меня не подводит, — перебила я шутливо.

— Джонатану столько же.

— Я слышала, что при вашем появлении на свет он слегка опередил тебя.

— Даже в этом случае Джонатан непременно должен был быть первым, как всегда и во всем. У нас был воспитатель, который вечно подталкивал меня отстаивать свои права. «Будь в центре внимания, — говаривал он, — не стой на обочине, не будь сторонним наблюдателем. Не дожидайся своего брата, ступай впереди него».

Это был здравый совет.

— Которому ты не всегда следуешь!

— Почти никогда.

— Я думаю, что наличие брата-близнеца иногда затрудняет жизнь человека.

— Да, неизбежно возникают сравнения.

— Но считается, что между ними существует особая связь.

Даже если между мной и Джонатаном была такая связь, она давным-давно порвалась. Он относится ко мне безразлично. Иногда мне кажется, что он презирает мой образ жизни. И не могу сказать, что я в восторге от той жизни, какую он ведет.

— Вы совсем разные, — сказала я. — При вашем крещении феи делили между вами человеческие качества: это — для Джонатана, это — для Дэвида… так что то, чем обладает один, другому уже не досталось.

— Качества, — сказал он, — и слабость… Но этот разговор вроде предисловия к тому, что я хочу сказать.

— Я это поняла.

— Клодина, будь моей женой!

— Что? — вскричала я.

— Ты удивлена?

— Не очень… только тем, что ты заговорил об этом сейчас. Я думала — после моего дня рождения… Он улыбнулся:

— Ты, кажется, думаешь, что в этой дате есть что-то магическое.

— Глупо, не так ли?

— И твоя мать, и мой отец — оба будут довольны. Наш союз получился бы идеальным. У нас так много общих интересов. Я не просил бы твоей руки, если б не был уверен, что и я тебе нравлюсь. Я знаю, что тебе в радость наши беседы и прогулки и все, что мы делаем вместе…

— Да, — сказала я, — конечно же. И я очень люблю тебя, Дэвид, но…

— Ты никогда не помышляла о замужестве?

— Разумеется, помышляла!

— И… с кем?

— Вряд ли можно думать о замужестве и не представлять себе при этом жениха!

— А обо мне в этой роли ты когда-нибудь думала?

— Да… думала. Моя мать говорила со мной на эту тему; родители всегда озабочены тем, чтобы скорее поженить своих отпрысков, разве не так? Но моя матушка хочет, чтобы мое замужество было удачным. На другое она не согласится.

И тут Дэвид подошел ко мне и взял мои руки в свои. Я вновь ощутила огромную разницу между ним и Джонатаном; но во мне была уверенность, что Дэвид будет всегда добр, и чуток, и интересен; о, жизнь с ним будет восхитительна…

Но чего-то не доставало, и после моих столкновений с Джонатаном я знала, чего именно. Когда Дэвид взял меня за руки, я не почувствовала того всепоглощающего возбуждения, и перед моим мысленным взором возник Джонатан: как он стягивал с меня сорочку в швейной комнате. И в этот момент я поняла, что хочу их обоих. Мне нужны были нежность, верность, чувство защищенности, общие интересы и, увлечения, — все, что было связано с Дэвидом; но, с другой стороны, я не хотела лишиться того волнения, того чувственного соблазна, которые привносил в мою жизнь Джонатан Мне нужны были оба. Как поступить? Нельзя же иметь двух мужей?

Я смотрела на Дэвида. Как он был мил! В нем сочеталась серьезность и какая-то наивность. Я твердо знала, что для меня было бы великим счастьем жить в Эверсли, обсуждать с Дэвидом дела имения, заботиться о наших арендаторах, уходить с головой в заботы, занимающие нас обоих…

Если я скажу «да», матушка будет рада. Дикон тоже, хотя ему безразлично, выберу я Дэвида или Джонатана. Но Джонатан не просил моей руки И все же я знала, что его влечет ко мне Он «вожделел меня», как говорится в Библии. Но я была воспитана так, что он мог заполучить меня в свою постель только как жену.

Я чуть было не сказала Дэвиду «да», но что-то меня удерживало: мысли о Джонатане и зашевелившиеся в душе неведомые мне прежде чувства, которые он сумел пробудить.

— Я очень люблю тебя, Дэвид, — сказала я. — Ты всегда был моим самым лучшим другом. Просто сейчас я чувствую, что должна подождать.

Он сразу понял.

— О, конечно, ты хочешь подождать. Но подумай об этом. Вспомни все, что мы могли бы делать вдвоем. В мире так много увлекательного для нас обоих, — он махнул рукой в сторону книжных полок, — у нас столько общих интересов, и я так нежно люблю тебя, Клодина! С первого момента, как ты появилась здесь, я полюбил тебя…

Я поцеловала его в щеку, и он обнял меня. Мне стало приятно, спокойно и радостно; но я не могла выбросить из головы Джонатана; и, когда я взглянула в ясные голубые глаза Дэвида, мне вспомнилось обжигающее голубое пламя в глазах Джонатана.

В ту ночь я не могла уснуть. Наверно, это было естественно. Мне сделали предложение, на которое я чуть было не ответила согласием. Был еще тот случай в швейной комнате. И я не знала, которое из этих событий задело меня более глубоко.

Прежде чем лечь в постель, я позаботилась запереть дверь. То, как Джонатан под фальшивым предлогом проник в швейную, ясно показало мне, что он способен на дерзкие и неожиданные поступки, а моя ответная реакция послужила мне уроком, что я должна остерегаться своих собственных чувств.

Я провела утро, как всегда, с моей гувернанткой, но вскоре после полудня отправилась на верховую прогулку. Не успела я проехать и мили, как меня нагнал Джонатан.

— Привет! — сказал он. — Вот так сюрприз!

Конечно, я знала, что он видел мой отъезд и отправился следом за мной.

— Знаешь, на твоем месте я бы постыдилась показываться мне на глаза!

— Неужели? А у меня создалось впечатление, что тебе было очень даже приятно. И если я доставил тебе удовольствие, то большего я и не прошу!

— Ты представляешь, что может подумать Молли Блэккет о твоем поведении в швейной?

— Прежде всего, позволь спросить тебя: а думает ли вообще Молли Блэккет? Мне кажется, ее ум целиком занят булавками, иголками и — э-э, есть в дамских нарядах такая вещь, как плакет ? Очень хорошо, если бы была, потому что это слово рифмуется с ее именем!

— Она была в шоке. Ты очень хорошо знаешь, что матушка вовсе не хотела ее видеть.

— Но я хотел видеть тебя в этом восхитительно раздетом виде!

— Очень глупо, и решительно не достойно джентльмена!

— Что поделаешь, самые лучшие вещи на свете часто именно таковы, — с притворным сожалением произнес он.

— Мне не нравится этот фривольный тон!

— Брось! Ты находишь его пленительным… так же, как и меня.

— Я знаю, что ты всегда был преувеличенно высокого мнения о своей особе!

— Естественно: если не я сам, то кто же? Видишь ли, я задаю тон всем другим.

— Я не желаю больше слушать, как ты поешь дифирамбы собственному характеру!

— Понимаю. Мой характер не нуждается в дифирамбах. Вы достаточно мудры, чтобы видеть его таким, каков он на самом деле, и он вам нравится. Я уверен что он вам ужасно нравится.

— Ты просто нелеп!

— Но при том обворожителен!

Вместо ответа я стегнула лошадь и, повернув в поле, пустила ее вскачь. Но Джонатан держался рядом. Мне пришлось осадить лошадь: впереди была изгородь.

— У меня есть предложение, — сказал он. — Давай привяжем наших лошадей, пусть пасутся, а сами сядем вон под тем деревом. Там мы сможем потолковать о многом.

— Вряд ли эта погода подходит для сидения на травке. Того и гляди пойдет снег.

— Со мной тебе будет тепло.

Я отвернулась, но он перехватил у меня повод.

— Клодина, мне в самом деле нужно серьезно поговорить с тобой.

— Да?

Я хочу быть с тобой. Я хочу прикасаться к тебе. Я хочу обнимать тебя так, как вчера… Это было чудесно. Портило все только то, что миляга Молли Блэккет могла ворваться в комнату в любой момент.

— О чем ты хочешь говорить серьезно? Ты никогда не бываешь серьезен.

— Очень редко. Но сейчас как раз такой случай. Брак — серьезное дело. Мой отец будет страшно рад, если мы поженимся, Клодина, и, что более важно, я тоже!

— Выйти за тебя!

Я услышала возбужденные нотки в своем голосе и саркастически добавила:

— Что-то подсказывает мне, что ты будешь не очень-то верным супругом.

— Ты сумеешь заставить меня быть верным.

— Боюсь, что это окажется непосильной задачей! Он расхохотался:

— Иногда ты говоришь в точности, как мой братец!

— Для меня это звучит, как комплимент.

— Ага, теперь нам придется выслушать хвалу добродетелям Святого Дэвида. Я знаю, что ты его любишь некоторым образом…

— Конечно, я люблю его! Он интересен, вежлив, надежен, нежен…

Ты случайно не занялась ли сравнением? Кажется, у Шекспира где-то говорится о неразумности сравнений. Ты должна помнить это место. Если нет, спроси у эрудита Дэвида.

— Не смей насмехаться над братом!

Он более…

— Достойный?

— То самое слово!

— И как оно уместно. Я начинаю думать, что ты благосклоннее к нему, чем это мне может понравиться.

Ты случайно не ревнуешь ли к брату?

— Мог бы… в известных обстоятельствах. Как и он, без сомнения, ко мне.

— Не думаю, что он когда-либо стремился походить на тебя!

— А ты думаешь, я когда либо стремился походить на него?

— Нет.

Вы — две совершенно различные натуры. Иногда мне кажется, что на свете не существует двух людей, более отличающихся друг от друга, чем вы.

— Ну, хватит о нем. Поговорим о тебе, милая Клодина!

Я знаю, что ты небезразлична ко мне.

Я нравлюсь тебе, не так ли? Тебе было очень по нраву, когда я вошел в ту комнату, выкурил старушку Блэккет и стал целовать тебя… Правда, ты надела на себя маску благовоспитанной юной леди: «Не прикасайтесь ко мне, сэр!»— что на самом деле означало: «Я хочу еще… и еще…».

Я побагровела от унижения:

— Ты слишком многое предполагаешь!

— Я слишком многое открываю из того, что ты предпочитаешь скрывать. Думаешь, сможешь утаить от меня правду? Я знаю женщин.

— Уж это-то я поняла.

— Моя милая девочка, не захочешь же ты получить неопытного любовника?! Тебе нужен знаток, умелый проводник через врата рая… Ах, Клодина, для нас с тобой наступило бы чудесное время!

Ну же, скажи «да»! Мы объявим о нашей помолвке на званом обеде. Это то, чего они все хотят. И через пару-другую недель поженимся. Куда бы нам отправиться на медовый месяц? Что ты скажешь насчет Венеции? Романтические ночи на каналах… Мы плывем, а гондольеры поют серенады… Как тебе это нравится?

— Согласна, декорации идеальны. Единственное, против чего я возражаю, что моим партнером в спектакле был бы ты.

— Злая!

— Ты сам напросился.

— И каков ответ? — Нет!

— Мы переменим его на «да».

— Каким образом?

Он пристально посмотрел на меня. Выражение его лица изменилось, и линия плотно сжатых губ вызвала во мне легкую тревогу.

— У меня есть способы… и средства, — сказал он.

— И раздутое мнение о себе.

Я резко отвернулась. Он меня завораживал, и я боролась с желанием спешиться и очутиться с ним лицом к лицу. Я знала, что это было бы опасно. Под легкой шутливостью скрывалась беспощадная решимость. Все это очень напоминало мне его отца. Говорят, что мужчины желают иметь сыновей, потому что хотят видеть в них свое воплощение. Ну что ж, Дикон воспроизвел себя в Джонатане.

Я направилась галопом через поле. Впереди было море. В этот день оно было грязно-серым, с оттенком коричневого там, где гребни волн разбивались о песок. В воздухе резко пахло водорослями. Прошлой ночью был шторм. Ощущая огромное радостное возбуждение, я неслась вперед, пустив лошадь по самой кромке воды.

Джонатан скакал на своем тяжелом жеребце, не отставая от меня. Он смеялся — такой же веселый и возбужденный, как и я.

Мы проехали так с милю, когда я натянула поводья. Он был рядом со мной. Брызги прибоя увлажнили его брови, и они блестели; глаза горели тем голубым пламенем, которое я так жаждала видеть. И передо мной внезапно возникло видение Венеции, гондол и итальянских серенад. В этот момент я готова была сказать: «Да, Джонатан. Это ты. Я знаю, с тобой будет не просто. Покоя не будет. Но ты — тот, кто мне нужен».

В конце концов, когда тебе семнадцать, не думаешь о жизненном благополучии. Больше привлекают волнения, приключения, веселье и даже неизвестность.

Я повернула лошадь и сказала:

— Домой!

А ну, наперегонки!

И мы снова поскакали вдоль пляжа. Джонатан держался бок о бок, но я знала, что он только выжидал момент, чтобы обогнать меня. Ему во что бы то ни стало нужно было показать мне, что он всегда побеждает.

В отдалении я заметила всадников и почти тотчас распознала в них Шарло и Луи-Шарля.

— Посмотри-ка, кто там! — крикнула я.

— Нам их не надо. Давай вернемся и повторим нашу скачку.

Но я позвала:

— Шарло!

Мой брат помахал нам рукой. Мы подъехали к ним легким галопом, и я тотчас увидела, что Шарло сильно расстроен.

— Вы слышали новость? — спросил он.

— Новость? — переспросили мы с Джонатаном в один голос.

— Вижу, что не слышали. Они убили его… кровожадные псы… Моn Dieu, если бы я был там… Как бы я хотел быть там!

Как бы…

— В чем дело? — спросил Джонатан. — Кто убит и кем?

— Король Франции, — сказал Шарло. — Во Франции нет больше короля…

Я закрыла глаза. Мне вспомнились рассказы моего дедушки о королевском дворе, о короле, которого обвиняли во множестве вещей, за которые он не был ответствен. Но ярче всего мне представилась толпа, которая смотрит, как король поднимается по ступеням гильотины и кладет голову под нож.

Даже Джонатан посерьезнел. Он сказал:

— Этого следовало ожидать…

— Я никогда не верил, что они зайдут так далеко, — сказал Шарло. — Но теперь это произошло. Эта подлая чернь…

Они повернули историю Франции.

Шарло был глубоко взволнован. В этот момент он был похож на своего деда, а также на отца. Те оба были патриоты. Сердцем Шарло был во Франции, с роялистами. Он всегда хотел быть там, участвовать в безнадежном сражении за монархию. Теперь, когда король был мертв — казнен, как обыкновенный преступник на ужасной гильотине, — он хотел этого сильнее, чем раньше.

Луи-Шарль взглянул на Джонатана с почти извиняющимся видом.

— Видите ли, — сказал он, как если бы от него требовали объяснения, — Франция — наша родина… Он был наш король.

Мы возвращались домой все вместе, молча, подавленные, печалясь о погибшем режиме, скорбя по человеку, который заплатил такую цену за грехи тех, кто ушел из жизни до него.

Новость распространилась в Эверсли. За обедом единственной темой разговора была казнь французского короля.

Дикон сказал, что ему понадобится съездить в Лондон, взяв с собой Джонатана. Он полагал, что при дворе будет объявлен траур.

— Всех правителей должен ужаснуть тот факт, что с одним из них обошлись, как с обыкновенным преступником, — заметил Дэвид.

— Но его гибель не была такой уж неожиданностью.

— Я никогда не верил, что это может случиться, — горячо возразил Шарло, — как бы ни укрепились революционеры.

Дикон сказал:

— Это было неизбежно. После того как королю не удалось бежать и присоединиться к эмигрантам, он был обречен.

Если бы он смог соединиться с ними, революция быстро бы закончилась. А ведь он мог сбежать с такой легкостью! Вот вам пример неумелости, доходящей до идиотизма! Путешествовать с такой пышностью! Парадная карета… Королева, изображавшая гувернантку… Как будто Марию-Антуанетту можно было принять за кого-нибудь, кроме как за Марию-Антуанетту! Это все было бы смешно, если б не было так трагично. Только представьте себе эту громоздкую и очень-очень роскошную карету, въезжающую в маленький городишко Варенн, и неизбежные вопросы: «Кто эти визитеры? Кто эта дама, выдающая себя за гувернантку? Попробуйте отгадать!

Ну и загадка!»!

— Это была отважная попытка, — сказал Шарло.

— Отвага мало что значит, когда ее спутником является глупость, — сурово произнес Дикон.

Шарло погрузился в мрачное раздумье. Я никогда не подозревала, насколько глубоко он переживал эти события.

Дикон был в курсе всех событий. Мы могли только гадать, почему он проводит столько времени в Лондоне и при дворе. Вроде он был другом премьер-министра Питта, но в то же время в прекрасных отношениях с Чарльзом Джеймсом Фоксом и принцем Уэльским.

Лишь в редчайших случаях он открыто говорил о том, что мы привыкли считать его тайной жизнью, хотя, как я полагаю, кое-чем он делился с моей матерью. Она сопровождала его всюду, так что должна была иметь какое-то представление о его делах. Но если и так, она никогда не выдавала секрета.

На этот раз Дикон немного разоткровенничался. Он сказал, что Питт — превосходный премьер-министр, но Дикон сомневался, сумеет ли он остаться на высоте положения во время войны.

— Война? — вскричала матушка. — Какая война? Разве министр Питт не заявил, что мир Англии обеспечен на многие годы?

— Это, моя дорогая Лотти, было сказано в прошлом году. В политике большие перемены могут происходить за очень короткий срок. Я уверен, что Уильям Питт рассматривал беспорядки по ту сторону Ла-Манша как локальные события… которые нас не касаются. Но сейчас мы понимаем, что они очень нас касаются… касаются в сильнейшей степени…

Шарло сказал:

— И правильно, так и должно быть. Как могут мировые державы стоять в стороне и позволить такому возмутительному преступлению остаться без отмщения?

— Могут, и совершенно просто, — оборвал его Дикон. Он всегда проявлял по отношению к Шарло легкое презрение, которое, может быть, стало бы и более явным, если бы это не расстраивало матушку.

— Мы действуем только тогда, — продолжал он, — когда события непосредственно задевают нас самих. Революционеры, разрешив французскую монархию, теперь стремятся ввергнуть и другие народы в такую же катастрофу.

Успех французского переворота был подготовлен смутьянами. Вот настоящие зачинщики, — те, кто разъясняли народу, как плохо на самом деле с ним обращаться, кто подчеркивали разницу между аристократами и простолюдинами и кто, когда не было поводов для недовольства, их создавали! Теперь они появятся и у нас. Собака, лишившаяся хвоста, не выносит тех псов, у которых он есть. Смутьяны появятся и здесь. Это — одно. Могут сказать и другое: в Лондоне и даже в Шотландии организуются тайные общества. Их цель — осуществить в этой стране то, чему они так успешно способствовали во Франции.

— Сохрани Боже! — воскликнула матушка.

— Аминь, милая Лотти! — ответил Дикон. — Мы не можем допустить здесь такое. Те из нас, кто хорошо осведомлен о положении дел, сделают все возможное, чтобы это предотвратить.

— Думаете, что сумеете? — бросил Шарло.

— Да, думаю. Во-первых, мы имеем ясное представление о происходящем…

— Во Франции тоже были люди, сознававшие положение, — заметила матушка.

Дикон презрительно хмыкнул:

— И вмешались в дела американских колонистов, вместо того чтобы вычистить собственные конюшни. Может быть, теперь они поняли все безрассудство своего образа действия, теперь, когда эти глупцы, которые вопили о свободе и о возвеличении угнетенных, видят, чем их отблагодарили эти угнетенные гильотиной!

— Но Арман, по крайней мере, пытался что-то сделать, — настаивала мать. — Он образовал группу истинных патриотов, которые боролись за справедливость.

О, я знаю, ты считал его неспособным…

— Дикон считает, что все, что делается не в Англии, делается неумело, — сказал Шарло.

Дикон засмеялся:

— Если б я мог так считать! Хотел бы я, чтобы моя страна во всем поступала мудро; но должен признаться, мой юный месье де Турвиль, что это не всегда так. Однако кажется, мы все-таки несколько более осторожны, а? Самую чуточку более склонны не поступать необдуманно; не приходить в ажиотаж насчет идей, которые, в конечном итоге, не сулят ничего хорошего. Остановимся на этом в нашем споре!

— Полагаю, — сказал Дэвид, — это было бы самое разумное.

Дикон со смехом кивнул сыну.

— Я предвижу тяжелые времена, — продолжал он, — и не только для Франции. Австрия едва ли сможет остаться в стороне, если их эрцгерцогиня отправится вслед за супругом на гильотину.

— Вы думаете, Марию-Антуанетту тоже убьют? — спросила я.

— Без сомнения, моя дорогая Клодина. На ее казнь сбежится еще больше зевак, чем их было при казни бедного Людовика. Они всегда и во всем винили ее, бедное дитя… она ведь была сущим ребенком, когда прибыла во Францию: хорошенькая бабочка, которая хотела порхать в лучах солнца и делала это очаровательно. Но потом она выросла. Бабочка превратилась в женщину с характером. А французам больше нравилась бабочка. К тому же она — австриячка, — он с усмешкой взглянул на Шарло. — Вы знаете, как французы ненавидят иностранцев.

— На королеву много клеветали, — сказал Шарло.

— Да, это так. На кого не клеветали в это жестокое время? Франция будет воевать с Пруссией и Австрией. Голландия тоже, скорее всего.

Мы и оглянуться не успеем, как втянут и нас.

— Ужасно! — воскликнула матушка. — Я ненавижу войну. Она никому не приносит добра.

— Конечно, Лотти права, — сказал Дикон, — но бывают времена, когда даже такие миротворцы, как мистер Питт, видят ее необходимость.

Он взглянул на матушку и сказал, благодушно улыбаясь мне:

— Мы должны успеть вернуться к дню рождения Клодины.

Ничто — ни война, ни слухи о войне, ни революция — совершенные или еще только задуманные, — ничто не должно помешать нам отметить совершеннолетие Клодины.

Мои родители и Джонатан отсутствовали большую часть следующей недели. Шарло ходил как в воду опущенный. Часто можно было видеть его и Луи-Шарля углубленными в серьезный разговор. Вся атмосфера нашего дома изменилась. Смерть французского короля, казалось, открыла свежие раны и заставила острее почувствовать то состояние тревоги и страха, которое царило на той стороне Ла-Манша.

Мы с Дэвидом съездили на раскопки древнеримской виллы, и я заразилась его энтузиазмом. Он рассказал мне о Геркулануме, открытом еще в начале столетия, и о вскоре найденных Помпеях — эти античные города были погублены извержением Везувия.

— Мне страшно хочется увидеть их своими глазами, — говорил Дэвид. — Где, как не там, можно ясно представить себе, как жили люди почти две тысячи лет назад. Может быть, в один прекрасный день мы сможем побывать там вдвоем…

Я знала, что он имеет в виду. Когда мы поженимся. Возможно, во время нашего медового месяца. Звучало это очень заманчиво. Но тут же мне пришли на ум Венеция и гондольер, сладким тенором распевающий во мраке ночи серенады.

Естественно, мы много говорили о революции во Франции. Мы никогда не могли полностью отвлечься от этой темы. Дэвид обнаружил большую осведомленность, гораздо большую, чем можно было предположить по разговорам за обеденным столом, где, само собой, верховенствовал Дикон и Джонатан также старался не ударить лицом в грязь Я сопровождала Дэвида в его поездках по мнению. Здесь проявлялась еще одна грань его натуры. В нем чувствовалась деловая складка; при этом он стремился сделать все, что было в его силах, для улучшения жизни арендаторов и других работников, живших в усадьбе. Он успешно решал хозяйственные вопросы, действуя умело, спокойно, без лишней суеты, и я снова убедилась, с каким глубоким уважением к нему относились люди. Это было мне чрезвычайно приятно.

Я стала подумывать, что с ним моя жизнь могла бы быть очень счастливой, но я думала так потому, что рядом не было Джонатана…

Он и матушка с отчимом вернулись за два дня до праздника. Я знала, что моя мать ни за что не допустит, чтобы он сорвался.

Итак, великий день настал. Молли Блэккет пожелала присутствовать при моем одевании:

— Просто на тот случай, если что-то будет не так. Здесь подметать, там подвернуть… Никогда не знаешь, что потребуется.

Я сказала:

— Вы — настоящая художница, Молли!

Она порозовела от удовольствия.

Гости начали прибывать далеко за полдень, потому что некоторым из них пришлось проделать не близкий путь. Семейство Петтигрю, чье поместье лежало в тридцати милях от Эверсли, собиралось у нас заночевать. Они довольно часто нас навещали, и у меня создалось впечатление, что лорд Петтигрю был деловым партнером Дикона. Возможно, по банковским делам или в каком-то из других его предприятий. Леди Петтигрю была одной из тех властных женщин, которые зорко наблюдают за всем, что делается вокруг, и во все вмешиваются. Мне казалось, что она усердно подыскивает жениха для своей дочери Миллисент. Миллисент была довольно богатой наследницей, и, подобно большинству родителей невест с солидным приданым, леди Петтигрю была озабочена тем, чтобы будущий жених стоил не меньше в финансовом отношении. Я рисовала себе картину, как пухленькая Миллисент сидит в чашке весов, а в другой — ее будущий супруг, а леди Петтигрю взвешивает их, следя своим орлиным взором, чтобы стрелка весов качнулась в пользу Миллисент…

Наших соседей из Грассленда — одного из двух больших поместий в ближайшей округе — нельзя было не пригласить; но мы не очень-то с ними дружили, несмотря на то, что они жили ближе всех к нам.

Приехали также миссис Трент и две ее внучки, Эвелина и Дороти Мэйфер. Миссис Трент была дважды замужем и дважды овдовела. Первым ее мужем был Эндрю Мэйфер, от которого она унаследовала Грассленд; а после его смерти она вышла за своего управляющего, Джека Трента. Ей не повезло в жизни: кроме потери обоих супругов она пережила смерть своего сына Ричарда Мэйфера и его жены. Утешением для нее стали внучки — Эви и Долли, как она их звала. Эви было, на мой взгляд, лет семнадцать, Долли на год или два моложе. Эви выросла настоящей красавицей, чего нельзя было сказать о Долли. Бедная малышка! Из-за родовой травмы левое веко у нее было опущено, так что она с трудом открывала левый глаз. Конечно, не такое уж большое уродство, но оно придавало гротескный вид ее лицу, и, по-моему, она это очень остро переживала.

Другой близлежащий дом, Эндерби, пустовал. Кажется, он почти всегда оставался необитаемым, ибо это был один из тех домов, которые с годами приобретают нехорошую репутацию. Там когда-то произошли какие-то неприятные события. Некоторое время в нем жила Сабрина — собственно она, кажется, родилась там — ее матерью была та самая Дамарис, чью постную мину я заметила в картинной галерее. Присутствие Дамарис как-то подавило на время гнездившееся в доме зло, но после ее смерти к Эндерби вернулась прежняя зловещая слава. Как бы то ни было, Эндерби сейчас пустовал и оттуда никто не пожаловал.

Наш холл был украшен растениями, взятыми из оранжереи, так как в нем должны были позднее состояться танцы. Обеденный стол, раздвинутый во всю длину, казалось, заполнял собою весь столовый зал и выглядел волшебно при свете полыхавшего в камине пламени и бесчисленных свечей. Один большой канделябр помещался в центре стола, а другие, поменьше — на его концах.

Меня усадили во главе стола исполнять на этот раз роль хозяйки. Справа от меня сидела матушка, а слева — мой отчим Дикон.

Я чувствовала себя наконец-то взрослой и очень счастливой. Но в то же время у меня было странное ощущение, как будто мне хотелось ухватить эти мгновения и заставить их длиться вечно. Должно быть, я уже тогда понимала, что счастье — лишь мимолетное переживание. Оно может казаться полным, но оно норовит ускользнуть, и в мире полно сил, которые постараются вырвать его из ваших рук.

Все сидевшие за столом весело переговаривались и смеялись. Очень скоро Дикон встанет и провозгласит тост в мою честь, и я должна буду тоже встать и поблагодарить всех за поздравления и сказать, как я счастлива, что вижу их здесь, а потом предложить моим родным выпить за здоровье наших гостей.

Сабрина, сидевшая на другом конце стола, выглядела очень моложаво для своих лет и сияла от счастья. Она почти неотрывно смотрела на Дикона и, казалось мне, думала о том, что все ее мечты сбылись. Лотти, моя мать, стала женой Дикона, как и должно было быть; если бы еще Кларисса, моя прабабка, и Сепфора, бабушка, могли быть с нами, то Сабрине ничего больше не оставалось бы желать.

Джонатан сидел рядом с Миллисент, и леди Петтигрю наблюдала за ними с несколько озадаченным выражением лица, которое я могла истолковать довольно верно. Дикон был страшно богат, и, следовательно, Джонатан совершенно очевидно отвечал всем требованиям леди Петтигрю к будущему зятю. Конечно, мысли родителей всегда бывают направлены в эту сторону, особенно, если они имеют отпрысков женского пола. Едва лишь девица достигнет брачного возраста, как они начинают строить планы насчет ее замужества. Разве моя мать была не такова? Разве она не планировала мое будущее? «Дэвид или Джонатан?»— задавала я себе вопрос. Я не должна была слишком строго судить леди Петтигрю. Вполне естественно, что она хотела всего самого лучшего для своей дочери.

Музыканты уже заняли свои места на хорах, и, как только обед закончится, начнутся танцы. Дикон шепнул мне, что наступил момент для тоста. Он поднялся, и наступила тишина.

— Друзья мои, — заговорил он, — вы все знаете, по какому случаю мы собрались, и я хочу, чтобы вы осушили бокалы за здоровье нашей дочери Клодины, которая рассталась с детством и превратилась в самое восхитительное из созданий… в молодую леди!

— За Клодину!

Между тем как все поднимали бокалы, я заметила, что внимание моей матери отвлеклось в другую сторону, и я поняла, что в холле что-то происходило. Затем я ясно услышала довольно громкие и резкие голоса. Может быть, запоздалые гости?

В столовую вошел слуга и, подойдя к матери, что-то ей прошептал.

Она приподнялась с места.

Дикон спросил:

— В чем дело, Лотти?

За столом царило молчание. Наступил момент, когда я должна была встать, поблагодарить всех за добрые пожелания и провозгласить тост в честь гостей, за которых должна была пить моя семья. Но встала не я, а моя мать.

— Я должна извиниться, — сказала она. — Прибыли друзья… из Франции.

Дикон вышел вместе с нею, и все стали удивленно переглядываться. Шарло проговорил:

— Извините меня, пожалуйста.

И он тоже поспешно вышел из столовой в сопровождении Луи-Шарля.

— Друзья из Франции?! — воскликнул Джонатан.

— Как интересно! — это сказала Миллисент Петтигрю.

— Ужасные люди! — произнес кто-то другой. — Что они еще натворят? Говорят, они собираются казнить королеву.

Все заговорили разом. Голоса слились в возбужденный гул. Я взглянула через стол на Сабрину. Ее лицо изменилось, она сейчас выглядела старухой. Ей ненавистны были любые неприятности, и, несомненно, она вспоминала те ужасные дни, когда Дикон был во Франции, а она переживала мучительный страх за своего сына. Но все кончилось тогда благополучно, Дикон вернулся с триумфом — как будто с Диконом могло быть иначе! — и он привез с собой Лотти. Мы добрались до счастливого конца: «И они стали жить-поживать и добра наживать», и теперь Сабрина не желала, чтобы ей напоминали о том, что происходит по ту сторону Ла-Манша. Мы существовали в своем уютном уголке, вдали от борьбы. Она хотела бы укутать свою семью в уютный теплый кокон, где она была бы в безопасности. Любой намек, любое упоминание об ужасной действительности следовало пресечь. Нас это не касалось.

Дикон вернулся к столу. Он улыбался, и я заметила, как с лица Сабрины, любовно уставившейся на него, исчезло выражение озабоченности и тайного страха.

Он сказал:

— А у нас посетители. Друзья Лотти… французы. Заехали сюда по пути к лондонским знакомым. Они бежали из Франции и совершенно измучены долгой дорогой. Лотти готовит им постели. Ну же, Клодина, скажи свою речь!

Я встала и поблагодарила всех за добрые пожелания и от имени семьи провозгласила тост в честь наших гостей. Когда вино было выпито, мы вновь уселись и разговор завязался вокруг революции и ужасов, пережитых аристократами, которые из страха перед восставшей чернью вынуждены спасаться бегством.

— Очень много людей покидают страну, — сказал Джонатан. — Эмигранты заполнили всю Европу.

— Мы решительно потребуем, чтобы короля вернули на трон, — заявила леди Петтигрю, как будто это было такое же простое дело, как найти подходящего мужа для Миллисент.

— Сделать это будет довольно затруднительно, если учесть, что он лишился головы, — возразил Джонатан.

— Я имею в виду нового. Ведь есть маленький дофин… Теперь король, разумеется.

— Мал, слишком мал, — сказал Джонатан.

— Но мальчики вырастают, — с раздражением парировала леди Петтигрю.

— Это настолько неоспоримая истина, что я не смею возражать, — не унимался Джонатан.

Я чувствовала, как во мне клокочет и рвется наружу смех, несмотря на печальный предмет разговора. Джонатан вечно меня смешил. Я представила себе его женатым на Миллисент и навеки обреченным на словесные перепалки с тещей. Но тотчас же меня потрясла сама мысль о возможности его женитьбы на Миллисент. Я не могла вообразить ее сидящей в гондоле и слушающей итальянские серенады. Да и не хотелось мне думать ни о чем подобном…

Шарло и Луи-Шарль вернулись не сразу. Я догадалась, что они говорили с вновь прибывшими. Они присоединились к обществу много позднее, когда все уже танцевали в холле.

Я танцевала с Джонатаном, и это меня возбуждало, а потом с Дэвидом, и это было приятно, хотя ни тот ни другой не были ловкими танцорами. Мой брат Шарло умел танцевать гораздо лучше. Во Франции таким вещам уделяют гораздо больше внимания.

Я отвела в сторону Шарло и стала расспрашивать его о посетителях.

Он сказал:

— Они в самом плачевном состоянии и не в силах общаться со всеми этими людьми.

Поэтому матушка проводила их в верхние покои, велела затопить камины в спальнях и положить в постели грелки. Им принесли туда ужин, и, как только комнаты были готовы, они легли спать.

— Кто они?

— Мсье и мадам Лебрены, их сын, его жена и дочка сына.

— Целая компания.

— Я наслушался от них таких вещей, что волосы становятся дыбом. Они едва ускользнули. Ты помнишь их?

— Смутно.

— Они владели большим имением неподалеку от Амьена, но некоторое время тому назад покинули свой замок и жили тихо и уединенно в глухой деревушке у своей старой служанки. Но их обнаружили, и им пришлось спасаться бегством. Кто-то им помог скрыться.

Еще бывают достойные люди!

Бедный Шарло! Как глубоко он был взволнован!

Вечер закончился, и гости разъехались по домам, за исключением тех, кто остался ночевать. Я легла в постель, слишком усталая, чтобы заснуть. Не проходило возбуждение от вечера, который удался на славу. Все сошло гладко, так, как планировала мать, за исключением неожиданного прибытия Лебренов. И даже это дело было улажено с величайшей осмотрительностью.

Я подошла к поворотному пункту моей жизни. Теперь на меня будут давить, чтобы я приняла решение. Дэвид… или Джонатан? Перед каким необычайным для девушки выбором я поставлена! Мне не давала покоя мысль о том, насколько сильно каждый из них меня любит. Любят ли они меня такой, какая я есть, или потому, что этого от них ожидали; потому, что семья надеялась на такой исход? У меня возникло подозрение, что ими ловко манипулировали, затягивая в эту ситуацию.

Нет сомнений, что Джонатан жаждал моей близости. Но он мог испытывать те же чувства к молочнице или любой из служанок. Только из-за того, что мое положение обязывало, он готов был вступить со мной в брак.

А Дэвид? Нет, чувство Дэвида было прочным. Оно относилось только ко мне одной, и когда он сделал мне предложение, то делал его во имя истинной любви.

Дэвид… Джонатан! Если я хочу поступить мудро, то это — Дэвид; и все же что-то мне подсказывало, что я всегда буду страстно мечтать о Джонатане…

Я должна решить… Но не сейчас, не этой ночью. Я слишком устала.

На следующее утро я встала поздно, так как матушка распорядилась, чтобы меня не будили. Когда я сошла вниз, большинство ночевавших у нас гостей уже уехали, а оставшиеся собирались сделать то же самое.

Я пожелала им счастливого пути и, когда мы, стоя на ступеньках, махали им вслед, осведомилась о французах.

— Еще спят, — ответила матушка. — Они совершенно измучены. Мадлен и Гастон Лебрены слишком стары для таких передряг. Как грустно в их возрасте расставаться с родиной!

— Но еще грустнее было бы расстаться с жизнью. Она вздрогнула. Я знала, что ей пришли на память ее собственные ужасающие приключения, когда она сама была на волосок от смерти, во власти разъяренной толпы. Она понимала так, как никто из нас не мог понимать — за исключением, пожалуй, Дикона, а он-то был всегда уверен, что одолеет любого, кто нападет на него, — весь ужас того, что во Франции называли террором.

— Мы должны всем, чем можем, помочь им, — сказала матушка. — Здесь у них есть дальние родственники.

Они живут к северу от Лондона.

Как только наши гости отдохнут и придут в себя, они направятся туда. Дикон сегодня же отошлет тем людям письмо с сообщением, что Лебрены благополучно прибыли в Англию и погостят у нас пару дней. Он поможет им с поездкой.

Возможно, он и я проводим Лебренов к их друзьям. Бедняги, они чувствуют себя потерянными в чужой стране.

Да и с английским языком у них неважно. Ах, Клодина, мне их так жалко!

— Мы все их жалеем.

— Я знаю.

Шарло просто в ярости. — Она вздохнула. — Он так глубоко переживает все это. Ты знаешь, мне кажется, что он никогда не свыкнется с жизнью в этой стране. Он не похож на тебя, Клодина.

— Я чувствую, что здесь… мой дом.

Она поцеловала меня.

— И я так чувствую. Я никогда не была так счастлива. Только жаль, что все это должно было так случиться…

Я взяла ее под руку, и мы вошли в дом.

На следующий день вечером мы ужинали в обществе молодых мсье и мадам Лебренов и их дочери Франсуазы, которая была моей ровесницей.

Лебрены были очень благодарны за оказанное им гостеприимство, а когда Дикон сказал, что он с матушкой будут сопровождать их до места назначения и что по дороге они остановятся на ночь в Лондоне, они испытали огромное облегчение и не знали, как выразить охватившую их радость.

Естественным образом, разговор за столом шел только об их побеге и о состоянии дел во Франции; он велся по-французски, и это не давало возможности Сабрине, Дэвиду и Джонатану принимать в нем участие. Дэвид мог довольно хорошо читать на французском, но разговорной речью не владел. Что касается Джонатана, сомневаюсь, что он когда-либо давал себе труд хоть немного выучить язык. Дикон знал французский намного лучше, чем он позволял себе демонстрировать, и при этом он всегда говорил с подчеркнутым английским акцентом, видимо, не желая, чтобы кто-нибудь мог по ошибке принять его за француза. Остальные из нас, разумеется, говорили бегло.

Мы узнали немного о том, что значило существовать при режиме террора. Такие люди, как Лебрены, жили в постоянном страхе. Ни одной минуты они не были уверены в своей безопасности. Их приютила верная служанка, которая вышла замуж за человека, владевшего маленькой фермой; они поселились у нее под видом родственников. Но им так легко было выдать себя, и, когда мсье Лебрен попытался продать драгоценное украшение, единственное, что ему удалось спасти из имущества, он попал под подозрение. Ничего не оставалось, как срочно бежать.

Они переоделись батраками, хорошо сознавая, что один неверный жест, одна ошибка в диалекте, на котором они должны были говорить, может их выдать.

Моя мать подыскала им одежду, которая, если и не сидела на них достаточно хорошо, все же была лучше, чем грязное и рваное тряпье, в котором они прибыли.

Мадам Лебрен сказала:

— Столько людей были добры к нам! Видеть разъяренные толпы… слышать, как те, кто были нашими слугами и с которыми мы так хорошо обращались, повернули против лас… это все невыносимо тяжело. Но какое утешение знать, что не все в мире таковы! Во Франции есть много людей, которые помогают подобным нам.

Мы никогда не забудем, чем мы им обязаны: если бы не они, нам не удалось бы спастись.

Шарло наклонился вперед и сказал:

— Вы хотите сказать… наши люди…

— Большинство наших людей оказали бы помощь, если бы могли, — ответила мадам Лебрен. — Но мы все должны позаботиться о себе. Нам всем грозит опасность. Однако существуют люди, которые специально посвятили себя задаче помогать таким, как мы, беглецам переправляться через границу. Они остаются там для этих целей, хотя могли бы бежать.

Существуют тайные убежища.

Можете себе представить, как это опасно. Нужно постоянно быть настороже.

— Самоотверженность этих людей воодушевляет, — горячо заметил Шарло.

— Я так и знал, что есть такие люди, — подхватил Луи-Шарль.

— Хотела бы я знать, что творится в Обинье, — сказала матушка.

— Я видела Жанну Фужер, когда мы проезжали через Эвре.

Мы все насторожились. Жанна Фужер была преданная горничная тети Софи, скорее компаньонка, игравшая важную роль в доме, потому, что только она умела управляться с тетей Софи.

— Когда это было? — взволнованно спросила моя мать.

— О… несколько месяцев назад. Мы задержались там надолго. Мы укрывались в одном из тех убежищ, о которых я вам говорила, устроенных для помощи беглецам.

— Несколько месяцев, — повторила матушка. — Что рассказывала Жанна? Вы спрашивали ее о Софи, об Армане?

Мадам Лебрен с грустью взглянула на матушку:

— Она сказала, что Арман умер в замке. По крайней мере, бунтовщики дали ему умереть спокойно. Она как будто сказала также, что молодой человек, который был с ним, выздоровел и куда-то уехал.

— А что с Софи?

— Она все еще живет в замке с Жанной.

— В замке!

Значит, его не разрушили?

— Очевидно, нет. Ценности и мебель и прочее разграблены. Жанна говорила, что это был настоящий погром. Но она завела кур и есть корова, и они как-то устроились в одном из уголков замка. В то время, во всяком случае. Люди, по-видимому, оставили их в покое. Конечно, мадемуазель Софи была аристократкой, дочерью графа д'Обинье, но она жила почти затворницей… к тому же сильно изуродована. В общем, их не трогали в замке.

Тем не менее, Жанна чувствовала тревогу. Она все время подымала глаза к небу и бормотала: «Надолго ли!» Может быть, даже сейчас настроение черни изменилось. Говорят, что теперь, после казни короля, станет хуже.

— Бедная Софи! — сказала матушка.

На следующий день Лебрены уехали, и, верный своему слову, Дикон отправился с ними как проводник. Матушка, естественно, поехала тоже.

После их отъезда атмосфера в доме изменилась. Лебрены привнесли в нее ощущение опасности, грозящей разрушить благополучие его обитателей. Мы, конечно, знали, что происходило по ту сторону Ла-Манша, но их приезд заставил нас прочувствовать это с особой силой.

Я скоро обнаружила, что было на уме у Шарло.

Мы, как обычно, собрались вместе за обеденным столом, и, как обычно, разговор пошел о Франции и о положении беженцев, которые еще не успели выбраться оттуда.

Гильотина с каждым днем требовала все больше жертв. Королева была в тюрьме. Скоро придет и ее черед.

— И наша тетушка осталась там, — сказал Шарло. — Бедная тетя Софи! Она всегда вызывала жалость. Помнишь, Клодина, она постоянно носила капюшон, прикрывая им одну сторону лица?

Я утвердительно кивнула.

— А Жанна Фужер! В ней, конечно, было немного от дракона. Но какое сокровище! Какая добрая женщина!

Правда, она частенько не пускала нас к тете Софи.

— Однако ей нравилось, когда ты навещал ее, Шарло.

— Да, пожалуй, она питала ко мне особую симпатию.

Это была правда. Шарло был ее любимцем, если о Жанне можно было сказать, что у нее есть любимцы: она раз или два действительно попросила Шарло навестить ее.

— Эти люди, которые спасают аристократов от гильотины, делают очень важное дело, — продолжал Шарло.

Он посмотрел на Луи-Шарля, который улыбался ему с таким видом, что я поняла: они уже говорили между собой на эту тему.

Джонатан также слушал с большим вниманием. Он сказал:

— Да, это грандиозный подвиг. Мой отец ведь тоже там побывал и вызволил оттуда мать Клодины.

Он совершил настоящее чудо.

Шарло, хотя и недолюбливал Дикона, согласился.

— Но он вывез оттуда только мою мать. Только одну ее, и это потому, что лишь она одна его интересовала.

Я горячо вступилась за отчима:

— Он рисковал жизнью!

Хорошо, что при этом не было Сабрины, а то она возмутилась бы нападкам на Дикона; она часто не спускалась к вечернему столу в те дни, когда отсутствовал Дикон, и ужинала у себя в комнате. Но когда Дикон был дома, она всегда старалась найти силы присоединиться к нам.

— О да, конечно, — небрежно отозвался Шарло, — но я думаю, это доставляло ему удовольствие.

— Мы обычно делаем хорошо то, что доставляет нам удовольствие, — заметил Дэвид, — но это не умаляет достоинства содеянного.

На его слова не обратили внимания.

Глаза Джонатана сияли. Они горели тем ярким голубым светом, который, как мне казалось, зажигался в них при виде меня. Но, очевидно, не только охота на женщин, но и другие вещи способны были его вызвать.

— Должно быть, это здорово, — сказал он, — спасать людей, вырывать их в последний момент из темницы, отнимать у гильотины ее жертвы!

Шарло потянулся к нему через стол, одобрительно кивая головой, и они пустились обсуждать подробности побегов, о которых рассказывали Лебрены. Они говорили с огромным воодушевлением; между нами как бы возникла некая связь, некая сфера взаимопонимания, из которой я и Дэвид были исключены.

— Вот что я сделал бы в подобных обстоятельствах… — говорил Джонатан, с жаром излагая какой-то рискованный план действий.

Вся троица была по-мальчишески полна энтузиазма.

Джонатан подробно описал, как толпа схватила мою мать и притащила в мэрию, где ее держали под арестом, между тем как под окнами бесновались люди, с воплями требуя ее выдачи, чтобы вздернуть на фонарь.

— А в это время мой отец, переодетый кучером, сидел на козлах кареты на заднем дворе мэрии.

Он подкупил мэра, чтобы тот выпустил мою мать, и погнал карету, в которой она спряталась, прямо сквозь толпу на площади.

Риск был огромный. В любой момент можно было ожидать провала.

— Он никогда не допускал возможности провала, — сказала я.

За столом наступила тишина. Все отдавали молчаливую дань восхищения Дикону. Даже Шарло, видимо, считал, что в тот момент он был великолепен.

И все же Шарло сказал:

— Но он мог бы в тот раз помочь бежать и другим!

— Как бы он это сделал? — спросила я. — Даже вывезти матушку было достаточно трудным и опасным делом.

— Однако ведь людей как-то вывозят оттуда. Есть отважные мужчины и женщины, которые жизни свои положили за это! Mon dieu, как бы я хотел быть там.

— И я! — эхом отозвался Луи-Шарль.

Разговор еще долго продолжался в том же духе.

Меня по-прежнему занимали мои собственные проблемы. Джонатан или Дэвид? На следующий год в это время, говорила я себе, мне будет восемнадцать. И к тому времени все должно быть решено.

Если бы только мне не нравились они оба так сильно! Возможно, все дело было в том, что они — близнецы, как бы две противоположные грани одной личности.

У меня мелькнула фривольная мысль, что тому, кто влюбился в близнецов, следовало бы позволить вступить в брак с обоими сразу.

Когда я была с Дэвидом, то много думала о Джонатане. Но когда я была с Джонатаном, то вспоминала Дэвида.

На следующий день после памятного разговора за обедом я выехала на прогулку и ожидала, что Джонатан последует за мной, как он обычно делал. Он знал, в какое время я выезжаю.

Я ехала довольно медленно, чтобы дать ему возможность нагнать меня, но он не появился. Я поднялась вверх по склону туда, где был хороший обзор. Но Джонатана нигде не было видно.

Я прервала прогулку и вернулась обратно, порядком раздосадованная. Когда я вошла в дом, то услышала голоса в одной из маленьких комнат, примыкающих к холлу, и заглянула в нее.

Джонатан был там вместе с Шарло и Луи-Шарлем. Они были поглощены серьезным разговором.

Я сказала:

— Привет! А я выезжала.

Они едва меня заметили… даже Джонатан.

Я ушла от них раздосадованная и направилась к себе в комнату.

Вечером за обедом разговор опять потек по обычному руслу: события во Франции.

— На земле есть и другие места, — напомнил им Дэвид.

— Есть еще Древний Рим и Древняя Греция, — довольно презрительным тоном сказал Джонатан. — Ты настолько погрузился в древнюю историю, братец, что потерял представление о той истории, которая разыгрывается вокруг тебя.

— Будь спокоен, — возразил Дэвид, — я полностью понимаю всю важность того, что происходит в настоящее время во Франции.

— Ну, и разве это не важнее, чем Юлий Цезарь или Марко Поло?

— Ты не можешь отчетливо видеть исторические события в тот момент, когда они происходят, — медленно сказал Дэвид. — Это все равно, что рассматривать картину, написанную маслом, с близкого расстояния. Ты должен отойти назад… на несколько шагов… или лет. Картина же, которая пишется сейчас, еще не закончена.

— Ты, с твоими метафорами и притчами! Ты жив едва на половину. Давайте расскажем ему, а? Шарло? Луи-Шарль? Как? Расскажем ему, что мы собираемся делать?

Шарло с важностью кивнул.

— Мы едем во Францию, — сказал Джонатан. — Мы собираемся спасти тетю Софи… вместе с другими.

— Вы не можете! — вскричала я. — Во-первых, Дикон никогда не разрешит вам!

— Знаешь, Клодина, я уже не ребенок, которому говорят: «Сделай то… сделай это». — Он смотрел на меня со снисходительной усмешкой. — Я мужчина… и я буду делать, что хочу.

— Правильно, — поддакнул Шарло. — Мы — мужчины… и мы собираемся поступать так, как нам кажется нужным, кто бы нас ни пытался остановить.

— Отец скоро положит конец этим планам, — сказал Дэвид. — Ты очень хорошо знаешь, Джонатан, что он никогда не даст согласия на твой отъезд.

— Я не нуждаюсь в его согласии.

Шарло самодовольно улыбнулся Луи-Шарлю:

— На нас у него нет прав.

— Увидите, что он не допустит этого, — сказал Дэвид.

— Не будь так уверен!

— Но, — задала я практический вопрос, — каким образом вы намерены пуститься в это великое приключение?

— Не ломай себе головы, — ответил Шарло. — Тебе все равно не понять.

— О нет! — воскликнула я. — Я-то, конечно, глупа… но не так глупа, как некоторые, которые тешат себя буйными фантазиями. Помнишь историю дяди Армана? Как он хотел обрушиться на смутьянов? Что с ним стало? Его посадили в Бастилию… и сильный, здоровый человек превратился в жалкого инвалида. И… как говорят Лебрены, он умер, так и не оправившись после заточения в Бастилии.

— Значит, он был недостаточно осторожен. Он наделал ошибок. Мы их не повторим. Дело это благородное. Я не могу больше стоять в стороне, когда такое происходит с моим народом… с моей родиной…

Дэвид сказал:

— В самом деле, это — благородная идея, но она требует глубокого и тщательного обдумывания.

— Разумеется, надо все обдумать, — возразил Шарло. — Но как мы можем выработать план, пока не попадем туда… пока не разузнаем обстановку?

Я заметила:

— Кажется, вы в самом деле настроены серьезно.

— Серьезнее, чем когда-либо, — ответил Шарло, Я взглянула на Луи-Шарля. Он кивнул мне в подтверждение. Конечно, он всюду последует за Шарло.

Я заставила себя посмотреть на Джонатана и увидела горящую голубизну его глаз, и ощутила боль и гнев оттого, что это пламя зажег в них замысел, не имеющий ко мне никакого отношения, и оттого, что он готов был так необдуманно рисковать не только своей жизнью, но и жизнями Шарло и Луи-Шарля.

— Уж тебе-то незачем ехать с ними, — сказала я. Он улыбнулся и покачал головой.

— Но ты не француз.

Это не твои проблемы.

— Это проблемы всех здравомыслящих людей, — назидательно произнес Шарло.

Им двигала любовь к своей стране, но с Джонатаном дело обстояло не так, и он меня глубоко уязвил. Он ясно дал мне понять, что я имею для него лишь второстепенное значение.

Он жаждал этого приключения сильнее, чем меня.

Весь следующий день Джонатан отсутствовал вместе с Шарло и Луи-Шарлем. Они вернулись вечером и не сказали, где были. Но у них был хитровато-довольный вид. Наутро они снова уехали верхом и опять вернулись поздно.

Я говорила о них с Дэвидом, и он выразил озабоченность по поводу их планов.

— По-моему, это одни разговоры, — сказала я, — Вряд ли они отправятся во Францию.

— А почему бы и нет? Шарло — фанатик, а Луи-Шарль всюду последует за ним.

Вот Джонатан, — он пожал плечами, — у Джонатана часто возникают сумасбродные планы, но уверяю тебя, что большинство из них так и не осуществились. Он любит воображать, как он мчится на великолепном боевом коне навстречу опасности и выходит из нее победителем.

Он всегда был таким.

— Он очень похож на отца.

— Нашему отцу никогда бы не пришла в голову донкихотская идея насчет спасения чужестранцев. Он всегда говорил, что французы навлекли на себя революцию собственным безрассудством, и теперь должны расплачиваться.

— Но он все же отправился туда и вернулся победителем.

— У него всегда была ясная цель. Он отправился туда единственно за тем, чтобы спасти твою мать. Он разработал план действий хладнокровно и эффективно. Эти же трое позволяют своим эмоциям взять верх над рассудком.

— С тобой этого никогда не бывает, Дэвид.

— По своей воле — нет, — согласился он.

— Что с ними делать? Я чувствую, что они настолько безрассудны, что способны на все.

— Отец скоро приедет. Он разберется с этим.

— Скорей бы они с матушкой вернулись! Дэвид взял мою руку и пожал ее.

— Не волнуйся, — сказал он. — Сейчас происходят важные события. Мы на грани войны с французами. Прежде всего наши мальчики убедятся, что пересечь границу не так-то легко. Они наткнутся на препятствия, непреодолимые препятствия.

— Надеюсь, что ты прав, — сказала я.

К моему великому облегчению, Дикон и матушка вернулись домой на следующий день.

— Все хорошо, — сказала мать. — Мы доставили Лебренов к их друзьям. Их встретили очень радушно. Они найдут там приют, в котором так нуждаются, но пройдет еще некоторое время, прежде чем они придут в себя после перенесенных ужасных испытаний.

Буря разразилась за обедом.

Мы все сидели вокруг стола, когда Шарло сказал почти небрежно:

— Мы решили отправиться во Францию.

— Это невозможно! — воскликнула матушка.

— Невозможно? Вот слово, которого я не признаю.

— Ваше признание или непризнание английского языка к делу не относится, — вмешался Дикон. — Я знаю, что вы владеете им далеко не безукоризненно, но когда Лотти говорит вам, что вы не можете ехать во Францию, она имеет в виду, что вы не можете быть так глупы, чтобы пытаться это сделать.

— Другие же смогли, — возразил Шарло.

Он с вызовом посмотрел на Дикона, который ответил резким тоном:

— Она имеет в виду, что это невозможно для вас.

— Вы хотите сказать, что считаете себя каким-то сверхчеловеком, который один только может делать то, что другие не могут?

— Пожалуй, вы попали в точку, — добил его Дикон. — Возьму-ка я еще немного этого ростбифа.

Отлично готовят его у нас на кухне.

Тем не менее, — сказал Шарло, — я еду во Францию.

— А я, — вставил Джонатан, — еду с ним. Несколько мгновений отец и сын молча мерили друг друга взглядами. Я не могла до конца понять, что выражали эти взгляды. В глазах Дикона мелькнула искорка, которая заставила меня подумать, что он не был слишком удивлен. Но, возможно, я придумала это после.

Наконец, Дикон нарушил молчание. Он сказал:

— Ты сошел с ума.

— Нет, — сказал Джонатан, — просто принял твердое решение.

Дикон продолжал:

— Так, понимаю. Значит, это план. Кто еще собирается присоединиться к этой компании глупцов? Как насчет тебя, Дэвид?

— Конечно, нет, — ответил Дэвид. — Я уже сказал ему, какого я мнения об этой идее.

Дикон кивнул:

— Я приятно удивлен, что кто-то в семье еще сохранил благоразумие.

— Благоразумие! — возмущенно сказал Джонатан. — Если благоразумие заключается в том, чтобы посвятить себя исключительно книгам и математике, то мир не сможет далеко продвинуться по пути прогресса.

Наоборот, — возразил Дэвид, — идеи, работа мысли и образование сделали намного больше для прогресса, чем безответственные авантюристы.

— Я готов поспорить!

— Довольно! — прервал Дикон. — Думаю, вас сбило с толку появление этих беженцев. Но ведь вы слышали их рассказ. Франция превратилась в страну дикарей.

— Там еще есть благородные люди, — сказал Шарло, — и они делают все, что в их силах, чтобы спасти страну.

— Для них это будет непосильная задача. Я предупреждал много лет назад, что они движутся к катастрофе.

— Это правда, — сказала матушка. — Ты предупреждал их, Дикон.

— И тогда они стали проповедовать против нас… встали на сторону американских колонистов.

Что за глупцы! Кто же теперь может удивляться, что они дошли до такого состояния!

— Я могу, — сказал Шарло. — Но заставить вас понять — напрасный труд.

— Я достаточно хорошо понимаю. Не очень-то вы глубокомысленны, просто компания молодых идиотов. Ну, а теперь покончим с этим. Я хочу спокойно насладиться этим превосходным ростбифом.

За столом воцарилось молчание. Сабрина, которая сошла вниз ради счастья любоваться Диконом и видеть, как он с аппетитом поглощает ростбиф, сидела с напряженным лицом. Она ненавидела споры.

Матушка тоже расстроилась. Она жалела, что все так вышло. После отлучки из дома, даже такой краткой, она хотела радоваться своему возвращению к домашнему очагу.

Дикон сказал, что после обеда он хочет поговорить с Джонатаном в своем кабинете. Когда я поднималась наверх, то слышала, как они там негромко беседовали.

Матушка зашла ко мне в спальню. Она присела на кровать и грустно посмотрела на меня.

— Как все это случилось? — спросила она.

Я рассказала, как они постоянно толковали между собой и так были поглощены своими замыслами, что мы, остальные, как бы перестали для них существовать.

— Мне кажется, это затеял Шарло, — сказала я.

— Шарло всегда был настроен патриотически. Он сын своего отца. Жаль, что он и Дикон не ладят между собой.

— Думаю, что и никогда не поладят. У них прирожденная антипатия друг к другу.

Она вздохнула, и я улыбнулась ей.

Моя милая maman, — сказала я, — вы не можете иметь все от жизни, не так ли? Вы и так получили очень много.

— Да, — согласилась она. — Это правда; и запомни мои слова, Клодина, на будущее, когда ты будешь старше: самое лучшее, что может быть в жизни, — это обрести счастье тогда, когда ты достаточно созрела, чтобы уметь наслаждаться им.

— Ну что ж, это именно ваш случай Она утвердительно кивнула.

И не тревожься за этих глупых юнцов. Они поймут свое безрассудство. Дикон сможет образумить их.

Но он не смог.

Они тайно покинули Эверсли на следующее утро, но их не хватились до самого вечера, когда обнаружилось, что их нигде нет. Мы провели тревожную ночь, а утром Дикону принесли письмо, написанное Джонатаном.

Они сговорились о проезде с хозяином суденышка, которое держало курс к фландрскому побережью, и к тому времени, как Дикон получил письмо, уже, должно быть, высадились на берег.

СВАДЬБА В ЭВЕРСЛИ

Наше домашнее хозяйство пришло в упадок. Дикон злился, а моя мать погрузилась в уныние. Хотя она никогда не была так близка с Шарло, как со мной, и они значительно отдалились друг от друга с тех пор, как она вышла замуж за Дикона, он был ее сыном, и за последующие недели я поняла, насколько расстроило ее его бегство. Она знала, что Шарло в действительности никогда не хотел жить в Англии, и она чувствовала определенную вину, потому что понимала, какое разочарование он должен был испытывать. Он приехал сюда на время, как все мы, и его злило, что его принудили остаться в Англии. Я часто слышала, как он говорил, что хотел бы вернуться назад, и на этот раз вместе с матерью. Он никогда бы не покинул Франции, если бы мог. Он должен был остаться, чтобы сражаться. Дэвид сказал:

— Тебе не пришлось бы долго сражаться. Ты стал бы еще одним в длинной очереди на гильотину.

Теперь все вспомнили эти разговоры, и не только это. Прогулки верхом потеряли свой интерес. Не было никакой надежды, что Джонатан присоединится ко мне. Он уехал. Что если он никогда не вернется?

Моя мать горевала втайне от других: она не хотела еще больше расстраивать Дикона. Спустя некоторое время он перестал выказывать глубокое страдание, хотя Джонатан, его сын, уехал и подвергался такой опасности, которую трудно представить тому, кто ее не испытал. Думаю, Дикон не был чересчур сентиментален по отношению к кому-либо из своих сыновей; но они были его наследниками, и, подобно большинству мужчин, он хотел сыновей. Мне было интересно, допускает ли он такую возможность, что Джонатан не вернется. Возможно, он утешал себя тем, что у него еще есть Дэвид.

В течение первых недель мы ждали их. Я поднималась на самый верх дома и смотрела на дорогу, а иногда моя мать присоединялась ко мне. Потом она брала меня за руку, и я знала, что она опять видит себя на ратуше и толпу внизу. Такие переживания никогда не забываются, и в такие времена, как сейчас, естественно, они становятся более отчетливыми.

Однажды она потеряла самообладание и закричала:

— Эта ужасная революция! Чего хорошего она может дать в сравнении с тем злом, которое она нанесла! Мой отец потерял единственного сына. Только подумайте об этом! Однажды он ушел и вернулся только тогда, когда отец умер. Ты не знала его, Клодина.

Я сжала ее руку, потом поцеловала ее.

— Благодарю Бога за то, что есть у меня ты, — сказала она.

— Я всегда буду рядом с тобой.

— Благословляю тебя, дорогое дитя! Верю, что ты так и сделаешь.

Я сделала бы все, что угодно, в тот момент, чтобы успокоить ее.

Думаю, больше всего Дикон испытывал злость. Он никогда не любил Шарло, и я уверена, что он почти не думал о его исчезновении. Он был зол, потому что это расстраивало мою мать.

Сабрина заболела. Я уверена, что это случилось из-за переживаний, и на время это отвлекло наши мысли от того, что могло случиться с ними во Франции.

Я часто сидела и читала вслух, это ей нравилось. Да и она много рассказывала о прошлом. Какой счастливой девушкой она была! Ее всегда любили… Я многое узнала о ее детстве, что заставило меня посмотреть на нее по-другому.

Она поведала мне, как однажды в детстве ей запретили кататься на коньках по замерзшему пруду, потому что стояла оттепель. Она не послушалась и провалилась в воду. Спасла ее мать, но простудилась, что и сократило ее жизнь. Отец никогда не простил ее. Это омрачило всю ее жизнь. Только моя прабабушка, Кларисса, приходящаяся ей кузиной, понимала ее. А потом она вышла замуж за человека, которого любила Кларисса.

Я смотрела на ее хрупкое тело, белые волосы и ее увядшие, но еще дивные черты и видела, что ее всю жизнь тяготило чувство вины. Она делила Дикона с Клариссой, и они находили утешение в сыне человека, которого они обе любили.

То, что происходит с нами в юности, оказывает влияние на формирование наших характеров. Дикон был надменный, агрессивный и считал, что унаследовал землю по праву. Что ж, эти две обожающие его женщины помогли ему стать таким. А Шарло… он воспитывался во Франции. Это была его страна, и ему никогда не оторваться от нее.

Я молилась о том, чтобы его никогда не схватили те, кто совершил революцию. Это означало для него мучительную смерть. Луи-Шарль всегда бы кем-то вроде мученика. А Джонатан? Нет, я не могу вообразить, чтобы кто-нибудь был лучше Джонатана. Он был похож на Дикона, и я подсознательно чувствовала, что с ним ничего не случится. Я поддерживала в себе эту веру, потому что она ободряла меня.

Я проводила много времени с Дэвидом, благо затрагивать эту животрепещущую тему с ним было намного легче, чем с моей матерью.

— Я боюсь за них… Как бы я хотела, чтобы они вернулись домой, — сказала я.

— Джонатан вернется, вот увидишь, но о Шарло и Луи-Шарле сказать ничего не могу.

Шарло долго готовился к этому, и взял Луи-Шарля с собой.

Для Джонатана это новое приключение. Однако, думаю, что оно ему скоро наскучит.

Он потеряет свой энтузиазм довольно быстро.

Поездку в Лондон, обещанную к моему дню рождения, отложили. Ни у кого не было настроения для увеселительных прогулок.

— Возможно, — трогательно говорила моя мать, — когда они вернутся, мы сможем поехать туда все вместе.

Дикон тем не менее отправился в Лондон, и моя мать присоединилась к нему. «Не так ли, — подумала я, — пренебрег и Джонатан своими делами и домом?»

Когда первое потрясение прошло, дни потекли быстрее. Для меня они в основном состояли из ежедневных уроков. Я говорила по-английски достаточно свободно, что удовлетворяло даже Дикона, и слабый французский акцент проявлялся крайне редко.

Дэвид часто читал мне отрывки из книг, которые интересовали меня, и я знала, что увлекало его. Ему нравилось кататься со мной верхом вокруг поместья, и во время этих прогулок я познакомилась с некоторыми ближайшими арендаторами. Меня интересовали состояние коттеджей и молодые пары, имеющие детей. Дэвид был доволен и часто говорил о том, какой популярностью я пользуюсь у этих людей. Он говорил, что, когда меня не было с ним, они спрашивали обо мне.

— Однажды один из них сказал: «Она похожа на нас — госпожа Клодина. Никто никогда не подумает, что она иная».

— Похоже, они простили, что у меня отец — француз.

— Это большая уступка, уверяю тебя, — сказал Дэвид.

— Почему люди так ограниченны?

— Потому что их кругозор такой же узкий, как и ум.

— Шарло был похож на них.

Я хотела бы никогда не говорить этого. Мы всегда старались избегать любого упоминания о том, что случилось.

— Шарло француз до такой степени, что не принимал ничего, что не является французским. Мой отец такой же по отношению к Англии.

— Похоже, что это мужской недостаток.

— Что ж, возможно. Похоже, твоя мать может быть или француженкой, или англичанкой… в зависимости от того, что требуется. Это относится и к тебе, Клодина.

— Дом там, где те, кого ты любишь. Это не здание или кусок земли, я уверена в этом.

— Значит, это твой дом, Клодина.

— Моя мать здесь. Я считаю, что дом всегда будет там, где она.

Затем он сказал:

— А как насчет… других?

Я прямо посмотрела на него и ответила:

— Да… и другие.

— Например, я?

— Конечно же, Дэвид.

Ты выйдешь за меня замуж, Клодина? И я ответила:

— Да, Дэвид, выйду.

Впоследствии я удивлялась, почему ответила так быстро, хотя с тех пор, как Джонатан уехал и я все больше и больше привязывалась к Дэвиду, в сердце моем все еще не было уверенности.

Оглядываясь назад, думаю, что я хотела просто вырваться из этой трясины уныния, в которую мы все, похоже, погружались. Я хотела, чтобы что-нибудь произошло, что-нибудь такое, что вывело бы нас из этого состояния. Поскольку Джонатан уехал так легко, бросив меня на волю случая, — говорила я себе, — то Дэвид и есть именно тот, кого я люблю. И, давая обещание, я пыталась убедить себя, что поступаю правильно, так как всегда чувствовала это сердцем.

Дэвид торжествовал, и почти сразу же атмосфера в доме улучшилась. Уныние рассеялось, и какое-то время я тоже чувствовала себя вполне счастливой. Перемена в моей матери была поразительной, и Дикон был так доволен, что стало ясно — больше всего он хочет нашей свадьбы.

Моя мать окунулась в подготовку к ней с почти лихорадочной энергией. Когда справлять свадьбу? Не стоило долго ждать. Лето — лучший сезон для свадеб.

Конечно, лето скоро кончится. Был уже август, а для приготовлений нужно время. Может, конец сентября? Или начало октября? Наконец, решили, чтобы дать нам необходимое время для подготовки, это будет октябрь.

Был конец февраля, когда мальчики уехали во Францию. Иногда же казалось, что прошли годы.

Время шло, и я говорила себе по двадцать раз на дню, что поступаю правильно. Я была очень счастлива. У нас с Дэвидом было много общего, и мы будем счастливы всю нашу жизнь в окружении семьи.

«Это правда», — говорила я себе. Но почему же тогда я твердила это так настойчиво?

Я была рада, как всегда, видеть мать полной хлопот. Она была почти такой же как раньше, думая о том, сможет ли Молли Блэккет сшить свадебное платье и не обидит ли она ее, если наймет для этого придворную портниху. Занимая себя подобными проблемами, она, по крайней мере, не думала о том, что может случиться с Шарло.

В конце концов, она решила, что мода должна быть принесена в жертву человеческой доброте, и Молли взялась за работу с многими ярдами белого шифона и тонкого кружева. Я терпеливо ждала, в то время как она стояла на коленях у моих ног с подушечкой для булавок, а мои мысли возвращались к другому событию, когда Джонатан ворвался к нам и под надуманным предлогом отослал Молли, чтобы сжать меня в своих объятиях.

Платье должно было иметь успех и стать радостным событием в жизни Молли Блэккет. Оно висело в шкафу моей спальни целую неделю перед свадьбой, и каждую ночь перед тем, как отправиться в кровать, я смотрела на него и думала, что оно похоже на стоящий здесь призрак. Не призрак из прошлого, а призрак того, что будет. Однажды мне приснилось, что я надела его, а Джонатан пришел и, сорвав лиф с моих плеч, поцеловал меня.

Полагаю, что каждая девушка чувствует себя немного тревожно перед своей свадьбой. Я часто размышляла о тех свадьбах, которые совершались в знатных семьях. Как чувствует себя невеста, идя к неизвестному жениху? По крайней мере, я знаю Дэвида как доброго, интересного человека, который действительно любит меня, и, — говорила я почти вызывающе призраку в шкафу, — которого люблю я.

Днем мне было не так страшно. Катаясь с Дэвидом верхом по поместью, я чувствовала себя довольной. Такой и будет наша жизнь. Я полностью свыкнусь с ней. Я буду помогать ему в его хлопотах по поместью; мы будем ездить в Лондон. В действительности мы хотели сделать это во время нашего медового месяца. Я часто думала о той поездке в Италию, которую мы планировали, о посещении Геркуланума или Помпеи, но сейчас из-за войны с Францией это будет не просто. Я часто размышляла о том, что произойдет с англичанином, пойманным там в это время. Дикон говорил, что в стране такой беспорядок, поэтому они мало обращают внимания на иностранцев; они слишком заняты тем, чтобы убивать друг друга. Но я боялась за Шарло и Луи-Шарля так же, как и за Джонатана.

Мы решили, что поедем в Лондон… всего на неделю. Мы поплывем вверх по реке до Хэмптона, посетим театр и остановимся в семейном особняке, который станет нам на время домом.

Я не могла не думать о Венеции и итальянских песнях о любви, которые поют гондольеры, проделывая свой путь по темным водам.

Однажды мы возвращались домой мимо Грассленда, который принадлежал миссис Трент, и как раз в это время она вышла и окликнула нас.

Она мне никогда не нравилась. В ней было какое-то коварство. Когда я посетила Эверсли в самый первый раз, а я тогда была маленькой, я думала, что она колдунья, и поэтому боялась ее.

Почему я это чувствовала, мне было не совсем понятно, так как в молодости она, должно быть, была довольно симпатичной; но к ней относились с некоторой осторожностью, что заставляло и меня быть настороже.

Она приветствовала нас и сказала:

— Вот наши молодые невеста и жених… Зайдите, выпейте по бокалу тернового джина… или, если предпочитаете, вина из бузины, которое в этом году получилось хорошим.

Я хотела отказаться, но Дэвид уже поблагодарил ее и принял приглашение. Думаю, ему хотелось идти не больше, чем мне, но он был слишком мягкосердечен, чтобы отказаться.

По сравнению с Эверсли Грассленд был очень маленьким поместьем. Здесь было всего две фермы, но я слышала, что у миссис Трент очень хороший управляющий.

Мы вошли в величественный, с несколькими внушительными дубовыми колоннами, но маленький по сравнению с нашим в Эверсли холл. Она провела нас в скромную гостиную и позвала служанку, чтобы та принесла вина из бузины и тернового джина.

Миссис Трент так и излучала довольство. Я знала, что у нее бывает немного гостей. Я сделала вывод, что по некоторым причинам ее никогда не принимали соседи. С ней была связана скандальная история. Ее мать служила экономкой у моего дальнего родственника Карла Эверсли, в действительности она была его любовницей и к тому же вовсю обворовывала его. Разразился скандал, который учинила моя бабушка Сепфора, и дама исчезла, но не прежде, чем ее дочь стала работать у Эндрю Мэйфера и так вошла в его жизнь, что он женился на ней, и, когда вскоре умер, оставив ее с сыном, она стала владелицей Грассленда.

Молва окрестила ее авантюристкой, и вскоре после смерти ее первого мужа она вышла замуж за Джека Трента, ее управляющего, который, как говорили, был ее возлюбленным, и с тех пор внешне жила почтенно, но такое прошлое не легко забывается.

— Все взволнованы предстоящей свадьбой, — сказала она. — Я думаю, что ваша мать действительно довольна и отчим тоже. Хорошо, когда события оборачиваются таким образом, как этого хотели, не так ли?

Дэвид сказал, что мы тоже довольны предстоящей свадьбой.

— Что ж, хорошенькая бы каша заварилась, если бы вы не были довольны, верно? Я представляю, что почувствует мистер Джонатан, когда вернется домой и обнаружит, что его брат натянул ему нос.

Я почувствовала, что краснею. Да, это подтверждало то, что я знала о миссис Трент. Казалось, она была в курсе всех сплетен и находила удовольствие в том, чтобы, обсуждая их, заставлять людей думать, откуда она все знает. Ведь это присуще только колдуньям.

Принесли вино, и она налила его.

— Хороши вина в этом году, как из бузины, так и из терна, — сказала она. — Теперь давайте выпьем за свадьбу.

Мы выпили. Затем она продолжила:

— И за благополучное возвращение мистера Джонатана.

Ее глаза заблестели, когда она взглянула на меня. Я почти почувствовала, как она проникает в мои мысли.

— Я люблю, когда что-то происходит, — сказала она. — Что касается провинции… в ней очень тихо. Вы знаете, я начинала свою жизнь в Лондоне. Какая разница! Потом моя мать приехала в Эверсли, и для меня началась жизнь провинциалки. Некоторые говорят, что я была счастлива. Несмотря ни на что, скажу: я очень благодарна судьбе за все.

Ее светлые глаза, казалось, вглядывались в прошлое, и она самодовольно улыбнулась воспоминаниям.

— Я как-то видела вашего отчима, он ехал верхом. Какой видный джентльмен! — Теперь в ее серых глазах был какой-то особенный блеск, как будто она знала что-то о Диконе и дорого заплатила бы за то, чтобы рассказать это.

Я подумала, а не приписываю ли я ей несуществующее коварство и знание чужих тайн только потому, что в детстве слышала о ней как о колдунье.

Когда она говорила о Джонатане и Диконе, то в ее голосе слышались такие нотки, которые позволяли предположить, что она их в действительности очень хорошо знает и забавляется на их счет.

У меня было сильное желание уйти, ее общество тяготило меня. Интересно, чувствует ли Дэвид то же самое. Я поймала его взгляд и пыталась показать ему, что мы должны допить вино и уйти. Что-то гнетущее витало в Грассленде.

Миссис Трент подняла голову, как бы прислушиваясь, и наконец позвала:

— Я вижу вас… не подглядывайте. Войдите и поприветствуйте счастливую пару.

Вошли две девушки. Они были одеты в платья для верховой езды. Эви выглядела очень привлекательно, что составляло разительный контраст с ее сестрой.

— Вы знаете моих Эви и Долли, — сказала миссис Трент. Она с гордостью посмотрела на Эви, и я тотчас почувствовала жалость к Долли, которая держалась немного позади. Полагаю, она была слишком хорошо осведомлена о своем уродстве. — Девушки сделали реверанс, и миссис Трент продолжала:

— Они считают, что это замечательно… Вы, мисс Клодина, и вы, мистер Дэвид, не так ли, девушки?

Они кивнули.

— Где ваши языки? — требовательно спросила миссис Трент. — Вы что, не можете ничего сказать?

— Поздравляем, мисс де Турвиль и мистер Френшоу, — сказала Эви.

— Спасибо, — ответили мы одновременно, и Дэвид продолжил:

— Я иногда вижу вас верхом и должен сказать, что вы хорошо управляетесь с лошадьми.

— О да, — сказала миссис Трент. — Я специально воспитываю их. Я хочу, чтобы мои девушки были так же хороши, как все.

— Уверена, вы достигнете цели, миссис Трент, — сказала я. — Должна признать, что вино особенно удалось в этом году. Спасибо, что дали нам его попробовать, а теперь, я думаю, мы действительно должны идти, не так ли, Дэвид?

— Боюсь, ты права, — сказал он. — Так много дел в поместье.

— Как будто я не знаю, — сказала миссис Трент. — Конечно, по своему небольшому опыту. Грассленд не Эверсли, но и его достаточно для того, чтобы мы были постоянно заняты по хозяйству. Было очень благородно с вашей стороны пригласить нас. Мы ценим это, не так ли, девушки?

— О да, мы ценим, — подтвердила Эви.

— И я приду и потанцую на вашей свадьбе. Вам, девушки, придется немного подождать до ваших свадеб. Но у меня есть предчувствие, что Эви не придется долго ждать. Что ж, посмотрим.

Мы поднялись и поблагодарили ее за вино, и она вышла с нами к лошадям. Эви и Долли последовали за ней и стояли, глядя на нас, пока мы садились на лошадей.

Миссис Трент нежно похлопала мою лошадь по бокам.

— Я буду на свадьбе, — сказала она. — У меня особый интерес к вашей семье.

Я не знаю, почему, возможно, из-за того чувства, которое она вызывала во мне, но мне показалось, что ее слова прозвучали зловеще.

Когда мы возвращались, Дэвид сказал:

— Она плохо воспитана, но думаю, она не имела в виду ничего плохого.

Итак, он почувствовал то же, что и я. Я согласилась, что она невоспитанна, но насчет плохого не была уверена; и все же моя тревога казалась необоснованной, поэтому я пустила лошадь галопом. Я чувствовала, что мне хотелось оказаться подальше от Грассленд а.

Когда мы выехали на дорогу, то поехали медленнее.

— Они, должно быть, живут в Грассленде давно, — сказала я.

— Да, миссис Трент появилась здесь как экономка и вышла замуж за старого Эндрю Мэйфера. Отец девушек появился от этого брака, и, когда Эндрю умер, миссис Трент вышла замуж за управляющего поместьем, Джека Трента. Теперь он мертв, но у нее довольно хороший управляющий.

— Грассленд очень отличается от другого дома… Эндерби.

— Очень. Так было всегда. Есть что-то странное в Эндерби.

Ты веришь, что дома могут оказывать влияние на людей?

Говорят, Эндерби — несчастливое место. Дэвид рассмеялся:

— Как дом может быть несчастливым? Это всего лишь кирпичи или камни.

Они не могут влиять на судьбу, разве не так?

— Давай поедем и посмотрим на это старое место. Только взглянем…

Это вверх по этой дороге, а?

Свернув с дороги, мы увидели старый дом. Должна признаться, что даже при ярком дневном свете он вызвал дрожь во всем моем теле. Он выглядел темным и угрожающим, как иногда выглядят заброшенные дома. Кусты вокруг него были густыми и неухоженными.

— Он выглядит очень удручающе, — сказал Дэвид.

— И в то же самое время открыто, — ответила я. Он рассмеялся.

— Как может дом казаться таким?

— Эндерби может. Пойдем. Я хочу посмотреть поближе.

Как ты думаешь, его когда-нибудь купят?

— Не в таком состоянии, в каком он находится. Он пустует уже многие годы из-за его репутации.

— Дэвид, я хочу посмотреть поближе.

— Не достаточно ли Грассленда для одного утра?

— Может быть, именно из-за Грассленда.

Он удивленно посмотрел на меня. Затем улыбнулся и сказал:

— Хорошо. Пошли.

Мы привязали лошадей к столбу, поставленному здесь для удобства посетителей, и подошли к входной двери. Дом был безмолвный, мрачный. У двери был ржавый звонок, за который я дернула, и мы стояли, слушая звон, который эхом отдавался по всему дому.

— Звонить бесполезно, — сказал Давид. — Кто может отозваться?

— Привидения, — ответила я. — Люди, которые жили в доме и не могут найти покоя из-за своих грехов. Разве здесь не было когда-то убийства?

— Если и было, то это старая история.

— Именно старые истории и создают призраков.

— Клодина, я уверен, что у тебя есть черты характера, которых я еще не знаю. Ты веришь в злых духов. Верно, Клодина?

— Не знаю, но, наверное, поверю, если удостоверюсь в их существовании.

На самом деле, Дэвид, я поверю во что угодно в мире, если у меня будут для этого основания.

— В этом-то и загвоздка. Ты собираешься поверить без доказательств?

— Стоя здесь… в тени этого дома… могу.

— Мы не можем войти, потому что нас некому впустить.

— Может быть, где-то есть ключ… хотя бы для возможного покупателя?

— Я уверен, что он у миссис Трент. Она ближайшая соседка. Ты не собираешься предложить вернуться и спросить о нем?

Я многозначительно покачала головой:

— Я все-таки хочу осмотреть его.

Дэвид, желая доставить мне удовольствие, обошел за мной вокруг дома. Мы прокладывали себе дорогу в высокой траве через разросшиеся сорняки. Увидев окно со сломанной задвижкой, я толкнула его, чтобы открыть, и заглянула в холл.

— Дэвид, — сказала я взволнованно. — Мы можем пролезть через него.

Давай попробуем.

Он влез в окно и, стоя в холле, повернулся, чтобы помочь мне. Вскоре мы смотрели на сводчатый потолок и галерею менестрелей, на широкую лестницу в конце холла.

— Это, — сказал Дэвид, — как говорят, то самое пресловутое место. Все началось, когда некто, испытывая финансовые затруднения, захотел повеситься на веревке, свисающей с потолка галереи. Веревка была слишком длинной, и он касался пола ногами, испытывая страшные мучения.

С того времени дом и стал считаться проклятым.

— Сабрина жила здесь в детстве.

— Да.

Но, хотя с ней все было в порядке, она избегала приходить сюда. Тогда в этом доме ничего необычного не было, потому что ее мать, которая была очень хорошей женщиной, делала его таким. А после ее смерти муж был убит горем и погрузился в меланхолию. Это показывает, не так ли, что именно люди делают дом таким, какой он есть, а не камни и кирпичная кладка?

Ты победил, — сказала я. Он рассмеялся и обнял меня.

— Ну что, мадам? Никчемное хозяйство. Но такое, которое может стать полезным… в руках подходящих людей.

— Кто в здравом уме захочет жить в таком месте? Подумай о той работе, которую надо проделать, чтобы все восстановить.

— Нет ничего такого, чего не смогли бы сделать несколько садовников за месяц. По моему мнению, виновата в этом темнота. Из-за растительности снаружи.

— Пойдем тогда и посмотрим на эту пресловутую галерею.

Мы поднялись по лестнице. Я отдернула шторы. Они были покрыты толстым слоем пыли. Я вошла и остановилась, глядя вниз, в холл. Да, атмосфера здесь была тяжелой. Дом казался безмолвным, настороженным.

Я вздрогнула, но ничего не сказала Дэвиду. Он не заметил моего состояния. Он был слишком практичным.

Мы посмотрели вниз в противоположный конец холла, на перегородку, за которой находилась кухня. Воображение рисовало людей, танцующих в этом зале; и я представляла, что здесь будет, когда наступит темнота. Это место было действительно полно призраков, и фантазия могла сыграть злую шутку. Никто и никогда не захочет поселиться здесь, и дом будет разрушаться, приходить в упадок.

Мы поднялись по лестнице; звуки наших шагов эхом отдавались в доме. Мы заглянули в спальни. Здесь их было много, и кое-какая мебель: старый шкаф в одной из комнат и кровать с пологом на четырех столбиках — стояла в них годами.

Мне захотелось всего лишь на несколько мгновений остаться здесь одной. Дэвид был слишком прозаичен, слишком лишен воображения, чтобы впитать атмосферу дома. Конечно, было глупо думать, что я смогу почувствовать то, что, возможно, сама выдумала.

Я проскользнула в одну из комнат. Шаги Дэвида слышались в другой, и я подумала, что он осматривает старый шкаф.

Тишина. Только слабый шорох в деревьях, которые густо росли вокруг дома. Раздался какой-то звук. Возможно, его издавала раскачивающаяся решетка сломанного окна внизу, но он испугал меня.

Затем неожиданно я услышала шепот. Казалось, он заполнил комнату: «Берегись… берегись, маленькая невеста!»

Холодея от ужаса, я быстро огляделась вокруг. Ведь кто-то произнес эти слова. Я отчетливо слышала их. Я подбежала к двери и посмотрела вдоль коридора по направлению к лестнице. Нигде никого не было.

Из комнаты, в которой мы недавно были, вышел Дэвид.

— Ты слышал что-нибудь? — спросила я.

Он выглядел удивленным.

— Здесь никого нет, — отозвался он.

— Я думала, что слышала…

— Тебе показалось.

Я кивнула. У меня было сильное желание уйти. Я знала, что в этом доме было что-то враждебное.

Мы быстро спустились по лестнице в холл. Все время я оглядывалась, чтобы увидеть хоть какой-то признак чьего-то присутствия.

Но тщетно.

Дэвид помог мне вылезти из окна. Я пыталась унять дрожь в руках, пока он помогал мне сесть в седло.

— Думаешь, кто-нибудь захочет поселиться в этом месте? — спросил Дэвид.

— Вряд ли.

Думаю, оно полно злых призраков.

— И, конечно, паутины и пауков.

— Ужасно…

— Не думай об этом, моя дорогая.

Это заставит тебя еще больше ценить Эверсли.

Эверсли… Навеки мой дом… окруженный любовью, любовью матери и мужа. А если Джонатан когда-нибудь вернется домой?

Я пыталась не думать об этом, но не могла. Я все еще слышала слова: «Берегись, маленькая невеста!».

Последующие дни были заполнены делами, и я забыла наш визит в Эндерби. Только иногда, и то во сне, вещие слова приходили мне на ум.

Свадьба должна была быть спокойной и скромной. Отсутствие Джонатана, Шарло и Луи-Шарля накладывало на все свой отпечаток. Как всегда, чем больше мы старались забыть об этом, тем сильнее нас одолевали сомнения. Где они сейчас, что с ними? Вся наша семья пребывала в тревоге. Семь месяцев, прошедших с тех пор как они уехали, казались вечностью.

Холл был украшен принесенными из оранжереи растениями, и повсюду царила атмосфера суеты; с кухни доносились аппетитные запахи, и повариха готовила огромные свадебные торты, над которыми она охала каждый раз, когда я входила в кухню.

Мы решили оставить у нас в доме несколько человек, тех, которые приедут издалека, чтобы они успели добраться домой вечером после свадьбы; те же, кто жили неподалеку, могли присутствовать на церемонии бракосочетания и на последующем приеме, а затем отправиться домой.

Свадьба должна была состояться в домашней церкви Эверсли, в которую можно пройти из холла по короткой винтовой лестнице. Она не была такой маленькой, как церкви провинциальных домов, но, с другой стороны, не была и достаточно большой, чтобы вместить всех гостей. Моя мать сказала, что слуги могут сидеть на лестнице, если для них не останется места в церкви.

На другой день после свадьбы Дэвид и я отправимся в Лондон и проведем там неделю.

— Настоящий медовый месяц пока откладывается, — сказал Дэвид, — но только до тех пор, пока жизнь на континенте не станет более мирной. Тогда мы совершим большое путешествие. Мы проедем через Францию, если это будет возможно, и, может быть, навестим некоторых знакомых и места, которые ты когда-то знала. А потом… в Италию. Мы будем счастливы. Тебе нравится это?

— В полной мере, — сказала я, смеясь.

Я отбросила все сомнения. Моя мать была так довольна. Я знала, что ей всегда нравился Дэвид. Почему так случилось, что именно она, которая выбрала Дикона, самого необузданного искателя приключений и менее всего подходившего для роли преданного мужа, считала, что лучшей парой мне будет серьезный Дэвид? Возможно, по той причине, что сама она отдала предпочтение Дикону. Я знала, что мой отец был человеком, которого ей приходилось делить со многими женщинами. Поэтому, возможно, именно ^ этом была причина, почему она предпочла надежного мужа для своей дочери.

В ночь перед свадьбой, я открыла дверцу шкафа и посмотрела на свадебное платье. При свете зажженных свечей оно казалось стоящей там женщиной. Нежный шифон. Гордость всей жизни Молли Блэккет. Оно было красивым. Я буду счастлива.

Я разделась и расчесала волосы, тщательно заплетя их в две косы. Потом подошла и села у окна. Было бы все так же, если бы Джонатан не уехал? — спрашивала я себя. Я мысленно вернулась к моему дню рождения, когда прибыли беженцы из Франции и все изменилось. Ведь именно они зажгли Джонатана и Шарло идеей уехать во Францию. Кроме того, Шарло всегда хотел вернуться.

Предположим, что эти эмигранты не спаслись бы. Предположим, что они никогда не приехали бы в Эверсли… Состоялась бы завтра свадьба?

Я посмотрела вдаль. Как часто я стояла здесь, устремив взор к горизонту, высматривая всадника, который мог оказаться Джонатаном, возвращающимся из Франции.

Но он не приезжал. Возможно, он никогда не приедет. Может быть, он пропал, как мой дядя Арман, хотя тот вернулся… когда было уже слишком поздно.

Вернется ли Джонатан?

Я пошла спать. Заснуть было трудно. Я продолжала думать о будущем, охваченная тревогой. Но чего было бояться? Дэвид самый добрый из людей, любит меня.

А если Джонатан когда-нибудь вернется?.. Что произойдет тогда? Я буду уже замужем. Его возвращение или новый отъезд не будет иметь ко мне никакого отношения.

Наконец, я заснула и, проснувшись, увидела мать, стоящую около моей постели.

— Вставай, маленькая невеста, — сказала она. — Это день твоей свадьбы.

Я очнулась ото сна, и, когда я улыбнулась ей, мне показалось, что я слышу другой голос, незнакомый и призрачный: «Берегись, маленькая невеста!»— .

Мое бракосочетание с Дэвидом состоялось в церкви Эверсли. Церемония, совершенная священником, который жил в поместье и исполнял свои обязанности во всех подобных случаях, была простой. Я испытывала чувство обреченности, стоя на красивых изразцовых плитках, где поколения невест из Эверсли стояли до меня.

От жары в церкви и дурманящего запаха большого количества цветов у меня кружилась голова, но, возможно, это было просто от возбуждения.

Дэвид улыбнулся, надевая кольцо мне на палец, и твердым голосом произнес необходимые слова. Надеюсь, что, как все и ожидали, мой голос звучал также решительно.

Потом мы пошли к выходу из церкви, и я увидела, сколько там было людей: лорд и леди Петтигрю с дочерью Миллисент, друзья, живущие по соседству, и в конце церкви, проявляя фальшивую скромность, стояли миссис Трент и две ее внучки.

Я чувствовала их взгляды на себе. И разве не естественно, чтобы невеста была в центре внимания?

Слуги, сидевшие на ступеньках, поспешно прижались к стене, образовав проход для нас, когда Дэвид и я, теперь уже муж и жена, вошли в холл.

Моя мать шла позади нас. Ее щеки заливал румянец, и она выглядела очень красивой: с темно-голубыми глазами и прекрасными темными волосами она все еще оставалась удивительно привлекательной женщиной.

В ее красивых глазах сейчас стояли слезы. Она прошептала мне, что все было очень трогательно.

— Я вспомнила день, когда ты родилась, и все твои забавные проделки.

— Думаю, все матери испытывают такое же чувство в день свадьбы их дочерей, — сказала я, — поэтому, дорогая мама, ты ведешь себя так, как положено.

— Пошли, — сказала она. — Все уже возвращаются. Мы должны хорошо их накормить.

Вскоре мы разместились в зале, который наполнился гулом голосов. Дикон выглядел очень довольным, и я слышала его добродушный смех, перекрывающий разговоры. Матушка была рядом с ним, и я подумала: она счастлива в первый раз с тех пор, как уехал Шарло.

С помощью Дэвида я разрезала торт и улыбнулась, увидев, какой озабоченный взгляд бросила на нас повариха, когда мы совершали этот обряд.

Я кивнула ей, показывая, что торт хорош. Она закрыла глаза и, снова открыв, возвела их в восторге к потолку. Дэвид и я рассмеялись и продолжали резать торт. К ужасу Миллисент Петтигрю, — ее мать не любила миссис Трент — с ней заговорила Эвелина. Я думала, что Эвелина Трент знала это и специально задерживала Миллисент разговором, хотя было ясно, что той хотелось убежать.

— Следующая будет твоя очередь, моя дорогая, — услышала я ее слова. — О да, именно так. Возьми кусок торта и положи его под подушку, моя дорогая. Тогда ночью тебе приснится твой будущий муж.

Миллисент смотрела поверх головы миссис Трент, но та продолжала, указывая на своих двух внучек, которые стояли поблизости.

— И мои девочки положат этот торт под свои подушки, не так ли, девочки? Им хочется ночью увидеть своих будущих мужей. — Она повернулась к Миллисент. — Осмелюсь спросить, вы останетесь на ночь?

Миллисент признала, что останется.

— Слишком далеко, чтобы возвращаться ночью, — продолжала миссис Трент. — А также и опасно. Я не хотела бы отправиться в путь, когда стемнеет. Эти разбойники на дорогах стали очень наглыми. Они не удовлетворяются тем, что отбирают у женщин кошельки…

Как мне говорили, они хотят кое-чего еще, помимо этого.

Миллисент пробормотала:

— Извините. — И отошла, чтобы присоединиться к своей матери.

Веселье продолжалось, гости подходили поздравить нас; были произнесены все тосты. Дикон произнес речь, сказав, как счастливы он и моя мать, и сделал ударение на необычности происходящего, заключавшегося в том, что его сын женится на дочери жены, и это будет самый хороший союз, какой только можно вообразить.

Все зааплодировали, слуги унесли еду, и начались танцы. Как было принято, мы с Диконом открыли танцы, за нами последовали Дэвид с моей матерью, другие танцевали рядом с нами.

Я устала и была немного не в себе, отчасти успокоившаяся, отчасти обеспокоенная. Гости начали разъезжаться. Остались только те, кто должен был заночевать в доме.

Перед отъездом миссис Трент подошла проститься со мной.

— Полагаю, вы рады, что мы уезжаем, — сказала она, ее глаза блестели, и она почти со злобой смотрела на меня. — Теперь, — продолжала она, — может начаться настоящая свадьба.

Я смотрела, как они уходят, и чувствовала себя счастливой от того, что они больше не находятся под нашей крышей.

Экипажи стали отъезжать, а мы стояли в дверях и махали им руками, пока они под стук копыт не скрылись в темноте.

Затем Дэвид взял меня за руку, и вместе мы пошли в комнату для новобрачных, в которой многие из семьи моей матери провели свою первую в супружеской жизни ночь.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Все мои сомнения исчезли. Дэвид был необычайно добр, нежен и деликатен, полон желания сделать все, что может доставить мне удовольствие. Мы перешли от долгой дружбы к более интимным отношениям так, как будто это было самое естественное на свете. Я с радостью рассталась со своей невинностью.

Когда я проснулась на следующее утро после свадьбы, Дэвид еще спал. Он неуловимо изменился, думаю, так же, как и я. Он уже не был спокойным молодым человеком, погруженным в серьезные вопросы. Он страстно любил меня, и я была очень счастлива. Мы всегда были самыми лучшими друзьями, но эта новая близость оказалась приятной для меня. Я чувствовала счастье и безопасность. Я узнала другого, нового Дэвида, и, осмелюсь сказать, что он чувствовал то же самое по отношению ко мне. Меня всегда интриговала фраза из Библии, которую я мысленно произнесла: «Он пришел к ней и познал ее». Теперь я понимала, что это значит. Дэвид пришел ко мне и познал меня, а я познала Дэвида, и мы были едины.

Когда Дэвид проснулся и увидел меня смотрящей на него, он ответил мне взглядом, полным какого-то восхищения. Мы обнялись. Я знала, что он чувствовал то же самое, что и я, и что нам не нужны слова, чтобы выразить наши мысли. Это было частью новых взаимоотношений, которые возникли между нами.

Матушка с беспокойством посмотрела на меня. Я, должно быть, выглядела сияющей, и ее опасение тут же испарилось. Она близко подошла ко мне и сказала:

— Я так рада, моя дорогая. Теперь ты будешь счастлива.

Она выглядела такой же, как раньше.

Что это были за счастливые дни! Лондон всегда будоражил меня: суета, экипажи с красивыми женщинами и мужчинами, магазины, полные восхитительных товаров, мальчики с факелами на темных улицах — жизнь кипела везде.

Теперь быть здесь с Дэвидом, строить планы, как мы проведем день, казалось полным блаженством.

Мы остановились в фамильном особняке на Альбемарл-стрит и почувствовали себя почти как дома, но в первый раз дом был в нашем полном распоряжении. Я чувствовала себя повзрослевшей, и мне нравилось, что слуги из-за моего нового положения, связанного с супружеством, обращаются со мной совершенно иначе.

Так началась одна из самых счастливых недель в моей жизни, которая, конечно, и была такой, какой должен быть медовый месяц. Я намеревалась наслаждаться каждым моментом, и в течение этого времени все мои сомнения исчезли. Я уверовала, что мой выбор был сделан правильно.

Существовало так много интересных вещей, которыми можно было заняться. Нам нравилось бродить по улицам, прогуливаться по рынку, слушая уличных торговцев; мы отправлялись на прогулку вдоль реки до Хэмптона и забирались далеко, до самого Кенсингтона, возвращаясь обратно по мосту через Вестборн в Найтсбридж. Когда мы следовали мимо Кингстон-хауса, Дэвид рассказал мне о недавнем скандале, имевшем отношение к последнему герцогу и его любовнице Элизабет Чедли, которая собиралась стать герцогиней несколько лет назад. Это был нашумевший судебный процесс.

У него было много интересных историй, которые он рассказал мне, и я чувствовала, что вижу Лондон совершенно иным. Мне нравились наши неторопливые прогулки по улицам Сити, когда он указывал на те исторические места, которые были сценой многих событий из истории нашей страны. Это был, например, Паддинг-лейн, где ужасный пожар, возникший в магазине булочника, бушевал с понедельника до четверга. Дэвид мог рассказывать живо, и я видела яростный огонь и людей, в ужасе выбегающих из своих домов, суда на реке и, наконец, эксперимент с черным порохом, который снес дома перед стеной огня и таким образом остановил его продвижение. Мы посетили новый собор Святого Павла, построенный на месте старого, величественный образец работы Кристофера Рена.

Дэвид как бы оживлял историю.

Мы неторопливо прошли мимо Карлтон-хауса и остановились полюбоваться на колоннаду одного из домов принца Уэльского, который раньше был резиденцией Фредерика, принца Уэльского, умершего прежде, чем он сел на трон. Он был связан с Кингстон-хаусом печально известной герцогиней, фрейлиной принцессы Уэльской, которая тоже жила в прекрасном Карлтон-хаусе.

У Дикона было много знакомых в Лондоне, и некоторые из них стремились развлечь его родных во время их пребывания здесь, но, поскольку мы только что поженились, они считали, и кстати совершенно правильно, что мы предпочтем провести несколько дней друг с другом. Итак, несколько первых дней недели мы были предоставлены самим себе, и, думаю, они были самыми счастливыми. Особенно мне доставляло удовольствие то, что я поверила в правильность выбора мужа. Чем больше мы были вместе, тем больше мы находили общего. Конечно, он подстраивал мои вкусы под свои, но в этом была своя прелесть, потому что мне было не трудно подчиняться ему. Я была очень счастлива в эти дни. «Дни моей невинности» назвала я их позже, когда меня охватило желание убежать от себя такой, какой я стала, и вернуться назад, в те дни. Очень немногие люди хотели бы повернуть время назад больше, чем я.

Но вернемся к тем идиллическим дням. Я помню волшебный вечер в Рейнло. Приятные сады, река в сумерках, величественный храм с расписным потолком, ротонда, в которой звучала музыка, исполняемая величайшими музыкантами в мире. Сам Моцарт бывал здесь. Я помню, как моя прабабушка говорила об этом. Мы в восторге слушали оркестровую музыку Генделя и Плейеля, волшебный голос сеньора Ториджани.

Великолепным был и фейерверк. Мы в изумлении смотрели на искрящиеся ракеты, как они взрывались в воздухе, но наибольшее впечатление произвели бомбочки, которые лопались, испуская мириады звезд и комет.

— Никому не придет в голову, что наша страна переживает войну, — сказал Дэвид угрюмо.

Я сжала его руку и сказала:

— Забудь войну и все неприятное. Я так счастлива сегодня!

Мы воспользовались одним из экипажей, которые собирали людей в разных частях Лондона и с удобством доставляли их в сады Рейнло для развлечений. Это было некое подобие французских дилижансов. Удивительно, почему мы перенимаем так много от французов, а они многое копируют от нас, хотя мы должны быть врагами и даже сейчас находимся в состоянии войны?

Дэвид всегда серьезно относился к моим поверхностным замечаниям. Поэтому он обдумывал этот вопрос всю дорогу от Рейнло до Гайд-Парка, где мы вышли из экипажа.

— Между нашими двумя странами существует антипатия, — сказал он. — Я думаю, это из-за того, что мы слишком преклоняемся перед мастерством друг друга как в мирном, так и в военном плане, а в душе боимся друг друга. Но, несмотря на враждебность, и у нас бывают временные вспышки подражания, когда желание быть похожим друг на друга становится непреодолимым. Помни, что подражание — высшая форма лести.

Я посмеялась над ним и сказала, что он настолько серьезно отнесся к этому, что превратил все в проблему.

— Действительно, — сказала я, — я верю, что ты мог бы заседать в парламенте вместе с мистером Питтом, мистером Берком, мистером Фоксом и остальными.

— Карьера, для которой я совершенно не подхожу.

— Ерунда. Ты можешь делать все, что пожелаешь, и, так как дела в стране, похоже, находятся в некотором беспорядке, нам нужны умные мужчины, чтобы привести их в порядок.

— Ты переоцениваешь мои способности, — сказал он. — Политики должны быть преданы своему делу. Они не должны только думать, что они правы, а должны быть уверены в этом. Я же постоянно сомневаюсь в себе.

— Это потому, что ты достаточно умен, чтобы понимать, что в каждом вопросе заключены противоречия.

— Что и не позволяет мне стать политиком.

Он рассмеялся и, обнявшись, мы прошли до Альбемарл-стрит.

Оглядываясь назад, я удивляюсь, как много мы сделали в эти несколько дней. Мы посетили площадь в Ковент-Гардене, и Дэвид рассказал мне, как Драйден был здесь подвергнут нападкам из-за некоторых строф в его последней комедии, и как тут был убит солдат. Он знал истории о многих людях. Стил, Драйден, Поуп, Колли Гиббер, доктор Джонсон и известные театральные деятели, такие, как Пег Уоффингтон и Дэвид Гэррик, художники Питер Лели и Годфри Кнеллер — все они в свое время часто посещали эту площадь.

Я поражалась его знаниям и как-то сказала ему:

— Подумать только, сколько в жизни мне предстоит еще узнать!

Мы ходили в Ковент-Гарден слушать восхитительный голос Элизабет Биллингтон, что вызывало восторг, в особенности из-за блестящей публики, вплоть до принца Уэльского с миссис Фитцгерберт. Они особенно привлекали меня, потому что выглядели, как Дэвид и я, страстно влюбленными.

Позже я часто думала о том, как жизнь обошлась со всеми нами. Кажется, что, даже когда мы находимся на вершине нашего счастья, зло подстерегает нас, выжидая, чтобы нанести удар. Это было одно из последних выступлений Элизабет Биллингтон, так как в следующем году она покинула страну и из-за скандальных статей о ней возвратилась на континент. Да, королевские любовницы, как известно, тоже испытывают превратности судьбы.

Что касается меня, то я была молода и достаточно наивна для того, чтобы верить в вечную счастливую жизнь.

Позже, когда друзья приглашали нас к себе, я радовалась встрече с ними, но не так, как в те идиллические первые дни.

Конечно, мы не могли отгородиться от происходящего. Во время обедов на приемах постоянно шли разговоры о том, что произошло во Франции, и не было сомнений, что людям, находящимся в центре событий, приходилось нелегко. Дэвид очень интересовался всеми высказываниями на этот счет. Он слушал с большим вниманием. Я думаю, что именно поэтому он и был таким умным. Он никогда не пропускал мимо ушей никаких сведений, никаких суждений.

Когда мы вернулись домой, он сел на постель и завел разговор, а я, глядя на него, лежала, облокотившись на подушки.

— Что это означает для нас? — сказал он. — Только то, что мы должны понять, как революция во Франции скажется здесь, в Англии.

— Если уже не сказалась, — заметила я. — Она убила мою бабушку, отобрала поместья дедушки, разрушила семью, потому что кто знает, где сейчас находится тетя Софи. А теперь она забрала моего брата Шарло, Луи-Шарля и твоего брата Джонатана.

— Да, — согласился он. — Но это личное… трагедия нашей семьи. Как она повлияет на нашу страну? И это, Клодина, может сильно сказаться на нас в будущем. Заметила ли ты, что никто ни в чем не уверен… даже политики? Кто сейчас наши лидеры?

Я бы назвал Питта, Фокса и Берка, а ты? Хотя все, что они говорят и делают в парламенте, мне кажется противоречивым. Фокс слишком доверчив, он верит в свободу и в то, что страна может управляться большинством, которым, считает он, должны быть революционеры. Я думаю, Берк видит это иначе. Он знает, что французы хотят равенства… но они не хотят свободы. И, конечно же, для своих врагов. Сколько совершенно невинных людей было отправлено на гильотину только потому, что они родились аристократами? Берк сознает, что революция, а значит анархия, может прокатиться по всей Европе. А Питт… он не разделяет симпатий Фокса к воле народа. Он большой сторонник мира и уверен, что во Франции все еще можно уладить. Он не хочет вступать в войну. Три разные точки зрения, куда они приведут нас?

— Не знаю, — заметила я, зевая, — и уверена, что ты тоже не знаешь. А даже если бы ты и был… что ты можешь сделать?

Я протянула к нему руки, и он, смеясь, подошел ко мне.

Но если на эту ночь проблема отложена, то уже на следующий день она возникла вновь. В нашу честь был дан прием. Я всегда знала, что наша семья вызывает большой интерес в Лондоне. Где бы я ни появлялась с моей матушкой и Диконом, везде устраивались многочисленные светские рауты, на которых я, по молодости, не присутствовала. Теперь я поняла глубину связей Дикона и желание некоторых людей выказать дружбу сыну Дикона и дочери его жены.

Мне нравилось встречаться с этими интересными людьми, которые казались такими уверенными и умными. Мне нравилось слушать их разговоры, но я заметила, что все они тогда вертелись вокруг одной темы.

Когда мы сидели за столом на одном из приемов, разговор принял обычное направление. Кто-то упомянул Шарлотту Корде. Прошло как раз три месяца с тех пор, как она была казнена за то, что заколола Жан-Поля Марата в ванной, но это событие все еще обсуждалось, как будто бы это произошло вчера.

— Не думаю, — сказал мужчина, сидевший рядом со мной, — что кто-либо питает больше симпатии к Марату.

— Конечно, — согласилась я, — но многие симпатизируют Шарлотте Корде.

— Смелая женщина.

Она знала, что подписывает свой смертный приговор. На это требуется мужество.

Я согласилась и с этим.

Наш хозяин сказал:

— Интересно, кто будет следующим?

Дантон?

— Вы думаете, что дойдет до этого? — сказала леди по правую руку от него.

— Эти люди всегда восстают друг против друга, — ответил наш хозяин.

Дэвид сказал:

— Уверен, что вожди революции, такие, как Дантон и Робеспьер, неизбежно попадут на гильотину. Все они рвутся к власти, завидуют друг другу. Вот почему все так и происходит…

Лучшие условия жизни для народа? Конечно, нет! Власть для мсье Марата, мсье Дантона и мсье Робеспьера… и остальных. И каждый, в свою очередь, несет гибель другим.

За столом раздался одобряющий шепот. Хозяйка сказала:

— Я верю, что вы забудете об этих неприятных персонах, когда услышите Людвига Блокермунда, который собирается развлечь нас игрой на фортепьяно.

— Блокермунд! — закричала толстая леди. — Моя дорогая, как тебе удалось заполучить его? Я слышала, на него большой спрос.

— Да, он недавно выступал в ротонде.

— Я имела удовольствие слышать его и предвкушаю удовольствие от его выступления сегодня вечером.

— Замечательно! — прошептали некоторые из гостей.

После трапезы мы перешли в гостиную, в которой стояло большое фортепьяно, и здесь герр Блокермунд, к нашему удовольствию, дал концерт.

Я сидела, погрузившись в музыку, пока не кончился концерт. Как только пианист поднялся со стула и стал принимать поздравления, вошел дворецкий и доложил, что пришел джентльмен, который хочет видеть хозяина. Очевидно, по важному делу.

Наш хозяин вышел и вернулся спустя десять минут очень встревоженным.

Он обратился ко всем нам и печальным голосом сказал:

— Все равно вы довольно скоро узнаете об этой печальной новости. Прошу прощения, что порчу вечер, но вы не захотите оставаться в неведении. Королева Франции последовала за своим мужем на гильотину.

Воцарилась тишина.

— Итак, они осмелились… — прошептали некоторые из гостей.

— Оба теперь мертвы… король и королева… убиты кровожадной чернью, — сказал хозяин дома. — Когда только все это кончится?

Ни у кого больше не осталось настроения веселиться. Все мы, должно быть, думали об этой легкомысленной девушке, которая немногим более двадцати лет назад приехала во Францию, чтобы, как было задумано, блестяще выйти замуж. Что будет теперь? Убийство короля и королевы создало опасный прецедент.

Когда мы уходили, хозяин серьезно посмотрел на Дэвида.

— Надо незамедлительно оповестить вашего отца, — сказал он.

Дэвид кивнул.

— Мы уедем в Эверсли завтра же.

Было немного обидно, что мы уезжаем на два дня раньше, чем хотели.

— Это уже свершилось. Королева мертва, — пожаловалась я Дэвиду. — Какая польза будет от того, что мы возвратимся так рано домой?

— Отец должен знать об этом, — сказал он. Я была рассержена.

— Но что он может сделать?

— Это больше, чем казнь королевы, Клодина.

— Что больше?

Мы сели в экипаж и вскоре оставили Лондон позади.

— Пока королева, хотя и пленная, была жива, во Франции существовала монархия. Теперь монархия кончилась.

— Есть дофин.

— Мальчик, бедный ребенок… в руках садистов-мучителей, намеревающихся заставить его страдать за то, что он — сын короля. Я боюсь за него.

— Это во Франции, Дэвид, а мы в Англии.

— Все случившееся влияет и на всех нас, особенно когда это происходит так близко. В стране волнения. Революция, как огонь. Стоит ему только раз вырваться из-под контроля, как он распространится повсюду.

— Думаешь, люди боятся, что у нас может произойти то же самое?

— Немногих правителей в Европе настолько поддерживает народ, чтобы они чувствовали себя уверенно. Я думаю, что мы в Англии можем оставаться спокойными более, чем жители других стран. Наш король не деспот. Он добр. Люди не должны его ненавидеть. Они могут обращаться к нему, как, например, это сделал Фермер Георг, правда, в этом больше любви, чем уважения к этикету. Они не могут ненавидеть такого мягкого человека… человека простых вкусов, который намерен выполнить свой долг, даже если не совсем знает, как сделать это. Нам нужны реформы, и многие считают, что мы их получим. Но менее всего нам нужна революция.

— Несомненно, это самое последнее, что нужно любой стране.

— Я искренне верю, что люди не хотят революции. У нас под боком пример того, что это может означать. Французы просто поменяли одних хозяев на других, и я твердо верю, что многие здравомыслящие люди предпочтут первых, хоть и деспотичных. Страной могли управлять люди, которые были эгоистичны, избалованы, равнодушны к нуждам народа, слишком потворствующие себе, но даже они были лучше, чем эти кровожадные, жаждущие власти убийцы, которые теперь правят ими.

— Тогда, если народ знает это, почему мы должны спешить домой?

Несколько секунд он молчал, потом сказал:

— Есть смутьяны — люди, которые сделали много, чтобы поднять революцию во Франции. Их цель сделать то же самое по всей Европе. Они хотят уничтожить церковь, государство и монархию.

Ты имеешь в виду, что эти люди, эти смутьяны, действительно есть в нашей стране?

— Уверен в этом. Их количество теперь возрастет, и мы должны быть готовы ко всему.

— А что твой отец может сделать?

Дэвид пожал плечами, и я задумалась, насколько много он знает о тайной жизни Дикона.

Больше нечего было сказать. Медовый месяц закончился.

Дэвид снисходительно посмотрел на меня.

— Не забудь, — сказал он, — когда дела поправятся, мы отправимся в Италию.

Я прижалась к нему.

— Это будет замечательно. Я верю, Дэвид, что когда-нибудь стану знать так же много, как ты.

— Чем дольше ты будешь знать меньше меня и не будешь презирать меня за невежество, тем счастливее я буду.

Я смотрела на проплывающие мимо сельские пейзажи. На деревьях оставалось не так уж много листьев, но они поражали своими красками. В некоторых садах собирали последние фрукты. Зима почти подошла к нам.

Мы хотели добраться домой до того, как наступит темнота, а в это время года темнеет рано. Мы ехали быстро, и сумерки только начали опускаться, когда я увидела высокую стену Эверсли. Мое сердце, как всегда, радостно подпрыгнуло в груди.

Когда мы въехали в ворота и подъехали к дому, грумы вышли из конюшен, удивленные нашим скорым возвращением.

Дэвид помог мне выйти из экипажа, и я направилась к дому. Я с трудом могла дождаться того момента, когда увижу маму и расскажу ей о замечательном времени, проведенном в Лондоне.

Я опередила Дэвида и вбежала в холл, любимый холл с его высоким сводчатым потолком, каменными стенами и фамильным деревом около камина.

Холл был пуст. Конечно, они не знали, что мы вернемся в этот день.

Я поднялась по ступеням.

— Мама, — позвала я. — Это Клодина… и Дэвид. Мы дома.

Мой голос отозвался эхом, и тут неожиданно на вершине лестницы я увидела незнакомую фигуру в сером. Увидев на ней капюшон, я подумала, что там стоит монах или монахиня, и почувствовала, что холодею от ужаса. В этот момент я действительно поверила, что оказалась лицом к лицу со сверхъестественным.

Я окаменела и если бы даже и попробовала пошевелиться, то уверена, не смогла бы сделать этого.

Фигура слегка пошевелилась, пара горящих темных глаз, казалось, сверлила меня.

Затем раздался голос:

— Это Клоднна… О, Клодина, ты не узнаешь меня? Тетя…

Тетя Софи! — закричала я.

Только теперь я поняла что она вернулась. Джонатан, Шарло и Луи-Шарль спасли ее.

Джонатан всегда выполнял то, что намеревался сделать.

Что это было за возвращение домой!

Когда Софи обняла меня, я услышала голос матери.

Она появилась на лестнице вместе с Диконом.

— Клодина!

Дэвид!

Мы не ждали вас сегодня. — Матушка крепко обняла меня. — Моя дорогая, ты выглядишь прекрасно. Как хорошо увидеть тебя снова!

— Есть важные новости, — сказал Дэвид. — Они отправили королеву Франции на гильотину.

Дикон промолчал. Он стоял неподвижно, и я видела, что он нахмурился.

— Мы были у Кренторнов, — продолжал Дэвид, — и новости сообщил Джон Кренторн. Они хотели, чтобы ты как можно скорее узнал это.

Дикон кивнул, и матушка тревожно посмотрела на него.

— Мы поедем в Лондон, — сказал он. Наступила тишина, которую нарушила моя мать:

— Видишь, что произошло…

— Тетя Софи… — начала я.

— Это хорошо, что она здесь.

— А Шарло?

Моя мать выглядела печальной.

— Шарло не вернулся. Луи-Шарль тоже. Они присоединились к армии… французской армии.

— О нет! — закричала я. — Они будут сражаться против нас!

— Дураки, — сказал Дикон.

Моя мать положила свою руку на его.

— Шарло всегда не покидала мысль вернуться, — сказала она. — По крайней мере, он жив, и у нас наконец есть от него вести.

Был еще один вопрос, который я хотела задать, однако чувствовала себя слишком взволнованной, чтобы произнести его имя. Но матушка сама ответила на него:

— Джонатан привез тетю Софи с Жанной Фужер. Ты помнишь Жанну Фужер?

— Да, да, конечно.

Значит…

Джонатан благополучно вернулся.

Матушка пристально посмотрела на меня:

— Да, Джонатан вернулся.

Когда Дэвид и я спустились к обеду, он был уже здесь. Мое сердце возбужденно подскочило. Он изменился: стал старше и выглядел более привлекательным, чем до отъезда.

Я бросила на него взгляд и затем отвела глаза. Я надеялась, что никто не заметил, как на моих щеках выступил румянец.

— Я слышал о свадьбе, — сказал он. — Поэтому хочу поздравить вас.

— Спасибо, — ответила я слабым голосом.

Он подошел и, положив мне на плечи руки, легко поцеловал меня в щеку.

— Итак, — сказал он ворчливо, — ты опередила события.

Он слегка улыбнулся, и я попыталась ответить ему тем же.

— Сколько я отсутствовал? Восемь месяцев? И, вернувшись, нашел тебя замужней женщиной.

Он воздел глаза к потолку, как будто сказал шутку, и я почувствовала облегчение, что он воспринял это так легко.

— Когда ты вернулся? — спросила я.

— Два дня назад.

«Два дня, — думала я. — Пока я каталась в парке, такая довольная, смеющаяся и счастливая, Джонатан вернулся домой с тетей Софи. Если бы я только знала…»

Сабрина, присоединившись к нам, сказала:

— Дикон так рад, что Джонатан дома.

— Конечно, — отозвалась я.

— Бедняжка, это было тревожное время для него.

Затем появилась тетя Софи. Как описать ее походку? Она скорее скользила, чем шла, и так тихо, что никто не знал, тут ли она, и, только подняв голову, замечал горящие, напряженные глаза на наполовину скрытом лице.

Интересно, как она выглядит без капюшона и как велик у нее был шрам от того ужасного ожога, который она получила во дворце Луи XV во время свадьбы теперь обезглавленной королевы.

На ней было платье изысканного розовато-лилового цвета-с капюшоном. Я видела только темные волосы с одной стороны лица — капюшон скрывал другую. Все вокруг нее напоминало о трагедии, о которой знали все.

— Мы счастливы, что Софи в безопасности. Моя мать, казалось, была настроена на патетический лад, чтобы дать Софи почувствовать, что она дома. Она всегда так вела себя с Софи. Я помнила времена, когда она, казалось, чувствовала себя виноватой в уродстве Софи только потому, что присутствовала при катастрофе, и мой отец, который в то время был помолвлен с Софи, благополучно спас матушку, в то время как дядя Арман спасал Софи. Это случилось задолго до того, как я родилась, около двадцати трех лет назад, и все это время Софи чувствовала свою ущербность. А сейчас ей должно было быть сорок лет.

— Рада слышать, что Жанна Фужер тоже приехала, — сказала я.

— Я не могла оставить Жанну.

— Конечно, — вставила матушка. — Жанна — верный друг. Я хотела пригласить ее к нам за стол, но она отказалась. Она сторонник формальностей. «Жанна, — сказала я ей, мы считаем тебя другом». — «Я горничная мадемуазель Софи, мадам, — ответила она. — И именно ей хочу оставаться». Я никак не смогла убедить ее.

— Если не возражаете, я буду, как всегда, есть с ней, — сказала Софи. — Сегодня вечером особый случай. Я хочу видеть Клодину.

— Спасибо, тетя Софи.

Ее глаза смотрели на меня, и я видела в них оттенок теплоты, которую она выказывала Жанне Фужер, и мне было приятно, что эта странная женщина испытывает такое же чувство ко мне. Я помнила тот день в Шато Обинье, такой далекий теперь, когда мы уехали на отдых в Англию и больше не вернулись. Тогда я видела тетю Софи в последний раз.

— Садитесь за стол, — сказала моя мать. — Суп уже стынет.

Мы сели обедать, и Джонатан сказал:

— Считаю честью сидеть по правую руку от невесты. — И сел возле меня.

— Нет нужды спрашивать, был ли медовый месяц удачным, не так ли, Дикон? — спросила моя мать.

— Счастье и удовольствие сияют в их глазах, — ответил Дикон.

— Подумать только, — сказал Джонатан, — пока вы постигали радости семейной жизни, я торговался о лодке в Остенде.

— Так ты добирался оттуда? — обратился к нему Дэвид.

— Мой дорогой брат, а откуда же еще?

Как ты думаешь, мог ли выжить в Кале или еще каком-нибудь порту англичанин? Англичанин… перевозящий француженку через канал! Как ты представляешь себе все это?

— Смутно, — ответил Дэвид. — Я не ожидал, что ты сможешь пробраться через Францию.

— Джонатан когда-нибудь расскажет тебе об этом, — сказала матушка.

Она перевела взгляд с меня на Софи. Я поняла, что она имела в виду, и Дэвид тоже. Тема была слишком болезненной, чтобы обсуждать ее при Софи. Мы все услышим позже, когда ее не будет в нашей компании.

— Что ж, вы здесь и это замечательно, — сказала я. — Мы так волновались…

Моя рука лежала на столе, и Джонатан легко сжал ее. Это был, без сомнения, братский жест, но прикосновение его руки заставило меня вздрогнуть.

— Я отдала тете Софи детские комнаты, — сказала моя мать.

— О… ими не пользовались годы.

— Они понравились мне сразу же, как я их увидела, — сказала Софи.

— Они приехали рано утром. Что это был за день! — продолжала быстро говорить моя мать. — Я была так рада… а потом я ждала Шарло…

Дикон сказал:

— Он делает то, что хотел делать. Нельзя людям запретить так поступать, ты знаешь, Лотти. Он собирается жить самостоятельно.

— Что с ним будет?

— С Шарло все будет в порядке, — сказал Дикон. — Он из тех, кто среди этого сброда вскоре станет генералом, вот увидишь.

Дэвид сказал мрачно:

— Это будет слишком хорошо для армии черни.

— Да, действительно, — согласился Дикон. — Удивительно, но они получили настоящих бойцов, эти бунтовщики. Следует отметить, французы всегда были прекрасными солдатами.

Он нежно смотрел на Лотти. Он никогда не испытывал подобного чувства к своим сыновьям. Дикон был слишком эгоистичным; он не был человеком, которому присущи сентиментальные привязанности. Поэтому и его страстная любовь к моей матери была такой удивительной; и это еще больше поражало тем, что свою привязанность он не делил ни с кем.

— О да, — продолжал он, — Шарло нашел свое место под луной и его тень Луи-Шарль тоже. Когда эта глупая война кончится, когда кровожадные граждане Республики утихомирятся, когда спокойствие воцарится во Франции и все вернется на круги своя, тогда, Лотти, моя любовь, мы нанесем визит во Францию. Нас любезно примет месье генерал, украшенный всеми заслуженными медалями… и ты будешь очень гордиться им.

— Дикон, ты фантазер. Но ты прав. Он знает, как себя вести.

Суп убрали и поставили ростбиф.

— Ростбиф старой Англии! — сказал Джонатан. — Ничего нет подобного ему. — Он придвинулся немного ближе ко мне. — Среди прочего…

— Долгое отсутствие в стране помогает лучше оценить ее, — прокомментировал Дикон.

Тетя Софи плохо говорила по-английски, и разговор за столом велся наполовину на английском, наполовину на французском языках. Французский Джонатана был такой же, как у его отца, очень англизированный.

— Удивляюсь, как тебе удалось все это пройти, — сказала я.

Он приложил пальцы к губам, и моя мать сказала, смеясь:

Ты думаешь, что Джонатан не смог справиться с языком? Он преодолел эту трудность. Он такой же, как и его отец.

Джонатан и Дикон посмотрели друг на друга и рассмеялись. Между ними было взаимопонимание, чего не было между Диконом и Дэвидом. Я думаю, это происходило из-за их сходства.

— Надеюсь, тебе будет удобно в детской, — обратился Дэвид к Софи.

Он хорошо понимал по-французски и говорил на нем достаточно хорошо, но из-за акцента и интонации было немного трудно понимать его. Я мечтала, что теперь, когда тетя Софи с нами, он это исправит. Я снисходительно улыбнулась. Он захочет упражняться во французском со мной. Это было типично для него. Он всегда хотел совершенствоваться в любых интеллектуальных занятиях. Джонатан был такой же, но только в отношении того, что его интересовало; таким образом, они в чем-то были похожи. Джонатан, однако, никогда не занимался такими вещами, как совершенствование в языке.

— Да, спасибо, — сказала Софи. — Эти комнаты подойдут мне.

Она любила уединение. Я поняла, что она имеет в виду. Детская была отделена от всего остального дома, так же как ее покои в Шато Обинье, и ее самое большое желание было жить отдельно от всей семьи. Думаю, она всегда специально показывала мне, что отличается от других.

— Возможно, это временно, — продолжала она.

— Временно?! — воскликнула я. — О, тетя Софи, ты думаешь недолго пробыть в Англии?

— Нет. Я должна остаться здесь. Для меня или для Жанны нет места во Франции. Мы знаем это. — Она взглянула на Джонатана. — О, я благодарна… очень благодарна. Мы не могли продолжать так жить. Было просто необходимо уехать, и мы никогда не смогли бы сделать этого, если бы не отвага месье Джонатана, твоего брата и Луи-Шарля.

Джонатан наклонил голову.

— Они были очень умны… очень изобретательны. Жанна и я будем всегда благодарными.

Но мы не бедны. Ты удивлена, Клодина? Но мы далеко не бедны. Жанна очень умна. Мы привезли из Франции состояние.

— Состояние! — вскричала я.

Все взгляды устремились на Софи.

На ее щеках появился слабый румянец. Она сказала:

— Жанна очень предусмотрительна. Она все предвидела. Задолго до того, как началась революция, она начала собирать драгоценности в одном месте… пряча их. Она прекрасная портниха и зашивала их в нашу одежду… кольца, броши, подвески… все драгоценные камни, которые достались мне в наследство от моей матери… драгоценности, которыми владела семья в течение многих поколений. Они очень дорогие. Теперь они здесь в безопасности. Месье Дикон видел их. Месье Джонатан тоже. Они уверили меня, что их достаточно, чтобы жить в комфорте… всю оставшуюся жизнь.

— Это замечательно! — закричала я. — Умница, умница Жанна!

— Она более, чем умна, — сказала матушка со слезами в глазах. — Она добрая женщина.

— Дорогая мачеха, — небрежно сказал Джонатан, — ты говоришь так, как будто добрая женщина — что-то необычное.

— Такие добрые и самоотверженные люди, как Жанна, очень редко встречаются, — сказала моя мать.

— Дэвид, ну разве это не замечательно? — сказала я.

— Должно быть, вы очень рисковали, — заметил Дэвид, — не только выбираясь из Франции, но и перевозя с собой состояние.

— Я люблю рисковать, — сказал Джонатан. — Ты знаешь это, брат.

— Но такой риск!

Дикон смотрел на своего сына с одобрением. Он тоже любил риск и тоже привез бы это состояние из Франции.

— Я куплю дом, — сказала Софи.

— Это будет не трудно, — вставила я.

— Где-нибудь поблизости, возможно. Ни я, ни Жанна не говорим хорошо по-английски, и будем чувствовать себя безопаснее под защитой Эверсли.

— Это замечательная идея! — закричала я. — Тогда мы сможем часто навещать друг друга. Если ты пригласишь нас…

Она нежно посмотрела на меня.

— Прошу тебя навещать меня, Клодина, — сказала она.

— Ну вот, моя дорогая, — сказал Джонатан, опять дотрагиваясь до моей руки, — ты удостоена такой чести.

— Мы все будем приходить к тебе, — сказала моя мать.

— Есть ли поблизости какие-нибудь дома? — спросила Софи.

— Два ближайших — Грассленд и Эндерби. Грассленд занят, но Эндерби пустует, — сказала я.

— Эндерби! — закричала моя мать. — Клодина, не стоит предлагать Эндерби!

— Я только сказала, что он пустует.

— Это ужасный дом, — сказала моя мать.

Только лишь из-за кустов, которые выросли вокруг него, — вставил Дэвид.

— У него плохая репутация, — возразила матушка. Дикон и Джонатан рассмеялись.

— Это твои причуды, Лотти, — сказал Дикон.

— Нет. Я думаю, по отношению к этому дому слухи верны.

— Он продается? — спросила Софи.

— Уверена в этом, — ответила я.

— Да, — категорично произнес Дикон, — ключ в Грассленде.

Это ближайший дом.

— Дэвид и я были там недавно, — сказала я. — Не так ли, Дэвид?

— О? Вы брали ключ? — спросил Дикон.

— Нет. На одном из окон была сломана защелка, и мы через него пробрались в холл.

— Какие рискованные натуры! — с иронией сказал Дикон.

— Это мрачное, заброшенное место, тетя Софи, — сказала я.

— Я говорю вам, что просто надо вырубить кусты и впустить внутрь свет, — объяснил Дэвид. — Я уверен, что это все изменит.

— Я хотела бы посмотреть на него.

— В конце концов, — неохотно сказала моя мать, — это поблизости от нас, ведь ты не хочешь далеко уезжать.

— Может быть, завтра я посмотрю его и возьму Жанну с собой.

Она практичный человек.

— О, дорогая, — беспечно произнесла матушка, — неужели ты так жаждешь покинуть нас?

— Я не хочу никого стеснять… — ответила Софи.

— Моя дорогая Софи, мы очень рады, что ты с нами.

Неожиданно в разговор вмешалась дремавшая до сих пор Сабрина:

— Эндерби — странный дом. Но когда им владела моя мать, там царило счастье. После ее смерти он стал неуютным…

— Что ж, ты знаешь старый дом лучше любого из нас, — отозвалась моя мать. Она повернулась к Софи. — Мать Дикона родилась в этом доме. Она провела там свое детство. Поэтому она может рассказать тебе все, что ты захочешь узнать о нем.

Глаза Сабрины тускло блеснули.

— Это было так давно, — сказала она. — Много лет назад, но иногда я помню эти дни более отчетливо, чем то, что случилось вчера.

— Я хочу посмотреть этот дом, — повторила Софи. — Я скажу Жанне, и завтра же, если получится, мы осмотрим его.

— Нужно послать в Грассленд за ключом, — заметила моя мать.

— Можно, я пойду с вами? — страстно произнесла я. — Мне хотелось бы получше рассмотреть дом.

— Но будет ли интересно войти через парадную дверь после того, как вы забрались туда через окно? — спросил Джонатан.

— Я всегда чувствовала, что посещение этого дома связано с риском.

Итак, все было решено.

Обед подошел к концу, и моя мать сказала:

— Сабрина очень устала.

Я провожу ее. И, полагаю, Софи тоже хотелось бы удалиться, не так ли, моя дорогая?

Софи поддержала матушкины слова.

— Клодин проведет тебя наверх.

— Я сама могу найти дорогу, — сказала Софи.

Я подошла к ней и положила на ее руку свою.

— Пожалуйста, мне было бы приятно опять увидеть Жанну.

Софи улыбнулась мне той особенной улыбкой, которую, как я заметила, она редко дарила кому-либо, и мы поднялись по лестнице.

Жанна ждала ее в детских комнатах.

— Жанна, — сказала я, — как приятно видеть тебя! Она схватила мою руку, и я пристально посмотрела на нее. В ее темных волосах появились седые пряди. Ей пришлось пережить много стрессов и неприятностей.

— Мадемуазель Клодина! — сказала она. — Я рада, что мы с мадемуазель Софи здесь, в безопасности.

— Да, вам пришлось пережить тяжелые испытания. Жанна выразительно кивнула мне.

— Вы устали, — обратилась она к Софи.

— Немного, — призналась Софи.

Тогда пожелаю вам доброй ночи. Если вам что-нибудь понадобится…

— Ваша мать позаботилась о нас, — перебила меня Жанна.

— Я узнала о продающемся доме, — сказала Софи Жанне.

— Я оставлю вас, чтобы вы могли поговорить об этом. Не очень надейтесь. Эндерби — особенный дом, — сказала я.

Я пожелала им спокойной ночи.

Спускаясь вниз, я повстречала мать, которая шла из комнаты Сабрины. Она обняла меня и прижала к себе.

— Я так рада, что ты вернулась… и такая счастливая. О да, я вижу, что ты счастлива. В Лондоне было замечательно, не так ли? Ты с Дэвидом…

— Все было хорошо.

— Как жаль, что вам пришлось вернуться раньше.

— Я так и не понимаю, почему.

— Дикон погряз в… делах. Я иногда беспокоюсь за него. У него свои секреты… даже от меня. Я думаю, что смерть королевы повлияет на наши дела. В любом случае ты и Дэвид сможете съездить в Лондон позже.

— Конечно.

— Что ты думаешь о Софи?

— Она всегда была немного… странной.

— Думаю, что она хотела казаться более дружелюбной, более, как бы это сказать, нормальной.

Ей пришлось многое пережить.

— Я считаю, что все переменится. Как замечательно получилось с драгоценностями, не правда ли?

— Это был страшный риск. Как-нибудь ты услышишь об этом. Мы не должны заставлять Софи опять переживать все сначала. Джонатан расскажет тебе обо всем.

Мужчины были в комнате для пунша.

В камине горел огонь.

Они встали, когда мы вошли.

— Входите и садитесь, — пригласил Дикон. — Иначе устанете.

— Я хотела бы немного поговорить, — сказала я. — Так много хочется услышать.

Джонатан быстро подошел ко мне. Он положил свою руку на мою:

— Проходи, садись.

Я села между ним и Дэвидом, а матушка напротив Дикона.

— Я не хотела говорить при Софи, — сказала моя мать. — Должно быть, то, что ей пришлось пережить за это время, было сплошным кошмаром. Только подумайте об этом. День за днем… не зная, когда чернь поднимется против тебя. Джонатан, расскажи Клодине и Дэвиду историю, которую ты рассказал нам.

— Я начну с самого начала. Мы заранее сделали все необходимые приготовления. В день отплытия мы покинули дом и направились на берег, где нас ждала рыбацкая лодка. Ее владелец довольно успешно подрабатывал на перевозке беженцев. Он обменял наши деньги на французские. На этой маленькой весельной лодке мы и добрались до берега в темную безлунную ночь в одно уединенное место. До Франции мы добрались без особых приключений. Шарло был очень изобретателен. Он хороший актер и прикинулся скромным торговцем. Нам удалось приобрести повозку с лошадью, не очень привлекательной на вид, но зато выносливой, которую мы полюбили. Луи-Шарль и я изображали слуг.

Я прикидывался немым, так как плохо говорил по-французски.

Они боялись, что я, открыв рот, сразу же всех выдам. До Обиньона, несмотря на многие препятствия, мы добрались довольно быстро. Я перестал разыгрывать из себя немого, так как подумал, что мой плохой французский может быть принят за какой-нибудь местный диалект. Считалось, что я уроженец юга страны, граничащего с Испанией, поэтому и говорю так плохо. Вы были бы потрясены, если бы увидели, где мы жили: цыплята бегают по газонам, клумбы запущены, пруды полны затхлой водой… Я никогда не видел Обиньона в хорошие времена, но и того, что осталось, было вполне достаточно, чтобы представить, как прекрасно здесь было раньше.

— Там было изумительно, — вставил Дикон. — Вся эта милая страна… обречена на запустение.

Глупые вандалы!

Они разрушают свою страну.

— Итак, — продолжал Джонатан, — наше разочарование стало еще большим, когда мы достигли Шато, так как ни Софи, ни Жанны не было в имении. Мы боялись спрашивать о них и оказались в затруднительном положении. Шарло не хотел уезжать слишком далеко, да мы и не знали, куда идти. Кроме того, он боялся, что, несмотря на маскировку, его могут узнать, если он направится в город в гостиницу. Луи-Шарль тоже боялся этого. Я ходил по винным лавкам, сидел там, попивая вино и слушая разговоры… Я мало говорил и прикидывался дурачком, который не понимает, о чем говорят.

Они были снисходительными ко мне.

— Всегда полезно изображать дурака, — вставил Дэвид. — Это заставляет других чувствовать свое превосходство и получать от этого удовольствие.

— Что же, я действительно удачно играл эту роль. Там была девушка, которая разносила вино. Как было ее имя? Мари… да, именно так. Она жалела меня и обычно разговаривала со мной.

Я обратил на нее внимание и считал, что могу узнать у нее много полезного, спросив о том, о чем не решался спрашивать у остальных. Я повел себя с Мари, как нужно. Выбравшись из винной лавки, я присоединится к тем, кто остался спать в повозке. Спустя некоторое время Мари рассказала мне о прежних днях и о семье из Шато. Каких скандальных историй я наслушался, дорогая мачеха!

— Вокруг людей, подобных отцу, всегда скандалы.

— Похоже, что он постоянно устраивал их. Я услышал о его романтической женитьбе на твоей матери, и как она умерла. Это было необычайно интересно. Я угостил Мари виноградом и наконец узнал, что Арман умер; его похоронили в Шато. Его компаньон уехал, и там остались только три женщины. За ними постоянно следили, пытаясь выяснить, как они живут. Мадемуазель Софи, несмотря на уродство, была аристократкой… а Жанна и старая экономка оказались весьма сообразительными. Они должны были все время контролировать себя. Кто-то, должно быть, предупредил Жанну, что подозрения относительно них усиливаются, и они решили бежать. Однажды Шато опустел.

Когда и куда они уехали, никто не знал. Мари могла только предполагать, что есть два места, куда они могли уехать. У старой экономки, которая была известна как тетушка Берта, где-то в провинции была семья. А Жанна Фужер приехала из округа Дордон. Она была скрытной особой, но Мари помнила, что однажды кто-то приехал из Перигора и увидел Жанну, когда та делала покупки, и спросил ее имя. Когда этому человеку сказали, что это Жанна Фужер, которая ухаживает за больной женщиной в Шато, он сказал, что он узнал ее, так как знает семью Фужер, которая живет в Перигоре.

Мы получили ключ к разгадке и на несчастной старой лошадке по ухабистым дорогам, так как мы должны были держаться подальше от городов, немедленно отправились на юг. Никто не интересовался нами, ведь мы выглядели, как их добрые старые соотечественники. Шарло с усердием распевал «Марсельезу», а я вторил ему. Эта великая песня революции, и крестьяне считали, что ее необходимо знать настоящим патриотам. Я не хочу подробно останавливаться на деталях, но могу сказать, что мы несколько раз с трудом избежали опасности. Было много случаев, когда мы почти выдали себя и были близки к провалу. Все-таки очень тяжело для аристократа, а Шарло один из них, быть равным с простолюдинами. Я уверен, что отлично играл свою роль, — слабоумный дурачок из какого-то неизвестного местечка на юге, где говорят на местном диалекте, почти неизвестном добрым гражданам Республики. Мне было легче, чем Шарло. После многих превратностей судьбы, которые я перечислю потом, если кто-нибудь из вас пожелает услышать о них, мы напали на след семьи доброй Жанны. А в одном маленьком крестьянском доме уцелели только брат и сестра, они и приютили странствующую пару, нагруженную драгоценностями, и попытались выдать Софи за добрую маленькую крестьянку, правда, не очень успешно. Экономка вернулась к своей семье, а Жанна и Софи присоединились к нам… Софи играла роль матери Шарло, чем, я думаю, была весьма довольна, а Жанна — жены Луи-Шарля. Для меня не осталось никого, и я сначала чувствовал себя немного обиженным.

— Путешествие стало вдвойне опасным, так как вы с Софи и Жанной везли драгоценности, — сказала я.

— Да. Софи делала все, что могла, но Жанна была просто восхитительна. Она ходила в маленькие городки за покупками, и, конечно, ей не приходилось менять свой облик, как это делали мы.

— Она ходила в город с драгоценными камнями, зашитыми в нижние юбки? — спросила я.

— Ей приходилось так поступать. Она не говорила нам о драгоценностях до тех пор, пока мы не оказались в лодке, пересекающей пролив.

— А что вы сделали, узнав об этом? Джонатан пожал плечами:

— Что мы могли сделать?

Мы не могли их там оставить.

Но наше беспокойство от этого усилилось. Жанна знала это, поэтому и не решалась ранее взваливать эту дополнительную заботу на наши плечи.

Как-нибудь я расскажу вас о некоторых приключениях, через которые мы прошли, обо всех наших страхах и уловках. Это займет недели. Во всяком случае, я никогда не смогу все это забыть. Когда мы наконец прибыли в Остенд, Шарло решил вернуться во Францию и примкнуть к армии. Конечно, Луи-Шарль отправился вместе с ним. Таким образом, я должен был переправить Софи и Жанну в Англию один. Я помню, как они стояли на берегу, провожая нас. — Он повернулся к матушке. — Шарло надеялся, что ты поймешь его. Он уверен в этом. Он хотел, чтобы ты знал, что он не мог спокойно жить в Англии, в то время как его страна ввергнута в хаос.

— Я понимаю, — сказала тихо моя мать.

Она была глубоко взволнована рассказом Джонатана, и Дикон смотрел на нее с тревогой.

Он поднялся и сказал:

— Пойдем наверх.

Они пожелал всем спокойной ночи и оставили меня, сидящей между Дэвидом и Джонатаном.

Некоторое время мы молчали. Я смотрела на огонь и видела там только одну картину: Джонатан в винной лавке с Мари… Странно, что из всех событий я думала именно об этом. Я представляла его в роли дурачка, едущего через всю Францию. Уверена, он наслаждался опасностью от всего происходящего… так же, как его отец. Дэвид возненавидел бы все это. Он увидел бы только убожество и тщетность всего предприятия.

Бревно развалилось, рассыпав сноп небольших искр. Джонатан поднялся и наполнил свой бокал портвейном.

— Дэвид? — спросил он, держа графин.

— Нет, спасибо.

— Клодина?

Я тоже отказалась.

— О, давай выпьем немного за мое благополучное возвращение.

Она налил вина в наши бокалы.

— Добро пожаловать домой, — провозгласила я. Его глаза встретились с моими, и я увидела голубые огоньки, которые я так хорошо помнила.

Ты был очень удачлив, — сказал Дэвид. — Что ж, с приездом.

— Мой дорогой брат, я всегда удачлив. — Он посмотрел на меня и нахмурился, затем, понизив голос, добавил:

— Что ж, не всегда, но почти всегда, и даже когда мне не везет я знаю, как исправить дело.

— Должно быть, были моменты, когда ты действительно думал, что пришел конец, — сказал Дэвид.

— Я никогда этого не чувствовал. Ты знаешь меня. Я всегда нахожу выход из положения, какой бы невозможной ни казалась ситуация.

— Ты очень уверен в себе, — сказала я.

— У меня есть для этого основания, Клодина, очень веские основания, уверяю тебя.

— Не удивительно, что Лотти была подавлена всеми этими откровениями, — вмешался Дэвид. — Эта винная лавка, в которой ты был с девушкой… это так отличалось от ратуши, где она провела ту ужасную ночь.

— Да, — сказала я. — Я помню ее рассказ о том, как толпа обыскивала дом и вино текло на улицу, прямо по булыжникам.

— Вояж нашего отца проходил в более драматической обстановке, чем моя поездка за Софи и Жанной, — сказал Джонатан.

— Ты привез их домой, и это самое главное, — возразила я ему в жаром.

— И благополучно спасся сам. Несомненно, это событие что-то значит для тебя.

— Много значит…

Он низко наклонился ко мне и сказал:

— Спасибо тебе, невестка. Вот кто ты теперь. До этого ты была сводная сестра, не так ли? Теперь ты и невестка, и сводная сестра одновременно. «Мой Бог!»— как они обычно говорят в этой погруженной во мрак стране, которую, к счастью, я покинул, — как все запуталось в нашей семье!

Мы молчали, потягивая портвейн и глядя в огонь. Я отдавала себе полный отчет в моих чувствах к Джонатану, и казалось символичным, что я сидела здесь между двумя братьями.

Я сильно волновалась. Все спокойствие, которое было в Лондоне, прошло; и что-то говорило мне, что оно никогда больше не вернется.

Я должна была уйти.

— Я устала, — сказала я, — и хочу пожелать вам спокойной ночи.

— Я скоро поднимусь, — отозвался Дэвид.

Я пошла в свою комнату и поспешно легла в постель. Это была ложь, что я устала. На самом деле мне вообще не хотелось спать. Я опасалась взглянуть в будущее. Дело было в Джонатане, в его нескольких довольно двусмысленных высказываниях, которые выбили меня из колеи.

Мне бы хотелось, чтобы он не возвращался домой. Но это было не правдой. Меня волновало то, что он вернулся. Я думала о будущей жизни с тревогой, потому что Джонатан, конечно, войдет в нее. Я боялась и все же ждала этого намного сильнее, чем раньше.

Когда Дэвид поднялся в спальню, я притворилась спящей.

Он нежно поцеловал меня, так легко, чтобы не разбудить.

Я подавила в себе желание обнять его за шею и ответить на его поцелуй. Я не могла этого сделать, так как боялась выдать охватившее меня возбуждение, которое, как он мог предположить, было вызвано возвращением Джонатана.

ГОЛОСА В КОМНАТЕ ПРИЗРАКОВ

На следующее утро матушка снова послала одного из слуг в Грассленд за ключом от Эндерби, так как предполагаемый покупатель, остановившийся в Эверсли, захотел осмотреть дом.

Слуга вернулся и передал слова управляющего о том, что миссис Трент с внучками уехали в город и вернутся только к обеду. Так как он не знает, где ключ, то не может прислать его, но, если мы будем в Эндерби в три часа дня, он уверен, что кто-нибудь подойдет к нам с ключом.

— Очень хорошо, — сказала мама.

Эндерби, если идти напрямик, находился не более чем в десяти минутах ходьбы от Эверсли, и Софи сказала, что с большим удовольствием пройдется пешком. Она отправилась вместе с Жанной, а я показывала им дорогу.

— Дом большой, — объясняла я, — а вскоре после четырех стемнеет, и у нас будет всего около часа на осмотр.

Но этого вполне достаточно, чтобы решить, хотите ли вы серьезно подумать о покупке. Если да, то мы могли бы оставить у себя ключ и прийти еще раз завтра. Возможно, вы сразу же решите, что в этом нет необходимости.

— Кажется, все настроены на то, что так и будет, — сказала Софи. — Но нам хотелось бы составить свое мнение, правда, Жанна?

Жанна подтвердила, что мадемуазель обычно так и поступает.

— Хорошо, я не буду настраивать вас ни за, ни против, — пообещала я.

Ноябрьский день, конечно, не лучшее время для посещения Эндерби. Был легкий туман, и капельки влаги повисали, подобно прозрачным бусинам, на сетях паутины, во множестве развешанной на неухоженном кустарнике.

Дом появился перед нами, серый, мрачный и, как мне показалось, похожий на призрак. Краем глаза я взглянула на Софи.

Она внимательно рассматривала его, но, так как капюшон скрывал от меня ее лицо, я не могла понять, нравится он ей или нет.

Как раз в это время из-за кустарника появилась миссис Трент; она держала ключ и улыбалась.

— А вот и ключ, мисс… О, теперь уже миссис. К этому надо привыкнуть.

Больше не мадемуазель де Трувиль, а миссис Френшоу.

— Да. Спасибо, что принесли ключ. Со стороны дома подошли ее внучки.

— Добрый день, — сказала я.

— Добрый день, миссис Френшоу, — поздоровались девочки.

Дороти — Долли — как зачарованная смотрела на Софи, и я заметила, что Софи тоже обратила на нее внимание. Должно быть, наличие физического недостатка во внешности обеих вызвало взаимную симпатию.

— Эта леди интересуется домом, миссис Трент, — сказала я. — Она почти не говорит по-английски. Это сводная сестра моей мамы.

— Что вы говорите! Неужели! Я отрою вам дверь. Когда ключами редко пользуются, с ними приходится повозиться. А, вот так!

Дверь открылась и мы вошли в холл. Софи взглянула на Жанну и тихо вздохнула.

Я прошла в дом вместе с ними. Я ожидала, что Тренты уйдут, однако они проследовали за нами.

— Господи, — сказала миссис Трент. — Я и забыла, как он огромен. Я никогда не заходила сюда, хотя у меня есть ключ. А вот там галерея менестрелей.

Мы наслышаны об этой галерее, не так ли?

— Да, — ответила я и достаточно подчеркнуто прибавила:

— Спасибо, миссис Трент, было любезно с вашей стороны принести ключ.

— О, не за что. Я и сама хочу все осмотреть. Девочки довольно много знают о нем, правда, девочки? Этот дом всегда интересовал их.

— Именно такой дом и может заинтересовать, — сказала Эви.

Я снова отметила, какая она хорошенькая: белокурые вьющиеся волосы и голубые глаза, обрамленные темными ресницами. Настоящая красавица или, может быть, казалась такой по сравнению со своей сестрой. Бедная малышка Долли! Грустное выражение ее лица вполне гармонировало с домом.

— Он производит большее впечатление, чем Грассленд, — сказала Эви.

— Разве, мисс?

Хорошо же ты говоришь о своем доме.

Когда-нибудь я навеки поселюсь в Грассленде. Тогда-то у нас появится приведение, выскакивающее из-за каждого угла.

Интересно, что подумали бы владельцы имения о миссис Трент как о его хранителе? Такими словами она явно не собиралась привлекать покупателей.

Я обратилась к ней с легким укором:

— Счастье, что мадемуазель д'Обинье не понимает вас, иначе это удержало бы ее от покупки дома.

Миссис Трент прикрыла руками рот:

— Мой длинный язык!

Он всегда так болтлив.. Эви выглядела смущенной, и я заметила, что Долли все время смотрит на сестру, как будто без нее чувствует себя неуверенно.

— Здесь есть кое-что из мебели, — продолжала миссис Трент, нисколько не смутившись. — Часть ее, наверное, вполне в хорошем состоянии. Она продается вместе с домом.

Учтите, будет необходим небольшой ремонт.

Я отошла от нее, чтобы проводить Жанну и Софи к лестнице.

— Хотите посмотреть все остальное? — спросила я. Ну конечно, — ответила Софи.

— На втором этаже есть неисправная половица, — крикнула миссис Трент — Эви — ты знаешь, где. Поднимись и покажи им.

Эви направилась вслед за Софи и Жанной наверх, туда же пошла л Долли, Я оглядывала холл. Пусть они сами осмотрят все, подумала я, надеясь, что Эви уйдет, как только покажет им неисправную половицу.

— Мне трудновато подниматься по лестнице, — объяснила миссис Трент. Она подошла ко мне. — Как вам моя Эви?

— Она очень привлекательна.

Миссис Трент просияла:

— Да. Этого нельзя отрицать. Я бы хотела, чтобы она хорошо устроилась в жизни. — В ее голосе появились грустные нотки. — Это не легко. В здешних краях меня никогда не любили. Люди ничего не забывают. Правда, время от времени меня приглашают в разные дома.

Но это совсем не то. Я хочу, чтобы моей Эви было хорошо. Я бы хотела видеть ее хозяйкой какого-нибудь большого дома… вроде этого.

Я подумала, что в подходящем окружении, подальше от своей бабушки, Эви могла бы привлечь внимание многих.

— Ну что же, у нее еще есть время, — ответила я.

— Я бы этого не сказала. Ей шестнадцать, скоро семнадцать, почти столько же, сколько вам. У вас все определилось. Все шло к тому, чтобы стать женой одного из них, не правда ли? И полагаю, не имело значения, кого именно.

Так или иначе, но на долю одного из них выпал лакомый кусочек.

Она была просто невыносима.

На верхней площадке лестницы появилась Эви.

— Ты показала им неисправную половицу?

— Да, бабушка. И рассказала, где нужно обратить внимание на другие.

— В этом доме многое требуется привести в порядок.

Где Долли?

— Она разговаривала с леди, которая с капюшоном.

— Они понимают друг друга?

— Не очень хорошо.

— Я схожу посмотреть, как там у них дела, — сказала я.

Я поднялась по лестнице, оставив миссис Трент и Эви в холле. Как эта женщина не понимает, что ведет себя нетактично? Она невежественна и плохо воспитана. Я хотела сказать ей, что если она так грубо и непродуманно будет вести себя, вряд ли удастся поймать мужа для внучки.

Софи и Жанну я нашла на втором этаже. Они обходили спальные комнаты.

— Просторные, — говорила Жанна, — их можно было бы сделать уютными.

Софи ответила:

— Но пришлось бы многое переделать.

— Вы получили бы удовольствие, занимаясь этим, — сказала ей Жанна.

Они поднялись по лестнице, Долли не отставала от них. Мне захотелось осмотреть комнаты. Я вошла в главную спальню с высокой кроватью под пологом на четырех столбиках. Я коснулась занавесей, которые почти рассыпались от старости в моих руках, но красивое резное дерево оказалось еще очень крепким, а фигурный шкаф на другой стороне комнаты, если его отполировать, будет выглядеть прекрасно. Да, действительно, вместе с домом продавалось и много хорошей мебели.

Однако Софи, конечно, не могла серьезно думать о его приобретении. Он слишком уж велик… для нее и для Жанны. Этому дому необходимы люди, много людей — веселая семья, приемы на Рождество и по другим поводам, танцы в зале.

Я прошла дальше в спальню поменьше, где однажды мне показалось, что я слышу голос. Я стояла в центре комнаты: кровать с пологом меньших размеров, чем в предыдущей комнате, но более современная и занавеси — тяжелый голубой бархат — в хорошем состоянии, хотя и очень пыльные; на стенах повсюду висела паутина.

«Комната с привидениями, — подумала я. — Здесь мне когда-то послышался голос».

И тогда я вновь услышала его. Тот же самый глухой голос, который произнес:

— За вами следят, миссис Френшоу.

Я в замешательстве оглядела стены, потолок, осмотрела все вокруг.

— Кто здесь? — пронзительно закричала я.

Тишина, потом отчетливо послышалось частое дыхание, негромкий смех… ужасный смех. Кто-то зло подшучивал надо мной.

Я подошла к двери. В коридоре никого не было.

Я вся дрожала. Зачем только я внушила себе, что могу услышать голоса в этой комнате? Здесь никого не было. Должно быть, я вообразила это, однако могла поклясться…

По лестнице спускалась Долли.

— Мадемуазель еще наверху? — спросила я.

— Да. Им нравится дом.

— Нет, — возразила я. — Им просто интересно. Она покачала головой.

— Нет, им нравится. Он устраивает леди. Это как раз то, что она хочет.

— Она ничего не решает поспешно.

Я вернулась в комнату, и Долли последовала за мной. У меня была прекрасная возможность рассмотреть ее. Изуродованный глаз временами придавал ей злобный вид, и все же все остальное в ней было таким утонченным, даже хрупким. Большие добрые глаза с густыми ресницами, тонкий, красивой формы нос. И если бы не уродующий внешность недостаток, она была бы красавицей, как сестра.

— Вам нравится эта комната, миссис Френшоу? — спросила она.

— Нет. Не думаю, что мне нравится что-либо в этом доме.

— А мне нравится дом, — сказала она почти восторженно.

Она стояла в центре комнаты, подняв глаза к потолку. Тогда я снова услышала это частое дыхание и негромкий, вызывающих смех.

— Кто это? — спросила я.

Долли удивленно уставилась на меня.

— Неужели вы ничего не слышите — кто-то… смеется?

Долли посмотрела на меня странным взглядом.

— Я ничего не слышу, — сказала она.

— Но смех прозвучал вполне отчетливо. Она покачала головой.

— Я ничего не слышала, — повторила она. — В старых домах бывает эхо.

Кроме того, кто это может быть? Здесь никого нет.

Я подошла к двери и выглянула наружу. Я чувствовала, что не хочу оставаться в этой населенной привидениями комнате наедине со странной девочкой.

Я заторопилась наверх, на следующий этаж. Софи и Жанна оживленно беседовали.

Жанна говорила о том, что необходимо сделать, как обставить дом, как использовать свободную площадь.

«Не может быть, — подумала я, — что Софи серьезно подумывает о покупке Эндерби».

На обратном пути в Эверсли Софи была очень задумчива. Конечно, говорила я себе, она не думает об этом серьезно. Есть что-то увлекательное в осмотре домов, прилаживая их к своим вкусам; кроме того, я помнила, что Софи только что пережила. Должно быть, она очень взволнована тем, что удалось спастись и появилась возможность обрести в другой стране свой дом.

Мама с Диконом ждали нас.

— Я надеялась, — сказала она, — что вы вернетесь до того, как стемнеет.

Как дела?

— Там были Тренты с ключом: бабушка и обе внучки.

— И что ты думаешь об Эндерби, Софи? Софи всплеснула руками и полузакрыла глаза.

— Я нашла его очень… интересным.

— О да, отлично. Никто не мог бы отрицать этого, однако… в качестве жилья.

Софи посмотрела на Жанну, которая сказала:

— Мадемуазель Софи хочет завтра снова осмотреть его.

— Значит, — заключила матушка, — ты не отказалась от этой идеи окончательно?

Софи выразительно покачала головой.

— Итак, вы идете завтра, — продолжала мама. — Ты пойдешь с ними, Клодина?

— В этом нет необходимости, — заметила Софи. — Дорогу мы теперь знаем, и ключ у нас есть.

— Я бы пошла… если только вы не хотите отправиться одна, тетя Софи.

Она улыбнулась мне:

— Хорошо, пойдем вместе… Но не пытайся отговорить меня.

— Мне бы и в голову не пришло это. Но вы не можете серьезно…

Софи повернулась к Дикону.

— Я бы хотела поговорить с вами насчет получения денег.

— Завтра рано утром я еду в Лондон, — ответил Дикон, — может быть, мы могли бы поговорить прямо сейчас.

— Я пройду в вашу комнату.

— Встретимся позднее, Лотти, — сказал он. — Не забудь, мы уезжаем завтра на рассвете…

Мама кивнула, и Дикон с Софи вышли, сопровождаемые Жанной.

Матушка с удивлением посмотрела на меня:

— Не думает же она покупать этот дом!

— Кажется, она склонилась к мысли приобрести его. Это восхитительное место. В общем-то, чем-то она подходит ему.

— Да. Я понимаю, что ты имеешь в виду. Надеюсь, она не приобретет его и не будет жить там, подобно отшельнику.

— Она могла бы купить его?

— Думаю, и не только его Дикон видел драгоценности, которые они привезли с собой Право, они потрясающи. Граф был очень богатым человеком, одним из самых богатых во Франции, и, полагаю, его первая жена увеличила благосостояние семьи Как говорит Дикон, драгоценности эти не имеют цены и продать их не составит никакого труда. Конечно, иные беженцы стараются продать все, что им удалось вывезти, но вряд ли кто-нибудь из них обладает такой же коллекцией драгоценностей, какую привезла с собой Софи Жанна долгое время прятала их Она предусмотрительная женщина, кроме того, ее поездки в город и разговоры с людьми, должно быть, дали ей более ясное представление о происходящем, чем оно было у живущих в Шато. Софи вполне могла бы купить дом и жить там, финансово не завися от нас Она очень рада такой возможности, ведь, несмотря на то, что ей здесь оказан очень хороший прием, ей хочется жить самостоятельно, и я ее понимаю. Она не хочет зависеть от щедрости Дикона. Дикон говорит, что продажа Эндерби — чуть ли не единственная торговая сделка такой величины где-либо в стране. Он так долго пустует, и у него плохая репутация. Конечно, там пришлось бы очень много поработать, но, тем не менее, это выгодная покупка. Полагаю, в доме осталась кое-какая мебель Некоторые из предметов так велики, что их было бы трудно перевезти, разве что по частям. Не знаю, правда ли, но думаю, некоторые вещи находятся там с тех пор, как построен дом.

— Представь Софи и Жанну одних в этом доме Они бы наняли слуг, хотя., и, возможно, у них останавливались бы гости.

— Какие гости? Ты можешь представить Софи, устраивающую у себя приемы? О, Клодина, надеюсь, она не купит его. Мне никогда не нравился этот дом Мне хотелось бы, чтобы он разрушился., крыша и стены рухнули, птицы вили там гнезда, а крысы и мыши довершили бы разрушение.

— О, maman, как ты можешь выносить ему такой приговор, все-таки это дом. Да, в нем живут привидения и там я никогда не была бы счастлива, но приговаривать его к разрушению… это как осуждение человека.

— О чем ты толкуешь?

— Мы обе, наверное, говорим много чепухи… Как долго вы пробудете в Лондоне?

— Насколько Дикона задержит работа.

— Его работа… в банке?

— Да, иногда и в банке.

— То, что необходимо сделать в связи со смертью королевы Франции?

— Такие события затрагивают финансы. Значительные суммы.

— И Дикон вовлечен… я подозреваю, во многие дела.

— Дикон… — сказала она, коротко рассмеявшись, — он запустил руки во многие пироги.

— Секретные пироги… секретные даже для тебя, мама?

— Раз они секретные, он не мог бы рассказать даже мне, так ведь? И я не вправе была бы просить его об этом.

— Все это так таинственно! Я знаю, что Дикон — крупный землевладелец и банкир и в какой-то мере связан с политикой, а больше нам знать не дано. Но когда думаешь о том, каким образом он увез тебя из Франции… да, у него там, должно быть, много связей.

Она улыбнулась.

— Мне следует благодарить Бога, Клодина. Если бы это было не так, меня бы сейчас здесь не было.

Я обняла ее.

— И я благодарю Бога, дорогая мамочка. Не могу даже подумать об этом. Мир без тебя! Всегда оставайся здесь!

— Все, что я могу дать тебе, — это быть всегда здесь, любимая.

Я разжала объятия; ее улыбающиеся губы дрожали.

Она сказала:

Так что, Клодина, давай скажем «спасибо» за то, что есть, и не будем влезать в дела, которые не предназначены для наших голов. Теперь я должна идти. Я хочу убедиться, что укладывают именно те вещи, которые нам потребуются.

— Я могу помочь?

Она покачала головой.

Оставшись одна, я вышла в парк. Всякий раз, когда я думала о том, как близка к смерти была моя мать, душевное волнение и ужас переполняли меня и я чувствовала необходимость побыть одной, чтобы успокоиться и удостовериться, что все прошло. Все закончилось, говорила я тогда себе. С ней все в порядке. Мы больше никогда не позволим ей рисковать жизнью. Дикон никогда не допустит этого. Я была благодарна Дикону, моему могущественному отчиму, его любовь к ней была постоянной и сильной; он всегда будет заботиться о ней, и, так как никому не взять над ним верх, она будет в безопасности, пока находится под его защитой.

Влажный ноябрьский воздух холодил щеки. Было темно. Мне захотелось, чтобы дни поскорее стали длиннее, но эта пора наступит только после Рождества. Мои мысли вернулись к Эндерби, этому странному дому и услышанным мною голосам. Что же это значит? Кто-то скажет, что послышались голоса мне просто потому, что Эндерби был именно таким домом, где это можно было ожидать. Я знала о своей бабушке Сепфоре, которая именно в этом доме полюбила графа, и почти наверняка здесь была зачата моя мама. Этот дом имел большое значение в истории нашей семьи и, возможно, поэтому оказывал на меня такое воздействие. Моя бабушка влюбилась, разорвала свои брачные обязательства и сделала первые шаги навстречу насильственной смерти на площади французского города — и все это началось в Эндерби.

Но голоса? Я слышала их дважды. Звучали ли они лишь в моей голове? Та девочка сказала, что ничего не слышит. Однако она казалась немного рассеянной, а смех звучал негромко. Надеюсь, Софи решит не в пользу этого дома и найдет где-нибудь другой. Тогда я никогда больше не подойду к нему.

Пришла пора возвращаться домой. Скоро надо будет переодеваться к обеду. Интересно, Софи присоединится к нам? Пожалуй, она придет, так как захочет поговорить о доме. С другой стороны, она может предпочесть разговор о нем наедине с Жанной. Возможно, утром она изменит свое мнение. Будет ли Эндерби в утреннем свете выглядеть хоть немного менее зловещим? Не всегда одни и те же дома производят на разных людей одинаковое впечатление, как это происходит и с самими людьми. То, что кажется красивым для одних, не обязательно нравится другим; то же самое относится и ко злу: то, что может у одних вызывать желание избежать его, для других неотразимо притягательно.

Пересекая аллею, обсаженную кустарником, я услышала, как чей-то голос произнес: «Клодина!»— и чья-то рука схватила меня и втянула в тень кустов.

— Джонатан!

— Я видел, как ты выходишь из дома, — сказал он.

— Ну, и чего же ты хочешь?

— Чего я хочу? Глупый вопрос, не правда ли? Ты знаешь, чего я хочу и хотел всегда. Почему ты сделала это, Клодина? Почему?

Крепко сжав, он удерживал меня, не давая вырваться и увлекая все глубже и глубже в кустарник.

— Отпусти меня, Джонатан. Мне нужно идти домой.

— Сначала ты поговоришь со мной.

— О чем?

— Обо всем… о том положении, в которое я попал по твоей вине.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Его губы прижались к моим. «Нет, — подумала я. — Я должна уйти. Я боюсь его».

— Ты вышла замуж за моего брата.

— Что в этом удивительного? Этот брак был намечен заранее, и, кроме того, я хотела выйти за него.

— Ты хотела меня.

— Нет. Вспомни, ты просил меня об этом и я отказала.

— Это совсем не звучало отказом.

— Я имею обыкновение говорить то, что думаю.

— Не всегда, — возразил он. — Думаешь, я не знаю? Ты дрожишь.

— Потому что ты ведешь себя нелепо. Мне это не нравится, и я хочу пойти домой.

— Звучит как речь добродетельной матроны.

— Именно так… и я намерена ею оставаться. Ты в самом деле веришь в это?

— Джонатан, я спешу домой.

— Подожди…

Почему ты вышла замуж за моего брата? Почему ты это сделала?

— Потому что люблю его и хотела, чтобы он стал моим мужем.

— Любишь его! Что ты знаешь о любви?

— Думаю, гораздо больше, чем ты.

— У любви есть много сторон, Клодина. Они нужны тебе все. Мой брат больше знает о греческих философах, чем о любви.

— Я думаю, они специально занимались этим вопросом, чтобы получить немалые знания.

Он неожиданно рассмеялся:

— Клодина, ты знаешь, я не сдаюсь.

Я пожала плечами, но он схватил меня за плечи и встряхнул.

— Ты думаешь, я откажусь от тебя из-за какого-то бредового брака?

— Ты выбрал самое неподходящее определение. Ты увлекся и забыл о здравом смысле.

Рассмеявшись, он сказал:

— С тобой мне хорошо, Клодина. Все те отвратительные месяцы я больше всего желал быть с тобой. Ночью, лежа в траве и глядя на звезды над головой, понимая, что следующий день может быть моим последним днем, я представлял тебя рядом, как ты говоришь со мной, заставляешь меня смеяться и… как мы занимаемся любовью, Клодина.

— Вместе с девицей из винной лавки?

— А, ты запомнила… Я видел, как блеснули твои глаза, когда я рассказывал тебе о ней. Я знал, что ты думаешь. Я терпел ее только потому, что мысленно представлял на ее месте тебя. Вот какие чувства я испытывал к тебе. Ты моя, Клодина. И всегда была, с того самого дня, как приехала в Эверсли… во французском платье, с французскими манерами и забавным английским произношением. Именно тогда я полюбил тебя. А теперь ты респектабельная английская леди, и я люблю тебя еще больше. Любовь растет с каждым днем, и ты не можешь ожидать от меня, чтобы я отошел в сторону и сказал: «Все кончено. Теперь она жена моего брата. Adieu, милая Клодина, ты не для меня». Нет, ты создана для меня, Клодина. Ты… и никто не остановит нас.

— Чтобы прийти к такому решению, требуются двое.

— Оно неизбежно, когда двое чувствуют одно и то же.

— Если бы они пришли к обоюдному согласию, полагаю, все так бы и происходило. Однако это совершенно не относится к данному случаю. Это низки — делать подобные предложения жене твоего брата. Как ты смеешь предлагать мне заниматься с тобой любовью… если ты называешь это обсуждение любовью.

— Это не то, что называется заниматься любовью. Это только прелюдия к близости. Если мы не можем делать это с разрешения церкви, мы обойдемся без него.

— А если я расскажу матушке о твоих словах?

— Она тут же передаст их моему отцу.

— Он был бы взбешен твоим поступком.

— Напротив, он бы просто расхохотался и сказал: «Позволь им самим решить эту проблему». Мой отец очень мудр и имеет большой опыт в таких делах.

— А Дэвид… что если я расскажу ему?

— А, Дэвид, что сказал бы он? Это связано с тем, был ли подобный прецедент у греков, римлян или древних египтян. Он посоветовался бы со своими оракулами, которые указали бы ему, что следует делать — Джонатан, забудь все это. Женись. Остепенись Ты гораздо чаще находишься в Лондоне, чем здесь — Я буду там, где ты.

— Ты не подумал об этом, когда крайне легкомысленно присоединился к экспедиции во Францию и уехал, даже не сообщив нам.

Он привлек меня к себе и обнял.

— Я должен был уехать, Клодина. Это было совершенно необходимо. И должен был уехать тайно.

— Даже не сообщив отцу! Ты будто вышел.

— Отец знал.

— Однако он был удивлен.

— Не всегда верь тому, что видишь, — ответил он, пожимая плечами.

Я подумала, они вовлечены в тайные события.. Джонатан с отцом. Они занимаются торговлей, а заодно шпионажем в пользу своей страны.

Джонатан участвует в этом вместе с отцом. Я рада, что Дэвид не имеет к этому отношения.

— Завтра я уезжаю в Лондон, — сообщил он.

— Так ты едешь вместе с отцом и матерью? Он кивнул.

— Секретное дело? — спросила я. Он не ответил.

— Я скоро вернусь, — сказал он, и тогда…

— Ничего не изменится.

— Это и не нужно. Все будет, как сейчас.

— Значит…

— Ты также хочешь меня, как и я тебя, и я позабочусь о том, чтобы это как-нибудь уладить.

Несколько секунд он сжимал меня в объятиях, горячо поцеловал в губы и шею. Я позволила себе остаться в его объятиях… всего лишь на несколько секунд. Ведь он был прав.

С Дэвидом я никогда не испытывала такого сильного возбуждения.

Я вырвалась и заспешила домой. Он не последовал за мной, но я услышала сзади его негромкий, торжествующий смех.

На следующее утро, как только рассвело, Дикон, моя мать и Джонатан уехали в Лондон.

Ко мне в комнату зашла Жанна и, сообщив, что она и Софи снова отправляются смотреть дом, поинтересовалась, не хотела бы я присоединиться к ним.

Я согласилась, и меньше чем через полчаса мы уже шли в Эндерби окольным путем, по дороге. Такой путь немного длиннее, но после сильного ливня было слишком сыро, чтобы, как накануне, идти через поля.

В утреннем саду дом выглядел по-другому. Какое странное место! Должна признаться, что, несмотря на, казалось, исходящую от него опасность, он все же привлекал меня и я так же, как и обе мои попутчицы, горела желанием открыть его дверь и войти.

Софи объясняла:

— Что мне в нем нравится, так это то, что он стоит в стороне, особняком. Здесь не возникало бы чувства, что за тобой постоянно наблюдают.

«Да, — подумала я, — если не считать привидений и духов».

Мы стояли в холле, и атмосфера дома, подобно щупальцам, захватила меня.

— Зал, действительно, просто великолепен, — отметила я. — Ты предполагаешь устраивать здесь балы, тетя Софи? Представляю себе это: менестрели, играющие на галерее.

— Нет. Я не собираюсь часто устраивать приемы. Но зал мне нравится.

Возникает ощущение величия, и все же в некотором отношении он прост.

Прост? Вероятно, да, по сравнению с дворцом, где она провела детство.

— Подумай обо всех спальных комнатах, — сказала я. — Их двадцать.

И потом есть еще помещения для слуг на верхнем этаже дома.

— Нам понадобятся несколько слуг, — ответила Софи. — Твоя мать поможет нанять их.

Для нас это несколько затруднительно… из-за языка.

— Конечно, она будет очень рада помочь. И если я могу что-нибудь сделать, тетя Софи, я буду просто счастлива.

— Спасибо, Клодина. Ты хорошая девушка. О, будет так много работы.

Я хочу подняться наверх. Пойдем, Жанна. Я не в силах ждать.

Мы проследовали наверх. Я обратила внимание на резную баллюстраду лестниц и изящные украшения потолков. Когда-то это был красивый дом. Станет ли он снова таким, когда здесь поселится Софи? Нет, не она ему нужна. Этот дом предназначен для большой и счастливой семьи, где смеются и резвятся и горячо верят в доброту мира; он взывает в надежде, что его обитатели прогонят прочь всех отвратительных привидений.

Софи не сделает этого.

Было интересно, что думает об этом довольно практичная Жанна.

Мне подвернулся удобный случай спросить ее, пока Софи находилась в одной из спальных комнат, а я оказалась в коридоре наедине с Жанной.

Я обратилась к ней:

— Тетя не может серьезно думать о покупке этого дома.

— Однако это именно так, — ответила Жанна.

— Вы должны отговорить ее. Ведь вы понимаете, насколько он не подходит вам.

— Нет, — сказала она. — Думаю, он вполне подходит. Видите, как она счастлива? Здесь придется много поработать, а это потребует времени. Я всегда искала способы вернуть ее к жизни, пробудить в ней интерес… переживания. Приведение этого дома в порядок займет очень много времени. Нужно будет много потрудиться: встречаться с людьми, выбирать материалы. Я предполагаю постепенно отделывать комнату за комнатой. На это уйдет несколько лет. Как только мы вошли в дом, я увидела, как он взволновал ее, и поняла, что я искала именно это.

Я была удивлена, но сразу поняла, что Жанна, с присущим ей практическим взглядом на вещи, права. Эндерби нужен Софи. Сам его мрачный вид привлек ее. Она не захотела бы поселиться в уютном доме, полном солнечного света. Ей понравилась его унылая атмосфера, соответствующая ее настроению, а перспектива работ, которые нужно осуществить, в глазах Жанны сделала дом вполне подходящим.

— Жанна! — звала Софи.

Жанна улыбнулась мне и немедленно отправилась к хозяйке. Они вошли в главную спальню, Софи остановилась у кровати.

— Ты только взгляни на эту чудесную резную работу.

— Прелестно, — согласилась Жанна. — И мебель включена в стоимость дома.

— Выгодная покупка.

— Это показывает, как сильно владелец стремится избавиться от него, — напомнила я им.

— Какого цвета подойдут сюда занавеси, Жанна? — спросила Софи.

Никогда раньше я не видела ее такой оживленной.

— Мы должны подумать и об остальных комнатах — предусмотрительно заметила Жанна. — Не следует ничего решать второпях.

Давайте подождем и подумаем, что надо еще сделать.

Я оставила их. Я не могла не пойти в ту меньшую комнату, которую я назвала комнатой с привидениями, комнатой голоса.

Я остановилась посредине ее, прислушиваясь.

Кругом царило безмолвие, только легкий ветерок шелестел в ветвях высокого кустарника.

Теперь поступок Джонатана, его отъезд из дома представлялся мне немного понятнее. Дэвид заинтересовался желанием Софи приобрести Эндерби. Я пересказала ему слова Жанны, и он сказал, что она права.

— Этот дом мог бы все изменить в ее жизни, — сказал он. — Он отвлечет ее от собственных неприятностей, вернет интерес к жизни, она будет гордиться им.

Ему захотелось снова увидеть дом, и мы вместе отправились туда. Он все всегда делал основательно. Находясь в той комнате с Дэвидом, трудно было представить, что я когда-либо слышала — или мне показалось, что слышу, — голоса.

— Можно полностью изменить вид дома, — сказал он. — Я всегда говорил, что если подстричь кусты, и тем самым впустить немного света, и отреставрировать деревянные части, все станет выглядеть совсем по-другому.

— Нужно будет сделать очень много.

— Это как раз то, что Софи необходимо… заинтересованность.

— Сама судьба привела ее в Эндерби.

— Судьба, — согласился он, — в лице Джонатана. Одно упоминание его имени взволновало меня. Я не могла забыть тот разговор в зарослях кустарника и вздрогнула.

— Тебе холодно? — спросил Дэвид.

— Нет… нет.

— Как говорят, просто кто-то шагнул через твою могилу.

— Ненавижу это выражение.

— Я тоже. Не нужно было произносить его. Находясь среди живых, не следует упоминать о смерти. — Он обнял меня одной рукой. — Тебе, вероятно, хотелось бы жить в этом доме.

— Нет, Дэвид, нет!

— Я часто думаю о больших домах, таких, как Эверсли, где живет вся семья.

Сыновья женятся и приводят своих жен… там же растут их дети.

Мне пришло в голову… в последние несколько дней… что, возможно, тебе он не нравится и ты предпочла бы покинуть его.

— Я не думала об этом.

Теперь же эта мысль запала мне в голову. Жить под одной крышей с Джонатаном… Он не стеснялся, когда дело касалось его желаний. В этом он был похож на своего отца. Я слышала истории о бурных годах молодости Дикона. Он стал другим отнюдь не потому, что посчитал это необходимым, — любовь к моей матери изменила его. Именно его чувства, а не осознание долга заставляли его хранить верность. Эверсли стал для меня опасен, ведь здесь мы с Джонатаном находились в непосредственной близости. Но как я могла сказать об этом Дэвиду? Я боялась не столько Джонатана, сколько саму себя.

— В поместье есть и другие дома, — продолжал Дэвид. — Например, дом управляющего…

— Занятый в настоящее время им самим.

— Джек Долланд — отличный парень. Не знаю, что бы мы делали без него. Я высказал только предположение. Думаю, отцу оно не понравилось бы… я просто хотел узнать, устраивает ли тебя жизнь в главном доме.

Разумеется, вместе с твоей матерью.

— Я уверена, она бы очень расстроилась, если бы мы завели разговор о переезде.

— Значит, мы остаемся. В любом случае пока это было бы неосуществимо. Я просто высказал предположение.

— Почему ты завел этот разговор сейчас? А… Эндерби, наверное, виноват. Дэвид, я люблю Эверсли. Люблю с той минуты, как увидела, и не хотела бы покидать его.

— Тогда все в порядке, — сказал он. — Знаешь, этот дом, в самом деле, — выгодное приобретение.

— Многое нужно здесь восстанавливать.

— Даже если и так, в нем есть кое-что из хорошей мебели.

— Что, очевидно, даст Софи приличную экономию. Думаю, в Эверсли также есть мебель, которая хранится где-то на чердаке.

Твоя мать как следует осмотрит ее и решит, что можно отдать.

— Все это хлопотно, правда? Я имею в виду, для всех нас, не только для Софи. Будет приятно, когда это место станет обжитым.

Он согласился, и рука об руку мы прошли по дому. Странно, что с Дэвидом я воспринимала его совсем иначе.

Это были приятные дни, хотя я не могла полностью вернуть настроение медового месяца. Мы вместе ездили верхом по окрестностям поместья; нас с Дэвидом везде очень хорошо принимали.

Софи с Жанной проводили часы в разговорах о доме, а я сообщила им, что Молли Блэккет сможет сшить для них занавеси.

Они обсудили, какие следует купить ткани, и их цвета. Меня поражало, как изменилась Софи.

Джонатан, мама и Дикон отсутствовали ровно неделю. Погода изменилась в худшую сторону. Сырость и туманы сменил восточный ветер — ветер, который прекрасно знали в этой юго-восточной части Англии. Он мог быть сильным, пронизывающим, и мы, находясь в нескольких милях от берега, хоть и были немного защищены, никогда не были ему рады.

Восточный ветер сменился северным, что могло принести снег. Я беспокоилась, что снег помешает их возвращению домой вовремя. Поэтому, услышав, как экипаж заезжает на подъездную дорожку, я радостно бросилась встречать их.

Я обняла маму, и мы прижались друг к другу.

— Как я рада оказаться дома! — воскликнула она. — Ты только посмотри на небо, какое оно зловещее! Эти тучи принесут снег.

— Слишком рано для снега, — возразил Дикон. — Обычно он выпадает после Рождества. Как ты тут поживала без нас, Клодина?

Он поцеловал меня. Джонатан улыбнулся мне, подхватил и, высоко подняв, смеясь, сжал в объятиях.

— Знаете, — сказал он, — я забываю, что теперь она замужняя женщина. Я вижу маленькую француженку Клодину Мама с Диконом рассмеялись. Они были так рады вернуться домой.

Джонатан опустил меня и крепко поцеловал в губы.

— Так ты довольна, что мы дома?

— Конечно, — ответила я, отворачиваясь и взяв маму под руку. — Тетя Софи, похоже, решилась.

— Не может быть! — удивилась мама.

Присутствие дома Джонатана, конечно же, полностью нарушило мой покой. Казалось, он все время наблюдает за мной, я ощущала это постоянно. Я избегала его. Меня заставляло быть осторожной и открытие, что я не столько боялась его, сколько саму себя. Я постоянно думала о нем.

Матушка, оправившись от изумления и сомнений по поводу желания Софи приобрести Эндерби, с головой ушла в приготовления. Она привела Молли Блэккет, и они обсудили занавеси и другие детали обстановки. Она тщательно осмотрела мебель на чердаках, и основной темой ее разговоров стал Эндерби.

Дикон сообщил, что оформление продажи не займет много времени. Ему не составило труда распорядиться восхитительным кольцом с бриллиантом, стоимости которого было вполне достаточно для приобретения дома.

Софи не могла дождаться момента, когда вступит во владение домом. Тем временем мы получили ключ, и она могла проводить там столько времени, сколько захочет. Вызвали Молли Блэккет сделать необходимые обмеры; Софи и Жанна решили съездить в город за покупками. Матушка предложила им Лондон, где они найдут огромный выбор материалов.

Софи колебалась, но, в конце концов, решила поехать.

Это было недели за три до Рождества. Снег все еще не выпал, так как ветер внезапно переменился и снова наступила теплая сырая погода, обычная для этого времени года в нашей части страны.

Мама объявила, что на несколько дней отправится вместе с Софи и Жанной в Лондон: ей все равно нужно сделать рождественские покупки. Буквально в последний момент — как я и догадывалась, что так случится, — Дикон заявил, что поедет вместе с ними.

За время их отсутствия Молли Блэккет должна была еще раз прикинуть все детали интерьеров и снять несколько старых занавесей, чтобы посмотреть, нельзя ли их как-то отреставрировать, и, кроме того, отметить, какие потребуются примерки и подгонки. Я обещала, что пойду с Молли и все ей объясню.

Вот таким образом я и оказалась в доме в тот декабрьский день.

Я договорилась с Молли на два часа, и у нас останется столько же до того, как стемнеет. Дэвид весь день будет занят делами, связанными с поместьем.

Я приехала верхом и вошла в дом.

Было странно находиться там одной. Дом выглядел совсем по-другому — опять мое воображение, — как будто наблюдал и ждал… ждал момента, чтобы неожиданно сообщить мне о чем-то.

Я приехала рано, и Молли еще не было. Она должна была прийти из коттеджей поместья Эверсли, и я знала, что ее следует ожидать через несколько минут, ведь она гордилась своей пунктуальностью.

Я хотела подождать ее снаружи, но, обвинив себя в трусости, прошла внутрь.

Мои шаги эхом отдавались от каменного пола холла; я взглянула наверх на галерею и с удивлением спросила себя, что же побудило Софи приобрести такой дом.

Мы собирались осмотреть комнаты наверху, и у меня появилось непреодолимое желание пойти туда, где я слышала голос. Мне хотелось убедиться в своей храбрости, что я не настолько глупа, чтобы пугаться пустого дома.

Я оставила дверь открытой, чтобы Молли могла войти, и взбежала вверх по лестнице.

Я вошла в комнату и остановилась. Почти сразу же тишину нарушили стук закрываемой двери и шаги в холле.

— Молли, я здесь, наверху, — позвала я.

Я оглядела комнату. Голубые занавеси уже сняли с постели и кучей бросили на полу. Они были в хорошем состоянии, и, как сказала Жанна, если их выбить и почистить, станут как новые.

Я подошла к двери и, пораженная, широко открыла глаза. Там стояла вовсе не Молли, а Джонатан.

— Что ты здесь делаешь? — От изумления у меня перехватило дыхание.

— Ищу тебя.

— С минуты на минуту здесь появится Молли Блэккет.

Он покачал головой. Медленно подошел и загородил дверь, прислонившись к ней.

— Что ты хочешь сказать?..

— Только то, что тебе придется примириться с моим вместо Молли присутствием здесь.

— О чем ты говоришь? Нам с Молли нужно здесь кое-что сделать.

— Она не придет.

— Чепуха.

Мы договорились.

— А мы все переиграли…

— Переиграли? Что ты имеешь в виду?

— Я велел сообщить Молли Блэккет о том, что сегодня ты не можешь увидеться с ней и переносишь встречу на другой день. Сегодня ты занята другими делами.

— Ты…

— Да, я не спорю! Я пользуюсь методами Макиавелли .

— Какая дерзость! Как ты смеешь вмешиваться в мои дела?! Как ты смеешь действовать от моего имени?!

— Я по натуре дерзок. Мне было необходимо каким-то образом встретиться с тобой наедине. Это нелегко, не правда ли? Похоже, эта возможность послана мне небом.

— Я сейчас же ухожу.

Он покачал головой:

— Нам нужно поговорить. Мы должны найти общий язык, Клодина. Я люблю тебя. Я полюбил тебя с той самой поры, когда ты приехала в Англию. Тогда я решил, что ты предназначена для меня, и никогда не изменю своего решения.

— Постой, Джонатан, я не желаю этого слушать.

— Но это не так. Видела бы ты себя сейчас. Глаза блестят, щеки горят. Интонации твоего голоса выдают тебя — ты, так же как и я, понимаешь, что мы предназначены друг для друга.

Это судьба, моя дорогая Клодина. Против нее не пойдешь. Тебе не следовало очертя голову бросаться в это нелепое замужество… все было бы гораздо проще. К чему это привело? Обман, интрига, тайные встречи, экстаз украдкой.

— О чем, в конце концов, ты говоришь? Я ухожу.

Он стоял у двери и смотрел на меня. Я почувствовала сильный страх и такое волнение, что стало трудно дышать. Если бы я попыталась пройти мимо него, он схватил бы меня и задержал как пленницу. Я не решилась сделать это еще и… что еще?

Я колебалась, и он продолжал:

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю. Зачем ты притворяешься, Клодина? Ты же постоянно выдаешь себя.

Думаешь, я не знаю, что ты столь же сильно желаешь меня, как и я тебя?

— Ты… развратник.

Он рассмеялся:

— Нет. Просто я влюблен, и я не тот человек, чтобы стоять в стороне, в то время как другие получают то, что по справедливости принадлежит мне.

— Тебе! Ты забыл, что я замужем за твоим братом?

— Это не имеет никакого значения. Мы подходим друг другу. Дэвид — хороший парень… отличный парень. Ему нужна милая, спокойная маленькая жена. Не моя пылкая Клодина. Она не подходит ему в жены. Ты молода и ничего не знаешь о любви и страсти, о всех тех наслаждениях, которые я надеюсь дать тебе. Дэвид никогда не научит тебя этому. Он достойный… о да… вполне благородный человек. Он ни на шаг не отступит от принятых приличий.

Но я не такой. Я пренебрегаю условностями, что сделаешь и ты.

Они созданы для таких людей, как Дэвид, отнюдь не для нас.

— Я хочу, чтобы ты прекратил говорить о Дэвиде. Он мой муж, и я нежно люблю его. Я вполне довольна своей жизнью.

— Когда ты говоришь с такой горячностью, я уверен, ты стараешься убедить прежде всего саму себя. Ты не удовлетворена и знаешь, что это так. Теперь посмотри на себя. Твое сердце трепещет, глаза горят желанием. Зачем мы теряем время в пустых разговорах?

Он подошел ко мне и, когда я попыталась ускользнуть, поймал и крепко схватил. Он приподнял меня от пола и удерживал в таком положении, словно ребенка.

— Видишь, Клодина, я гораздо сильнее тебя.

— Что ты позволяешь себе?

— Показываю тебе, что нужно делать.

— Джонатан, отпусти меня. Я хочу серьезно поговорить с тобой.

Он опустил меня и, обнимая одной рукой, увлек к постели. Он сел рядом со мной; его рука крепко обнимала меня, ладонь легла мне на сердце.

— Как бьется! — воскликнул он. — Оно бьется для меня.

— Я хочу уйти домой, — сказала я.

— Я думал, ты хочешь поговорить серьезно.

— Да, хочу. Хочу сказать, что ты должен прекратить это, Джонатан. Разве ты не понимаешь, насколько невыносимой станет жизнь? Ты… жить в одном доме. Или нам, или тебе придется уехать. Тебе это будет сделать легче. Ты мог бы жить в Лондоне. Там у тебя много банковских и других тайных дел. Поезжай и оставайся там. Так будет лучше для всех нас. Он рассмеялся:

— Не пойму тебя. Ты обрекаешь меня на прозябание?

— Пожалуйста, не говори так.

— Тогда о чем же мне следует говорить? О погоде? О покупке Софи этого дома? Выпадет ли снег до Рождества? Представьте себе, она приобрела Эндерби! Нет, моя маленькая Клодина, у меня в голове мысли поважнее. О тебе, любимая. Ты завладела мной. Клодина… моя Клодина… не похожая на других… ребенок, и уже женщина… которой так многому надо научиться, и чему я должен буду учить ее.

Только учиться она будет отлично. Я чувствую эту готовность. В действительности, моя милая, это одно из качеств, которые я нахожу весьма привлекательными.

— Я хотела бы слышать разумную речь. Мне пора возвращаться. Думаю, ты поступил не правильно, абсолютно необдуманно, послав сообщение Молли Блэккет. Я помню и другой случай, когда она шила мне платье…

— А, да, глупое создание вернулось слишком быстро. История повторяется, грядущие события дают себя чувствовать заранее. Но теперь она не придет, не так ли?

— Я должна идти.

Я встала, он тотчас оказался рядом.

— Я не могу отпустить тебя, Клодина.

— Я ухожу.

— Как, если я тебя не пущу?

— Ты хочешь сказать, что удержишь меня здесь… против моей воли?

— Я бы предпочел, чтобы ты осталась сама.

— Сама… Зачем? Я сейчас же ухожу.

Он обнял меня.

— Клодина, послушай…

— И слушать нечего. Никаких объяснений. Это чудовищно. Я расскажу Дэвиду… Я расскажу маме и твоему отцу.

— Что за маленькая выдумщица! Знаешь ведь, что не будешь ябедничать.

— Кажется, ты уже решил, что я буду делать и чего не буду.

— Клодина, я люблю тебя. Мы созданы друг для друга. Несколько произнесенных в церкви слов не могут изменить это. То, что существует между нами, — навсегда. Как мой отец и твоя мать. Ты видела их вместе. Это же происходит и с нами. Предопределено свыше… Судьба… Называй это, как хочешь. Не часто двое встречаются и понимают, что они и есть те единственные, созданные друг для друга. Это о нас, Клодина, и бесполезно притворяться.

— Полагаю, у тебя заранее обдуман подход ко всем замужним женщинам, которых ты добиваешься.

— Я никогда раньше не говорил таких слов. Существует только один человек, которому я сказал бы это. Клодина, не стоит противиться тому, что должно произойти. Посмотри правде в глаза, Прими ее. И попробуй сделать вывод.

— Похоже, ты считаешь, что я так же испорчена, как и ты.

Он запрокинул мне голову и поцеловал в шею. Вопреки моему желанию, меня охватило сильное возбуждение. Мне следовало повернуться и бежать. Я знала, что должна это сделать, но он не отпустил бы меня: и, если быть до конца честной, должна признаться, что мне не хотелось уходить.

— Джонатан, — спокойно сказала я. — Ну, пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня.

— Нет, — твердо ответил он. — Ты — моя.

Ты совершила глупость. Ты наверняка всегда понимала, что не стоит выходить замуж за Дэвида.

— Не надо! — закричала я. — Я люблю Дэвида. Он хороший и добрый. Он — все, что мне нужно.

— Ты говоришь так, потому что не знаешь, что тебе нужно.

— А ты, конечно, знаешь.

— Конечно.

Он потянул с плеч лиф моего платья, как это было тогда в примерочной.

— Нет! — кричала я. — Нет!

Он опрокинул меня на постель.

— Ты не хочешь уходить, Клодина, — сказал он.

Он вытащил шпильки из моих волос, и они рассыпались по плечам. Я, должна признаться, слабо протестовала, шепча, вероятно, весьма неубедительно:

— Пусти.

Я слышала, как он смеялся, и чувствовала на своем теле его руки. Я будто погружалась в туман наслаждения; никогда раньше я не переживала ничего подобного и чувствовала, что не смогла бы сейчас уйти… даже если бы он отошел и позволил мне это сделать.

Я забыла, где нахожусь… в этой населенной призраками комнате со странными голосами. Я забыла обо всем, остались лишь желание быть с Джонатаном и чувство восторга, незнакомого мне. Я хотела, чтобы это продолжалось вечно. Возможно, где-то в глубине сознания я понимала, что должна покончить с этим безумием и трезво взглянуть на безнравственный поступок, совершаемый мною; но в тот момент я не могла. Желание и ошеломляющие чувства целиком поглотили меня.

Не знаю, как долго я пребывала в этом царстве чувств и ощущений, когда ничто окружающее, казалось, не имеет значения. Но отрезвление наступило… и скоро.

Я высвободилась. Попыталась привести в порядок сбившуюся одежду, растрепанные волосы. Я огляделась вокруг. Эта комната… эта дьявольская комната! Были ли те голоса предупреждением? Какая сверхъестественная сила сообщила мне, что эта комната может стать местом моего позора?

Я закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Джонатан обнял меня.

— Не надо, Клодина, — сказал он. — Смотри веселее. Было замечательно, правда? Ты не думала, что так будет? Ты и я. Это было потрясающе. Некоторые люди созданы друг для друга. И это мы.

— Что я натворила?

Он взял мои руки и поцеловал.

— Сделай меня счастливым, — сказал он. — Сделай счастливой себя.

— Дэвид…

Как же Дэвид?

— Он не узнает.

Я в ужасе уставилась на него.

— Я должна рассказать ему. Должна признаться. Должна сделать это… немедленно.

— Любимая моя, милая, это неразумно.

— Я поступила так безнравственно!

— Нет, нет! Ты вела себя естественно. Ты не должна испытывать чувство вины.

— Не чувствовать себя виновной, когда я в действительности виновна.

О, как ты мог!

— Я ведь не принуждал тебя, верно? Ты желала близости со мной так же сильно, как и я.

— Если бы ты не пришел сюда.

Если бы…

— Если бы ты была не ты и я не был бы собой, да, все было бы совсем по-другому. Послушай, Клодина, ты замужем за Дэвидом. Он хороший человек. Ему будет очень больно, если он узнает о том, что случилось.

— Я скажу ему, я люблю его.

— Да, но по-другому, так ведь? Ты любишь нас обоих.

Ну да, мы же близнецы, не так ли? Между нами должно быть сходство.

Мы вместе вступили в жизнь. Мы были вместе еще до того, как родились. Должно быть, между нами существует некая связь. Ты любишь нас обоих, а раз мы близнецы, это почти то же самое, что любить одного и того же мужчину.

— Это не служит оправданием.

Я приложила ладони к пылающим щекам и принялась ерошить волосы. Я дрожала. Я была не в силах думать о будущем.

— Ну почему ты сделал это? — воскликнула я. — Зачем обманул Молли Блэккет?

— Так было нужно. Я искал возможность встречи. Мне показалось, что так будет лучше.

— Похоже, ты ни в малейшей степени не страдаешь от угрызений.

— Это не должно повториться.

Он нежно поцеловал меня.

— Это наша тайна, — сказал он. — Никому вовсе не нужно об этом знать.

— Я должна рассказать Дэвиду.

— Это разрушит его счастье.

— Как жаль, что ты не подумал об этом раньше!

— Раньше я мог думать только об одном. Послушай, Клодина, это произошло. Рано или поздно это должно было случиться. Возможно, произойдет и снова.

— Никогда! — горячо воскликнула я. — Это не должно повториться!

— Никто не знает, что мы находимся здесь. Это наша тайна. Смотри на это иначе: я сделал то, что нужно было сделать. Это было как наваждение. Ты нужна мне настолько сильно, что я не испытывал никаких иных чувств. И когда ты, Клодина, появилась здесь, рядом со мной, с тобой произошло то же самое. Между нами существует неодолимое влечение. Признания не принесут никакой пользы. Твоя вина обернется против тебя.

— Возможно, ты и прав, — тихо сказала я. — Я хочу уйти из этого дома. Он несет в себе зло. Он что-то делает с людьми. Он заставляет их становиться другими, чем они есть на самом деле.

— Может быть, он показывает им, какие они в действительности.

Мне хотелось уйти. Хотелось подумать об этом. Ни минуты я не могла больше находиться здесь.

Я нащупала в кармане платья ключ. Слава Богу, он находился еще там, я боялась, что он мог выпасть. В досках пола были щели, и он мог завалиться в одну из них. Но он был в целости и сохранности, и именно ощущение ключа вернуло меня к действительности.

Я сбежала вниз по лестнице. Джонатан последовал за мной.

В холле, где наши шаги эхом отдавались по всему дому, я оглянулась, чтобы взглянуть на галерею менестрелей, и мне показалось, по всему дому разливается чувство самодовольного удовлетворения.

Мы вышли, и я заперла дверь.

Я была под впечатлением случившегося и как будто еще жила в том удивительном мире, куда он ввел меня. Мы пешком направились через поля в Эверсли.

В доме было тихо, и я обрадовалась, что никого не встретила по дороге в свою комнату. Я взглянула на себя в зеркало и увидела там незнакомку.

Это была совсем не так женщина, которая отправилась сегодня из дома на встречу с Молли Блэккет. Определенно, не та! Я никогда больше не буду прежней. Я нарушила одну из заповедей: не прелюбодействуй. И сделала это с легкостью, хотя и неумышленно, увлеченная минутным порывом. Конечно, я боялась этого, однако на самом деле и не предполагала, что это когда-нибудь случится. Я не представляла себе, что существует чувственность такой ошеломляющей силы, которая, стоит попасть к ней в рабство, заглушает любые сомнения, заставляет забыть о совести. Я никогда бы не поверила, что это может произойти со мной.

Я знала историю моей бабушки Сепфоры, которая именно в этом доме встретила мужчину и вела себя так же, как сегодня я. На самом деле, в отличие от меня, она была спокойной, добродетельной женщиной, я же всегда знала, что Джонатан может пробудить во мне желания, которым я не должна поддаваться. Что же это за злая сила витает в атмосфере Эндерби, воздействуя таким образом на женщин моей семьи?

Я пыталась найти оправдание себе. Пыталась взва — 1ть на дом ответственность за свой проступок.

Как это произошло, так быстро, с такой легкостью? «Я не принуждал тебя», — победно произнес он. Это правда. Я охотно предалась страсти. Я хотела бы больше не думать о нем. Но я любила его, любить — значит чувствовать себя с этим человеком лучше, чем с любым другим, желать находиться с ним рядом, разделять близость, быть вместе каждый час дня и ночи.

Разве я не чувствовала этого с Дэвидом? Дэвид был интересен. Он был добрым и нежным. Между нами были спокойные отношения, до сегодняшнего дня удовлетворявшие меня. Близость с Дэвидом доставляла мне большое удовольствие, впрочем, как и все остальное. Но никогда я не переживала того неистового возбуждения, той крайней несдержанности, какие я узнала сегодня.

Чувство вины угнетало меня. Если бы только можно было повернуть время вспять. Я бы подождала Молли у дома. Я бы ни за что не позволила его щупальцам опутать меня. Вот так я снова обвиняла дом. Хотя некого было обвинять, кроме себя самой… и Джонатана. А он не принуждал меня. Я не переставала подчеркивать это.

Он был прав. Какая польза от признания? Будь я разумна, я прогнала бы от себя мысль об этом происшествии. Постаралась бы вести себя так, будто ничего не случилось. Возможно, со временем я смогла бы забыть его. Забыть? Самое сильное в моей жизни переживание? И я предавалась всспоминаниям о происшедшем, представляя нас там вместе.

Не стоит рассказывать Дэвиду. Это должно стать тайной, моей… и Джонатана. Он был прав. Это должно остаться между нами.

Может быть, совесть будет мучить его, как это было со мной. Может быть, он уедет в Лондон, останется там, только изредка посещая Эверсли.

Возможно, управляющий решит уехать, и тогда мы с Дэвидом могли бы перебраться в его дом.

Я сама не верила в то, что говорила себе. Джонатан не останется в Лондоне, управляющий не уедет. Более того, спрашивала я себя, будет ли Джонатан снова пытаться заманить меня? Одна эта мысль волновала меня. Боже мой, я хотела быть пойманной в эту ловушку! И это пугало. Я упивалась своим грехом.

Между тем мне нужно было пережить ближайшие часы. Несомненно, я должна была вести себя, как обычно, несмотря на охватившее меня чувство вины.

Я распустила волосы, наспех заколотые наверх, разделась и легла в постель, сделав вид, что у меня болит голова. Я не могла спуститься к обеду, не могла никому смотреть в глаза.

Вошел обеспокоенный Дэвид.

— У меня сильная головная боль, — объяснила я. — Я решила лечь в постель. Когда я лежу, мне легче.

Он наклонился и, нежно поцеловав меня, спросил, не нужно ли мне что-нибудь? Может быть, он пришлет обед в комнату?

— Нет, — ответила я. — Я лучше посплю.

Так я и лежала в постели и, когда Дэвид поднялся, притворилась спящей.

Я чуть не разрыдалась, когда он осторожно поцеловал меня, боясь разбудить.

Я лежала, не шевелясь, не в силах не думать о Джонатане и тех волшебных минутах, которые я провела в той населенной призраками комнате.

На следующий день матушка, Дикон, Софи и Жанна вернулись домой. Они были в восторге от покупок. Со времени нашей неожиданной встречи я не видела Джонатана, и мне стоило гигантских усилий вести себя так, словно ничего не произошло.

Софи восхищалась привезенными покупками и сказала, что поездка в Лондон была прекрасной идеей.

— Молли сделала необходимые обмеры? — поинтересовалась она.

Я ответила, что еще нет, так как не смогла встретиться с ней.

— Ничего, не к спеху, — сказала матушка, — а проследить за этим может Жанна.

В этот вечер на обед собрались все, даже Сабрина, появляющаяся в особых случаях, когда кто-либо возвращался из поездок, и особенно, если это был Дикон.

Джонатан выглядел, как обычно. Я же не могла смотреть ему в глаза, но постоянно чувствовала его присутствие.

Эндерби был куплен, и Софи могла приступить к ремонту дома и мебели.

— Я уговорю Тома Эллина подъехать к вам, — сообщил Дикон. — Он прекрасный плотник.

— Нам предстоит увидеть чудесные перемены в Эндерби, — сказала мама. — Какое волнующее событие!

— Я думаю, — вставил Джонатан, и его глаза, устремленные на меня, пылали голубым огнем, — мы начинаем любить этот старый дом.

— Дэвид всегда говорил, что если вырубить часть кустов и деревьев, все будет выглядеть по-другому, — нарочито заметила я, избегая пристального взгляда Джонатана.

— Я не буду вырубать слишком много, — сказала Софи. — Мне нравится именно чувство уединения, появляющееся, когда находишься в Эндерби.

Мама завела разговор о Рождестве.

— Все эти волнения заставили меня позабыть о его скором приближении — Все будет, как обычно? — предположила я.

— Это старая традиция, не так ли, мама? — сказал Дикон.

Сабрина нежно улыбнулась ему, он прикрыл рукой ее руку и пожал. Он всегда был мягок и нежен с ней. Несомненно, такое безусловное обожание не могло остаться безответным.

— Рождественские гимны, чаша с пуншем, — продолжала мама, — угощение и, конечно, традиционные для этого дня гости. Не хочу, чтобы в этом году их было слишком много. Всего несколько человек. Думаю, Фаррингдоны останутся на одну-две ночи. Поместье расположено недалеко, но если погода будет плохая…

— Жаль, — вставила я, — что Рождество не летом, все бы упростилось.

— О нет, нет! — воскликнул Джонатан. — Темнота усиливает удовольствие. Восхитительные костры, спасающие от холода после долгой дороги, предвкушение скорого снега, живописный иней на деревьях — все это должно сгладить необходимость в назначенный срок расстаться с ними. Почему людям всегда хочется, чтобы жизнь протекала в точности согласно их планам?

— Вероятно, ты прав, — согласилась я. — В любое другое время Рождество не было бы Рождеством.

Он слегка коснулся моей руки и произнес:

— Вот видишь, я часто бываю прав, малышка Клодина.

— Никто не мог бы обвинить Джонатана в чрезмерной скромности, — мягко сказала мама. — Что вы думаете о Фаррингдонах? Очень приятная семья, а Гарри просто незаменим на любом приеме.

— О да, Гарри общительный и красивый, — поддержала я. — Просто клад.

— Удивляюсь, как его до сих пор не женили, — поделился своими размышлениями Дикон. — Великолепная партия. Единственный сын и станет очень богат, когда получит наследство.

— И, конечно, семейство Петтигрю, — продолжала матушка. — Тебе ведь это понравится, Джонатан. — В ее словах содержался скрытый смысл. Наверняка между ней и леди Петтигрю существовало соглашение, по которому дочь леди Петтигрю Миллисент выйдет замуж за Дэвида или Джонатана, и теперь, когда мы с Дэвидом женаты, Джонатан оставался единственным кандидатом.

— Очень, — ответил Джонатан.

Нелепо, стыдно, но я почувствовала укол ревности. Я старалась убедить себя, что происшедшее между нами в Эндерби никогда не повторится, и тем не менее всего лишь мысль о том, что Джонатан может быть с кем-то другим, причиняла мне сильнейшую боль.

— А как насчет местных жителей? — спросил Дэвид. — Конечно, Долланды.

— Несомненно, — согласилась мама. — Эмили Долланд всегда очень помогает нам, да и Джеку мы все благодарны.

— Хороший человек, — заметил Дикон. — Ты согласен, Дэвид?

— Совершенно верно, — ответил Дэвид.

— И я полагаю, — сказала мама, — нельзя не пригласить и соседей из Грассленда. — Все промолчали, и мама продолжала:

— Эвелина Трент весьма расстроилась бы. Эви становится очень хорошенькой. На днях я видела ее. В новом платье она выглядит очень привлекательной и хорошо ездит верхом. Я подумала, она просто красавица. С ней была малышка.

— Бедная Долли! — посетовала Сабрина.

— Боюсь, нам придется пригласить их, — сказала мама. — Должна признаться, я не питаю большой любви к Эвелине Трент.

— Она крайне самоуверенный, напористый человек, — добавил Дикон. — Всегда, даже девочкой, была такой.

— Она давно здесь, не так ли, Дикон? — сказала Сабрина.

— Да, она появилась в Грассленде, когда ее мать была здесь экономкой.

Он неожиданно рассмеялся, словно ему вспомнилось что-то забавное.

— Кажется, она постоянно думает о своей хорошенькой внучке, — сказала мама. — Это естественно, однако для нее это скорее обязательство с тех пор, как они потеряли родителей. Думаю, их стоит пригласить. Благодарю Господа, им не нужно оставаться в доме. Интересно, когда будет готов Эндерби? Хорошо бы к Новому году.

— Когда вы надеетесь переехать? — обратилась Сабрина к Софи.

— Как можно скорее. — Софи рассмеялась нервным, коротким смешком. — Возможно, я кажусь неблагодарной. Вы все так помогали нам. Но понимаете, мне хочется жить в собственном доме.

— Конечно, мы понимаем, — сказала мама. — Мы очень довольны, что все сложилось так удачно.

Удачно? Я задумалась. Что бы она сказала, узнав о том, что произошло между Джонатаном и мной?

Предрождественские хлопоты шли своим путем.

Я встретила Джонатана в парке. Он обратился ко мне:

— Мне нужно снова увидеть тебя, Клодина… наедине. Так дальше продолжаться не может.

— Пожалуйста, не надо.

Я начинаю забывать, — попросила я.

— Ты никогда не сможешь забыть. Это было слишком замечательно, этого не забыть. Клодина, мы должны..

— Нет, нет! — перебила я.

— Но признайся, что любишь меня.

— Не знаю. Не могу разобраться ни в себе, ни в тебе, ни в чем-либо другом.

— И все же тебе это понравилось. Я промолчала.

— Ты подверглась искушению, не так ли? Ты не могла противиться.

Думаешь, я не знал! Ты просто прелесть. Никто другой мне не нужен, и, должно быть, ты чувствуешь то же самое.

— Нет.

Мой муж — Дэвид.

— А я твой любовник.

— Это невозможно.

— Как же невозможно, если так оно и есть?

— Но так больше не будет. Все кончено… Говорю тебе, кончено.

— Это никогда не закончится, Клодина, пока ты — это ты, а я — это я.

— Пожалуйста, не…

— Все же согласись. Признай, что любишь меня. Признай, что это было замечательно… более замечательно, чем ты когда-либо предполагала.

Я услышала, как кричу:

— Согласна! Было!

Было…

Я бросилась в дом.

Я знала, что стоит мне сделать признание, и ничто больше не удержит меня. Он будет искать любую возможность встретиться со мной и, как только она появится, ухватится за нее. И я была уверена, что приду. Я не могла бороться. В себе самой я узнала нечто, о чем раньше и не догадывалась, пока Джонатан не разбудил это во мне. Я не была той женщиной, которая довольствовалась спокойной нежной любовью. Я хотела подниматься к высотам, а не только неспешно жить среди приятных долин. Он был прав, говоря, что я желаю и его, и Дэвида. Да, я хотела обоих. Я любила Дэвида, восхищалась и преклонялась перед ним, и я любила его, внушив себе эту любовь. Мне нравилось вместе читать и обсуждать прочитанное. Мне было интересно с ним, но мое естество имело также и другую сторону. Я была чувственна и сладострастна. Мои потребности нуждались в удовлетворении; и, когда такие физические желания появлялись, они могли затмить все остальное.

Джонатан знал меня лучше, чем я сама. Он добрался до самой моей сути. Именно она привлекала его. Он желал как раз такую женщину, как я. Мое положение в семье наиболее подходило на роль его жены. Ему никогда не приходило в голову, что за такой короткий срок после его отъезда я могу выйти замуж за Дэвида.

Его путешествие во Францию не было сиюминутным порывом, в чем нас пытались убедить. Он был вовлечен в тайную жизнь своего отца: в прошлом и Дикой часто ездил во Францию. Занимаясь работой подобного рода, люди придумывают не вызывающие сомнений причины для своих поездок, чтобы скрыть истину. Джонатан ездил во Францию не только для спасения Софи, но и с целью собрать определенную информацию — теперь я была убеждена в этом. Он воспользовался возможностью уехать с Шарло и предполагал, вернувшись после завершения своей миссии… жениться на мне.

Однако своим поспешным замужеством я разрушила его планы.

Оглядываясь назад, я поражалась, почему с такой легкостью сделала это? Может быть, отъезд Джонатана задел мое самолюбие. Моя голова всегда была занята именно Джонатаном. Будь я старше, мудрее, я бы поняла это, но я была наивна, простодушна, и жизнь казалась мне простой. Я вообразила, что брак с Дэвидом разрешит противоречие, и наша жизнь будет счастливой.

Теперь же, разобравшись в себе, я увидела женщину, которая бы отважилась на многое ради того, чтобы быть с любимым. Мои брачные обеты, все привитые мне с детства понятия, запятнанная совесть… все могло быть отброшено, когда я сталкивалась с непреодолимым желанием заняться любовью с этим единственным для меня мужчиной.

Мне нет оправданий. Следующий шаг в своем падении я совершила, полная страсного желания. У нас был ключ от дома. Узнав, когда там никого нет, мы снова пришли в ту комнату и с неистовством любили друг друга, и это показалось мне гораздо более волнующим, чем в первый раз.

А потом снова пришло раскаяние. Вина висела на мне тяжким грузом. Мне было тяжелее, чем раньше, ведь теперь я не могла уверять себя в том, что меня заманили, завлекли обманом. Я пришла по своему желанию. Я тянулась к нему; я разделяла его нетерпение и экстаз. Я призналась, что люблю его, что совершила мучительную ошибку. Безнравственная и распутная женщина, в разгаре страсти я упивалась своим распутством.

Мне не было прощения. Я — распутница Я сознательно обманула мужа.

Джонатан не испытывал глубокого чувства вины, хотя и предавал собственного брата. Он говорил.

— Это должно было случиться. Это было предопределено.

Я рассердилась, в основном на себя. Я была ошеломлена своим поведением и мучительно страдала, когда была с Дэвидом, всегда таким добрым со мной Я чувствовала, что меня раздражают сама его доброта, его добродетель, только подчеркивающая мою порочность.

Я хотела бы довериться маме. Поговорить об этом Я хотела понять, как я, которой раньше всегда были присущи чувства долга, чести, могла так вести себя Нам нужно уехать, решила я. Джонатан должен убраться. Мы не могли жить под одной крышей Когда мы пришли домой, Джонатан обратился ко мне:

— Завтра?

— Нет! — закричала я. — Этого больше не будет Но он только улыбнулся мне, и я отчетливо поняла, что это произойдет вновь.

Меня поразило, что мне уже не так трудно, как в первый раз, вести себя, как обычно. Я не легла в постель, ссылаясь на головную боль, а спустилась к обеду, и мы все вместе сидели за столом, разговаривали, смеялись, строили планы на Рождество, и я внешне была такая же веселая, как все И только однажды, когда мой мимолетный взгляд наткнулся на голубые глаза Джонатана, устремленные на меня, и я краем глаза взглянула на Дэвида, ужасное чувство раскаяния переполнило меня.

Семья Петтигрю прибыла накануне Сочельника На их огромной карете был изображен герб Петтигрю — леди Петтигрю страстно стремилась, чтобы все понимали их величие. Лорд Петтигрю был гораздо спокойнее жены. Невозможно было поверить, что всю свою славу она получила благодаря ему. Он занимал при дворе должность, как я представляла, довольно ответственную, так что, находясь в кругу семьи, был готов ради мира и спокойствия согласиться с чем угодно.

Миллисент, красивая молодая женщина, выглядела так, словно добилась своего в жизни, и я видела в ней и ее матери грозную пару, способную получить все, чего им захочется.

Было очевидно, что в роли супруга Миллисент они хотят видеть Джонатана. Я остро воспринимала все, что касалось Джонатана, и теперь страдала от болезненных приступов ревности. Джонатан будет прекрасной партией, чрезвычайно устраивающей леди Петтигрю. Дикон был не только очень богатым человеком, но и влиятельным. Да, я понимала, на роль супруга леди Петтигрю и Миллисент выбрали Джонатана.

Я сказала об этом маме.

Она рассмеялась:

— Что ж, меня это не удивит. Думаю, Дикон был бы вполне доволен. Они с лордом Петтигрю очень дружны. У них много общих дел… в Сити. Леди Петтигрю довольно сильная, напористая дама, и Миллисент, очевидно, похожа на нее. Однако, полагаю, Джонатан мог бы справиться с этим. Но что с тобой?

— Ничего… А почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, ты выглядишь немного не так. Ты не устала?

Она с беспокойством посмотрела на меня, я покраснела. Она предполагает, что я беременна. Внезапно в моей голове пронеслась мысль о том, что это могло означать для меня, если бы оказалось правдой.

— Все нормально, — твердо произнесла я. — Со мной все в порядке.

Она легонько похлопала меня по руке:

— Хорошо, что Рождество бывает только раз в году, иногда я искренне рада этому.

С каждым днем я все больше осознавала, в какую передрягу я попала. Ревность к Миллисент, внезапный страх того, что могу иметь ребенка и придется спросить себя, чей он, обострили серьезность моего нелегкого положения.

С этим пора кончать. Я не должна снова давать выход своим страстям. Я преодолею эту одержимость. Я буду хорошей женой Дэвиду и постараюсь стереть из памяти этот низкий поступок.

На следующий день приехали Фаррингдоны. Гвендолин, Джон и их сын Гарри были очень обаятельными людьми. Гарри, молодой человек лет двадцати пяти с очень приятной внешностью, помогал отцу управлять поместьем, которое, я знала, было таким же большим, как Эверсли.

Утром в Сочельник молодежь: Дэвид, Джонатан, Гарри Фаррингдон, Миллисент Петтигрю и я — отправились прокатиться верхом. Я ехала между Дэвидом и Гарри, впереди были Джонатан с Миллисент. И вдруг я поняла, что внимательно слежу за ними. С этим следует кончать, увещевала я себя. Это может привести к несчастью. Ради нескольких минут поразительных ощущений ты рискуешь всем, что составляет смысл и достоинство твоей жизни. Я взглянула на Дэвида. У него был довольный вид, они с Гарри обсуждали поместья, сравнивая Эверсли с Фаррингдоном.

Неожиданно сырой и теплый для этого времени года опустился туман. Очевидно, мы так и не дождемся снега к Рождеству. Зимнее холодное солнце пыталось пробиться сквозь облака.

— Если на Рождество солнце светит сквозь ветви яблонь, — процитировал Дэвид, — значит, осенью они будут полны плодов.

— Тогда будем считать, что оно светит, — сказала я.

— Мне нравятся эти старые стихи, — заметил Гарри. — Описанное в них очень часто оправдывается.

— Неудивительно, ведь их истоки — в мудрости людей, веками наблюдавших погоду, — ответил Дэвид.

— Вероятно, такие же стихи есть и во Франции, — предположил Гарри, обратившись ко мне.

— Да, наверное, но не помню, чтобы я их слышала. Джонатан обернулся.

— Что же вы отстаете? — Наши глаза встретились, и все мои благие намерения рухнули.

— Мы говорили о погоде и старых стихах, — сказала я.

— Коль в ночь под Новый год подует ветер с юга, — прочитал Гарри, — то будет теплою и буйною весна.

— Скорее бы новогодняя ночь, — сказал Джонатан.

— ..При западном — обилье молока и рыбы в море, — невозмутимо продолжал Гарри, — а с севера несет он шторм и стужу, но если он задует с северо-востока, то прячься от него и зверь и человек.

— Прекрасно, — отметил Джонатан.

— И достаточно верно, — добавил Дэвид.

— Какое сочетание — правда и красота, — сказал Джонатан. — Но почему такой интерес к погоде?

— Если бы ты был землепашцем, тебя бы она заботила, — резко ответил Дэвид.

— Преклоняюсь перед твоей недосягаемой мудростью. По крайней мере, нынче не видно ни одного из тех романтических снежных рождественских дней. Никогда не мог понять, почему люди придают им такое значение.

— Потому что обычно боишься, не зная, доберешься до дома или нет, — сказала Миллисент.

— Путешествие всегда связано с риском, — прибавил Джонатан. — Ведь события не всегда развиваются так, как хотелось бы…

— Но теперь, надеюсь, все произойдет согласно мом планам, — заявила Миллисент.

— Что ж, если подчиниться моей милой Миллисент, то можно не сомневаться, что Рождество будет счастливым, — откликнулся Джонатан.

— Тебе нравится подтрунивать надо мной, — сказала Миллисент — Это немного развлекает меня.

— Едем же! — закричала Миллисент. — Какой дорогой?

— Прямо, — указала я. — Мы поедем по дороге мимо нового дома тети Софи.

— О, я бы очень хотела увидеть его.

— У нас нет ключа, — торопливо сказала я.

— Ну, тогда посмотрим снаружи.

Возможно, мы сможем еще сходить туда, пока гостим в Эверсли.

— Конечно, сможете, — уверил ее Джонатан. Миллисент тронула лошадь, и мы все последовали за ней.

Вот и он, этот дом, ставший для меня олицетворением греха.

— Выглядит впечатляюще, но мрачновато, — высказала свое мнение Миллисент.

— Думаю, это очень интересный дом, — обратился к ней Джонатан. Улыбаясь, он посмотрел на меня. — Тебе он нравится, правда, Клодина?

— Действительно, весьма необычный дом.

— Похоже, здесь требуется ремонт, — вступил в разговор Гарри, окидывая дом деловым взглядом.

— Ты попал в самую точку, — сказал Дэвид. — Однако удивительно, он такой старый и все еще крепкий. Лишь кое-где заметны следы разрушений… буквально в одном-двух местах. Удивительно, учитывая, как долго он пустовал.

— Странно, что в нем никто уже долго не живет, — отметил Гарри.

— О нем идет дурная слава.

— Привидения? — воскликнула Миллисент. — Шум по ночам? Потрясающе!

«И голоса в комнате на втором этаже, — подумала я, — в комнате, которая навсегда останется в моей памяти».

— Ну что ж, пожалуйста, — сказал Дэвид. — Пока ты не уехала, Миллисент, мы возьмем ключ и совершим небольшую экскурсию.

Я была рада, когда мы уехали оттуда.

Проезжая мимо Грассленда, мы встретили Эви с сестрой верхом на лошадях. Мы остановились.

— Привет, Эви, — сказала я. — Это мисс Эви Мэйфер и ее сестра Дороти. Эви и Долли, познакомьтесь с Миллисент Петтигрю и мистером Гарри Фаррингдоном.

И Гарри, и Миллисент были, думаю, немного озадачены видом сестер, точнее, контрастом между ними. Уродство Долли усугубляло красоту Эви.

— Гуляли? — спросила я. — Подходящий день для прогулок верхом.

— Уже возвращаемся, — ответила Эви.

— Правильно, скоро стемнеет.

— Может быть, зайдете выпить что-нибудь?

— Близится вечер, — ответила я. — Мы хотим вернуться до темноты.

— И нас слишком много, — прибавил Дэвид. Гарри посмотрел на Эви.

— Я бы не отказался…

Можно зайти ненадолго.

— Мне нужно возвращаться, — возразила Миллисент.

— Хорошо, — разрешил колебания Джонатан. — Вы втроем оставайтесь, а я провожу Милли домой.

Снова эта болезненная ревность. Я была раздосадована. Мне была ненавистна мысль о том, что Миллисент уедет с Джонатаном, а я отправлюсь в Грассленд, однако я не видела выхода.

— Аи revoir! — весело попрощался Джонатан. Довольная тем, что отделалась от нас, Миллисент улыбалась. Мы же спешились и направились в дом. Эвелина Трент вышла в холл поздороваться с нами.

— Вот так приятный сюрприз!

Я представила Гарри, и миссис Трент засуетилась перед ним.

— О да, какой приятный сюрприз! — повторяла она. — Проходите.

Поздравим друг друга с Рождеством.

Мы расположились в небольшой, уютной гостиной, расположенной рядом с холлом, и пили вино, болтая ни о чем. Гарри уселся рядом с Эви и оживленно разговаривал с ней. Миссис Трент не спускала с них глаз. Гарри произвел на нее большое впечатление.

— Я знаю Фаррингдон-холл, — говорила она. — Прекрасное старинное место.

Я отметила это, проезжая мимо в экипаже… Это было, когда был жив мой сын Ричард… я сказала тогда:

— Ричард, это прекрасное место, одно из лучший поместий в округе.

Гарри полностью согласился с этим, заметив, однако, что, возможно, он и необъективен.

— О, вам и не нужно быть объективным. Это все ваше. Вы, а до вас отец, а еще раньше его отец сделали поместье таким, какое оно сейчас. Мы стараемся здесь, в Грассленде, делать все возможное, но мой муж умер… — Она вздохнула. — Мой второй муж..

Первый, Эндрю, благослови его Бог, скончался уже давно Я взглянула на Дэвида, давая понять, что пора заканчивать визит. Я немного сердилась на Гарри за то, что он навязал нам его, и все время спрашивала себя, о чем говорят Джонатан и Миллисент по дороге домой.

Гарри и Эви все еще с интересом беседовали. Я услышала, как он спросил:

— Вы завтра будете в Эверсли?

— О да, нас пригласили.

— Рад это слышать, — сказал Гарри. — Очень рад Наконец нам удалось уйти. Как только мы вышли на дорогу, я с облегчением вздохнула. Миссис Трент, с внучками по обе стороны, помахала нам на прощание, настойчиво повторяя «аи revoir».

Визит Гарри взволновал ее. Его увлечение Эви не вызывало сомнений.

Оставшись с Дэвидом наедине в спальне, я обсудила это событие.

— По-моему, в голове миссис Трент зарождаются определенные планы.

Конечно, Гарри — очень хорошая партия. Я уверена, она уже строит планы, как свести его с Эви.

— Ты не вправе упрекать ее.

У нее две девочки, и я могу себе представить, как мало она может дать им в Грассленде.

— Думаю, Эвелина Трент всегда старается получить лучшее из всего, что попадается на ее пути.

— Ну хорошо, любовь моя, разве не этого мы все добиваемся?

— Дэвид, — сказала я, — ты очень хороший человек.

— О, ты только сейчас это поняла?

— Я всегда знала это, но иногда это поражает меня сильнее, чем все остальное. Ты всегда видишь в людях лучшее. Ты, наверное, не заметил бы зла, даже если бы оно было прямо перед твоим носом.

— Надеюсь, его-то я учую, — ответил он.

Я бросилась к нему и крепко обняла. Я говорила себе: я не должна причинять ему боль. Мне никогда больше не стоит оставаться наедине с Джонатаном… Дэвид не должен узнать… Это слишком сильно ранит его.

Потом я молилась — странный поступок для человека, у которого столько грехов. Я молилась, чтобы Бог дал мне силу победить сидящее во мне зло.

Когда я вернулась домой, матушка была в своей комнате. Она позвала меня.

— Исполнители рождественских гимнов соберутся вечером. Нам нужно будет принять их и угостить горячим пуншем с пирожными. На сегодня достаточно, хотелось бы пораньше лечь спать, чтобы хорошо отдохнуть к завтрашнему дню.

Стол завтра будет накрыт, конечно, в зале, и, пока будут расчищать место для танцев, я подумала, можно заняться «охотой за сокровищами». Эту игру всегда хорошо принимают, да и дом прекрасно подходит для этого. Кроме того, будет светить луна, и, значит, для того, чтобы бродить, отыскивая спрятанное, вокруг дома, света будет достаточно. Мне никогда не нравилось множество зажженных повсюду свечей.

— Хорошая идея, мама. Хочешь, я помогу тебе с придумыванием подсказок?

— Нет, их придумаем мы с Диконом. Если ты будешь помогать, то не сможешь участвовать в игре.

— Мы заезжали в Грассленд, — сообщила я ей.

— Правда?

— Мы не смогли избежать этого. Все из-за Гарри Фаррингдона. Он захотел зайти туда после того, как увидел Эви.

Мама рассмеялась:

— Значит, она пришлась ему по душе.

— Это вполне очевидно. Миссис Трент была очень рада.

— Но, дорогая, надеюсь, она не выказывала это слишком уж явно.

— Она всегда несколько… даже слишком…

— Бедная Эвелина Трент!

Моя мама ее очень не любила. Полагаю, что-то у них произошло в прошлом. Я чувствую в ней какую-то опасность.

— Я тоже это чувствую. Тем не менее, она действительно заботится о внучках.

— Мне так жаль бедняжку Долли!

— Кажется, Эви любит ее, и, конечно, бедная девочка обожает Эви.

— Печально родиться такой. Будем надеяться, что из увлечения Гарри что-нибудь получится.

— Как отнесутся Джон и Гвен Фаррингдон к грасслендскому семейству? Дикон говорил, Гарри — очень хорошая партия.

— Они бы предпочли кого-нибудь рангом повыше внучки миссис Трент, но если бы Гарри захотел.. Я считаю, он из молодых людей, идущих своей дорогой, которые должны всего добиваться сами Однако мы немного торопимся с выводами?

Мы рассмеялись.

— Хорошо, что нас никто не слышит, — сказала я. — Так или иначе, надеюсь, для Эви дела складываются удачно.

— Надеюсь, — согласилась мама. — Танцы начнутся сразу же после «охоты за сокровищами»и могут занять остаток вечера. Насчет музыки я все продумала. Музыканты могут что-нибудь поесть, пока продолжаются игры. Это поддержит их в течение вечера.

Я поцеловала ее:

— Ты успеваешь думать обо всем.

Наступил вечер. Мы сидели в столовой и как раз заканчивали обедать, когда прибыли исполнители рождественских гимнов. Все это выглядело очень живописно, повсюду за окнами раскачивались их фонарики, и после исполнения первого гимна Дикон и матушка открыли дверь, впустив в холл целую толпу. Они пели, а мы, аплодируя, подпевали им. Внесли огромную чашу с пуншем, напиток разлили по кубкам, которые дамы вручили всем присутствующим вместе с пирогами и пирожными, специально испеченными для этого случая.

После этого, собравшись в гостиной, мы вспоминали прошлые праздники Рождества и мама рассказывала о Рождестве во Франции, где оно празднуется главным образом в Сочельник, а не в сам день Рождества с полуночной мессой и рождественскими сапожками у камина с положенными в них подарками.

Наступило Рождество. Я проснулась с тяжелым чувством вины, которое теперь почти никогда не покидало меня, и, лежа в постели, подумала о прошлом Рождестве, когда я была невинной, беззаботной девушкой.

— Это нужно прекратить, — в сотый раз произнесла я.

На утреннюю службу мы отправились в небольшую церковь в деревне Эверсли. В полном соответствии с непредсказуемостью нашего климата погода опять изменилась, и мы чувствовали легкий морозец. После службы мы пошли домой пешком через поля, и Джонатан внезапно остановился, чтобы спеть рождественский гимн, который мы все подхватили. Он подошел и взял меня за руку, с другой стороны держала его под руку Миллисент Петтигрю. Он прижал мою руку к себе, и силы вновь оставили меня. Я была счастлива, потому что была рядом с ним.

В тот день я больше не видела его до тех пор, пока не пришло время встречать прибывающих гостей. Мама сказала, что теперь, когда я замужняя женщина, мне следует, стоя рядом с ней, приветствовать их.

Первыми из дома управляющего прибыли Долланды, конечно, пешком. Эмили спросила, может ли она чем-нибудь помочь.

— Может быть, ваша помощь понадобится позднее, — сказала мама, — пока, я считаю, все идет, как нужно.

В бархатном, переливающемся синим, платье, подчеркивающим голубизну ее глаз, мама выглядела великолепно. Она вся светилась, сияние окружало ее. Я подумала: «По крайней мере, она счастлива. И все-таки ей пришлось пройти через множество испытаний, прежде чем она достигла всего этого». Возможно, такова судьба каждого человека, и мои беды и тревоги только начинаются. Всегда труднее переносить неприятности, если создаешь их сама. Должно быть, проще, когда есть кого обвинить… даже если это всего лишь судьба. Мне же было отказано в этом. Меня не принуждали. Возможно, я позволила увлечь себя. Но разве я противилась этому? Очень слабо. Я пошла на это охотно и в глубине души знала, что снова сделаю это.

На мне было платье вишневого цвета. Одно из тех, которые любил Дэвид, именно поэтому я надела его. Я горячо желала угождать ему во всем, ведь я так плохо поступала по отношению к нему…

Прибыли Тренты. Эви в голубом шелковом платье с кружевами выглядела прекрасно. Долли тоже была в голубом — болезненно тонкая и неловкая. Интересно, могла бы она спрятать свое уродство, закрыв глаз повязкой. Бывает, что повязки могут даже украсить.

Я вспомнила портрет принцессы Эболи, которая потеряла глаз. С повязкой она выглядела очень эффектно… таинственной и волнующей.

Миссис Трент была одета в пурпурное бархатное платье. Довольно красивая женщина в прекрасном платье. Однако манеры подводили ее. Если бы только она вела себя поскромнее!

— Как мило с вашей стороны пригласить нас, — произнесла она. — Честное слово, Эверсли — славное старое местечко. Я хорошо помню его, знаю каждый уголок и каждую щелочку. Он напоминает мне минувшие дни, проведенные здесь. — Ее взгляд то и дело обшаривал помещение, очевидно, в поисках Гарри Фаррингдона.

Он встретил Эви. Я уверена, он ждал ее. Теперь они разговаривали. Я порадовалась, что мы с мамой устроили так, чтобы за столом они сидели рядом.

Я заметила Долли, она не отходила от бабушки, хотя и не спускала задумчивого взгляда с Эви. Я сразу подумала, что она, вероятно, злится на любого, кто отнимает у нее Эви.

Софи обедала с нами. Она и Сабрина ушли сразу же после обеда — Сабрина ложилась рано, а Софи, думаю, все еще чувствовала себя неловко в обществе и, во всяком случае, предпочитала быть с Жанной.

Освещаемый канделябрами огромный стол в зале выглядел великолепно. Удивительно, сколько свечей было зажжено здесь в тот вечер. Мама сидела с одного края массивного дубового стола, Дикон — с другого, напротив. Джонатана усадили рядом с Миллисент, Дэвида — с миссис Трент, я же находилась между Джоном Долландом и Гарри Фаррингдоном и могла слышать, как он и Эви болтали друг с другом.

Пиршество затянулось. Провозглашались тосты за гостей и ответные за хозяев; все были веселы и довольны. Было выпито и съедено огромное количество вина и кушаний, и, наконец, подошло время для «охоты за сокровищами». Мама объяснила всем, что, пока ведутся поиски «сокровищ», зал освободят для танцев.

— Все отправятся на поиски поодиночке, — объясняла она правила. — Никаких сговоров между участниками. Кто из дам и джентльменов первыми принесут мне шесть записок с подсказками, получат призы. Сейчас я всем вам дам одну подсказку, которая должна привести вас к следующей. Обнаружив ее — она одна для всех, — ищите следующую.

Выигрывает тот, кто первым принесет мне шесть записок, и, когда все соберутся здесь, выполнив задачу или в отчаянии оставив поиски, я вручу приз. Слава Богу, ночь ясная. Луна будет освещать вам дорогу.

Все разбрелись в разных направлениях. Там и тут в темноте слышались приглушенный шум голосов и сдерживаемый смех.

Я с легкостью нашла первый ключ. Возможно, я хорошо изучила ход мыслей матушки. Кроме того, я прекрасно знала дом и могла в нем ориентироваться даже с завязанными глазами. Надо будет сказать маме, что члены семьи имеют преимущество перед гостями, и, чтобы уравнять силы, их следует ставить в более невыгодное положение.

Я поднялась по лестнице и находилась в коридоре, когда чья-то рука неожиданно схватила меня. Кто-то крепко обнял меня и страстно поцеловал.

— Джонатан! — прошептала я.

— Я поджидал тебя.

Дверь одной из комнат была открыта. Он затащил меня внутрь и закрыл ее.

— Кажется, прошла вечность, — сказал он.

Я смотрела поверх его головы туда, где на шкаф, стоящий рядом с кроватью, падали полоски лунного света.

— Джонатан… пожалуйста… нам нельзя оставаться здесь.

— Завтра, — предложил он.

— Нет… нет… никогда.

Он тихо рассмеялся.

— Сколько раз ты говорила «никогда», и сколько раз я доказывал тебе, что ты не права?

— Это должно прекратиться. Я не могу больше это выносить.

— А я не вынесу, если все кончится.

— Мы должны остановиться, Джонатан.

— Завтра днем, — настаивал он. — Все отправятся на верховую прогулку. Ты задержишься и придешь к дому. Я встречу тебя там. Старина Эндерби… в нашей комнате. Ты придешь туда, Клодина.

— Нет… нет! — протестовала я.

— Да, да! — прошептал он — В три часа.

Милая моя, как же я хочу тебя!

Я вырвалась. Как легко мы могли выдать себя! Что, если кто-нибудь войдет в комнату и застанет нас вместе? А если Дэвид? Мы должны остановиться. Мы рискуем слишком многим.

Я сбежала по лестнице.

В зале была мама.

Только не рассказывай мне, что ты уже все отыскала.

— Нет. Но мне пришло в голову, что члены нашей семьи имеют преимущество, а это нечестно. Нам следует усложнять задачу или не давать нам приз в случае победы.

— Верно, — сказала мама. — Тогда оставайся здесь. Как бы там ни было, ты выглядишь румяной и разгоряченной.

Я осталась с ней. Я боялась бродить по погруженным во тьму комнатам и коридорам, боялась встречи с Джонатаном… того, что нас застанут вместе.

Я хорошо представляла, что бы почувствовала, если бы Дэвид обнаружил измену. Он никогда, никогда не должен узнать. Нужно забыть это безрассудное увлечение, вычеркнуть его из своей жизни. Так рисковать было крайне глупо… и эгоистично.

Из дам первой закончила поиски «сокровищ» Эви, из мужчин — Гарри.

— Я подозреваю тайный сговор, — прошептала я маме.

— Это и понятно. Эви не такая, как всегда. Она кажется по-настоящему счастливой.

Эви получила веер из слоновой кости, украшенный ручной росписью — розами, а Гарри — высокую оловянную пивную кружку. Громкие аплодисменты сопровождали вручение призов. Как раз к этому времени зал уже подготовили для танцев, и заиграла музыка.

По традиции вечер открыли моя мама с Диконом, и сразу же к ним присоединились мы с Дэвидом. Гарри танцевал с Эви, а Джонатан с Миллисент.

Почти механически я протанцевала менуэт и котильон и, несмотря на все мои страхи и решения, танцуя с Джонатаном, почувствовала, как во мне растет возбуждение.

— Не могу дождаться завтрашнего дня, — произнес он.

— Я не приду.

— Придешь, — заверил он меня.

Он смеялся, его голубые глаза горели; я почувствовала, как во мне поднимается негодование, обида, ведь он, в отличие от меня, не мучился угрызениями совести. Он был абсолютно доволен положением дел.

Сначала мне было интересно, получает ли он удовольствие от риска, связанного с нашим положением, подогревающим его желание. Неужели ему в самом деле доставляло наслаждение обманывать своего брата, нарушать законы чести, человеческого жития… и религии? Тогда, значит, и моя мораль изменилась? Я испытывала такое же, как и он, страстное желание, но я наивно воображала, что и он тоже чувствует мое угрызение совести и глубокое раскаяние в том, что мы наделали.

Когда гости разошлись, наконец, я с радостью удалилась к себе в спальню.

— Ты очень устала, Клодина, — сказал Дэвид. Я ответила, что день был долгим.

— Тем не менее, он прошел хорошо, — продолжал он. — Несомненно, твоя мать знает, как устраивать праздники. До того как они с отцом поженились, все это проходило совсем иначе. — Он лег рядом со мной и произнес:

— Разве не приятно видеть, как двое детей живут в полном согласии?

— Иногда они спорят…

— Это тоже проявление их отношений, они не могут жить друг без друга. Я счастлив, что все их испытания закончились благополучно: он привез ее домой, и они поженились. Более того, это позволило моей бабушке на старости лет почувствовать полное удовлетворение жизнью.

Он привлек меня к себе:

— Так же будет многие годы и у нас, Клодина. Я приникла к нему и подумала: «Он никогда не должен узнать! Я лучше умру, чем позволю ему узнать».

Его нежность во время нашей близости вызвала у меня слезы.

— Клодина, — спросил он, — что с тобой? Что-нибудь не так?

— О, Дэвид, — ответила я, — я люблю тебя. Я так люблю тебя!

Он поцеловал меня, и, когда заснул, я еще долго лежала без сна, глядя в темноту.

Почему я позволила этому произойти? Как я могла обмануть этого милого человека?

«День дарения коробочек» назывался так потоку, что все, кто в течение года служил нам, приглашались в большой дом, чтобы получить то, что они называли «коробочка», а на самом деле — денежное вознаграждение.

Дикон и мама сидели в зале, пока шла церемония, а мы отправились в Эндерби, так как Миллисент настаивала на том, что хочет осмотреть дом.

Мы отправились большой компанией: Дэвид, Миллисент, Джонатан, лорд и леди Петтигрю, Гвен и Джон Фаррингдоны, Гарри и я. У Дэвида был ключ, и, как только он открыл дверь и мы вошли в холл, раздались возгласы удивления. В утреннем свете его облик вновь изменился. В окна проникали бледные лучи зимнего солнца, разряжая обстановку мрачности и уныния, но, тем не менее, вокруг по-прежнему чувствовалось нечто жуткое, я была уверена, что это ощущение никогда полностью не исчезнет.

— Это и есть галерея с привидениями? — указала Миллисент.

— Так говорят, — ответил Дэвид.

— Думаю, там произошло что-то ужасное. Как хорошо, что я здесь не одна! Я бы наверняка умерла от страха.

— Не нужно бояться, — улыбнулся ей Джонатан. — Некая сила, присутствующая здесь, готова защитить тебя от звенящих бесчисленными цепями призраков и мириад стонущих привидений.

— Не отходи от меня, — распорядилась Миллисент.

— Меня не надо просить об этом.

Глупо, но этот незначительный обмен шутками Джонатана с Миллисент задел меня.

— Какая перемена! — сказал Дэвид. — Этот плотник — великий мастер. Ручаюсь, что за несколько недель он приведет дом в полный порядок.

— Тетя Софи горит желанием переехать, — отозвалась я.

— Бедняга! — прошептала Гвен Фаррингдон. — Такое несчастье! Она так сильно переживает, не так ли?

— Большое несчастье! — Леди Петтигрю оживилась. — Но нужно стойко встречать подобные испытания, и ей повезло, что удалось спастись от этих ужасных французских крестьян. Надеюсь, она благодарна вам. — Улыбаясь, она с одобрением взглянула на Джонатана. — Теперь она может позаботиться о своем будущем, и как ей повезло, что этот дом расположен так близко от Эверсли.

Меня всегда поражало, как мало беды других трогают людей, подобных леди Петтигрю, и я спрашивала себя, будет ли она с такой же легкостью относиться к своим собственным несчастьям.

Мы поднялись по лестнице и прошли на галерею менестрелей. Сейчас, когда тяжелые красные занавеси были сняты для чистки и реставрации, галерея почти потеряла свой таинственный вид.

Джонатан подошел сзади к Миллисент и прогудел:

— У-у!

Она подскочила и обернулась, улыбаясь ему:

— Ты решил напугать меня?

— И, признайся, напугал, — ответил он.

— Нет, ведь рядом столько людей.

— Ах так, а если бы их здесь не было… — засмеялся он.

— Ты хочешь сказать, если бы я была здесь наедине с тобой!

Невероятная ситуация, верно?

— Увы! — промолвил он с притворным смирением. Я подумала: «Именно так он обычно и поступает.

Именно так он поступил со мной… и с другими женщинами».

Мы прошли по коридорам, и он открыл дверь той комнаты, где мы так страстно любили друг друга.

— По-моему, большая часть мебели осталась здесь, — сказала Гвен Фаррингдон.

— Ее продали вместе с домом, — объяснил ей Дэвид.

— Какой подарок! Не нужно покупать много мебели.

— Хорошая комната. Мне нравится, — сказала Миллисент. Она подошла к кровати и села, потом приподняла ноги и улеглась на ней.

— Очень удобно, — заявила она.

— Уверен в этом, — пробурчал Джонатан. Он поймал мой взгляд, и уголок его рта приподнялся.

Его шутка пришлась мне не по душе. Для меня это было крайне серьезно.

Мы обошли дом и оказались в огромной кухне с каменным полом.

В какой-то момент Джонатан и я остались наедине; другие прошли за перегородку, а мы задержались.

Он взял мою руку и произнес:

— Сегодня после полудня.

Я покачала головой.

Он приблизился и поцеловал меня. Я не противилась, хотя и хотела. Меня пугало, что он все еще имеет надо мной власть.

Я была рада, что экскурсия по дому закончилась, и мы вышли на свежий воздух.

Обратно мы шли пешком напрямик через поля, и все обсуждали, какой Эндерби очаровательный дом и как повезло Софи, что подвернулась такая удачная сделка.

— К сожалению, не все французские беженцы столь удачливы, — сказала леди Петтигрю.

— Ей очень повезло, что удалось вывезти драгоценности, — объяснила Миллисент.

— И спасти свою жизнь, — прибавил лорд Петтигрю.

— За это ей надо благодарить Джонатана, — напомнил Дэвид.

— Прекрасно! — воскликнула Миллисент, улыбаясь Джонатану.

— О, это было нетрудно, — весело заявил он, — Нам выпала удача, и мы с мадемуазель Софи и ее служанкой сбежали, а эта умница, оказалось, зашила драгоценности в одежду и не сказала мне об этом, пока мы не пересекли канал .

— Ты напрасно хочешь показать, что в этом не было ничего особенного, — строго сказала Миллисент. — Ты в самом деле очень храбрый.

— Я самый настоящий великодушный рыцарь, — возвестил Джонатан. — Я заслуживаю твоих похвал и с огромной благодарностью принимаю их… и, вероятно, попрошу еще. Это такая штука, которую я очень люблю. Похвалы никогда не бывает слишком много для меня.

Миллисент взяла его под руку. Пожалуй, по нынешним временам она вела себя несколько вызывающе, но ее мать не выказала ни малейших признаков неодобрения, и это подсказало мне, что грозная леди Петтигрю относится к Джонатану как к будущему зятю.

Меня охватило беспокойство, я колебалась. Я хотела встретиться с Джонатаном наедине. Хотела сказать ему, что между нами не должно быть больше близости. Мне хотелось спросить о его чувствах к Миллисент Петтигрю, имеет ли тот легкий флирт, который постоянно присутствовал в их отношениях, более глубокое значение.

Я говорила себе, что не пойду сегодня на рандеву, но опять лгала. Я хочу просто поговорить с ним, убеждала я себя, и убедить его, что наши опасные отношения должны прекратиться.

А может, я просто хотела побыть с ним наедине. В глубине души я понимала, что стоит нам оказаться в той комнате, стоит ему только прижать меня к себе, и я, как и раньше, уступлю.

Я видела, как они отправились на прогулку. Я заявила, что занята и не могу присоединиться к ним. Уезжая, Джонатан помахал мне. Он собирался как можно скорее отстать от них, вернуться в конюшни и оставить лошадь, иначе ее, привязанную у дома, могут увидеть, а это опасно. Тем более, что все это не займет много времени.

Несмотря на данное себе обещание, я пошла. Я должна поговорить с ним, должна, повторяла я. Но это был только предлог.

Я пришла немного раньше условленного времени. У двери я в сомнении остановилась. Мне хотелось подождать снаружи, но это оказалось глупым. А вдруг кто-нибудь пойдет мимо и увидит меня? Я все еще колебалась. А может, боялась старого дома? Чтобы доказать себе, что это не так, я достала из кармана ключ, открыла дверь и вошла, заперев ее. Когда Джонатан придет, то позвонит в колокольчик. Он немного проржавел, но работал.

Я прошла в зал. Он явно изменился, и галерея менестрелей, лишенная занавесей, выглядела безобидно. Я не могла представить, что сейчас там прячутся привидения. Все это из области тьмы и теней. Как прав был Дэвид насчет зарослей кустарника. Им еще не занимались, Софи дала указание только подстричь его, тем самым в какой-то степени сохранив атмосферу старого дома.

Я взбежала по лестнице в нашу комнату.

Я стояла и вспоминала, как все было в первый раз. Все произошло так быстро, что застало меня врасплох. Стоило этому только случиться, и я попалась; как же легко было пойти дальше, сделав первый шаг!

Как тихо в доме!

«Скорее, Джонатан!»— думала я.

Тогда я и услышала тот голос… шорох, короткий смешок:

— Миссис Френшоу… вспомните седьмую заповедь, миссис Френшоу.

Я на несколько секунд остолбенела. Я вслушивалась изо всех сил. Ничего, кроме пугающей тишины.

Я выскочила из комнаты, и как раз, когда я добежала до лестницы, раздался резкий звук дверного колокольчика. Я сбежала вниз и отворила дверь.

Там стоял Джонатан. Он обнял меня.

— Что случилось, Клодина?

— Я снова слышала его, — сказала я. — Этот голос…

— Голос?

Где?

— В той комнате.

В нашей.

— Здесь никого нет…

— Я слышала.

Слышала отчетливо.

— Пойдем посмотрим, — предложил он.

Он обнял меня одной рукой, и я прильнула к нему. Мы поднялись по лестнице.

Там никого не было.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Что это было?

— То же самое, что и раньше… Как эхо… Странно приглушенное.

— Ты хочешь сказать, это звучало, словно кто-то пытался изменить свой голос?

— Не знаю. Смех раздался после слов: «Помни седьмую заповедь».

— Какая чепуха!

— Однако к месту сказанная, не так ли? Этот голос… он знает.

— Моя дорогая Клодина, я не верю в бестелесные голоса.

— Говорю тебе, я слышала его… отчетливо.

Совсем, как раньше.

— Значит, здесь кто-то есть.

— Но как он может находиться… в той комнате?

— Это единственное место, где ты слышала голос? Я кивнула.

— Пойдем, — сказал он. — Посмотрим.

Мы прошли по всем комнатам, вплоть до верхнего этажа и чердачных помещений. Затем спустились через холл в кухню. Как я и догадывалась, они были пусты.

Единственными живыми существами в доме были мы.

— Где ты? — крикнул Джонатан. — Ты, идиотский голос!

Выходи, покажись!

Его голос отозвался слабым эхом. Дом был тих и спокоен. Ни звука. Я подняла глаза к сводчатому потолку, оглядела каменные стены, галерею.

— Никого нет, — подвел итог Джонатан.

— Его посещают призраки, — настаивала я. — Это что-то ужасное… кто-то из прошлого.

— Едва ли ты на самом деле веришь этому. Должно быть какое-то логическое объяснение.

— Какое?

— Здесь есть кто-то… был… какой-то шутник.

— Но он знает про нас.

— Да, — серьезно согласился он, — кто-то знает про нас.

Или, — прибавил он, — этот голос тебе показался…

— Я отчетливо слышала его.

— Ты принимаешь это всерьез, да?

— Всерьез? Конечно! В отличие от тебя, Джонатан. И я начинаю понимать это.

— Клодина, самое важное для меня во всем мире — это ты.

Я покачала головой.

— Ты — раба условностей, — сказал он. — Воспитана обществом, живущим по определенным правилам, так? Во французах меня всегда удивлял контраст между строжайшим соблюдением установленных правил и удовольствиями, которым они предаются… тайно, конечно. Тем не менее, они воспитали тебя в этом же духе, и теперь тебя мучает совесть. Я начинаю думать, что именно ее голос ты и слышала.

— Другими словами, ты считаешь, что я внушила себе, что слышу голоса.

— Возможно, и так, Клодина.

— Нет.

— Тогда кто это? Мы обошли весь дом. Кроме нас, здесь никого нет.

Кто мог войти в дом? Ты вошла, открыв дверь ключом, и заперла ее.

У кого-нибудь есть другой ключ?

Внезапно меня осенило:

— Окно.

Конечно же.

Как-то раз мы с Дэвидом приходили осмотреть дом. Я рассказывала тебе. И мы влезли через окно.

— Где?

— Где-то в холле. — Я быстро прошла по каменному полу.

— Вот оно. Смотри, — указала я. — Сломана щеколда. Любой, знающий о ней, мог легко попасть в дом.

Он стоял, с тревогой глядя на меня.

— Так ты думаешь, кто-то был в доме, когда ты вошла? Но каким образом этот человек мог говорить с тобой в той комнате?

Если бы он бежал вниз по лестнице и вылезал в окно, ты бы услышала, ведь так?

— Я не уверена…

— Клодина, тебе показалось… Это единственное возможное объяснение.

— Нет. Я понимаю разницу между воображением и реальностью.

— У всех нас иногда разыгрывается воображение.

— Я слышала тот голос, — твердо сказала я. — Ты понимаешь, что это значит?

Кто-то знает… о нас.

Он пожал плечами:

— Ты сама себя взвинчиваешь. Забудь об этом. Мы здесь, не так ли?

Я приложил чертовски огромные усилия, чтобы ускользнуть от них.

— Полагаю, прицепилась Миллисент.

— Да, и довольно крепко. Но я был полон решимости встретиться с тобой, вот и удрал.

— Джонатан, я хочу уйти.

— Уйти?

Почему, мы ведь только что пришли?

— Я пришла сказать себе, что наши отношения должны прекратиться.

Он поднял брови и посмотрел на меня с выражением притворного раздражения.

— Я не могу больше обманывать Дэвида. Я решила положить этому конец. Я постараюсь забыть о происшедшем. И ты тоже должен забыть.

— Никогда, — произнес он. — Забыть самое лучшее событие моей жизни. Ты требуешь слишком многого. Пойдем, любимая. Ты же знаешь, у нас мало времени.

— Нет, — настаивала я. — Я не могу.

Мне нужно идти.

Он привлек меня к себе, но на этот раз я держалась твердо. У меня перед глазами стояло лицо Дэвида, я все время помнила, как сильно люблю его.

Я заявила:

— Я возвращаюсь в Эверсли. Мне не стоит больше приходить сюда. Джонатан, я не вынесу, если об этом узнает Дэвид': Я хочу, чтобы между нами все оставалось, как прежде.

— Не правда ли, немного поздно говорить об этом?

— Не знаю. Не могу ни о чем думать. Знаю только, что сейчас я больше всего хочу уйти из этого дома.

— Дурацкий старый голос лишил тебя духа.

— Он напугал меня, Джонатан, и заставил осознать все зло, которое я причинила… себе, Дэвиду и тебе. Я изменила мужу. Ты предал брата.

— Клодина, любимая, давай прекратим этот спектакль. Я люблю тебя. Я хочу тебя. Хочу больше всего на свете.

Разве этого мало?

— Как можно, ведь я жена твоего брата?

— Ты опять за свое! Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы чудесно проводили время вместе. Не забывай, ты страстная женщина. Ты пробудилась. Если бы не твои угрызения совести! Нужно только соблюдать осторожность, и все будет в порядке.

В его голосе чувствовалось легкое раздражение. Он пришел, чтобы получить сексуальное удовлетворение, а я не уступала ему. Теперь-то я наконец ясно увидела, что он собой представляет, и меня постигло страшное разочарование. Я разрушила собственную семейную жизнь ради мимолетного чувственного наслаждения.

Я ошиблась, приняв тень за реальность.

Мне отчаянно захотелось повернуть время вспять, но кому и когда это удавалось?

Я выскочила прочь из этого дома. Он поспешил следом, повторяя мое имя.

Мы остановились снаружи, и я дрожащими руками заперла дверь. Я чувствовала, что закрыла сейчас эту часть своей жизни.

И всю дорогу назад в Эверсли я непрерывно думала: «Что же это за голос… Чей это голос? Голос кого-то, кто знает о моем тайном грехе».

АМАРИЛИС И ДЖЕССИКА

Наступил Новый год. С той встречи в Эндерби мы с Джонатаном больше наедине не виделись. Я избегала его и постепенно укреплялась в решении порвать с ним. Мать заметила, что со мной творится что-то неладное. Она уговорила меня пораньше уйти отдохнуть, и я с радостью согласилась. Мне хотелось побыть одной и обдумать, что же я сделала и смогу ли когда-либо исправить это.

И тут у меня возникло ужасное подозрение, что, по-видимому, у меня будет ребенок; это казалось настолько ужасным, что сперва я просто гнала от себя эту мысль. Глупо, конечно. Если это действительно так, то никуда не денешься, все равно придется об этом думать. Я хотела ребенка. Всегда хотела, но, если этому суждено случиться именно теперь, как я узнаю, кто отец?

Я думала, что могу порвать с Джонатаном и на этом все кончится. Но смогу ли я порвать с ним когда-либо? До конца жизни со мной останется постоянное напоминание о моей вине.

Появились ночные кошмары. Мне снилось, что я нахожусь в той комнате и голос все повторяет и повторяет, что я грешна перед Богом и людьми, что я распутница по отношению к мужу, добрейшему человеку на свете.

По-моему, в те дни после Рождества я полюбила Дэвида еще больше и особенно остро чувствовала всю гнусность своего поведения. Я бы все что угодно отдала, чтобы стереть из жизни последние месяцы и снова превратиться в ту чистую молодую женщину, достойную и честную, которая осознавала и ценила, что вышла замуж за благородного человека.

Как легко задним числом раскаиваться в безрассудстве! Как легко оправдываться молодостью, повышенной эмоциональностью, пробуждением чувственности… — все это так, но ничто не является оправданием.

Рождество закончилось, и гости разъехались.

Тетушка Софи планировала в феврале перебраться в Эндерби, а матушка старалась отговорить ее. Но Софи не терпелось переехать.

— Такой большой дом нужно сначала хорошо проветрить и просушить, — напоминала ей мать.

— Это мы сделаем: наймем прислугу, пусть она за неделю устроится там и подготовит дом к нашему переезду.

Я считала, что ее отъезд в каком-то смысле будет для моей матери облегчением. Она говорила мне, что Софи всегда вызывала у нее чувство вины, и я, испытывая собственную огромную вину, понимала, как это гложет человека, хотя моей матери не в чем было себя винить.

— Я полагаю, — говорила она, — что вот такие калеки подчас специально заставляют вас страдать, особенно когда… Ну, ты разумеется знаешь, что она была обручена с твоим отцом до того, как я вышла за него.

— Да, и она отказала ему.

— Верно, и только спустя какое-то время мы поженились.

— Все это было так давно. Не пора ли уже забыть?

— Люди помнят до тех пор, пока им хочется помнить. Они подогревают свои воспоминания. Им доставляет удовлетворение бередить старые раны.

Я невольно поежилась.

— Клодина, что с тобой, тебе нехорошо?

— Нет, нет, все в порядке, — поспешно ответила я.

— Я подумала, не позвать ли доктора Мидоуса, чтобы он осмотрел тебя.

— О нет, мама, нет! — проговорила я в панике. Она обняла меня рукой:

— Ну хорошо, там видно будет.

Джонатан уехал в Лондон в первых числах Нового года.

— Там сейчас очень активизируются тайные враги, — рассказывал мне Дэвид в тишине нашей спальни. — Это касается не только войны, но ситуации в целом. События во Франции эхом отдаются по всей Европе. Размышляя об участи французской королевской четы, ни один монарх не может чувствовать себя спокойно. Они беспокоятся, не могут ли распространиться такие события и на другие страны.

— Ты думаешь, у нас такое возможно?

— Именно этого люди боятся, но мне кажется, что все обойдется. Мы не обладаем французским темпераментом и вряд ли дойдем до революции.

— У нас тоже бывали восстания. А в прошлом веке даже гражданская война.

— Да, возможно именно потому, что это слишком живо в памяти, никто не хочет повторения.

— Но у нас тоже отрубили голову королю, как теперь Людовику и Марии-Антуанетте.

— И спустя десяток с небольшим лет восстановили монархию. Более того, у нас нет причин для революции.

Думаешь, лондонские купцы очень хотят уличных беспорядков? У них слишком хорошо идут дела. А смутьяны могут нанести им большой ущерб, кроме того, всегда найдутся преступники и бродяги, которым нечего терять.

Они могут вызвать волнение.

— Разве сейчас у нас есть эти смутьяны?

— Уверен, что есть. Джонатан и отец очень много знают об этом, хотя мало говорят. Джонатан, по-моему, учится у отца. Со мной они об этом не говорят и правильно делают. Только непосредственно причастные люди знают, что происходит.

— Твой отец даже с моей матерью не говорит о своей тайной работе.

— Конечно, он никому не может рассказать, даже Лотте. Но, я думаю, именно из-за нее он сейчас меньше занят своей работой.

Я понимающе кивнула, а он нежно обнял меня и продолжил:

— Ты уверена, что у тебя все хорошо, Клодина?

— А что может быть плохого? — Я постаралась не выдать голосом своего испуга.

— Мне показалось, что ты чем-то озабочена, как будто… ну, я не знаю. Ты действительно хорошо себя чувствуешь?

Я прижалась к нему, и он обнял меня. Я с ужасом почувствовала, что вот-вот признаюсь ему. Нет, я не должна этого делать. В одном Джонатан был прав: Дэвид никогда не узнает. Наверное, если бы вместо Джонатана оказался кто-то другой, Дэвид простил бы меня. Я почти уверена в этом, он добрый по натуре. Кто угодно, но не родной брат! И, кроме того, как мне порвать с Джонатаном, когда мы фактически живем в одном доме?

Я приказала себе молчать.

— Твоя мать считает, что тебе следует показаться доктору, — сказал он.

Я покачала головой:

— Нет, я совершенно здорова.

Я притворилась веселой, и, разумеется, мне удалось и на этот раз обмануть его.

В течение двух недель января Джонатан находился в Лондоне. Мне было легче, когда он не попадался мне на глаза, хотя к этому времени мои подозрения сменились полной уверенностью.

Итак, я забеременела.

Пока этого я никому не говорила. Как сказать Дэвиду, что у меня будет ребенок, который, возможно, не от него?

Две недели я сохраняла свой секрет. Временами ожидание ребенка заслоняло для меня все остальное, короче говоря, моя радость была безгранична, пока я не вспоминала, что не знаю, кто его отец.

Джонатан вернулся из Лондона. Он выглядел несколько озабоченным: очевидно, случилось что-то важное. Сразу по возвращении они с Диконом заперлись, а когда появились, Дикой казался очень серьезным.

В тот вечер за обедом Джонатан расспрашивал, как продвигается работа в Эндерби.

— В настоящий момент там полно рабочих, — лаконично сказала я.

— Мы не узнаем это место, — ответил он.

— Софи непременно хочет переехать в начале февраля, — сказала матушка. — Я думаю, это неразумно с ее стороны.

Ей следует дождаться весны.

— А как насчет прислуги?

— Ее нанимает Жанна. Сам Бог послал нам ее. Она делает большую часть работы. Ты был очень занят в Лондоне?

— Очень. — Он ухмыльнулся, как бы говоря: «Пожалуйста, больше никаких вопросов». Он взглянул на отца и сказал:

— Ты помнишь Дженингса, как его, Том или Джейк, — его сослали на каторгу за распространение бунтарской литературы.

— Сослали? Не может быть! — воскликнул Дикон.

— На семь лет в Ботани-Бэй .

— Не слишком ли это строго?

— Ничуть, при нынешних обстоятельствах. Он превозносил Дантона и ругал французскую монархию, а также особенно напирал на права человека. Людовик и королева у него плохие, а Дантон с компанией герои.

— Тогда это подстрекательство.

— Можно сказать и так. Правильно.

Их всех необходимо выловить. Как раз такие люди и начали беспорядки во Франции — Но ссылка на каторгу! повторил Дикон.

— Это все-таки слишком. Надеюсь ты не собираешься больше ездить в Лондон? — проговорила моя мать.

— Пока нет, — успокоил ее Дикон.

— А ты, Джонатан? — спросила матушка.

Он пожал плечами, в то время как его глаза остановились на мне:

— Надеюсь удастся некоторое время пожить в домашнем уюте Эверсли.

— Как приятно, что ты любишь свой дом, — весело сказала мать.

— Да, это так, — ответил он, — я действительно люблю его.

Когда мы выходили из комнаты, я сказала ему:

— Нам надо поговорить.

— Когда? — спросил он нетерпеливо.

— Завтра. Утром, в девять часов, я поеду верхом на прогулку.

На следующее утро я выехала верхом одна и вскоре он поравнялся со мной.

— Как насчет нашего дома? Давай поедем туда.

— Нет, — быстро ответила я. — Я не намерена снова ехать с тобой в Эндерби. Более того, теперь это вряд ли возможно, даже если бы…

— Куда же тогда?

— Я хочу только поговорить с тобой, Джонатан.

— Ты понимаешь, мне пришлось уехать. Я ужасно не хотел расставаться с тобой. Но у меня были крайне важные дела.

— Совсем не в этом дело.

Мы свернули с дороги в поле и осадили лошадей.

— Джонатан, — проговорила я, — у меня будет ребенок.

Он в изумлении посмотрел на меня.

— Ничего удивительного, верно ведь?

— От Дэвида?

— Откуда мне знать?

Он уставился на меня, и я увидела, как его рот растянулся в улыбке.

Ты находишь это забавным? — спросила я.

— Выходит, не о чем волноваться, не так ли?

— Что ты имеешь в виду? Я не знаю, от тебя или от Дэвида, а ты считаешь, что не о чем волноваться.

— Ты замужем. Замужние женщины должны иметь детей. Я нахожу эту ситуацию довольно забавной.

— Ты никогда не принимал все это всерьез, так ведь? — сказала я. — Для тебя это всегда было всего лишь легкой интрижкой.

Полагаю, у тебя их было много.

Но здесь другой случай.

Жена собственного брата. Ты находил это довольно пикантным, не так ли?

Он молчал, а на его лице сохранялось выражение беспокойного удивления.

— Что мне делать? — спросила я.

— Что делать? Ты имеешь в виду, оставить или нет?

— То есть, ты полагаешь… Это мой ребенок. Кто бы ни был отцом, прежде всего это мой ребенок.

— Клодина, ты слишком драматизируешь положение, моя дорогая. Ты беспокоишься, хотя волноваться абсолютно не о чем.

— По-твоему, не о чем беспокоиться, если я беременна то ли от тебя, то ли от Дэвида?

— Ну, если он ничего не узнает, то о чем же ему печалиться?

Вот как он показал себя! Что я наделала? Я предала лучшего из мужчин ради какого-то донжуана.

— Джонатан, — сказала я, — ясно, что ты не понимаешь всей серьезности ситуации.

— Напротив, Клодина, я отношусь к тебе исключительно серьезно. Я просто говорю, что нам не о чем волноваться.

— Это обман! Это измена! Произвести на свет ребенка, позволив Дэвиду поверить, что он его, когда это не так.

— Громкие слова, — сказал он. — Однако, моя дорогая Клодина, давай посмотрим на факты. Нам абсолютно не о чем беспокоиться. Ребенок получит все. Он унаследует свою долю в Эверсли. Это очень удачно, все остается в семье, как и было.

Я отвернулась, и он положил руку мне на плечо.

— Клодина, — проговорил он с мольбой, — что за проклятие — все эти люди, работающие в Эндерби. Я так по тебе соскучился.

Но я изменилась, и это меня радовало. Его мольбы больше не трогали меня. Что превратило меня в другую женщину — то ли, что я, наконец-то, разглядела его или это уже сделал ребенок внутри меня?

Я мысленно ликовала: все кончено! Теперь он больше не имеет власти надо мной.

Но было уже слишком поздно. Я увидела, как выражение беспокойства на его лице сменилось покорностью, когда я повернула лошадь и галопом направилась домой.

Я была уже абсолютно уверена, но не решалась сказать о ребенке Дэвиду. Это казалось очень трудным. Я знала, что он придет в восторг, а меня будет мучить совесть.

Я пошла к матери в комнату. Она отдыхала, что было для нее необычно. Она лежала на кровати в ярко-синем пеньюаре и выглядела довольно томной и, как всегда, красивой, нет, более красивой, потому что она как бы излучала сияние.

— Я пришла поговорить с тобой, — сказала я. — Нет, не вставай. Я сяду сюда.

Я села на постель, а она внимательно посмотрела на меня.

— Кажется, я знаю, что ты хочешь сказать мне, Клодина.

— Знаешь?

Она кивнула:

— Я уже заметила некоторые признаки не так давно. Моя дорогая, я счастлива за тебя. У тебя будет маленький. Я угадала?

Я кивнула.

Вдруг она начала смеяться.

— Ты находишь это смешным? — спросила я.

— Очень.

Сейчас ты кое-что услышишь.

Я взглянула на нее с недоумением, прошло несколько секунд, прежде чем она снова заговорила:

— И я — тоже.

— Что?

— Я так счастлива, Клодина! Это единственное, чего мне недоставало, а теперь у меня тоже будет ребенок. Ну разве это не смешно, очень смешно? Ты и я, мать и дочь — обе в интересном положении.

Она села и прижала меня к себе. В эту минуту мы вместе затряслись от смеха. Наверно, мой смех звучал немного истерично, но она от радости не заметила этого.

Я думала: «Если бы только я могла поговорить с ней». Как говорится, разделенное бремя — уже половина бремени. Но справедливо ли перекладывать на других свои заботы? Я сама их создала, сама и должна решать. Не стоит впутывать в это мать. Нельзя омрачать ее счастье, которое видно по ее лицу.

— Ты, конечно, считаешь меня старой, — сказала она. — Но я еще не так стара. Оказалось, на что-то я еще способна.

Ты никогда не состаришься. Ты сохранишь вечную молодость.

Ты говоришь сейчас как примерная дочь то, что матери приятней всего услышать. Спасибо за комплимент. Но, увы, по правде говоря, я уже далеко не первой молодости.

— А что говорит Дикон?

— О, он в восторге. Ну, вообще, не совсем в восторге. Очень волнуется за ребенка, разумеется, но, подобно тебе, помнит, что я не так уж молода. По-моему, он преувеличивает и слишком суетится. Будет непривычно увидеть его в роли отца. Он уже сейчас смотрит на меня так, как будто я в любой момент могу рассыпаться.

— Это счастье, что у вас такая любовь.

— А разве у вас с Дэвидом не так?

Я не могла ничего сказать и только кивнула.

— Хорошо, что ты вышла за Дэвида, — сказала она. — Джонатан очень похож на отца… Дэвид совсем другой.

— А ты думаешь, Дикон безупречный человек?

— О, далеко нет. Я очень быстро разглядела слабости Дикона. Странно, что я полюбила их больше, чем добродетели других людей. Джонатан очень напоминает мне Дикона в молодости. Я думаю, они с Миллисент составят хорошую пару. Семья Петтигрю хочет этого. Их брак объединит финансовые интересы, а к тому же лорд Петтигрю, как мне кажется, тесно связан с другой их работой.

Ну ладно, поговорим о нас.

Две будущие мамы, да? А что говорит об этом Дэвид?

— Я еще не сказала ему.

— Как! Ты ему не сказала? Значит я первой узнала?

— Но ты мне не сказала первой, — упрекнула я.

— Честно говоря, меня это чуточку смущало… в моем возрасте и положении — взрослый сын и замужняя дочь.

Мне казалось, это как-то неловко.

— Что ты, мама, глупости.

— Вот погоди, Дикон узнает твои новости и придет в восторг. Он всегда хотел внука. Мне больше хочется девочку. — Она ласково посмотрела на меня, и я обняла ее. — Девочки, вообще-то, ближе к матери, — добавила она.

В этот момент я почувствовала страстное желание разрыдаться и поведать ей все, что случилось. Она погладила меня по голове:

— Не нужно бояться, Клодина. Я чувствовала последнее время, что ты немного нервничаешь.

— Нет, нет… — — ответила я. — Не в этом дело. Просто я, очевидно, слишком поглощена этим.

Она искренне посочувствовала мне.

Разговор с Дэвидом явился для меня тяжким испытанием. Все могло быть иначе, если бы я не сомневалась, что ребенок от него, если бы я никогда не ходила в Эндерби и не поддалась своим чувствам, если бы тот дом не впился в меня своими щупальцами…

Опять я винила во всем дом, винила все что угодно, только не собственную слабость.

Я согрешила и должна расплачиваться за свои грехи. Дэвид взял мои руки и поцеловал их.

— О, Клодина, я ждал и надеялся… такая чудесная новость.

И ты тоже счастлива, да? Ты ведь хочешь иметь ребенка?

Конечно, хочу… иметь своего младенца.

— Нашего, Клодина.

Я слегка поежилась. Мне так хотелось высказаться, освободиться от бремени вины. Но нет, мне придется нести его одной… до конца жизни.

Я не могла сказать Дэвиду больше, чем сказала матери.

Что за праздник был в этот вечер! Всем сообщили о наших новостях.

Софи уговорили присоединиться к общему столу. Ей сказали, что это особый случай. Сабрина тоже спустилась. Она выглядела довольно изможденной: зима оказалась для нее тяжким испытанием, и она проводила большую часть времени в постели.

Когда мы уселись за стол, Дикон произнес:

— Я хочу сделать заявление. Мы должны выпить за новоселов, которые очень скоро появятся в Эверсли.

Сабрина и Софи внимательно слушали его.

Тут Дикон указал рукой сначала на мою мать, а потом на меня.

— Мы с Лотти ожидаем ребенка. Клодина и Дэвид тоже. Сегодня самый благословенный день. Одно известие было бы достаточным поводом для праздника, а два — это уже настоящее ликование. За здоровье будущих матерей нужно выпить самое лучшее вино, которое есть в подвалах.

Да благословит их Бог и пусть исполнятся все их желания.

Поднимая бокал, Джонатан улыбнулся мне.

Сабрина от радости очень волновалась, а у Софи, как я заметила, опустились уголки губ. Бедная Софи, она опять в который раз думала обо всем, чего она лишена.

По щекам Сабрнны текли слезы.

— Успокойся, успокойся, мама, — говорил Дикон, — это радостное событие.

— Это слезы счастья, мой дорогой мальчик, — проговорила она. — Я понимаю, это единственное, чего вам не хватало для полного счастья.

Ребеночек… у Лотти… и еще один внук у меня. Я надеюсь дожить до его рождения.

— О чем говорить, — сказал Дикон. — Конечно, ты доживешь и увидишь его. Я приказываю тебе, а Лотти говорит, что ты всегда подчиняешься мне.

Они выпили за будущее, и на кухне слуги пили за наше здоровье.

Разговоры за столом шли главным образом о младенцах. Моя мать рассказывала о рождении моего брата и о моем, она говорила о беременности так, словно это самое увлекательное занятие для всей женской половины рода человеческого.

— Полагаю, — сказал Дикон с притворным смирением, — эта тема теперь будет преобладать в наших беседах в течение будущих месяцев. Вряд ли мы что-то еще сможем обсуждать.

— Во всяком случае, это гораздо полезнее для здоровья, чем непрерывные толки о революции, шпионах и несчастных людях, сосланных на каторгу за то, что они высказывают свои мысли, — ответила моя мать.

— Умные мужчины знают, когда надо молчать, — заметил Джонатан. — Впрочем, это касается и женщин.

При этом он посмотрел на меня в упор и улыбнулся.

«Да, они с Диконом очень похожи», — подумала я. Должно быть, Дикон поступал подобно Джонатану, когда прокладывал свой путь, чтобы стать одним из самых богатых людей страны и не гнушался никакими средствами. Это называется аморальным и безнравственным. Но мне ли об этом судить? Теперь я понимала, как сильно люблю Дэвида. Однако я сыграла с ним такую злую шутку, какую только может женщина сыграть с мужчиной.

Никогда уже мне не избавиться от своей вины. Она будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь.

Прошло несколько недель. Шел февраль, и хотя еще стоял мороз, но в воздухе уже пахло весной. По утрам я чувствовала себя очень слабой и не вставала до середины дня, а после полудня силы снова возвращались ко мне. Матушка от беременности, казалось, совсем не страдала.

Джонатан не преследовал меня, демонстрируя покорность. По-моему, он видел во мне теперь совершенно другую женщину, во всяком случае, у меня пропало к нему влечение.

Я, бывало, лежала в постели, чувствуя себя жалкой и несчастной, тщетно пытаясь заглянуть в будущее, и часто думала, что гораздо легче переносила бы физическое недомогание, если бы не угрызения совести. Днем мое настроение менялось, потому что болезненное состояние проходило и я чувствовала себя на удивление хорошо.

Тогда я полюбила одиночные прогулки верхом. Скоро придется оставить верховую езду, и мне хотелось напоследок получить от нее как можно больше удовольствия.

Джонатана всецело поглотили собственные заботы; они с Диконом проводили много времени вместе. Иногда они ездили в поместье Фаррингдон, где, я уверена, встречались с лордом Петтигрю. Положение на континенте изменилось. Оптимистические прогнозы оправдались — войны не предвиделось. Было невозможно представить, чтобы страна, ввергнутая в пучину революции, решилась развязать войну.

И все же нужно быть начеку; похоже, об этом помнила вся страна, и было очевидно, что в определенных кругах рос страх. Многих высылали в Австралию за так называемую подрывную деятельность.

Между тем меня занимали собственные проблемы, и в тот февральский день я решила проехаться по окрестностям и поискать признаки приближающейся весны. Я воображала, что время поможет мне справиться со своими проблемами. У меня роды предполагались в сентябре, а у моей матери в августе; и я томилась нетерпением в ожидании этого дня. Я почему-то считала, что как только у меня появится ребенок, он или она, то это принесет мне такую радость, которая преодолеет меланхолию.

Я пустила лошадь шагом. Обычно я не ездила галопом, боясь повредить ребенку, хотя еще слишком рано было беспокоиться об этом. Но я все-таки соблюдала осторожность.

Мне доставило удовольствие видеть пробивающиеся кое-где подснежники — первые признаки весны. Да и темно-красные маргаритки очень красиво выглядели на фоне зелени. Вдали река стремилась к морю. Я направилась туда и переехала по деревянному мосту на другой берег. Меня напугал неожиданный крик чибисов. Их крик звучал печальнее обычного.

Скоро запоют все птицы. Вообще, я люблю их слушать. Они такие счастливые, и им нет дела до того, что творится в мире.

Вдруг мне страстно захотелось к морю.

Я вспомнила, как Шарло, бывало, смотрел в сторону Франции печальным, тоскующим взглядом. Где-то он сейчас? Шарло и Луи-Шарль сражались на стороне Франции против Англии. Как чувствовал себя в этой ситуации Шарло? Как ужасно усложняем мы свои жизни.

Уже чувствовался запах моря; надо мной с печальным криком в поисках пищи кружили чайки. Следя за их полетом, я вдруг услышала, как кто-то зовет меня по имени.

— Миссис Френшоу… не могли бы вы подъехать сюда?

Я повернула лошадь в направлении голоса. — Где вы? — крикнула я.

— Здесь. — На берегу показалась фигура, и я узнала Эви Мэйфер.

— Иду! — крикнула я и направила лошадь к ней.

В маленькой бухточке, образованной выступающими валунами, неподвижно лежал человек. Его лицо было белым, глаза закрыты, а темные курчавые волосы прилипли ко лбу. Было похоже, что его выбросила волна. Долли стояла рядом с Эви, а их лошади спокойно ждали хозяек.

Кто это? Эви пожала плечами.

— Не знаю. Мы только что нашли его. Мы услышали какой-то шум, пошли посмотреть и увидели его.

Я спешилась и склонилась к молодому человеку. На вид ему было не больше двадцати.

— Он дышит, — сказала я.

— Кажется, он без сознания.

— Нужно вынести его отсюда, — решила я.

— Мы как раз думали, как это сделать, когда увидели вас.

— Кто-то из нас должен поехать к нам домой за помощью.

Если, конечно, мы не сможем взять его с собой. Как вы думаете, мы можем вынести его и поднять на мою лошадь?

— Попробуем, — ответила Эви.

— Думаю, втроем мы справимся, — заметила я. — Это быстрее, чем ждать помощи. Берите его за ноги, я возьму с другой стороны.

А ты, Долли, пока подержи мою лошадь.

Мы ухитрились поднять его, хотя это было нелегко. Он безжизненно лежал поперек моей лошади, его руки свисали почти до земли.

— Нам придется двигаться медленно, — сказала я.

— Но это все же быстрее, чем посылать домой за помощью, — повторила Эви.

— Тогда трогаемся.

Я села на лошадь, и мы начали наш медленный путь назад в Эверсли.

Вот так мы нашли Альберика Кларемона.

Добравшись до Эверсли, мы сразу же уложили его в постель. Он открыл глаза и посмотрел на нас затуманенным взором.

— Должно быть, он сильно изголодался, — сказала матушка. — Попробуем дать ему немного бульона. Но прежде всего нужно послать за доктором.

Прибывший вскоре доктор сказал, что юноша быстро поправится. Ничего серьезного у него нет, за исключением того, что он очень ослаб и, как мы и предполагали, сильно истощен. Несколько дней отдыха, частое хорошее питание небольшими порциями, и скоро он встанет на ноги.

Слова доктора подтвердились. К концу первого дня юноша уже смог открыть глаза и говорить.

Когда он заговорил по-французски, мы все поняли прежде, чем он успел закончить.

Он бежал от террора в поисках убежища в Англию, как поступало в то время множество его соотечественников.

Его отца отправили на гильотину. Он не сделал ничего плохого, кроме того, что был управляющим в одном из богатых имений на юге Франции. Брат служил во французской армии. Его предупредили, что он взят на заметку как враг революции и он понял, что ему ничего не оставалось, кроме бегства.

Он оставил свой дом и под видом крестьянина пересек всю Францию с юга на север и добрался до побережья. А там уж были способы переправиться через пролив, нашлись бы только деньги; итак, он покинул Францию в уединенной бухте и оказался на берегу такой же уединенной бухты в Англии.

— С вами был кто-нибудь? — спросила мать. Он покачал головой.

— Были еще двое.

Не знаю, что с ними сталось. Мы вместе плыли на шлюпке, а на берегу, когда я сказал им, что у меня нет сил дальше идти, они бросили меня.

— Они должны были позаботиться о вас, — вставила я.

— Мадам, они боялись. Я понимал это и упросил их оставить меня. Говорят, сюда прибывает слишком много эмигрантов и вашему правительству это не нравится, поэтому их могут отправить обратно.

Мои попутчики боялись, что если нас будет трое…

— Хотела бы я знать, куда они ушли, — сказала я. Он пожал плечами и закрыл глаза.

— Он очень устал, — промолвила мать. — Давайте не будем его больше беспокоить сейчас.

На следующее утро он чувствовал себя гораздо лучше. Мы не позволили ему вставать с постели, и, казалось, он с удовольствием подчинился.

Он немного говорил по-английски, но нам хотелось вести разговор на французском языке.

Он назвал себя Альберик Кларемон. Он говорил:

— Мне никак нельзя вернуться во Францию. Ведь вы не отправите меня, правда? Не отправите?

Его глаза выражали такой ужас, что моя мать горячо воскликнула:

— Никогда!

Дикон, вернувшийся поздно вечером, выслушал всю историю без особого удивления.

— Они сейчас сотнями бегут, спасаясь от террора, — говорил он. — Я не удивлюсь, если к нам придут и другие. Что он за человек?

— Он молод, — ответила моя мать, — и, похоже, образованный. По-моему, он перенес ужасные испытания.

— Это похоже на правду.

— Я хочу узнать его как следует, прежде чем он покинет нас.

— А куда он пойдет?

— Не знаю.

Возможно, у него есть здесь друзья. Или он сможет найти тех, с кем бежал.

Хотя я не слишком высокого мнения о них, раз они бросили его в таком состоянии на берегу.

Я вступила в разговор:

— Вы знаете это место, около старого лодочного сарая. Там почти никто не бывает. Эви и Долли Мэйфер совсем случайно обнаружили его.

— Он мог пролежать там очень долго, если бы не они, — сказала мать.

— Он бы вообще не выжил в такое время года. — Ну ладно, посмотрим, как пойдет дальше…

История о том, как мы спасли жизнь молодому человеку, очень заинтересовала Софи. Она пришла к нему, села у постели и заговорила на его родном языке. Я видела, что она глубоко сочувствует Альберику Кларемону.

На следующее утро Эви вместе с Долли заехали, чтобы справиться о юноше, которого они спасли.

Я провела их к нему в комнату. Он лежал в постели и уже не был похож на того молодого человека, которого они нашли на морском берегу.

— Вы — те самые молодые леди, которые нашли меня? — спросил он по-французски.

Его взгляд остановился на Эви, и она, чуть покраснев, ответила ему по-английски:

— Мы с сестрой катались верхом. Мы часто спускаемся к морю. Как хорошо, что мы поехали туда вчера.

Он не вполне понял ее слова, и я сказала:

— Месье Кларемон плохо знает английский язык, Эви. Не могла бы ты поговорить с ним по-французски?

Она снова зарделась и, запинаясь, ответила, что очень плохо владеет французским языком.

— Бабушка требовала от нашей гувернантки, чтобы та учила нас с Долли французскому. Но мы не очень-то преуспели в нем, правда, Долли?

— Ты делала успехи, — ответила Долли.

— Боюсь, что не очень.

— Попробуй, — сказала я.

Она достаточно владела языком, чтобы составлять простые, понятные фразы, а Альберик Кларемон с явным удовольствием помогал ей. Он пытался говорить по-английски, и они дружно смеялись, в то время как Долли сидела молча, не отрывая глаз от сестры.

Уходя, Эви спросила, можно ли ей прийти еще. Я ответила, что не только можно, но даже нужно. Матушка заметила по этому поводу:

— Возможно, Эви в восторге от него, потому что она спасла ему жизнь. Никто не внушает нам большую любовь, чем тот, кто чем-то очень важным нам обязан, а что может быть важнее жизни?

— С каждым днем ты все сильнее походишь на Дикона.

— Я полагаю, каждый мало-помалу становится похожим на того, с кем постоянно общается.

— Прошу тебя, мамочка, не надо уж очень походить на него.

Оставайся сама собой.

— Обещаю, — ответила она.

В течение нескольких дней Альберик совершенно поправился.

На семейном совете мы обсуждали, что можно сделать для него. Итак, мы помогли молодому человеку поправить здоровье; у него есть с собой французские деньги, но какой прок в них здесь, в Англии? Куда ему идти? Что ему делать? Может ли он найти работу где-нибудь? В это время французов недолюбливали в Англии.

И тут у Софи созрело решение. Ей нужны слуги. Она как раз набирала их. Что если она предложит Альберику место в своем доме? Кем бы он мог стать? Дворецким? Работать в саду? Не имеет значения, кем он был раньше. Она поговорит с ним и выяснит, что ему больше подходит.

— Во всяком случае, — сказала она, — он может перебраться в Эндерби и жить там, пока не решит, что ему дальше делать. Возможно, с окончанием этой проклятой революции жизнь во Франции изменится к лучшему. В таком случае те из французов, кто нашел себе здесь убежище, вероятно, захотят вернуться домой.

На том и порешили. И когда Альберику предложили до лучших времен пожить в Эндерби и поработать у тетушки Софи — ему, безусловно, найдется там дело по душе — он с готовностью согласился.

В конце февраля Софи переехала в Эндерби. Она была очень довольна Альбериком, устраивал он и Жанну. Он оказался неутомимым работником и так был благодарен Софи за предоставленный кров, что даже изъявлял готовность умереть за нее.

Дикон цинично заметил:

— Если бы благородному молодому джентльмену предоставилась возможность выполнить свое обещание, получился бы настоящий роман. Вообще же, оставив в стороне французскую трагедию, он выглядит приличным юношей. А так как Софи искала себе людей, то одного она уже нашла. Кроме того, он ее соотечественник и это может оказаться очень полезным.

В начале марта Джонатан уехал в Лондон. Я всегда испытывала облегчение в его отсутствие. По мере того как ребенок рос во мне, он полностью поглощал мое существо, и, мне кажется, все остальное тогда мало трогало меня.

Мы с матерью проводили много времени вместе. Поскольку мы обе нуждались в отдыхе, то часто лежали бок о бок на ее постели и она рассказывала о своей жизни: о том, как вышла замуж за моего отца, о его смерти, о том, как она поняла, что всегда любила только Дикона.

— К моей матери, так же как и ко мне, поздно пришло настоящее счастье, — рассуждала она. — Мне думается, в таком возрасте хорошо обрести счастье. Тогда его больше ценят; и, кроме того, в зрелые годы не так легко добиться его, как в юности.

Когда вы молоды, вы верите в чудо. Вам кажется, стоит только поймать его — и оно ваше. С возрастом вы начинаете понимать, что чудеса случаются редко, и, если вам вдруг улыбнется счастье, как нежно вы будете лелеять его, как высоко ценить!

Я прониклась ее спокойствием, и оно давало мне силы противиться, что я так же счастлива, как и она.

Мы обсуждали грядущие заботы:

— Представим себе, что у одной из нас появилась двойня, — говорила она. — В нашем роду случались двойни. А если так: двойня у тебя и двойня у меня. Подумай только!

И мы дружно смеялись.

В тот месяц Сабрина простудилась и долго болела. Она лежала в постели и выглядела очень маленькой и изможденной.

Дикон проводил с ней много времени, и это доставляло ей огромную радость.

В последние годы мы следили за ее здоровьем зимой, и теперь понимали, что она умирает. Она любила, чтобы мать или я сидела с ней, когда Дикона не было. Она обычно брала мою руку и начинала рассказывать о былом, вновь и вновь вспоминая, какую огромную радость она испытала, когда Дикон привел в дом мою мать.

— Он полюбил ее еще ребенком. Но твоя бабушка противилась их браку. О да, она добилась своего, и в результате милую Лотти, твою мать, разлучили с нами. Дикон женился, а она вышла замуж, но теперь случилось то, что и должно было случиться, — они соединились. Чудесно, что у них ожидается потомство. Теперь у меня осталось только одно желание — увидеть новорожденного. Но боюсь, моя дорогая Клодина, мне до этого не дожить.

— Обязательно доживете, — убеждала я. — Так вам велел Дикон, а ведь вы все сделаете, чтобы порадовать его.

— Он внес в мою жизнь радость. Когда его отца убили в жестокой битве при Каллодене, я считала, что для меня все кончилось, но появился Дикон, и я вновь ожила.

— Понимаю, — сказала я. — Дикон сделал вас счастливой.

— Он самый лучший из людей, Клодина. Он и его сыновья. А скоро у него появится еще один отпрыск… и у вас тоже. Наш род продолжается. Это очень важно, Клодина. Мы приходим в этот мир и уходим из него, каждый из нас живет своей жизнью и оставляет свой след. И я считаю, что каждый из нас должен сыграть свою роль. Потом мы уходим. Но семья остается. Так продолжается род из поколения в поколение.

Я говорила, что ей нельзя утомлять себя слишком долгим разговором, но она отвечала, что ей от этого становится гораздо лучше.

— Будь счастлива, Клодина, — говорила она. — В мире так много несчастий. Никогда не забудь того чувства вины, которое жило во мне с детства. И только выйдя замуж за отца Дикона, я начала по-настоящему жить. А потом я потеряла его и оплакивала бы до конца жизни, но вскоре родился Дикон и я обрела счастье.

Сидя у ее постели и слушая, я, наконец, поняла, что мне делать. Не только ради себя, но также и ради всех остальных. Поскольку никак не определить, кто отец моего ребенка — Дэвид или Джонотан, я решила для себя впредь считать отцом Дэвида. Я постараюсь больше не ворошить прошлое и стать счастливой.

Прошел март, наступил апрель, и воздух наполнили весенние запахи.

Казалось, Сабрина все-таки пережила еще одну зиму. Но этого не случилось. Однажды утром в начале апреля ее горничная принесла, как обычно по утрам, горячий шоколад и не смогла ее добудиться. Она умерла во сне легко и спокойно.

Смерть в доме. Несмотря на то что Сабрина умерла спокойно, и смерть ее не явилась для нас неожиданностью, перенести это было нелегко. Сабрина жила тихо, как бы в тени; бывало, мы по несколько дней не видели ее; но она была частью этого дома, и вот теперь ушла.

Дикон был убит горем. Она боготворила его и находила смысл своего существования в том, чтобы любоваться его достоинствами, прощать недостатки и утверждать в нем веру в собственную безупречность. Моя мать, как могла, утешала его, но и она тоже переживала утрату.

Джонатан находился в это время в отлучке, и Дикон приказал послать за ним, чтобы он приехал домой на похороны. Я думала, что он в Лондоне, но посыльного отправили в Петтигрю, и вместе с Джонатаном пожаловали лорд и леди Петтигрю, а также Миллисент.

Сабрину отпевали в нашей часовне и похоронили в фамильном склепе. Священник, который венчал нас с Дэвидом, прочитал заупокойную молитву, а потом траурная процессия направилась к склепу.

Я была удивлена, заметив Гарри Фаррингдона в компании местных жителей, по-видимому, случайно пришедших на похороны. Среди них я увидела Эвелину Трент с двумя внучками. После похорон все направились к нам в дом, где были накрыты столы для поминок.

Как и положено, произносились траурные речи, и каждый подчеркивал многочисленные добродетели Сабрины, и, конечно, все мы говорили, как нам будет ее не хватать.

— По крайней мере, она легко умерла. — Таково было общее мнение. — Она так радовалась ожидаемому прибавлению семейства.

Я заметила, что Гарри Фаррингдон беседует с Эви, которая раскраснелась от волнения, и подумала: «Хорошо, если у них все было бы хорошо. Для Эви это прекрасная партия, а она — приятная девушка, совсем не такая, как эта их противная бабушка. Бедная девушка, не повезло ей с родственниками…»

Я утомилась и присела отдохнуть, считая, что в моем состоянии это простительно.

Я не долго оставалась одна. К моему огорчению, не кто иной, как Эвелина Трент, подошла и села рядом. — Приятно дать отдых ногам, — сказала она, усаживаясь. — Кажется, вам становится тяжело ходить. Сколько уже… месяца четыре, да?

— Да, — ответила я.

— То-то будет радости в Эверсли… а еще ведь и ваша матушка! Такое забавное совпадение, вам не кажется?

— Для нас обеих это очень удобно. Она хитро прищурилась.

— О, вы счастливая молодая леди. Такой хороший муж, а теперь у вас очень скоро появится маленький. Как говорится, боги благоволят к вам.

— Благодарю вас.

— Как жаль, что я немного могу сделать для моих девочек.

Я очень беспокоюсь, миссис Френшоу.

— О чем же?

— Ну, взгляните на мою Эви.

Просто картинка. Она уже достаточно взрослая и ей пора бывать в обществе. А что я могу для нее сделать?

— Она выглядит вполне счастливой.

— Она хорошая девушка. Но мне бы хотелось, чтобы она не упустила свой шанс.

— Каким образом?

— Одним единственным! Я мечтаю о том, чтобы она сделала хорошую партию, устроила свою жизнь.

— Я полагаю, она выйдет замуж.

— Да… Но брак браку рознь. Хотелось бы выдать ее за человека с положением. — Она устремила взгляд на Гарри Фаррингдона. — Такой приятный молодой человек. Полагаю, он очень богатый.

— Вы имеете в виду Гарри Фаррингдона? Мне не известно финансовое положение его семьи.

— А-а! Вы считаете, что я слишком высоко замахнулась, не так ли? Возможно, вы правы. Но я забочусь об Эви. Я воспитала ее как настоящую леди. Дала ей прекрасное образование… Это было нелегко. Понимаете, Грассленд — это не Эверсли. Мой Ричард… царствие ему небесное, к несчастью, был азартным игроком. Он спустил почти все, что мне оставил мой первый муж, Эндрю. Правда, мы и раньше не шли ни в какое сравнение с Эверсли. Понимаете, я всегда с трудом сводила концы с концами, но все-таки твердо решила дать Эви все, что могу.

— По-моему, вы отлично ее воспитали.

— Она вполне может стать украшением любого богатого дома.

— А что она сама об этом думает?

— Она? Она романтичная девушка. Молодежь больше мечтает о любви, чем о прочном положении. Миссис Френшоу, вам не кажется, что мистер Фаррингдон увлекся ею?

— Да, миссис Трент, возможно.

— Видите ли, я не могу давать и устраивать приемы в Грассленде. Такие, как они хотели бы. Но все-таки хочется дать ей шанс.

— Понимаю, — заметила я.

Она тронула мою руку холодной и костлявой рукой; я невольно поежилась.

— Не помогли бы вы мне, миссис Френшоу?

— Помочь?

— Я имею в виду Эви.

— Безусловно, помогла бы, но я не знаю, как…

— Ну, есть много способов. Вы могли бы… э-э… свести их вместе.

Вы понимаете, что я имею в виду. Устроить им свидание, ну и все такое. Понимаете меня?

— Но…

Она легонько толкнула меня локтем.

— Я знаю, вы сможете, если захотите.

Вы могли бы пригласить его… и в это же время пришла, как бы случайно, Эви.

Поминаете?

— Но пока мы не собираемся никого у себя принимать.

— О, совсем не обязательно устраивать грандиозный прием. Пусть просто он придет, а у вас как раз в гостях моя Эви. Придумайте что-нибудь в этом роде… постарайтесь.

— Я думаю, они не нуждаются в сводничестве.

— Но все-таки никогда не повредит слегка помочь. — Она посмотрела на меня в упор. — Имеются некие причины, почему вам следует помочь мне, миссис Френшоу.

— Причины?

Она кивнула, хитровато усмехаясь, и у меня нервно забилось сердце. На что она намекает?

— Знаете, — продолжала она, — в жизни так много необычного. Случаются такие вещи… вы бы никогда не поверили, если бы не знали, как было на самом деле.

— О чем это вы? — спросила я резко.

Она наклонилась ко мне:

— На днях я вам все объясню. Тогда, я думаю, вы станете более сговорчивой и сделаете все возможное для моей Эви.

В этот момент меня позвала мать, и я сказала:

— Прошу извинить меня, миссис Трент.

— Конечно, конечно. Надеюсь, вы не забудете наш разговор, не так ли?

Сделайте для Эви все, что в ваших силах.

Думаю, до некоторой степени это и в ваших интересах.

Наконец я сбежала от нее.

— Я поняла, что эта ужасная женщина прилипла к тебе, — сказала мать, — и решила тебе помочь.

— Спасибо, — сказала я, — очень мило с твоей стороны.

Я не могла выбросить ее из головы, и, помнится, той же ночью она явилась мне во сне.

Фаррингдоны уехали сразу же после похорон, а Петтигрю остались у нас на несколько дней.

Через несколько дней после похорон Сабрины до нас дошли известия о казни Жоржа Жака Дантона, одного из вождей революции, Дикон мрачно острил по этому поводу.

— Ирония судьбы, — говорил он, — в том, что именно тот революционный трибунал, который он учредил, приговорил его самого к смерти.

— Очевидно, — комментировал лорд Петтигрю, — что революция подходит к концу.

— Но пока еще остается Робеспьер.

— Вам не кажется, что его дни сочтены?

— Было бы чудесно, — с горечью заметила мать, — если бы все они прекратили наводить смуту и Франция вернулась к нормальной жизни.

— Жизнь во Франции никогда больше не станет такою, как прежде, — сказал Джонатан.

Все с ним согласились.

— Да, головы падают быстро, — комментировал Дэвид. — Подумать только, Дантон всего лишь на шесть месяцев пережил королеву. Это показывает, какая идет борьба за власть. Смею напомнить, что все началось с идеалов. Возможно, кто-то из них действительно хотел бороться за права людей. А потом они захватили власть… и стали бороться за еще большую, а когда уничтожили тех, кого считали врагами, они начали грызться друг с другом. Это — битва гигантов. Дантон и не подозревал, что его ждет.

— Робеспьер избавился от Дантона, но дойдет очередь и до него, — пророчил Дикон. — А когда это случится, наступит конец революции.

— Их военные успехи просто поразительны, — сказал лорд Петтигрю. — Сейчас идет молва об одном военном… Наполеон Бонапарт, так, кажется, его зовут… Уверен, что он сделает себе имя на военной службе.

— Я слышал о нем, — сказал Дикон. — Он — правая рука Робеспьера. Если падет Робеспьер, то и этому инициативному молодому вояке придет конец.

— События развиваются быстро, — вставил лорд Петтигрю. — Я думаю, мы еще увидим перемены к лучшему.

— Что будет очень приятно для нас всех, — сказала мать. — За этим столом ни о чем больше не говорят, кроме как о французской революции.

— Я тоже подумывал, не пора ли переключиться на тех благословенных инфантов, которые вскоре присоединятся к семейному кругу. Это более приятная тема, — уступил Дикон.

— Чудесно… — добавила леди Петтигрю.

Мы с матушкой привыкли отдыхать часок в полдень после еды и потом чувствовали себя свеженькими до вечера. Мы часто проводили время вместе. Лежа на ее большой постели, мы обычно болтали о текущих делах. Иногда одна из нас дремала, а другая лежала тихо рядом. Нам и молчать вместе было приятно. В тот раз разговор начала матушка:

— Наконец-то. Они бы уже давно объявили о помолвке, если бы не траур в нашей семье.

— Кто и что? — спросила я.

Она засмеялась:

— О… Джонатан и Миллисент.

— Правда?

— Ну, мы всегда надеялись на это. Я так рада. Это отвлечет Дикона от мысли о матери. Он относится к этому очень серьезно, значительно серьезнее, чем кажется.

Он всегда хотел породниться с семейством Петтигрю.

— Денежные интересы? — еле вымолвила я.

— Они в некотором смысле соперничали.

Соединившись вместе, они станут, как я думаю, самыми влиятельными людьми в нашей стране. Именно к этому они стремятся, как семейство Петтигрю, так и Дикон.

— Понимаю.

— Ты получила Дэвида… а Джонатан остался.

— Дорогая мама, — сказала я, — какой ты стала практичной. Ты говоришь так, словно заключение брака — это всего-навсего передвижение шашек на доске. Одного берут, другой приносит банковский капитал.

— Ничего подобного. Посмотри, Джонатан и Миллисент любят друг друга. Уверяю тебя, никого из них не пришлось уговаривать.

— Я полагаю, Джонатан всегда будет уверен в собственном превосходстве. А Миллисент — в своем. Они должны составить идеальную пару.

Она засмеялась.

— У вас с Дэвидом настоящая любовь, и я рада за вас. Такая идиллия бывает далеко не у каждого. Но это совсем не значит, что нельзя выработать взаимовыгодные условия.

— Они поселятся здесь после свадьбы?

— Скорей всего. В конце концов это родовое имение. Так принято, что сыновья приводят своих жен в дом, который впоследствии перейдет к ним. Я понимаю, ты думаешь, что у нас в доме окажется три хозяйки, хотя и двух вполне достаточно, не так ли?

— Ты моя мать. В этом разница…

Она задумалась.

— Миллисент довольно энергичная молодая дама, — размышляла она. — Да, ситуация необычная. Два брата-близнеца… и Эверсли принадлежит им обоим. Фактически здесь нет старшего сына, хотя Джонатан родился чуть-чуть раньше Дэвида.

Дикон не любит об этом говорить.

Наверное, он считает, что добра на обоих хватит, когда придет время, молю Бога, чтобы оно пришло, как можно позже. А Эверсли всегда останется фамильным домом.

Клодина, не беспокойся об этой женитьбе. Все будет хорошо. Я останусь здесь. А они, я думаю, по большей части будут жить в Лондоне Ведь именно там сосредоточены интересы Джонатана. Он вообще редко задерживается здесь подолгу.

Последний раз это было… как раз перед Рождеством. Не помню, чтобы он раньше оставался здесь так долго.

У меня неровно забилось сердце, и я снова чуть не поддалась порыву во всем ей признаться. К счастью, это прошло.

— Они вскоре объявят о своей помолвке, — продолжала мать. — Им пришлось на время отложить свадьбу из-за смерти Сабрины.

Но, конечно, можно скромно отметить свадьбу в именье Петтигрю.

Я закрыла глаза.

— Ты устала, да? Сегодня было довольно напряженное утро. И все эти разговоры за столом о Дантоне. До чего мне они надоели… и всегда действуют угнетающе.

Они пробуждают тяжелые воспоминания.

— Дорогая мама, не думай сейчас об этом. — Я криво улыбнулась и сказала ей то, что она не раз говорила мне:

— Это плохо для ребенка.

Я увидела улыбку на ее милом лице. Она сжала мою руку, и мы закрыли глаза. Я подозреваю, что, несмотря ни на что, она не могла забыть то ужасное время, когда она попала в руки негодяев и, как сказочный рыцарь, явился Дикон, чтобы спасти ее. А мои мысли были о Джонатане и Миллисент, которые будут жить здесь, в Эверсли; в глубине сознания смутно вырисовывались хитрые глазки миссис Трент, говорящей мне, что она уверена — я захочу помочь Эви, когда она объяснит… Что она имела в виду?

Который раз я почувствовала гнетущую тяжесть собственной вины.

Стоял теплый день. Я прогуливалась по лужайке и опустилась на скамейку около пруда, вокруг которого колыхались на легком ветру желтые нарциссы.

Я взглянула на прекрасные цветы и подумала, наверное в сотый раз, насколько лучше я бы себя чувствовала, будь я верной и добродетельной женой.

Сзади неслышно подошел Джонатан и встал за моей спиной. Когда он положил руку на мое плечо, я повернулась и встала.

— Нет, — проговорил он. — Сядь. Мне надо поговорить с тобой.

Он жестом усадил меня и сам сел рядом.

— Не нужно так волноваться. Ну что в этом плохого? Брат и невестка сидят рядышком на скамейке в саду и обмениваются любезностями. Решительно ничего плохого.

— Мне пора домой, — сказала я.

— Нет. Сейчас ты останешься и мы немного поболтаем. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Я знаю. Ты помолвлен с Миллисент Петтигрю.

— Значит, ты знаешь.

— Мне сказала мама. Вы собирались объявить об этом, но из-за траура отменили.

— Ты не должна думать, что из-за этого что-то изменится.

— Неужели? А я-то думала, что положение женатого человека отличается от положения холостого.

— Я имел в виду, разумеется, нас с тобой. Я по-прежнему тебя люблю.

— Джонатан, — ответила я. — Не думаю, что ты когда-либо любил кого-то, кроме самого себя.

— Честно говоря, мне кажется, что большинство из нас всю жизнь признается в любви к самим себе.

— Но некоторые любят еще и других.

— Как раз об этом я тебе и говорю. Я всегда любил тебя, и ничто не заставит меня изменить отношение к тебе.

— Неужели ты не понимаешь, что все кончено? Я считала, что достаточно ясно дала тебе это понять.

— Безусловно, ты изменилась, стала отчужденной. Но это естественно.

Все дело в беременности.

— Ты ничего не понимаешь. Я глубоко сожалею о случившемся. Я поддалась своей слабости и вела себя глупо и подло.

— Ты была восхитительна. Ты страстная женщина, Клодина. У тебя есть желания, как и у всех остальных, и вполне естественно, что тебе хотелось их удовлетворить.

— Я совершенно удовлетворена тем, что имею. Ей-Богу, лучше бы никогда не случилось того, что было.

— Ты забываешь ту радость, которую мы давали друг другу.

— Это не имеет значения.

— Все обойдется, Клодина. Просто в тебе проснулся материнский инстинкт. Все изменится, когда родится ребенок.

И тогда ты вернешься ко мне.

— Интересно, что бы сказала Миллисент, узнав, что ее суженый пытается назначить свидание чужой жене как раз накануне официального объявления о помолвке.

— Ты что, собираешься сказать ей об этом?

— Нет, не собираюсь. Но я также не намерена встречаться с тобой наедине.

— Ты слишком драматизируешь положение. Все — твоя французская кровь. Пройдет время, и ты почувствуешь себя иначе.

— Ты просто циник.

— Нет, я — реалист.

— Ну, конечно, если разврат называется реализмом…

— Я понимаю, ты предпочитаешь жить в