/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Дочери Альбиона

СестрыСоперницы

Филиппа Карр

Середина семнадцатого века — гражданская война в Англии. Карл I казнен, к власти приходит Кромвель. Раскрывается история соперниц двух сестер-близнецов Берсабы и Анжелет, которые внешне очень похожи, но внутренне полностью противоположны друг другу. Они влюблены в одного мужчину, но таинственные события, происходящие в замке, неожиданно сближают соперниц…

ru en Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2006-02-16 E373FEFB-6A83-49E7-A8E3-FAD40F6A981E 1.0 Сестры-соперницы МиМ-Экспресс Москва 1995 5-86459-180-7

Филиппа Карр

Сестры-соперницы

Часть первая. АНЖЕЛЕТ

ГОСТИ ИЗ ПРОШЛОГО

Вчера, двенадцатого июня тысяча шестьсот тридцать девятого года, был наш семнадцатый день рождения — мой и Берсабы. Удачно получилось, что это случилось в июне, под знаком Близнецов, поскольку мы с нею двойняшки. В нашей семье дни рождения всегда становились радостным событием. Это, конечно, заслуга матушки. Есть в нашем роду женщины, которые просто созданы для того, чтобы быть матерями, и она — одна из них. Не думаю, что это относится ко мне, и уверена, что не относится к Берсабе. Но, возможно, я и ошибаюсь, поскольку эти качества могут обнаруживаться лишь тогда, когда у женщины появляется ребенок; а уж в том, насколько сильно можно ошибаться, я уже успела убедиться, и это, пожалуй, наименее приятное следствие взросления. Как-то я сказала Берсабе, что всякий раз в наш день рождения мать благодарит Бога за то, что он подарил ей нас, на что Берсаба ответила, что мать делает это каждый день. Моя мать, Тамсин Лэндор, была замужем пять лет до того, как появился на свет наш брат Фенимор, и прошло еще семь лет, прежде чем она дала жизнь нам — ее дочерям. Я полагаю, что она в свое время мечтала о большой семье, но если спросить ее об этом сейчас, она ответит, что получила все, чего хотела; она из тех людей, которые умеют примирять существующую реальность со своими былыми мечтами, и я уже достаточно взрослая, чтобы понять, что это — редкий дар.

Наш праздник прошел как обычно. Июнь — чудесный месяц для дня рождения, потому что большую его часть можно провести на свежем воздухе. Если была хорошая погода, мы выезжали в луга и там угощались холодной птицей и кушаньем, которое мы называли «Западный торт», — пирожными с фруктами по сезону (в нашем случае с клубникой), со взбитыми сливками или кремом сверху — ни с чем не сравнимое лакомство. Конечно, случалось, что праздник приходился на непогожий день, и тогда, конечно, соседи, пришедшие в гости, приглашались в дом, где мы играли в жмурки или искали спрятанную туфлю, а потом, переодевшись, разыгрывали шарады или те пьесы, которые видели в рождественские праздники в исполнении странствующих актеров.

Какой бы ни была погода, мы с нетерпением ожидали дня рождения, и я всегда говорила Берсабе, что если уж у нас один праздник на двоих, то его нужно отмечать особенно торжественно.

В этот день погода была прекрасной, мы поехали в луга, и к нам присоединилась молодежь из Кролл-мэнора и Трент-парка. Мы играли в мяч, в кайлес, где нужно сбивать кегли битой или мячом, а потом в прятки, причем Берсабу никак не могли найти и уже стали беспокоиться, поскольку наша матушка всегда боялась, что с нами что-нибудь случится. Мы искали Берсабу целый час, и, наконец, сестра сжалилась над нами. Узнав о том, как тревожилась мать, она расстроилась, но я, так хорошо знавшая ее, подозревала, что внутренне она была удовлетворена. Берсаба, по всей видимости, часто желала удостовериться в том, что мы нуждаемся в ней.

Все вместе мы отправились домой, в Тристан Прайори, и там продолжали игры и застолье. Лишь перед наступлением темноты явились слуги из Кролл-мэнора и Трент-парка, чтобы проводить наших гостей домой. Мы решили, что на этом торжества завершились. Но оказалось, что это не так.

К нам в комнату зашла мать. Мы с Берсабой жили вместе, и иногда мне приходило в голову, что раз мы уже подросли, нам неплохо бы иметь отдельные спальни (в Тристан Прайори было множество комнат), но я ждала, что первой поднимет вопрос об этом Берсаба, а она, видимо, ждала инициативы от меня, и все шло по-прежнему.

Мать была настроена весьма серьезно. Она села в большое резное кресло, в котором мы с Берсабой в детстве устраивали возню. Это было чудесное кресло с ручками в виде грифонов, мы всегда чувствовали себя более уверенно, сидя в нем, и потому каждая из нас старалась первой занять любимое место. Теперь в кресло села мать, устремив на нас добрый взгляд, который я тогда считала совершенно естественным и о котором позже вспоминала с грустью.

— Семнадцать лет, — сказала она, — это поворотный пункт. Понимаете, вы больше не дети…

Берсаба сидела, не шелохнувшись, сложив руки на коленях. Она была тихоней. Вряд ли это можно было сказать обо мне. Я часто удивлялась тому, что люди путали нас. Хотя внешне мы выглядели одинаково, внутренне мы были настолько разными, что это должно было ощущаться.

— В следующем году, — продолжала мать, — вам исполнится восемнадцать лет. День рождения мы будем отмечать по-другому. Он будет более взрослым и игр, как сегодня, уже не будет.

— Я полагаю, мы устроим бал, — сказала я, не в силах скрыть свое волнение, поскольку танцевать я любила и умела.

— Да, и там будет много новых людей. Я разговаривала об этом с вашим отцом, когда он приезжал домой в последний раз, и он согласился со мной.

Я лениво размышляла над тем, были ли случаи когда они в чем-то не соглашались друг с другом, и решила, что подобное невозможно.

— Но это произойдет только через год, — произнесла она таким тоном, словно была рада этой отсрочке. — Есть еще кое-что. В нашей семье существует традиция: женщина, хозяйка дома, ведет дневник. Это весьма необычный документ, поскольку ведется он непрерывно со времени, когда это начала делать ваша прапрабабушка Дамаск Фарланд. По этим дневникам можно проследить историю нашей семьи. Теперь, когда вы подросли, вы можете прочесть дневник Дамаск и вашей прабабки Кэтрин. Вам это будет интересно.

— А твой дневник и дневник бабушки Линнет? — спросила Берсаба.

— Их читать еще рано.

— Какая жалость! — воскликнула я, а Берсаба задумчиво и печально сказала:

— Если люди будут знать, что написанное ими могут прочитать окружающие, они не напишут правду… всю правду.

Мать кивнула и улыбнулась Берсабе. У Берсабы была мудрость, которой недоставало мне. Я говорила все, что приходило мне в голову, все подряд, не очень размышляя над тем, что говорю. Берсаба всегда тщательно обдумывала свои слова.

— Да почему же не напишут? — настаивала я. — Что толку вести дневник, если не пишешь в нем правду?

— Некоторые люди видят правду такой, какой хотят ее видеть, — сказала Берсаба.

— Так какая же это правда?

— Для них это правда, поскольку они верят в нее, но если они пишут для того, чтобы это читали другие, которые участвовали в описанных событиях, то могут записать версию, удобную для этих людей.

— В этом есть доля истины, — согласилась мать, — так что твои записи должны храниться в тайне. Так должно быть. Только через многие годы они становятся достоянием семьи.

— Когда мы умрем… — сказала я с трепетом, но идея захватила меня. Я представляла грядущие поколения, читающие описание моей жизни. Оставалось надеяться, что это будет достойный рассказ.

Мать продолжала:

— Теперь, когда вы стали почти взрослыми, я хочу, чтобы вы сами начали вести такие записи. Завтра я принесу вам дневники и запирающиеся шкатулки, в которых вы будете их хранить. Это будет ваша и только ваша собственность.

— А ты сама продолжаешь писать, мама? — спросила Берсаба.

Мать слегка улыбнулась.

— Кое-что, время от времени. Когда-то я много писала. Это было до того, как я вышла замуж за вашего отца. Тогда было о чем писать. — Она нахмурилась, и я поняла, что она вспоминает об ужасной тайне смерти своей матери. — А теперь я почти не пишу. Нет событий, которые стоило бы отмечать. Последние годы жизнь течет мирно и счастливо, а счастливая и мирная жизнь имеет лишь один недостаток: о ней ничего не напишешь. Надеюсь, мои милые, что вам доведется писать в ваших дневниках лишь о счастливых событиях. Но все равно пишите… пишите об обычных радостных днях.

Я воскликнула:

— Мне не терпится начать! Я начну завтра. Я опишу сегодняшний день… Наше семнадцатилетние.

— А ты, Берсаба? — спросила мать.

— Я начну писать, когда произойдет что-нибудь интересное, — ответила моя сестра. Мать кивнула.

— Да, кстати, я полагаю, что нам пора навестить вашего дедушку. Мы отправимся на следующей неделе. У вас будет достаточно времени, чтобы собраться.

Она поцеловала нас и вышла.

А на следующий день мы получили дневники и запирающиеся шкатулки, и я записала все, рассказанное выше.

Ничего необычного в нашем визите к дедушке в замок Пейлинг не было. Мы ездили туда несколько раз в год. Он жил неподалеку в мрачном месте — всего в пяти милях от побережья, но эти поездки всегда волновали меня, потому что еще не так давно там случились ужасные вещи. Моя мать мельком упомянула о них, и она знала, что говорила: ее детство прошло именно в этом замке. Ее мать, а наша бабушка Линнет Касвеллин умерла при таинственных обстоятельствах (как я предполагала, ее убили), и теперь наш дедушка, Колум Касвеллин, жил странной уединенной жизнью в Морской башне, что было тяжким испытанием и для окружающих, и особенно для него самого. Мои дядя Коннелл и тетя Мелани жили в другой части цитадели с четырьмя детьми. Их семью могли бы назвать обычной, если бы не резкий контраст между безмятежным спокойствием моей тети Мелани и необузданным поведением дедушки, который создавал зловещую атмосферу.

Поскольку Пейлинг находился так близко от моря, то само расположение замка считалось одним из главных его достоинств. Гул моря был слышен даже за его толстыми стенами, тем более в шторм. По сравнению с ним наша усадьба казалась слишком спокойной, а для семнадцатилетней девушки, жаждущей приключений, спокойствие равнозначно скуке, и я не осознавала, что мой дом был действительно очень милым, пока не покинула его. Старую усадьбу разрушили в те времена, когда разогнали монастыри, и наш дом возвели на фундаменте из старых камней. Его закладывали в дни правления королевы Елизаветы и построили, как и многие дома того времени, в форме буквы Е, что являлось данью уважения королеве. В доме было полно укромных уголков и закутков, кладовок и чуланов, а также чудесная старинная кухня. Окружающие усадьбу земли прекрасно возделывались: огород, розарий и цветники — некоторые в итальянском стиле, но большей частью разбитые по-английски. Мать уделяла садам и огороду много внимания, как, впрочем, и всему остальному в доме, так как он дал прибежище ее бесценной семье. Впечатление от ухоженности хозяйства увеличивалось после посещения замка Пейлинг, где, несмотря на усилия тети Мелани, возникало ощущение запущенности и заброшенности.

Но мы с Берсабой относились к этому по-разному, что говорило о противоположности наших характеров.

Наутро после нашего дня рождения я спросила Берсабу, рада ли она тому, что на следующей неделе мы едем к дедушке. Мы сидели в учебной комнате, оставленные гувернанткой для того, что называлось, по ее словам, «индивидуальными занятиями».

Берсаба пожала плечами, опустила глаза, и я заметила, что она прикусила нижнюю губу. Прекрасно зная ее повадки, я поняла, что она слегка расстроена. Но ее чувства могли быть смешанными. Она ненавидела замок Пейлинг, но кое-что там ее привлекало: наш кузен Бастиан.

— Любопытно, долго ли мы там пробудем, — продолжала я.

— Думаю, не больше недели, — ответила она. — Ты ведь знаешь, мама не любит уезжать куда-нибудь, потому что боится, что в ее отсутствие вернется папа, и она не сможет встретить его.

Наш отец часто уезжал на несколько месяцев, занимаясь делами Ост-Индской компании, которая была основана вместе с другими лицами его отцом и в данное время процветала. В этом тысяча шестьсот тридцать девятом году ее дела шли хуже, чем обычно, что для нашего отца служило только стимулом. Многие люди, связанные с компанией, приезжали в Тристан Прайори и все всегда что-то оживленно обсуждали. В последний раз, например, много говорили о новой фабрике, которую собирались построить на берегу реки Хугли в Индии.

— Фенимор обязательно пошлет весточку, если на горизонте появится корабль, — напомнила я.

— Ну да, но матушка любит быть здесь.

— Я возьму свою новую муфту, — заявила я.

— Муфта летом! Ты с ума сошла!

Переубедить меня было невозможно. Муфта была подарена мне на день рождения. А носить ее я хотела потому, что кто-то сказал, будто бы их носят все дамы при дворе короля Карла, и это чрезвычайно модно.

— А кроме того, — продолжала Берсаба, — где ты будешь носить ее в замке Пейлинг? Я возьму с собой альбом для эскизов, — добавила она.

Взяв лист бумаги, Берсаба стала делать какой-то набросок. Рисовала она очень хорошо и могла несколькими штрихами создать нужное впечатление. Как-то она нарисовала море с «Зубами дьявола», этими страшными скалами, и я вдруг почувствовала, что словно гляжу на них из башенного окна замка Пейлинг.

Она начала рисовать дедушку Касвеллина. Каким странным человеком, наверное, был он в те времена, когда еще мог ходить! Но теперь он не мог двигаться и большую часть времени проводил, лежа на диване или раскатывая в кресле на колесиках. В таком состоянии дедушка находился уже очень давно, лет за двенадцать до нашего рождения. Нам казалось, что он был обречен на неподвижное пребывание в кресле за какой-то ужасный грех. При виде деда мы вспоминали о Летучем Голландце.

— Ну, — лукаво протянула я, — неплохо будет повидаться с нашими кузенами.

Берсаба продолжала рисовать, но я знала, что она думает о Бастиане. Двадцатитрехлетний Бастиан, похожий на тетю Мелани, мягкий, добрый, он никогда не относился к нам с покровительственным высокомерием, как это часто бывает со старшими. Так же, впрочем, вел себя и наш брат Фенимор. У нас в доме подобного отношения не потерпела бы мать, но в замке Пейлинг дела обстояли иначе. Похоже, в какой-то момент Бастиан стал оказывать Берсабе знаки внимания, после чего она стала его преданной поклонницей: она всегда охотно реагировала на его одобрение, выраженное в любой форме.

Еще у нас было три кузины. Самой старшей, Мелдер, было двадцать шесть лет, и она не собиралась выходить замуж. Она любила домашнее хозяйство и управлялась с дедушкой Касвеллином лучше всех остальных, отчасти потому, что пока он сыпал проклятиями и ругательствами, Медлер спокойно продолжала делать свое дело. Кроме того, была кузина Розен, девятнадцати лет, и Гвенифер — семнадцати.

Поскольку тетя Мелани, сестра моего отца, была замужем за братом матери, Коннеллом, все мы находились в двойном родстве. Видимо, это сближало нас, но, быть может, играло свою роль и то, что тетя Мелани, как и наша мать, была предана идее дома, и обе они верили в необходимость постоянной связи между семьями.

Берсаба начала рисовать Бастиана.

— Не такой уж он красавец, — запротестовала я.

Она покраснела и порвала рисунок.

Я подумала: «Она действительно любит Бастиана». Но тут же забыла об этом. ***

Через неделю мы отправились в замок Пейлинг:

Берсаба, я, наша мать, три грума и две служанки. В Пейлинге было достаточно слуг, но на дорогах случались нападения разбойников, и слуги выполняли роль охраны. Мой отец взял с матери обещание никогда не выезжать из дому без соответствующей охраны, и хотя дорога к замку была нам хорошо знакома, мать никогда не нарушала данного обещания.

В это утро Берсаба выглядела прекрасно. Июнь — чудесный месяц, когда живые изгороди разгораются цветами шиповника и кружевами кервеля, когда заросли дрока с ярко-желтыми цветами словно освещают холмы, а в полях начинает краснеть щавель. Берсаба надела пышные красные юбки, в которые мы всегда наряжались для верховой езды, называя их в шутку «охранниками». Я на этот раз надела синие юбки. Обычно мы одевались немножко по-разному, но иногда — совершенно одинаково, заставляя окружающих теряться в догадках. Я прекрасно подражала Берсабе, а она — мне. Время от времени мы упражнялись в этом, и одним из наших любимых развлечений в детстве было дурачить знакомых. Мы смеялись чуть ли не до истерики, когда кто-нибудь говорил Берсабе: «Ну, мисс Анжелет, хватит притворяться Берсабой. Меня не проведешь». Я объяснила Берсабе, что это дает нам определенную власть над людьми, что в некоторых обстоятельствах можно было бы использовать с выгодой. Так вот, в тот день на ней было красное, а на мне — синее; наши плащи были одного цвета с юбками, и на обеих были мягкие коричневые сапоги. Таким образом, в дороге нас перепутать было невозможно. Но я знала, оказавшись в Пейлинге, мы будем время от времени одеваться одинаково и с наслаждением разыгрывать окружающих.

Мы ехали по обе стороны от матери. Она была задумчива. Несомненно, матушка думала о нашем отце и гадала, где он сейчас. Она всегда беспокоилась о нем, ведь в море человека поджидает множество опасностей и никогда не известно, вернется ли он домой.

Однажды я заговорила с ней об этом, и мама сказала, что, если бы не эти переживания, она не чувствовала бы такой радости при встрече. «Следует помнить, — сказала она, — что жизнь состоит из света и тени и свет всегда выглядит ярче по контрасту с тенью». Мою мать можно назвать философом; она всегда пыталась научить нас понимать и принимать жизнь такой, какая она есть, поскольку считала, что подобное отношение к жизни помогает стойко переносить удары судьбы.

Если бы с нами к замку Пейлинг ехали мои отец и брат, мать была бы счастлива. Я остро ощутила свою любовь к ней и запела, искренне благодаря Бога, одарившего меня такой матерью:

А ну-ка, милый, погляди,

Хей-хо, хей-хо, хей-хо,

Цветок весенний на груди

И счастье впереди…

Мать улыбнулась мне, как бы разделяя мои чувства, и начала подпевать, велев слугам делать то же самое. Потом мы по очереди запевали какую-нибудь песню на выбор, а остальные подхватывали ее. Но когда очередь дошла до Берсабы, ей пришлось петь в одиночестве. Это была песня Офелии:

Как узнать, кто милый ваш?

Он идет с жезлом,

Перловица на тулье,

Поршни с ремешком.

Ах, он умер, госпожа,

Он — холодный прах.

В головах — зеленый дерн.

Камешки в ногах

Берсаба пела необычайно взволнованно, и когда она дошла до заключительных строк, я представила себе сестру, лежащей в воде с волосами, которые шевелит течение, с лицом бледным и неживым. Я ощущала в ней что-то странное, чего я не могла понять, хотя мы и были почти единым целым, — эта тихая, ненавязчивая манера поведения, способная, тем не менее, изменить настроение окружающих.

Она заставила нас забыть об июньском утре, о солнце, о цветах и радостях жизни, напомнила нам о смерти. Мы прекратили петь и ехали молча до тех пор, пока не показались башни замка.

Солнце отражалось на острых изломах гранита, заставляя их сверкать как бриллианты. Это впечатляющее зрелище никогда не оставляло меня равнодушной. Надменная, грубая, вызывающая цитадель всегда казалась мне живым существом, и я была горда принадлежностью к ней. Наш дом казался каким-то добродушным, хотя его камни были такими же (или почти такими же) старыми, как те, из которых был сложен замок; но Тристан по сравнению с замком Пейлинг был просто милой и уютной обителью. Четыре зубчатые башни твердыни ясно говорили о том, что это — крепость, остававшаяся неприступной в течение шести столетий, поскольку основан замок был еще во времена Вильгельма Завоевателя, а позже расширялся и укреплялся. Всякий раз, когда я его видела, мое воображение начинало работать, и я представляла себе защитников крепости, которые льют кипящее масло на головы осаждающих и обстреливают их из луков. На тяжелой дубовой двери, укрепленной железными полосами, — той, что находилась под сторожевой башней у ворот, — были видны отметины, вероятно, оставленные боевыми топорами.

Мы подъезжали с запада, и две башни были скрыты от наших взоров: Изелла, где по слухам, жили привидения, и Морская, где теперь жил дедушка Касвеллин. Я взглянула на мать. Лицо ее было озабоченным, и мне страшно захотелось узнать, какие картины встают при виде замка в ее воображении. Когда-нибудь я прочитаю о ее жизни там — полной происшествий и одновременно несчастливой, потому что именно это и было, видимо, причиной ее невеселых размышлений.

Выражение лица Берсабы тоже изменилось. У нее был четкий профиль, высокие скулы, удлиненные глаза с золотистыми ресницами, кончики которых были темными. Глядя на нее, я часто думала: описывая сестру, я описываю себя, ведь я выгляжу точно так же или почти так же. У нас могло быть лишь разное выражение лица. Наша мать как-то сказала: «Когда вы повзрослеете, то станете менее схожими. Жизненный опыт изменяет лица, а вас вряд ли ждет одна и та же судьба».

«Да и теперь, — подумала я, — мы можем выглядеть по-разному, так как она всегда менялась, приезжая в замок Пейлинг». Она была более скрытной, и я ощущала, что ей удается сделать то, что она всегда пыталась сделать, — отстраниться от меня. Бывали моменты, когда я точно знала, о чем она думает, но сейчас она держала меня на расстоянии, а когда мы приедем в замок Пейлинг, она и вовсе может замкнуться в себе.

Я часто задумывалась: что же в замке Пейлинг делает ее такой?

Когда мы проезжали под опускной решеткой, направляясь во внутренний двор, раздался голос Розен:

— Они приехали!

Тут же появились тетя Мелани и с ней Мелдер и Гвенифер, вышедшие из боковой двери замка. Началась обычная для таких встреч суматоха. Конюхи повели лошадей в конюшни, а служанки занялись багажом.

Пройдя через комнату стражи, мы вошли в большой зал с каменными стенами, где висели алебарды, пики и несколько комплектов рыцарских доспехов, в которых воевали наши предки.

— Для начала пройдите в мою гостиную, — сказала Мелани, — а затем, когда немного придете в себя после дороги, можете отправляться в свои комнаты. Мне очень приятно вновь видеть вас. Близнецы просто прелестны.

Она улыбнулась нам, и я поняла, что она не различает, кто из нас кто.

Вино и пирожные уже дожидались нас в комнате, обставленной точно так же, как подобное помещение в Тристане. Когда я видела этих женщин вместе, мне всегда было как-то странно думать, что этот замок был когда-то домом нашей матери, а наш дом — домом тети Мелани.

Мы все заговорили разом, как это всегда бывает в таких случаях.

Потом мы разошлись по своим комнатам. Нас с Берсабой, как обычно, поместили вместе, и Розен с Гвенифер пришли помочь нам распаковать вещи. Гвенифер много рассказывала о балах, на которых она была в прошлом сезоне. Ей еще не исполнилось восемнадцать лет, но ее сестра Розен уже выезжала в свет, и было решено, что они должны посещать балы вместе. Розен полагала, что Джордж Кролл собирается просить ее руки, и хотя он был не бог весть какой завидной партией, над этим все-таки стоило подумать.

— Здесь так мало публики, — жаловалась Розен. — Как бы я хотела отправиться к королевскому двору!

Двор! Само это слово вызывало представление о балах, банкетах, государственных торжествах и о великолепных платьях с изысканными кружевами.

Розен сделала себе прическу с подвитой челкой, очень понравившуюся всем нам, и сообщила, что эту моду будто бы ввела королева Генриетта Мария. Она была очень весела, и ей вполне нравился Джордж Кролл, хотя он оказался не столь галантным кавалером, как ей бы хотелось.

— В придворных кругах назревает множество конфликтов, — заявила Берсаба.

Все уставились на нее. Это было в духе Берсабы — сказать что-нибудь очень серьезное в то время, когда у всех веселое настроение. Она продолжала:

— Отец беспокоится за вложенные в корабли деньги.

— Деньги! — возмущенно воскликнула Розен. — Мы говорим о модах!

— Моя дорогая кузина, — сказала Берсаба с видом превосходства, — если возникают трения между королем и парламентом, может случиться так, что никакие моды будут не нужны.

— Это кто говорит? — спросила уже не на шутку рассердившаяся Розен. — Наверняка, Берсаба.

— Конечно, — подтвердила я.

— Ах, Анжел, заставь ее замолчать, — попросила Розен.

Я скрестила руки на груди и улыбнулась сестре.

— Я не могу ей приказывать, — напомнила я им.

— Просто глупо не обращать внимания на происходящее, — сердито сказала Берсаба. — Ты прекрасно знаешь, Анжел, что люди, посещающие отца, очень озабочены.

— Они всегда озабочены, — заявила Гвенифер. — Люди из Ост-Индской компании вечно чем-нибудь недовольны.

— Они делают исключительно важную для страны работу, — поддержала я сестру.

— Дружная парочка и безгрешные родители, — заключила Гвенифер. — Давайте-ка поговорим о чем-нибудь поинтереснее.

— Так Джордж Кролл действительно хочет просить руки Розен? — спросила я.

— Почти наверняка, — ответила Розен, — и отец почти наверняка скажет «да», поскольку Кроллы — хорошая семья, а мама скажет «да», поскольку считает, что Джордж будет хорошим мужем.

— Значит, его мы вычеркиваем из списка, — сказала Берсаба.

— Как можно говорить такое! — воскликнула я.

— Так уж обстоят дела, — настаивала Берсаба. — Придет и наш черед.

— Я сама себе выберу мужа, — твердо заявила я.

— Я тоже, — столь же твердо сказала Берсаба.

Мы начали болтать о балах, кузины оценили наши наряды, разговоры были легкомысленными, и мне это нравилось, но я была уверена, что Берсаба считает такое времяпровождение глупым. Она устроила один из своих «периодов молчания», которые так бесили меня, потому что казалось, будто она нас попросту презирает.

Мы обедали в большом зале, так как народу собралось довольно много — девять человек. Бастиан и дядя Коннелл, выезжавшие осматривать поместье, успели вернуться.

Когда мы переодевались к обеду, я предложила Берсабе:

— Давай оденемся в синее? Она заколебалась, а потом на ее губах появилась легкая улыбка:

— Хорошо.

— Мы немножко развлечемся, — сказала я, — сделав вид, что ты — это я, а я — это ты.

— Найдутся люди, которые заметят подвох.

— Кто?

— Ну, например, мама.

— Мама всегда различает нас.

Итак, мы надели наши платья из синего шелка с лифами на китовом усе, схваченные поясами чуть-чуть другого оттенка, с юбками, не достигающими щиколоток, так что из-под них виднелись нижние юбки из атласа, и с прелестными ниспадающими рукавами. Мы сшили платья в прошлом году, и хотя сейчас их нельзя было назвать последним криком моды, они были нам очень к лицу.

— Мы зачешем волосы наверх, — сказала Берсаба.

— Говорят, сейчас так не причесываются.

— У нас высокие лбы, и эта прическа нам идет, — ответила она и была права.

Мы стояли перед зеркалом и посмеивались. Хотя мы давно привыкли к нашему сходству, иногда это все же развлекало нас.

В холле нас расцеловал дядя Коннелл. Он был из тех мужчин, что любят женщин — любого возраста, происхождения и размера. Дядя был крупным, шумным, похожим в этом на дедушку Касвеллина. По крайней мере, глядя на него, можно было представить себе, каким был наш дедушка в молодости. «Но даже он, похоже, иногда побаивался дедушку Касвеллина, и в этом состояла разница между ними, так как дедушка никогда никого не боялся. Обняв и расцеловав нас, дядя взял меня за подбородок и спросил:

— Ты кто?

— Анжелет, — ответила я.

— Ну, не такой уж ты и ангелок , если я хоть что-то понимаю в этих делах. Все рассмеялись.

— А Берсаба? Ну-ка, моя девочка, подойди поближе и поцелуй дядю.

Берсаба нехотя подошла к нему, что склонило дядю к двум поцелуям подряд, как будто двойная доза могла оказаться для нее приятнее.

Поговаривали, что Коннелл, как истинный представитель рода Касвеллинов, имеет возлюбленных по всей округе и несколько детей, прижитых со служанками.

Мне было любопытно, что по этому поводу думает тетя Мелани, но она никак не проявляла своих чувств. Я обсудила все это с Берсабой, которая считала, что тетя принимает такое положение вещей как должное, и пока это не вредит хозяйству, семье, она будет закрывать глаза.

— Я бы нашла, что сказать, если бы была на ее месте, — заявила я.

— А я в таком случае нашла бы, что сделать, — заметила Берсаба.

Пришел и Бастиан. Мне он показался таким же красивым, как на рисунке Берсабы, — ну, почти таким же. Он был ростом со своего отца, а сочетание внешности отца и характера матери делало его очень привлекательным. Он переводил взгляд с Берсабы на меня и обратно. Берсаба рассмеялась, и тогда он сказал:

— А, это ты, Берсаба, — и расцеловал вначале ее, а потом меня.

Дядя Коннелл дал команду усаживаться за стол, и мы охотно повиновались. Сам он сел во главе длинного обеденного стола, а мама и Мелдер — по обе стороны от него. Мы с Берсабой уселись рядом с тетей Мелани, а Бастиан пристроился поближе к Берсабе.

Разговаривали в основном о местных делах, о том, что еще нужно сделать по хозяйству. Потом мама упомянула о растущих трудностях Ост-Индской компании, которые, как она надеялась, уменьшатся после постройки фабрики в Индии.

Бастиан сказал:

— Везде сплошные трудности. Люди, кажется, не осознают этого. Они закрывают на них глаза, но в один прекрасный день все может обрушиться на нас разом.

— Бастиан говорит прямо как пророк Иеремия, — прокомментировала Розен.

— Нет ничего глупее, чем закрывать глаза на факты только потому, что они неприятны, — вставила Берсаба, приняв сторону Бастиана. Он улыбнулся ей как-то по-особенному, и она зарделась от радости.

— Король находится в раздоре со своими министрами, — вновь начал Бастиан.

— Мой милый мальчик, — вмешался его отец, — короли находятся не в ладах со своими министрами с тех пор, как существуют короли и министры.

— Но этот король способен распустить парламент и править (или воображать, что правит) страной в течение… скольких лет? Девяти?

— Мы не заметили никакой разницы, — смеясь, заметил дядя Коннелл.

— Скоро заметите, — парировал Бастиан. — Король полагает, что он правит от имени Господа, но в стране есть люди, не согласные с этим.

— Короли… парламенты… — сказал дядя Коннелл. — У этих умников, похоже, одна забота: выдумывать все новые и новые налоги, чтобы развлекаться за счет народа.

— Мне кажется, после убийства Бэкингема ситуация изменится, — сказала мама.

— Нет, — возразил Бастиан, — измениться следовало бы самому королю.

— А он сумеет? — спросила Берсаба.

— Сумеет… или будет низложен, — ответил Бастиан. — Ни один король не может длительное время править страной, если на то нет доброй воли его народа.

— Бедняжка, — заметила мама, — как, должно быть, ему тяжело.

Дядя Коннелл рассмеялся.

— Дорогая моя Тамсин, королю наплевать на то, как относится к нему народ. Ему наплевать и на то, как относятся к нему министры. Он уверен в том, что прав и думает, что Бог на его стороне. Кто знает, может, так оно и есть.

— По крайней мере, теперь он стал счастливее в своей семейной жизни, — сказала тетя Мелани. — Я полагаю, поначалу дела обстояли далеко не так. Он — добрый муж и добрый отец, независимо от того, какой он король.

— Для него важнее было бы стать добрым королем, — пробормотал Бастиан. Розен сказала:

— Говорят, королева очень живая женщина. Она любит танцы и наряды.

— И любит соваться не в свои дела, — добавил Бастиан.

— В конце концов, ведь она королева, — сказала я.

— Бедное дитя, — вздохнула мама. — Ужасная, должно быть, участь — быть оторванной от родного дома в шестнадцать лет. Она была моложе вас, сестрички, — улыбнулась мать. — Вы только представьте: в чужую страну, к незнакомому мужчине… и к тому же она католичка, а король протестант. Ничего удивительного, что между ними не было взаимопонимания. И если они наконец пришли к согласию, мы должны радоваться и желать им счастья.

— Я от всего сердца желаю им этого, — поддержала ее тетя Мелани.

— У них ничего не получится, пока король не начнет прислушиваться к мнению министров и пока у нас не будет парламента, принимающего законы, — сказал Бастиан.

— Мы настолько далеки от двора, — заметила Мелани, — что происходящее в столице вряд ли коснется нас. Мы узнаем обо всех придворных событиях только через несколько месяцев!

— Волны, возникшие в центре водоема, рано или поздно достигают берегов, — напомнил Бастиан.

— А как дела у дедушки Касвеллина? — спросила мать, решив сменить тему разговора.

— Как обычно, — ответила Мелани. — Он знает о вашем приезде, так что после обеда вам стоит навестить его. Иначе он будет жаловаться, что вы пренебрегаете им.

Мать кивнула и улыбнулась.

— С вами сходит Мелдер. Она проследит, чтобы он не слишком задержал вас.

— Сегодня он весьма раздражителен, — заметила Мелдер.

— А разве он бывает иным? — спросил Коннелл.

— Сегодня — более, чем обычно, — ответила Мелдер. — Но он будет рад видеть вас.

Я слегка улыбнулась и заметила, что Берсаба прореагировала так же. Мы обе не могли припомнить случая, когда дедушка проявлял удовольствие, увидев нас.

В сопровождении мы шли по узкому коридору к двери, ведущей из башни Нонны к Морской башне, и вдруг я почувствовала, как кто-то взял мою руку и крепко сжал ее. Я оглянулась. Рядом был Бастиан. Это пожатие руки должно было что-то означать.

Когда мы вошли, дедушка Касвеллин сердито взглянул на нас. Хотя я была готова к встрече и прекрасно знала, как дедушка выглядит, но все же, как обычно испытала легкий испуг, увидев его. Его ноги всегда были прикрыты пледом, и я часто думала, что, наверное, они ужасно искалечены. У него были очень широкие плечи, и вообще выше пояса он был могучим мужчиной, отчего общее впечатление становилось еще трагичнее. Мне порой казалось, что, если бы он был хилого телосложения, все выглядело бы не так плохо. Такого горящего взора, как у него, я ни у кого не видела. Глаза его, казалось, вылезали из орбит, и огромные белки сверкали на лице. Когда он повернулся ко мне, я почувствовала себя так, будто на меня смотрит Медуза и мои конечности вот-вот превратятся в камень. Я никогда не перестану думать о той ночи, когда он, сильный, здоровый, плыл в лодке и наткнулся на эти ужасные» Зубы дьявола «, сделавшие его калекой.

Он развернул кресло и подъехал к нам.

— Значит, приехали, — сказал он, глядя на маму.

— Да, отец, — ответила она.

Похоже, мама совершенно не боялась его, и эта черта в ней, мягкой, миролюбивой, всегда удивляла меня. Мне подумалось, что она, возможно, знает что-то такое… такое, чего лучше бы не знать, и это дает ей чувство превосходства над ним. Но, будучи нашей матерью, она использует это превосходство лишь для того, чтобы не бояться.

— А это, значит, твои девочки. А мальчик где?

— Ему пришлось остаться дома. Мой муж может вернуться в любой момент, и его кто-то должен встретить.

Дедушкино лицо скривилось в усмешке.

— Все эти дела с Ост-Индской компанией, а?

— Ну конечно, — спокойно ответила мать.

— А это, значит девочки… две… как две горошины в стручке. Это на тебя похоже — завести двух девчонок. А нам нужны парни. И братец твой заводит девчонок, за столько лет брака только один парень.

— Так уж складывается у нас в роду. У вас, отец, тоже был всего один мальчик, так что не вам упрекать Коннелла.

— Нас подводят наши жены. Мы способны делать парней, но не с ними.

— Вам не на что жаловаться. У вас хорошая дочь, а Мелани и Мелдер хорошо присматривают за вами.

— О да, я должен благодарить за это небеса. Я должен быть благодарен за то, что мне дозволяют жить под крышей моего собственного дома. А почему эти девочки торчат на месте, как чучела? Ну-ка, подойдите, дайте взглянуть на вас.

Мать подтолкнула нас вперед.

— А что, это обязательно — держать их за руки, когда они лезут в пасть льва? — прокричал дедушка. — Не подходите ближе, детки, а то я вас слопаю!

Он находился пугающе близко от нас. Его густые брови насупились, а глаза метали молнии. Он протянул ко мне руку.

— Ты которая? — спросил он.

— Анжелет, — ответила я.

— А эта?

— Берсаба.

— Заграничные имена, — пробурчал он.

— Добрые корну оллские имена, — ответила наша мать.

— Одну назвали в честь ангела, а другую — в честь женщины, очень мало смахивающей на ангела. Батшеба — вот как ее звали Дедушка очень интересовался происхождением слов и древними обычаями нашего края. Линнет, его жена, была родом из Девона, а сам он очень гордился своей корнуоллской кровью. Он уставился на Берсабу и начал оценивающе рассматривать ее. Она бесстрашно глядела на него. Затем он слегка шлепнул мою сестру.

— Подрастает, — сказал он. — Удачно выйдет замуж и обзаведется сыновьями.

— Я постараюсь, — пообещала Берсаба. Я поняла, что она понравилась ему и заинтересовала больше, чем я. Это было странно: казалось, он почувствовал ту разницу между нами, которую другие не замечали.

— И не тяните с этим делом. Я хочу посмотреть на правнуков, пока не умер.

— Девочкам всего семнадцать, папа, — сказала мать. Он рассмеялся кудахтающим смехом, протянул руку и вновь шлепнул Берсабу.

— Они готовы, — заявил он. — Созрели и готовы. Берсаба зарделась, как маков цвет. Мать сказала:

— Мы пробудем здесь несколько дней, отец, и еще зайдем вас проведать.

— Это неизбежная неприятность, — заявил дедушка. — Приходится иногда встречаться со старым людоедом, вместо того чтобы веселиться с другими родственниками.

— Вы же знаете, что одна из причин нашего посещения замка — желание навестить вас, — возразила мать.

— Ваша мать всегда соблюдала дурацкие приличия, — сказал дедушка. — Думаю, вы не пойдете по ее стопам, — и он взглянул на Берсабу.

— Нам, пожалуй, пора, — вмешалась Мелдер.

— Ну да! — воскликнул дедушка. — Сторожевая собака считает, что нужно успеть смотаться отсюда до тех пор, пока я не показал когти. Она бы их вырвала, если бы смогла. Ваша кузина Мелдер принадлежит к худшему виду женщин. Не вздумайте быть такими, когда станете взрослыми. Сварливая баба. Женщина, ненавидящая мужчин! Она имеет на нас зуб за то, что никто не хочет брать ее в жены.

— Но, папа, — вмешалась мать, — я уверена…

— Ты уверена!.. А вот я уверен в одном, когда речь идет о тебе: ты будешь всегда стоять на своем, пусть даже для этого придется закрыть глаза на правду. Это существо вряд ли можно назвать женщиной, поскольку женщина создана для того, чтобы услаждать мужчину и плодить детей…

По Мелдер не было заметно, что она оскорблена этой тирадой, но дедушка и не обращал на нее внимания. Он смотрел на нас, и, как мне показалось, в особенности на Берсабу.

Неожиданно он рассмеялся; его смех пугал не меньше, чем его гнев.

Мелдер открыла двери.

— Ну, мы зайдем навестить вас завтра, — сказала мать таким тоном, будто мы получили огромное удовольствие от этого визита.

Когда за нами закрылась дверь, он все еще продолжал смеяться.

— Сегодня у него дурное настроение, — заметила мама.

— У него такое настроение каждый день, — спокойно констатировала Мелдер. — А при виде молодых девушек — тем более. Похоже, он находит некоторое утешение, оскорбляя меня. Неважно… если ему от этого становится легче…

— Нет необходимости приводить нас сюда завтра, — заявила мать.

Внутренне я улыбнулась. Я понимала, что ей не понравились высказывания дедушки о роли женщины в жизни, особенно в связи с Мелдер.

Она хотела защищать нас от реальности этого мира как можно дольше, но мы, как и большинство детей, знали о мире гораздо больше, чем полагала матушка. А что тут удивительного? Мы слышали разговоры слуг; мы видели, как они парочками ходят в лес; мы знали, что служанка Бесси забеременела и что наша мама устроила ее свадьбу с одним из конюхов. Мы знали, что детей находят не под кустами крыжовника.

Жизнь в нашем доме, где все шло гладко, где родители находились в добром согласии друг с другом, отличалась даже от жизни в замке Пейлинг. Наши кузины должны были больше разбираться во взаимоотношениях между мужчинами и женщинами. Розен как-то сказала:» Отец постоянно изменяет матери. Он лезет к каждой новой служанке. Он считает, что имеет на это право, поскольку является хозяином замка. Таким же был и дедушка. Конечно, если он бывает первым, то потом подыскивает девушке мужа да еще и дарит им домик, так что она получает что-то вроде приданого. Вот почему в округе так много детей, которые являются нашими кровными братьями и сестрами «.

Трудно было сравнивать подобный образ жизни с тем, что вели наши родители. Но, так или иначе, мы знали обо всем. В общем, я хочу сказать, что мы были не столь невинны, как полагала наша мама.

В этот вечер, улегшись в кровать, я решила поговорить об этом с Берсабой.

— Он сказал, что мы созрели и готовы, — хихикая, напомнила я.

— Дедушка из тех мужчин, которые считают, что женщины годятся лишь для того, чтобы уложить их в постель.

— Ему пора бы уже потерять к этому интерес.

— Я думаю, с такими, как он, этого вообще не происходит.

— Он все время смотрел на тебя, — напомнила я.

— Чепуха.

— Конечно, смотрел. Как будто что-то такое о тебе знал.

— Я хочу спать, — заявила Берсаба.

— Любопытно все-таки, почему он так смотрел.

— Что? — сонно пробормотала она.

— Я говорю, любопытно, почему он так смотрел именно на тебя?

— Да не смотрел он. Спокойной ночи. И хотя я хотела продолжать разговор, она притворилась спящей.

Прошло два дня. Мы совершали конные прогулки с нашими кузинами и осматривали замок. Я прогуливалась к морю и собирала на берегу раковины и полудрагоценные камешки. У нас получилась приличная коллекция необработанных аметистов, топазов и любопытных кусочков кварца.

Я любила стоять на самом берегу, наблюдая за накатывающимися волнами; осыпавшими меня тучей брызг, и с визгом отбегая в последний момент от края прибоя.

Мне нравилось гулять по стенам крепости, поражавшей своей мощью. Стены и море — творение человеческих рук и творение природы — были двумя могучими противниками. Море, конечно, было сильней, оно могло разрушить эту твердыню; но и тогда оно было бы не в силах совсем стереть ее с лица земли. Дедушка Касвеллин бросил вызов морю, и море выиграло бой, но не совсем: ведь он продолжал жить в Морской башне и грозил волнам кулаком.

Раньше Берсаба тоже любила собирать на берегу камешки, но в этот раз она не проявила к ним интереса, заявив, что это занятие для детей. Так же, как и я, она любила ездить верхом. В первый день пребывания в замке мы выехали с кузинами, но вскоре заметили, что с нами нет Берсабы. Она просто обожала теряться. Вместе с нами были Розен, Гвенифер и два грума.

Я сказала:

— Она догонит нас или вернется в замок. Временами ей хочется побыть в одиночестве.

Мы не беспокоились за нее, как беспокоилась бы на нашем месте мама.

Я не ошиблась. Она действительно вернулась в замок. Она заявила, что потеряла нас, но решила не отказываться от прогулки. Окрестности она знала хорошо, а разбойников не боялась, считая, что сумеет на своей лошади ускакать от них.

— Ты же знаешь, что мама не любит, когда мы ездим в одиночку.

— Дорогая моя Анжел, — ответила она, — мы взрослеем. И чем дальше, тем больше мы будем делать то, чего не любит наша матушка.

Я видела, что она вновь отдаляется от меня, что невидимая нить, связывавшая нас, напряглась до предела. Она становилась чужой, у нее появились от меня секреты.» Однажды, — подумала я, — что-то рухнет, и мы станем всего лишь обычными сестрами «.

На следующий день, опять собираясь на конную прогулку, я по ошибке взяла ее юбку для верховой езды и заметила, что к ней прицепились обрывки папоротника, а подол измазан глиной.

« Должно быть, она упала «, — подумала я.

Берсаба подошла и уставилась на юбку.

— Слушай, — воскликнула я, — что произошло? Ты упала с лошади?

— Чепуха! — ответила она, забирая у меня юбку. — Конечно, нет.

— Но, сестренка, эта юбка испачкана землей. Это же ясно видно.

Она немного подумала, а потом сказала:

— А, я поняла. Это было вчера во время прогулки. Я нашла чудный пруд, спешилась и немного посидела на берегу.

— Тебе не следовало делать этого… одной. Вдруг что-нибудь… какой-нибудь мужчина… Сестра рассмеялась и отвернулась.

— В один прекрасный момент мы станем взрослыми, Анжелет, — сказала она, чистя щеткой юбку. — Вот и все, — и она повесила юбку в шкаф. — А с чего ты вдруг решила проверять мои вещи?

— Я ничего не проверяла. Я подумала, что это моя…

— Ну, теперь ты убедилась в том, что она не твоя.

Берсаба вышла, а я осталась стоять, не зная, что и думать.

На следующий день произошло странное событие. Была середина дня, и мы сидели за обеденным столом в большом холле, так как тетя Мелани решила, что такой большой компании будет удобнее разместиться здесь, а не в гостиной, где обычно обедала их семья.

В замке Пейлинг трапезе всегда придавали особое значение. Дедушка Касвеллин привык к обильной еде, и Коннелл поддерживал обычай. У нас в доме это было не принято, и хотя в кладовках хватило бы еды на любое количество гостей, у нас был гораздо более скромный стол, чем в замке Пейлинг. Тетя Мелани очень гордилась своими кладовками и, воспользовавшись помощью Мелдер, заставляла нас пробовать все новые деликатесы, приготовленные ими по старым рецептам с некоторыми собственными нововведениями.

Мама и тетя Мелани обсуждали сравнительные достоинства лечебных трав, которые они трудолюбиво взращивали в своих садиках, и тетя Мелани сообщила о том, что от сока одуванчика Розен так сильно расчихалась, что у нее совершенно прошел давно мучивший ее насморк. В этот момент мы услышали во дворе шум.

— Гости, — сказал дядя Коннелл, посмотрев на тетю Мелани.

— Любопытно, кто это? — спросила она. Вбежал кто-то из слуг.

— Прибыли странники издалека, хозяйка, — сказал он.

Тетя Мелани встала и поспешила к дверям, за ней пошел дядя Коннелл.

До нас донеслись крики изумления, и вскоре вновь появились дядя и тетя, а с ними — две женщины, внешний вид которых поразил меня. Оглядываясь на прошлое, я часто думаю, что жизнь должна как-то подготовить нас, сделать так, чтобы происшествие, являющееся предвестником больших, коренным образом меняющих нашу жизнь событий, как-то привлекало наше внимание, предупреждая и предостерегая.

Но такое случается редко, и, сидя за столом и рассматривая вновь прибывших (одна из женщин была ровесницей матери, а другая — моей, может быть, чуть постарше), я не представляла себе, что их приезд окажет решающее влияние на наши судьбы.

Тетя Мелани воскликнула:

— Тамсин! Ты же знаешь ее! Это Сенара! Моя мать встала. Она побледнела, а потом покраснела. Довольно долго она стояла на месте, глядя на старшую гостью, и только потом они одновременно кинулись друг к другу и обнялись.

Обе они смеялись, но я видела, что мать готова расплакаться. Она держала приезжую за плечи, и обе вглядывались друг в друга.

— Сенара! — воскликнула мать. — Что случилось?

— Слишком долго рассказывать, — ответила женщина. — Как я рада видеть тебя… как рада оказаться здесь. — Она отбросила назад капюшон, и по ее плечам рассыпались великолепные черные волосы. — Здесь рее так же, как и прежде. И ты… прежняя, добрая Тамсин.

— А это…

— Это моя дочь. Карлотта, подойди, познакомься с Тамсин… с лучшей подругой моего детства.

Девушка, которую звали Карлоттой, подошла к нашей матери, которая приготовилась обнять ее, сделала в последний момент небольшой шажок назад и присела в изысканном реверансе. Уже тогда меня поразила ее необыкновенная грация. Она выглядела иностранкой: темные, как у матери, волосы, большие, чуть раскосые глаза с густыми черными ресницами, которых невозможно было не заметить даже с такого расстояния. Лицо ее было очень бледным, и на нем ярко выделялись алые губы и темные глаза.

— Твоя дочь… милая Сенара… О, это чудесно. Ты должна так много рассказать. — Мать оглянулась. — Мои дочери тоже здесь.

— Так ты вышла замуж за Фенимора!

— Да.

— И, видимо, удачно.

— Я очень счастлива. Анжелет, Берсаба… Мы встали из-за стола и подошли к матери.

— Близнецы! — воскликнула Сенара. В ее голосе вновь прозвучали веселые нотки. — Тамсин, милая, у тебя близнецы!

— У меня есть и сын. Он на семь лет старше девочек.

Сенара взяла нас за руки и внимательно взглянула нам в глаза.

— Мы с вашей матерью были как сестры… мы провели вместе детство, а потом нас разлучили. Карлотта, познакомься с девочками. Я их люблю уже только за то, что они — дочери моей Тамсин.

Взгляд Карлотты был, как мне показалось, оценивающим. Она грациозно поклонилась нам.

— Вы приехали издалека? — спросила Сенару Мелани.

— Да, из самого Плимута. Вчера мы ночевали на каком-то жалком постоялом дворе. Кровати были жесткими, свинина пересоленной, но я не обращала внимания, ожидая встречи с замком Пейлинг.

— Как удачно, что ты застала нас здесь, — сказала моя матушка. — Мы приехали в гости.

— Конечно. Ты же должна жить в Тристан Прайори. Как поживает милый Фенимор?

— Сейчас он в море. Но скоро мы его ждем, — Как я буду рада вновь видеть вас вместе!

— Расскажи нам, что же с тобой случилось? Тут с улыбкой вмешалась Мелани.

— Я представляю, что значит для вас встретиться после столь долгой разлуки, но ты, Сенара, наверняка устала. Я прикажу подготовить тебе и твоей дочери комнаты. К тому же вы, конечно, голодны.

— О, Мелани, ты всегда так заботлива и так предусмотрительна… Ах, Коннелл, я совсем забыла про тебя и про твоих детей… А голодны мы обе. Так что, если нам позволят смыть с себя дорожную грязь и потом съесть какое-нибудь их этих восхитительно пахнущих блюд… вот тогда, наверное, мы могли бы долго-долго вспоминать старые времена и гадать о том, что произойдет в будущем…

Коннелл подошел к жене и сказал:

— Вызови слуг, и пусть они позаботятся о гостях. Исполнительная Мелдер тут же поспешила отдать распоряжения.

— Сейчас опять накроют на стол, — сказала Мелани, — а пока пройдите ко мне в комнату и умойтесь. Ваши комнаты будут готовы попозже.

Она вышла вместе с нашей матерью и гостями, и за столом воцарилось молчание.

— Кто они? — спросила наконец Розен. — Похоже, что мама и тетя Тамсин хорошо знают их.

— Та, что старше, родилась здесь, в замке Пейлинг, — сказал дядя Коннелл. — Ее мать была жертвой кораблекрушения, и ее выбросило на берег. Сенара родилась здесь, через три месяца после кораблекрушения. Она провела здесь детство, а когда наша мать умерла, отец женился на матери Сенары.

— Значит, здесь ее родной дом?

— Да.

— А потом она уехала и до сегодняшнего дня вы ничего о ней не слышали?

— Ну, это длинная история, — сказал Коннелл. — Она уехала, чтобы выйти замуж за пуританина, кажется, уехала в Голландию.

— Несомненно, она расскажет нам обо всем.

— И в конце концов она вернулась! Сколько лет вы ее не видели?

Коннелл задумался.

— Ну, — сказал он, — прошло, пожалуй, лет тридцать.

— Она немолода… эта Сенара.

— Ей было не больше семнадцати, когда она уехала.

— Значит, ей сорок семь? Не может быть!

— Она, наверное, знает секрет молодости.

— Откуда, папа? — спросила Розен.

— Сенара всегда была загадочной личностью. Слуги говорили, что она ведьма.

— Как интересно! — воскликнула Гвенифер.

— В те времена было много разговоров о колдовстве, — сказал Коннелл. — Знаете, иногда на это, как и на все прочее, бывает мода. Покойный король имел на этой почве пунктик. А здесь народ был уверен в том, что мать Сенары — зловещая колдунья. Ей пришлось бежать.

— И что с ней стало?

— Это неизвестно. Но после ее исчезновения люди пришли к замку и потребовали выдать им ее дочь Сенару. Видите ли, море выбросило ее мать в Хэллоуин, и скрылась она в Хэллоуин. Все указывало на то, что она ведьма, и люди пришли за ней. Ну, а когда они узнали, что матери Сенары уже нет здесь, они решили, что им подойдет и Сенара, и ей тоже пришлось бежать. Вот с тех пор и до сегодняшнего дня мы ее не видели.

— А вы с нашей мамой помогли ей?

— Конечно, мы все помогали ей. Она была нам как сестра.

— А теперь она вернулась, — пробормотала Берсаба.

Остальные молчали. Я очень ясно представляла себе все это: мать Сенары, ведьму, смывает с корабля в море, после смерти бабушки Линнет она выходит замуж за этого ужасного старика из Морской башни, а потом убегает от него — что очень естественно, кстати говоря. Потом толпа приходит за Сенарой… которая тогда была молодой девушкой с такими же глазами, как сейчас у ее дочери Карлотты. А кто отец Карлотты? Ну, об этом мы, несомненно, узнаем.

Они вернулись вместе с нашей матерью и тетей Мелани. Мать была раскрасневшаяся, возбужденная, явно довольная встречей с гостьями.

Я не могла оторвать взор от Карлотты. Более привлекательной девушки я в жизни не видела. Это было нечто большее, чем просто красота, хотя она, несомненно, была красавицей. В свете свечей ее волосы отливали синевой, а миндалевидные глаза скрывали какую-то тайну. Ее гладкая кожа была слегка смуглой, поэтому она не выглядела смертельно бледной. Прекрасной формы римский нос. Налет экзотики делал ее еще более привлекательной. Мои кузины и Берсаба, как и я, не могли оторвать от нее глаз. Ее мать была все еще красивой женщиной, но хотя она успешно боролась с разрушающим воздействием времени, полностью победить его она не могла. Все-таки я думаю, что в возрасте Карлотты она была почти столь же привлекательной.

Они принесли с собой тайну. Я все время представляла себе толпу с горящими факелами, собирающуюся штурмовать замок и выкрикивающую угрозы в адрес ведьмы.

— Сядь рядом со мной, Сенара, — сказала мать. — Как чудесно встретить тебя здесь. Мне кажется, что мы вновь молоды. Ты должна рассказать нам обо всем, что с тобой случилось.

— Для начала дай им поесть, — с улыбкой попросила Мелани.

Принесли горячий суп. Сенара, попробовав его, сказала, что он просто великолепен и напоминает те дни, когда она еще жила в замке.

— Мы добавляем к нему различные травы, — сказала Мелани, — стараемся сделать суп еще вкусней.

— Он настолько хорош, что его невозможно улучшить, — заявила Сенара. — Смотри, Тамсин не может усидеть на месте. Мы болтаем о супе, а ей хочется слышать совсем о другом.

Мать сказала:

— Ешь, ешь, Сенара. Ты проголодалась. У нас еще много времени для разговоров.

Они расправились с супом, за которым последовал пирог с бараниной, а затем — клубника со взбитыми сливками.

— Я действительно чувствую себя дома, — сказала Сенара. — Я ведь говорила, что так будет, верно, Карлотта?

Карлотта ответила:

— Мадре, с тех пор, как ты решила отправиться сюда, ты не говорила ни о чем, кроме как о замке Пейлинг и о сестре Тамсин.

Мы с нетерпением ожидали момента, когда они доедят клубнику; наконец слуги убрали со стола, и Сенара сказала:

— Всем вам не терпится услышать мой рассказ. Я могу обрисовать происшедшее лишь в общих чертах, поскольку невозможно в застольной беседе рассказать обо всех событиях, из которых состоит жизнь. Но в свое время вы все узнаете. Молодые люди, возможно, кое-что слышали обо мне. Когда я жила в замке, тут творилось многое… но когда человек долго отсутствует, о нем забывают. А вот с моей матерью дело обстояло по-иному… Она появилась здесь при таинственных обстоятельствах, ее выбросило море. Она была благородной дамой, женой графа и носила под сердцем ребенка… меня. Я родилась здесь… в Красной комнате. Красная комната еще цела?

— Но ее считают заколдованной! — воскликнула Розен.

— Это правда, — сказала Сенара. — Заколдованная комната. Но она имела такую репутацию еще перед тем, как сюда попала моя мать. Первая жена Колума Касвеллина умерла в ней при родах, родив мертвого ребенка. Это случилось до того, как он женился на матери Тамсин. Да, комната уже была заколдованной, а мать просто поселила в ней еще одно привидение.

— После заката слуги не ходят туда, — взволнованно сказала Гвенифер.

— Глупости, — возразила Мелани, — самая обычная комната. Я, кстати, собираюсь заменить там всю обстановку.

— Ты не первая собираешься это сделать, — сказала Сенара. — Странное дело, но никто не осуществил это намерение.

— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, — попросила Берсаба.

— Здесь появилась моя мать, родила меня, потом исчезла, а я выросла вместе с Тамсин, и когда ее мать умерла, моя мать вернулась и вышла замуж за Колума Касвеллина. Мы всегда были вместе, верно, Тамсин? Бывало, я обижала тебя, но мы все равно считали друг друга сестрами, правда?

— Это так, — сказала мама.

— Затем настал день, когда моя мать вновь уехала, а с Колумом Касвеллином произошел этот несчастный случай, после которого он оказался прикованным к креслу. Охотники за ведьмами пришли за моей матерью и, узнав, что ее здесь нет, были не прочь взяться за меня, но Тамсин удалось тайком вывести меня из замка. Ко мне очень хорошо относился мой учитель музыки, ставший пуританином и живший в Лейден-холле. Вы, конечно, знаете это место.

— Там сейчас живут Лэмптоны, — сказала Розен, — мы с ними в добрых отношениях.

— Они купили поместье после того, как уехали Димстеры, — вставила Мелани.

— Я побежала туда, — продолжала Сенара, — и Димстеры приняли меня. Я вышла замуж в соответствии с простыми пуританскими обычаями за Ричарда Грейвла — Дикона, моего учителя музыки, и мы вместе с ним отправились в Голландию. В те времена Амстердам считался прибежищем всех, кто желал исповедовать свою веру так, как полагал правильным. Но, приехав туда, мы убедились, что там допускают лишь пуританское вероисповедание. В душе я никогда не считала себя пуританкой. Я просто приняла веру Дикона. У меня были с собой кое-какие драгоценности но носить их считалось грехом среди пуритан. Поначалу я надевала их тайком, а Дикон был настолько увлечен мной, что не замечал этого.

— Я не могу представить тебя в роли пуританки, Сенара, — с улыбкой заметила наша мать.

— Ты хорошо меня знаешь, — ответила Сенара. — Мы выехали из Амстердама в Лейден — город, в честь которого Димстеры назвали свое поместье. И там мы провели одиннадцать лет, постоянно строя планы отъезда в Америку. Одиннадцать лет! Не знаю, как я выдержала!

— Тебе помогала любовь к Дикону. Сенара рассмеялась.

— Дорогая моя Тамсин, — ответила она, — ты думаешь, что все женщины похожи на тебя… добрые, преданные жены. Это далеко не так. Вскоре я разлюбила Дикона и его религию. Во мне мало от святой. Все эти одиннадцать лет я страстно желала вернуться в Пейлинг. Мне хотелось вновь стать молодой. Я поняла, что мечтала о Диконе только оттого, что он казался мне недоступным. Я поняла, что сделала ошибку, выйдя замуж за пуританина… хотя он не всегда был пуританином. Временами он забывал о своей религии.

— Они помогли тебе бежать, когда ты была в опасности, — напомнила мать.

— Это верно, — согласилась Сенара, — но они знали, что мне некуда деваться, что мне грозит опасность и я могу просто погибнуть. — Она состроила гримасу. — Я могла бы оказаться трупом, висящим на дереве в Аллее Палачей, где обычно вешали ведьм. Помнишь, Тамсин?

Мать смутилась.

— Там и сейчас вешают ведьм, — сказала Розен.

— И охотятся за ними с той же яростью, как и прежде?

— Временами кое-где возникает нечто вроде моды на это, — сказала мать. — Мы, слава Богу, в последние годы с этим не сталкивались. Я не позволяю слугам вести разговоры о ведьмах. Это возрождает интерес к предмету: а я этого не хочу. Достаточно какой-нибудь бедняге родиться горбатой, с родимым пятном на шее или на щеке — и ее можно обвинить в связи с дьяволом и вздернуть на дерево. Так пострадали многие невинные женщины, и я хотела бы, чтобы этому был положен конец.

— Ведьмы были, есть и будут, — заявил дядя Коннелл. — И хорошо, что их отправляют к их покровителям, в ад.

— Я всегда буду делать все для того, чтобы спасти невиновных, — возразила мать, умевшая быть настойчивой, если кто-то нуждался в защите. — К тому же, — добавила она, — мне хочется узнать побольше о ведьмах, а в особенности о том, что заставляет их продавать душу дьяволу.

— Ты, сестренка, не вздумай впутываться в дьявольские дела, — предупредил дядя Коннелл.

— Впутываться. Я всего лишь хочу знать.

— То же самое могут сказать многие из них. Они просто хотели знать.

— Ты все та же, Тамсин, — воскликнула Сенара. — Готова вмешаться в любое дело, если считаешь, что кому-то нужна твоя помощь.

— Расскажите, пожалуйста, о том, как вы жили в Голландии, — попросила Берсаба.

— Ну что ж, одиннадцать лет я была пуританкой. Мне пришлось ходить на их молельные собрания и выслушивать их планы. Они собирались вернуться в Англию, а оттуда направиться в Америку. Я знала, что они купили корабль под названием» Спидвелл»и послали его в Делфтсхавен. Оттуда он должен был через Саутгемптон плыть в Америку. Меня не привлекало далекое морское путешествие. Многие месяцы в океане… и молитвы… бесконечные молитвы. От вечного стояния на коленях у меня образовались на них мозоли. Я ненавидела грубые серые платья, которые мне приходилось носить. О, я очень быстро поняла, что не создана быть пуританкой.

— А у вас с Диконом были дети?

— Был мальчик. Я назвала его Ричардом в честь отца. Он вырос настоящим маленьким пуританином. Уже с пятилетнего возраста он начал заботиться о том, чтобы я смиряла свою гордыню. Я просто задыхалась от этого, не могла вынести. Временами мне казалось, что Дикон чувствует то же самое, но его пуританская закваска оказалась крепче. Возможно, поначалу он тоже был бы способен уйти от пуритан, но потом осьминог вконец опутал его своими щупальцами. Когда они отправились в Англию, я не поехала с ними.

— И ты бросила сына? — воскликнула наша мать.

— В основном он был сыном Дикона, а не моим. Он был воспитан в чисто пуританском духи и пылал энтузиазмом начать новую жизнь в Америке.

— Значит, ты осталась одна?

— Позже я узнала, что Дикон погиб до отплытия корабля. В саутгемптонской таверне он вступил в религиозный спор с сидевшими там моряками, защищая свою веру. Они нанесли ему ножевые раны, от которых Дикон скончался.

— Какой ужас! — вскрикнула Мелани.

— Да. Тогда я пожалела о том, что не поехала вместе с ним. Если бы я побыла с ним еще несколько недель… Я все-таки любила Дикона. Но то, что он стал религиозным фанатиком, пролегло между нами. Эти люди забрали у меня и мальчика. Вот так я осталась одна.

— Одна в Голландии! — воскликнула мама. — Тебе следовало сразу вернуться сюда.

— Там у меня были друзья. Один из них был испанцем. Он увез меня в Мадрид, где я и провела несколько лет. Потеряв его, я решила найти свою мать, поскольку знала, что она живет на Пиренеях. Я нашла ее. Она была замужем за высокородным дворянином, другом короля Филиппа… Ты должна помнить его, Тамсин. Здесь он бывал под именем лорда Картонеля. Ты думала, что он ухаживает за мной.

— Я хорошо его помню.

— Так вот, моя мать никогда не была особенно чадолюбивой. Она никогда не любила меня. Я ее стесняла… да нет, даже не стесняла… с самого начала я была для нее обузой. Мне не следовало бы рождаться на свет. То, что я выжила, было просто чудом, за которое я должна благодарить твою мать, Тамсин, которая нашла ее полуживой на берегу.

— Давно это было, — сказала наша матушка, — ведь мы с тобой, Сенара, воспитывались как сестры. Между нами существуют нерушимые узы, и я рада тому, что ты вернулась к нам.

— Расскажите, что с вами было потом, — попросила Розен.

— Я стала бывать при дворе и вышла замуж за благородного человека. У нас появился ребенок — Карлотта. Я всегда хотела повидаться с вами, но в последнее время желание стало просто непреодолимым. Я решила, что следует отправиться в замок Пейлинг, пока я не стану слишком старой для путешествий. Мой муж поддержал мое решение, но сопровождать не смог — он занимает высокий пост при дворе. И вот мы отправились в путь, прибыли в Лондон, а оттуда, хотя и не слишком быстро, добрались до вас. Вот и все. И мы очень рады оказаться здесь и видеть вас.

— Надеюсь, вы погостите здесь подольше, — сказала мать.

— Мне кажется, у меня никогда не появится желания покинуть этот замок. Конечно, когда-то мне придется вернуться в Испанию, но Пейлинг всегда останется для меня родным домом.

Наша мать и тетя Мелани были глубоко тронуты этими словами.

Дядя Коннелл предложил всем выпить за приезд Сенары с дочерью и за то, чтобы замок Пейлинг всегда был для нее родным домом, на что наша мать возразила:

— Сенара — моя сестра, так что у нее есть еще один дом — Тристан Прайори.

Сенара протянула одну руку матери, а другую — тете Мелани.

— Пусть Господь благословит вас обеих, — воскликнула она, — и я очень рада тому, что приехала сюда. Я давно мечтала приехать в замок, ведь когда я жила здесь, Тамсин была моей сестрой. Когда-то мы спали в одной спальне, помнишь, Тамсин?

— Пока ты не перебралась в Красную комнату. Сенара прикрыла глаза и рассмеялась. Я поняла, что они с матерью что-то вспомнили.

— Ты была мне сестрой, и ради тебя я сюда приехала. К тому же замок был моим родным домом… я прожила здесь столько лет… Я поеду к тебе, Тамсин, а через какое-то время вернусь сюда. Как вы на это смотрите? Конечно, я могу помешать вам…

— Она помешает! — воскликнула Мелани. — Да это же твой дом.

— Со временем мы меняемся… Сколько лет прошло, Тамсин? Около тридцати. Но ты не выглядишь на свои годы, Тамсин. К тому же ты вновь оживаешь в своих очаровательных дочерях.

— А ты — в своей Карлотте. Женщина остается молодой до тех пор, пока она думает как молодая, чувствует себя молодой и выглядит молодой, — сказала мама.

Сенара провела ладонью по своим чудесным волосам, в которых не было ни единой седой прядки.

— Я всегда заботилась о внешности. Так же, как и моя мать, которая знала множество секретов сохранения молодости.

— Она все еще жива?

— Сейчас она в Мадриде, там у нее роскошный дом. Об этом она всегда мечтала.

— Она осталась такой же молодой и красивой?

— Ну, не такой уж молодой. Это не под силу даже ей. Но она все еще красива. И управляет домом просто по-королевски, как говорят, более по-королевски, чем королевская чета.

— В это я вполне могу поверить. А что она думает по поводу твоей поездки в Англию?

— Да почти ничего. Видимо, решила, что я слегка сумасшедшая. Но зная, что меня воспитывала твоя мать и что ты сильно влияла на меня, понимает, что ты сделала меня сентиментальной, эмоциональной… немножко похожей на себя… Отсюда и некоторые мои странности.

Дядя Коннелл объявил:

— У меня есть отборное темное шерри-бренди. Я сейчас пошлю за ним в погреб. Мы выпьем за твое возвращение.

— Ты очень добр ко мне, Коннелл, — ответила Сенара. — Я никогда не забуду, как ты помог мне бежать отсюда.

— А ты думаешь, я бы позволил толпе наложить на тебя лапу?

— В ту ночь ты стал хозяином замка. Все поняли, что, хотя старый хозяин прикован к креслу, его место занял не менее сильный мужчина.

Эти разговоры взволновали меня. Пока они говорили, я пыталась представить себе все, происходившее здесь когда-то. В один прекрасный день я прочту об этих событиях в дневниках матери и бабушки Линнет, спасшей из моря ведьму, которая была матерью Сенары.

Мелани потребовала зажечь побольше свечей, и слуги принялись за дело, в то время как на улице, по всей видимости, усиливался шторм.

Мы продолжали сидеть за столом, и никто, кажется, не собирался уходить. Тетя Мелани, моя мать, Сенара и дядя Коннелл вспоминали былые дни, и постепенно картина их жизни становилась яснее.

Неожиданно дверь резко распахнулась. Мы услышали громовой голос, который невозможно было не узнать. Дедушка Касвеллин въехал на своем кресле в холл, и глаза его были еще более бешеными, чем обычно. Он остановил взгляд на Сенаре.

Мелани встала.

— Отец… как вы попали сюда? Как вы сумели покинуть свою башню?

Он едва взглянул на нее и проорал:

— Неважно! Сумел! Меня снесли вниз и подняли сюда. Я так приказал. Если я желаю попасть в какую-то часть своего замка, я это делаю. Мне сказали, что она здесь. Опять она сюда явилась… как когда-то… ведьмина дочь!

— Отец, — сказал Коннелл, — это Сенара. Дочь вашей собственной жены.

— Я знаю, кто это. Я спросил и был уверен в том, что мне не посмеют солгать. Чего тебе здесь нужно? — выкрикнул он, глядя на Сенару.

Она встала и подошла к нему, улыбаясь какой-то странной улыбкой. Опустившись на колени, она подняла лицо к дедушке. При свечах она выглядела молодой и очень красивой.

— Я пришла в свой старый дом, — сказала она, — Я приехала, чтобы повидать вас всех.

— Отправляйся туда, откуда приехала. Ты и такие, как ты, приносят в дом зло. Мелани воскликнула:

— Отец, как вы можете!..

— Не называй меня отцом. Ты не имеешь права… даже если мой сын женился на тебе. Она не принесет добра в этот дом. Вылитая мать!

— Нет! — воскликнула Сенара. — Я другая.

— Выгоните ее отсюда. Я не могу ее здесь видеть. Это… к несчастью. Я не хочу, чтобы она напоминала мне о своей матери.

Тамсин сказала:

— Отец, вы жестоки. Сенара приехала очень издалека только для того, чтобы встретиться с нами. Если вы не позволите ей остаться здесь, она найдет прибежище под крышей моего дома.

— Дура! — закричал дедушка. — Ты всегда была дурой!

— Неужто? — спокойно спросила моя мать. — Если я дура, то не знаю, кого можно назвать умным. В своем доме я сумела сделать так, что мой муж и мои дети счастливы. А вот столь мудрый человек, как вы, за всю свою жизнь не смог этого добиться.

Он свирепо взглянул на нее, но в его глазах мелькнуло восхищение. Он гордился ею, и, я думаю, не впервые.

— Тогда тебе должно хватить ума, чтобы не ставить их счастье под угрозу. — Он указал на Сенару. — Вот эта… ведет род от дурной породы. Ее мать явилась сюда и околдовала нас всех. Эта сделает то же самое. Ей не следовало рождаться на свет. Я тебя предупреждаю, дочка, будь умницей, послушай меня, я-то все это знаю. — Его голос вдруг задрожал. — Господи, неужели ты хочешь, чтобы я опять смотрел из своей башни на эти волны, на «Зубы дьявола»и вновь переживал все это? Моя жизнь сложилась бы по-иному, если бы море не выбросило эту ведьму Марию. Твоя мать была такой же дурой, как и ты. Она привела в дом ведьму, испортившую ей жизнь. И ты тоже хочешь сделать такую же глупость, дочка? Неужели ты не понимаешь, что дьявол послал ее, чтобы лишить тебя счастья?

— Отец, вы так много страдали, вы так больны…

— Да, да, ты просто хочешь сказать, что я старый дурак. Господи, если бы я не был прикован к этому креслу, то отхлестал бы тебя бичом, не посмотрев на твой возраст. Я потерял силу в ногах, но с головой у меня все в порядке. Послушай, если ты введешь в свой дом эту женщину, потом ты проклянешь этот день и не раз вспомнишь мои слова. — Он рассмеялся неприятным смехом. — Ладно. Я ничего не запрещаю. Я буду наблюдать. Смотреть, как сбываются мои слова. Я буду смотреть на вас из моей башни и докажу, что говорил правду! Приюти у себя ведьмину дочь… Дай мне возможность доказать правду.

Он развернулся и поехал к выходу, выкрикивая:

«Биндер! Биндер!» Появился испуганный слуга и выкатил кресло из холла.

В комнате повисло молчание. Первой его прервала Карлотта:

— Что за ужасный старик!

— Он женился на твоей бабушке, — сказала Сенара. — Это о ней он говорил с такой злобой.

— Должно быть, он ненавидел ее.

— Она его околдовала.

— Он сошел с ума, не так ли?

— А кто бы не сошел с ума на его месте? — спросила Сенара. — Такой мужчина оказался прикованным к креслу!

Вмешалась моя мать:

— Сенара, ты поедешь с нами в Тристан Прайори. Теперь тебе вряд ли захочется оставаться здесь. Сенара рассмеялась.

— Я не хочу, чтобы он перечеркивал мои планы, — сказала она. — Теперь здесь хозяин Коннелл. Если он и Мелани хотят, чтобы я осталась… тогда мне наплевать на слова сумасшедшего старика. Я обязательно съезжу в Тристан и поживу у тебя, Тамсин, но сначала я хотела бы погостить здесь.

Мелани встала. Она была явно взволнована сценой, которую устроил дедушка.

— Шторм, похоже, не думает стихать, — сказала она. — Но я не вижу причины, почему мы должны дожидаться этого, сидя за столом. Вам, наверное, хочется отдохнуть. Я провожу вас в ваши комнаты.

— Я могу говорить и говорить, — запротестовала Сенара. — Тамсин, пойдем ко мне. Представим, что мы вновь молоды.

Мать подошла к ней, и они крепко обнялись. Все опять начали разговаривать как ни в чем не бывало. В конце концов, мы привыкли к дедушкиным чудачествам. Но я не могла забыть его бешеных глаз, а в моих ушах продолжали звучать его слова.

НОВОСТИ ИЗ ЗАМКА

Разница была очевидна уже в первый день. Наш нынешний визит был непохож на прежние. Раньше мы редко строили планы на текущий день. Мы являлись на завтрак, состоявший обычно из доброй порции эля с хлебом и холодным беконом. Затем все занимались тем, чем хотели. В замке царила атмосфера свободы. Иногда я отправлялась на конную прогулку с сестрой и кем-нибудь из кузин, любивших сопровождать нас. В другой раз я шла на берег моря и пополняла коллекцию раковин и камешков или просто гуляла по крепости. Занятий находилось множество. Когда мы были младше, нам разрешали играть во всех башнях замка, за исключением дедушкиной — Морской. Замок казался нам волшебным местом.

В этот раз все обстояло вроде бы так же, но все-таки по-иному.

Сенара, мама и тетя Мелани, судя по всему, были готовы без конца вспоминать старые добрые времена. Сенара разгуливала по крепости, постоянно восклицая:

— Как хорошо я это помню! Просто чудо, что все это сохранилось! Ты только посмотри!..

Таким образом, Карлотта постоянно была с нами.

Мы довольно сдержанно отнеслись друг к другу, особенно Берсаба. Карлотта говорила с акцентом, весьма симпатичным. Покрой еще одежды отличался от нашего, как и манеры. Все это да еще ее несравненная красота ставило ее особняком. Возможно, все было бы по-другому, если бы она не чувствовала своих достоинств, но она их прекрасно осознавала.

Я, Берсаба, Розен и Гвенифер устроили ей прогулку по замку.

— Это очень отличается от рассказов твоей матери? — спросила ее Розен.

— Очень.

— И мы тоже другие? — спросила я.

Карлотта рассмеялась и покачала головой.

— Я ничего не слышала о вас, так что у меня не сложилось никакого представления. Но вы отличаетесь от людей моего круга.

— От кого? От девушек?

— О, в Испании все обстоит по-другому. Там девушки не носятся, где хотят, и не разъезжают на лошадях. Они занимаются вышиванием, и к каждой приставлена дуэнья.

— А кто твоя дуэнья?

— Сейчас никто. Я нахожусь в Англии и веду себя так, как здесь принято.

— И это тебе больше нравится? — спросила Берсаба.

Карлотта пожала плечами.

— Не знаю. Это не такой элегантный образ жизни. Зато вы свободны, и это прекрасно.

— Не так уж и много у нас свободы, — возразила Гвенифер. — Нам не разрешают конные прогулки без сопровождения грумов.

— Но иногда мы теряемся, — вставила Берсаба. Карлотта посмотрела на мою сестру своими огромными глазами.

— А зачем? — спросила она.

— На днях ты вернулась вместе с Бастианом, Берсаба.

— Да, — ответила та. — Я потеряла вас, и Бастиан тоже, а потом… мы с ним нашли друг друга.

Объяснение казалось надуманным. Я-то знала, что Берсаба потерялась умышленно. А вот как обстояло дело с Бастианом — неизвестно.

— Ах, Бастиан, ваш брат… Очень привлекательный молодой джентльмен. Я, конечно, скучаю по Испании, где жить гораздо приятнее, но, полагаю, мне понравится и здесь…

— Ты вернешься в Испанию?

— Конечно.

— А ты помолвлена? — поинтересовалась Розен. Карлотта покачала головой.

— Нет. Однажды ко мне сватался старый почтенный дворянин с блестящим титулом и огромными владениями, но я заявила, что слишком молода для подобного союза. Нужно немножко подождать. Я хочу, чтобы жених мне нравился.

Мы все с ней согласились.

Когда мы остановились у Морской башни, Карлотта поинтересовалась:

— А почему мы сюда не входим?

— Мы здесь вообще редко бываем, — пояснила Розен. — Здесь живет дедушка со своими слугами. Для того чтобы войти, нужен какой-нибудь предлог… Вот, например, когда приезжает тетя со своими дочерьми. Они всегда наносят дедушке визит в первый день, а потом ждут приглашения.

— Этот сумасшедший старик! — воскликнула Карлотта. — Мы с мамой ему не понравились. Он не хочет, чтобы мы жили здесь.

— Он вообще очень сердитый. Уже много лет, как его разбил паралич. Поначалу все боялись, что он покончит с собой, но этого не произошло. Он делает жизнь других невыносимой, но слуги, живущие с ним, обожают его. Не знаю почему.

— Ему пора бы умереть, — заявила Карлотта, сложив губы трубочкой, будто дедушка был всего лишь пылью, которую она сдувала.

Мы были несколько ошарашены. Возможно, нам и приходило в голову, что жизнь старого Касвеллина является бременем для него и для окружающих, но пока эта жизнь теплилась в теле, она была священна. Так нас учили родители.

Карлотта почувствовала неладное. Все-таки в ней было что-то таинственное. Возможно, она действительно была ведьмой или просто-напросто хорошо разбиралась в людях, во всяком случае, она сообразила, о чем сейчас могут подумать ее бесхитростные собеседницы. Она воскликнула:

— 01 Вы, конечно, предпочитаете не говорить о таких вещах, верно? Вы все делаете вид, что любите его, ведь он — ваш дедушка. Да как же можно любить такого ужасного старика? Он хотел выгнать нас. Неужели моя бабушка действительно была за ним замужем? Она такая красавица… Самая красивая из всех женщин, которых я знаю… и она вышла за него!

— В те времена и он, несомненно, был хорош собой. Карлотта задумалась.

— Высокий, сильный, властный… хозяин замка… да, возможно. Ну что ж, а теперь, как я сказала, ему пора умереть. Я привыкла говорить то, что думаю.

— Постарайся сдерживать себя, — посоветовала ей я.

— Меня это не волнует, маленькая двойняшка. Ты которая из двух? Как вообще люди различают вас? Вы, должно быть, любите подшутить над ними.

— Да, — ответила Берсаба, — бывает.

— Не думаю, чтобы мне понравилось, если бы кто-то был так похож на меня, — заметила Карлотта. — Я люблю отличаться от других… быть ни на кого не похожей… быть уникальной.

— Мы не похожи друг на друга, — пояснила я, — характерами.

— Одна из вас святая, а другая — грешница, — предположила Карлотта.

— Может быть, и так, — согласилась Берсаба.

— Моя мама говорит, что нет людей совсем плохих или совершенно хороших. Так что не стоит различать нас таким образом, — прибавила я.

— Как ты любишь повторять слова своей матери! — высокомерно бросила Карлотта. — Не пора ли начать учиться жизни у самой жизни? Как ты думаешь, старик сейчас следит за нами?

— Возможно, — вмешалась Берсаба. — Иногда я замечала его у окна.

Карлотта повернулась и посмотрела на Морскую башню. Затем она сжала кулак и погрозила им.

Мы испугались, она рассмеялась.

— Давайте покатаемся верхом, — предложила она. — Я обожаю разглядывать пейзажи.

— Нам не разрешено ездить в одиночку, — возразила Розен.

— А мы и не поедем в одиночку. Нас пятеро.

— Мы девушки, и поэтому с нами должны ездить грумы.

— А что может с нами произойти?

— На нас могут напасть разбойники.

— Которые могут отнять у нас кошельки, — пояснила Гвенифер.

— Или сделать нечто похуже, — добавила Розен.

— Изнасиловать? — с какой-то странной усмешкой спросила Карлотта.

— Вероятно, именно этого и боятся наши родители.

— Мы можем обмануть их, — предложила Карлотта. — Давайте отправимся на прогулку без грумов.

— А если нас ограбят или… — начала Розен.

— Тогда мы обогатимся опытом, — ответила Карлотта. — Пошли, переоденемся для верховой езды.

— А у тебя есть во что переодеться? — поинтересовалась Розен.

— Дорогая моя кузина… мы ведь с тобой в родстве, поскольку твой дедушка был мужем моей бабушки, и слово «кузина» вполне подходит для определения такой степени родства… Так вот, дорогая кузина, позволь уверить тебя в том, что вьючные лошади доставили сюда вполне достаточное количество одежды, потому что моя мать заявила, что в замке Пейлинг не будет нужды одеваться по самой последней моде, тем более, что английские наряды не идут ни в какое сравнение с испанскими.

— Полагаю, при королевском дворе в Лондоне прекрасно одеваются, — мягко возразила Розен.

— Безвкусно, — парировала Карлотта. — Хотя по здешним понятиям, вероятно, можно и это назвать прекрасным. Но давайте же переодеваться, и вы сможете показать мне окрестности.

Когда мы вошли в комнату, чтобы переодеться, Берсаба сказала мне:

— Знаешь, Анжелет, она мне не нравится. Лучше бы она сюда не приезжала.

— Ты же ее не знаешь.

— Я уже достаточно узнала.

— Как можно узнать человека за такой короткий срок? Ты, видимо, вспоминаешь слова дедушки.

— Он прав. Она принесет несчастье… Обе они принесут нам несчастье.

Когда мы вновь встретились у конюшен, Карлотта осмотрела нас с некоторым презрением. Наша одежда для верховой езды, а в особенности эти пресловутые юбки, выглядела действительно не слишком привлекательно. Ее же костюм был прекрасно сшит и подчеркивал стройную гибкую фигуру, а черная шляпа выглядела просто великолепно.

Сев на лошадь, на которой она приехала в замок, Карлотта оказалась в центре внимания. Когда мы уже приготовились выезжать, появился Бастиан.

Он улыбнулся и стал внимательно разглядывать Карлотту.

— Хотите прокатиться? — спросил он. — Вам необходимо взять с собой двух грумов.

— Мы не собираемся этого делать, — резко возразила Карлотта.

— Да, но…

— Нас пятеро, — заявила Карлотта.

— Тем не менее…

Она покачала головой и улыбнулась ему. Он не мог отвести от нее глаз.

— Тогда с вами поеду я.

— Как вам будет угодно, — ответила она.

Выехали мы вшестером.

Берсаба пристроила свою лошадь рядом с лошадью Бастиана. Через несколько минут по другую сторону от него оказалась Карлотта. Карлотта задавала вопросы, а Бастиан отвечал, рассказывая о причудливых местных обычаях и о растениях, незнакомых ей.

Мне показалось, что ее мало занимают эти рассказы, но увлек сам Бастиан. Похоже, интерес был взаимным, поскольку всю прогулку он сидел в седле, полуобернувшись в ее сторону.

Он потребовал, чтобы мы держались вместе, и мы повиновались. Поначалу я предположила, что Карлотта не послушается: само то, что от нее чего-то потребовали, должно было заставить ее поступить наоборот. Но ей явно нравилось ехать рядом с Бастианом.

Берсаба продолжала ехать по другую сторону от Бастиана, но он почти не обращал на нее внимания, что было, впрочем, вполне естественно — Карлотта, как вновь прибывшая, требовала опеки.

Когда мы вернулись в замок, там царило возбуждение. Мать выбежала к нам навстречу.

— Судно вашего отца появилось на горизонте. Фенимор тут же послал к нам слугу, который летел сюда во весь опор от самого Тристана. Мы должны немедленно готовиться к отъезду.

— Когда мы выезжаем? — спросила я.

— Через час. Тетя Мелани взялась помочь нам собраться. Мы вернемся сюда, когда наш отец вновь уйдет в море. Но сейчас… скорее собирайтесь.

«Это был короткий, но примечательный визит», — решила я.

Проезжая вдоль берега, мы увидели в море судно и узнали его силуэт. Глаза матери заблестели от счастья. Судно было названо «Тамсин»в ее честь, отец построил его пять лет назад. Я слышала, как он всячески превозносил великолепные качества корабля, утверждая, что если он назван в честь лучшей в мире женщины, то ему и положено быть лучшим из судов, бороздящих морские воды. От кормового фонаря до фигуры на носу корабля, было двести двадцать футов, а ширина судна равнялась сорока футам. Конечно же, на нем была пушка, ведь во время плавания можно было встретиться с пиратами или с конкурентами. Это обстоятельство являлось источником постоянных волнений нашей матери, ведь из плаваний суда обычно возвращались с ценными грузами шелка, слоновой кости и специй. Вырезанная из дерева фигура на носу изображала нашу мать. Отец говорил, что благодаря этому он ощущает ее присутствие рядом с собой даже вдали от дома. Он был очень сентиментальным человеком, и они с матерью представляли воистину идеальную пару.

Свернув с побережья на дорогу, ведущую к Тристан Прайори, мы поехали медленнее. Подъезжая к имению, мы увидели, что нас встречает отец. Он наблюдал за дорогой, зная, что мы можем приехать в любую минуту, потому что мать, получив известие о его прибытии, не медля отправится домой.

Вначале он бросился к ней, снял ее с лошади и крепко обнял. Слуги смотрели на это восхищением. И впрямь, в любви наших родителей было что-то такое, что делало ее священной для всех окружающих. Берсаба тоже чувствовала это. Мы как-то раз говорили с ней на эту тему и решили, что никогда не выйдем замуж, так как выйти замуж за собственного отца невозможно, а найти другого такого мужчину не удастся. В этот момент я вспомнила Карлотту с ее удлиненными таинственными глазами и попыталась представить, что бы она сказала, увидев эту сцену. Я обрадовалась тому, что ее нет с нами. Я бы не выдержала ее циничных замечаний или гримас; выдававших ее мысли о наших родителях, так что ее, отсутствие было как нельзя кстати. Но рано или поздно она появится, и тогда явно что-то изменится. А я не хотела, чтобы здесь что-то менялось.

Отец повернулся к нам.

— Мои девочки… — произнес он, обнимая нас. — Вы очень выросли, — сказал он с укоризной, — и теперь я не могу сказать: «Мои маленькие девочки».

Наш брат Фенимор застенчиво улыбался. Он был счастлив не менее остальных.

— И все-таки ты приехал в мое отсутствие… — вздохнула мать. — Ах, Фенн, если бы я знала! Мы ведь пробыли там всего несколько дней… Если бы я оказалась дома…

— Ну, так ты уже дома, любимая.

— Мне нужно дать указания слугам, а потом сходить на кухню… Ах, Фенн, когда же ты здесь появился?

— Оставь кухонные дела. Побудь со мной. Мы будем говорить и говорить…

Все вместе мы вошли в дом и на некоторое время забыли о Карлотте и ее матери.

Мы обедали в малой гостиной, и отец рассказывал нам о своих делах.

Торговые дела процветали. Главными соперниками становились голландцы — нация, умевшая торговать и постоянно расширявшая свои владения. Они были отличными мореходами, и их следовало опасаться не меньше, чем несколько лет назад испанцев. В некоторых отношениях они были даже более опасны, поскольку испанцами вечно владело желание распространять во всем мире свой католицизм, в то время как единственной целью голландцев было достижение превосходства на море, что могло сделать их самыми крупными и самыми богатыми торговцами в мире. А так как те же амбиции были у англичан вообще и Ост-Индской компании в частности, соперничество становилось все более ожесточенным.

— Они хотят изгнать нас с морей, — сказал нам отец, — а мы решительно этого не желаем. Для меня всегда было загадкой, отчего люди не способны мирно и спокойно торговать. Богатств в мире хватит на всех, и пусть ими владеет тот, кто первый их нашел.

Мать, как обычно, согласилась с моим отцом, и я подумала, что, если бы все люди походили на них, мир был бы очень спокойным местом.

Отец начал нам рассказывать о своих приключениях в чужих краях: об островах, заросших пальмами, где живут дикие племена, часто никогда не видевшие белого человека; о том, как они бывают поражены, увидев огромные парусные корабли, и о том, что иногда они ведут себя враждебно. Но он непременно намекал на то, что реальной опасности не было и что он с легкостью преодолевал все препятствия. Я предположила, что эти истории довольно сильно отличаются от реальности, просто менее всего он хотел напугать маму и добавить ей забот. Все мы были страшно довольны, и ни я, ни Берсаба не задумывались, что будет завтра; мы закрывали глаза на ту простую истину, что в один прекрасный день отец опять вновь уйдет в море. Пока он дома, все должны быть довольны.

В первый день никто не спрашивал отца о том, когда он вновь собирается покинуть нас, а о возвращении Сенары он узнал лишь на второй день.

При этом известии его лицо нахмурилось, и я поняла, что он не любит Сенару.

— Вы хорошо ее знали, отец? — спросила я.

— Не слишком хорошо, но знал, — ответил отец. — Она уехала до того, как мы с вашей матерью поженились. Я видел ее, посещая замок.

Мать сказала:

— Она приедет сюда. Ей хочется пожить здесь некоторое время, но я думаю, что ее влечет замок и, немного погостив у нас, она вернется туда. Ее дом был там. Так же, как и мой.

— Значит, она собирается сюда, — медленно произнес отец.

— Ты хочешь сказать, что я не смогу принять ее? — спросила мать, и в ее глазах мелькнул страх. Неужели нам было суждено стать свидетелями их первой в жизни ссоры?

— Любовь моя, если ты хочешь, чтобы она приехала… конечно, ты должна принять ее.

— Мой милый Фенн, ведь она мне как сестра.

— Она не всегда хорошо относилась к тебе… к нам…

— Но у нее же доброе сердце. В те дни она была немножко диковатой, действовала, не думая о последствиях. Но она была мне как сестра, и я не могу оттолкнуть ее.

Отец кивнул, но я видела, что у него тяжело на душе. Любопытно было бы узнать, что он имел в виду, говоря о том, что Сенара не всегда хорошо относилась к ним.

Берсаба, оставшись наедине с матерью, расспросила ее и передала мне слова матери: «Просто Сенара не хотела, чтобы мы с вашим отцом поженились. Она ревновала, вот и все. Она повинилась, и все уладилось. Но твой отец никак не может об этом забыть».

Наш брат Фенимор хотел бы отправиться в море с отцом, но тот считал, что ему следует оставаться дома и присматривать за хозяйством, а главное — помогать матери.

Родители постоянно говорили на эту тему. Я хорошо представляла их, идущих по саду рука об руку и оживленно беседующих — видимо, все о том же. Фенимор был похож на отца в том, что превыше всего ставил благо всей семьи, но ему было трудно отказаться от мечты.

Мать знала об этом и старалась переубедить отца.

Она уверяла его, что наши места совершенно безопасны, что у нас преданные слуги и что сердце Фенимора принадлежит компании — как и сердце отца.

Когда отец находился дома, к нему всегда приезжало множество народу. Это были люди компании, никогда не видевшие моря и занимавшиеся вопросами торговли, сидя в своих кабинетах. Они приезжали к нам из Лондона, и в эти дни у нас всегда было очень оживленно. В кухне непрерывно крутилась прислуга, готовя всевозможные пироги, поражавшие гостей, никогда не слышавших о пирогах с недоношенными молочными поросятами или с потрохами ягнят и телят. Мать не знала, как отнесутся к таким диковинам благородные господа из Лондона, но ели они с аппетитом, а о том, что именно они ели, им сообщалось только потом. Кроме наших традиционных корнуоллских блюд к столу подавались говядина, баранина, голова кабана, утки, бекасы, голуби, куропатки, из рыбных блюд — миноги, осетрина, щуки, а кроме того фрукты: тутовые ягоды, мушмула, абрикосы, зеленые фиги и многое другое. Моя мать была прирожденной хозяйкой и за приготовлением многих яств наблюдала лично, желая блеснуть перед коллегами отца.

Я помню разговоры за столом в тот памятный день, когда мы узнали, что отец поддался на уговоры Фенимора и согласился взять его с собой в следующее плавание. Мой брат был очень похож на отца и не выражал бурно свою радость, но мы знали, что он очень рад.

С момента нашего возвращения прошла неделя — неделя, заполненная непрерывными застольями в большом холле, потому что гости прибывали почти ежедневно. Большинство комнат были заняты, как всегда во время пребывания здесь отца.

— Любопытно, чем сейчас занимается в замке Пейлинг Карлотта? — как-то спросила я. Берсаба ответила:

— Она и ее мать не появятся здесь до тех пор, пока не уедет отец. Я слышала, что матушка попросила их об этом, пояснив, что все комнаты будут заняты коллегами отца.

Берсаба всегда умудрялась получать откуда-то подобную информацию. Однажды я обвинила ее в подслушивании у дверей, и она не отрицала этого. Но следует признать: я всегда была рада, когда она делилась со мной своими сведениями.

За столом постоянно велись разговоры, и мы поняли, что люди из Лондона недовольны тем, как развиваются дела в стране. Популярность короля Карла I быстро падала. Он, похоже, не смог стать любимцем англичан. Любящий и преданный муж (редкое качество у королей), он не умел управлять страной, а его легкомысленная жена-католичка Генриетта Мария не делала ничего, чтобы понравиться народу.

Распустив парламент и управляя страной без него, государь был уверен, что его будут воспринимать как правителя, избранного Богом. Предполагалось, что ему не нужен парламент, поскольку он способен сам принимать нужные законы. До сих пор народ соглашался с таким положением дел, но — и с этим все были согласны — такая ситуация не могла тянуться долго.

Король Карл отталкивал от себя людей не только религиозными убеждениями, но и своей безответственной налоговой политикой, впрямую угрожавшей благосостоянию народа.

Главным камнем преткновения были, конечно, «корабельные деньги», о которых мы в семье постоянно слышали. Опасаясь войны с испанцами, голландцами или с теми и с другими сразу, Карл приказал главным портовым городам поставлять корабли для обороны Англии. Для постройки кораблей были нужны средства, и так были изобретены «корабельные деньги».

Недовольна была вся страна. Пуритане, протестанты и католики почувствовали себя ущемленными и затаили против короля вражду. Шотландцев король отвратил от себя коронацией в Эдинбурге, где в помпезной церемонии принимали участие пять епископов в белых мантиях и золотых ризах. Это оскорбило чувства сдержанных шотландцев и вызвало в них неприязнь к королю.

Я живо помню разговор во время ужина о легкомыслии королевы и о растущей привязанности к ней государя.

Мама полагала, что это говорит о доброте короля и заявила, что счастливая семейная жизнь монарха должна вдохновлять и семьи его подданных.

Отец, нежно улыбнувшись, ответил:

— Появлялись в нашей стране счастливые семьи и до того, как трон занял этот король, моя любимая. Найти идеального супруга, познать тайну жизни, состоящую в том, что нужно дарить счастье другим и тогда счастье придет к тебе, — всего этого можно добиться самому, если у тебя есть решимость.

— Но возможность добиться счастья очень легко упустить. Что было бы, если бы я потеряла тебя?

Неожиданно на их лица легла какая-то тень, и я инстинктивно почувствовала, что они оба вспомнили о Сенаре, которая могла когда-то разрушить их счастье.

Один из джентльменов, прибывших из Лондона, заявил:

— Для страны было бы лучше, если бы король поменьше прислушивался к советам своей супруги. С его стороны было огромной ошибкой так поступить с Уильямом Принном.

— А что произошло с Уильямом Принном? — спросила Берсаба.

— Я и забыл о том, что в такую глушь новости добираются очень долго, — ответил джентльмен. — Принн написал книгу, осуждающую театральные спектакли.

— А почему ему не нравятся спектакли? — спросила мать. — Что в них может быть дурного?

— По мнению Принна, они беззаконны, поскольку распространяют аморальность и прокляты Священным Писанием.

— Но так ли это?

— Принн привел доказательства.

— Да он просто брюзга, — сказала мать. — Он жалок сам и желает сделать такими и остальных.

— Возможно, — вмешался отец, — но всякий человек имеет право выражать свои взгляды.

— Так думают многие, — согласился гость. — Человек может быть прав или не прав, но он должен иметь возможность высказать свое мнение. Несогласные будут свистеть, а те, кто согласен, — аплодировать. Конечно, взгляды всегда будут расходиться.

— Так за что же его отправили в Звездную палату ? — спросила мать.

— Вот тут то король и свалял дурака со своей любовью к супруге, — ответил джентльмен. — Принн осуждал женщин, выходящих на сцену, так как, по его мнению, хотя спектакли уже сами по себе грешны, но появление на сцене женщины — это еще более страшный грех. А королева обожает театр, любит смотреть спектакли и любит играть в них. Она со своими придворными дамами недавно поставила «Пастушеский рай» Уильяма Монтегью, так что атака направлена на нее, да и на короля, конечно, — ведь он смотрел спектакль с удовольствием и горячо аплодировал. И вот поэтому Принн был брошен в тюрьму, но для начала его привязали к позорному столбу и отрезали у него уши.

— Уши! — воскликнула пораженная мать.

— Увы, мадам, это правда, — заявил наш гость. — Вы живете в уединенном месте и молите Господа о том, чтобы это продолжалось подольше. Но существуют вещи, влияющие на всю страну, а дела складываются так, что народ долго терпеть не будет и скоро взбунтуется.

Я попыталась вообразить, как выглядит человек без ушей, и ощутила вдруг такой страх и душевную боль, каких никогда прежде не испытывала.

Разъезжая верхом по окрестностям, я заметила, что люди стали какими-то хмурыми, недовольными. Как будто с Уайтхолла подул холодный ветер и дул так долго, что его почувствовали и здесь, в Тристан Прайори.

Мы были дома уже около двух недель, когда отца вызвали в Плимут для обсуждения маршрута нового плавания. Мать сумела уговорить его взять ее с собой, оставив хозяйство на Фенимора.

— Мы пробудем там недолго, — уверила она его.

Когда они с отцом поехали рядом, я подумала, что она похожа на невесту, отправляющуюся в свадебное путешествие. Без нее дом выглядел совсем по-иному. К частым отъездам отца мы привыкли, но без матери чувствовали себя потерянными.

После прощания во дворе мы с Берсабой взобрались на сторожевую башню и долго смотрели им вслед, пока они не исчезли из виду.

— Когда я выйду замуж, я буду такой же, как наша мать, — заявила я Берсабе.

— У тебя не получится, — возразила сестра, — потому что ты не похожа на мать.

— Я имею в виду то, что у меня будет муж, который даже через тридцать лет супружества, будет считать меня такой же молодой и красивой, какой я была в день нашей первой встречи.

— Ты собираешься выйти замуж за слепого?

— Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Так наш отец относится к матери.

— Таких, как они, немного. Я уныло согласилась с ней.

— К тому же жизнь была бы пресной, если бы все были похожи на них. Я хочу, чтобы мой брак был иным. Вряд ли их чувства назовешь волнующими.

— Не думаю, что есть более волнующие чувства, чем те, которые возникают у матери при вести о том, что корабль отца показался на горизонте.

— Ну, все зависит от того, что мы вкладываем в понятие «волнующие чувства».

— Ты, как всегда, не желаешь принимать вещи такими, какие они есть на самом деле. Тебе постоянно нужно что-то ставить под сомнение, до чего-то докапываться и в результате, все испортить.

— Мне просто хочется знать правду, — заявила моя сестра. — Кстати, любопытно, что сейчас происходит в замке Пейлинг.

— Странно, что до нас не доходят никакие вести.

— Ты думаешь, их пригласят сюда?

— Только когда уедет отец. Он явно не любит Сенару. Она не хотела, чтобы они с мамой поженились. Она ревновала… не хотела, чтобы кто-то встал между ней и матерью. Она очень любила маму.

— А я думаю, что она сама хотела выйти за него.

— Тогда это еще интереснее. Как здорово было бы прочитать дневник нашей матери! Там должно быть все о Сенаре, о матери Сенары и о нашем дедушке в молодости. А ты уже начала писать, Берсаба?

— Нет, — коротко ответила она.

— А собираешься?

— Когда появится что-нибудь достаточно интересное.

— Ты считаешь, что прибытие Сенары и Карлотты — недостаточно интересное событие?

— Следует подождать… — Она поколебалась, а затем продолжила:

— Я тебе хочу кое-что сказать. Я чувствую, что скоро из Пейлинга кто-то приедет.

— Так кто же приедет? Она улыбнулась.

— Возможно, Бастиан.

Приехал не Бастиан. Приехала Сенара со своей дочерью. Интересно, знали ли они о том, что отец уехал?

Сенара воскликнула:

— Так значит, ваша мать уехала… Мы рассказали ей об отъезде наших родителей в Плимут.

— А кто за хозяина?

— Мой брат Фенимор, — ответила я. — А мы с Берсабой за хозяек.

— Вы очень мило приняли нас, — заявила Карлотта с лицемерной улыбкой, напомнившей нам о том, что мы не выполняем своих обязанностей.

Берсаба сообщила, что Фенимор отправился объезжать имение, и тут же отдала приказания конюхам заняться лошадьми. Мы повели гостей в холл.

— Чудное, уютное местечко, — сказала Сенара. — Мне оно всегда казалось таким. Замок гораздо мрачнее.

— Зато он больше, — возразила Карлотта.

— Мама будет очень жалеть о том, что вы не застали ее, — сказала Берсаба.

Мне трудно было представить, чтобы наша мать, находясь рядом с отцом, жалела о какой-то несостоявшейся встрече. Пожалуй, она будет даже довольна, поскольку знает о том, что эти гости неприятны отцу.

— Я распоряжусь о комнате, — сказала я и вышла. Когда я вернулась, Берсаба и гостьи сидели в малой гостиной, а служанка расставляла на столе вина и пирожные — обычное угощение для прибывших с дороги.

— Я была удивлена тем, что ваша мать не присылает нам приглашения, — заметила Сенара.

— Это потому, что здесь находится отец, — объяснила Берсаба. — Когда он приезжает, они бывают так заняты друг другом, что у них просто не остается времени ни на что другое. Так было всегда.

— Ваша мать влюбилась в него, когда была совсем девочкой, моложе, чем вы сейчас, — сказала Сенара.

— И до сих пор влюблена, — вызывающе сказала я, словно мать нуждалась в защите.

— Увы, не всем доведется найти такое счастье в семейной жизни, — подытожила Сенара. Она улыбнулась Карлотте и добавила:

— Давай сообщим сестрам новость. Полагаю, что мне следовало бы подождать возвращения вашей матери. Ей нужно бы узнать первой. Но вы, я вижу, сгораете от любопытства.

— Что это за новость? — спросила Берсаба.

— Карлотте уже сделали предложение.

— Уже… но кто же?

Я мысленно представила себе всех соседей. Кроллы, Тренты, Лэмптоны… Конечно, ни один из этих молодых людей не будет достойной парой Карлотте, изо всех сил старавшейся доказать свое чуть ли не королевское происхождение.

— Ей следует подумать, верно, Карлотта? Это не та партия, на которую она могла бы рассчитывать в Испании, но, с другой стороны, это объединит наши семьи, а я никогда не забуду о том, что провела здесь детство.

— Кто же это? — резко спросила Берсаба.

— Ваш кузен, Бастиан. Он просил ее руки. Я сидела рядом с Берсабой и поэтому почувствовала, как она вздрогнула, словно от удара. Эта новость поразила и меня, но сестра была, по-моему, глубоко потрясена.

Я немедленно заговорила, чтобы избавить от этой необходимости Берсабу:

— Так быстро? Как вы можете быть уверены в чувствах Бастиана? А что думают по этому поводу тетя Мелани и дядя Коннелл?

— Они говорят, что Бастиан все решает сам. Он уже взрослый, он сам хозяин своей судьбы, а в глубине его любви нельзя сомневаться, верно, Карлотта?

— Он очень хочет жениться на мне.

— А ты хочешь за него? — робко спросила я. На ее губах появилась улыбка.

— Я не уверена. Ему придется подождать ответа.

— Мы покинули Пейлинг, чтобы Карлотта смогла обдумать это предложение в спокойной обстановке, — пояснила Сенара.

— Мне хотелось бы знать, что вы об этом думаете, — сказала Карлотта. — Будете ли вы рады принять меня в свою семью? Я хотела бы знать мнение сестер. — Она посмотрела на Берсабу, неподвижно стоявшую с опущенными глазами. — Конечно, — продолжала Карлотта, — я сама, независимо от того, что вы скажете, приму решение относительно» брака с Бастианом. — Она вновь взглянула на Берсабу. — И что-то подсказывает мне принять его предложение.

Атмосфера наполнилась враждебностью. Я ощущала это сильнее других, поскольку понимала, что испытывает Берсаба. Я вспомнила Касвеллина, его горящие глаза, его голос:

— Они принесут несчастье, если останутся здесь! Неужели пророчество уже сбылось?

Часть вторая. БЕРСАБА

ЖАБА В ПОСТЕЛИ

Как-то раз я сказала, что начну вести дневник только тогда, когда произойдет что-нибудь значительное. Но я не думала, что это будет событие, разбившее мое сердце. Я оскорблена и унижена, но в первую очередь, думаю, все-таки разгневана. Мой гнев смягчается тем, что я прячу его от окружающих; он продолжает тлеть в моей груди, как костер, угли которого прикрыты золой, в ожидании мгновения, когда кто-нибудь раздует пламя, и тогда, мне кажется, я смогу убить того, кто довел меня до этого состояния.

Я откладываю в сторону перо и сжимаю руки, будто обхватываю ими ее шею. У меня очень сильные руки. Я могу делать ими такое, что и не снилось Анжелет.

Сейчас я только наполовину верю в это. Я говорю себе, что это не может быть правдой. Но в глубине души я уверена: это правда. Дедушка был прав, говоря, что она принесет нам несчастье. Он имел в виду меня, я знаю это, поскольку дедушка питает ко мне особые чувства. Между нами существует связь. Мне кажется, я знаю, в чем дело: это желание, страсть, которой когда-то пылал он и которая через него передалась мне. Внешне я выгляжу очень тихой… тише, чем Анжелет, хотя внутри я совершенно иная.

Если бы я не была такой, какая я есть, со мной бы ничего этого не произошло. Я не уединялась бы с Бастианом в лесу и не впадала бы в состояние экстаза, которому я не в силах противиться, как и Бастиан. Мне кажется, если бы наши отношения получили огласку, во всем обвинили бы его, утверждая что он соблазнил наивную девушку, почти ребенка… Но это не правда. Это я искушала его — искусно, тонко… Он целовал меня и был напуган теми поцелуями, которыми я отвечала ему; я ласкала его, чтобы разбудить в нем желание. Ему казалось, что я делаю это по наивности. Он и не понимал, что я, хотя и была в то время девственницей, сгорала от желания, чтобы мной обладали.

Когда мне исполнилось четырнадцать лет, я уже знала: я хочу, чтобы Бастиан стал моим любовником. Он проявлял склонность именно ко мне, и это внушало теплые чувства к нему, так как, несмотря на полное внешнее сходство между Анжелет и мной, люди обычно предпочитают находиться в обществе сестры. Не потому, что она красивее меня… разве стоит говорить о чем-то таком, если большинство людей не могут отличить нас друг от друга? Нет, дело было в ее манере поведения. Когда я бралась притворяться, что я — Анжелет (а это было одной из наших любимых игр), мне это давалось без труда: ее натура была мне понятна — открытая, легкомысленная, болтающая, что попало, не особенно задумываясь о последствиях, беззаботная, веселая, доверчивая и потому зачастую становящаяся жертвой обмана. Для перевоплощения в Анжелет достаточно было вспомнить ее. А вот ей никогда не удавалось по-настоящему перевоплотиться в меня, поскольку, проживи она даже до ста лет, ей никогда не понять той чувственности — главной черты моей натуры, которая и явилась причиной того, что мы с Бастианом стали любовниками, когда ему было двадцать два, а мне — шестнадцать.

Впервые это случилось в тот день, когда мы катались на лошадях в лесу, окружающем замок Пейлинг, где я гостила вместе с матерью и сестрой. Выехала большая компания, а потом мы с Бастианом улизнули от остальных. Мы заехали в чащу, и я заявила, что лошади устали и следует дать им отдохнуть.

Бастиан возражал, говоря, что мы совсем недавно выехали из замка, но я спешилась и привязала коня к дереву ему пришлось последовать моему примеру. Я легла на траву и взглянула на него. Неожиданно он оказался рядом, и я, взяв его руку, прижала ее к своей груди. Я помню, как мощно билось его сердце, и как я была возбуждена. А затем он вдруг сел и сказал:

«Нам нужно ехать, Берсаба. Милая маленькая Берсаба, нам нужно возвращаться».

Но я не намеревалась возвращаться и, обняв его, прошептала, что люблю его за то, что он любит меня больше, чем Анжелет. Он лишь бормотал: «Нет, Берсаба, нам нужно ехать. Ты ничего не понимаешь».

Я все прекрасно понимала, но он об этом не знал. Ничего не понимал как раз он. Мне было известно о том, что есть люди, рождающиеся с определенными наклонностями, и я была именно такой. У нас была одна служанка, мы звали ее Джинни, точно такая же. Я слышала, как слуги говорили, будто бы у нее любовники появились уже в одиннадцать лет. Впрочем, возможно, мы с ней и различались: мне не нужны были любовники, мне нужен был мой кузен Бастиан.

Потом Бастиан очень испугался. Когда мы стояли возле наших лошадей, он взял мое лицо в ладони, поцеловал меня и сказал:

— Мы никогда не должны больше так делать, Берсаба. Это нехорошо. Я женюсь на тебе, когда ты станешь взрослой. А если нужно, то и раньше.

В отличие от Бастиана я была счастлива. Пожалуй, окружающие могли бы обо всем догадаться по его сконфуженному виду. Некоторое время он старался не оставаться со мною наедине. Я бросала на него укоряющие и умоляющие взгляды, и однажды это вновь повторилось и он вновь сказал: «Мы не должны так делать до тех пор, пока не поженимся».

Но мы продолжали так делать. Это уже вошло в привычку. В конце концов, он ведь говорил, что мы поженимся.

Я думала о Бастиане целыми днями. Мой альбом был заполнен рисунками, изображавшими его. Я не могла дождаться дня, когда мы поженимся.

Он сказал: «Мы поженимся в твой день рождения, а о помолвке объявим за шесть месяцев до того».

Я должна была выйти замуж раньше, чем Анжелет. Второй моей отличительной чертой, пожалуй, столь же сильной, как чувственность, было постоянное соперничество с Анжелет. Она моя сестра, мы близнецы, нас почти невозможно различить, я очень нуждаюсь в ней. Иногда я просто ощущаю ее частицей себя. Наверное, я люблю ее, настолько она необходима мне. Не знаю, как перенесла бы я ее отсутствие… И все-таки во мне всегда есть бешеное стремление быть лучше, чем она. Я обязана все делать лучше нее, иначе буду просто страдать. Я хочу, чтобы люди проявляли интерес ко мне, а то я сгорю от ревности, но Анжелет так открыта, искренна, ясна, а я — скрытна и молчалива, и люди чаще предпочитают Анжелет.

Когда мы были еще малышками, мать купила нам пояса к платьям — красный для меня и синий для Анжелет. «Вот теперь мы сможем различать вас», — шутливо сказала она. И тут-то я увидела, что люди охотнее обращаются к Анжелет с ее синим поясом, и решила, что в нем есть какая-то магическая сила. Я предложила ей обменяться поясами. Она отказалась, сказав, что синий пояс принадлежит ей. И тогда я, улучив момент, достала его из ящика комода и изрезала на куски.

Мать была разгневана. Она долго допрашивала меня, желая выяснить причину такого поступка, но я не знала, как изложить свои чувства словами.

Наконец она сказала: «Ты решила, что синий пояс лучше, потому что он принадлежит Анжелет. Ты завидовала, и вот что из этого получилось. Теперь ни у тебя, ни у нее нет синего пояса. Есть семь смертных грехов, Берсаба, — и она перечислила их, — но величайший из грехов — зависть. Обуздай ее, милое дитя, ведь зависть гораздо больше вредит завистнику, чем тому, кому завидуют. Вот ты, например, больше сожалеешь об этом синем поясе, чем твоя сестра».

Я обдумала ее слова. Это было действительно так:

Анжелет забыла о синем поясе через день, а я продолжала о нем помнить. И все же я не перестала терзаться завистью. Она продолжает изводить меня и по сей день. Она — как лоза, обвивающаяся вокруг дуба. Дуб — это моя любовь к сестре, я ведь по-настоящему люблю ее, и она — моя неотъемлемая часть. Природа, видимо, разделила между нами различные свойства человека не поровну, дав некоторые ей, а некоторые — мне. Во многих отношениях мы совсем разные люди, и только моя скрытность не позволяет сделать это очевидным для всех. Я уверена, что никто не подозревает о том, какие темные мысли иногда посещают меня.

Вскоре после приезда Карлотты и ее матери Анжелет зашла в нашу комнату. Ей было явно не по себе, потому что хотя она и не представляла характер наших отношений с Бастианом, но знала, что я восхищаюсь им, и сама любила находиться в нашем обществе.

— Что ты скажешь об этом? — воскликнула она. — Карлотта и Бастиан!

Я равнодушно пожала плечами, но это никого не могло обмануть, даже Анжелет.

— Конечно, — продолжала она, стараясь не смотреть на меня, — он становится все старше, и ему уже пора жениться. Рано или поздно ему придется это сделать. Но на Карлотте!.. Да она и пробыла там всего неделю. Что ты думаешь об этом, Берсаба?

— Я думаю, что она весьма привлекательна, — холодно ответила я.

— Очень уж странная привлекательность, — заметила Анжелет. — Что-то в ней есть такое… как и в ее матери. Я не удивлюсь, если выяснится, что ее бабка и впрямь была ведьмой.

Ужасные картины вставали в моем воображении, но я не пыталась отогнать их: они утешали меня.

Однажды, когда мне было лет двенадцать, мы с матерью в сопровождении грумов отправились на конную прогулку и по пути наткнулись на взбудораженную толпу. В середине толпы стояла женщина, не такая уж старая. Ее одежда была разодрана, так что она была почти обнажена, но более всего меня поразило не это, а выражение ужаса на ее лице. Толпа ревела: «Повесить ведьму! Повесить ведьму!» Мне кажется, я ни у кого не видела такого лица ни до, ни после этого дня.

Мать тогда сказала: «Поехали быстрее». Она развернула лошадь, и мы во весь опор поскакали в сторону, противоположную той, куда первоначально направлялись. «Такие вещи иногда случаются, — пояснила мать потом, — но они будут случаться все реже. Ведь люди станут более просвещенными».

Мне хотелось задать вопрос, но мать опередила меня: «Не будем больше говорить об этом, Берсаба. Забудем обо всем. Это неприятно, но это — реальность. Со временем народ поумнеет. Ничто не изменится от того, что мы будем говорить об этом или размышлять…»

Так относились в нашем доме ко всему. Если вокруг происходило нечто неприятное, следовало просто не думать об этом. Если матери случалось сделать ошибку, она делала вид, что все лучше, чем кажется. Всякий раз, когда отец отправлялся в плавание, она говорила, что все будет в порядке. Это было в некотором смысле мудро, но вот я никогда не умела обманывать себя. Я привыкла заглядывать в свое сердце и душу, спрашивая себя: отчего ты поступила так, а не иначе? Мне кажется, я знаю себя лучше, чем знают или будут знать себя мать или Анжелет, поскольку какая-то часть моей натуры решительно требует правды — пусть неприятной, даже оскорбительной для меня.

Позже я вернулась на лесную просеку и увидела что на дереве повешена женщина. Выглядела она ужасно, потому что вороны уже начали расклевывать труп. У покойницы были длинные волосы, и даже сейчас можно было догадаться, что она когда-то была красавицей.

То, что с ней сделали, было мерзко, подло; я долго не могла забыть об этом событии, но ведь оно действительно произошло…

И вот сейчас я представляла себе Карлотту в руках толпы, Карлотту, которую вздергивают на том же самом дереве. Ее бабка была ведьмой… возможно, и она… Может быть, этим объясняется молниеносность, с которой она отобрала у меня Бастиана. Она просто околдовала его! Меня охватило странное возбуждение, и впервые с тех пор, как я услышала ужасную новость, мне полегчало.

Вслух я сказала:

— Любопытно, а колдовские способности передаются от бабки к матери, дочери и так далее?

Анжелет оживилась: с присущим ей оптимизмом она решила, что мои чувства к Бастиану не столь сильны, как ей казалось. Одна из ее черт, которую я особенно ценю, — это ее способность принимать мои неприятности как свои. Сейчас я смотрела на нее с некоторым презрением, которое, являлось просто одной из форм зависти, поскольку я сознавала, как должно быть, приятно плыть по жизни, будучи свободной от сильных чувств, которые мучают людей, подобных мне.

Анжелет ответила:

— Наверное, это на самом деле так. Неужели Карлотта — ведьма?

— Интересно было бы это узнать, — проронила я.

— А как?

— Об этом нужно поразмыслить.

— Есть ведьмы добрые и злые, — сказала Анжелет, которая, в соответствии со своим характером, тут же решила приукрасить образ женщины, укравшей у меня любимого. — Добрые ведьмы могут свести бородавку или ячмень с глаза, могут приготовить любовное зелье, чтобы присушить любимого. Я знаю, что если тебе все время не везет, некоторые ведьмы могут найти недоброжелателя, от которого идет сглаз. Я вчера говорила с Джинни. Она многое знает о колдуньях. Она, например, считает, что ее однажды сглазили.

— Конечно, мы поговорим с Дженни, — согласилась я, и в голове у меня появилось несколько занятных мыслей; они успокаивали меня.

— Любопытно, знает ли об этом Бастиан? — хихикнула Анжелет. — Ты бы могла спросить его.

— А почему не ты?

— Ну, ты ведь ему всегда больше нравилась.

— Неужели по нему это было заметно?

— Еще бы! Да разве он не терялся все время с тобой в лесу?

Значит, она все замечала. Ее слова ударили меня, словно лезвия ножей. Наши поездки в лес… его притворная погоня за мной… мы лежим в папоротнике… Его голос: «Это безумие, вдруг нас найдут?» Но, мы не боимся этого, ведь для нас двоих весь мир неважен, ненужен…

Но теперь появилась Карлотта… Я решительно сказала:

— Я намерена разузнать, не ведьма ли она.

— Мы выясним! — весело воскликнула моя сестра. Но ведь Анжелет не будет радоваться, когда Карлотту поведут вдоль просеки, когда сдерут с нее одежду, когда вздернут ее на суку и когда прилетят вороны.

Мне трудно было скрывать свое состояние. Карлотта знала о том, какие чувства я питаю к Бастиану. Но вот знала ли она, насколько далеко мы с ним зашли? Чем дальше я об этом думала, тем сильнее был мой гнев. Я думала об оскорблении, об унижении. Я, Берсаба Лэндор, была отвергнута, да к тому же своим собственным кузеном. Должно быть, его вконец околдовали. Карлотта играла со мной, как кошка с мышью, так же поддразнивая, поглаживая коготками, отпуская и вновь хватая в лапы. Мне оставалось утешаться тем, что она сама не знает, насколько глубоко меня все это ранит. Она наверняка считала, что речь идет о детской влюбленности, и что я, как и Анжелет, всего лишь слегка расстроены из-за того, что Бастиан не сможет уделять нам столько же времени, как прежде.

В этот вечер за ужином во главе стола сел Фенимор, и она немедленно уставилась на него своими томными глазами. Фенимор был скроен по образу и подобию своего отца, и раз Карлотта собиралась выходить замуж за его кузена Бастиана, он просто не замечал ее восхищенных взглядов. Как и наши родители, брат создавал вокруг себя атмосферу надежности и безопасности, и это заставляло меня думать, что в любом случае, как бы ни повернулись дела, здесь всегда будет мой родной дом, где меня всегда приютят и защитят.

Карлотта говорила о своем будущем браке и о своем отношении к нему.

— Я пока не решила, — сказала она. — Я не уверена, что захочу похоронить себя в этой глуши.

— Вы привыкнете, — ободряюще сказал Фенимор. — Бастиану нужно будет заниматься хозяйством, и будьте уверены, вам не придется бездельничать.

— Когда мы жили в Испании, нам довольно часто доводилось бывать при дворе. Я уже чувствую, что начинаю скучать здесь.

— Тогда, — логично заметила Анжелет, — тебе не стоит выходить замуж за Бастиана, разве что у тебя есть какие-то иные интересы. — Она взглянула на меня, и я подумала: «О нет, сестрица, еще рано, не сейчас».

— А какие здесь могут быть интересы?

— Ну, скажем, верховая езда. Здесь для нее гораздо больше возможностей, чем в городе. Здесь бывают прекрасные праздники — майские, рождественские, когда мы украшаем дом падубом и плющом. У нас устраивают прием.

— Уверяю тебя, с придворным балом он не сравнится, — холодно изрекла Карлотта.

— И все-таки здесь есть масса любопытных вещей, — настаивала Анжелет. — Можно пойти посмотреть на лесных ведьм.

— А кто это?

— Одну из них недавно повесили, — спокойно сказала Анжелет, — но найдется и какая-нибудь другая. Ведьмы здесь были всегда.

— А что ты знаешь о них? — оживилась Карлотта.

— Ну, они владеют многими секретами, верно, Берсаба?

— Они продают свою душу сатане в обмен на исполнение любого желания.

— Странно, что ведьмы почти всегда безобразные старухи, — сказал Фенимор. — Если бы они могли исполнять свои желания, то, думаю, они стали бы красавицами.

— Вероятно, среди них встречаются и красавицы, — сказала Карлотта.

Я торжествующе подумала: она говорит это о себе. Она-то точно ведьма.

— О моей бабушке говорили, будто она колдунья, а я в жизни не видела более красивой женщины, — продолжала Карлотта.

— Любопытно, — произнесла я, — передаются ли колдовские способности по наследству? Карлотта посмотрела на меня в упор.

— Полагаю, что это возможно, — сказала она, и я поняла: ей хочется, чтобы я поверила в то, что она обладает сверхъестественными способностями, позволяющими добиваться своей цели. Например, привлекать к себе людей, заставляя их забыть своих любимых, околдовывая их.

Сочтя, что такие разговоры являются неподходящими для молодых девушек, Фенимор с присущей ему решительностью, сменил тему беседы.

Дальше я уже не слушала их. Впервые с момента приезда гостей я ощутила радостное возбуждение.

Через два дня после прибытия в Тристан Прайори Карлотты и Сенары к нам приехал Бастиан. Я заметила его, выглянув из окна, и растерялась. Хотелось броситься в свою комнату и запереться, но мы делили комнату с Анжелет, а я не могла закрыть и ее. В то же время мне хотелось выбежать во двор и бросить ему в лицо обвинения, оскорбления, крикнуть, что я ненавижу его.

Ничего подобного сделать я не могла, и виной тому — еще одна черта моего характера, которую я должна не то благословить, не то проклинать. Когда происходит какое-то приятное или неприятное событие, я способна смотреть на него со стороны, наблюдая свои и чужие действия, обуздывая свои эмоции, просчитывая наиболее выгодные ходы. Анжелет никогда ничего не анализирует и действует импульсивно. Если она рассержена, то ее гнев выплескивается наружу; так же обстоит дело и с радостью. Иногда мне кажется, что жить так, как она, гораздо легче. Взять хотя бы данный момент. Если бы я сейчас отправилась в свою комнату и залилась там слезами или, сбежав вниз, швырнула в лицо Бастиану упреки, люди узнали бы о моих чувствах. Но, будучи самой собой, пусть даже оскорбленной и униженной, глубоко (гораздо глубже, чем могла бы Анжелет) переживая происходящее, внешне я оставалась спокойной и размышляла: как в данном случае выгоднее поступить? Разумеется, я имела в виду сугубо личную выгоду.

Итак, я решила, что сейчас мне лучше уйти из дома, чтобы меня не оказалось под рукой, если Бастиан захочет поговорить со мной. А у меня будет время все обдумать.

Я быстро переоделась в платье для верховой езды, отправилась на конюшню и, оседлав кобылу, поехала. Когда ветер ударил мне в лицо и растрепал выбившиеся из-под шляпы волосы, я ощутила запах влажной после ночного дождя земли. Я почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, и поняла, что если бы могла расплакаться, то это принесло бы желанное облегчение. Но плакать я не имела права. Я лелеяла свою ненависть и думала о своей оскорбленной чести, зная, что Бастиан понравился мне тем, что обращал на меня внимания больше, чем на мою сестру, и именно гордыня заставила меня полюбить его. Теперь он оскорбил меня, любовь к нему исчезла, и я возненавидела его. Я хотела ранить его так, как он ранил меня.

Внутренний голос сказал мне: «Ты никогда не любила Бастиана. Ты всегда любила только себя».

Я знала, что это правда, и мне вдруг захотелось стать такой, как Анжелет, — никогда не обдумывать мотивы своих поступков.

Я свернула на тропу для вьючных лошадей. По обеим сторонам буйно цвела куманика, — сюда мы приходили в конце лета собирать ягоды для заготовок на зиму. Потом я проскакала галопом вдоль поля с густыми темно-зелеными всходами пшеницы и въехала в лес — в тот лес, где мы уединялись с Бастианом, когда он приезжал в Тристан Прайори. Цвела наперстянка. Как-то раз мы с Анжелет набрали этих цветов и принесли домой, где старая Сара, работавшая на кухне, рассказала нам, что эти цветы ядовитые и что ведьмы знают, как приготовить из них напиток, заставляющий человека уснуть навеки.

Мне хотелось бы угостить таким питьем Карлотту. Напрасно я явилась сюда, — в то место, с которым было связано так много воспоминаний. Я вспомнила, как мы в последний раз были здесь вместе. Это было шесть месяцев назад, в январе, и деревья стояли без листьев — только кружева ветвей на фоне серого неба. Как они красиво выглядели, гораздо красивее, сказала я Бастиану, чем летом.

— Я предпочел бы листву, которая укрыла бы нас, — ответил он, — Сейчас здесь опасно.

— Чепуха, — заметила я. — Кто вздумает появиться в лесу зимой?

— Например, мы.

Я помню, было холодно, дул пронизывающий ветер, и я сказала ему:

— Пока нас греет любовь, мы никогда не замерзнем, верно?

Мы рассмеялись, и он ответил:

— В следующую зиму в это время мы объявим о нашей помолвке.

Это был волшебный день. На обратном пути я обратила внимания Бастиана на желтеющие почки жасмина возле одного из коттеджей.

— Обещание весны, — сказал Бастиан.

Этот эпизод показался мне значительным. Будущее посылало нам добрый знак.

И зачем я явилась сюда? Растравливать душу воспоминаниями? Лучше уж было остаться дома.

В этот момент я заметила мужчину, едущего навстречу, и страшно встревожилась, вспомнив, что нарушаю строгий приказ матери никогда не выезжать в одиночку. Пришпорив лошадь, я свернула с дороги и поскакала через луг. Когда я увидела, что мужчина тоже свернул с дороги и едет в моем направлении, я испугалась.

«Бояться нечего, — убеждала я себя, — отчего бы ему и не ехать именно здесь?»

В моих ушах зазвучал голос матери: «Вы, девушки, никогда не должны выезжать в одиночку. Очень хорошо, если вместе с вами поедут Бастиан или Фенимор. Но еще лучше прихватить с собой хотя бы двух грумов».

Мужчина подъехал ко мне и осадил лошадь. Как ни странно, именно теперь мой страх исчез, уступив место любопытству. Мужчина явно не был головорезом. Вот это уж наверняка. Он выглядел очень элегантно и необычно — такие джентльмены очень редко встречаются в наших краях.

Я обратила внимание на его шляпу: из черного фетра, с широкими полями и с красивым белым пером. Мужчина снял ее и, взмахнув шляпой, поклонился. Волосы мужчины, русые, почти золотые, с завитыми кончиками, спадали ему на плечи. У нас в провинции никто не носил такие прически, хотя я слышала, что в последнее время мода именно такова. Фенимор даже рассмеялся, услышав об этом, и сказал, что никогда не согласится стать похожим на девушку. Но, взглянув на незнакомца, я должна была признать, что, если длинные волосы обрамляют мужественное лицо, оно и остается мужественным. На всаднике был черный камзол с широкими рукавами из которых высовывались кружевные манжеты; штаны, сделанные из какой-то черной ткани, похожей на атлас; сапоги с квадратными носками, облегающие ноги, едва достигали колен… Наверное, я оттого мгновенно разглядела все эти подробности, что он выглядел крайне непривычно.

— Простите, сударыня, — сказал мужчина, — но мне нужна ваша помощь. Вы из этих мест? Вы знаете окрестности?

— Да, — ответила я.

— Я должен добраться в Тристан Прайори, находящийся где-то поблизости.

— Тогда можете считать, что вам повезло, потому что я там живу и сейчас возвращаюсь домой.

— В таком случае, мне действительно повезло.

— Вы можете скакать рядом, я покажу дорогу.

— Это будет очень любезно с вашей стороны. Мы поехали рядом, пересекая луг по направлению к дороге.

— Вы, наверное, хотите встретиться с моим отцом, — предположила я.

— У меня есть дело к капитану Фенимору Лэндору, — ответил незнакомец.

— Сейчас он в отъезде.

— Но я слышал, что он уже вернулся из путешествия.

— Да, но теперь он уехал в Плимут и вернется через несколько дней.

— О, это хорошо. Значит, я не слишком задержусь.

— Думаю, не ошибусь, предположив, что ваш визит связан с Ост-Индской компанией.

— Ваше предположение верно.

— К нему часто приезжают по делам. Но вы, кажется, из дальних краев?

— Я приехал из Лондона. Мои слуги остались на постоялом дворе, охранять багаж, а я поехал разведать дорогу в Тристан Прайори. Вы облегчили мою задачу.

— Я очень рада. Пока вы можете поговорить с моим братом. Он многое знает о делах, связанных с компанией.

— Что ж, прекрасно. Позвольте представиться: меня зовут Джервис Пондерсби.

— А меня — Берсаба Лэндор. У меня есть сестра-близнец — Анжелет. Мы с сестрой и наш брат с удовольствием примем вас.

Я представила себе изумление домашних, когда они увидят меня, въезжающую во двор бок о бок с благородным незнакомцем. Я была благодарна ему за то, что она заставил меня на время забыть об оскорблении, которое мне нанес Бастиан.

Мы подъехали к поместью.

— Очаровательное место, — сказал Джервис Пондерсби. — Значит, это поместье Лэндоров? А далеко ли отсюда до моря?

— Пять миль.

— Я думал, что море ближе.

— Пять миль — это немного, — ответила я.

Я рассказала ему о том, что наш дом построен из камней некогда разрушенного монастыря. К этому времени мы уже въехали во двор.

Нас заметили, и я представила себе замешательство среди домашних: Берсаба приехала домой с джентльменом из Лондона!

Я кликнула конюха, который занялся нашими лошадьми. Когда мы вошли в холл, там нас уже ждали Фенимор и Бастиан. Я даже не взглянула на Бастиана, обратившись к Фенимору:

— Я встретила этого джентльмена на дороге. Он искал Тристан Прайори. У него дело к отцу. Гость изящно поклонился и сказал:

— Джервис Пондерсби, к вашим услугам.

— Дорогой сэр Джервис! — воскликнул Фенимор. — Мой отец часто рассказывал о вас. Приветствую вас в нашем доме. К сожалению, отец сейчас в отъезде.

— Ваша сестра уже сообщила мне об этом. Но я полагаю, что он уехал ненадолго.

— Мы ожидаем его через несколько дней. Позвольте представить вам моего кузена Бастиана Касвеллина.

Бастиан поклонился. Я подумала: как он неуклюж в сравнении с этим джентльменом. Это меня обрадовало.

— Прошу вас пройти в гостиную моего отца. Я отдам распоряжения, и вам принесут подкрепиться.

— Разве что немного вина, но главное, мне необходимо поточнее узнать, когда вернется ваш отец.

— Я могу послать гонца в Плимут. Он сообщит о вашем прибытии, — предложил Фенимор.

Я гордилась братом: он не растерялся от неожиданного визита и вел себя достойно.

Фенимор повел гостя в комнату отца, а я поднялась наверх. Бастиан пошел за мной следом, но я лишь ускорила шаги.

— Берсаба, — прошептал он.

— Мне не о чем говорить с тобой, — прошипела я через плечо.

— Я должен объясниться.

Я хотела отделаться от него, но Бастиан остановил меня в галерее.

— Ты не можешь сообщить мне ничего нового, — отрезала я. — А вот я должна тебя поздравить.

— Постарайся понять меня, Берсаба.

— Я понимаю. Ты просил руки Карлотты. По-моему, все достаточно ясно, разве не так?

— Я просто не представляю, как это случилось, Берсаба, ведь я люблю тебя.

— Ну да, любишь меня настолько сильно, что женишься на Карлотте. Мне все ясно.

— Я на время просто обезумел. Не знаю, что со мной случилось… Я был словно околдован — вот так все и произошло, Берсаба. Ты должна меня понять. Когда она рядом…

Его слова впивались в мое сердце. Я удивилась тому, что столь незатейливый человек как Бастиан способен причинить мне такую боль.

Я оттолкнула его.

— Отправляйся к ней. Иди к своей ведьме. Я обещаю тебе, ты об этом пожалеешь. Ты будешь жалеть и горевать…

Я развернулась и побежала в спальню. К счастью, там не было Анжелет. Я заперла дверь, а Бастиан стучал в нее, стучал и шептал мое имя.

— Я должен объясниться, Берсаба…

Объясниться! А что тут объяснять? Только то, что он поддался искушению. Он хотел ее. Ради этого он решил бросить меня.

— Возвращайся к ней, — ядовито прошептала я. — Возвращайся к своей… к своей ведьме.

Фенимор немедленно послал гонца в Плимут, чтобы уведомить отца о прибытии сэра Джервиса. Пока вышеозначенный сэр попивал вино, мой брат убеждал его в том, что ему будет гораздо удобнее жить в Тристан Прайори, чем на постоялом дворе, и следует сразу же послать за слугами и багажом; тем временем для гостей будут приготовлены комнаты.

Сэр Джервис любезно поблагодарил за приглашение, но решил не переезжать в наше имение до возвращения отца.

За ужином мы только и говорили о сэре Джервисе, и я в подробностях рассказала, как встретила его во время прогулки. Выговор я получила сразу.

— Ты прекрасно знаешь, что мать запрещает тебе выезжать на прогулки без охраны, — сказал Фенимор. — Ты нарушила запрет в ее отсутствие.

— Я уже не ребенок, Фенимор, — резко ответила я. Я знала, что Бастиан наблюдает за мной и сейчас должен покраснеть, вспомнив наших с ним недетских играх. Он сидел рядом с Карлоттой, и я уже знала, что она околдовала его. Бастиан сам был потрясен и обескуражен случившимся, а именно так и должен себя чувствовать околдованный человек. Он просто глаз не мог от нее отвести. Я видела, как он пытается прикоснуться к ней рукой. Теперь я ненавидела их обоих, но была вынуждена делать вид, что все в порядке. Карлотта сказала:

— Этот джентльмен выглядит весьма изысканно. Я видела из окна как он выезжал.

— Он вернется, как только приедут родители, — объяснил Фенимор, — и, видимо, задержится у нас на несколько дней.

Не знаю как я выдержала этот ужин. Бастиану лучше было бы отправиться домой, иначе я не отвечала за себя. Видеть его вместе с Карлоттой было невыносимо.

После ужина музыканты, расположившиеся на галерее, Томас Дженсон, наш учитель музыки, обладатель чудесного голоса, исполнили несколько мадригалов. Конечно, в их репертуаре была популярная песня о неверном возлюбленном, что не улучшило моего настроения.

Как только представилась возможность, я, сославшись на усталость, отправилась в свою комнату, но сестре, естественно, понадобилось подняться вместе со мной и причитать: какая я бледная, напряженная, как я нехорошо поступила, отправившись на прогулку в одиночку… Этих нежных упреков я не могла вынести и кое-как уговорила Анжелет оставить меня, сказав, что мне очень хочется спать.

Спать! Если бы я могла уснуть…

Я лежала уже около получаса, когда раздался стук в дверь. Я закрыла глаза, решив, что вернулась Анжелет, но это была не она. Пришла служанка Джинни и принесла какой-то отвар, который Анжелет приготовила для меня.

Я взглянула на Джинни. Ей был двадцать один год, и она обладала обширным опытом. В четырнадцать лет она родила ребенка и жила с ним в одной из мансард, потому что наша мать сказала, что недопустимо отрывать дитя от матери. С тех пор у Джинни было много любовников, но детей она больше не рожала. «Дурочка, — как-то сказала наша мать, — рано или поздно у нее опять будут неприятности». Но я понимала Джинни. Она не была глупой — она была безвольна.

— Госпожа Анжелет сказала, что вы должны это выпить, госпожа, — объяснила она. — Она сказала, что вы от этого заснете.

— Спасибо, Дженнет.

Она поднесла мне напиток, горячий и приятный на вкус.

— Подожди немножко, я сейчас допью.

— Хорошо, госпожа.

— А ты когда-нибудь имела дело с ведьмой, Джинни?

— О да… Я ходила к одной… когда у меня были неприятности. Хотя все равно было слишком поздно… Она ничего не могла сделать.

— Это была Дженни Кейс, не так ли? Потом ее повесили в лесу на дереве.

— Да, хозяйка. Зря они так поступили с бедной Дженни Кейс. Она всегда помогала несчастным девушкам, у которых случались неприятности, а уж как сводила бородавки — любо-дорого было посмотреть. Здорово она это делала. Бабушка, помню, говорила:

«Ты, Джинни, знай, что есть колдовство черное, а есть белое, так Дженни Кейс занимается белыми.

— Ну, некоторые думали иначе.

— Конечно, всегда найдутся злые люди. Дженни Кейс умела снять сглаз. Когда мой младший брат стал заходиться от кашля, она вылечила его, подвязав ему на шею мешочек с пауками. Я не думаю, чтобы Дженни Кейс хоть кого-нибудь сглазила. Некоторые, конечно, грешат этим, и всегда найдутся люди, готовые обвинить женщину в колдовстве. Да, хозяйка, ведьмой быть опасно — хоть белой, хоть черной.

— А что случилось с Дженни Кейс?

— Ну, нашлись люди, ненавидевшие ее. Пошли разные разговоры… потом во время отела сдохла корова… да, а вслед за ней и теленок, а пастух совсем обезумел и начал орать, что это, мол, Дженни Кейс напустила порчу. Какая-то женщина сказала, что ходила за лечебными травами и видела, как Дженни Кейс в своем домике с черной кошкой у ног жарила проколотое булавками сердце вола и при этом пела:

Не бычье сердце я палю,

А Джека Перрана томлю.

И пусть покоя он не знает,

Пусть чахнет, сохнет, умирает…

А когда Джек Перран ни с того ни с сего умер во сне, люди начали шептаться. Начали припоминать случаи с другими ведьмами, о том, как во времена короля Якова на них постоянно охотились. Решили, что многие ведьмы в ту пору затаились, а сейчас опять осмелели. Ну, и договорились, что, мол, надо дать им острастку. В общем, говорили… припоминали… начали следить за Дженни Кейс… А потом в один прекрасный день пришли за ней, увели и повесили на дереве в Аллее висельников.

— Если она действительно была ведьмой, они были правы.

— Может, и так, госпожа, только вот все говорят, что она была белой колдуньей.

— А когда-то была ведьма в замке Пейлинг. Ты что-нибудь слышала об этом?

Джинни смутилась и зачем-то оглянулась на дверь.

— Ну да, госпожа, все слышали о том, как ведьма появилась из-за моря. Мне об этом рассказывала бабушка. Об этом никогда не забывали. Ведьма явилась, а потом опять ушла к дьяволу, снова вернулась и снова ушла к нему, видно, насовсем, потому что никто о ней больше не слышал.

Я задрожала.

— Вам холодно, госпожа?

— Да вовсе нет, просто мурашки по телу бегают, Джинни. А ты знаешь прибывших сюда дам? Джинни вновь смутилась.

— Да, госпожа.

— Так вот, младшая из них, красотка, — внучка той самой ведьмы.

— Да, госпожа.

« Слишком стремительно я двигаюсь к цели «, — подумалось мне. Тем не менее я продолжала:

— А как ты думаешь, способности ведьмы передаются по наследству? Злые чары, я имею в виду?

На лице Джинни появилось заговорщическое выражение. У нее даже голос охрип.

— Я слышала, что так. Да, люди говорят, что это случается.

— Да, любопытно… Ты можешь забрать поднос. Напиток был хорош, я согрелась и теперь, кажется, сразу засну.

Она забрала поднос с кувшином и тихонько вышла. Я чувствовала себя садовником, любовно подготовившим почву и бросившим в нее первые семена.

Теперь нужно было ожидать всходов.

Мне стало лучше, поскольку у меня сложился план действий. Это воодушевляло меня, и иногда я просыпалась ночью, охваченная возбуждением, которое поддерживало мою злобу и ненависть. Теперь я понимала слова Гомера:» Месть, что слаще свежего меда «.

Обычно я представляла как толпа тащит Карлотту к дереву на Аллее висельников и какое унижение она будет при этом испытывать. Я рисовала в своем воображении ее полуобнаженное тело, которое будет рассматривать простонародье, а потом Бастиана, въезжающего в Аллею и видящего свою избранницу повешенной на дереве.

« Какая я грешница!»— думалось мне, но нанесенное Карлоттой оскорбление оказалось столь глубоким, что его просто необходимо было смыть кровью, а к тому же в глубине души я знала, что все это — лишь фантазия, что-то вроде тех мечтаний, в которых человек представляет, что достиг чего-то недоступного в реальной жизни.

Карлотта, безусловно, привлекала всеобщее внимание. Она отличалась от нас своими великосветскими замашками; и это не могло не вызвать интереса простолюдинов. Я с интересом наблюдала за тем, как относятся к ней слуги. Они были охвачены любопытством и опасением, а я, со своей стороны, делала все, чтобы усилить в них страх. Я была уверена, что Джинни передала им содержание нашего разговора и история о ведьме, появившейся из-за моря, вновь ожила в их умах.

Однажды во время верховой прогулки я заметила как женщина, узнавшая нас, свернула с дороги, стараясь не смотреть на Карлотту, и это порадовало меня: значит, семена, посеянные мной, взошли.

Бастиан уехал на следующий день. Я думаю, он просто не мог находиться под одной крышей с Карлоттой и со мной одновременно. Я не попрощалась с ним и вообще старалась не попадаться ему на глаза, хотя наблюдала за его отъездом из окна башни и видела, как он постоянно оглядывался, пытаясь поймать, как раздраженно думала я, прощальный взгляд Карлотты.

Иногда, оставаясь в комнате одна, я пугалась того, что делаю. Я хотела убить Карлотту, но, честно говоря, рассчитывала, что за меня все сделают другие. Это было трусливо и подло, поскольку все должно было произойти таким образом, как будто я здесь совершенно ни при чем.

Но оказываясь рядом с ней, я говорила себе: она заслуживает такую судьбу… В ней есть что-то порочное… В ней таится зло. Я уверена в том, что она действительно ведьма, потому что только ведьма могла отнять у меня Бастиана. А если она ведьма, то ее погибель будет благом для всех.

Нельзя отрицать, что она красива. Но это ведь не та красота, которая радует окружающих и является внешним отражением внутренней сущности человека. Я всегда считала, что наша мать по-своему очень красива. Красота Карлотты была совсем иной — она исходила от дьявола, и ее целью было уничтожение окружающих. Так, по крайней мере, я уверяла себя.

Ее мать, Сенара, гордилась своей дочерью, но вряд ли любила ее. А сама Карлотта, в чем я не сомневалась, вообще никого не любила, кроме себя. Иногда мне казалось, что, если Бастиан женится на ней, это будет вполне достаточным наказанием для него за то, что он меня предал.

Слугам Карлотта не могла нравиться. Она была слишком груба с ними, постоянно напоминала им о том, что она — важная дама и они недостойны ее внимания, разве что если для чего-то ей понадобятся.

У них с Сенарой на двоих была одна горничная-испанка, которую они привезли с собой. Женщина уже за тридцать, темноволосая, с довольно отчетливо прорисовывающимися усиками и глубоко посаженными глазами. Ее звали Анна. Она была молчаливой (я вообще не слышала ее голоса), а в качестве горничной — незаменимой, поскольку прически, которые она делала Карлотте, являлись просто чудом. С неслышной, как у мышки, походкой она была почти незаметна в доме. Спала она в небольшой комнате рядом со спальней Карлотты.

Когда родители вернулись из Плимута и сэр Джервис в сопровождении слуги и двух конюхов въехал в Тристан Прайори, наша жизнь изменилась. Теперь мы зажили на широкую ногу, что было необходимо ввиду присутствия сэра Джервиса. Его дела займут неделю, и если он сможет воспользоваться гостеприимством семейства Лэндоров, это будет прекрасно.

Конечно, мы с удовольствием приняли его. Отец очень радовался, поскольку гость был связан с компанией так же тесно, как и он сам.

Они вместе скакали верхом, совещались с глазу на глаз, вместе они съездили на корабль отца и осмотрели его, а затем подробно обсудили результаты последнего плавания. Короче говоря, они постоянно находились в компании друг друга.

Теперь любая трапеза превращалась в церемонию — ведь у нас в гостях находился не только сэр Джервис, но и Сенара с Карлоттой. За столом часто говорили о дворе, и здесь сэр Джервис, Сенара и Карлотта находили много общих тем, поскольку все трое вращались в придворных кругах, и хотя сэр Джервис был связан с Уайтхоллом, а Сенара с дочерью — с Мадридом, дворы тесно общались благодаря тому, что наш король, еще будучи принцем, посещал Испанию, пытаясь устроить свой брак с сестрой короля Испании.

Сэр Джервис сообщил нам, что в восемнадцать лет он состоял в свите короля, и очень похоже, что он и Сенара выполняли одни и те же обязанности. Сенара видела короля Карла лишь однажды. Это было перед самой смертью его отца, когда Карл был наследным принцем, по словам Сенары, весьма статным молодым человеком, хотя не столь статным, как приличествовало бы королю. Тем не менее у него были прекрасные манеры. Он был молод, хорош собой и вообще производил благоприятное впечатление.

— Конечно, — сказала она, — он был больше заинтересован в том, чтобы помочь своей сестре Елизавете и ее мужу Фридриху, потерявшим трон, чем в женитьбе на инфанте.

— Наш король впервые увидел свою жену, нынешнюю королеву, при французском дворе, проезжая через Париж, — пояснил сэр Джервис, — но тогда она была еще ребенком, и он не обратил на нее никакого внимания.

— Странно, — заметила мать, — что судьба не дает нам никакого знака, когда мы сталкиваемся с ситуацией или с человеком, которые впоследствии изменят весь ход нашей жизни.

— Ты хочешь слишком многого от судьбы, любимая, — сказал отец.

— Встречаются люди, которые уверяют, что у них в такие моменты бывает предчувствие, — многозначительно проговорила Сенара и созналась:

— Иногда такое бывает и со мной.

— Это оттого, что ваша мать была колдуньей? — поинтересовалась я.

За столом воцарилось молчание. Мать нахмурилась.

— Все это чепуха, Берсаба, — заявила она. — Не представляю, где ты могла такое услышать.

— Но ведь это правда?

— Кое-кто называл ее ведьмой, — ответила Сенара. — Это было, когда она жила в замке. Позже, когда появилась я, не было слышно таких разговоров.

— Люди вечно что-нибудь выдумывают, — сказала мать. — Я рада тому, что нынче мало говорят об этом. Я считаю, что такие разговоры… опасны.

Я обратила внимание на то, что слуги, суетившиеся возле стола, внимательно прислушиваются к беседе. Потом они перескажут все, что удалось подслушать здесь. Они припомнят колдунью, которая жила в замке Пейлинг, а потом исчезла. А то, что нынче эта женщина проживает в Испании, уж никак не снимет с нее подозрения в принадлежности к ведьмам.

Я наблюдала за Карлоттой. Как она была красива! Анжелет рядом с ней выглядела просто жалко, а значит, так же выглядела и я. Я заметила, что сэр Джервис уделяет Карлотте много внимания, так же, как и она ему, и это выглядело так, будто она вновь вытягивает свои щупальца для того, чтобы заполучить в свои сети и его, как она уже заполучила Бастиана. Все чаще сэр Джервис адресовал свои слова именно ей.

После ужина отец вышел вместе с сэром Джервисом. Они хотели продолжить обсуждение дел, связанных, по словам матери, с предполагаемой постройкой фабрики на Хугли. Мать сказала, что они озабочены разгорающимся конфликтом между государем и народом. Тот факт, что король Карл правит страной единолично, поражал мать. Сэр Джервис сказал, что это больше не может так продолжаться. Наступит кризис, и один Господь знает, что тогда произойдет.

Я спросила у матушки:

— Ты думаешь, мы почувствуем это и здесь?

— Дитя мое, от этого никуда не уйдешь.» Корабельные деньги» очень беспокоят народ в Плимуте, а эта убежденность короля в том, что он правит от имени Бога и потому действия его безупречны, отнюдь не делает его популярным.

— И что, по мнению отца, произойдет дальше?

— Рано или поздно должно быть достигнуто взаимопонимание. Королю придется изменить образ жизни. Он грубо обращается с пуританами и делает это, по слухам, под влиянием своей жены-католички. Мне не нравится как нынче идут дела, но будем надеяться, что со временем все уладится. Кстати, Берсаба, я хотела бы поговорить с тобой. Ты кое-что сказала за ужином… относительно ведьм.

— О да, мама.

— Я не хочу, чтобы велись разговоры на эту тему. Кажется, разговор начала именно ты.

— Вот как? — ответила я равнодушно.

— Я уверена в этом, дорогая. Мне очень не нравятся эти разговоры. Я никак не могу забыть тот день, когда они пришли за моей мачехой.

— И что тогда произошло, матушка? Это было очень страшно?

— Да. Я не хочу даже говорить об этом. Мне это потом еще долго снилось… до тех пор, пока я не вышла замуж за твоего отца. Когда я вспоминаю эту толпу — горящие факелы, крики и жестокие, грубые, злорадные, непристойные физиономии людей у стен замка… Не хотела бы я снова это увидеть!

— Ты думаешь, народ вновь может заинтересоваться ведьмами?

— Лучше не говори об этом. Сенара не разговаривала с, тобой на эту тему?

— Нет.

— Я помню, в молодости Сенара постоянно болтала о ведьмах, напоминая людям о том, что и ее мать обвиняли в колдовстве. Она просто не понимала, что тогда говорить об этом опасно. Как, впрочем, и сейчас.

— Мы не слышали таких разговоров, мама.

— Об этом иногда шепчутся слуги… страх перед ведьмами. Простые люди все еще верят, и я не хочу, чтобы народ начал болтать о колдовстве только потому, что опять приехала Сенара. Так что, Берсаба, прошу тебя… если кто-то поднимет эту тему — оборви его. Я не хочу, чтобы все повторилось вновь.

— Конечно, мама, — согласилась я.

— Понимаешь, милая, когда невежественные люди собираются в толпу, то… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Да, конечно. Они могут явиться сюда, в Тристан Прайори, как явились когда-то в замок Пейлинг. Они по-прежнему вешают и сжигают ведьм; они по-прежнему связывают им руки и ноги, а потом бросают в море, в реку или просто в пруд, если он достаточно глубок для того, чтобы в нем мог утонуть человек.

— Давай не думать об этом. И не говорить. Если ты услышишь, что об этом болтает кто-то из слуг, обрывай их. Они могут начать говорить об этом, потому что помнят бабушку Карлотты. А я этого не хочу, Берсаба.

— Я буду помнить об этом, мама, — неопределенно пообещала я, размышляя о том, заметила ли она, как я взволнована.

Поднимаясь к себе, я встретила на лестнице одну из служанок. В руке она держала платок.

— Его уронила леди Карлотта, — сказала она.

— Так почему ты не отнесешь его к ней в комнату? — спросила я.

Девушка явно смутилась.

— Мне страшно, госпожа Берсаба.

— Почему?

Девушка опустила глаза.

— Ну, чего ты боишься? — настаивала я. Она не могла ответить на этот вопрос. Я забрала у нее платок.

— Тебе не по себе от того, что она ведьма и может тебя сглазить? — спросила я.

— Ох, я боялась в этом признаться, госпожа Берсаба.

Я с удовлетворением подумала о том, как быстро распространяются слухи, а вслух сказала:

— Отдай его мне. Я занесу ей платок. Перед тем, как переступить порог, я произнесу молитву. Тебе следовало поступить именно так, верно?

— Думаю, что да, госпожа, но мне было трудно заставить себя…

— Ладно, не расстраивайся, я все улажу. Сложив платок, я направилась в комнату, в которой жила Карлотта. Я постучала в дверь, а поскольку ответа не было, то я открыла ее и вошла. На кровати лежала ее ночная рубашка, шелковая, украшенная тысячью оборок. Как красиво должна была выглядеть в ней Карлотта со своими темными, ниспадающими на плечи волосами! В воздухе чувствовался нежный запах духов. То, что здесь временно жила Карлотта, как-то изменило комнату.

Я тихо подошла к кровати и подняла ночную рубашку. Держа ее в руках, я представляла картину: я — невеста, и ко мне подходит Бастиан. Неожиданно на моем месте оказалась Карлотта, и я почувствовала себя отчаянно несчастной.

Неожиданно я ощутила, что за мной наблюдают. Я резко обернулась. Дверь в прихожую была открыта, и на пороге стояла Анна.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она с сильным акцентом.

— Я принесла платок твоей хозяйки, который она потеряла. Вот он, на столе.

Анна кивнула. Я понимала, что выгляжу глупо, стоя вот так, с ночной рубашкой в руках, и сказала:

— До чего красивая рубашка!

— Ее сшила я, — сообщила Анна.

— Поздравляю. Ты умеешь творить своей иглой настоящие чудеса.

Ее темные глаза смотрели на меня испытующе. Мне вдруг стало казаться, что меня видно насквозь, что эта женщина способна прочитать мои мысли: мою ненависть и желание отомстить Карлотте.

Анна молча подошла ко мне и, забрав у меня из рук ночную рубашку, положила ее на кровать.

Я подумала, что она обладает сверхъестественными способностями и знает, о чем я сейчас думаю. Анна будет охранять Карлотту, как сторожевой пес.

На следующий день я вновь ослушалась мать и выехала на прогулку одна. Я нуждалась в одиночестве, мне необходимо было подумать. Месть! Это чувство заполнило все мое существо. Мне казалось, что план составлен весьма умно: я останусь в стороне, а моя соперница погибнет. Любовь и тоска по Бастиану полностью растворились в этом новом чувстве.

Я отъехала не слишком далеко, когда заметила, что кобыла прихрамывает. Спешившись, я осмотрела копыта и увидела, что одна из подков потерялась. К счастью, до кузницы было всего около мили, и я тут же отправилась туда.

По пути я ласково уговаривала лошадь потерпеть, и наконец мы добрались до места. Ни мне ни Анжелет никогда не нравилось бывать здесь: кузнец — рослый широкоплечий мужчина — был малоприятным человеком, и мы всегда считали, что он, когда стоит у горящего горна, очень похож на дьявола, как будто готов бросить в пламя любого подвернувшегося под руку грешника, обрекая его на вечные мучения.

Томас Гаст был фанатичным верующим. Каждое воскресенье он выступал с проповедями в амбаре, стоявшем неподалеку от кузницы, и многие местные жители приходили послушать его — не потому, что разделяли его религиозную доктрину, а просто желая внимать его пламенным речам. Томас Гаст был пуританином и верил в то, что всякое удовольствие есть грех. В шутку я говорила Анжелет, переиначивая цитату из Евангелия: «Для Томаса Гаста единственный грешник, обреченный на вечные муки, дороже тысячи тех, кто вовремя покаялся».

Наши родители не были в восторге от этих горячих проповедей, опасаясь, что они могут вызвать в округе волнения. Они считали, что всякий человек вправе поклоняться Богу так, как велит ему его внутреннее убеждение, и при этом разумнее всего не навязывать своего мнения другим. Но Томас Гаст придерживался иной точки зрения. Он был уверен в том, что именно он, Томас Гаст, всегда прав, а все, кто хоть в чем-то с ним не согласны, пребывают в заблуждении. Более того, он не собирался оставлять их в неведении и переубеждал ближних своих словами, а если появлялась возможность, как в случае с членами его семьи, то и кожаным ремнем.

У него было десять детей, и все они вместе с бедняжкой-матерью жили в постоянном страхе, опасаясь вызвать гнев главы семьи каким-нибудь неосторожным словом или поступком, которые он мог расценить как греховные.

Это был очень неприятный человек, но, по словам моего отца, превосходный кузнец.

Когда я подвела к нему кобылу, Томас Гаст взглянул на меня с явным неодобрением. Возможно, потому, что моя шляпа для верховой езды была лихо сдвинута набекрень, а может быть, и потому, что пылающая во мне жажда мести придавала мне вид человека, радующегося жизни. Так или иначе, мой вид ему не понравился.

Я сообщила ему о случившемся, и он внимательно осмотрел ногу лошади, мрачно покачивая головой.

— Я была бы очень вам благодарна, если бы вы подковали ее прямо сейчас, — попросила я.

Томас Гаст опять покивал, глядя на меня своими горящими черными глазами. Их огромные белки были такими же, как у старого Касвеллина, и это делало Гаста похожим на дедушку — немножко безумным.

Я сказала:

— Чудесное утро, Томас. В такие дни хочется жить и жить, верно?

На самом деле после предательства Бастиана я воспринимала мир не столь уж радостно, но желание поозорничать было во мне неистребимо, а я знала, что любая радость, даже от данной Богом природы, немедленно вызовет бурный протест со стороны кузнеца.

— Вам следовало бы подумать о грехах, переполнивших этот мир, — проворчал он.

— О каких грехах? Светит солнце, цветут цветы. Если бы вы видели, какие в садах мальвы и подсолнухи! А пчелки так и вьются вокруг лаванды…

— Вы всего лишь слабая девушка, — заявил Томас Гаст. — И если вы не в состоянии увидеть мрак греха, окружающего вас, то обречены гореть в адском огне.

— Ну что ж, — подзадорила я его, — таких как я много. Похоже, единственный безгрешный человек — это вы. Одиноко же вам будет на небесах!

— Напрасно вы шутите такими вещами, госпожа Берсаба, — сурово сказал кузнец. — Знайте что Бог следит за каждым вашим шагом и всякий ваш грех учтен. Не забывайте об этом. Все ваши насмешки и шуточки взяты на заметку, и в один прекрасный день вам придется за них ответить.

Я тут же вспомнила о наших свиданиях в лесу, поняла, что Томас Гаст расценил бы их как смертный грех, заслуживающий вечных мук, и вздрогнула, потому что в Томасе Гасте было что-то такое, что заставляло в его присутствии хоть немного, но верить ему.

Я наблюдала за суровым лицом кузнеца, освещенным огнем горна, за тем, как ласково он обращается с лошадью, — он был способен относиться ласково только к лошадям, — и за тем, как он вдохновляется собственными словами, очевидно, представляя себя проповедующим в амбаре.

— Судный день грядет. Те, кто кичатся своими пышными нарядами, будут ввергнуты в бездну отчаяния. Человеческое воображение не в силах представить все ужасы адских пыток…

Он облизнул губы. Наверное, он представлял себя в роли палача Господня, и эта роль ему, видимо, очень нравилась.

Наконец, я устала от этих речей и, прервав его, сказала, что пойду прогуляться и вернусь к тому времени, когда лошадь будет подкована.

Выйдя из кузницы, я пошла посмотреть на садики, разбитые возле выстроившихся в ряд домиков. Домиков было шесть — все из серого корнуоллского камня, что типично для здешних мест. Садики разбиты перед фасадами, а на задах находились огороды, там же держали и мелкий скот. Во всех садиках буйно цвели цветы, за исключением дома кузнеца. Там росли овощи, а на задворках держали свиней. Однажды я побывала в доме кузнеца. Это произошло, когда у них родился очередной ребенок и мать послала меня и Анжелет с корзиной подарков. Все вещи в доме были простыми и грубыми — они служили делу, а не стояли для красоты. Девочки, их было четверо, всегда носили черные платья с высокими тугими воротничками. Так же одевалась и их мать. Волосы всегда спрятаны под чепцами, так что отличить сестер друг от друга было нелегко. Мы с Анжелет очень жалели детей Гаста.

Обойдя домики вокруг, я заметила в огороде девушку, занимавшуюся прополкой. Я слышала, что каждому члену семьи давалось дневное задание, и если отец не удовлетворялся результатом, они получали хорошую трепку.

Подойдя поближе, я поздоровалась с девушкой, и та, выпрямившись, ответила мне. Рассмотрев ее повнимательней, я решила, что это старшая из сестер. Она была моей ровесницей, наверное, ей исполнилось семнадцать. Я заметила, с каким интересом она рассматривает мой костюм для верховой езды; наверное, он казался ей таким же элегантным, как мне — костюм Карлотты.

— Добрый день, госпожа, — сказала девушка. Мне очень хотелось узнать, как живется в доме кузнеца. Конечно, до определенной степени я могла вообразить себе их жизнь и представить себя членом их семьи. Если бы я была дочерью Томаса Гаста, я восстала бы против него, это точно.

— Тяжелая у тебя работа, — посочувствовала я. — Как тебя зовут?

— Феб, госпожа, я — старшая.

Ее глаза вдруг наполнились слезами.

— Тебе плохо, да? — неожиданно для себя спросила я.

Она кивнула, и тогда я поинтересовалась:

— А что случилось?

— Ох, госпожа, вы уж не спрашивайте меня, — ответила она, — только не спрашивайте!

— Может быть, мы чем-то могли бы помочь тебе.

— Ох, ничем мне не помочь, госпожа. Что ни сделай — все будет к худшему.

— А в чем дело, Феб?

— Я не скажу.

Как ни странно, глядя на нее, я почувствовала, что между нами возникает какое-то взаимопонимание. Мне стало ясно: здесь замешан мужчина.

Я вспомнила Бастиана, и вновь меня охватила злость, на некоторое время прервавшая нить, связавшую меня и эту девушку.

— Конечно, — сказала я, — твой отец видит грех там, где все остальные видят только радость.

— Но мой грех настоящий.

— Что есть грех? — вопросила я. — Наверное, вредить другим людям — это и есть грех, — и тут же вспомнила о своем намерении уничтожить Карлотту. Это было самым черным из всех грехов. — Но если никто не пострадал… это не грех.

Она не слушала меня. Собственные переживания полностью захватили ее.

Я мягко спросила:

— Феб, ты… у тебя неприятность?

Она подняла на меня полные страдания глаза, но ничего не ответила, а выражение страха на ее лице напомнило мне о Дженни Кейс.

— Если я смогу, то попробую помочь тебе, — опрометчиво предложила я.

— Спасибо, госпожа.

Она вновь склонилась к земле и продолжила свою работу.

Я больше ничего не могла сказать ей. Если мои предположения верны, у Феб действительно были неприятности. Я увидела в ее лице то, что видел в моем лице дедушка Касвеллин, — в этом я уверена. Неужели девушки так меняются, когда у них появляется любовник? Наверное, потеря девственности как-то отражается на внешности, поскольку у Феб, конечно же, был любовник и теперь она столкнулась с последствиями.

Последствия. Ребенок! Я была ошеломлена мыслью о том, что такое могло случиться и со мной. «Я женюсь на тебе как только ты достигнешь совершеннолетия или раньше, если будет необходимо», — говорил Бастиан.

В наших с ним отношениях было, конечно, некоторое безрассудство: мы не слишком серьезно задумывались о том, что могло случиться. Я знала, что мои родители, хотя и будут потрясены, в случае чего отнесутся ко мне с любовью и пониманием. Так же восприняла бы это и тетя Мелани, а дядя Коннелл, будучи мужчиной, просто расхохотался бы, заявив, что Бастиан оказался шустрым парнем.

Совсем иначе обстояло дело у бедняжки Феб Гаст. Вплести в волосы ленту, расстегнуть в жаркий день пуговицу на воротничке, надеть пояс, подчеркивающий талию, на это платье, напоминающее бесформенный балахон, — все это было грехом. А уж валяться в поле или в лесу с мужчиной…

Я вернулась в кузницу. Подкованная кобыла уже поджидала меня. Томас Гаст был как никогда похож на подручного сатаны, и на обратном пути я все время думала о несчастной Феб Гаст.

Вчера я подслушала разговор двух служанок. Я вошла в дом из конюшен, а они занимались уборкой в одной из комнат, выходящих в холл. Они не заметили меня, поэтому я уселась и стала слушать, так как тема заинтересовала меня. Одной из девушек была Джинни, а другой — Мэб, девушка лет шестнадцати, о которой прислуга поговаривала, что она склонна искать приключений и неравнодушна к мужчинам.

Уловив имя Дженни Кейс, я вся обратилась в слух.

— Ну да, конечно, — говорила Джинни, — белая-то она белая, да только белые, бывает, оборачиваются черными… Могло такое случиться и с ней.

— А чем она занималась, Джинни?

— Она делала много хорошего. Ну, вот если бы я могла пойти к ней раньше, то избегла бы позора.

— Но ты ведь ни за что не откажешься от своего малютки Джеффа.

— Сейчас — нет. А тогда бы отказалась.

— А как вывели на чистую воду Дженни Кейс?

— Ты хочешь узнать как догадались о том, кто она? Я тебе кое-что расскажу. Однажды две служанки из поместья отправились к ней. Им, видишь ли, понадобилось приворотное зелье. Был там конюх, который и глядеть не хотел на одну из них, а она его решила окрутить. И ты знаешь, что они увидели? Прямо на коленях у Дженни Кейс сидела жаба… ужасная, склизкая жаба… только это не обычная была жаба. У нее были такие глаза, что они сразу поняли, что это сам дьявол, принявший образ жабы. Они задрожали от страха, повернулись, да как побегут к дому. Немного времени прошло, и вот одна из них заболела и говорит, мол, это от жабы на нее порча нашла, потому что жаба-то была не простая. Жаба-то была, как говорится, известная, а раз так, то Дженни Кейс, понятное дело, ведьма.

— А как же узнали, что жаба была не простая? Их вон сколько в пруду. Я много раз слышала как они поют по ночам весной, когда играют свои свадьбы, а потом опять лезут в воду — метать икру.

— Эти-то жабы обычные… а есть не простые.

— Да все они противные. Наверное, оттого, что вылезают по ночам.

— Это верно, но ты не путай тех и других. Есть такие, которые просто занимаются своими делами… ну, как всякая живность. А есть другие, которых ведьмы берут к себе в постель, а в жабах-то дьявольское семя, потому что дьявол скрывается в этих жабах.

— Как в той, что они увидели у Дженни Кейс?

— Может, так, а может, и не так, только когда узнали, что Дженни Кейс возилась с жабой, да держала ее на коленях, тут-то все и началось. Сказали, что она, мол, таскала жабу за пазухой, и что жаба ползала по ее телу, и что это не простая жаба.

Мэб захихикала, но Джинни оборвала ее:

— Сейчас-то ты смеешься, а вот услышит тебя какая-нибудь колдунья — будет не до смеху.

— Так ведь Дженни Кейс нет в живых.

— Да разве она одна ведьма на свете?

— А кто еще?

— Далеко искать не нужно…

Наступило благоговейное молчание.

— Ты думаешь… она…

— А почему бы и нет? Бабка у нее была ведьмой, а эти дела, говорят, передаются по наследству.

— Да, тут надо глядеть в оба. Я встала и быстро и бесшумно поднялась к себе в комнату.

Благодаря особым узам, связывающим меня с Анжелет, она почувствовала, что мне хочется побыть в одиночестве. Конечно, она предположила, что это связано с Бастианом, и я заметила, что она смотрит на Карлотту с неприязнью, так как была очень предана мне.

Обычно по вечерам, лежа в постели, мы обсуждали все происшедшее за день, и хотя с тех пор, как стало известно об измене Бастиана, я не имела никакого желания болтать с сестрой, предлога отказаться от этой привычки не подворачивалось.

Как-то раз после того, как за ужином шла светская беседа, в которой нам было очень трудно участвовать, поскольку Карлотта, Сенара и сэр Джервис вновь обсуждали события, происходящие при английском и испанском дворах, Анжелет спросила меня:

— Не кажется ли тебе, Берсаба, что Карлотта и сэр Джервис очень подружились?

— Я думаю, Карлотта привыкла привлекать к себе внимание мужчин.

— Это так. Конечно, она красива, этого у нее не отнимешь. А то, что ей приходилось много бывать при дворе, придает ей какой-то особенный блеск. Интересно, удастся ли нам когда-нибудь побывать при дворе?

— А тебе очень хочется?

— Наверное, это было бы интересно. Кроме того, нам рано или поздно придется выйти замуж, верно? Мама ведь не просто так говорила, что наш следующий день рождения будет выглядеть совсем по-другому.

Я зевнула.

— Это еще не скоро.

— Есть женихи у Трентов, у Кроллов и у Лэмптонов. Я думаю, нам прочат кого-то из них. До чего скучно будет прожить всю жизнь в нашей глуши! Хорошо было бы ничего не знать о своем будущем муже, а потом вдруг познакомиться с ним. А ты как думаешь?

Я почувствовала как во мне закипает гнев. Нет, я хотела, чтобы моим мужем стал Бастиан, которого я знала всю жизнь… а точнее, как выяснилось, не знала. Я привыкла считать его спокойным, хорошим человеком, на которого можно положиться. И вдруг оказалось, что он вовсе не такой. Достаточно было ему увидеть Карлотту — и он тут же забыл все клятвы, которые давал мне. Как мало мы знаем о людях, которых, как нам кажется, мы прекрасно понимаем!

— Ты что молчишь? Заснула?

— Что-что? — пробормотала я, делая вид, что совсем засыпаю.

— Ну ладно уж, спи, — позволила она. — Ты что-то в последнее время не хочешь говорить со мной.

Лучше всего было Оставаться одной, потому что в разговоре с Анжелет я могла ненароком раскрыть свои чувства. Я боялась, что в самый ответственный момент могу выдать себя неосторожно брошенным словом.

Поэтому я вновь нарушила запрет и выехала верхом в одиночку. Вдоль тропы с куманикой, мимо кузницы… Взглянув в сторону домиков, я тут же вспомнила о бедняжке Феб и о том, как у нее складываются дела. Я ясно представляла себе весь ужас ее положения, весь груз вины, тяготившей над ней. Что сделает с ней Томас Гаст, если мои предположения верны?..

Вечер был туманным и мрачным. Я отвела кобылу в конюшню и пошла через сад к пруду, где цвели белые лилии. И вдруг я услышала кваканье жабы.

Она сидела на берегу — сонная, отяжелевшая, видимо, объевшаяся насекомыми. Сердце бешено заколотилось у меня в груди: я вспомнила о подслушанном разговоре служанок.

Я быстро достала из кармана большой платок, нагнулась и завернула в него жабу. Вернувшись в дом, я немедленно поднялась к себе и с облегчением увидела, что Анжелет нет в комнате.

Я была вне себя от возбуждения. Я хорошо знала, что буду делать с жабой. Это было частью моего плана, и, заметив у пруда жабу, я не медля принялась за дело.

А почему бы и нет? Затягивать задуманное было бессмысленно.

По вечерам служанки отправлялись в спальни, расстилали кровати, перетряхивали перины, а если было холодно — клали в постели нагретые камни, завернутые во фланель.

Анна не занималась постелями Карлотты и Сенары. Впрочем, она не убирала и их комнаты. Это составляло заботу горничной, а Анна была камеристкой и считала уборку занятием ниже ее достоинства. Кроватями занималась Мэб, и это было особенно удачно, потому что именно она вела тот памятный разговор с Джинни. Размышляя об этом, я решила, что в дело вмешалась сама судьба: ведь мне-то было известно, что найдет Мэб в постели Карлотты. В коридоре, возле двери в спальню, стоял большой дубовый шкаф. Услышав как Мэб поднимается по лестнице, я на некотором расстоянии последовала за ней и спряталась за шкафом.

Все произошло точь-в-точь так, как я и предполагала. Через короткое время раздался пронзительный крик Мэб, и вслед за этим она вылетела из комнаты с лицом белым, как лепесток лилии. Меня она, конечно, не заметила, поскольку думала лишь о том, как бы побыстрее убраться отсюда.

Я выскользнула из-за шкафа и прошла в комнату Карлотты. Там на подушке сидела жаба. Она смотрела на меня недобрым взглядом, поэтому я завернула ее в платок и поспешила к двери. От страха кровь застывала в моих жилах, а сердце билось в груди, как барабан. Внезапно у меня возникло странное ощущение, что на меня кто-то глядит. Я осмотрелась. В комнате никого не было. Дверь в соседнюю комнату, где спала Сенара, была приоткрыта, но там я никого не заметила.

Откуда взялся этот неожиданный приступ страха? Ведь все оказалось таким простым. Нужно было лишь положить жабу в кровать, дождаться момента, когда Мэб придет расстилать постель, а потом, когда она выбежит (в этом я не сомневалась), забрать жабу, чтобы сбежавшимся сюда людям стало ясно, что жаба исчезла, как и подобало, по моему мнению, поступить известного рода жабе.

И вот теперь, когда я стояла, чувствуя как жаба шевелится в платке, мне хотелось бросить ее и убежать, куда глаза глядят… Я сказала себе: «Предположим, Карлотта действительно ведьма. Она околдовала Бастиана, предположим, это действительно не обычная жаба! Предположим, это дьявол в виде жабы! Но ведь это я нашла ее — совершенно безобидную жабу, сидевшую возле пруда, — и именно я сунула ее в постель Карлотты».

Откуда появилось чувство, что кто-то следит за мной? Я быстро подошла к двери и раскрыла ее. Там никого не было. И тогда я бегом выбежала из комнаты в коридор, где раздавался голос Мэб, сообщавший о том, что она видела.

Послышалась реплика Джинни:

— Да брось ты. Тебе просто показалось. Это все из-за того нашего разговора. Мэб возразила:

— Я туда не пойду. Я лучше умру.

Я укрылась в одной из комнат, пока они не прошли мимо, направляясь в спальню Карлотты, затем быстро прошмыгнула по галерее и спустилась по лестнице, с ужасом думая о том, что могу кого-нибудь встретить по пути. Выйдя через боковую дверь, я оказалась на заднем дворе, примыкавшем к саду.

Поспешив к пруду, я развернула платок. Жаба некоторое время не шевелилась. Я с неподдельным страхом следила за ней, ожидая, что в любую минуту она может принять какую-нибудь ужасную форму, но жаба, сообразив наконец, что очутилась на свободе и к тому же в родных краях, заковыляла к воде и спряталась там под большой камень.

Я подняла платок и пошла домой.

По пути мне встретилась группа оживленно разговаривавших служанок.

— Что случилось? — поинтересовалась я.

— Это все Мэб, госпожа Берсаба. У нее чуть не случилась истерика.

— А в чем дело?

— Да в том, что она увидела в постели леди Карлотты.

— В ее постели? Вмешалась Джинни:

— Мэб это могло и почудиться. Когда я пришла, никакой жабы там не было.

Служанки разом умолкли и уставились на меня.

— А с чего бы ей вдруг стали мерещиться подобные вещи? — спросила я.

— От разговоров, госпожа Берсаба, — сказала Джинни.

— Да видела я! — настаивала Мэб. — Она там сидела… прямо на подушке. А уж как она на меня смотрела… просто ужас! Не дай Бог кому такую жабу увидеть!

— Так где же она сейчас? — спросила я, притворяясь обеспокоенной.

— Начисто исчезла, — ответила Джинни.

— Ну-ну, — недоверчиво обронила я и пошла в дом. Я знала, что сегодня вечером единственной темой разговоров между слугами будет жаба, найденная Мэб в кровати Карлотты. Я также знала, что история с жабой не ограничится стенами поместья и расползется по всем окрестностям. Интересно знать, что скажет по этому поводу Томас Гаст? Привычки ведьм должны являться особенно греховными в его глазах.

В эту ночь кузнец приснился мне, стоящий у горна с безумными глазами, в которых мелькало пламя.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПОД ДОЖДЕМ

Как-то раз, ближе к вечеру, я лежала в саду под своей любимой яблоней, размышляя о Бастиане и гадая о том, чем он может заниматься в этот момент. Уезжая отсюда, он выглядел таким несчастным… И хотя я делала вид, что вообще его не замечаю, это было не так. Я надеялась, что он и сейчас несчастен. Он этого заслужил. Он бросил меня, а теперь попал в зависимость от Карлотты, которая еще не решила, собирается ли она выходить за него замуж, и если принять во внимание то, как складывались ее отношения с сэром Джервисом, богатым придворным, шансы Бастиана, деревенского сквайра, выглядели сомнительными.

Именно поэтому я ненавидела ее вдвойне: во-первых, за то, что она отняла у меня любимого, а, во-вторых, за то, что она сочла его недостаточно хорошим для себя. Учитывая все это, я не могла сожалеть об истории с жабой. Я знала, что слуги говорили почти исключительно на эту тему, поскольку постоянно подслушивала их разговоры. Часто я замечала как они шепчутся о чем-то в комнатах, в коридорах, в саду. При моем появлении они умолкали, но предмет их сплетен не был для меня секретом.

Иногда меня охватывало беспокойство: а что если Карлотта решит вернуться в замок Пейлинг? Она уедет отсюда… опять будет рядом с Бастианом… а когда ее здесь не будет, то народ постепенно забудет о своих подозрениях.

Пока я размышляла обо всем этом, ко мне подошла Джинни и сказала:

— Я видела как вы пошли в сад, госпожа Берсаба, и знала, где вас искать. Тут есть кое-кто, кто хочет переброситься с вами парой слов… по секрету.

Джинни говорила тихонько, и голос ее слегка дрожал от возбуждения, что делало ее похожей на заговорщицу. В последнее время меня не оставляло чувство вины. Если бы кто-то начал говорить со мной на эту тему, я бы тут же во всем созналась, так как допускала, что кто-то видел, как я вначале подбросила в постель жабу, а затем вынесла ее, и понял, зачем я это проделала. Так что… в любой момент все могли узнать о моей роли в этом событии.

Следующая фраза Джинни устранила мои страхи, однако очень удивила меня.

— Это Феб Гаст, — пояснила она.

— Чего она хочет?

— Ей нужно поговорить с вами, мисс Берсаба. Она сейчас сидит в амбаре. Она попросила найти вас и узнать, не можете ли вы прийти поговорить с ней.

Амбар, где хранили зерно, представлял собой каменное строение, находившееся на отшибе, и добраться до него было можно только пройдя через небольшое поле, раскинувшееся за садом.

— Кто-нибудь знает о том, что она там?

— Ой, нет, хозяйка. Она бы до смерти перепугалась, если бы кто ее там увидел. Меня-то она поджидала на тропинке, потому что знает, где я хожу, так вот она вышла навстречу и говорит: «Ты скажи госпоже Берсабе, скажи ей, что мне ее надо видеть». Ну и сказала, что будет ждать в амбаре.

— Ну что ж, пойду узнаю, в чем там дело, — сказала я, почувствовав нечто вроде ликования: все-таки она пришла ко мне.

Когда мы добрались до амбара, я открыла дверь и заглянула внутрь. Скрип двери заставил Феб вскочить на ноги, но как только она узнала меня, на ее испуганном лице выразилось облегчение.

Я почувствовала себя взрослым человеком, несущим ответственность за происходящее, то есть таким, каким Анжелет с ее полным отсутствием опыта стать не могла.

Я сказала:

— Джинни, возвращайся домой и никому не говори, что видела здесь Феб. Я найду тебя, когда вернусь домой.

Джинни вышла, а я прикрыла дверь.

— О госпожа! — воскликнула Феб. — Мне было некуда податься, и я подумала о вас. Вы были так добры со мной в тот раз.

— Но ведь я пока ничего не сделала для тебя, Феб.

— Да хватит и того, как вы на меня посмотрели. Как будто все сразу поняли.

— Слушай, Феб, — сказала я, — ты встречалась с мужчиной, и теперь у тебя будет ребенок. Это так?

— Вы ужасно умная, хозяйка. Откуда вы узнали?

— Я не знала… я просто… догадалась. Феб, видимо, подумала, что у меня есть какие-то сверхъестественные способности, и теперь бедняжка в отчаянии смотрела на меня, как на богиню, которая спасет ее от всех неприятностей. Не скрою, такая оценка льстила мне. Вообще все выглядело очень странно: я пыталась навлечь несчастье, а быть может, и смерть на одну женщину и с радостью бросалась на помощь другой. Это являлось чем-то вроде искупления вины, попытки задобрить ангелов. Более того, я упивалась ощущением власти, оно действовало как бальзам, исцеляя раны, нанесенные мне Бастианом. Я уселась рядом с Феб.

— Как это произошло? — спросила я.

— Он сказал, что я очень хорошенькая и что на меня приятно смотреть. Он сказал, что просто глаз от меня оторвать не может. До этого я и не думала, что могу кому-то нравиться. Ну, и от этого я совсем размякла.

— Бедная Феб, — сказала я, — должно быть, трудно жить под одной крышей с таким человеком, как твой отец.

При упоминании об отце Феб задрожала.

— Я его боюсь, госпожа Берсаба. — Она расстегнула свое безобразное черное платье и показала мне шрамы от плети на плечах. — Он избил меня за то, что я в субботний день пела песню о весне. Я думаю, он меня убьет. Конечно, я этого заслуживаю. Я так согрешила!

— А почему ты сделала это, Феб?

— Охота на меня нашла, госпожа Берсаба. Я кивнула. Кто мог понять ее лучше, чем я?

— Давай перейдем к делу, — сказала я. — Он об этом знает?

— Господь храни нас, нет. Моя мать знает, и отец может выбить из нее признание. Он обвинит в моих грехах и ее. Отец скажет, что она знала о моем разврате и оставила его безнаказанным. Что же мне делать, госпожа Берсаба?

— Я подумаю.

— Вы страшно добры ко мне. Ко мне никто никогда так хорошо не относился.

Мне стало стыдно. Я даже не думала, что могу испытывать такие чувства. Я узнала о себе нечто новое. Мне нетрудно было поставить себя на место Феб. Я могла представить, как на меня находит охота и как бы я почувствовала себя на месте дочери Томаса Гаста. Именно поэтому я была способна проявить сочувствие к Феб и оказать ей помощь. И даже в такой момент я подумала: Анжелет никогда не могла бы этого сделать. Наивная Анжелет просто ничего не поняла бы.

Я спросила:

— А он не может жениться на тебе? Она покачала головой:

— Он уже женат. Я знала об этом с самого начала. Просто не представляю, что на меня нашло.

— И давно ты носишь ребенка?

— Ну, пожалуй, месяцев шесть. Рано или поздно приходит время, когда этого уже не скроешь… И это время пришло.

— И ты решила бежать…

— Да. Мать об этом знает. Знает уже два дня. Она очень переживает. Все говорит, что отец меня убьет. Тяжелый он человек… но хороший. Он просто не умеет прощать грехи, а мой грех, наверное, из самых тяжелых. Мать за меня боится. Вот поэтому я и убежала. Подумала, что так будет лучше.

Она смотрела на меня с мольбой, и я сказала:

— Не бойся, Феб. Я позабочусь о тебе. Не убивайся так. Это вредно для малыша.

— Ох уж этот малыш… Лучше бы он умер, госпожа. И я тоже. Я уж хотела себя порешить, но… просто не смогла.

— О таких вещах нельзя и думать. Вот это действительно грех. Теперь слушай. Ты здесь останешься на ночь. Никто не знает о том, что ты здесь, кроме Джинни, но она будет молчать, потому что знает, что иначе я очень рассержусь на нее. Я принесу тебе шерстяное одеяло, чтобы ты могла завернуться, и соберу тебе поесть. На двери есть засов. Когда я выйду, ты запрись и никому, кроме меня, не открывай. К утру я что-нибудь придумаю.

Она расплакалась.

— Ох, госпожа Берсаба! Вы так добры ко мне! Вы просто ангел, вот вы кто… Ангел милосердия. Я этого никогда не забуду.

— Хватит разговоров. Сиди здесь и жди. Я вернусь.

Я вышла из амбара и услышала, как она заперлась изнутри. По дороге домой я ощущала себя возбужденной, сильной, богоподобной.

Утром я поняла, что нельзя бесконечно держать Феб в амбаре и что единственный разумный выход — рассказать обо всем матери. Я могла бы сделать это еще вчера вечером, поскольку очень хорошо знала, что она никогда не откажет в помощи девушке, попавшей в тяжелое положение. Мне пришлось хорошенько присмотреться к самой себе и признать, что вчера я руководствовалась эгоистическими мотивами. Я хотела присвоить себе славу спасительницы бедняжки Феб и не делиться ею ни с кем. Вот поэтому я сама принесла ей еду и одеяла. Вот поэтому я до утра никому о ней не говорила.

Но теперь надо было рассказать обо всем матушке, пока кто-нибудь случайно не натолкнулся на Феб.

Мать я нашла в кладовой вместе с одной из служанок. Матушка обрадовалась, увидев меня здесь, так как считала, что нам с Анжелет полезно знакомиться с искусством хранения припасов.

— Мама, — сказала я, — мне нужно поговорить с тобой.

Наверное, у меня был очень серьезный вид, потому что она тут же сказала служанке: «Продолжай заниматься делом, Анни», а мне велела пройти в спальню.

Мы поднялись наверх, и я сообщила ей о том, что Феб скоро станет матерью, что она убежала из дому и что я спрятала ее на ночь в амбаре.

— Ах, бедная, несчастная девушка! Что же с ней будет? Томас Гаст такой жестокий человек… А почему ты не пришла ко мне еще вчера вечером?

— Феб страшно испугана, мама, а я не знала в точности, как ты к этому отнесешься. Мне нужно было укрыть ее хотя бы на ночь. Я пообещала ей, что сделаю все возможное. Мы должны ей помочь.

— Конечно. Она попросту не может вернуться к своему отцу.

— А можно ей остаться здесь?

— Придется так и сделать, ничего другого не придумаешь. Но что будет с ребенком?

— Ведь ребенок Джинни живет здесь.

— Да. Но Джинни была одной из наших служанок. Мы не можем позволить людям думать, что им можно заводить детей, а потом устраивать их здесь, словно в поместье приют.

Я понимала, что, говоря со мной, мать в то же время обдумывает, что же делать с Феб. Конечно, она ни за что не выгонит девушку и позволит ребенку остаться здесь, объяснив это тем, что нельзя разлучать мать и дитя. Я видела в ее глазах страх: она представляла гнев Томаса Гаста и то, что может произойти с девушкой, попади она в его руки.

— Мама, — сказала я, — она очень напугана. Если ты поговоришь с ней, она немножко успокоится.

— Милое мое дитя, мы, несомненно, ей поможем. Она поживет здесь, по крайней мере, до тех пор, пока не родится ребенок, а потом будет видно, что делать дальше.

— Ох, мамочка, спасибо тебе!

Она взглянула на меня с любовью и одобрением.

— Я очень довольна, что ты относишься к людям с состраданием.

— Значит, я поступила правильно, дав ей надежду, пообещав помощь?

— Я и не ожидала от тебя ничего иного. Иди в амбар и приведи ее в дом.

Обрадованная, я побежала к амбару. Постучав в дверь, я назвала себя, и Феб отодвинула засов. В ее заплаканных глазах затаился страх.

— Все в порядке, — сказала я, — ты останешься у нас в доме. Я обо всем поговорила с матерью. Она сказала, чтобы ты ничего не боялась. Ребенка ты родишь здесь, а потом будет видно.

Феб упала на колени, схватила мою руку и начала целовать ее. Я была вне себя от счастья. После предательства Бастиана я еще ни разу не чувствовала себя так хорошо и вряд ли когда-нибудь еще буду такой счастливой.

Сохранить в тайне присутствие Феб в доме было, конечно, невозможно. Мы даже и не пытались сделать это. Мои родители сказали, что рано или поздно Томас Гаст обо всем узнает, и чем скорее это произойдет, тем лучше. Исчезновение его дочери должно иметь какое-то объяснение, и не пройдет нескольких часов, как кто-нибудь из слуг забредет поболтать в деревню, а такие слухи распространяются мгновенно, как лесной пожар.

Так что мы не удивились, когда на следующий день в Тристан Прайори явился Томас Гаст.

Феб заметила его издалека и, к моему удивлению, немедленно побежала ко мне за защитой.

Она, Анжелет и я пристроились к щелям в стене солярия , через которые можно было незаметно наблюдать за происходящим в холле, причем все было не только отлично видно, но и слышно. Мы с Анжелет пользовались этими щелями с детства, подсматривая за тем, как родители принимают гостей. Моя сестра сразу же приняла близко к сердцу проблемы бедняжки Феб, что ничуть меня не удивило, и решительно заявила, что та ни в коем случае не должна возвращаться к свирепому кузнецу. С присущим ей энтузиазмом она взялась подбирать одежду, которую можно было приспособить к располневшей фигуре Феб, и ткани, из которых мы собирались сшить приданое для малыша.

В нашем доме кузнец выглядел менее свирепо, чем у себя в кузнице. Я вспомнила зловещие отблески пламени на его лице и звон наковальни, звучавшей под его руками по-сатанински. Мне кажется, он был несколько подавлен обстановкой нашего дома, наверное, она показалась ему роскошной. В то же время он относился к этому великолепию с неодобрением, полагая, что все земные сокровища суть прах и тлен.

В холл спустилась мать. Рядом с этим могучим мужчиной она казалась очень хрупкой, но в ней чувствовалось такое достоинство, что кузнец не мог его не осознавать.

— Уважаемая госпожа, — начал Томас Гаст, — до меня дошли слухи, что в вашем доме находится моя дочь, и я хочу забрать ее отсюда.

— С какой целью? — спросила мать.

— Чтобы поступить с нею так, как она того заслужила, мэм.

Я почувствовала, как Феб, стоявшая рядом со мной, задрожала.

— Не бойся, — прошептала я, — ты никуда не пойдешь. Слушай.

— Именно по этой причине мы и решили, что вашей дочери следует остаться здесь, во всяком случае до тех пор, пока она не родит ребенка. Девушка в ее положении не должна подвергаться жестокому обращению, хотя бы в интересах еще не родившегося ребенка.

Томас Гаст был несколько сбит с толку. Мать говорила так, будто речь шла о ребенке вполне благородного происхождения. Он пробормотал:

— Я вас не очень понимаю, мэм. Вы, должно быть, просто не знаете…

Мать воспользовалась его замешательством:

— Я знаю о том, что произошло. Бедняжку Феб соблазнил мужчина, который не может жениться на ней. Она молода, почти ребенок. Мы обязаны проявить к ней милосердие. К тому же нужно подумать и о новой жизни. А она, я уверена, поняла, что поступила нехорошо, и никогда не повторит эту ошибку.

Кузнец больше не мог сдерживать свою ярость:

— Мэм, к сожалению, она — моя дочь. Лучше бы я придушил ее в колыбели, но не переживал бы теперь такого позора. Мне нужна моя дочь. Я буду лупить ее до тех пор, пока она не запросит пощады. Это единственная возможность смыть ее черные грехи. Не то чтобы она получила за это прощение — полностью она все поймет, когда отправится в ад… но для начала ей следует попробовать вкус пекла здесь, на земле.

— Она и без того провела в аду большую часть своей жизни, — резко сказала матушка. — Пуританская набожность, Томас Гаст, не принесла вашей семье ничего, кроме горя. Мы не собираемся отдавать вам Феб. Она останется здесь. Мы найдем для нее работу в доме, и давайте на этом закончим разговор.

Кузнец походил на льва, у которого пытаются отнять добычу.

— Я осмелюсь еще раз напомнить вам, мэм, что она — моя дочь.

— Это не дает вам права дурно обращаться с ней.

— Простите, мэм, но все права на моей стороне. Отдайте ее мне, чтобы я смог наставить ее на путь истинный и, возможно, спасти от вечных мук.

— Если мы отдадим ее вам, Томас Гаст, и если вы причините вред ей или ее будущему ребенку, это будет называться убийством. Вы это понимаете?

— Не пытайтесь запугать меня, мэм. Мне просто нужна моя дочь.

В холле появился отец. Он встал рядом с матерью и тихо сказал:

— Отправляйтесь домой, Томас Гаст. Ваша дочь останется здесь до рождения ребенка. Я запрещаю вам вредить ей и напоминаю о том, что вы нарушили границы моих владений. Я не разрешал вам приходить сюда.

— Вы захватили мою дочку, хозяин…

— Ваша дочь останется здесь. Идите и подумайте вот о чем: кузница принадлежит мне, и если вы хотите продолжать работать в ней, то должны подчиняться моим приказаниям. Если с вашей дочерью что-нибудь произойдет по вашей вине, я обвиню вас в умышленном убийстве, и тогда ваша судьба будет незавидна.

— Хозяин, я — богобоязненный человек, я хочу служить Господу и выполнить свой долг по отношению к семье.

— Жестокий это долг, Томас Гаст.

— Это мои дети, и я отвечаю за них перед Богом.

— Кроме того, вы отвечаете перед Богом и за себя, — подчеркнул отец.

— Конечно, хозяин! В наших краях, кроме меня, нет истинно верующих людей. Я молюсь, стоя на коленях, по четыре часа в день и слежу за тем, чтобы моя семья следовала моему примеру. Девчонка всех нас опозорила, и небеса вопиют о мести.

— Вы лучше подумайте о том, как бы не навлечь на всех нас позор вашим жестоким обращением с ближними.

Эти слова явно уязвили Томаса Гаста. В тот момент, переполненный праведным гневом, он даже готов был лишиться своей кузницы.

— Худо дело, если такого человека как я поучают те, под чьей крышей находят приют шлюхи и ведьмы.

Сказав это, он повернулся и вышел.

Родители взглянули друг на друга, и я увидела ужас на их лицах. Я знала, что это целиком моя вина.

Ореол славы, которая окружила меня с тех пор, как я отправилась в амбар к Феб, мгновенно улетучился. Отец взял мать за руку, и они вместе вышли. Он явно пытался успокоить ее.

В течение двух следующих дней Феб не выходила из дома, и мы с Анжелет присматривали за ней. Мы напоминали матери ее обещание, что в восемнадцать лет мы получим камеристку, которая будет заниматься нашей одеждой, шить, делать нам прически и выполнять различные поручения. Раз уж у нас появилась Феб, то мы и попросили сделать ее камеристкой. Восемнадцати лет нам еще не было, но ждать осталось совсем недолго.

Мать, тронутая нашим теплым отношением к Феб, охотно согласились. Поначалу я побаивалась, что Анжелет с ее более привлекательной манерой обращения с людьми отнимет у меня симпатии Феб, но через некоторое время стало ясно, что этого не произойдет. Феб не забыла о том, что я сделала для нее, и забывать не собиралась. Я была ее спасительницей, и она поклялась помнить об этом всю жизнь.

— Я буду вашей рабыней до самой смерти, госпожа Берсаба, — сказала она.

— Нынче рабов не держат, Феб, — ответила я. — Если ты останешься моей служанкой, этого будет вполне достаточно.

— Я никогда не смогу с вами расстаться, — с жаром продолжала она, — вы изменили всю мою жизнь. Вы даже заставили меня полюбить будущего ребенка.

Я была просто счастлива.

Джинни сообщила нам, что Томас Гаст в своих ежевечерних проповедях угрожает всем адским огнем.

— А слушать его приходят прямо-таки толпы, хозяйка. Еще недавно их собиралось немного… таких, как он. Они хотят, чтобы люди не танцевали и не пели, а только слушали проповеди и молились целыми днями.

Наблюдала я и за Карлоттой с сэром Джервисом. Они часто выезжали вдвоем на прогулки и вообще очень подружились, что, судя по всему, нравилось Сенаре. Я слышала, как она говорила нашей матери:

— Это отличная партия. Я уверена, что Карлотта никогда не смогла бы жить в глуши. Мать ответила:

— Когда-то ты была здесь очень счастлива, Сенара… до тех пор, пока не уехала. И уж тогда ты не захотела возвращаться.

— Мне понравилась бродячая жизнь, но вернуться сюда мне частенько хотелось. С Карлоттой дело обстоит иначе. Я здесь выросла, а место, где ты провел детство, всегда будет каким-то особенным.

Как-то раз, когда я стояла возле окна спальни и смотрела на луну, ставшую почти полной, вошла Феб и остановилась позади меня. Я повернулась и улыбнулась ей. Меня очень радовала ее преданность, и я с удивлением чувствовала, что это дает мне гораздо большее удовлетворение, чем планы мести.

— Взгляни на луну, Феб, — сказала я. — Правда, красиво?

— Скоро будет полнолуние, госпожа Берсаба. Ее брови были нахмурены, и выглядела она озабоченной. Я спросила:

— Что случилось, Феб? Ведь все идет хорошо, разве не так?

— Я думаю, мне нужно кое-что рассказать вам, госпожа. Это как раз насчет луны.

— Луны? Господи, что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что вы ее не любите, госпожа, и оттого пока помалкивала. Но все же вам решать, что делать…

— Да о чем ты, Феб?

— В деревне последнее время болтают, госпожа. Мой отец всегда выискивал ведьм, а теперь, когда я оказалась здесь, он возненавидел этот дом. Несмотря на все его благочестие, в нем залежи ненависти, он даже никогда не поет и не смеется, поскольку считает это грехом. Он ненавидит грешников, ненавидит вас за то, что вы укрыли меня и спасли от кары, и еще он ненавидит колдуний. Он говорит, что хотел бы на каждом дереве повесить по ведьме. Тогда, по его мнению, мы избавимся от них.

— В последнее время много говорят о ведьмах.

— О да, госпожа, и это началось с тех пор, как приехали эти леди. Когда-то за одной из них ходили к стенам замка Пейлинг, но она сбежала. Сейчас больше разговоров идет про дочку. В ней, говорят, прямо видно дьявола, и она сумела околдовать джентльмена из Лондона. Их все время видят вместе. Поначалу, когда они приехали сюда, в поместье, разговоров почти и не было. Ведьмы ведь обычно живут в хижинах, и их легко распознать. Многие вообще не хотели верить в то, что леди может быть колдуньей… Это пока не нашли у нее кое-что на подушке.

Я ахнула.

— А теперь?..

— А теперь у них есть доказательство, госпожа. Они собираются захватить ее при первой возможности и повесить на дереве в ночь полнолуния. Если они сумеют захватить ее потихоньку, то так и сделают, поскольку не хотят иметь неприятности с господами, а если не сумеют… Ну, тогда они все равно ее заполучат.

Моей первой мыслью было: сработало! Я сумела добиться своего! Я сумела сделать то, что задумала, и никто не заподозрит, что я приложила к этому руку. Я с ней рассчитаюсь. Теперь ее убьют… причем ужасным образом… а я буду отомщена.

А потом я представила как толпа тащит ее к пруду. Они, наверное, привяжут ее правую руку к левой ноге, а левую руку — к правой ноге и бросят ее в воду. Если она утонет, то ее посмертно признают невинной, а если всплывет — признают виновной и повесят.

Это была превосходная месть. Отвратительная смерть, унижающая Карлотту, считающую себя знатной леди.

А почему бы и нет? Она ведь отняла у меня Бастиана, а потом отвергла его и взялась за сэра Джервиса — по крайней мере, так все это выглядело. Она заслужила самого худшего, и я не стану ее жалеть…

Пока не нашла у нее на подушке жабу…

Феб смотрела мне в глаза.

— Вы такая добрая, госпожа Берсаба! Вы не позволите, чтобы это случилось.

Я сжала руку Феб и отправилась к матери.

— Я должна тебе что-то сказать, мама. Пожалуйста, быстрее… нельзя терять время.

Вновь мм оказались вдвоем в ее спальне.

— Они хотят схватить Карлотту, — сообщила я. — Если они не смогут сделать этого раньше, То в полнолуние обязательно поймают ее. Они собираются ее убить… или повесить, или утопить… Возможно…

— Дитя мое, — прервала меня мать, крепко прижав к себе. — Я этого боялась. Этот человек обезумел. Он жаждет мести. И при этом называет себя благочестивым! Будь у него возможность, он пытал бы всех подряд. Его поступками руководят не небеса, а сам ад!

— Что же делать, мама?

— Слава Богу, ты вовремя обо всем узнала. До полнолуния еще два дня. Сегодня вечером они уедут. Мы с отцом все устроим.

Вечером Сенара и Карлотта уехали, а сэр Джервис, завершивший переговоры с нашим отцом, решил сопровождать их.

Я лежала в постели и была так взволнована, что не могла уснуть. Что же я наделала! Я все так тщательно спланировала, и в тот самый момент, когда мои усилия должны были увенчаться успехом, я сама, своими собственными руками все разрушила.

Я не понимала себя. Что такое на меня нашло? Ведь я ненавидела Карлотту — и тем не менее спасла ее.

В комнату вошла мать и остановилась возле кровати.

— Они в безопасности, — сообщила она, — вскоре они уже будут в замке Пейлинг.

Я ничего не ответила, и она, наклонившись, поцеловала меня.

— Это ты спасла их, — сказала она, — я горжусь тобой, моя дорогая.

Когда она вышла, подала голос Анжелет:

— Ты стала прямо-таки святой. Мама тобой гордится, а Феб вообще считает кем-то вроде богини.

— Но ты ведь так не думаешь, — ответила я и добавила:

— И я тоже.

Анжелет решила поболтать о ведьмах, а я сделала вид, что изо всех сил борюсь со сном.

— Я думаю, что она все-таки ею была, — вынесла свой приговор Анжелет. — Ведь, в конце концов, у нее в кровати нашли жабу. Как жаба могла попасть туда… а потом исчезнуть, а?

Я молчала, продолжая спрашивать себя, что заставило меня поступить так, как я поступила, и не могла найти ответа.

Ночь полнолуния прошла без происшествий, так как вся округа узнала, что Карлотта уехала вместе с матерью и джентльменом из Лондона. Это было воспринято как еще одно доказательство наличия у нее особых способностей. Но напряжение спало, всеобщее возбуждение сошло на нет. Охоту на ведьму в полнолуние отменили, и беременная дочь Томаса Гаста стала работать служанкой в Тристан Прайори, где должен был родиться ее ребенок. Не впервые Большой дом укрывал за своими стенами сбившуюся с пути девушку, и в соответствии с естественным ходом событий все вскоре должно было успокоиться.

Жизнь в поместье вновь вошла в нормальное русло. Торжественные трапезы в большом холле отменили, и мы вновь ели в маленькой столовой. Отец обсуждал с Фенимором хозяйственные дела, и они вместе обдумывали, как организовать управление поместьем на то время, когда они оба уйдут в море. У нас был очень хороший управляющий, который мог взять на себя большую часть повседневных обязанностей Фенимора, так что особых оснований для беспокойства не находилось и мечта моего брата могла наконец сбыться.

Маме, конечно, не хотелось отпускать обоих мужчин, но она, как обычно, подавляла дурные предчувствия, надеясь на лучшее.

Прошла почти неделя после отъезда Карлотты, Сенары и сэра Джервиса, прежде чем мы получили первые сообщения из замка Пейлинг. Состоялась помолвка Карлотты с сэром Джервисом, и они отправились в Лондон, поскольку жених должен был находиться в столице, если хотел сохранить свое место при дворе. Они собирались сыграть свадьбу уже в Лондоне, и Сенара сопровождала их, намереваясь некоторое время пожить с молодыми до своего возвращения в Испанию.

Я сразу же подумала о Бастиане и, надо признать, почувствовала некоторое удовлетворение, так как зна, — ла, что он несчастен после того, как Карлотта опозорила и бросила его.

Через два дня Бастиан приехал в Тристан Прайори.

Я вовремя услышала его голос и тут же заперлась в своей комнате, чтобы немного собраться с мыслями. Вскоре в дверь постучала прибежавшая наверх Анжелет.

— Ты знаешь, кто к нам приехал? Бастиан! Спускайся и поговори с ним.

Я колебалась. Если я не выйду и откажусь встретиться с ним, это истолкуют так будто я продолжаю переживать все происшедшее. Такой оборот событий меня не устраивал. Я хотела оставаться гордой и сильной, но боялась, что увидев его, растаю и соглашусь возобновить наши былые отношения.

Именно этого я и не хотела. Простив его, я всю жизнь пребывала бы в неуверенности, не зная, когда он опять надумает бросить меня, встретив более привлекательную женщину.

Нет, его поведение нельзя простить.

Я спустилась в холл, где находился он, Бастиан, еще недавно вызывавший во мне такой восторг. Он взглянул на меня, и в его глазах засветилась радость, а я, в свою очередь, обрадовалась тому, что осталась почти равнодушной. Я постоянно представляла его обнимающимся с Карлоттой.

— Доброе утро, Бастиан.

Он взял мои ладони и нежно сжал их. Я постаралась не ответить на рукопожатие.

— О, Берсаба, как я рад видеть тебя!

Анжелет стояла рядом, добродушно улыбаясь. Я знала, что она думает: «Ну, теперь все в порядке. Карлотта убралась с дороги, и Бастиан опять свободен для Берсабы».

Как раз это и доводило меня до бешенства. Неужели он считает, что меня можно бросать и подбирать, как какую-нибудь безделушку? Мои чувства к Бастиану изменились. Я вдруг поняла (это произошло совсем недавно), что любила не столько Бастиана, сколько его восхищение мной, то, что он выделил меня, предпочел меня Анжелет. Да и все мои чувства были так или иначе связаны с Анжелет, большей частью они рождались от горячего желания доказать, что я ничуть не хуже — да нет, гораздо лучше — моей сестры.

А она, милая простушка Анжелет, совсем ничего не понимала. Простодушная, предсказуемая и, может быть, именно поэтому более любимая, чем я.

— Очень приятно видеть тебя, Бастиан.

— Мне нужно так много сказать тебе.

— Да, наверное, ты хочешь рассказать нам, как была расторгнута твоя помолвка.

— О… она никогда не казалась мне реальной.

— Но она оказалась достаточно реальной, чтобы ее расторгнуть. — Я повернулась к Анжелет:

— Мне нужно пойти сообщить маме, что приехал Бастиан.

— Я схожу, — предложила Анжелет.

— Нет, тебе лучше остаться и занять Бастиана, — и я направилась к лестнице раньше, чем она успела запротестовать.

Я поднялась, переговорила с матерью, она спустилась в холл, но я не стала сопровождать ее. Потом я задумалась, не выглядело ли мое поведение слишком демонстративным. Ведь мне всего лишь хотелось показать, что Бастиан меня больше не интересует.

Подошло время ужина, а мы так и не оставались наедине. Как только мы оказывались рядом, я тут же старалась найти кого-нибудь поблизости, Бастиан умоляюще смотрел на меня, ну а я наслаждалась сложившейся ситуацией. Это была моя месть… и она оказалась гораздо слаще той, которую я замышляла для Карлотты. В конце концов, ведь именно Бастиан являлся главным виновником всего случившегося.

Конечно, избежать встречи наедине не удалось. Это случилось на следующее утро, когда я спустилась в сад, чтобы нарезать цветов для букета. По правде говоря, я сама устроила так, чтобы эта встреча состоялась: я хотела, чтобы это случилось днем и поблизости от дома. Я знала, что не люблю Бастиана и никогда по-настоящему не любила его, с этим все было в полном порядке. Просто я вспоминала о том, как лежала на прохладной траве, а он склонялся надо мной, и, признаться, вспоминала об этом с удовольствием, — ну, скажем, более чем с удовольствием.

Но моя гордыня держала меня в узде, и я обязана была оставаться сильной и не поддаваться желаниям.

Вот поэтому я и подстроила эту встречу в саду, где что-то большее, чем просто разговор, было невозможно.

— Берсаба! — воскликнул Бастиан. — Мне необходимо поговорить с тобой.

Я сделала вид, что страшно заинтересовалась розой, предназначенной для букета.

— Выслушай меня. Я приехал сюда для того, чтобы просить твоей руки.

Я удивленно подняла брови. Совсем недавно эти слова вызвали бы у меня восторг. Мне еще не исполнилось восемнадцати лет — срок, когда я собиралась выйти замуж, но как все изменилось за последнее время! Я познакомилась с сэром Джервисом из Лондона, и следует признать, что, хотя он и не вызвал таких чувств как Бастиан, но очень понравился мне изяществом речи, изысканными манерами, умением одеваться. Он помог мне осознать, что есть и другая жизнь — непохожая на то простое существование, на которое мы были обречены здесь, в провинции. Меня захватили разговоры о придворной жизни, которые так часто вели между собой он, Карлотта и Сенара. Я подумала: я слишком молода для замужества. Если я выйду за Бастиана, то проведу здесь всю свою жизнь. Хочу ли я этого? Разве мне не хочется посмотреть на мир? Поехать в Лондон, увидеть короля, королеву и всех тех людей, которых обсуждали в разговорах за столом? Действительно, приезд Карлотты изменил все, в том числе и меня. Брак означает нечто большее, чем возможность переспать с мужчиной на перине, а не на жесткой земле. Это, конечно, удобно, но брак накладывает и определенные обязательства: ты становишься взрослой и должна рассматривать жизнь с сотни различных точек зрения. Да, события последних недель заставили меня осознать, что я еще очень молода и не знаю жизни.

Поскольку я это поняла, мне было ясно как вести себя с Бастианом. Я ответила:

— Благодарю тебя, Бастиан. Я воистину польщена. Очень мило с твоей стороны вспомнить обо мне сейчас, когда тебя отвергла Карлотта, но я слишком молода для замужества и пока не собираюсь вступать в брак.

— Берсаба, не будь дурочкой. Ты разговариваешь как сэр Джервис Пондерсби.

— Это, несомненно, привлекательно. Ведь Карлотта предпочла его речь твоей — грубой, деревенской.

— Ты ревнуешь, Берсаба, и зря. Я не знаю, что на меня нашло. Просто какое-то наваждение. Я ничего не мог с собой поделать.

— И даже забыл о том, что обещал жениться на мне?

— Я всегда помнил о тебе, Берсаба… ведь после того, что произошло между нами…

— Мы можем забыть об этом, — жестко отрезала я.

— Ты способна забыть?

— Да, — смело ответила я, — и уж если я способна на это, то ты и подавно… Впрочем, тебе это уже удалось.

— Берсаба, моя милая маленькая Берсаба…

— Я тебе не милая. Нашлась и помилей меня. И только оттого, что она предпочла другого, ты оказался здесь.

— Я прошу тебя выйти за меня замуж. Неужели ты забыла о том, что отдала мне? Это положено отдавать лишь мужу. Разве тебе это неизвестно? Ведь я соблазнил тебя, Берсаба. Что сказали бы твои родители?

— Да ничего, поскольку они об этом не узнают. Ты не соблазнял меня, Бастиан. Это я соблазнила тебя. Мне хотелось испытать новые ощущения. Ну что ж, я получила то, чего хотела, и что касается меня, тема исчерпана.

— Ты говоришь так, как… как…

— Ну, как кто?

— Как куртизанка.

— Возможно, я и есть куртизанка. Ты, во всяком случае, принимал меня за нее, не так ли? Ты был моим любовником, а как только появилась Карлотта, забыл обо мне.

— Я никогда не забывал о тебе, ни на минуту. А теперь я хочу исправить свою ошибку.

— Исправить… — Я знала, что мои глаза засверкали. — В этом нет необходимости, Бастиан. К счастью, все обошлось без… последствий. Все кончено. Я больше не хочу тебя. Я больше в тебе не нуждаюсь. Ты что, не понимаешь этого?

— Ты так изменилась, Берсаба. Я просто не могу поверить в то, что это ты.

— Тебе оказалось трудно поверить в то, что я не собираюсь бросаться в твои объятия? Ты это имеешь в виду? Я стала взрослой, Бастиан. Ты помог мне стать взрослой. Вот что ты сделал для меня, и в каком-то смысле я благодарна тебе за это. Я уже не ребенок. Я начала кое-что понимать в жизни. Я не достанусь мужу усохшей девственницей… и это благодаря тебе.

— Да, ты никогда не усохнешь, Берсаба.

— Ну, от некоторых можно усохнуть… как сейчас от тебя. Ладно, Бастиан, я вынуждена просить тебя больше не беспокоить меня.

— Я поговорю с твоими родителями, — сказал он.

— Они никогда не заставят меня выйти замуж вопреки моему желанию. — Я взглянула на свои пальцы. — Острые у этих роз шипы.

Не глядя на Бастиана, я пососала палец. Потом я продолжала срезать розы, а он стоял и беспомощно смотрел на меня.

Мать попросила меня зайти в ее гостиную, чтобы что-то сказать мне.

— Берсаба, — начала она, когда мы остались наедине, — Бастиан приехал просить твоей руки.

— Я уже отказала ему, мама.

— Я понимаю твои чувства, дитя мое. Он изменил тебе ради Карлотты, а она его отвергла. Бастиан слишком пылок. Ему следовало бы выждать. Но срок помолвки может быть и длительным. Собственно говоря, он таким и должен быть, потому что мы с отцом считаем тебя слишком юной для замужества.

— Не стоит обсуждать все это, мама. Я не выйду замуж за Бастиана.

— Мне казалось, что вы нравитесь друг другу.

— Он мой кузен.

— Это не является серьезным препятствием.

— Но родственникам лучше не вступать в брак, разве что их связывает настоящая непреодолимая , любовь.

— Я всегда мечтала, что Бастиан женится на одной из вас.

— Возможно, Анжелет сделает ему это одолжение.

— Дорогая Берсаба, по-моему, ты раздражена. Не принимай так близко к сердцу историю с Карлоттой. Она, конечно, необычное создание. Ты ведь видела, что достойнейший джентльмен сэр Джервис тут же настолько увлекся ею, что собирается жениться на ней. Карлотта околдовала и Бастиана, но он говорит, что всегда любил тебя и хотел стать твоим мужем.

— За исключением того времени, когда он был помолвлен с Карлоттой.

— Конечно, ты глубоко оскорблена, я понимаю. Но теперь все прошло.

— Мама, постарайся понять меня. Все это кое-чему меня научило, и если я выйду замуж, то выйду не за Бастиана. Он мне нравится, но я его не люблю. Пожалуйста, не требуй от меня этого, потому что я не соглашусь… не соглашусь…

— Ты же прекрасно понимаешь, что ни твой отец, ни я никогда не станем принуждать тебя к браку против твоей воли.

— Тогда вопрос решен.

— Давай лучше отложим его на некоторое время. Хорошенько подумай, Берсаба. Бастиан был бы хорошим, верным, надежным мужем. Он постепенно помог бы тебе понять смысл брака.

Я про себя улыбнулась этой наивности. Любопытно, что бы сказала мать, узнав о наших страстных объятиях в уединенных местечках? Дилемму, стоящую перед Феб, она сумела оценить правильно. Но как бы она поступила, узнав, что ее дочь оказалась в такой же ситуации?

— Я никогда не выйду за Бастиана, — сказала я, — это окончательное решение.

Матушка вздохнула и поцеловала меня, уверена: она надеется, что в один прекрасный день я передумаю.

Однако, Бастиан понял, что надеяться не на что. Он уловил изменения, произошедшие во мне, и решил, что все дело в его отношениях с Карлоттой. Это было так, но лишь до определенной степени. Я узнала кое-что о самой себе, причем именно в той области, которая, как я думала, была мне известна. Жизнь оказалась поразительно сложной. Мне еще многому предстояло научиться, и я горела желанием побыстрее начать учебу. Я чувствовала, что получила от Бастиана все, что только могла получить.

Прошло несколько дней. Я держалась холодно, отчужденно и уже не боялась оставаться с ним наедине, так как после того, как у меня появилась возможность сравнить его с сэром Джервисом, он перестал казаться мне юным прекрасным богом. Я больше не испытывала желания броситься в его объятия.

На некоторое время я освободилась от своих страстей Бастиан понимал меня больше, чем родители, которые не знали, насколько далеко зашли наши отношения.

Перед отъездом Бастиан обратился к моему отцу с просьбой взять его в долю и разрешить ему отправиться в плаванье вместе с ним и Фенимором.

Отец ответил, что нельзя столь поспешно принимать важные решения. Не следует считать, что мой отказ от предложения Бастиана означает конец всему его сложившемуся образу жизни.

Бастиан умолял отца пойти ему навстречу, и отец сказал, что, может быть, согласится.

Итак, Бастиан покинул нас, а вскоре до нас дошла весть, что Карлотта стала леди Пондерсби и теперь они вместе с Сенарой живут в поместье неподалеку от Лондона.

В конце концов отец решил, что у него найдется место и для Бастиана, и в сентябре, когда корабль уходил в открытое море, на его борту находились мой отец, брат и вместе с ними — Бастиан.

Перед самым их отъездом появился гонец из Лондона, доставивший отцу письма от сэра Джервиса, и среди них одно, адресованное нашей матери — от Сенары, а другое — нам с Анжелет от Карлотты.

Мы схватили письмо и побежали наверх в спальню, чтобы побыстрее прочитать его. Вот что там было написано:

«Мои милые двойняшки!

Как мне хотелось видеть вас на церемонии моего бракосочетания. Вам было бы интересно посмотреть, как все это происходит в столице. Я все время думаю о вас, о том, что вы живете в такой глуши, и о том, какое удовольствие доставил бы вам визит ко мне. Ведь вы говорили, что мечтаете увидеть Лондон. Ну что ж, теперь у вас появилась такая возможность.

Я послала вашей матери письмо с формальным приглашением. Надеюсь, она вас отпустит.

Путешествие до Лондона оказалось довольно утомительным, но это стоило того, чтобы оказаться здесь. Теперь мы с мамой наслаждаемся временным пребыванием в загородной резиденции.

Я очень надеюсь увидеть вас обеих, но если вас не отпустят вдвоем, то приезжайте по очереди.

Жду от вас новостей.

Карлотта.»

Мы с Анжелет смотрели друг на друга сияющими глазами.

— В Лондон! — воскликнули мы.

Анжелет бросилась ко мне в объятия и сказала:

— Мы поедем вдвоем. Мы не должны отставать друг от друга. Я не позволю тебе уехать без меня.

— А я — тебе.

— Нам понадобятся новые платья.

— И мы возьмем с собой Феб. Ведь нам нужна камеристка.

— Как будет чудесно увидеть Лондон! Ты думаешь, нам удастся увидеть короля и королеву?

— Карлотта приглашает нас в Лондон, но не ко двору.

— Да, но она же бывает при дворе, верно? Так что, может быть, она захватит с собой и нас.

Анжелет вывалила из комода все наши наряды и начала примерять их, то улыбаясь, то хмурясь. Она была страшно возбуждена.

Увидевшись с матерью, мы поняли, что она далеко не в восторге от полученного приглашения.

— Вам нельзя покидать дом, — заявила она, — пока нельзя. Отец уезжает, а вместе с ним Фенимор…

Матушка выглядела такой расстроенной, что Анжелет тут же воскликнула:

— Конечно, мы никуда не поедем, мама! Я совсем забыла, что ты останешься одна, — а затем, улыбнувшись, добавила:

— А почему бы тебе не поехать вместе с нами?

— Я обязана находиться здесь, чтобы встретить отца, когда он вернется.

— Но ведь он только что уехал. Его не будет несколько месяцев.

— Посмотрим, — сказала мама.

Но я знала, что она не захочет отпустить нас.

После отъезда отца мы вновь нанесли визит в замок Пейлинг. Мать и тетя Мелани подробно обсуждали предложение Сенары, и мать призналась, что опасается трудностей, связанных с поездкой, и будет беспокоиться за девушек, путешествующих без присмотра. Совсем другое дело, если бы она могла поехать вместе с нами, но никогда нельзя быть уверенной в сроках возвращения отца. Он только что уехал, это правда, но иногда возникают обстоятельства, заставляющие прервать путешествие в самом начале. Ей всегда было не по себе, когда она оставляла поместье в отсутствие Фена, а уж когда он дома, то она обязана находиться рядом.

Я понимала, что у матери нелегко на душе. Она ведь знала, как мы хотим поехать, и в то же время не могла нам этого позволить.

Мы зашли и к дедушке Касвеллину. Он по-прежнему сурово глядел на нас, по-прежнему был недоволен, когда мы молчали, и рычал на нас, если мы говорили недостаточно умные вещи.

Я заметила, что он частенько посматривал именно на меня. Он явно различал меня и Анжелет.

— Ну-ка, подойди, — потребовал он и подтянул меня поближе, так что я касалась пледа, прикрывавшего его парализованные ноги. Затем он схватил меня своими костлявыми пальцами за подбородок и заставил посмотреть прямо ему в глаза. — Так чем же ты занимаешься? — спросил он.

— Я помогаю тете Мелани собирать цветы, — ответила я.

Он рассмеялся.

— Я не про это. Ты же все понимаешь. Ну и хитрунья же ты, как мне кажется.

Он слегка шлепнул меня.

Мать наблюдала за этой сценкой с улыбкой, довольная тем, что отцу пришлась по душе одна из внучек. До чего же невинным существом была моя мать! Это, наверно, потому, что она старалась видеть в каждом только хорошее. А вот дедушка Касвеллин был в свое время изрядным повесой, о его похождениях вспоминали до сих пор. Касалось это и историй с женщинами. Он заявил мне, что я унаследовала некоторые его черты.

Очень может быть, что это действительно так.

И все-таки мне стало немного не по себе и я стала задумываться над тем, а не знал ли дедушка о наших с Бастианом взаимоотношениях.

Гвенифер и Розен продолжали обсуждать приглашение и, конечно, завидовали, потому что их не пригласили.

— Я считаю, — сказала Анжелет, — что она хочет отблагодарить Берсабу, спасшую ей жизнь. Ведь вы же знаете, ее хотели похитить и убить, а Берсаба узнала об этом и предупредила события.

Кузины страшно заинтересовались этой историей. Просто удивительно, как люди оживляются, когда речь заходит о ведьмах и колдовстве.

Мы гостили в замке неделю. На обратном пути лил проливной дождь, и мы вымокли до нитки. Мама настояла на том, чтобы мы хорошенько пропарили ноги в ведре с горячим настоем целебных трав — что предохранило бы нас от простуды. Тем не менее я все-таки простудилась и вынуждена была некоторое время провести в постели.

У Феб уже подошло время родов. Она страшно располнела, и с середины сентября мы каждый день ждали рождения ребенка, но роды запаздывали.

Меня очень интересовал будущий младенец. Анжелет, конечно, тоже, но у меня были свои соображения. Мне хотелось, чтобы ребенок родился здоровеньким, и чтобы в свое время Феб смогла рассказать ему историю о том, как я привела ее в поместье, и чтобы он осознал, что обязан мне своим появлением на свет.

Сентябрь почти прошел. Каждое утро я озабоченно смотрела на Феб, которая становилась все толще и толще, но дитя никак не давало о себе знать.

Джинни заявила:

— Ох уж эта Феб! Все-то сроки она перепутала. Похоже, папаша слегка повредил ей мозги.

Наступил последний день сентября, а роды так и не начались. Утро было мрачным, в воздухе висел плотный туман, и я вдруг сказала Анжелет:

— Мне кажется, что ребенок родится сегодня.

Должно быть, — согласилась она, — роды и так запаздывают недели на три. Феб забеспокоилась.

— Я чувствую, что со мной произойдет что-то ужасное, госпожа Берсаба, — призналась она. — Как вам кажется, Господь не накажет меня за распутство?

— Нет, — резко ответила я. — Если он собирался наказывать людей за такие поступки, то ему следовало сотворить их по какому-то иному образу.

Феб испугалась. Я думаю, она решила, что на меня сию минуту обрушится гнев Господень и покарает за святотатство. Этого следовало ожидать, ведь она воспитывалась в семье Томаса Гаста.

Во второй половине дня пошел дождь. Большие тяжелые капли непрерывно били в окно. В четыре я заметила, что Феб выглядит нездоровой, и она призналась, что появились боли, поэтому я немедленно отправилась на конюшню и приказала одному из конюхов ехать к повитухе и немедленно доставить ее сюда. Она жила в небольшой деревушке в двух милях от нашего поместья.

Слуга выехал, а я вернулась к Феб. Заставив ее улечься в кровать, я встала у окна, ожидая прибытия повитухи.

Феб выглядела очень плохо, и я не знала, по какой причине: то ли от боли, то ли от страха, охватившего ее в самый ответственный момент. Семнадцать лет она выслушивала мрачное пророчества отца о возмездии, ожидающем нас за грехи, и не было ничего удивительного в том, что сейчас она ожидает самого худшего.

Я уговаривала Феб не бояться. Множество девушек бывали в таком же положении, и все завершилось удачно для них. Я была почти готова рассказать ей о собственном опыте, чтобы успокоить ее, но вовремя удержалась.

Когда во дворе раздался стук копыт, я стояла у окна и тут же бросилась к лестнице, решив, что конюх привез повитуху.

Конюх действительно вернулся, но один.

— Где же матушка Гэнтри? — спросила я.

— Она не может приехать, госпожа Берсаба.

— Как это не может? Ведь я специально послала тебя за ней!

— Я стучался в дверь, но никто мне не открыл. Тогда я закричал: «Тебя требуют в Тристан Прайори. Там рожает служанка».

— И что дальше?

— Она подошла к окну и покачала головой. Потом откинула занавеси и сказала: «Уезжай отсюда, а то пожалеешь». Ну, я и поехал, чтобы все вам рассказать, хозяйка.

— Ты дурак! — воскликнула я. — Она нам необходима. Как ты думаешь, я посылала бы тебя, если бы нам было наплевать, приедет она или нет? Седлай мою кобылу.

— Госпожа Берсаба…

— Седлай лошадь! — заорала я, и он, дрожа, повиновался.

— Госпожа Берсаба, — бормотал он, — уж лучше я еще раз…

Я прыгнула в седло и выехала за ворота. Дождь лил как из ведра. Я не была одета для верховой езды. Голова моя была непокрыта, и волосы прилипли к спине.

Я уже предвидела ореол славы, окружающей мой поступок. Это я спасла Феб от ее отца; это я спасла Карлотту от толпы фанатиков, хотя до этого сделала все, чтобы предать ее в их руки; и теперь я продолжала играть свою героическую роль. Я собиралась в последний момент доставить повитуху, которую дурень-конюх не смог уговорить приехать, поскольку она устала или была слишком ленива, чтобы трогаться с места ради какой-то служанки.

Я подъехала к домику и забарабанила в дверь. В ответ послышался слабый голос, и я, откинув щеколду, вошла внутрь.

— Миссис Гэнтри… — начала я.

Она лежала в кресле, и только подойдя вплотную и встряхнув ее, я заметила, что у нее огненно-красное лицо и остекленевшие глаза.

— Убирайся! — простонала она, — не подходи ко мне. Отойди подальше, говорю тебе.

— Миссис Гэнтри, сейчас начнутся роды…

— Уходи отсюда, — закричала матушка Гэнтри, — я больна оспой.

Я поняла, почему она не открыла дверь конюху, и осознала, что, войдя в дом, подвергла себя смертельной опасности.

Я вышла из дома и села в седло.

Обратная дорога в поместье показалась мне очень долгой. В конюшне конюхи уставились на меня. Мокрая и уставшая, я поднялась наверх, в комнату Феб. В дверях стояла мама.

— Куда ты отлучалась, Берсаба?

— Я ездила за матушкой Гэнтри. Она не сможет приехать… она больна… говорит, что это оспа.

— Ты с ней виделась?

— Да. Я вошла в хижину и хотела забрать ее с собой.

— Ах, дитя мое, — вздохнула мать, — ты должна немедленно снять с себя всю одежду.

— Что с ребенком Феб?

— Он родился… мертвым.

Я пристально посмотрела на мать, которая сейчас думала только обо мне.

— А Феб?

— Ей очень плохо, но она, Бог даст, выкарабкается. Я хочу, чтобы ты немедленно переоделась. Пойдем.

Она повела меня за собой.

Я чувствовала себя слабой, разбитой, опустошенной.

Часть третья. АНЖЕЛЕТ

ГАЛЕРЕЯ СОБОРА СВЯТОГО ПАВЛА

В дороге мне было грустно — ведь я впервые в жизни рассталась с Берсабой. Кроме того, я постоянно ощущала беспокойство, потому что в нашей жизни наступил поворотный пункт, и я инстинктивно понимала, что прежние времена уже не вернутся.

Я так часто мечтала побывать в Лондоне, так ярко представляла себе это путешествие, что сейчас у меня временами появлялось жутковатое чувство, что я своими желаниями и вызвала эту лавину событий. Однажды одна умная женщина (я уверена в том, что она была белой ведьмой) заявилась в замок Пейлинг вместе со своим мужем, который был кем-то вроде странствующего торговца. Тетя Мелани предоставила им ночлег и женщина, желая как-то отблагодарить нас за гостеприимство, предложила нам погадать. Молодежь приняла предложение с радостью. Я навсегда запомню предсказание, касавшееся меня. Звучало оно примерно так: «Если тебе очень сильно захочется чего-то, ты это получишь. Просто думай об этом и представляй себе, что оно уже стало твоим. Если ты будешь так делать, твои желания почти всегда исполнятся. Но за это придется платить, причем так, как ты не ожидаешь и, может быть, не хочешь. Может даже случиться, что ты пожалеешь о том, что получила желаемое».

Именно так я чувствовала себя по пути в Лондон. Я уехала из-за болезни Берсабы. Я видела страх в глазах матери и знала, что она решила отправить меня в безопасное место, потому что когда Феб родила мертвого ребенка, Берсаба заразилась от повивальной бабки оспой. Поначалу мы не знали этого наверняка. Берсаба отправилась под проливным дождем за повитухой и, войдя в ее дом, прикоснулась к ней, не заметив сразу ужасные знаки болезни на ее лице.

Вернувшись, она рассказала нам о случившемся, и мать немедленно уложила ее в постель, заставив лежать и на следующий день. А тем временем мы узнали, что повитуха умерла, а в деревушке еще несколько человек заболели оспой.

Наша мать, обычно столь мягкая, повела себя как генерал, собирающий войска перед решительной схваткой с противником — в данном случае со смертельно опасной болезнью.

Она немедленно послала за мной, и я поняла зачем.

— Ты больше не будешь спать в одной комнате с Берсабой, — объяснила она, — твои вещи перенесут в маленькую комнату в восточном крыле.

Эта комната располагалась в противоположном конце дома — дальше всех от спальни, которую мы занимали вместе с Берсабой.

— Кроме того, тебе не следует навещать сестру, пока я не разрешу этого.

Я пришла в ужас. Не видеть Берсабу, с которой я почти не расставалась всю свою жизнь! Я почувствовала себя так, словно от меня оторвали какую-то часть моего естества.

— Мы обязаны вести себя благоразумно, — сказала матушка на следующий день. Ее поведение было очень хладнокровным, несмотря на то, что ее терзал страх. — То, что Берсаба находилась в контакте с больной, это факт. В то время она была простужена, а значит, особенно предрасположена к заболеванию. Через неделю, в крайнем случае, через две, мы узнаем точно, заболела ли она. Если заболела, то тебе придется уехать отсюда.

— Уехать… от Берсабы, когда она тяжело больна!

— Дорогая моя девочка, это опасная болезнь, которая часто кончается смертью. Нам надо вести себя храбро, но мы ничего не сумеем сделать, если будем закрывать глаза на очевидное. Я собираюсь отослать тебя в Лондон… если это случится.

— В Лондон… без Берсабы?

— Я просто хочу, чтобы ты оказалась подальше отсюда. Дела могут обернуться весьма печально, и если Берсаба действительно заразилась, нам понадобятся все наши силы, чтобы ее спасти.

— Тогда я должна быть здесь и помогать вам.

— Нет. Я не позволю тебе рисковать собой.

— А ты сама, мама?

— Я — ее мать. Не думаешь ли ты, что я могу кому-то передоверить уход за ней?

— А что, если ты сама заразишься? — Мои глаза округлились от ужаса.

— Я не заражусь, — уверенно заявила она. — Я не должна заразиться, поскольку мне надо ухаживать за Берсабой. Но еще ничего не известно. Пока я только хочу, чтобы ты держалась от нее подальше. Вот почему я велела тебе перебраться в другую комнату. Обещай мне, что не будешь пытаться свидеться с ней.

— Но что она подумает обо мне?

— Берсаба умная девочка. Она понимает, что произошло, и осознает опасность. Поэтому она согласится с нашим решением.

— Мама, разве я смогу уехать в Лондон, зная, что она больна?

— Сможешь, ибо должна это сделать. Вы так близки… так привыкли друг к другу, что, боюсь, мне не удастся удержать вас от свиданий.

— Но как же… в Лондон… без Берсабы?

— Я не спала всю ночь, обдумывая, как устроить все наилучшим образом, и решила, что следует поступить именно так. Если ты уедешь в замок Пейлинг, это все-таки будет слишком близко… а к тому же, я думаю, тебе полезно сменить обстановку. В Лондоне все будет для тебя в новинку. Там ты не будешь так волноваться.

— Мама, ты думаешь, что она может умереть…

— Она должна жить. Но нам надо смотреть на вещи трезво, Анжелет. Последние недели она жила в постоянном напряжении… а потом эта простуда. Но я выхожу ее. Я уже послала в Лондон письмо, в котором сообщила Сенаре обо всем и предупредила ее, что ты выезжаешь через две недели, если не наступит улучшения. Так что готовься. Боюсь, тебе придется ехать в том, что есть, — на подготовку новых нарядов у нас просто нет времени. Надейся на лучшее, Анжелет. Возможно, все и обойдется.

Я была ошеломлена. Так долго мечтая о Лондоне, я никогда не думала, что мне придется отправиться туда без Берсабы. Я просто не представляла себе жизнь без нее.

Так или иначе, но две недели прошли. Каждое утро я смотрела в лицо матери, пытаясь прочитать на нем то, о чем с ужасом думала. Весь дом погрузился в уныние. Берсаба оставалась в своей комнате, и только мать заходила к ней. Она сказала мне, что Берсаба все понимает и согласна.

А потом настало утро, когда я прочитала в глазах матери страшную весть. Появились первые угрожающие симптомы.

Вот почему в это октябрьское утро я находилась на пути в Лондон с горничной Мэб, и, конечно, с грумами — для охраны и для того, чтобы заниматься багажом.

Я ехала и думала о сестре, гадая, увижу ли ее вновь.

Я плохо запомнила это путешествие, целиком поглощенная мыслями о Берсабе. Первую ночь мы провели в замке Пейлинг, и это была невеселая встреча, поскольку все думали о том, что может произойти в Тристан Прайори.

Я поняла, что они не очень-то надеются на выздоровление Берсабы, а их уверения в том, что ее заболевание протекает в мягкой форме, что она получает превосходный уход, что за последние годы болезнь хорошо изучена и многие выздоравливают, звучали как-то неубедительно.

Дорога в Лондон заняла у нас две недели. Мне они запомнились как переезд с одного постоялого двора на другой, подъем с восходом солнца, езда до полудня, когда лошади должны были отдыхать, а потом — опять дорога, опять постоялый двор, ужин, сон…

По возможности мы держались проселочных дорог, так как старший грум полагал, что на них меньше всего шансов встретить разбойников. Он сказал, что грабители предпочитают большие дороги с оживленным движением, и хотя на проселке тоже попадаются богатые путешественники, бандиты могут прождать впустую целый день, поэтому они действуют там, где побольше проезжих.

Это объяснение показалось мне логичным, но другие, думаю, хлебнули страху в то время, как я мысленно находилась в знакомой спальне в Тристан Прайори вместе со своей сестрой. Когда шел дождь, я едва это замечала; когда дорога становилась непроходимой и нам приходилось искать объезд, я принимала это со стоицизмом.

Мэб сказала мне:

— Как будто вас здесь нет, госпожа Анжелет. Вот что с вами творится. А я ответила:

— Я не могу быть нигде, кроме как в Тристан Прайори, со своей сестрой.

Иногда я винила себя в том, что так мечтала о поездке. Мои мечты сбылись, но таким странным, жутким образом. Ведь я знала, что мать ни за что не отпустила бы нас в Лондон; она начала бы думать обо всех напастях, которые подстерегают девочек в пути и в Лондоне. Но не было опасности страшней той, что угрожала моей сестре Берсабе, и мать была согласна на все, лишь бы вывести меня из-под удара.

Вот так и протекало наше путешествие. Мы пересекли Теймар в районе Гунислейка, проехали через Девон до Тавистока, а оттуда — в Сомерсет и Уилтшир, где я увидела высеченные на склоне горы изображения необычных белых лошадей, которые, говорят, были сделаны еще до прихода христианства в Англию. Когда мы подъехали к Стоунхенджу, этому таинственному каменному кольцу, я подумала, что здесь задолго до вторжения римлян на Британские острова совершались загадочные церемонии; затем я припомнила странные слухи о Карлотте и стала размышлять над тем, действительно ли она ведьма. Непонятная история приключилась с жабой, найденной у нее в постели. Мать, которая терпеть не могла болтовни о колдовстве, поскольку считала, что это ведет к жестоким расправам над несчастными старухами, которые творят обезумевшие люди, делала вид, что вообще ничего особенного не произошло. «Все это — плод воображения слуг», — заявила она. Что же касается жабы, то этот факт она объяснила так: каким-то образом жаба попала в дом — если, конечно, поверить Мэб. Впрочем, жаба могла ей и привидеться, а в ее реальность Мэб поверила потому, что хотела поверить.

Ну что ж, мать была искренне убеждена в том, что говорила, ведь она сама послала меня к Сенаре и Карлотте.

Итак, из Стоунхенджа через Бейзинсток в Рединг, где я слегка оживилась и тут же устыдилась этого, поспешно обратив свои мысли к ложу скорби в Тристан Прайори. Сквозь деревья мне удалось рассмотреть Виндзорский замок. Он выглядел великолепно: серые башни, зубчатые стены, большой парк вокруг. Я сразу же вспомнила уроки истории в классной комнате, где мы сидели рядом с Берсабой и слушали, как Эдуард III поднял в этом парке дамскую подвязку и изрек фразу, ставшую поговоркой: «Дурен тот, кто об этом дурно подумает», — рассказ об этом мы любили слушать вновь и вновь. Я вспомнила, что здесь останавливался король Иоанн перед тем, как подписать в Раннимеде Великую хартию вольностей, и что в этом лесу охотился Генрих VIII. Вид замка поднял мое настроение, но тут же все прочие чувства были вытеснены воспоминанием о сестре.

И тогда я подумала: «Она всегда будет со мной. Я никогда не избавлюсь от Берсабы». То, что мне пришло в голову слово «избавиться», было странно: это звучало так, будто я нахожусь в каком-то плену, из которого хочу освободиться.

Мы подъезжали все ближе к Лондону, но я продолжала думать не о том, что ожидает меня в этом городе, а о том, когда же придут вести о Берсабе.

Наконец мы добрались до Пондерсби-холла — резиденции сэра Джервиса, расположенной неподалеку от Лондона, возле реки, запруженной судами направляющимися в Лондон и из Лондона.

Это был величественный дом, но я привыкла к большим особнякам — ведь я росла в имении отца и в замке дедушки, а нет ничего более внушительного, чем замок-крепость с серыми зубчатыми башнями, построенный во время нормандского нашествия. Однако Пондерсби-холл отличался и от имения, и от замка. Он был высокомерен. Не знаю, правильно ли так говорить о доме, но именно это определение пришло мне в голову. Выглядел он ухоженным, чего не хватало домам Корнуолла. Я решила, что это объясняется тем, что он расположен в укромном юго-восточном уголке Англии и не подвергается действию наших жестоких штормов, а более сухой прохладный климат не оказывает столь разрушительного действия на стены. Да и вообще дом был не так уж стар. Его построили около 1560 года, ему не было еще и ста лет, и оттого в нем чувствовался дух современности, которого, конечно, недоставало дедушкиному замку.

Возможно, это ощущение усиливалось тем, что во всем здесь поддерживался идеальный порядок. Трава на газоне внешнего дворика выглядела так, будто ее подстригли пару часов назад. Серые стены были чистыми, словно только что вымытыми, и скорее серебристо-серыми, чем серо-черными, как стены замка Пейлинг. Мое внимание привлекли резные украшения в небольших нишах у основания фонтана. Под ним располагался выступающий портик, а справа от него — огромное окно с замысловатым переплетом, с бесчисленными разноцветными стеклами — синими, красными, зелеными.

Я подумала: интересно, что сказала бы Берсаба, увидев все это? В течение последующих недель подобная мысль не раз приходила мне в голову.

Когда мы въехали во внешний двор, навстречу вышел слуга. Он был одет в ливрею синего и зеленого цветов — вскоре я узнала, что это цвета рода Пондерсби. Поклонившись, он сказал:

— Добрый день, мэм. Мы со вчерашнего дня ждем вашего приезда. Мне приказано встретить вас и проводить в ваши апартаменты. Я дам распоряжение конюхам насчет лошадей, о ваших слугах тоже позаботятся должным образом.

Я поблагодарила его и спросила, как его зовут.

— Джеймс, мэм. Я мажордом. Если у вас возникнут какие-то затруднения, сообщите мне об этом, и я приложу все силы для исправления положения.

Мне стало смешно, и я вновь вспомнила о Берсабе: ей тоже было бы весело полюбоваться на этакую чопорность.

Я спешилась, тут же почувствовав, как неуклюжи мои движения после длительного пребывания в седле. Представляю, как безупречный Джеймс мысленно поднял брови, задавая себе вопрос: что это за странное существо, не гармонирующее с нашим прекрасным замком?

Мэб тоже спешилась и заняла свое место позади меня. Сопровождавшие нас мужчины отправились за конюхами, видимо, в предназначенные для них помещения.

Джеймс помог нам преодолеть две ступеньки крыльца, проделав это с таким важным видом, словно участвовал в какой-то торжественной церемонии. Вскоре я убедилась в том, что такой же дух значительности происходящего Джеймс привносил во все свои дела, стремясь показать, что он совершает действия, только достойные его внимания.

Вслед за ним мы прошли в холл, свет в который проникал через окно с разноцветными стеклами, и тут наше внимание привлек потолок с прекрасными лепными украшениями и галерея для музыкантов в дальнем конце холла.

Нас встретила женщина, одетая в синее платье и зеленый фартук тех же оттенков, что и ливрея Джеймса. Я тут же узнала ее: это была Анна, сопровождавшая Карлотту во время поездки в Корнуолл.

— Наша гостья прибыла, — сообщил Джеймс, — проводите ее и ее служанку в предназначенные для них комнаты и убедитесь в том, что госпожа Лэндор обеспечена всем необходимым.

Анна, на которую манера поведения Джеймса производила меньшее впечатление, чем на меня, просто кивнула.

— Если вы пойдете со мной, я покажу вам ваши комнаты, — сказала она, — и когда их милость вернется, я доложу ей о вашем прибытии.

Мы поднялись по лестнице, ведущей из холла на галерею. Пройдя по галерее, мы оказались на лестничной площадке, на которой находились отведенные нам комнаты: большая комната — для меня и примыкающая к ней комната поменьше — для Мэб. Окно в моей комнате было такое же, как и в холле, только меньше, с подоконником и с простыми стеклами. Полог над кроватью поддерживали четыре столбика, деревянный пол был застелен циновками, выдержанными в таких же голубых тонах, как шторы и полог.

— Это просто роскошно, верно, Мэб?

— Да уж ясное дело, — ответила служанка.

— Я принесу вам горячей воды, — предложила Анна. Я умылась, и вскоре два лакея в сине-зеленых ливреях внесли мой багаж.

Я спросила Мэб, как ей здесь нравится.

— Тут все очень пышно, хозяйка.

— Не так уж и отличается от того, что у нас дома.

— Но здесь великолепие в самом воздухе, госпожа Анжелет.

Вот именно, великолепие носилось в воздухе. Я взглянула на свои покрытые пылью башмаки. В этой комнате они выглядели неуместными, как и я сама.

Мэб распаковала вещи. Перебирая одежду, я чувствовала, как ее блеск исчезает прямо на глазах. Здесь, похоже, она будет производить странное впечатление.

Карлотта появилась к концу дня. Она приехала верхом, и я услышала ее голос, долетевший со двора.

Я выглянула в окно. Как она была элегантна! Ее одежда была выдержана в бледно-серых тонах, а на шляпе красовалось развевающееся по ветру перо.

— Так они уже здесь? — и Карлотта рассмеялась, как будто в том, что я приехала сюда, было что-то забавное.

Она поднялась наверх и остановилась на пороге моей комнаты.

— Анжелет! — воскликнула она и бросилась ко мне, заключив меня в объятия. То, что она сделала потом, вряд ли можно назвать поцелуем. Скорее, она стукнулась своей щекой о мою, сначала с одной стороны, а потом — с другой.

— Как жаль, что твоя сестра не смогла приехать. Рот Карлотты слегка скривился, и я почувствовала, что она на самом деле предпочла бы увидеть вместо меня Берсабу. Я вспомнила о том, как она отбила у Берсабы Бастиана и как та расстроилась, хотя и делала вид, что ей все равно, и решила, что поэтому Карлотта и проявляет особый интерес к моей сестре.

— Не было ли вестей из Тристан Прайори? — поинтересовалась я.

Она покачала головой:

— Вряд ли можно было их ожидать. Ведь вы только что приехали.

— Я подумала, что известия могли и обогнать нас.

Карлотта вновь покачала головой.

— Как Берсаба чувствовала себя в момент вашего отъезда?

— Очень плохо.

— Некоторые выздоравливают, — утешила Карлотта, — не стоит предаваться мрачному настроению. А где твои наряды?

— Мэб все развесила в шкафу.

Карлотта просмотрела одежду и тяжело вздохнула.

— Тебе не нравится?

— Они немножко старомодны. Здесь тебе понадобится кое-что поновей.

— Но у меня нет других платьев.

— Это поправимо. Я заранее предполагала, что так и будет, и приняла меры. Анна уже раскроила новое платье. Нужно только сделать примерку, и к завтрашнему дню оно будет готово. Мы съездим с тобой в Лондон и купим тебе кое-какие безделушки — веер, мушки, губную помаду, пудру…

— Мушки и пудру?!

— Нужно же как-то прикрыть твой деревенский румянец. Ты выглядишь довольно неотесанной.

— Но… но я ведь такая и есть, верно?

— Вот именно. Поэтому нам и придется хорошенько поработать над тобой.

Карлотта села в кресло и, взглянув на меня, рассмеялась.

— Ты, кажется, озадачена. Да ведь ты приехала в Лондон, в весьма изысканное общество. Уверяю тебя, оно несколько отличается от корнуоллского.

— Я все понимаю. Возможно…

— Что, возможно?

— Поскольку я для него не гожусь, мне, наверное, лучше вернуться домой?

— Мы сделаем так, что все будет в порядке. Это только вопрос времени. Да и вернуться ты не можешь. Твоя сестра больна. Именно поэтому ты и оказалась здесь. Я сомневаюсь в том, что при каких-то других обстоятельствах твоя мать решилась бы отпустить тебя.

Карлотта вновь рассмеялась, а я холодно заметила:

— Похоже, я развлекаю тебя.

— Ну конечно! А скоро ты и сама над собой посмеешься. Через месяц я напомню тебе о том, как ты выглядела в первый день, и ты будешь хохотать как сумасшедшая.

— Мне очень жаль, что я доставляю такие хлопоты.

— Не стоит благодарности, все уладится. Здесь быстро взрослеешь, в этом вся суть. Ты слишком неопытна для твоего возраста.

— Мне еще нет и восемнадцати.

— Но восемнадцать лет в вашем имении и восемнадцать лет в светском обществе — это две разные вещи. Ты сама увидишь.

— А где твоя мать?

— Сейчас она уехала с визитом. Она очень обрадуется, увидев тебя. Она всегда мечтала сделать что-нибудь для дочерей Тамсин, ведь ей жаль девушек, обреченных жить в такой глуши.

— А твой муж?

— Джервис сейчас при дворе. У нас есть резиденция рядом с Уайтхоллом, и мне часто приходится бывать там. Да и отсюда недалеко до Уайтхолла, так что мы живем не совсем сельской жизнью.

— А ты счастлива в браке?

— В жизни и так много интересного, — ответила Карлотта.

— Разве это то же самое, что быть счастливой?

— Уверяю тебя, моя милая деревенская мышка, в этом-то и состоит все удовольствие.

Мне стало не по себе. Я не любила, когда меня ставили в тупик. С этой ситуацией Берсаба справилась бы лучше меня. Ах, как мне ее недоставало! Я все больше и больше сознавала, что в минуты растерянности привыкла обращаться за помощью к ней.

Карлотта чувствовала мое стеснение и, кажется, наслаждалась им.

— Скоро ты здесь приживешься, — сказала она, — и будешь рада тому, что тебе удалось сбежать от скучной жизни. А теперь давай займемся делами.

Она показала мне дом, представила меня слугам, более подробно исследовала мой гардероб и раскритиковала большую его часть.

Потом Карлотта сказала, что я наверное утомлена после длительного путешествия и должна пораньше отправиться в постель, а с завтрашнего утра — начать новую жизнь.

Мы вместе поужинали в небольшой комнате (так мы поступали и дома, если находились в узком кругу семьи), и в течение всего ужина она без умолку рассказывала о своей жизни, такой захватывающей и так сильно отличающейся от моей, давая понять, что становится моей благодетельницей.

Как только кончилась трапеза, Карлотта заявила, что мне надо идти в свою комнату и лечь спать, поскольку, по ее мнению, я устала. Я с радостью покинула ее общество.

Я улеглась в постель, но сон не шел ко мне. Я вспоминала о том, как Сенара и Карлотта приехали в замок и как дедушка Касвеллин преобразился в разгневанного пророка, предсказывающего нам грядущие несчастья как следствие их приезда.

И вот теперь Берсаба больна и я, быть может, уже никогда ее не увижу. Я чувствовала себя обездоленной. Как мне жить без нее?

Я представила себе, как она лежит в кровати, в той самой комнате, которую мы делили на двоих столько лет, пораженная болезнью. Берсаба мечется в лихорадке, бредит… Это уже не та хладнокровная, владеющая собой моя сестра — моя разумная половинка, та, без которой, казалось мне я не смогу жить дальше.

Прошло несколько дней, за которые я не смогла достичь особых успехов. Карлотта решила, что мне вообще не стоит показываться где-либо, пока я не оденусь соответствующим образом и, по ее выражению, не избавлюсь от некоторых деревенских повадок, к которым здесь, как она дала понять, относятся с презрением. Мне следовало научиться правильно ходить, высоко держа голову, кланяться, делать реверансы и, кроме того, избавиться от некоторого акцента, недопустимого в лондонском высшем обществе.

Я решила согласиться на это и даже активно участвовала во всех затеях, поскольку они отвлекали меня от тяжелых мыслей о том, что происходит дома. Я старалась забыть лицо Берсабы на подушке — покрасневшее, с безумными глазами, со страшными знаками болезни. Я пыталась внушить себе, что нельзя без конца терзаться, и поэтому покорно позволяла делать из себя городскую девушку.

Карлотта явно увлекалась этим занятием. Возможно, ей нравилось таким образом демонстрировать свое презрение к нам. Хотя мы с Берсабой сейчас находились вдалеке друг от друга, я продолжала думать о нас как о едином целом, и теперь спрашивала себя: не завлекла ли Карлотта Бастиана только потому, что он нравился Берсабе? Это было так похоже на Карлотту.

На третий день моего пребывания в Лондоне вернулась Сенара. Мы обнялись и расцеловались. Она, судя по всему, была искренне рада видеть меня и забросала вопросами. У меня сложилось впечатление, что она очень переживает за нашу маму.

— Бедняжка Тамсин, — сказала она, — представляю себе ее состояние. Она всегда относилась ко мне скорее как мать, а не сестра, хотя я была ненамного моложе ее. Ей нравилось всех опекать… даже собственную матушку. Сейчас Тамсин, конечно, страшно переживает. Я очень рада тому, что ты здесь, с нами, и я обязательно напишу твоей матери о том, что она может не беспокоиться за тебя.

В Сенаре было гораздо больше понимания и сострадания, чем в Карлотте, и я обнаружила, что с нею можно поделиться своими сомнениями, рассказать о тоске по Корнуоллу, о том, что мне, видимо, лучше вернуться домой, потому что, по мнению Карлотты, я не подхожу для здешнего общества.

Сенара качала головой.

— В тебе есть какое-то очарование, Анжелет, и я уверена, ты многим понравишься. Твоя провинциальная свежесть и невинность покажутся совершенно обворожительными людям, уставшим от светской жизни, пропитанной фальшью.

— Но Карлотта хочет меня изменить.

— А мы позаботимся о том, чтобы ей это не вполне удалось.

Мне, конечно, было приятно общение с Сенарой, особенно когда она рассказывала о своем детстве и о том, как они были близки с нашей матушкой.

— Я могу понять твое отношение к Берсабе, — говорила она. — Мы с твоей мамой, конечно, не были близнецами, но сами обстоятельства, при которых я попала в ваш замок, заставляли ее относиться ко мне покровительственно, а я радовалась этому ощущению безопасности, которое она создавала во мне. Так же она относилась и к другим близким ей людям. Таков образ ее жизни.

Короче говоря, после приезда Сенары я почувствовала себя гораздо увереннее, а отправившись с ней на конную прогулку вдоль реки, и вовсе позабыла на время обо всех заботах, захваченная зрелищем настоящего города на воде, целиком состоящего из судов, столь многочисленных, что они почти касались друг друга бортами.

Сенаре доставляло удовольствие мое восхищение. Она сказала, что мы видим самый крупный в мире морской порт, куда прибывают корабли со всех концов света. Я испытала волнение, заметив на некоторых судах флаги Ост-Индской компании, где служил мой отец. Как чудесно выглядели эти корабли. Они, конечно, способны справиться с самыми жестокими штормами и отлично вооружены для борьбы с пиратами! Я стала думать о том, где сейчас находятся и что делают мой отец, и Фенимор, и Бастиан, и испугалась, подумав о том, что с ними может приключиться какое-нибудь несчастье, а если еще умрет Берсаба…

Взглянув на меня, Сенара, видимо, что-то почувствовала, потому что тут же сказала:

— Все закончится хорошо, я тебе обещаю.

— Откуда вы знаете? — удивилась я.

— Я немножко разбираюсь в этих вещах, — ответа ла она, и я подумала, что она, и в самом деле немножко ведьма, и мне очень захотелось поверить в это, как и в то, что она не ошибается в своих предсказаниях.

Сенара показала мне причалы, на которые выгружали товары, некоторые с гербами компании, а другие — из Амстердама, Германии, Италии, Франции… Меня захватило это зрелище, и даже печаль несколько утихла. Ведь Сенара сказала, что все закончится благополучно, а значит, с членами моей семьи ничего плохого не случится. Я верила Сенаре. Если она ведьма, то должна хорошо разбираться в таких вопросах.

Время, которое поначалу невыносимо тянулось, к концу недели стало лететь стрелой. Теперь я обзавелась новым гардеробом, и мне нравилось, что эта одежда гораздо просторнее той, какую я привыкла носить дома. Анна, оказавшаяся действительно прекрасной портнихой, сообщила мне, что мода на облегающие платья, пришедшая в свое время из Испании, прошла. Фижмы теперь не носили, и под юбками не было каркаса, чтобы они стояли колоколом. Рюши канули в прошлое, как и стоячие воротники, зато в моду стали входить открытые платья. Рукав укоротился, и на некоторых моих платьях он доходил лишь до локтей. К таким рукавам положены длинные перчатки, и их выбору уделялось большое внимание.

Занялась Анна и моей прической. Теперь у меня спереди красовались кудряшки, которые нужно было ежедневно подвивать.

Мэб, как и я, прошла необходимую выучку. Она отнеслась к этому достаточно серьезно, тут же стала пудрить нос и презрительно отзываться о несчастных служанках в Тристан Прайори, понятия не имевших о том, что такое мода.

Я стала думать, что, несмотря на беспокойство из-за событий, происходящих дома, и несмотря на сожаление о том, что Берсаба не может приехать ко мне, эта поездка в Лондон все же может превратиться в увлекательное приключение.

Сэр Джервис появился в доме через несколько дней после моего приезда. Он был очень добр ко мне и подробно расспросил о событиях в Тристан Прайори. Он казался искренне озабоченным, и я, отметив, что он гораздо человечней своей жены, задумалась над тем, счастлив ли он в семейной жизни, полагая, что из Карлотты может получиться очень требовательная и не слишком преданная жена. Конечно, сэр Джервис восхищался ее красотой, которую никто не решился бы отрицать. Часто, глядя на себя в зеркало, на эти модные кудряшки и на костлявые запястья, я думала о том, каким контрастом по отношению ко мне выглядит элегантная, прекрасная Карлотта. Она, наверное, тоже сознавала это, так как посматривала на меня весьма самодовольно.

И все-таки я чувствовала себя гораздо лучше, чем в день приезда, — из-за уверенности Сенары в том, что все будет в порядке, и благодаря благородному поведению сэра Джервиса.

Каждый день я с нетерпением ждала вестей из дома, но Сенара сказала:

— Сейчас еще слишком рано. Твоя мать не станет ничего писать, пока не убедится, что кризис уже миновал. Я обещаю тебе, что именно так все и будет, но помни: прибытия гонца с вестями придется немножко подождать.

Сэр Джервис, в свою очередь, рассказал мне, что некоторые его знакомые болели оспой и выздоровели. Вовремя замеченные симптомы, тщательный уход — все это творит чудеса!

Они делали все, чтобы успокоить меня, и постепенно я стала проникаться их убежденностью. «Все будет хорошо», — втолковывала я себе. Иного быть не может. Нельзя представить мир, в котором нет Берсабы.

Частенько она мне снилась по ночам; помню, во сне она посмеивалась над моими кудряшками и моей робостью перед Карлоттой. Было похоже, что она хочет поделиться со мной некоторыми чертами своего характера. Временами я думала: мы ведь действительно единое целое, и сейчас, больная, лежа в постели, она думает обо мне точно так же, как я думаю о ней, и какая-то частица меня мечется сейчас в лихорадке, а какая-то частица ее находится здесь, в этом роскошном доме, изучая последние моды и изящные манеры лондонского высшего света.

Мне нравилось слушать сэра Джервиса. Он знал, что мне интересно с ним разговаривать, и, судя по всему, был рад этому.

Он сообщил мне, что весьма озабочен тем, как развиваются события в стране. Король, видимо, не сознает, что его популярность постоянно падает, а королева ни в чем не помогает ему.

— Люди относятся к ней с подозрением, — говорил он, — поскольку она католичка и делает все, чтобы ввести в Англии католицизм. Но вряд ли она в этом преуспеет. Народ никогда не позволит сделать этого. Еще со времени правления Марии Кровавой они закрыли свои сердца для этой религии.

Я расспрашивала его о короле Карле, и сэр Джервис ответил мне:

— Наш государь — человек большого обаяния, с приятной внешностью, и хотя маленького роста, но с прекрасными манерами. К сожалению он никогда не будет любим народом. Они его не понимают, как и он их. Наш король полон гордыни и твердо верит в то, что трон ему даровал Господь и его права не подлежат сомнению. Боюсь, что это вызовет некоторые трудности… для него и для страны. — Взглянув на меня, он улыбнулся:

— Простите, я утомил вас.

— Что вы, ничуть, — уверила его я, — я так давно хотела узнать что-нибудь из придворных новостей.

— Боюсь, — сказал он задумчиво, — что вскоре вся страна будет знать о том, что происходит при дворе.

Постепенно я стала понимать, что он имел в виду. Мое прозрение началось уже на следующий день, когда Карлотта повезла меня в Лондон купить тесьмы и прочих мелочей, вроде лент, перчаток и вееров. Выезжали мы с шиком, поскольку сэр Джервис, будучи богатым и знатным джентльменом, владел собственным выездом, а Карлотта, способная выудить у него все, что угодно, уговорила его предоставить экипаж в наше распоряжение. Карета была роскошная, с красивой обивкой, с двумя скамьями, с бархатными шторками на окне, которые задергивались, если пассажиры желали уединиться. На дверцах кареты красовался семейный герб Джервиса — две прекрасных белых лошади. Кучер был одет в ливрею цветов Пондерсби, как и лакей, стоявший на запятках кареты.

Вот так, с помпой, мы и выехали, и по мере того как карета приближалась к центру Лондона, вокруг сгущалась атмосфера суматохи и возбуждения: люди, пешие и конные, передвигались в такой спешке, словно решался вопрос их жизни и смерти. Мимо нас проехал грузовой фургон и с ужасным грохотом свернул в ворота постоялого двора. На реке стояло столько кораблей и барок, что почти не было видно воды. И везде люди кричали — приветствуя друг друга, отпуская шутки, ссорясь, угрожая и что-то выпрашивая… Мужчины и женщины носили самую невероятную одежду. Женские платья с вырезами казались мне чрезвычайно нескромными, потому что дома у нас придерживались моды двадцатилетней давности, когда носили рюши и высокие стоячие воротники. Мужчины одевались еще более странно: они носили широкие пояса, подвязки, расположенные выше колен, были сделаны из лент, завязанных бантом, а их башмаки украшали розетки.

Но такие изысканные костюмы попадались редко. По улицам сновали нищие — оборванные и остроглазые, клянущиеся и угрожающие… А кроме того, на улицах встречался еще один род граждан, привлекающих к себе внимание именно крайней скромностью одежды, выделявшейся на общем пестром фоне. На мужчинах были надеты камзолы из грубой ткани и темные штаны, простые белые воротники и шляпы с высокой тульей, ничем не украшенные. Женщины носили простые платья, в основном серого цвета, и белые передники, прикрывавшие юбки, а на голове — белые чепцы или простые шляпы, напоминающие те, что носили их спутники. Создавалось впечатление, будто они живут в другом мире, они и ходили неспешно, опустив глаза и поднимая их лишь для того, чтобы с осуждением взглянуть на тех, кто разгуливал в роскошных костюмах.

Я спросила о них Карлотту.

— Это пуритане, — ответила она. — Они считают, что радоваться жизни грешно. Посмотри на их прически.

— Вижу. Они очень отличаются от тех, что носят мужчины, которые отпускают длинные, как у женщин, волосы.

— Длинные волосы очень украшают лицо.

— Слишком велик контраст, — заметила я. — В провинции никто не выглядит так шикарно, но никто не выглядит и так убого.

— Так будет и у вас. Мода распространяется… даже в такие дыры, как ваш Корнуолл.

Мне не понравилось презрение, с которым она говорила о моих родных местах, так что я прекратила разговор и обратила все свое внимание на разыгрывавшиеся передо мной сценки.

Я никогда не встречала женщин, подобных тем, которых я мельком видела за окном кареты. Их лица были настолько ярко размалеваны, что это никак нельзя было признать естественным, а у многих виднелись черные мушки и какие-то пятна. Две из них поссорились и вцепились друг другу в волосы, но карета проехала мимо, и конца сцены я не видела.

Когда экипаж остановился, в окно начали заглядывать нищие, обещая нам небесное блаженство, если мы дадим им немного денег на корку хлеба. Карлотта бросила несколько монеток, зазвеневших на булыжной мостовой, и оборванный мальчуган не старше пяти лет, ринувшись вперед, подхватил их. Нищие бросились к нему, но наша карета вновь тронулась.

Мы вышли у собора Святого Павла, и Карлотта велела кучеру ждать нас у входа, пока мы не сделаем нужные покупки в галерее собора Святого Павла.

Число поразительных впечатлений росло с каждой секундой. Галерея Святого Павла представляла собой придел собора и в то же время была рынком, местом прогулок и встреч самых разных людей.

Карлотта потребовала, чтобы я не отставала, и в этом была явная необходимость: на нас посматривали, и время от времени какая-нибудь леди или джентльмен, одетые в том же стиле, что и Карлотта, останавливались и обменивались с нею парой слов, после чего она представляла меня как гостью из провинции. Меня одаривали милой улыбкой и тут же забывали.

Со всех сторон нас толкали; люди с хитрыми физиономиями изучающе рассматривали нас; пожалуй, будь я здесь одна, я испугалась бы, хотя большей частью нас окружали люди, похожие на нас. По сторонам теснились прилавки с рулонами отборных тканей, лентами, кружевами, веерами, мушками, украшениями и книгами, а торговцы, стремившиеся привлечь наше внимание, хмуро поглядывали на шныряющих вокруг нищих, которые, я уверена, готовы были обчистить зазевавшегося прохожего.

Какого-то мужчину сопровождал портной, показывавший, какое количество материи клиент должен приобрести; на столбах висели объявления, предлагавшие самые разнообразные услуги. Стояла женщина с девочкой и мальчиком, угрюмо глядевшими в землю. Я почему-то решила, что она отдает детей в услужение в богатый дом. Женщина со злым лицом развязно разговаривала с молодым щеголем в бархатном плаще и в штанах, украшенных золотым галуном, а рядом с ней стояла совсем юная девушка, которую явно демонстрировали этому щеголю. Несмотря на всю свою провинциальную наивность, я не сомневалась в сути совершавшейся сделки. Все это вместе взятое пугало, но одновременно и вызывало интерес. Это место жило какой-то своей, ни с чем не сравнимой жизнью.

Карлотта неожиданно сказала, что не может найти того, за чем приехала, и что нам придется отправиться в торговые ряды на Стрэнде. Мы сели в карету, но тронуться с места было нелегко, так как нас окружила толпа, насмехающаяся над нашим экипажем, орущая, предлагающая на продажу разные мелочи — от серебряных цепочек до шелковых платков, в отношении которых можно было смело предположить, что они только что покинули предыдущего владельца — беспечного прохожего.

Так или иначе, мы все же добрались до торговых рядов и поднялись на верхнюю галерею, уставленную лавочками, предлагавшими ленты, кружева, всевозможные ткани, пудру, запонки и воротнички, иногда очень изящные, вышитые серебром или золотом.

Карлотта наконец купила все необходимое, и мы вернулись в карету.

Я была восхищена Стрэндом, его великолепными домами с садами, сбегавшими к реке. Чудно выглядели прямые улочки, в конце которых сверкала водная гладь. Я даже не мечтала оказаться в таком прекрасном месте, как Лондон, но его величественность была в то же время греховной, что только придавало городу дополнительную привлекательность.

Стрэнд уже остался позади, и мы подъезжали к Уайтхоллу, когда перед моими глазами предстало самое ужасное зрелище из всех, виденных мною до сих пор.

Мне и раньше доводилось видеть людей у позорного столба — у нас тоже приковывали к нему преступников, и они подвергались насмешкам прохожих, осознавая таким образом свою вину, но подобное я видела впервые…

Эти двое мужчин были одеты в скромные костюмы, из чего я заключила, что они пуритане. На людей они уже походили мало, поскольку их лица были залиты кровью; кровь стекала и по рукам, которыми они обхватили головы.

Я в ужасе уставилась на них. Карлотта проследила за моим взглядом.

— Это пуритане, — объяснила она, — они сеют беспорядки.

— Какие беспорядки?

— Ну, видимо, они выступали против двора. Они всегда требуют запретить все развлечения. Как известно, они осуждали королеву и обвиняли ее в попытках ввести в стране католицизм.

— И за это?..

— И за это им отрезали уши.

Мы проехали мимо столба. Карета несла нас по зеленым полям, мимо чудесных деревушек Кенсингтона и Барнса, и наконец мы прибыли в Пондерсби-холл, но для меня все путевые впечатления были перечеркнуты стоящей перед глазами картиной: пуритане у позорного столба.

Я стала понимать, что имел в виду сэр Джервис, говоря о грядущих беспорядках.

Карлотта была очень довольна, в одном из лучших домов Лондона скоро состоится бал, на который приглашались сэр Джервис, его супруга, Сенара и гостья из провинции — то есть я.

— Тебя заметили, — сказала Карлотта. — Бал будет в доме лорда Мэлларда, доверенного лица короля, так что его почти наверняка посетят Их Величества.

Начался переполох по поводу бальных нарядов, и тут даже Карлотта сбросила с себя обычный томный вид. Она работала не покладая рук, и тут, конечно, выяснилось, что нам не хватает кружев для украшения платья Карлотты и лент для моего платья.

Пришлось вновь заложить карету и предпринять еще одну поездку в город. Я собиралась туда со смешанными чувствами. Во-первых, я побаивалась предстоящего бала, потому что Карлотта не забывала напоминать мне об отсутствии светских манер, а во-вторых, хотя мне не терпелось вновь увидеть город, я не могла забыть двух мужчин у позорного столба.

Мы выехали рано утром в той же карете. Над рекой поднимался туман, придававший пейзажу особенное очарование. Деревья скрывались в голубой дымке, и это вызвало у меня чувство умиротворения. Настроение улучшилось, насколько оно могло улучшиться, если учесть, что я ни на минуту не забывала о том, что происходит у меня дома.

По приезде в галерею Святого Павла я вновь была захвачена окружающим. Ростовщик вел переговоры с томным, экстравагантно одетым щеголем, желавшим получить ссуду; затем мое внимание привлек барышник, вовсю расхваливавший предполагаемому покупателю несравненные достоинства скакуна; рядом какой-то человек писал письмо под диктовку ужасно озабоченной женщины — я стала размышлять над тем, какая неприятность у нее случилась. Карлотта занималась выбором кружев и отошла к дальнему концу прилавка, и тут ко мне подошла женщина, на лице которой лежала печать страдания.

— Леди, — сказала она хриплым шепотом, — подайте мне хоть что-нибудь. Мой муж погиб… утонул в реке. Осталось шесть голодных детей — у них не было ни крошки во рту вот уже два дня. У вас доброе лицо. Я вижу, что вы мне поможете.

Я поняла, что если сейчас отвернусь от нее — Карлотта рассказала мне, как следует вести себя в таких случаях, — то никогда не смогу забыть ее лицо. Поэтому я достала кошелек, раскрыла его, но в этот момент откуда-то вынырнул мальчишка лет одиннадцати и выхватил кошелек у меня из рук.

Я вскрикнула, но он уже исчез, и я не раздумывая бросилась вслед за ним. Заметив, как он на миг вынырнул из толпы и вновь пропал, я бросилась в ту сторону с криком: «Стой! Отдай кошелек!».

Толпа затрудняла воришке бегство так же, как и мне погоню, но мне удалось заметить, что он, выбравшись из сутолоки, бросился в переулок.

Не размышляя, я кинулась следом. Мальчишка забежал за угол, я побежала вслед, но он еще раз свернул, и я потеряла его из виду. Зато появились двое мужчин, которые шли прямо ко мне. Я похолодела от страха: их вид не предвещал ничего хорошего. Нечесаные волосы свисали на их лица, на плечах болтались какие-то лохмотья, а сквозь дыры просвечивало грязное белье. Оба зловеще ухмылялись.

Я повернулась, чтобы бежать, но было поздно — я поняла, что не знаю, где нахожусь.

Мужчины подошли ко мне с двух сторон и стали плотоядно разглядывать меня. Один из них грубо сорвал у меня с шеи цепочку, подаренную матерью, и я протестующе вскрикнула.

Тогда они схватили меня за руки, и тут я по-настоящему закричала.

— Попалась, голубушка, — сказал один из них, приблизив ко мне лицо настолько, что я почувствовала, как воняет у него изо рта.

— Отпустите! Отпустите меня! — во весь голос закричала я.

— Еще рановато, — сказал другой, и они потащили меня к двери дома, который я не успела разглядеть.

Я начала молиться про себя, поскольку еще никогда в жизни не была так напугана. Я понимала, что эти мужчины хотят сотворить со мной нечто ужасное, а затем, возможно, и убить. И ведь все произошло так неожиданно: только что я думала о кружевах, о лентах, о письме, о ростовщике… И что будет с мамой, когда она услышит о том, что произошло со мной?

И тут я услышала крик:

— Стойте! Стойте, разбойники!

В нашу сторону бежал мужчина. Я взглянула на него и тут же почувствовала облегчение. В его внешности было нечто такое, что я сразу поняла: он мне поможет.

Он был одет изящно, но не крикливо, и держал в руке шпагу, угрожающе размахивая ею. Намерения нападавших тут же изменились. Они не собирались мерятся силами с незнакомцем. Бандиты просто отпустили меня и убежали.

Я вся дрожала, и язык плохо слушался меня. Я лишь смогла пробормотать:

— Ox, благодарю вас… благодарю.

— Я все видел, — сказал он. — Мальчишка выхватил у вас кошелек, а вы хотели его догнать.

— Я так благодарна вам…

— Я уверен, что вы совсем недавно в Лондоне. Позвольте, я выведу вас из этой западни. Не стоит здесь задерживаться.

Незнакомец вложил шпагу в ножны и, взяв меня за руку, повел за собой.

— Вы поступили опрометчиво, бросившись за мальчиком.

— Но он схватил мой кошелек…

— Столь же опрометчиво вы поступили, достав кошелек.

— У женщины голодают дети.

— В этом я очень сомневаюсь. Она профессиональная нищенка. Завтра у нее появится умирающий муж или больная мать. Они, знаете ли, разнообразят свои рассказы.

— Теперь я это понимаю, но тогда я ей поверила.

— В следующий раз будьте осторожней. Скажите, как вас зовут?

Я представилась и сказала, что остановилась в Пондерсби-холле.

— Я знаком с сэром Джервисом, — сообщил он. — Меня зовут Ричард Толуорти, солдат королевской армии.

— Я могу лишь вновь поблагодарить вас, сэр. Никогда в жизни я не был так испугана.

— Вы получили урок. Смотрите на происшедшее с этой точки зрения.

— Но если бы вы не заметили… если бы вы не поспешили вслед и не выручили меня…

— Но я это сделал и очень этому рад. Куда вы желаете пройти?

— Мы расстались с леди Пондерсби в галерее. Она выбирала кружева. Мы приехали из Пондерсби-холла в карете.

— Ну что ж, тогда пойдем на галерею и разыщем леди Пондерсби.

Мы быстро вернулись туда. Карлотта была настолько поглощена покупкой, которую завершила только сейчас, что даже не заметила происшедшего и сейчас растерянно оглядывалась вокруг. Заметив меня и моего спасителя, она воскликнула:

— Что-нибудь случилось?

— Нечто ужасное, — ответила я. — У меня украли кошелек. Его выхватил какой-то мальчишка. Я побежала за ним, а там меня уже поджидали двое мужчин… Этот джентльмен спас меня.

Карлотта внимательно посмотрела на Ричарда Толуорти, а я с чувством, напоминающим ревность, подумала: «Наверное, он любуется ее красотой».

Он поклонился и сказал:

— Ричард Толуорти, к вашим услугам.

— Ну что ж, сэр, — рассмеялась Карлотта, — похоже, что вы действительно решили оказать нам услугу. Госпожа Лэндор недавно прибыла из провинции.

— Я это понял, — ответил он. Я вдруг почувствовала обиду и разочарование, а Карлотта продолжала:

— А поскольку она, видимо, не склонна представить меня вам, я вынуждена сделать это сама. Леди Пондерсби, супруга сэра Джервиса…

— ..с которой я имею удовольствие быть знакомым, — добавил Ричард Толуорти. — Позвольте проводить вас к карете?

— Благодарю. Я буду очень признательна за это. По-моему, госпожа Лэндор еще не вполне оправилась от потрясения.

— Боюсь, что так, — сказал он, едва взглянув на меня. — Но теперь она, по крайней мере, будет знать, как вести себя в такой ситуации, если это — сохрани Господь — вновь повторится.

— Было бы просто ужасно, если бы вы не подоспели ей на помощь. Я никогда не простила бы себе этого! — сокрушалась Карлотта. — А вот и наша карета. Позвольте подвезти вас?

— Благодарю. У меня здесь еще есть дела. Молодой человек помог нам сесть в карету и, сделав шаг назад, поклонился.

Когда карета тронулась, Карлотта сказала:

— Ну, вот ты и пережила небольшое приключение, верно?

— Я была в ужасе… пока не появился он.

— Я представляю. Ты говоришь, двое мужчин… с дурными намерениями… Несомненно — ограбление и изнасилование. Ну что ж, сегодня ты кое-что узнала о лондонских улицах. Пусть это послужит тебе уроком.

Характерно, что Карлотта рассматривала все происшедшее как результат моего легкомыслия, а отнюдь не своего недосмотра.

Впрочем, она не стала развивать эту тему. Ее явно заинтересовал мой спаситель.

— Я где-то слышала его имя. По-моему, он один из генералов королевской армии.

— Он сказал, что он — военный.

— Ну да, военный, но в больших чинах. Это видно по тому, как он держится. Похоже, что он из хорошей семьи, верно?

— Пожалуй.

Карлотта откинулась на спинку сидения.

— Что же такое я о нем слышала? Что-то любопытное. По-моему, речь шла о какой-то тайне. Нужно будет расспросить Джервиса!

Она прикрыла глаза и улыбнулась. Я поняла, что ее действительно заинтересовал Ричард Толуорти.

Что же касается меня, то я никак не могла забыть тот ужасный момент, когда эти бандиты схватили меня и потащили, чтобы исполнить свой гнусный замысел. Я просто представить не могла, что произошло бы со мной, не появись Ричард Толуорти. Это нельзя было даже вообразить. Я просто знала, что предпочла бы этому смерть.

Но в последний момент появился он. Я начала припоминать некоторые подробности. Суровость — как и положено военному, резкие черты и надменное выражение лица. Наверное, он презирал меня за то, что я умудрилась попасть в такую глупую ловушку. Я лишилась кошелька (к счастью, в нем было совсем немного денег), зато теперь я была уверена в том, что ничего подобного со мной не повторится, так что полученный опыт, наверное, стоил потерянных денег.

Он был высокого роста, а его кожа имела легкий бронзовый оттенок, поэтому, я решила, что Ричард Толуорти сражался за короля в заморских краях. Я подумала о том, увижу ли еще когда-нибудь своего избавителя, и немножко разволновалась, предположив, что это достаточно вероятно. Он должен вращаться в придворных кругах, так же, как и сэр Джервис. Интересно, заметит ли он меня, если мы вновь встретимся? Когда мы заговорили с Карлоттой, она, как мне показалось, намекнула ему, что меня за преступное легкомыслие можно слегка презирать, хотя до того момента он был ко мне весьма благосклонен, понимая, что мне просто не хватает опыта.

По прибытии в Пондерсби-холл все мысли о спасителе и о моем приключении отошли на второй план: меня ожидало письмо от матери. Схватив его, я побежала в свою комнату, чтобы не читать его под испытующим взглядом Карлотты.

Дрожащими пальцами я вскрыла письмо. Мой страх перед тем, что в нем могут содержаться страшные вести, привел к тому, что несколько секунд строчки прыгали у меня перед глазами.

«Дорогая моя Анжелет, спешу сообщить тебе добрые вести. Берсаба выздоравливает. Пока она очень слаба, но…»

Письмо выпало у меня из рук. Я закрыла лицо ладонями и заплакала — заплакала так, как ни разу не плакала с тех пор, как начались эти ужасные события, слезами облегчения, слезами счастья. Жизнь теперь могла продолжаться.

Вошла Сенара и села рядом. Она тоже немножко поплакала. Так мы и сидели, взявшись за руки. В эти минуты я от всей души любила ее, чувствуя ее искренность.

Она сказала:

— Слава Богу. Слава Богу. Это просто убило бы Тамсин. Дело обернулось так только благодаря ее уходу, поверь мне. Материнская любовь бывает сильнее законов природы. Тамсин — одна из немногих по-настоящему добрых женщин в этом мире. — Сенара обняла меня. — Ну что? Разве я не обещала тебе, что все кончится хорошо?

— Обещали, — согласилась я, подумав про себя, что она и в самом деле колдунья. Мэб пришла в восторг.

— Да я просто не верила, что госпожа Берсаба может умереть. Она для это слишком хитрая, — говорила она.

Услышав это замечание, я рассмеялась, смехом рожденным радостью и облегчением: рассеялась тяжелая черная туча, и небо вновь стало синим.

Карлотта заявила:

— Теперь ты наконец перестанешь переживать и начнешь смотреть на мир с интересом. Ведь меня доводило до белого каления твое равнодушие, хотя я изо всех сил пыталась тебя растормошить.

Я вновь рассмеялась тем же звонким смехом.

За обедом Карлотта рассказала сэру Джервису о случившемся со мной.

Он разволновался.

— Дорогая моя, Анжелет, — заявил он, — вы вели себя очень неразумно.

— Теперь я это и сама понимаю. Но, видите ли, мне было жалко кошелька.

— Вы могли потерять гораздо больше.

— Ей очень повезло, что вовремя вмешался Ричард Толуорти. Ведь ты знаком с ним, Джервис? Что ты можешь о нем сказать?

— Это хороший солдат. Он с большим успехом провел несколько военных компаний.

— Я имею в виду… его лично, — пояснила Карлотта, явно проявляя некоторое нетерпение. Сэр Джервис задумался.

— Что-то такое о нем говорили… Вылетело из головы…

— Ну попытайся же вспомнить!

— Не знаю… Насколько я понимаю, он не слишком общительный человек. Не любит бывать в свете. Разумеется, предан своему делу и отдает ему все свое время. Потерял жену.

— Так он был женат?

— Полагаю, что да.

— А как он мог бы потерять жену, если бы не был женат? — слегка раздраженно заметила Карлотта.

— Я не уверен, — сказал сэр Джервис. — Возможно, дело обстояло не совсем там. Во всяком случае, что-то там случилось.

В эту ночь я долго не могла уснуть. Я думала о том, что происходит дома. Берсаба теперь вне опасности, но все еще очень слаба, и ее болезнь может затянуться надолго. Но мы справимся с этим. Матушка будет ухаживать за нею, и в конце концов она совсем поправится и встретит меня уже здоровой…

Наконец я уснула, и мне приснился наш дом. Мы с Берсабой сидели за столом в холле, и в это время вошел какой-то мужчина и поклонился. Я представила присутствующих друг другу: «Это Берсаба, чью жизнь все же удалось спасти, а это Ричард Толуорти, который спас мою жизнь».

Ричард сел между нами, и мы были очень счастливы все вместе. Я попрощалась с этим замечательным сновидением с большой неохотой.

ПОМОЛВКА

Выбросив из головы все неприятные события, я отдалась новым впечатлениям, нахлынувшим на меня. Вот теперь я имела право говорить себе:

«Я расскажу об этом Берсабе» без ужасного предчувствия, что, может быть, мне никогда не удастся рассказать ей хоть что-нибудь. Другими словами, теперь я имела право быть счастливой и беззаботной и предвкушала бал у Мэллардов. На нем я должна была появиться в специально сшитом для этого платье, которое подарил мне сэр Джервис, заявив, что таким образом хочет отметить два счастливых события: мое спасение из рук лондонских бандитов и выздоровление моей сестры. Он пожелал, чтобы это платье принесло мне удачу.

— Джервис не хочет, чтобы ты выглядела на балу у Мэллардов, как деревенская мышка, — сказала Карлотта, пытаясь, как всегда, испортить мне удовольствие.

Я же, в свою очередь, смело ответила, что объясняю поступок сэра Джервиса его добротой. Карлотта лишь пожала плечами.

Платье, конечно, было делом серьезным. Лиф из розового шелка, свободная верхняя юбка, а нижняя — из нежно-кремового атласа с золотым шитьем; очень низкий вырез — для того, чтобы открыть шею. Карлотта, хотя и неохотно, признала меня весьма грациозной, но все же заметила, что мой незрелый бюст следовало бы как-то прикрыть.

Анна, занимавшаяся платьем, шепнула мне, что то, о чем Карлотта отзывается столь пренебрежительно, объясняется лишь моей молодостью и многим покажется как раз чрезвычайно привлекательным, так что моя незрелость менее всего должна меня беспокоить-Есть множество пожилых дам, которые отдали бы за нее все, — уверяла она.

Пока мы занимались нарядами, я поняла, что Анна очень интересуется мной. Стоя на коленях рядом, она иногда заводила разговоры. Чаще всего она расспрашивала о Берсабе.

— Вы такие похожие, — сказала Анна, — и в то же время такие разные.

— Большинство людей не различают нас.

— Знаете, я теперь, наверное, смогла бы. Я рассказала ей о том, как Берсаба отправилась за повитухой, потому что очень волновалась за одну из наших служанок, которая носила ребенка явно дольше положенного срока.

— Я помню, — сказала Анна, — это она предупредила нас о том, что в деревне готовят недоброе против моей госпожи… и все-таки… — Она заколебалась. Я смотрела на нее выжидающе, и она наконец закончила:

— Я не думаю, чтобы моя хозяйка ей нравилась.

— Я тоже так не думаю, — сказала я, вспомнив о Бастиане.

— Но все же она нас предупредила.

— Конечно, она должна была предупредить вас. Люди бывают так ужасны, сбиваясь в толпу. Когда-то я видела, что они сделали с ведьмой. Это было жутко. Есть в толпе что-то пугающее. Самые обыкновенные люди собираются вместе и превращаются в диких зверей, а цель, которая кажется им праведной, заставляет их творить безумные жестокости.

— Странная все-таки девушка ваша сестра.

— О, я хорошо ее знаю. Временами мне кажется, что мы с ней одно целое, а временами — что природа поделила между нами человеческие достоинства, дав какие-то из них одной целиком, ничего не оставив для другой. Например, Берсаба гораздо умнее меня. Мне и в голову бы не пришло отправиться за повитухой, хотя я тоже знала, что Феб давно пора родить. Я какая-то бездумная, то есть думаю меньше других.

— Мне кажется, госпожа, что вы заполучили львиную долю добрых черт, — сказала Анна. — По правде говоря, мне кажется, что вашей сестре их и вовсе не досталось. И было бы ошибкой полагаться на нее в случае, если…

Я бросила на Анну сердитый взгляд, и она закончила:

— Впрочем, я что-то заболталась. Давайте-ка взглянем на лиф…

Меня удивили как ее манеры, так и слова. Похоже, она хотела предупредить меня. Настроить против Берсабы! Что за вздор!

В то же время она относилась ко мне очень дружелюбно, почти покровительственно, и я наконец почувствовала, что у меня появились друзья. Сенара старалась делать для меня все возможное, хотя вскоре она собиралась уехать в Испанию. Она сказала, что очень рада выздоровлению моей сестры и что если бы Берсаба умерла, то она обязательно поехала бы к нам, чтобы находиться рядом с нашей матушкой. Теперь все благополучно завершилось, полное выздоровление Берсабы было лишь вопросом времени, и, поскольку исчезла вероятность заражения, я могла в любой день вернуться домой.

И вот наступил день бала. Я была потрясена, увидев себя в самом роскошном и изысканном платье, какое только можно себе представить. Анна пришла лично удостовериться в том, что Мэб, помогавшая мне одеваться, сделала все наилучшим образом. Анна шепнула мне, что очень бы хотела сама причесать меня, но ее светлость потребовали, чтобы Анна занималась только ею. Она одобрительно отозвалась о платье и сказала, что я ему вполне соответствую, хотя прическу все-таки стоило бы подправить, и она постарается так или иначе выкроить для этого время. И действительно, чуть позже Анна зашла и красиво уложила на затылке мои длинные густые волосы.

Резиденция Мэллардов представляла собой большое здание с садом, спускавшимся к Темзе. Нас встретили хозяева, которые с интересом рассматривали меня. Тут же к сэру Джервису и Карлотте подошла большая группа гостей, видимо, их хороших знакомых, и меня представили молодому человеку, наряженному в великолепные атласные штаны, напомнившие мне меха, с помощью которых мы дома раздували огонь в камине. Я улыбнулась про себя и стала гадать, что подумал бы этот джентльмен, угадай он мои мысли, — ведь штаны были из бледно-голубого атласа и подвязаны у колен пучком разноцветных лент.

Молодой человек был несколько вялым, и, танцуя, я все время боялась сбиться с такта, что, вероятно, удивляло его. Я почувствовала облегчение, когда музыка умолкла и в зале воцарилась тишина. Это означало, что прибыли король с королевой, и все присутствующие тут же выстроились в две шеренги, между которыми прошла королевская чета. Я имела честь видеть Их Величества вблизи. Государь, несомненно, был мужчиной красивым, с правильными чертами лица, хорошо ухоженной бородкой и вьющимися, спадающими на плечи волосами. Что же касается королевы, то ее обаяние объяснялось, видимо, огромным жизнелюбием, которое чувствовалось даже в ее улыбке, и хотя она отнюдь не являлась красавицей из-за слишком длинного носа и выступающих зубов, у нее были большие темные глаза, светившиеся интересом ко всему окружающему, а ее бледная кожа выглядела изящно и утонченно.

Меня глубоко тронуло происходящее, и, делая в соответствии с полученной ранее инструкцией реверанс, я думала о том, с каким восторгом буду рассказывать об этом Берсабе.

Мой вялый партнер, несомненно, воспользовался подвернувшейся возможностью, чтобы найти более подходящую пару, и в тот момент, когда я несколько растерянно выискивала взглядом в толпе гостей Сенару или сэра Джервиса; рядом раздался голос:

— Вот мы и снова встретились.

Возле меня стоял мой спаситель.

Я почувствовала, что вся вспыхнула от радости и некоторого волнующего трепета, который вызывал во мне его голос. Ричард продолжил:

— Я так и думал, что мы скоро встретимся.

— Надеюсь, я достойно поблагодарила вас?

— Ну конечно. Ваша признательность была совершенно явной. Не хотите ли потанцевать?

— Я очень люблю танцевать, но боюсь, что недостаточно искусна.

— Сказать по правде, я тоже. Правда, я могу похвастать тем, что очень неплохо исполняю деревенские пляски. На мой взгляд, они наиболее верно передают сам дух танца, гарантирую вам, что делаю это превосходно.

Я расхохоталась.

— Я обожаю эти танцы. Мы танцуем их под Рождество, а после сбора урожая делаем из снопов чучела, чтобы будущая осень была обильной.

— Ах, вы заставляете меня тосковать по незатейливым сельским радостям. Знаете, что мы сейчас сделаем? Убежим в сад, присядем там где-нибудь и поболтаем. Вы не возражаете?

— С огромным удовольствием!

— Тогда идемте. Попытаемся уйти незаметно. Он проложил дорогу сквозь толпу гостей. Оказавшись на свежем воздухе, я очень обрадовалась, тем более, что вечер, к счастью, был теплым. Сад был очень красив, а плеск воды о ступени каменной лестницы, спускавшейся к воде, придавал всему окружающему неповторимое очарование.

Ричард нашел место, где можно было присесть. Это была небольшая беседка со входом, обращенным к воде, стены которой прикрывали нас от легкого ветерка.

— Расскажите мне о ваших местах, — попросил он.

Я с готовностью рассказала ему о нашем доме и о том, как из-за болезни Берсабы я была вынуждена уехать в Лондон.

Молодой человек поздравил меня с тем, что в конце концов все обошлось благополучно, и спросил, собираюсь ли я возвращаться домой. Я ответила, что рано или поздно сделаю это.

Он предположил, что моей сестре придется после болезни еще долго восстанавливать силы. В этом он был уверен, поскольку одному из его друзей, тоже болевшему оспой, посчастливилось выжить. И добавил:

— Поверьте мне, это действительно редкое везение и большая удача. Мой друг считает, что уже стоял одной ногой в могиле, и рассматривает как чудо то, что ему все-таки удалось выкарабкаться.

Я вздрогнула, и Ричард спросил, не холодно ли мне.

— Нет, — ответила я, — я просто подумала, смогла бы я жить без своей сестры?

— Ведь вы близнецы… Скажите, она очень похожа на вас?

— Настолько, что единственный человек, который с уверенностью различает нас — это наша мать.

— Значит, она выглядит как вы и разговаривает как вы. Скажите, а думаете вы тоже одинаково?

— О, вот здесь есть разница, причем заметная. Берсаба гораздо умнее меня. Она всегда решала за меня арифметические задачки и писала сочинения. А я занималась рукоделием за двоих. Это, пожалуй, единственное, что у меня выходит лучше, чем у нее. Ну вот, теперь вы знаете о нас все, что хотели знать.

— Вовсе нет, ведь я очень любопытен. Это был, наверное, самый счастливый день с тех пор, как я уехала из дома. Я вдруг ощутила, что окружающий мир прекрасен. Свершилось чудо, и Берсаба, стоявшая на краю могилы, пережила кризис, выздоравливает и со временем вновь станет бодрой и жизнерадостной. Я нахожусь в Лондоне, в очаровательном саду и разговариваю с генералом королевской армии, который заинтересовался мной и признался, что хотел бы узнать меня поближе.

Я бы никогда не познакомилась с ним, если бы не то ужасное приключение. Я бы никогда не почувствовала такое огромное облегчение при вести о выздоровлении Берсабы, если бы ее болезнь не была такой страшной. Так, вероятно, обстояло дело и со всем остальным: каким бы тревожным ни казалось событие в начале, завершалось оно благополучно.

Я сказала:

— Мы все время говорим лишь о моих делах. Вы совсем ничего не рассказываете о себе.

— Я не знаю, что могло бы вас заинтересовать.

— Ведь вы военный. Должно быть, вы пережили немало приключений, в том числе и за границей.

— О да. Мне довелось служить на заморских территориях. Закончив Кембридж, я понял, что хочу стать воином. Собственно говоря, это наша семейная традиция. Отец послал меня в Нидерланды изучать военное искусство. Позже я воевал в Испании, а потом во Франции.

— Но ведь сейчас мы ни с кем не воюем.

— Солдат всегда готов к войне.

— Но пока вы не собираетесь за границу?

— Нет, до тех пор, пока в этом нет нужды.

— Значит, вы муштруете своих подчиненных и находитесь в боевой готовности… А у вас есть свой дом?

— За городом. На севере страны у нас есть имения, которыми сейчас управляет мой младший брат. Он не пошел служить в армию. У меня дом в Фар-Фламстеде. Это к западу от Хэмптона. Конечно, у меня есть городская квартира.

— Как и у Джервиса.

— Это необходимо, так как он служит при дворе.

— А ваше поместье старинное?

— Нет, прошлого столетия, как и большинство из них.

— И вы отправляетесь туда, когда вам хочется насладиться сельской идиллией?

Неожиданно в воздухе повисло молчание, и я взглянула на своего собеседника. Черты его лица застыли, словно маска, и он медленно произнес:

— У меня нет для этого никакой возможности. Мой долг вынуждает меня находиться в Лондоне.

Я вспомнила, как сэр Джервис говорил о том, что с этим связана какая-то история, которую он не мог припомнить, и что генерал потерял свою жену.

Конечно, я не посмела расспрашивать его на эту тему, но веселое настроение куда-то пропало. Его манера держаться изменилась, и он стал вести себя суше.

Я продолжила свой рассказ о доме, хотя мне, конечно, гораздо больше хотелось послушать его. Но он всячески поощрял меня, явно демонстрируя интерес к моему прошлому, объяснявшийся, как мне показалось, тем, что в этом случае он мог молчать о себе.

Мы все еще разговаривали, когда услышали приближающиеся шаги. К нам подошли мужчина и женщина. Очевидно, они были хорошо знакомы с моим собеседником, поскольку мужчина обратился к нему по имени.

Мне были представлены Люк Лонгридж и его сестра Элла, и у меня сложилось впечатление, что они отнеслись ко мне не совсем одобрительно. Впервые мне пришло в голову, что я, возможно, каким-то образом нарушила этикет, оказавшись в саду наедине с мужчиной.

Эта пара была одета не столь изысканно как большинство других гостей, которые, как мне показалось, держались с ними весьма холодно.

Люк Лонгридж попросил позволения немного посидеть с нами.

Некоторое время разговор шел о цветах и о необычайно мягкой сегодняшней погоде, а потом Лонгридж вдруг заявил, что король, очевидно, пребывает в полной безмятежности и не подозревает о сгустившихся над его головой тучах.

— От монарха и не следует ждать иного поведения, — возразил генерал.

— Королева же, как всегда, легкомысленна, — продолжал Люк Лонгридж. — Я готов поклясться, что она не думает ни о чем, кроме танцев и светских сплетен, если, конечно, не считать мечты о введении в нашей стране ее религии, но это ей никогда не удастся.

— Разумеется, — ответил генерал.

Элла Лонгридж взволнованно заметила:

— Придется хорошенько побороться за то, чтобы ей это не удалось.

— Его Величество никогда не позволит этому произойти. Ему известна воля народа, — заявил Ричард Толуорти.

— После смерти Бэкингема (слава Богу, что это случилось!) королева стала его главным советником, — сказал Люк Лонгридж.

— Это преувеличение, — возразил генерал.

— Теперь король Карл просто без ума от нее — это после того, как он многие годы просто игнорировал ее и ненавидел свой брак, и вдруг он становится любящим мужем, позволяет дурачить себя, а за нос его водит… фривольная француженка-католичка!

— Король счастлив в браке, который принес плоды, — сказал сэр Ричард, — и вы должны признать, друг мой, что для страны это благо. Не правда, будто государь находится под влиянием своей жены. У Его Величества очень развито чувство долга.

— Так не оттого ли в стране началась смута? — спросил Люк Лонгридж. — Это не может продолжаться до бесконечности, уверяю вас, генерал. В народе зреет недовольство, страна расколота, и, клянусь Богом, я знаю, на чьей стороне я окажусь в решающий час… не на стороне короля!

— Полегче, Лонгридж, — это попахивает государственной изменой, — заметил генерал.

— Я говорю то, что думаю.

— Осторожней, Люк, — вмешалась его сестра. Мне тоже захотелось попросить генерала быть осторожней. Я умоляюще смотрела на него, но он не замечал этого.

Люк Лонгридж вспыхнул от гнева и внезапно закричал:

— Я предвижу конец всего этого! К тому все идет! Король, правящий без парламента…

Я неожиданно вспомнила мужчин у позорного столба. Несколько минут назад вечер казался мне чудесным, и внезапно все так переменилось. Я всего лишь видела сон, а теперь меня возвратили к жестокой действительности. Ничто не являлось тем, чем казалось. В большом зале любезный король и его обаятельная жена принимали почести от своих подданных, не зная, что некоторые из них, вроде Лонгриджа, готовы организовать заговор. Или уже организовали?

— Вы оскорбили короля и королевскую армию! — воскликнул генерал Толуорти. — Я требую удовлетворения!

— Вы же прекрасно понимаете, что я говорил вполне разумные вещи.

— Я прекрасно понимаю, что вы оскорбили монарха и его воинов. Назовите место нашей встречи.

— Вы узнаете это в нужный срок. Люк Лонгридж отвесил поклон и, взяв сестру под руку, пошел прочь.

— Похолодало, — обратился ко мне генерал. — Позвольте, я отведу вас к вашим друзьям. Я решила добиться ясности.

— Что он имел в виду? Неужели вы собираетесь драться на дуэли?

— Он не оставил мне выбора.

— Но он всего лишь изложил свои взгляды.

— Оскорбив тем самым короля.

— Но не лично вас.

— Дорогая госпожа Лэндор, я являюсь одним из генералов короля. Всякое оскорбление короля относится и ко мне лично.

— Неужели дуэль неизбежна?

— Умоляю вас, не беспокойтесь. Это совершенно заурядное событие.

— Которое, возможно, закончится смертью одного из вас!

— Может, да, а может, и нет, — Но…

— Становится холодно, пора идти. Больше он не произнес ни слова, и мне оставалось лишь позволить ему увести меня.

Он провел меня к Сенаре, оживленно беседовавшей с группой гостей, поклонился и ушел.

Я обрадовалась, когда бал наконец закончился, и мы в карете отправились домой, причем никто не склонен был к болтовне. Я вновь и вновь вспоминала разговор в саду, расценивая его как глупую ссору, которая тем не менее может привести к смерти одного из собеседников.

Я знала, что если Ричард Толуорти будет убит, я не смогу забыть его до конца своих дней.

Два дня я была в отвратительном настроении. Либо Ричард Толуорти будет убит, либо он убьет другого человека, что тоже не могло мне доставить радости. Как он мог столь бесцеремонно бросить вызов своему знакомому? Люк Лонгридж оскорбил монарха? «Ну что ж, — раздраженно думала я, — пусть король сам и защищает свою честь».

Но Ричард был солдатом… человеком с идеалами. Конечно, он прав. Так убеждала я себя, начиная ненавидеть Лонгриджа, спровоцировавшего дуэль.

Я спросила Карлотту, что бывает, если человека ранят на дуэли.

— Иногда он умирает. Все зависит от того, насколько серьезна рана.

— А что происходит с другим?

— Ему, видимо, приходится бежать из страны. В конце концов, ведь это убийство.

— Понимаю.

— А почему ты спрашиваешь?

— Так, интересуюсь. Ведь я должна изучать нравы и обычаи дворянства, верно?

— Это нездоровый обычай.

— Я обратила внимание, что очень многие обычаи можно назвать нездоровыми.

— О, — усмехнулась Карлотта, — ты весьма наблюдательна.

Я попыталась выбросить все это из головы, твердя себе, что глупо волноваться за человека, которого видела всего два раза в жизни, пусть даже и при необычных обстоятельствах: один раз — когда он спас меня, и другой — когда он вызвал соперника на дуэль.

Как бы мне хотелось, чтобы со мной рядом оказалась Берсаба, с которой я могла бы поделиться своими мыслями. Я размышляла о том, когда же мать позовет меня домой. Возможно, я буду нужна для ухода за Берсабой. В письме мать сообщила, что Берсаба еще не скоро полностью оправится, и дала понять, что в деревне все еще болеют оспой, и она не хотела бы, чтобы я возвратилась до того, как окрестности, по ее выражению, очистятся.

Я подумала, что если генерал Ричард Толуорти будет убит или вынужден бежать за границу, то мне нужно как можно скорее отправиться домой. Тогда все, что произошло в Лондоне, останется позади, а через некоторое время покажется и вовсе нереальным.

Между тем миновала неделя, и Ричард Толуорти нанес нам визит.

По счастливому стечению обстоятельств Сенара в тот момент находилась у соседей с прощальным визитом, так как собиралась на следующей неделе уехать в Испанию. Карлотта сопровождала ее, а сэр Джервис был в Уайтхолле. Генерал, очевидно, явился с обычным визитом к сэру Джервису, а когда ему сообщили, что хозяин отсутствует, он спросил, дома ли я.

В результате я приняла его в небольшой гостиной, примыкавшей к холлу, и меня охватила радость, когда я увидела, что он не ранен и не похож на человека, собирающегося бежать из страны.

— Я надеялся на то, что у меня будет возможность поговорить с вами, — сказал он, — поскольку в тот вечер, на балу, вы были очень обеспокоены.

— Да. Я никак не могла толком понять, что это вдруг произошло и почему дело обернулось вопросом жизни и смерти.

— В тех обстоятельствах у меня не было выбора, и я был вынужден бросить ему вызов, который, впрочем, не был принят. Я получил и принял извинения.

Оскорбительные слова были взяты назад, и поэтому отпала необходимость драться на дуэли.

— Я очень рада. Люк Лонгридж поступил разумно.

— В душе он пуританин и не приемлет кровопролития.

— Ну что ж, оказывается у них есть и положительные черты.

Ричард Толуорти улыбнулся.

— Вы действительно были взволнованы.

— О да. Я решила, что либо он вас убьет, либо вы его убьете и будете вынуждены удалиться в изгнание.

— Я признателен вам за беспокойство.

— А как же иначе? Ведь вы спасли мне жизнь!

— О, я был просто обязан это сделать.

Похоже, я не смогла скрыть свою радость, и это явно доставило ему удовольствие.

Некоторое время мы беседовали, а точнее, Ричард задавал мне вопросы о нашем доме. Ему также хотелось знать, долго ли еще я пробуду в Лондоне, и он очень внимательно выслушал мои объяснения: меня могут попросить вернуться домой в любой момент, это зависит только от состояния здоровья моей сестры и от того, прекратилась ли эпидемия в нашей округе.

Затем он сказал:

— Мне хочется надеяться, что вы еще на некоторое время здесь задержитесь. Или вы очень хотите домой?

— Поначалу так оно и было. А теперь… я не уверена. Здесь так много интересного.

— Стычки с нищими, дуэли? — подсказал Ричард Толуорти.

— И встречи с интересными людьми, — парировала я.

— Наверно, и в ваших местах попадаются интересные люди.

— Да, — признала я, — но они… другие. А про себя я подумала: такого человека, как Ричард, я никогда не встречала и до конца жизни не встречу.

Уходя, он взял мою руку и поцеловал ее, сказав:

— Я буду навещать вас.

Когда он уезжал, я глядела ему вслед, а затем поднялась в свою комнату, чтобы подумать о нем в одиночестве Если бы мне пришлось сейчас возвратиться в Корнуолл, что бы со мной стало? Неужели я бы считала себя несчастной? Несчастной потому, что вынуждена вернуться в родной дом, к любимой матери и к сестре — моей неотделимой части! Что со мной произошло?

Я начала подозревать, что, как обычно, ни о чем не подумав, влюбилась в Ричарда Толуорти.

Недели летели одна за другой. Сенара уехала, и я с грустью распрощалась с ней, чувствуя, что теряю друга. Выполняя свое обещание, в дом зачастил генерал Толуорти. Поначалу сэр Джервис ничего не мог понять. «Кажется, генерал Толуорти вдруг воспылал ко мне дружескими чувствами», — комментировал он эти визиты. Кроме того, мы часто встречались с генералом на званых вечерах и много беседовали с ним.

Карлотта решила, что он влюблен в нее, но, будучи человеком строгих правил, вынужден тщательно все скрывать. Она отнеслась к этому весьма серьезно и стала сама посылать ему приглашения. Мне было интересно за этим наблюдать, поскольку в душе я была убеждена, что его интересует вовсе не Карлотта. В нем была какая-то врожденная сдержанность, почти скрытность, но между нами возникла незримая связь; нам не нужны были лишние слова, ему не обязательно было как-то выделять меня — я просто знала, что он приходит ради меня.

Теперь я даже боялась, что мать может потребовать моего возвращения. Я представляла, как говорю ему о том, что вынуждена уйти из его жизни, и старалась вообразить, что мне ответит Ричард Толуорти. Я очень хотела видеть своих близких, но мысль о расставании с ним была невыносима.

Вот что написала мне мать:

«Моя милая Анжелет!

Во-первых, я рада сообщить тебе, что твоя сестра поправляется, хотя до полного выздоровления ей еще далеко. Теперь я могу рассказать тебе о том, что она едва не умерла. Сейчас она все еще настолько слаба, что не встает с постели. Она шлет тебе самые наилучшие пожелания, но пока не в силах взяться за перо, чтобы написать тебе, дорогая. Будь уверена, она сразу тебе напишет, как только немного окрепнет.

Моя главная забота — поставить ее на ноги. Врачи считают, что на это может уйти несколько месяцев и что вообще ее выздоровление можно считать чудом. Я прошу тебя, милая доченька, постарайся задержаться в Лондоне подольше. Я думаю, что тебе пока не следует сюда возвращаться, и если у тебя все в порядке, я вместе со всеми домашними буду спокойно дожидаться момента, когда тебе можно будет вернуться…»

Я вновь и вновь перечитывала это письмо. Его содержание наполняло меня радостью. Я была благодарна матери за возможность остаться здесь и сознавала теперь, что находиться рядом с матерью, видеть свою родную сестру совсем не так важно, как просыпаться каждый день с мыслью: это может произойти сегодня. Я надеялась, что генерал Толуорти может в любой день сделать мне предложение.

Наступила зима. Впервые в жизни я проводила Рождество вдали от дома. Мама прислала к празднику отрез шелка на платье и написала, чтобы я не слишком грустила из-за того, что мы в эти дни находимся вдали друг от друга. В этом году праздник в Тристан Прайори обещал быть менее веселым, чем обычно, так как Берсаба быстро утомлялась и вынуждена была ежедневно проводить в постели по несколько часов.

Конечно, в поместье прибудут актеры и певцы; тетя Мелани и дядя Коннелл настояли на том, что праздник следует провести всем вместе, но поскольку отец, Фенимор и Бастиан все еще отсутствовали, праздник, конечно, лишался обычного своего блеска.

«В следующее Рождество, — писала мама, — мы сумеем собраться все вместе, я в этом уверена.

Итак, Рождество я праздновала в Пондерсби-холле, все было отнюдь не столь просто, как у нас дома. Например, мы поставили комедию масок по испанской пьесе, которую специально перевела Карлотта, и всем нам достались какие-нибудь роли. Мы начали репетировать спектакль за две недели до Рождества и сыграли его дважды — в Рождество и в Двенадцатую ночь. Главную роль, конечно, исполняла Карлотта, она играла прекрасно, и нужно признать, что присутствовавшие на спектакле молодые люди смотрели на нее с восхищением, а на сэра Джервиса — с завистью. Так что вполне простительной ошибкой было то, что она причислила к своим поклонникам и Ричарда Толуорти.

Он уехал после рождественских каникул, и прошло несколько недель, прежде чем я вновь увидела его. Я уже начала волноваться, не забыл ли он обо мне.

В январе выпал снег. В Корнуолле это случалось так редко, что за всю свою жизнь я видела снегопад всего три раза. Как это красиво! Мы играли в снежки, и я помню, что Бастиан особенно старался попасть в Берсабу.

Здесь веселились по-другому. В снежки мы не играли, зато катались на коньках по замерзшим прудам, и это мне очень понравилось. Но я все время продолжала думать о Ричарде, гадая, увижу ли его вновь.

Он приехал в начале февраля, в пасмурный день. Дороги, временно ставшие непроходимыми, вновь очистились, и от снежных завалов остались только кучки снега на полях и возле заборов.

Когда Ричард вошел в холл, там жарко пылал камин. Я услышала, как он спрашивает привратника, дома ли сэр Джервис, и тут же вышла в холл, делая вид, что зашла сюда по чистой случайности.

Я протянула ему руку и как можно спокойнее сказала:

— Давно вы у нас не были, генерал.

Он ответил, что был на севере страны по делам служебным. В этот момент появился сэр Джервис, и я отошла. Сэр Джервис проводил генерала в гостиную и приказал известить Карлотту о прибытии гостя.

Я отправилась к себе в комнату. Мне не хотелось видеть, как Карлотта будет расточать любезности к тому же я пришла к выводу, что стала жертвой собственного воображения, решив, что Ричард Толуорти проявляет ко мне больший интерес, чем тот, которого следует ожидать от мужчины, спасшего девушку из рук разбойников и сделавшего ее невольной свидетельницей вызова на дуэль.

Я расчесала волосы и сделала прическу, рассчитывая на то, что меня все-таки пригласят выйти, но этого не случилось.

Через несколько дней Ричард Толуорти появился вновь. На этот раз я была в доме одна. Он попросил разрешения побеседовать со мной, и я приняла его в гостиной.

— Я должен сознаться в том, что немножко схитрил, — начал он. — Я заранее узнал, что сэра Джервиса и его жены не будет дома. Поэтому я и зашел, надеясь застать вас.

— Вы… хотели видеть именно меня? Мне показалось, что внезапно выглянуло солнце и засверкало ярче, чем в летний полдень, а весь мир вокруг запел от радости.

— Я хотел поговорить с вами наедине.

— Да? — едва слышно выдохнула я.

— Прошу вас, присядьте, — сказал он. Я уселась у окна, сложив руки на коленях. Я не решалась даже взглянуть на него, боясь выдать охватившие меня чувства.

— Я думаю, — продолжал генерал Толуорти, — что мы стали добрыми друзьями. Вы согласны с этим?

— О да, конечно.

— Вы преувеличиваете важность сделанного мной в день нашего знакомства. Я просто выполнил долг мужчины.

— Я никогда не забуду о том, что ради меня вы рисковали жизнью.

— О, вам следует взглянуть на это более реально. Подобные бандиты всегда трусливы. Они нападают только на женщин и детей. Кроме того, я был вооружен, так что, уверяю вас, ничем не рисковал. Но я начал с того, что мы стали друзьями. Я долго колебался, и, возможно, мне следовало бы колебаться и дальше. Вы очень молоды, Анжелет. Можно называть вас так?

— Можно, я буду этому рада.

— Это очаровательное имя, и оно очень вам идет.

— О, пожалуйста, не льстите мне. Вам придется ждать целую вечность, пока я дорасту до него…

Я не закончила фразу. Она прозвучала так, будто я имела в виду, что мы с ним всегда будем вместе. Я покраснела.

Не обратив внимания на мою оплошность, Ричард спросил:

— Сколько вам лет, Анжелет?

— В июне исполнится восемнадцать. Он вздохнул.

— Вы слишком молоды. Вы знаете, сколько мне лет?

— В связи с вами я не думала о возрасте.

— Как вы очаровательно выразились! Это хорошо, поскольку я значительно старше вас. В сентябре мне исполнится тридцать четыре года. Как видите, разница в возрасте велика.

— Какое это имеет значение… для друзей?

— Этот вопрос я и задавал себе в течение всех последних недель. Возможно, мне пока вообще не следовало заговаривать об этом.

— Я уверена, что всегда лучше высказать то, что у тебя на душе.

— Я решился просить вас выйти за меня замуж.

— О!

Больше я ничего не могла сказать. Я чувствовала, что во мне все поет от счастья. Значит, это и на самом деле случилось. Я не ошибалась. Я сказала про себя:

« Слушай, Берсаба, я собираюсь замуж. Ты только подумай: я собираюсь выйти замуж за генерала королевской армии, самого прекрасного, самого храброго в мире мужчину «.

Когда-то Берсаба сказала:» Любопытно, кто из нас раньше выйдет замуж?»— и, конечно, собиралась сделать это первой. Она всегда и во всем хотела быть первой. И отчего-то я всегда была с этим согласна, считая, что она имеет на это право.

Но сейчас все обстояло по-другому. Больше всего на свете я хотела стать женой Ричарда Толуорти.

— Да, — сказал он, — я вижу, что вы изумлены. Вы удивлены тем, что я, такой старый, осмеливаюсь делать предложение девушке, которой еще не исполнилось и восемнадцати лет. Ведь вы думаете именно так?

Я рассмеялась довольно странным, почти истерическим смехом. Я никогда не смогу вести себя так же достойно, как Берсаба, которая наверняка знала бы, что сейчас ответить. Но что толку жалеть об этом? Ведь я была собой, а не Берсабой, а я всегда говорила первое, что приходило мне в голову.

— Я не имею в виду ничего подобного! — воскликнула я. — Я всего лишь хочу сказать, что страшно рада тому, что вы сделали мне предложение. Я такая фантазерка… Я подумала, что вы можете заинтересоваться мной, а потом стала мечтать, что вы захотите жениться на мне, и… я бы просто не перенесла, если бы вы не сделали мне предложения.

Ричард Толуорти подошел ко мне, и я встала. Я ждала, что он обнимет меня и прижмет к себе. Но он этого не сделал. Ричард просто взял мою руку и поцеловал — точно так же, как он сделал это на балу, когда нас представляли друг другу.

— Вы милое дитя, — сказал он, — но слишком порывисты. Вы говорите серьезно?

— От всего сердца, — ответила я. Генерал осторожно усадил меня обратно на приоконную скамью, а сам немного отошел и сел в кресло.

— Вы не должны принимать поспешные решения, моя дорогая.

— Я вас не понимаю. Вы рассчитывали получить отказ?

Он улыбнулся.

— Я делал предложение, надеясь услышать от вас» да «. Но вы так молоды.

— Это недостаток, который со временем пройдет сам собой, — ответила я банальностью.

— Но по мере того, как вы будете становиться старше, то же будет происходить и со мной. Вы должны внимательно выслушать меня. Когда вам исполнится двадцать четыре, мне будет сорок. Подумайте об этом.

Я была так счастлива, что стала вести себя нахально:

— Ну что ж, вы неплохо умеете считать.

— Позвольте все-таки поговорить с вами серьезно. Вы вообще думали о замужестве?

— Очень неопределенно. Иногда мы с сестрой болтали об этом. Мы гадали, какими будут наши мужья и которая из нас первой выйдет замуж. Видите ли, мы близнецы и привыкли все делать вместе. Вокруг нас было довольно мало подходящих женихов, и нам казался неизбежным брак с кем-то из соседей.

— А потом, приехав в Лондон, вы встретили меня…

— И была чрезвычайно обрадована! Я никогда ничему так не радовалась.

— Вы находитесь в самом начале жизненного пути, дорогая. Давайте не забывать об этом. Я хочу, чтобы вы хорошо представляли, какая судьба ждет вас в случае замужества. Вы живете в этом доме, вы посетили два-три бала и столько же спектаклей и, несомненно, пришли к выводу, что в Лондоне гораздо веселее жить, чем у вас в провинции. И это, наверное, действительно так.

— Да, — призналась я, — но не из-за балов и спектаклей.

— Я очень рад этому, поскольку я предпочитаю более спокойный образ жизни.

— Я буду рада разделить его.

— У вас добрая мягкая натура, и я верю, что вы сможете сделать меня счастливым… если мы поженимся.

— Но мы должны пожениться! Вы сделали мне предложение, и я приняла его. Если мы оба хотим вступить в брак, что может нам помешать?

— Да, — ответил он, — препятствий нет, если мы оба согласны и если ваша семья не будет возражать.

— Мои родные желают мне только счастья.

— Тогда я буду просить их согласия. Я поговорю с сэром Джервисом, который временно опекает вас, и попрошу его рекомендовать меня вашим родителям.

Я радостно захлопала в ладоши.

— Но вначале, — продолжил он, — я хочу удостовериться в том, что вы хорошо понимаете, что это значит.

— Я знаю, что больше всего на свете мечтаю быть с вами;

Я говорила страстно, и искренность сказанного поразила меня саму. Я действительно полюбила его.

— Я уже указал вам на разницу в возрасте…

— ..которую я принимаю и одобряю. Неужели вы думаете, что я мечтаю о молодом человеке в штанах, похожих на меха, подвязанные разноцветными лентами?

Ричард Толуорти улыбнулся. Я заметила, что он вообще редко шутил, а иногда мне казалось, что он улыбается про себя. Он был очень серьезным человеком, и я любила его именно таким. Я подумала: я изменю его. Я сделаю его настолько счастливым, что он будет все время смеяться.

— Есть некоторые вещи, которые вам необходимо знать. Я уже был женат.

— Она умерла?

— Да.

— Наверное, вы очень переживали.

— Да, это было очень грустно.

— Если вам неприятно, давайте не говорить об этом.

— Вам все-таки следует знать.

— Это случилось давно?

— Десять лет назад.

— Но прошло уже много времени.

— Да, — сказал он, — для меня это время тянулось долго.

— И до сих пор вы не хотели жениться? Он заколебался, а потом сказал:

— Однажды я думал об этом… но решил отказаться.

— Значит, вы ее не любили.

— Я счел, что это будет неблагоразумно. Я встала, подошла к нему и, положив руки ему на плечи, прижалась лицом к его голове.

— А теперь вам это кажется благоразумным?

— Теперь, я думаю, это будет хорошо для меня. Не знаю только, будет ли это так же хорошо для вас.

— Нет! — страстно воскликнула я. — Вот уж это решать буду я сама.

Ричард осторожно снял с плеча мою руку и поцеловал ее.

— Как видите, Анжелет, я не слишком веселый человек.

— Нет, вы просто серьезный человек, и мне это нравится. Вы служите королю и занимаете высокий пост в его армии.

— И это часто заставляет меня покидать дом. Как вы отнесетесь к этому?

— Мне не может нравиться разлука, но зная, что это необходимо, я буду ждать.

— А кроме того, жизнь в Фар-Фламстеде довольно скучна. Она сильно отличается от здешней. Да я и не умею развлекать людей. Я не особенно общителен.

— Мне тоже не по себе на балах и банкетах.

— Но время от времени нам придется показываться на них. Более того, изредка нам нужно будет посещать Уайтхолл.

— Я буду даже рада этому, если эти визиты будут происходить нечасто.

— Вы, похоже, умеете во всем найти положительные стороны.

— Я думаю, так и должно быть, если человек влюблен.

— О, Анжелет, — сказал Ричард, — я просто не знаю… Вы все-таки очень молоды. У вас совсем нет жизненного опыта.

— Вы поделитесь со мной вашим опытом. Разве это не входит в обязанности мужа?

— Я боюсь…

— Пожалуйста, не бойтесь, что я не справлюсь.

— Я боюсь, что не справлюсь я.

— Вообще это очень странное предложение руки, — заметила я. — Вначале вы просите меня выйти за вас замуж, а потом долго и подробно объясняете мне, почему я не должна соглашаться.

— Я только хочу, чтобы вы были уверены, что не совершаете непоправимой ошибки.

— Я уверена! — воскликнула я. — Уверена! Уверена! Тогда Ричард Толуорти встал и обнял меня. Я никогда до этого не обнималась, так что сравнивать мне было не с чем. Мне показалось, что он был очень нежен, и я подумала, что буду с ним счастлива.

Генерал Ричард Толуорти явился на следующий день и попросил сэра Джервиса принять его. Они на некоторое время уединились, а я в волнении ожидала результата. Я знала, что все будет в порядке, что окончательное решение будут принимать мои родители, а мама — я была в этом уверена — наверняка даст согласие, если я скажу ей, что люблю его и не могу без него жить. Потом я подумала, что, наверное, стоило бы подождать возвращения отца, хотя и так ясно, что он согласится с любым решением матушки, и мать об этом знала.

Джервис позвал меня, и, войдя в комнату, я увидела, что Ричард тоже там.

Я заметила, что Джервис слегка растерян, поскольку он был, по моим наблюдениям, человеком с развитым чувством долга, всерьез сознающим ответственность за мою судьбу.

— Вы знаете, моя дорогая, — сказал он, — что генерал Толуорти просит вашей руки. Насколько я понял, вы приняли его предложение.

— Да, — радостно ответила я, — все правильно.

— В таком случае, — продолжал Джервис, — мне следует немедленно написать вашей матери. То же самое, по всей видимости, надо сделать и вам, и генералу тоже, и все три письма будут сегодня же отправлены.

— Насколько мне известно, отец Анжелет сейчас в море, — сказал Ричард.

— Это бывает так часто, — воскликнула я, — и мы никогда не знаем времени его возвращения. Мама принимает решения за двоих.

Ричард взглянул на Джервиса, который сказал:

— Я полагаю, что это вполне допустимо. Давайте напишем письма и поскорее отправим их.

Я отправилась в свою комнату. Голова у меня кружилась от радости. Я написала матери и сестре, зная, что они поймут, как я счастлива. Когда я приступила к описанию своего жениха, оказалось, что сделать это непросто. Я не могла сказать, что Ричард похож на того-то и того-то, поскольку он был ни на кого не похож. Ричард Толуорти отличался от всех остальных мужчин. Он занимал высокий пост. Он был генералом королевской армии. Он был другом короля и королевы и поклялся защищать их даже ценой собственной жизни. Он был серьезным. Пусть мои родные не думают, что он из этих легкомысленных городских жителей. Нет, Ричард надежный, мудрый воин, а главное — он хочет, чтобы я была счастлива.

Я знала, что мама не сможет не согласиться со мной, прочитав это письмо.

Услышав новость, Карлотта была задета.

— Я просто не могу в это поверить, — было первое, что она сказала. И потом:

— Мне всегда казалось, что в Ричарде Толуорти есть что-то странное.

— Было время, когда ты считала его весьма привлекательным, — напомнила я и злорадно добавила:

— Тогда ты считала, что он ухаживает за тобой.

— Чепуха, — заявила Карлотта. — В любом случае ты слишком молода для замужества.

— Мне скоро будет восемнадцать лет.

— Ты недостаточно зрелая даже для своего возраста, — сказала она и вышла из комнаты. Да, Карлотта была раздосадована. Анна шепнула мне:

— Она бесится, потому что привыкла везде и во всем быть первой.

Мэб сказала примерно то же самое, и я знала, что они правы.

Ричард уехал по делам, предупредив, что вернется примерно черед неделю и как только освободится, тут же посетит нас.

Мы ждали его возвращения, и я предавалась мечтам. В будущее я не заглядывала. Выяснилось, что очень трудно представить, каково оно будет. Существовало имение Фар-Фламстед, которого я не видела и которое Ричард описал лишь в самых общих чертах. Вообще он был не силен в описаниях, умиленно подумала я. Где располагалось имение, я знала весьма приблизительно, и он ни разу не упомянул о том, что увезет меня туда, что было несколько странно, хотя, возможно, он предпочитал дождаться согласия моей семьи и уж тогда считать нас помолвленными.

Мне показалось, что писем из дому я жду уже целую вечность.

« Моя милая Анжелет, Я была удивлена и обрадована, узнав о случившемся. Как хорошо было бы, если бы мы могли приехать сейчас в Лондон, но об этом не может быть и речи. Берсаба еще недостаточно окрепла для того, чтобы выдержать путешествие. Дорогое мое дитя, я представляю, что ты сейчас чувствуешь. Тебе чрезвычайно повезло. Сэр Джервис написал мне письмо, то же самое сделал и генерал Толуорти. Видимо, он очень серьезный человек, готовый позаботиться о тебе. Ты, конечно, влюблена в него. Даже если бы ты захотела, тебе не удалось бы скрыть это чувство.

Конечно, хорошо, если бы сейчас с нами был твой отец, но ты ведь знаешь, что нам никогда не известно время его возвращения, а в этот раз с ним отправился и Фенимор. Я понимаю, что ты не хочешь ждать. Я сама пережила подобное в твоем возрасте и поэтому написала генералу Толуорти и сэру Джервису, что наша семья дает согласие на брак.

Дорогая моя, я, конечно, представляла себе это совсем не так. Я думала, что свадьба будет здесь, что ты выйдешь замуж за кого-то из наших краев и будешь жить поблизости от Тристан Прайори. Но я понимаю, что ты приняла решение и будешь несчастна, если я не дам согласия.

Так что будь счастлива, дорогая. Ты можешь обручиться. Но, может, вам все-таки удастся приехать и сыграть свадьбу здесь?

Тебе написала и Берсаба. Это всего лишь коротенькая записка. Твоя сестра очень изменилась, но постепенно ее силы восстанавливаются.

Надеюсь вскоре получить от тебя весточку.

С любовью, мама «.

Я поцеловала письмо. Как это было похоже на маму! Такая спокойная, такая рассудительная. Все сложилось не так, как она хотела. Ну конечно, кто бы мог предполагать, что Берсаба заболеет страшной болезнью и мне придется уехать в Лондон, где я и найду себе мужа? Но она все восприняла правильно. Это была сама жизнь, а она не забыла время, когда они с отцом были молоды и влюблены друг в друга!

А Берсаба написала вот что:

« Дорогая Анжелет!

Значит, ты, выходишь замуж. Вот чудеса! Я всегда думала, что мы выйдем замуж одновременно. Желаю тебе счастья.

Когда мы встретимся, ты увидишь, как сильно я изменилась. Мне приходится почти все время отдыхать, а ты посещаешь балы, встречаешься с интересными людьми, а теперь еще и выходишь замуж. Я очень хочу тебя видеть, Анжелет. Мне столько нужно тебе рассказать! Много писать я не могу, так как быстро устаю, а к тому же меня торопят — нужно отправлять письмо.

Приезжай и привози с собой своего мужа. Я очень хочу видеть вас обоих.

Твоя любящая сестра Берсаба «.

Это было первое в моей жизни письмо, полученное от сестры, поскольку раньше мы никогда не разлучались, а потом она была слишком слаба для того, чтобы писать.

Как я ни пыталась, я не могла себе представить ее обессиленной, лежащей в постели, — ее, всегда полную жизненных сил и немножко загадочную.

Но, надо признаться, я была слишком взволнована для того, чтобы долго раздумывать о доме. Мое будущее было здесь.

Приехал Ричард и уединился с сэром Джервисом, а через некоторое время вышел в гостиную, где я ждала его.

— У нас хорошие новости, — сказал он, — мы получили от вашей матери согласие, и она заверяет, что имеет право говорить от имени своего мужа. Так что препятствий для нашего обручения нет.

Он взял мою левую руку и надел на безымянный палец кольцо, которое выглядело необычно: золотой витой ободок с узором и укрепленный на нем квадратный изумруд. Кольцо пришлось мне впору.

— Добрый знак, — сказал он. — Это семейная реликвия, его всегда носили невесты старших в роду сыновей.

Я пришла в восхищение: это действительно было замечательно. Ричард торжественно поцеловал меня.

Ужинал он вместе с нами, и сэр Джервис много расспрашивал его о восстании в Шотландии и о том, почему шотландцы вступили в заговор против правительства.

— Там могут возникнуть серьезные беспорядки, — сказал Ричард, — и мы должны быть готовы к этому.

— В других местах дела тоже обстоят не блестяще, — признал сэр Джервис. — Чем все это, по вашему мнению, кончится?

— Я, конечно, не берусь предсказывать, но если так будет продолжаться, то следует ожидать… чего угодно.

Сэр Джервис многозначительно кивнул.

Карлотта откровенно считала этот разговор скучным и постаралась перевести его в другое русло — на обсуждение общих знакомых и предполагаемых развлечений. Я с удовлетворением отметила, что Ричард находит эти темы не стоящими внимания — точно так же, как она считала неинтересными его заботы. И как вообще Карлотте могло прийти в голову, что он способен ею заинтересоваться? Мне хотелось дать ему понять, что я буду счастлива узнавать серьезную сторону жизни и буду внимательно выслушивать все, что он станет говорить о государственных делах.

После ухода Ричарда я удалилась в свою комнату, но вскоре раздался стук в дверь и вошла Карлотта.

Она уселась на мою кровать и выразительно взглянула на меня.

— Что за скучный человек! — воскликнула она. — Похоже, твоя совместная жизнь с генералом не обещает быть веселой.

— Это та жизнь, которую я выбрала.

— Вряд ли это можно назвать выбором, дорогая девочка. Ведь у тебя, собственно, и не было выбора, верно?

— Мне не нужен никто другой.

— Первое в твоей жизни предложение, и ты тут же его приняла. Я даже не берусь подсчитать, сколько я получила брачных предложений до сэра Джервиса.

— Я знаю о предложении Бастиана.

— О, это было несерьезно.

— Для него — серьезно.

— Деревенский мальчишка! Он так ничего и не понял. Я не чувствую себя виноватой.

— Я думаю по-другому.

— Ого, дорогуша, ты показываешь зубки. Это тебе не идет, Анжелет. Ты сумела очаровать генерала своим детским поведением. Теперь он будет тебя воспитывать. Я думаю, он сейчас представляет, как будет муштровать тебя на манер рекрута — так, чтобы у тебя подгибались колени при его появлении. Ты не считаешь, что тебе следует подумать, а не бросаться в этот брак, очертя голову?

— Я уже подумала.

— Теперь, когда моя мать уехала, я чувствую ответственность за тебя.

— Это меня удивляет.

— В конце концов, ты моя гостья.

— Я полагаю, хозяином дома является сэр Джервис.

— В этом доме, дорогая моя, есть и хозяйка, а с Джервисом ты знакома лишь по его краткому пребыванию в Корнуолле. Зато мы с тобой — кузины, разве не так? Ну, не кровное родство, но… наши матери росли как родные сестры. Поэтому я могу говорить с тобой о вещах, о которых не решится заговорить бедный Джервис.

— Я полностью доверяю бедному Джервису.

— Слушай, ты произнесла слово» бедный» так, словно жалеешь его за то, что он женат на мне. Так вот, дорогая Анжелет, позволь уверить тебя в том, что Джервис очень доволен своим браком. От жены, знаешь ли, требуется не только умение вести себя в обществе. В некоторых отношениях — хотя ты вряд ли что-нибудь в этом понимаешь — я гораздо больше, чем просто хорошая жена.

Я понимала, что она имеет в виду. Существовала и иная сторона брака, в которой я не имела вовсе никакого опыта, хотя и знала о ее существовании. Дома мне довелось бывать случайным свидетелем свиданий в уединенных местах. Объятия, ласки… и тому подобное.

Признаюсь, ей удалось посеять во мне чувство неуверенности: ведь она была права в том, что я понятия не имела о значении той стороны супружеской жизни, которая, по ее словам, складывалась у нее с сэром Джервисом превосходно.

Она заметила, что ей удалось испортить мне настроение, и оживилась.

— Позволь посмотреть кольцо, — попросила она. Я протянула ей руку, и она сняла кольцо с моего пальца.

— Там внутри, я вижу, выгравирована буква «Т».

— В течение многих поколений это кольцо носят невесты старших в роду сыновей.

— И тебе нравится носить кольцо, которое до тебя носило множество женщин?

— Такова традиция, — ответила я. Она внимательно осмотрела кольцо, лежащее на ее ладони.

— Знаешь, его носила и твоя предшественница, — медленно произнесла она, — и его, должно быть, сняли с ее пальца, когда она умерла.

Она с улыбкой вернула мне кольцо.

— Спокойной ночи, — сказала она и добавила:

— И пусть тебе повезет.

Кажется, она намекала на то, что везение мне очень понадобится.

После ее ухода я сидела в кресле, разглядывая кольцо на моей ладони. Я представляла себе лежащую в гробу женщину и Ричарда, склоняющегося над ней и снимающего кольцо.

Это была неприятная картина, но я никак не могла от нее избавиться. Сон мне приснился на ту же тему, и я проснулась, дрожа в темноте. Мне снилось, что я лежу в гробу и Ричард говорит кому-то: «Ну ладно. Не забыть бы снять кольцо. Мне оно понадобится для следующей невесты».

Вновь уснуть после этого было трудно.

Мы обручились в начале апреля и сразу же начали готовиться к свадьбе, которая была назначена на май.

— Примерно за месяц до твоего восемнадцатилетия, — сказал Ричард.

Я не раз вспоминала свой последний день рождения, когда мы выезжали в поля возле Тристан Прайори. Не следовало забывать о том, что это был и день рождения Берсабы. Именно тогда наша мать сказала, что следующий день рождения будет праздноваться совсем по-иному, что будет вечеринка и тому подобное. Тогда же она выдала нам дневники, в которые мы должны были записывать все происходящее, и я тут же стала заполнять свой. А Берсаба сказала, что начнет писать лишь тогда, когда произойдут какие-то действительно важные события. Бедняжка Берсаба! Уж теперь-то ей наверняка есть о чем написать. Так много всего случилось за этот год! Трудно найти лучший пример банального утверждения, чем то, что жизнь имеет и светлые и темные стороны. Трагедия болезни Берсабы — и радость моего обручения. Я вышила сумочку, которую решила послать ей в качестве подарка на день рождения. Сумочка получилась очень изысканной, я вложила в нее много труда. Она должна понравиться Берсабе. Сестра поймет, что, несмотря на хлопоты, связанные с приближающейся свадьбой, я нашла время и для нее.

Апрельские проливные дожди с краткими проблесками солнца сменились более умеренной погодой. В этом году май был просто чудесным — лучше, чем когда-либо. В воздухе стоял запах боярышника, который опьянял меня, хотя, наверное, я просто была счастлива. Анна трудилась изо всех сил, готовя наряды для меня. Карлотта все-таки соизволила разрешить ей это. Бедняжка Мэб, конечно, не была бы столь полезна. Она просто трепетала от возбуждения в ожидании бракосочетания, считая, что ей неслыханно повезло с этой поездкой в Лондон, где происходят такие потрясающие события.

Мы часто выезжали за город, делая необходимые покупки. Мне начали нравиться эти прогулки, и я успела позабыть о неприятных переживаниях, связанных с городом. Теперь я держалась рядом со своими спутниками, а проезжая мимо позорного столба, отводила взгляд, хотя мрачная сцена возле него больше не повторялась.

В городе всегда происходило что-нибудь интересное. Я видела, как люди танцуют возле майского дерева и коронуют «королеву мая». Я видела влюбленных, которые обнимались на залитых солнцем полях. Я слышала, как они весело перекликаются, эти подмастерья и служанки. Я видела, как они гуляют вдоль реки и по улицам города. Я любила наблюдать за странствующими торговцами (частенько они появлялись и в Пондерсби-холле, предлагая нам заглянуть в их тюки) и любила слушать, как они расхваливают свои товары. Я прислушивалась к тому, как они спорят с покупателями. Мне нравилось смотреть на работу мозольного мастера, который заодно выдирал больные зубы, собирая вокруг себя толпу зевак, желавших насладиться страданиями жертвы. На улицах давали представления жонглеры и скрипачи, а на углах часто устраивали петушиные бои — зрелище, вызывавшее у меня отвращение. Я никогда не видела их вблизи, отчасти потому, что место действия всегда окружала густая толпа.

Ну и, конечно, лавки — цель наших поездок, где было так много прекрасных тканей, такое множество лент! Мы с Анной проводили за этим захватывающим занятием целые часы. Она считала, что это неотъемлемая часть подготовки к замужеству. Возможно, мне следовало готовиться и как-нибудь иначе. Если бы здесь со мной была моя мать или Берсаба, я могла бы посоветоваться с ними. Может быть, я узнала бы… Но мне приходилось учиться всему постепенно, и я надеялась, что Ричард снисходительно отнесется к моему поведению.

Как все-таки мне не хватало Берсабы!

Шло время. Приближался день свадьбы. С Ричардом мы виделись редко. Он предупредил, что должен постоянно находиться в своем полку. Его очень тревожили беспорядки в Шотландии и то, что они могут захватить и ковенантеров .

Когда он разъяснил суть проблемы, это показалось мне вполне вероятным.

— Видите ли, ковенантеры всегда играли в Шотландии заметную роль. Это движение возникло примерно сто лет назад, когда шотландцы боялись возрождения папства. В этом году король изъявил желание ввести в Шотландии богослужение на английском языке, и сразу же возродилось движение ковенантеров.

— Мне кажется, — сказала я, — что там всегда происходят какие-нибудь религиозные распри.

— Да, так было всегда, — согласился он. — И это тем более означает, что нам необходимо внимательно следить за развитием событий на границе между Англией и Шотландией. Если там что-то произойдет, мы не должны быть застигнуты врасплох.

Как-то раз вечером ко мне зашла Карлотта. Любопытно, что для своих визитов она всегда выбирала время, когда я собиралась ложиться спать. Видимо, ей хотелось расстроить меня, так как она завидовала моему счастью. Я все более убеждалась в том, что она завладела Бастианом только потому, что знала о его близких отношениях с Берсабой. Конечно, между ними существовала лишь детская дружба, но от этого не становилось легче.

В Карлотте ощущалось постоянное присутствие зла, какого-то желания приносить несчастье. Я опять стала думать, а не является ли она и в самом деле ведьмой?

Усевшись в кресло, она внимательно посмотрела на меня.

— Не слишком-то часто мы видим нашего жениха, — начала она.

— Ты имеешь в виду моего жениха?

— Ну, скажем, просто жениха. Я начинаю подумывать, можно ли быть уверенной в том, что он будет твоим.

— Не понимаю, о чем речь.

— Я размышляю об этом с тех пор, как он сделал тебе предложение, и все думаю, предупредить тебя или нет.

— Предупредить? О чем?

— Я слышала одну историю. В свое время она наделала шуму. Это было пять лет назад.

— Что за история?

— Видишь ли, он собирался жениться, а потом раздумал.

Я похолодела от страха.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Наш Ричард женился совсем молодым, и его жена умерла.

— Не думаешь ли ты…

— Думаю что?

— Что она… что он…

— Что он отправил ее на тот свет? Такого я не слышала. Хотя это интересная мысль. Вообще в нем есть что-то странное. Он бесчувственный человек. Терпеть не могу холодных мужчин.

— А мне казалось, что ты весьма интересовалась им одно время… когда считала, что он приходит ради тебя.

— Я думала тогда, что он нормальный, ну, может быть, слегка скрытный. Но я-то хотела рассказать тебе, что он однажды уже передумал. Обручился, все готовились к свадьбе… прямо как сейчас… а потом, за несколько недель до свадьбы… все было кончено.

— Почему?

— В этом-то и загадка. Свадьбы, во всяком случае, не было. То ли она узнала какую-то его мрачную тайну, то ли он решил бросить ее — это неизвестно.

Все это сплошная загадка. Но я решила, что тебя нужно подготовить.

— Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

— Да, было бы просто ужасно, если бы такое вновь повторилось, не правда ли?

— Мы хотим устроить скромное бракосочетание.

— Конечно. Я полагаю, это мудрое решение… принимая во внимание все обстоятельства.

Она встала и посмотрела на меня почти с презрением.

— Я просто решила, что тебя следует предупредить.

— Это очень мило, — пробормотала я. Она ушла. Неужели это правда? Нет, не может быть. Он сам хотел жениться на мне. Зачем бы он стал делать мне предложение? Карлотта просто плела интриги, потому что он предпочел брак со мной флирту с ней. Она терпеть не могла, когда на нее не обращали внимания, и старалась оклеветать всякого, кто это делал.

И все-таки мне было не по себе. Следовало признать: чем ближе был день бракосочетания, тем больше я сознавала, что Ричарда никак нельзя считать обычным женихом.

Мэб относилась к Анне с некоторой ревностью. Она выискивала мелкие недостатки в ее портновской работе и бормотала, что гораздо лучше сделала бы все сама. Она была расстроена тем, что не стала моей наперсницей. Я пришла к выводу, что Мэб действительно очень глупая девушка. Она постоянно пыталась завести разговор о детишках.

— Ох, госпожа Анжелет, — говорила она, — я просто жду не дождусь первого малыша. Надеюсь, вы не заставите ждать так долго, как ваша матушка.

Потом она начинала рассказывать о своей сестре Эмили, которая завела внебрачного ребенка.

— Такая уж она была, Эмили, — сообщила она, — просто не могла пропустить ни одного мужчину, да и они ее тоже. Ну и залетела… залетела так, что никуда не денешься. А мать ей говорит, что, мол, если и дальше так будешь таскаться, скоро еще одного принесешь в подоле. Я ей как-то говорю: «Дура ты, Эм. Ты ведь опять залетишь». А она отвечает, что если уж случится так, то ничего не поделаешь. Такая уж она есть, просто не может отказать.

Мэб выжидательно смотрела на меня, а я злилась на нее, главным образом потому, что очень мало знала об этой стороне супружеской жизни и, по правде сказать, побаивалась ее.

Вновь приехал Ричард и сразу явился в Пондерсби-холл, чтобы поговорить со мной.

Я спустилась в гостиную. Он взял мои руки и расцеловал их, и я сразу же почувствовала себя счастливой: все сомнения исчезли, и я поняла, как отравила мое существование Карлотта своими намеками на то, что ко мне могут отнестись с пренебрежением и в последний момент отменить бракосочетание.

Я спросила:

— Вы все еще хотите жениться на мне, Ричард? Он изумленно взглянул на меня:

— Почему вам пришло в голову спросить об этом? Я прижалась лицом к его камзолу.

— Не знаю. Просто я так счастлива, что не могу поверить в свое счастье.

Он поднял мое лицо и пристально посмотрел мне в глаза.

— Вы милое доброе дитя, — сказал он. — Неудивительно, что я полюбил вас.

— И мы будем счастливы, да?

— Мы должны быть в этом уверены.

— Я буду уверена.

— Вы сомневаетесь во мне?

— Нет. Нет, когда вы находитесь рядом.

— Вы никогда не должны сомневаться во мне… в особенности в мое отсутствие. Вы ведь знаете, что меня подолгу не будет дома?

— Я это понимаю. Всю жизнь у меня перед глазами пример матери.

— Значит, к этому вы готовы?

— Да, и… возможно, у нас появятся дети, и тогда я не буду чувствовать себя одинокой.

Наступило молчание. Взглянув ему в глаза, я увидела в них странное, непонятное для меня выражение. Потом он взял меня за руку и крепко пожал ее.

— Именно этого я и хотел бы, — сказал он. — Да, я очень этого хочу.

— Я надеюсь… надеюсь, что не подведу, — пробормотала я.

Неожиданно он отстранил меня и, бросившись к двери, резко распахнул ее.

В комнату упала Мэб.

Я страшно разозлилась, поскольку она явно подслушивала у замочной скважины.

— Что ты здесь делаешь, Мэб? — воскликнула я. Она неуклюже поднялась на ноги и стояла, не зная, что сказать. Я увидела, как ее глаза, которые только что горели любопытством, наполнились страхом.

— Уходи, — бросила я, — мы поговорим позже. Она выбежала, захлопнув за собой дверь. Я с тревогой взглянула на Ричарда, который был очень рассержен.

— Эта девушка должна уйти, — сказал он. — Мы не будем держать ее в Фар-Фламстеде.

— Уйти? — удивилась я.

— Да. Ее следует отослать домой. Я не потерплю, чтобы кто-то подсматривал… или подслушивал.

— Она просто дурочка. Я дам ей хорошую выволочку и строго предупрежу.

— Нет, Анжелет, — твердо сказал он. — Этого недостаточно. Я не хочу видеть ее в Фар-Фламстеде. Ее следует отослать.

Это разобьет ей сердце. Я хорошо ее знаю. Она живет в нашей семье с одиннадцати лет. Моя мама решила, что именно она должна отправиться сюда вместе со мной.

— Она совершенно невыносима, и я не желаю видеть ее в своем доме.

— Но я же знаю, что это был просто глупый поступок. Она легкомысленная девчонка и очень интересуется нами.

— Анжелет, эту девушку надо отослать домой. Она должна уехать вместе с первым же посыльным.

Он оставался непреклонным. Он привык к тому, что его команды всегда выполняются, и хотя я знала, что это будет слишком жестоким наказанием для бедной глупой Мэб, я понимала, что мне следует подчиниться: я боялась рассердить его.

— Хорошо. Она уедет, но это будет слишком жестоко… и к тому же я очень привыкла к ней. Она только-только научилась делать мне прически.

Он нежно погладил меня по голове.

— Мы найдем служанку, которая будет делать это гораздо лучше. А ей скажите, чтобы готовилась к отъезду.

Я обещала сделать это и попыталась забыть о происшедшем. Но это мне не удалось. Я продолжала думать о том, почему он проявил такую настойчивость в столь незначительном вопросе.

И вдруг меня озарило. Подслушивать у дверей! Подглядывать! Казалось, он боялся, что ей станет что-то известно…

Неужели в Фар-Фламстеде есть нечто такое, что следует скрывать?

Бедняжка Мэб действительно была потрясена. Она разрыдалась, услышав о том, что ее отсылают домой. Поначалу она только изумленно таращилась на меня.

— Но, госпожа Анжелет, я ведь всегда была с вами! Как вы можете выгнать меня!

— Тебе придется вернуться домой и заниматься тем же, чем ты занималась до отъезда. Мать позволит тебе это.

— Но что я такого сделала?

Я попыталась изобразить гнев, подражая Ричарду.

— Тебя поймали на подслушивании у дверей. Это был глупый и некрасивый поступок.

— Да я же не хотела ничего плохого. Я просто хотела убедиться, что у вас все в порядке. Он выглядит таким… таким…

Я встряхнула ее.

— Ну, каким? — потребовала я ответа.

— Он выглядит таким холодным… совсем непохожим на мужа. Я просто беспокоилась за вас и хотела увериться…

— Не пытайся оправдаться, Мэб, — прервала я ее, — ты попалась, и теперь тебе придется расплачиваться за свою глупость.

Мне очень хотелось простить ее. Сказать, чтобы она впредь вела себя умнее и перестала подслушивать. Именно так поступила бы на моем месте наша мать.

Я даже попыталась вновь поговорить об этом с Ричардом, но увидела, что при упоминании ее имени его лицо стало жестким, и отказалась от дальнейших попыток.

Когда прибыла очередная партия писем, я с жадностью набросилась на них, а бедняжка Мэб отправилась в Корнуолл вместе с доставившим письма гонцом.

«КАПРИЗ»

Итак, десятого мая тысяча шестьсот сорокового года я вышла замуж за Ричарда Толуорти. Как он и пожелал (а вместе с ним и я), это была скромная свадьба. Посаженым отцом был сэр Джервис, вместе с ним пришла Карлотта. Обряд был совершен в небольшой церкви в Пондерсби. Несколько слуг сидели на скамьях, наблюдая за венчанием, а затем мы вернулись в Пондерсби-холл на обед.

Он не был роскошным, поскольку на этом настоял Ричард, а когда он в середине дня завершился, муж предложил сразу же отправиться в Фар-Фламстед.

С самого начала мне казалось несколько странным, что я до самой свадьбы не видела свой будущий дом, который находился не так уж и далеко от Пондерсби-холла. Я даже предлагала съездить туда, и Ричард соглашался, но всегда в последний момент нам что-то мешало.

Вначале он заявил, что в связи с моим приездом в доме необходимо кое-то переделать и ему не хочется, чтобы я приехала в разгар ремонта. В другой раз, когда я стала настаивать, ему понадобилось надолго отлучиться по службе.

— Ничего, — сказал он тогда. — Если вам что-нибудь не понравится, это всегда можно будет переделать.

Я стала понимать, что у моего мужа есть необычный дар — делать так, что самое невероятное начинало казаться возможным. Это было как-то связано с его манерой подходить к такого рода вопросам. Судя по случаю с Мэб, он не любил эмоциональных сцен, и я подумала, что мне надо постараться стать такой женой, которая ему нужна, и это будет самым правильным решением в начале супружеской жизни.

Мы выехали из Пондерсби в середине дня, взяв с собой двух конюхов, сопровождавших вьючных лошадей, нагруженных частью моих вещей. Остальной мой багаж — гардероб, составлявший мое приданое, — должен был прийти на днях.

По пути Ричард был не слишком разговорчив, но я чувствовала, что он внутренне удовлетворен, словно что-то, внушавшее ему опасения, благополучно разрешилось. Меня переполняло чувство нежности к нему, и я была счастлива, потому что знала: что бы ни ожидало меня в моем новом доме, я уверена в том, что люблю своего мужа.

По мере того как время шло и знакомые места оставались позади, пейзаж изменился, хотя, наверное, скорее изменилось мое настроение. Я стала замечать изгороди из шиповника и растущий у ручья вербенник, напомнивший мне дни, когда мы с Берсабой собирали целые охапки цветов.

Нам пришлось спешиться, поскольку дорога была разбитой, усыпанной камнями. Муж обратился ко мне:

— Вы такая тихая, Анжелет. Это непохоже на вас.

— Сегодня особенный день, — напомнила ему я.

— Мне хочется верить, счастливый для вас день.

— Никогда я не чувствовала себя такой счастливой.

— И больше нет неисполненных желаний?

— Есть, конечно. Мне очень хотелось бы видеть мать и сестру и познакомить их с вами.

— В свое время сбудется и это.

Мы въехали в деревушку Хэмптон и заехали на постоялый двор, где Ричард решил подкрепиться. Нас поместили в отдельную комнату и принесли эль и пирог с куропаткой, который выглядел очень аппетитно. Но мне есть не хотелось, да и Ричарду, судя по всему, тоже.

— Теперь уже совсем недалеко, — сообщил он, и я удивилась, зачем же тогда мы остановились здесь, но потом внезапно подумала, что он, видимо, не спешит попасть домой.

Фар-Фламстед показался к вечеру.

— Вот здесь, — сказал Ричард, — твой дом, дорогая. Я внимательно рассматривала его. Он был очень большим — больше, чем Пондерсби-холл, сложенным из красного кирпича в виде буквы «Е»с центральной частью и двумя крыльями — западным и восточным. Я увидела также несколько пристроек и прекрасный зеленый газон вокруг всего дома.

— Здесь красиво, — заметила я. Он был доволен.

— Надеюсь, вы полюбите этот дом. Мой младший брат живет в замке Фламстед в Камберленде, — там наша семья жила в течение многих поколений. Этот замок был построен позже, и мы назвали его Фар-Фламстед — Дальний Фламстед, поскольку он расположен очень далеко от родного гнезда.

— Это интересно, — сказала я. — Значит, ваш младший брат занял семейный замок, а вы — Фар-Фламстед.

— Как солдат я должен был находиться на юге страны. Это оказалось удачным решением.

Когда мы подъехали ближе, я увидела, что замок окружен неглубоким, наполненным водой рвом, через который был переброшен мост. Взглянув наверх, я разглядела внушительный центральный блок. Над воротами было расположено окно, разделенное на восемь ячеек — что-то вроде наблюдательного пункта; отсюда можно было издали увидеть подъезжавших к замку. Мне стало интересно: наблюдал ли кто-нибудь за нами? По обеим сторонам от центральной башни располагались восьмигранные башни восточного и западного крыльев.

Мы проехали через ворота и оказались во внутреннем дворе, разделенном на три части кирпичными стенами с двумя угловыми башенками.

Когда мы въехали во двор, навстречу нам вышел мужчина. Он поклонился, и Ричард сказал:

— Это Джессон. Джессон, это твоя хозяйка.

— Добро пожаловать в Фар-Фламстед, леди, — сказал мужчина; слова он произносил быстро, отрывисто, и что-то в его манере держаться выдавало старого солдата.

— Все готово? — спросил Ричард, спешившись и помогая мне сойти с коня.

— Да, сэр, — ответил Джессон. — Мы ждали вас с середины дня.

Ричард взял меня под руку, и мы вошли в двери холла. Первое, что я увидела, — это люди, выстроившиеся в шеренгу, готовые встретить нас и воздать традиционные почести новой хозяйке.

Их было восемь человек — не так уж много для такого большого дома, три женщины и пять мужчин.

— Мы проделали дальний путь и устали, — сказал Ричард, — но я должен представить вас моей жене. — Он повернулся ко мне. — Джессона вы уже знаете. Миссис Черри, прошу.

Из шеренги вышла полная женщина и сделала реверанс. Я подумала, что ей очень подходит ее имя: она была такой кругленькой, и щеки ее имели оттенок спелой вишни.

— Миссис Черри — наша экономка, а мистер Черри — ее муж.

Вперед вышел мужчина.

— Черри служил вместе со мной, пока не был ранен в ногу. Теперь он служит мне здесь, в Фар-Фламстеде.

Двум другим женщинам было лет по тридцать. Это были Мэг и Грейс Джессон, дочери человека, который встретил нас во дворе.

Остальных тоже представили мне, но я не запомнила их имен. Я не могла избавиться от чувства, что принимаю армейский парад. Вряд ли это могло доставить удовольствие.

— Итак, — сказал Ричард, — вы со всеми познакомились. Теперь мы отправимся в наши комнаты и там поедим, так как вы, конечно, проголодались.

Я отчетливо ощущала, как меня изучают восемь пар глаз. Это было естественно. Они, должно быть, сгорали от любопытства, поджидая жену своего хозяина. И, видимо, вздохнули с облегчением оттого, что я так молода.

Холл был очень высоким, футов пятьдесят в длину, потолок его опирался на Т-образные балки — как в Пондерсби. Пол был выложен мраморными плитами, стены побелены и увешаны знаменами, военными трофеями и множеством оружия. Посередине стоял полированный стол, а по его сторонам — дубовые скамьи. На столе стояла оловянная посуда, и я обратила внимание, что она, как, впрочем, и все в холле — от скамей до оружия на стенах, начищена до зеркального блеска.

Слуги отступили на несколько шагов назад, провожая меня взглядами, пока Ричард вел меня через холл к лестнице. Мы поднялись на галерею, прошли по ней и, поднявшись еще выше по другой лестнице, оказались в нашей спальне.

Признаюсь, я немножко струсила, войдя в комнату и увидев большую кровать с пологом на столбиках. Полог был из малинового бархата, а покрывало — из атласа того же цвета.

Ричард закрыл двери, и мы остались наедине. Он снял с меня шляпу и бросил ее на кровать.

— Вещи, которые вам понадобятся сегодня, прибыли вместе с нами, и их скоро принесут, — сказал он. — А остальной багаж доставят завтра.

— Да, — сказала я, — мне этого будет достаточно. Он осторожно взял меня за плечи и развернул к себе.

— Вы дрожите, — сказал он. — Вы чего-то боитесь?

— Нет… не совсем… Просто… мне хочется надеяться, что я не разочарую вас.

— Милый, наивный ребенок…

— Но мне пора уже перестать быть ребенком, раз я стала вашей женой.

— Вам следует всегда оставаться самой собой, — сказал он, — и именно этого я хочу.

— Этот дом немножко…

— Что?

— Ну, немножко подавляет. И здесь так много слуг-мужчин.

— Это потому, что я солдат. Все они когда-то служили вместе со мной. Страна не слишком благодарно относится к солдатам, которые больше не могут воевать за нее.

— И поэтому вы собрали их здесь?

— Все это люди, которым я могу доверять.

— Значит, в доме будет всего четыре женщины?

— А разве нужно больше? В качестве камеристки вы можете взять Мэг или Грейс Джессон. Денек-другой присмотритесь к ним и сделайте свой выбор.

— А чем они занимаются сейчас?

— Я даже не знаю. Этим ведают мистер и миссис Черри. Вам следует в случае необходимости просто отдать им приказание.

— Здесь все выглядит таким ухоженным. Он улыбнулся.

— Это благодаря армейскому порядку, конечно. Теперь, видимо, вам надо умыться, а потом мы поедим. Сегодня у вас был необычный день.

— О, да, единственный в моей жизни день бракосочетания, — весело выпалила я и сразу же пожалела об этом: ведь мои слова могли напомнить ему о том, что у него таких дней было два и даже почти три, если верить словам Карлотты.

Он вышел, а я, оставшись в одиночестве, хорошенько осмотрелась. В этом большом помещении находились огромный резной сундук, буфет для посуды, несколько кресел и стол, на котором стояло зеркало и два тяжелых оловянных подсвечника.

Я старалась не смотреть на широкую кровать с пологом. Откровенно признаюсь: мне было не по себе при мысли о том, что меня ожидает. Я чувствовала, что ужасно невежественна в этих вопросах, и решила для себя, что главное — не сопротивляться. И тут же мне послышалось хихиканье Берсабы. Очень странно! Хотя в такой комнате воображение могло и разыграться. Я не могла не думать обо всех тех женах и мужьях, которые спали на этой кровати, и о том, что Ричард делил это ложе со своей первой женой.

Я подошла к глубокой нише окна, выполненного в виде амбразуры. Здесь располагались приоконные сиденья с вышитыми бархатными подушками. Тяжелые расшитые шторы были того же цвета, что и полог кровати. Я встала коленями на сиденье и выглянула наружу. Внизу была зеленая лужайка, а в сотне ярдов от меня виднелись, почти закрытые высокой стеной, дубчатые башенки строения, похожего на миниатюрный замок.

Раздался стук в дверь. Это пришла одна из дочерей Джессона и принесла горячую воду.

— Так распорядился хозяин, госпожа, — пояснила она.

— Благодарю. Тебя зовут Грейс?

— Нет, госпожа, я — Мэг.

Пока я мыла руки, появилась и Грейс с легким багажом, прибывшим на вьючных лошадях, так что я смогла сбросить одежду для верховой езды и переодеться в обычное платье. Когда я покончила с туалетом, вошел Ричард и пригласил меня ужинать.

Вместе мы прошли в столовую.

— Я боюсь потеряться в этом доме, — призналась я по пути.

— Поначалу может и такое случиться, — согласился он, — но немного попозже вы познакомитесь со всеми помещениями.

Столовая была просторной, с красивым резным потолком. Уже были зажжены свечи, хотя на дворе еще не совсем стемнело. Стены столовой были увешаны гобеленами, выдержанными в красно-синих тонах. На одной стене были изображены эпизоды войны Алой и Белой розы, а на другой, как объяснил мне Ричард, — битва при Босворте. Он сказал, что мне, так любящей рукоделие, может захотеться и самой сделать несколько гобеленов.

— Вам будет чем отвлечься во время моего отсутствия, — сказал он.

— Но ведь пока вы никуда не собираетесь уезжать? — испуганно спросила я, вообразив себя одну в этом огромном доме, полном чужих людей.

— Надеюсь, что нет, но солдат всегда должен быть готов к тому, что его призовут выполнять долг, Я восприняла это как предупреждение. «Впрочем, завтра, при дневном свете, все будет выглядеть иначе», — подумала я. И вдруг мне вспомнился Тристан Прайори, где все было таким знакомым и родным.

За ужином нас обслуживали двое слуг и Джессон. Это было непривычным для меня, поскольку и у нас дома, и в Пондерсби-холле за столом прислуживали женщины. Но, надо отдать им должное, слуги действовали удивительно расторопно.

Подали холодную утку, жареное мясо, баранину и оленину, а кроме того паштеты, которые я даже не попробовала, так как была не очень голодна. Ричард уговорил меня пригубить мальвазии, которую подали в красивых бокалах из венецианского стекла. Попробовав вина, я почувствовала, как мое напряжение слегка ослабло, и я даже улыбнулась через стол мужу. Его лицо в колеблющемся свете свечей вовсе не выглядело суровым, и я подумала, что мне все-таки повезло. Я решила, что мне было не по себе оттого, что я так молода и неопытна, а Тристан Прайори, мать и Берсаба так далеко.

Ужин закончился, и я вернулась в спальню. На кровати была разложена моя ночная рубашка. Я переоделась и подошла к окну.

В небе висел месяц, ночь была ясная, и я вновь увидела башни миниатюрного замка. В лунном освещении он казался почти сказочным, и если бы я не видела его днем, то, пожалуй, стала бы сомневаться в его реальности.

В этот момент на мои плечи легли руки.

Я резко обернулась. Сзади стоял Ричард.

— Я, кажется, испугал вас, — сказал он.

— Немножко. А что это там за замок? И замок ли это? Он кажется игрушечным.

— Это «Каприз».

— Что это значит?

Он взял мою руку и встал рядом.

— Это значит, что его построил мой предок — прадед.

— Такой маленький замок?

— Прадед решил, что это будет очень забавно выглядеть. Поначалу речь шла об обычном замке, но потом оказалось, что строительство обойдется слишком дорого, так что он решил обойтись вот таким миниатюрным строением, ибо до этого поклялся иметь замок. Назвали его «Капризом», поскольку, несомненно, его постройка объяснялась капризом.

— Нужно будет его осмотреть! — воскликнула я.

— О нет! Вы видите, что он окружен высокой стеной? Это потому, что он в опасном состоянии. Его ведь строили довольно небрежно. В самое ближайшее время я позабочусь, чтобы его разрушили. А вам не следует подходить близко. Этого делать нельзя. Обещайте мне, что не пойдете туда.

— Конечно, обещаю. Вы объяснили все так… убедительно.

— Мне вовсе не хочется, чтобы на эту беззащитную головку обрушилась груда кирпичей.

— Но мне очень жаль. Он выглядит… привлекательным.

— Вы не должны туда ходить. Я настаиваю на этом. Обещайте мне.

— Я уже пообещала.

— Не забывайте об этом.

Его лицо стало таким же жестким, как в тот день, когда он заставил меня отослать Мэб домой.

— Становится холодно, — сказал он и повел меня к кровати.

Меня разбудили солнечные лучи, и я сразу вспомнила, где нахожусь. Протянув руку, я убедилась в том, что я здесь одна.

Я села в кровати. Полог был наполовину раскрыт. Со смешанным чувством страха и облегчения я подумала, что мне удалось пережить эту ночь. Вспоминать о ней меня не тянуло, да и не с кем было обсуждать ее. Может быть, я поделилась бы своими переживаниями с Берсабой. Интересно, забеременела ли я? Мне бы очень хотелось иметь ребенка. Дети относились к той стороне брака, которая привлекала меня. Сам факт, что я выразила свою мысль в такой форме, указывал на то, что существует и иная сторона брака, не привлекающая меня.

Я дернула за веревку колокольчика, давая знать Грейс, что пора принести мне горячей воды. Умывшись, я надела платье для верховой езды и спустилась вниз.

Ричард сидел в столовой и завтракал. Я была так смущена, что стеснялась смотреть на него. Он встал, обнял и поцеловал меня.

— Доброе утро, милая, — сказал он, и у меня потеплело на душе.

Я подумала, что, возможно, все-таки показала себя неплохо.

— Я вижу, что вы одеты для конной прогулки, — сказал он.

— У меня здесь есть только этот костюм и то платье, которое я надевала вчера вечером, — объяснила я.

— Ваши вещи прибудут сегодня. Грейс или Мэг распакуют их. Сегодня для начала я хочу провести вас по замку, а потом, если вы не устанете, мы можем отправиться и на верховую прогулку. Вас это устраивает?

— Это будет просто чудесно!

Я вновь была счастлива, уверяя себя в том, что в конце концов все уладится.

В течение дня я пришла к выводу, что беспокоилась понапрасну, что до ночи еще далеко и что чувства Ричарда ко мне, видимо, еще не угасли.

Он горел желанием показать мне все достоинства замка и преуспел в этом. Несомненно, он любил свой дом. Я шла за ним по лестнице, освещенной небольшими фигурными окошками под потолком, на которые он обратил мое внимание, а затем он показал, как потолочные балки формируют спиральный свод — весьма необычную, по его словам, конструкцию. Он любовно похлопал по перилам из кирпича и сказал, что в постройку этого замка было вложено много усердного труда. Замок в Камберленде был задуман как крепость и в течение пяти последующих веков постепенно приспосабливался к повседневным нуждам, в то время как Фар-Фламстед с самого начала строился как удобное жилье.

В галерее висели портреты его предков.

— Некоторые из них я перевез сюда из старого замка, — сказал он, — По ним видно, что в нашей семье всегда были сильны военные традиции.

Затем мы прошли в домовую церковь со сводчатым потолком, деревянные балки которого были украшены розами Тюдоров. Меня тут же охватил озноб, и пока мы шли по каменным плитам, мной постепенно овладевали дурные предчувствия и одновременно чувство тоски по дому и по моим близким.

Это ощущение было настолько сильным, что в какой-то момент я была готова бежать из этого дома, прыгнуть в седло и скакать что есть сил в юго-западном направлении.

— Что случилось? — встревожился Ричард.

— Не знаю. Здесь так холодно.

— Да. И слишком мрачно.

— У меня такое чувство, что здесь что-то произошло.

— Здесь, в алтаре, был убит священник. Во времена королевы Елизаветы одна из женщин в нашем роду была католичкой. Она прятала здесь католического священника. Ее сын застал священника за служением мессы и убил его.

— Как это ужасно… А он не появляется здесь, этот священник?

— Он умер на месте.

— Вы верите в то, что люди, погибшие насильственной смертью, могут появляться на месте преступления?

— Я думаю, что это сказки. Стоит только представить себе, сколько людей погибло насильственной смертью. Мир был бы просто заполнен привидениями!

— Но, может быть, так и есть?

— Ах, милая моя, это все фантазии. А церковь вам не понравилась. Сейчас мы не держим домашнего священника, и я не думаю, что король примет законы против католиков, поскольку его жена — верная последовательница этой религии.

— Но к пуританам он не столь благосклонен.

— Ну, это совсем другое дело.

— Это тоже называется нетерпимостью.

— Несомненно. А вы придаете этим вопросам большое значение?

— Не слишком большое. Просто у нас в Корнуолле иногда устраивают охоту на ведьм.

— Такое происходит не только в Корнуолле, но и по всей стране, и длится уже не первое столетие.

— Но если существует колдовство и если есть люди, желающие заниматься колдовством, то почему не разрешить им это занятие?

— Потому что это — поклонение сатане, и говорят, что ведьмы часто накликают смерть на своих недоброжелателей.

— По-моему, среди них есть и добрые… белые ведьмы. Они хорошо знают целебные травы, лечат людей, но они погибают точно так же, как и злые.

— Несправедливость существовала всегда.

— Но ведь сторонники католической веры или пуритане никому своей верой не вредят.

— В определенном смысле это так, но, по моим наблюдениям, все эти секты непременно желают навязать свою волю остальным, и вот из-за этого происходит множество серьезных конфликтов.

— Возможно, когда-нибудь люди придут к выводу, что следует позволить всем верить так, как они считают нужным.

— Я вижу, что вы идеалистка. А кроме того, я вижу, что вам пора покинуть эту церковь. Давайте лучше пройдем в солярий . Это самая теплая комната в доме. Я представляю вас сидящей там в солнечный день с иглой в руке за вышивкой гобелена, который вы потом повесите на стену, где он провисит века.

— Мне тоже этого хочется.

— Вы сами выберете сюжет. Каким он будет?

— Только не война. Ее и так слишком много в мире. И мне это не нравится.

— И вы вышли замуж за солдата!

— Я думаю, вы из тех солдат, что бьются за правое дело.

— А вы, я уверен, будете мне верной и любящей женой.

— Я буду стараться, но вам придется набраться терпения. Я знаю, что мне нужно еще многому научиться… э… относительно брака…

— Милая моя, — сказал он, — нам обоим предстоит еще многому научиться.

В солярии у меня поднялось настроение. Он был обращен на юг, и сквозь громадное полукруглое окно в помещение лилось солнце. Портьеры были темно-синего цвета с золотой бахромой, а приоконные сиденья покрывали подушки такого же оттенка. Очень красив был потолок с лепными украшениями и с росписью, изображавшей двух херувимов, летящих на облаке и несущих фамильный герб. Эта залитая светом, полная ярких цветов комната резко контрастировала с холодной темной церковью.

На одной из стен висел гобелен… и опять на нем была запечатлена батальная сцена, как оказалось на этот раз — битва при Гастингсе. Ричард сообщил мне, что этот гобелен — предмет семейной гордости, поскольку все предки прибыли в Англию вместе с Вильгельмом Завоевателем.

Из солярия мы прошли в Королевскую палату, названную так в честь короля, который однажды переночевал здесь. Специально для него тут был устроен камин из кирпича. Ричард с гордостью обратил мое внимание на четырехскатный свод и великолепно украшенные стены Сам король изволил разрешить поместить над дверью королевское орудие.

— Вы полагаете, что он когда-нибудь снова приедет сюда? — спросила я.

— Это не исключено.

Я попыталась представить себя в роли хозяйки, принимающей короля и королеву, и не смогла.

— У короля безупречные манеры, — сказал Ричард — Он настолько очарователен, что у вас не возникло бы с ним никаких проблем. Но сейчас он так занят государственными делами, что нам вряд ли стоит ждать его визита.

Он повернулся ко мне, обнял и нежно поцеловал меня в лоб.

— Вы напрасно сами себя расстраиваете, Анжелет, — сказал он. — Вы все время боитесь с чем-то не справиться. Позвольте уверить вас… через некоторое время вы будете удивляться тому, что чего-то боялись.

Я поняла: он хочет сказать, что все у нас с ним будет в полном порядке, и сразу почувствовала себя такой же счастливой, как в тот день, когда он сделал мне предложение и брак казался мне самым увлекательным приключением.

В радостном настроении я продолжала осмотр дома. Мне было показано такое количество спален, что я просто сбилась со счету. Многие из них назывались в соответствии с господствующим в оформлении цветом: Алая комната, Синяя, Золотая, Серебряная, Серая. , и так далее. Помимо этого были: комната с Панелями, комната Гобеленов и комната Пажей, в которой хранились всевозможные изделия из фарфора.

Ричард хотел пройти мимо одной из дверей, не открывая ее, и я тут же спросила, что там такое — О, это самая обыкновенная комната, — ответил он. — В ней нет ничего особенного.

Он открыл дверь, но мне показалось, что он сделал это с большой неохотой. Именно поэтому мне страшно захотелось узнать, что же такое находится в этой комнате.

Оказалось, что Ричард был прав. В этой комнате не было ничего особенного. Там стояли стол, кресла и буфет с изящно изогнутыми боковыми стенками.

— А как называется эта комната? — спросила я.

— По-моему, ее называют комнатой Замка.

— О, я понимаю почему. Отсюда очень хорошо виден «Каприз».

Я подошла к окну и выглянула в него. Ричард остановился рядом, и я почувствовала, как он напряжен. Я поняла, что он не хотел показывать мне эту комнату. На меня нахлынуло то же неприятное чувство, что и в церкви. Из окна открывался прекрасный вид на замок. Действительно, под лучами солнца его камни выглядели почти белыми. Замок был окружен очень высокой стеной, и вполне логично, что эта комната называлась комнатой Замка, поскольку она была расположена так, что именно отсюда открывался вид на миниатюрную крепость.

— Как жаль, что его окружает такая высокая стена, — вздохнула я, — она кажется не такой старой, как здание.

— Вы очень наблюдательны. А как вы это определили?

— Просто она выглядит новее. Когда ее построили? Он заколебался.

— Э-э-м-м… около десяти лет назад.

— Так это вы ее построили?

— Да. Я приказал ее построить.

— Зачем?

— Наверное, чтобы оградить «Каприз».

— Не легче ли было просто снести его… тем более, что он такой ветхий и вам не нравится?

— Разве я сказал, что он мне не нравится?

— Ну, я так поняла… вы же назвали его «Каприз», и вообще…

— Так его назвал не я. Это сделали другие задолго до моего рождения.

— Я думаю, вам не хотелось разрушать то, что с таким трудом возвел ваш предок, и поэтому вы решили оградить замок стеной, чтобы люди не смогли посещать это опасное место.

— Да, — коротко ответил он и решительно развернул меня спиной к окну.

Он умел дать понять, что вопрос исчерпан, и я уже научилась воспринимать такие намеки. Мой муж был человеком, который привык к беспрекословному подчинению. Как дисциплинированный солдат, я считала это совершенно естественным.

Бегло осмотрев комнату, я сказала:

— Она выглядит вполне обжитой.

— Обжитой? Что вы имеете в виду? Этой комнатой очень редко пользуются.

— Значит, я ошиблась. А что находится в этом буфете?

— Я не знаю.

— Может быть посмотрим?

— О, у нас впереди еще столько интересного! Я хочу, чтобы мы поднялись на крышу.

— Крыша! Это звучит соблазнительно! Он плотно захлопнул дверь комнаты Замка и повел меня вверх по винтовой лестнице. Воздух наверху был свежим, но теплым. Я стояла и дышала полной грудью. Отсюда были видны сады, поросшие лесом холмы и где-то вдалеке — дом. Я внимательно разглядела орнамент на башнях и поискала взглядом «Каприз», но с этой стороны здания его не было видно.

По пути вниз мы вновь попали в галерею, и я задержалась, чтобы рассмотреть портреты. Там находился и прекрасный портрет самого Ричарда, а рядом с ним — портрет молодой женщины. Даже не задавая вопросов, я поняла, что это его первая жена, и мне не удалось скрыть свое любопытство. Она была красивой и очень молодой — моложе меня. Ее чудесные волосы были зачесаны высоко вверх, поэтому лицо казалось маленьким, и на нем выделялись большие синие глаза. Выражение ее лица заворожило меня. Оно было таким, будто девушка умоляла помочь ей, будто она чего-то боялась.

Ричард сказал:

— Да, это Магдален.

— Магдален… — повторила я.

— Моя первая жена.

— Она умерла совсем молодой?

— Девятнадцати лет.

Меня охватило все то же, уже ставшее знакомым, неприятное чувство. Я не могла не представлять ее вместе с ним и знала, что это ощущение будет возвращаться.

— Она тяжело болела?

— Она умерла при родах.

— Значит, был и ребенок?

— Случилась двойная трагедия.

И вновь последовала не высказанная вслух команда: хватит говорить об этом.

«Ну что ж, — подумала я, — это понятно».

После этого мы пошли осматривать внешние строения, и меня просто восхитила конюшня. Осмотрев гумно, прачечную, винные погреба, я окончательно уверилась в том, что стала хозяйкой богатого поместья.

Я сказала:

— Мне надо написать письма матери и сестре и рассказать им о своем новом доме.

— Это необходимо сделать.

— А когда сестра выздоровеет, они смогут приехать к нам в гости.

— Обязательно, — уверенно подтвердил он, и я стала представлять себе их визит.

— С какой гордостью я буду показывать им все это! — воскликнула я.

Очень довольный, он сжал мою руку. После обеда мы оседлали лошадей и отправились на прогулку, так как он хотел, чтобы я познакомилась с окрестностями. Имение было небольшим: фамильные земли располагались в Камберленде, а Фар-Фламстед был всего лишь загородным домом солдата. Земли: огороды, сады, луга и еловая роща содержались в образцовом порядке.

Вечером, как и накануне, мы вместе поужинали. Как и накануне, мы разделили ложе под бархатным пологом.

Две недели мы провели по определенному распорядку. Каждое утро он отправлялся в библиотеку поработать, а я была предоставлена самой себе и прогуливалась по угодьям замка, составлявшим примерно десять акров. Здесь были розарий, пруд с рыбой, огород и сад с целебными травами. Я написала подробные письма маме и Берсабе. Матери я детально описала растущие здесь цветы и то, как сказывается на них более прохладный и сухой местный климат. Писать Берсабе оказалось труднее. Я слишком часто представляла ее лежащей в постели, где ей нужно было провести еще довольно длительное время, восстанавливая силы, по выражению матери, и поэтому мне казалось неудобным слишком подробно расписывать то счастье, которое я, несомненно, переживала, хотя вообще природа счастья такова, что ощущение счастья бывает обычно мимолетным, а если оно и длится в течение всего дня, то это — редкий день. То, что мне предстояло проводить ночи с мужем, меня уже не пугало, а скорее приводило в смущение. Об этой стороне супружеской жизни я никогда раньше не задумывалась, и мне постоянно казалось, что мужчина, обнимающий меня по ночам за красным пологом огромной кровати, — какой-то незнакомец, а не тот благородный, достойный, полный самообладания человек, который был со мной днем.

Я нежно любила его. Я никогда в этом не сомневалась, а то, что временами в своей дневной ипостаси он вдруг становился каким-то далеким, отстраненным, делало его еще более загадочным и привлекательным. Я живо представляла, как объяснила бы это мать: «Ты вышла замуж очень молодой. Если бы я была рядом с тобой, мы бы поговорили, и я объяснила бы все, что тебе предстоит. Тебя следовало подготовить. Но все произошло так быстро, так неожиданно, что тебе пришлось немножко поплутать в потемках. Не бойся.

Ты любишь его, а он любит тебя. Ты его слегка побаиваешься, поскольку он занимает высокий государственный пост. Ну что ж, это хорошо, когда мужа уважают…»

Интересно, чувствовала ли она то же самое с моим отцом?

Конечно, если бы рядом со мной была Берсаба, я могла бы поговорить с ней. Но заставить себя изложить на бумаге самые потаенные мысли даже в письме к ней я не могла.

После обеда, когда Ричард заканчивал работать, мы отправлялись на верховые прогулки. Ему нравилось показывать мне окрестности. Он прекрасно знал природу и особенно любил деревья. Указывая на дерево какой-нибудь породы, он подробно рассказывал о нем; а вокруг Фламстеда росло множество самых разных деревьев. Прогулки с Ричардом немного смахивали на урок ботаники. Например, он останавливался возле ручья, где росли ивы.

— Видите, как они любят мокрую землю, — показывал он. — Смотрите, корни почти погружены в воду. Это мужское дерево — у них с женским разные цветки Вы, должно быть, видели, как весной на этих деревьях распускаются пушистые серебристые почки. Так вот, у мужских деревьев кончики почек золотистые, а у венских — зеленые. Когда они в цвету, их ветви словно усеяны комочками светлой шерсти.

Рассказывал он о шотландских соснах и тисах.