/ Language: Русский / Genre:sf,

Клинки Против Смерти

Фриц Лейбер


Фриц Лейбер

Клинки против смерти

I . Чертов круг

Двое мечников, высокий и приземистый, вышли из Болотных Ворот Ланхмара и по Мощеной Дороге направились к востоку. И хотя свежесть кожи и поджарость выдавали их молодость, глубочайшее горе и железная целеустремленность на лицах свидетельствовали о их мужестве.

Сонные стражники в бурых железных кирасах не препятствовали им. Лишь дураки и безумцы покидают величайший город Нихвона, тем более пешком и к тому ж на рассвете. По совести, парочка эта показалась им на редкость опасной.

Горизонт впереди розовел, словно край хрустального кубка, до краев наполненного искрящимся на усладу богам красным вином, розоватое сияние это отгоняло на запад последние звезды. Но не успело еще солнце пурпурным краем выглянуть из-за горизонта, как налетела черная буря - заплутавший во Внутреннем Море шквал ворвался на сушу. Вновь потемнело, как ночью, и мечи молний разили, а гром потрясал громадным железным щитом. Ветер нагнал с моря соленый воздух, к которому примешивался запах болотной гнили. Вихри гнули к земле длинные зеленые шпаги приморской травы и, запутавшись, все рвались из ветвей терновника и прибрежных зарослей соколиных деревьев. Ветер поднял на ярд черную воду с северной стороны Мощеной Дороги, узкой плоской змейкой протянувшейся по плоскому болоту. И забарабанил дождь.

Не говоря друг другу ни слова, оба мечника не переменили шага, лишь чуть подняли плечи и обращенные к северу лица, отдаваясь очистительному могуществу бури, жалам дождя, что легкими уколами своими хоть немного отвлекали разум и сердце от глубоких мук.

- Хо, Фафхрд! - глубокий голос покрыл и бормотанье грома, и рев ветра, и барабанную дробь капель.

- Хист, Серый Мышелов!

Высокий мечник резко обернулся к югу, куда уже было обращено лицо его низкорослого спутника.

Там, невдалеке от дороги, на пяти столбах высилась круглая хижина. Столбы, должно быть, были велики, ведь Мощеная Дорога повсеместно пролегала высоко над водой, а порог низкой округлой двери как раз был вровень с головой мечника, что повыше.

Странного в этом не было бы ничего, однако все знали, что в ядовитом Великом Соленом Болоте никто не живет, разве что гигантские черви, ядовитые угри, водяные кобры, бледные длинноногие болотные крысы да другая подобная живность.

Блеснула синяя молния, и в низкой двери как нельзя яснее обрисовала согбенную фигуру в плаще с капюшоном. Жесткие складки плаща были словно вычеканены на металле.

Но внутри капюшона молния не высветила ничего - только непроглядную тьму.

Обрушился гром.

И тогда из-под капюшона заскрежетал голос, отрывисто и жестко, будто из камня вырубая строки, и невзыскательные стишки в невидимых устах звучали грозным и мрачным пророчеством:

Хо, Фафхрд, Долгоногий!

Хист, Мышелов!

По дороге Зачем бредете, куда?

Покинете город-чудо -

Вас ожидает беда:

В пути вам придется худо,

Я же буду печалясь

Глядеть на ваши скитанья.

Ждет вас горькая доля

Голод, смерть и неволя,

Так что назад, скорее,

Иначе беда, беда!

Сие скорбное песнопение отзвучало уже почти на три четверти, когда оба мечника наконец сообразили, что, не сбавляя шага, двигаются вперед и хижина словно отступает перед ними. Словно бы шагает на своих длинных столбах, как на ходулях. А когда осознание этого дошло до них, оба вдруг заметили, как семенят сгибаясь деревянные опоры.

Когда голос отскрежетал последнюю “беду”, Фафхрд остановился.

А следом за ним и Серый Мышелов.

А следом за ними обоими - хижина.

Оба мечника повернулись к низкому входу и заглянули в него.

Тут же с оглушительным грохотом за их спинами в землю вонзилась ослепительная молния. Тела их содрогнулись, плоть скорчилась, болезненно и жестоко… но заодно молния осветила и хижину и ее обитателя ярче, чем в солнечный день, - и все-таки под капюшоном ничего не было видно.

Будь он пуст - виднелась бы ткань с изнаночной стороны. Нет, изнутри под капюшоном овалом чернела эбеновая тьма, которую не рассеяла и громовая стрела.

И вовсе не дрогнув, покрывая зычным криком рев бури, Фафхрд воззвал в сторону хижины, но голос комаром пищал в его собственных, оглушенных громом ушах:

- Внемли, ведьма, волшебник, ночное привидение, кто ты там! Никогда более не ступит моя нога в этот город злодеев, что лишил меня самой чистой и единственной любви, моей несравненной и незаменимой Вланы… Вечно суждено мне скорбеть о ней, сознавая свою вину в ее неожиданной смерти, - мерзкая Гильдия Воров покарала ее за нарушение воровских правил… Мы порешили убийц, только это не принесло нам утешения.

- И я даже шага не сделаю в сторону Ланхмара, - грозным голосом возгласил Серый Мышелов. - Презрения достойна столица, что грабит людей, она обобрала и меня тем же образом, что и Фафхрда, и обрушила на мои плечи столь же тяжкий гнет печали и скорби, что суждено мне носить вовеки, даже после смерти.

Подхваченный свирепым ветром, соляной паук пронесся рядом с его ухом, отчаянно брыкая жирными мертвенно-бледными ногами, и исчез во тьме за хижиной, во Мышелов не вздрогнул, не запнулся, а ровным голосом продолжал:

- Знай же, о порождение мрака, таящееся во тьме, мы убили гнусного колдуна, погубившего наших возлюбленных, и этих двух крыс, его прихвостней, а потом перекалечили и до смерти напугали его нанимателей в Обители Воров. Но разве месть утешает? Мертвых она не вернет. Ни на гран не уменьшить ей нашей вины и нашей скорби о любимых, вот что уготовил нам жребий.

- Да-да, не уменьшить, - громко поддержал Фафхрд, - раз мы были пьяны, когда они убивали наших любимых, за это нам нет прощенья. У воров Гильдии мы отобрали самоцветов на целое состояние, но сами потеряли два алмаза, которым не может быть ни цены, ни сравнения. Нет, мы никогда не вернемся в Ланхмар!

За хижиной блеснула молния, грянул гром. Буря уходила к югу от дороги, в глубь суши.

Капюшон вокруг тьмы чуть отодвинулся и медленно качнулся из стороны в сторону: один раз, два, три. Суровый голос нараспев произнес, но уже не так громко - уши Фафхрда и Серого Мышелова словно заткнуло ватой после последнего оглушительного удара грома - прадедушки всех громовых раскатов:

“Никогда”, “навсегда” - не для вас те два слова,

Вы вернетесь, вернетесь снова и снова.

А потом и хижина заторопилась вглубь на своих пяти паучьих ногах. Обернувшись назад дверью, она засеменила прочь, словно таракан-пруссак, и скоро затерялась в зарослях терновника и соколиных деревьев.

Так завершилась первая встреча Серого Мышелова и его приятеля Фафхрда с Шилбой-без-очей-на-лице.

Чуть позже оба мечника из засады перехватили купца, что направлялся в Ланхмар без достаточной охраны, и освободили его от двух из четырех упряжных лошадей - ведь воровство было у них в натуре… Так под цоканье копыт этих скакунов пересекли они Великие Соляные Болота и через Тонущие Земли добрались до зловещего провинциального города Илтамара с его предательскими постоялыми дворами и несчетными статуями, барельефами и прочими изображениями здешнего мерзкого Крысобога. Там они обменяли своих неуклюжих лошадок на верблюдов и, взгромоздившись промеж горбов, отправились вдоль восточного побережья Бирюзового Восточного Моря к югу, в пустыню. В сухой сезон они пересекли Урожайную Реку и по пескам направились в Восточные Страны, где ни одному из них еще не доводилось бывать. Они пытались отвлечься неведомым и намеревались в первую очередь посетить Хорбориксен, цитадель Царя Царей, город, что размером, древностью и барочным великолепием построек уступал лишь самому Ланхмару.

Три следующих года, Левиафана, Птицы Рух и Дракона, скитались они по Нихвону, забредая то к югу, то к востоку, то к северу, то к западу, стараясь найти забвение, спастись от воспоминаний и о великой первой любви, и о великой своей вине, но не сумели забыть ничего. Они миновали далекий таинственный Тисилинлит, город стройных сверкающих шпилей, словно только что окаменевших во влажных перламутровых небесах. Края эти слыли легендарными в Ланхмаре и даже в Хорбориксене. Среди стран, что они миновали, затесалась и усохшая до костей Империя Ивамаренси, страна столь передовая и развитая, до глубокого упадка, вызванного безудержным прогрессом: все мужчины и крысы в ней были лысыми, а собаки и кошки утратили шерсть.

Возвращались они севером, через Великие Степи, и едва избежали плена и рабства у безжалостных минголов. В Холодных Краях искали они Снежный Клан Фафхрда, но узнали только, что в минувшем году стаей леммингов на него нагрянули ледяные гномы, и хорошо, если сразу вырезали всех до единого, а значит, погибли и мать его Мор, и брошенная невеста Мара, и его первенец, если таковой успел появиться на свет.

Какое-то время им пришлось прослужить Литквилу, Безумному Герцогу Уул Хруспа, развлекая его поединками, изображая убийства, словом, по всякому теша властителя. А потом по Внешнему Морю они направились к югу, на корабле сархинмарских торговцев перебрались в Тропический Клиш, где по окраинам джунглей искали приключений на свою голову. А потом снова отправились к северу и, обойдя стороной таинственнейший Квармолл, страну теней, направились к озерам Плин, где начинаются воды Хлала, и к городу попрошаек Товилинсу, где, по мнению Серого Мышелова, он родился, впрочем, уверенности в этом он не имел, да и не приобрел после того, как они оставили захолустную метрополию. Пересекая на барже с зерном Восточное Море, они размечтались было о золоте в Древнем Хребте - ведь похищенные самоцветы давным-давно разошлись на забавы и по пустякам. Потерпев неудачу на этом пути, они вновь устремились на запад, к Внутреннему Морю и Илтамару.

Пропитание себе они добывали воровством, грабежом, иногда подрабатывали охраной какого-нибудь лорда, или выполняли мелкие поручения. И всегда - ну или почти всегда - они выполняли свои обязанности с тщанием… Еще они давали представления, Мышелов демонстрировал ловкость рук, был шутом и жонглером, а Фафхрд при его способностях к языкам и опыте скальда блистал как сказитель - перелагал на все языки легенды своей насквозь промерзшей и окоченевшей родины. Но никогда не работали они поварами, чиновниками, плотниками, лесорубами и просто слугами и никогда, никогда, никогда не записывались в наемники - их служба Литквилу носила характер личной услуги;

Они обрели новые раны и новые знания, новые устремления и переживания, а еще цинизм и тайну… насмешливую холодность, жесткой броней прикрывавшую их невзгоды, а с ними и варвара в Фафхрде и трущобного юнга в Мышелове. Внешне они были веселы, - беззаботны и холодны, но горе и чувство вины не покидали их, призраки Ивриан и Вланы по-прежнему тревожили сновиденья друзей, посещали их наяву. Поэтому с другими девицами они имели дело лишь изредка, да и то не на радость. Дружба их стала прочнее скалы, тверже стали, заслонив прочие человеческие чувства. Вечная грусть была уделом обоих, и каждый таил свои переживания от друга.

Так настал полдень дня Мыши месяца Льва года Дракона. Они пережидали жару в прохладной пещере вблизи Илтамара. Снаружи над раскаленной землей, покрытой редкой бурой травой, подрагивал воздух, а в пещере было просто приятно. Кони их, серая кобыла и гнедой мерин, держались в тени у входа. Фафхрд бегло оглядел каменные закоулки в поисках змей. Он так и не приучился терпеть этих холодных чешуйчатых обитательниц юга, столь непохожих на теплокровных мохнатых рептилий Холодного Края. Он прошел под сводами пещеры в глубь скалы до тех пор, пока не стало совсем темно, вернулся - змеи не попадались.

Друзья уютно устроились, разложив скатки с походными подстилками. Сон не шел, и они лениво переговаривались. Наконец Серый Мышелов подвел итог последней тройке лет.

- Мы обошли весь свет, но забвения не обрели.

- Согласен, - буркнул Фафхрд, - только со второй половиной твоей мысли: увы, я, как и ты, все еще привязан к призраку… Однако мы пока не пробовали пересечь Внешнее Море и поохотиться на том континенте, который легенды помещают на западе…

- Возражаю, - не согласился Мышелов, - начало твоих слов справедливо, да, но какой же толк в новых скитаньях по морю? Когда мы с тобой были в самых дальних восточных пределах и стояли на берегу Великого Океана, оглушенные его могучим прибоем, думается, от Ланхмара отделяли нас лишь бушующие воды.

- Где ты увидел там океан? - возмутился Фафхрд. - И могучий прибой? Озеро да и только, и легкая рябь на воде. Я видел оттуда противоположный берег.

- Значит, ты видел мираж, друг мой, будучи в том настроении, когда весь Нихвон кажется крошечным пузырем, который легко проткнуть ногтем.

- Возможно, - согласился Фафхрд. - О, как устал я от этой жизни!

Во тьме за их спинами кто-то легонько кашлянул, слегка прочистив горло. Друзья не шевельнулись, хотя каждый волосок поднялся на теле: столь близким и задушевным был этот звук, столько было в нем рассудительности, так призывал он к вниманию и вопрошал.

И тогда они как один обернулись назад к черной расселине в скалах. И им обоим показалось, что перед ними во тьме светятся семь слабых зеленых огоньков, облачком плавающих в глубокой тьме, лениво меняясь местами, будто семь светлячков, но свет их был ровнее и расплывчатей, словно на каждого светлячка набросили несколько слоев кисеи.

А потом голос приторный и елейный, древний, но четкий дуновением флейты повеял откуда-то из этого созвездия огоньков:

- О сыны мои, не станем вспоминать сомнительный Континент, ибо я не намерен просвещать вас, но есть место на Нихвоне, которое вы еще не посетили по забывчивости, поразившей вас после жестокой кончины ваших возлюбленных.

- Что же это за место? - тихо отозвался Мышелов, и поразмыслив немного, добавил. - И кто ты?

- Сыны мои, это город Ланхмар. И не столь важно, кто я, достаточно знать, что я ваш духовный отец.

- Великой клятвой поклялись мы не возвращаться в Ланхмар, - в глубокой задумчивости тихо проговорил Фафхрд, словно оправдываясь перед близким другом.

- Клятвы сотворены были лишь для того, чтобы преступать их, когда цель зарока исполнена, - флейтой отозвался голос. - Каждый обет придется нарушить, каждое придуманное самому себе ограничение - отменить. Иначе порядок станет преградой росту, дисциплина становится цепью, а целеустремленность - кандалами и злом. Вы уже узнали об этом мире все, что могли. Вы закончили обучение на этих безграничных просторах Нихвона. Надо учиться дальше, следующий класс - в стенах Ланхмара, высочайшей школы разума в этих краях.

Семь огоньков потускнели и сблизились, словно удаляясь.

- Мы не вернемся в Ланхмар, - в один голос выпалили Фафхрд и Мышелов им вслед.

Огоньки погасли. Тихо-тихо, едва различимо, но так, что было слышно обоим, голос исчезая пропел: “Вы боитесь?” - и что-то слабо коснулось скалы, едва-едва, но мощь слышалась в легком скрежете камня о камень.

Так закончилась первая встреча Фафхрда и его друга с Нингоблем Семиглазым.

Не минуло и нескольких сердцебиений, как Серый Мышелов обнажил свой тонкий в полтора локтя меч, по прозванию Скальпель, которым его рука привыкла отворять кровь с уверенностью истинного хирурга, и за его сверкающим острием последовал в глубь пещеры. Он шагал решительно и уверенно. Фафхрд следовал за ним, но с расчетливой осторожностью, не без неуверенности, книзу, к каменному полу, обратив Серый Жезл, меч свой, которым умело пользовался он в битвах, и поводя им из стороны в сторону. Ленивое блуждание семи огоньков навело его на мысль о головах кобр, вскинутых для удара. Ведь пещерные кобры, буде они существуют, вполне могут оказаться светящимися, словно глубоководные угри.

Так они углубились в гору дальше, чем Фафхрд в свой первый заход. Друзья не слишком спешили, чтобы глаза успели привыкнуть к здешней тьме, но вдруг Скальпель лязгнул о камень. Они молча замерли и не двигались с места, пока без всякого прощупывания мечами их наконец привыкшие ко тьме глаза с полной уверенностью не обнаружили, что проход кончается именно там, где они находились, а для исчезновения говорящего змея, и уж тем более существа, по праву наделенного речью, требуется хотя бы узкий лаз. Мышелов нажал плечом на скалу, Фафхрд раз за разом обрушил на нее весь свой вес - все напрасно, камни не подавались. Боковых ответвлений они пропустить не могли, даже самого узкого, не говоря уже о провалах под ногами и колодцах в потолке, - выходя, они оба еще раз проверили это.

У входа в пещеру, недалеко от расстеленных одеял, лошади мирно пощипывали бурую травку, и Фафхрд отрывисто проговорил:

- Должно быть, это было эхо.

- Разве может эхо существовать без голоса, - недовольно возразил Мышелов, - словно хвост без кошки, хвост, благоденствующий сам по себе.

- Небольшая снежная змейка как раз и напоминает белый благоденствующий хвост домашней кошки, - невозмутимо отозвался Фафхрд, - да и кричит она таким же тоном, дрожащим голоском.

- Ты думаешь…?

- Конечно же, нет. По-моему, где-то в скале есть дверь, тщательно подогнанная, так что нельзя даже различить швов. Мы слыхали, как она закрывалась, но еще до того он, она, оно, они оказались внутри.

- Зачем же тогда болтать об эхе и снежных змеях?

- Нельзя пренебречь ни единой возможностью.

- Он… она… или так далее… назвали нас сыновьями, - удивился Мышелов.

- Говорят, змей всех старше и мудрее… больше того - он отец всех нас, - рассудительно промолвил Фафхрд.

- Опять эти змеи. Одно можно сказать твердо: не гоже человеку пользоваться советом и одного змея, не то что семерых.

- И все же он - считай, Мышелов, прочие местоимения я назвал - тонко подметил одну деталь. За исключением Северного континента, существует ли он или нет, пути наши паутиной переплелись по всей поверхности Нихвона. И что же осталось, кроме Ланхмара?

- К чертям эти твои местоимения! Мы же поклялись никогда не возвращаться туда. Разве ты забыл это, Фафхрд?

- Нет, но я умираю от скуки. Вот и вино пить я уж сколько раз зарекался?

- Я задохнусь в этом Ланхмаре! Днем - дым, ночью - туман, крысы и вечные помои!

- В настоящий момент, Мышелов, меня мало волнует, жив я или мертв, и когда, и как, и где надлежит мне встретить свою судьбу.

- Теперь наречия и союзы! Ба, да тебе надо выпить.

- Вину не по силам дать мне долгожданное забвение. Говорят, чтобы призрак отстал, надо отправиться туда, где он встретил смерть.

- Да, и чтобы они еще крепче взялись за нас!

- Уж крепче, по-моему, некуда.

- И значит, змей прав и мы действительно боимся!

- А не прав ли он в самом деле?

Спор продолжался в том же духе, пока в конце концов Фафхрд и Мышелов не прогалопировали мимо Илтамара к каменистому побережью, причудливо изрезанным прибоем невысоким берегам, и целый день, а потом и ночь, дожидались там, пока, сотрясая конвульсиями воды, соединяющие Восточное и Внутреннее моря, на поверхность не выступили Тонущие Земли. Тогда они поспешно пересекли их кремнистые парящие просторы - день был жарким и солнечным - и снова оказались на Мощеной Дороге, но теперь направляясь обратно к Ланхмару.

Поодаль с каждой стороны дороги гремели грозы-двойняшки; на севере над Внутренним Морем, к югу - над Великим Соленым Болотом. Друзья приближались к владетельному городу; башни, шпили, храмы и.зубчатые стены выступали из обычной шапки дыма, покрывавшей его, слегка подсвеченные заходящим солнцем. Смесь тумана и дымов превратила солнечный диск в мутное серебро.

На какой-то миг Мышелову и Фафхрду почудилось, что они видят округлый силуэт с обрубленным низом - невидимые ноги уносили его к роще соколиных деревьев, а смутные отголоски складывались в слова: “Говорил я вам. Говорил я вам. Говорил я вам”. Но и хижина чародея и его голос, если им все это просто не примерещилось, были не ближе дальней грозы.

Так, нарушив свою клятву, Фафхрд и Серый Мышелов вернулись в город, который презирали, но куда страстно стремились. Забвения они там не обрели, призраки Ивриан и Вланы не нашли еще покоя, но, быть может, просто потому, что минуло уже немало времени, они меньше тревожили обоих героев. Ненависть тоже дремала в их душах, даже Гильдия Воров Ланхмара не так уж беспокоила их. Ланхмар казался им теперь не хуже любого другого мест Нихвона, и уж во всяком случае там было куда интереснее, чем в любых дальних краях. Так что они остались в городе, подыскав себе после долгих скитаний постоянное жилище.

II . Самоцветы в лесу

Был день Жабы месяца Ежа года Бегемота. Кончалось лето, жаркое солнце клонилось к закату над плодородной мрачной равниной Ланхмара. В бескрайних полях крестьяне, замерев на миг, поднимали к небу запыленные лица - наступала пора приниматься за иные, домашние хлопоты. Неторопливо щипавший стерню скот начинал поворачивать к дому. Потные купцы и лавочники медлили с закрытием, предвкушая прохладную ванну. Воры и астрологи дергались в беспокойном сне, смутно осознавая, что близится ночь -пора их трудов.

В самых южных пределах Ланхмара, в дне езды от деревни Сориив, там, где поля злаков уступали место ленивому колыханию кленовой и дубовой листвы, двое всадников не торопясь трусили по узкой пыльной дороге. Столь разную пару трудно было подобрать. На рослом была туника из небеленого полотна, туго перетянутая широченным кожаным поясом. Наброшенный на голову полотняный покров защищал его от солнечных лучей. На боку всадника висел длинный меч, рукоять которого увенчало золотое гранатовое яблоко. Над правым плечом из колчана торчали стрелы, а седельную сумку распирал видный до половины тисовый лук. Мощные удлиненные мускулы, белая кожа, бронза волос, лиственная зелень глаз - весь его располагающий, но неукротимый вид, все выдавало в нем уроженца краев более холодных, грубых и варварских, чем Ланхмар.

Если во внешности высокорослого всадника все выдавало варвара, облик меньшего из мужчин, а он был значительно ниже своего спутника, явно свидетельствовал, что это горожанин. У него была физиономия шута с ясными черными глазами, носом пуговкой и печальными бороздками у рта. Руки фокусника. Вся его кряжистая фигура являла крайнюю опытность в уличных поединках и кабацких ссорах. Он был облачен в серую шелковую одежду, мягко и свободно ниспадавшую ниже колен. Его тонкий меч, вложенный в крытые мышиными шкурками ножны, слегка изгибался к вершине. С пояса свисала праща и кисет с ядрами для нее.

Несмотря на внешнюю несхожесть, ясно было, что они друзья, что их связывают прочные узы тончайшего взаимопонимания, свитые из доброго юмора, меланхолии и не только из них. Низкорослый восседал на серой в яблоках кобыле, длинный - на гнедом мерине.

Они приблизились к концу узкого подъема; здесь, у спуска в следующую долину, дорога слегка поворачивала, сжатая с обеих сторон стенами зеленых ветвей. Было жарко, но не слишком. Жара наводила на мысль о сатирах и кентаврах, уютно посапывающих в укромных лесных уголках.

И тогда серая кобыла, оказавшаяся чуть впереди, заржала. Низкорослый натянул поводья, темные глаза его заметались - прежде вдоль одной стороны дороги, потом вдоль другой. Что-то скрипнуло, словно дерево терлось о дерево.

Не сговариваясь, оба всадника мигом пригнулись, прильнув к бокам своих коней. Под дрожащий звон тетивы, как бы легкое вступление к некоему лесному концерту, несколько стрел, сердито жужжа, пронзили воздух там, где только что были их головы. А потом кобыла и мерин развернулись и вихрем помчались по дороге, вздымая копытами громадные клубы пыли.

За спиной беглецов послышались крики, стало ясно, что следом отрядили погоню. В засаде их оказалось человек семь или восемь - приземистые, широкоплечие бандиты в кольчугах и стальных шлемах. Не успели кобыла и мерин удалиться на бросок камня, как из лесу вырвались конники: впереди оказался всадник на вороной лошади, а чуть поодаль за ним чернобородый воин.

Но и преследуемые не теряли времени даром. Рослый всадник приподнялся на стременах, вырвал из сумки тисовый лук, уперев в стремя, согнул его и правой рукой набросил на крюк петлю тетивы. Левая рука его скользнула вниз к рукояти лука, а правая привычно потянулась за плечо к стрелам. Направляя лошадь коленями, он приподнялся, повернулся в седле, и стрела с оперением их орлиных перьев сорвалась с тетивы. Тем временем его товарищ вложил медное ядро в пращу, дважды крутанул ее над головой, так что она загудела, и выпустил один конец.

Стрела и ядро одновременно достигли цели. Стрела пронзила плечо первого всадника, а ядро ударило в шлем второго - ездок покатился из седла. Кони вздыбились, погоня резко остановилась. Ну а вызвавшая этот переполох пара остановилась у поворота, внимательно наблюдая за дальнейшим.

- Клянусь Ежом, - злодейски ухмыльнулся невысокий, - теперь они дважды подумают, прежде чем снова приниматься за эту игру.

- Тупицы, - отозвался рослый, - суются, даже не научившись стрелять из седла. Говорю тебе, Серый Мышелов, только варвары умеют должным образом управляться с конем.

- Ну, добавь к ним еще и меня да пару-тройку общих знакомых, - ответил отзывавшийся на кошачью кличку Серый Мышелов, - Гляди-ка, Фафхрд, разбойники отступают, унося раненых, один поскакал впереди. Ха, я старался как раз для него: чернобородый мешком свисает с его седла. Знай он, за кем гонится, вряд ли так торопился бы в погоню.

Доля правды была в хвастовстве конника. Имена Серого Мышелова и северянина Фафхрда знали и в землях вокруг Ланхмара, да и в самом Ланхмаре. Склонность друзей к странным приключениям, таинственные появления и исчезновения, необычные шутки озадачивали многих.

Вдруг Фафхрд ослабил лук и посмотрел вперед.

- Это, должно быть, та самая долина, что мы ищем, - проговорил он. - Гляди, два холма, каждый с двуглавой вершиной, как и гласит документ. Давай-ка приглядимся получше, чтобы не ошибиться.

Серый Мышелов потянулся к объемистому кожаному кисету и извлек из него толстый лист пергамента, пятнами позеленевшего от древности. С трех сторон лист был истерт и порван, а с четвертой имел свежий срез. Пергамент был весь испещрен замысловатыми ланхмарскими иероглифами, нанесенными черными чернилами каракатицы. Но не темные письмена привлекали к себе внимание Мышелова, а красные строки скорописи на полях. Вот что он прочитал:

Пусть короли набивают свои сокровищницы до потолка, пусть трещат подвалы купцов от мешков с монетами, а глупцы пусть завидуют им. У меня сокровищ поболее. Алмаз величиной с человеческий череп. Дюжина рубинов размером с череп кошки. Семнадцать изумрудов величиной с череп крота. Кристаллы хрусталя и стержни орихалка. Пусть властелины копят самоцветы, пусть их королевы увешивают себя драгоценностями, пусть глупцы восхищаются подобной тщетою. Мое сокровище долговечнее. Для него я построил дом на дальнем юге, где в одном дне пути от деревни Сориив два лесистых сонных холма дремлют, как два верблюда.

Великолепна сокровищница моя, увенчанная башней, она достойна и короля, но не жить в ней владыкам. Под замковым камнем главного зала сокрыты мои сокровища, вечные, как мерцающие звезды. Переживут они и меня и мое имя. Я - Ургаан Ангарнги. Они - моя опора в грядущем. Пусть глупцы пытаются добыть их. Тщетны будут их поиски. Знайте:

Пуста сокровищница, вор,

отыщешь ты лишь прах,

Стража не бродит вокруг и не

таится в садах,

Дьявол не явится в зал караулить

камни впотьмах,

И змей не встретишь ты там с

улыбкой на тонких губах,

И черепа не сыскать там с

пламенем адским в очах,

Страж мой отнюдь не в ловушках

и тайных капканах,

Не в потайных лабиринтах и не в

хитроумных обманах;

Дураку на горе, а мудрому - на

страх,

Не без защиты сокровище скрыто

в двугорбых холмах.

Да он просто свихнулся на черепах, - пробормотал Мышелов, - колдун, наверно, или могильщик.

- Или архитектор, - задумчиво возразил Фафхрд, - в древности храмы украшали черепами людей и животных.

- Быть может, - согласился Мышелов. - Надпись древняя и чернила старинные. Похоже, относится к Веку Восточных Войн - целых пять поколений назад.

В свое время Мышелов занимался подделкой надписей и предметов искусства, а потому знал, о чем говорит.

Оказавшись у цели, они удовлетворенно рассматривали через просвет в листве долину. Неглубокая, длинная и узкая, она походила на створки стручка. Они как бы заглядывали в этот стручок с одного из концов. Оба странных горбатых холма как раз и образовывали эти створки. Почти вся долина поросла кленом и дубом, лишь посреди виднелась какая-то прогалина. Похоже на крестьянское хозяйство, подумал Мышелов, вон и расчищенная земля вокруг.

Позади прогалины, едва выступая над вершинами деревьев, темнел какой-то прямоугольник. Мышелов обратил внимание своего компаньона на это строение, но решить, башня ли это, упомянутая в документе, или просто странная тень, или какой-нибудь мертвый безлистный ствол гигантского дуба, они так и не смогли.

- Ну, времени уже прошло довольно, - заметил Фафхрд, помолчав, - если бы бандиты решили нас преследовать, то кто-нибудь уже подобрался бы поближе и подстрелил нас. Вечереет.

Они окликнули лошадей и не спеша тронулись вниз, не отводя глаз от силуэта, что походил на башню. Как только они чуть спустились в долину, сооружение сразу же скрылось за кронами деревьев. Увидеть его снова можно было только уже вблизи.

Мышелов ощутил легкий озноб. Скоро, скоро узнают они, существует ли сокровище или нет. Алмаз с человеческий череп!.. Рубины!.. Изумруды!.. С каким-то особым восхищением ему хотелось растянуть этот дивный момент предвкушения нового приключения. Недавняя засада уже добавляла всему только нужную остроту.

Он припомнил, как вырезал из труда по архитектуре потертый лист пергамента, до того мирно почившего в библиотеке жадного и властного лорда Раннарша. Припомнил, как полушутя выискивал коробейников, прибывших с юга, и расспрашивал их. Как нашел того, кто знал о деревне Сориив. Он-то и поведал ему о давно заброшенном каменном сооружении к югу от деревни, которое жители зовут Домом Ангарнги. Коробейник сам видел высокую башню замка среди деревьев. Припомнив хитрую физиономию этого человека, Мышелов невольно издал смешок. Тут как-то само собой предстало перед ним жадное узкое лицо лорда Раннарша, и его осенило.

- Фафхрд, - произнес он, - как, по-твоему, кто эти разбойники, которых мы только что обратили в бегство?

Северянин невозмутимо проворчал:

- Придорожная свора. Охотники на жирных купцов. Молодцы против овец. Шайка мужланов.

- Но все они были хорошо вооружены и одинаково при том, словно бы состоят на службе у какого-то богатея. А тот, что ускакал вперед? Что, если он торопился доложить хозяину о неудаче?

- Ты так думаешь? Мышелов немного помолчал.

- Известно, - начал он, - что лорд Раннарш - человек богатый и жадный, он слюной изойдет при одной мысли о драгоценных камнях. А что, если он и сам читал эти красные строчки и даже скопировал их, а моя кража только подогрела его интерес.

Северянин покачал головой.

- Сомневаюсь. Ты слишком уж тонко мыслишь. Но если ты прав и он сейчас наш соперник, ему следовало бы дважды продумать каждый этап… Во всяком случае надо было выбрать прислужников, которые умеют сражаться на лошадях.

Они следовали теперь столь медленно, что копыта кобылы и мерина даже не вздымали пыли. Нападения с тыла можно было не опасаться. Из хорошей засады их еще можно было бы захватить врасплох, но только не сзади. Узкая дорога бесцельно петляла из стороны в сторону. Листва задевала лица, порой приходилось пригибаться, уклоняясь от веток. Пряный запах позднего лета здесь, в лесу, был сильнее, чем на краю долины. Припахивало дикими ягодами, ощущался1 аромат кустарника. Незаметно росли тени.

- Девять к десяти, - сонно пробормотал Мышелов, - сокровищница Ургаана Ангарнга была ограблена несколько столетий назад, и тела грабителей давно истлели.

- Быть может, - согласился Фафхрд, - ведь рубины и изумруды в отличие от людей не имеют обыкновения покоиться в своих могилах.

Такая возможность - они уже не раз успели обсудить ее - теперь вовсе не обескуражила их, даже не заставила поторопиться. Пожалуй, она даже наделила грядущее приключение меланхолией погибших надежд. Над головами пронзительно вскрикнула сойка, в лесу затрещал дрозд, резкие голоса их перекрывали тихое жужжание и стрекот насекомых. Близилась ночь. Солнечные лучи касались вершин деревьев почти горизонтально. Острый слух Фафхрда уловил дальнее мычание коровы.

Еще несколько поворотов, и они выбрались на прогалину, что заметили издали. Как они и предполагали, на ней оказалась крестьянская хижина - уютный невысокий домишко из выбеленного непогодой дерева приютился посреди поля пшеницы. По одну его сторону была делянка бобов, по другую - громадная поленница чуть ли не с дом высотой. Перед домом стоял жилистый старик, загорелая кожа его была под стать домотканой тунике. Он явно услыхал лошадей и вышел полюбопытствовать.

- Хо, отец, - обратился к нему Мышелов, - добрый день, доброго дня тебе и всем нам. Недурной домишко у тебя в этих краях.

Молча выслушав его, крестьянин согласно кивнул.

- Мы усталые путники, - продолжал Мышелов.

Крестьянин вновь серьезно кивнул.

- В обмен на две серебряные монеты не предоставишь ли ты нам ночлег?

Крестьянин потер подбородок и поднял вверх три пальца.

- Хорошо, получишь три монеты, - согласился Мышелов, соскальзывая с коня. Фафхрд последовал его примеру.

И лишь после того, как в руки старика для скрепления сделки проследовали монеты, Мышелов как бы мимоходом спросил:

- Это не рядом ли с твоим жильем есть такое заброшенное местечко, которое зовется Домом Ангарнги?

Крестьянин кивнул.

- И как оно выглядит?

Крестьянин пожал плечами.

- Не знаешь?

Крестьянин покачал головой.

- Разве ты никогда не видел его? - Мышелов не сумел скрыть изумления.

Ответом ему был новый кивок.

- Но, отец, ведь это место лишь в нескольких минутах ходьбы от твоего жилья?

Крестьянин снова спокойно кивнул.

Появившийся за спиной старика крепкий молодой человек, который вышел, чтобы забрать лошадей, предложил:

- Башня видна с другой стороны дома. Могу вам показать.

И тут оказалось, что старик вовсе не лишен дара речи, сухо, без всякого выражения он проговорил:

- Ступайте вперед и глядите на нее сколько влезет.

И он вошел в дом. Фафхрд и Мышелов успели заметить выглянувшего в дверь ребенка, старуху, помешивавшую что-то в горшке, и какой-то силуэт, скрючившийся в высоком кресле у крошечного очага.

Башня проступала сквозь листву за прогалиной. Последние лучи солнца окрасили ее верхушку в глубокий красный цвет. Казалось, до нее четыре-пять полетов стрелы. А затем прямо на их глазах солнце опустилось за горизонт, и башня стала невыразительным блоком черного камня.

- Старинное место, - весьма неопределенно пояснил молодой человек. - Я бывал возле нее. А отец так ни разу и не потрудился взглянуть.

- А внутри ты был? - поинтересовался Мышелов. Молодой человек почесал в затылке.

- Нет. Это же просто старое место. Какой в нем толк.

- Сумерки сейчас достаточно долгие, - промолвил Фафхрд, широкие зеленые глаза его притягивало к башне, словно магнитом. - Можем успеть оглядеться.

- Я покажу дорогу, - сказал молодой человек, - только сперва мне надо принести воды.

- Не стоит, - отвечал Фафхрд. - Когда ужин?

- Когда проглянут первые звезды.

Они оставили на него лошадей и направились прямо в лес. Сразу же стало темно, намного темнее, чем обещали только что спустившиеся сумерки. Листва над ними оказалась много гуще, чем могло показаться. Приходилось обходить заросли терновника и лиан. Неровные бледные пятна неба время от времени проглядывали над головой.

Мышелов пропустил Фафхрда вперед. Мысли его занимало странное отсутствие любопытства у крестьян. Как могло случиться, что люди, из поколения в поколение основательно и трудолюбиво жили в нескольких шагах от, быть может, богатейшей сокровищницы мира и ни разу не поинтересовались ею; это казалось невероятным. Как можно спать рядом с такими драгоценностями, чтобы они не привиделись во сне? Правда, не исключено, что крестьяне вообще не видели снов.

Поэтому Серый Мышелов мало что замечал во время этого похода сквозь лес, разве что только время, - путь оказался дольше, чем они полагали, и это было странно, ведь Фафхрд был опытен в хождении по лесам.

Наконец меж деревьями зачернела громадная глубокая тень, мгновение - и они оказались на небольшой мощенной булыжником площадке, большую часть которой занимало разыскиваемое ими здание. Еще не успели глаза Мышелова все рассмотреть, как ум его одолела сотня разных сомнений. Не напрасно ли оставили они лошадей этим странным крестьянам? Что, если неудачливые разбойники последовали за ними до крестьянского дома? К тому же разве сегодня не день Жабы, неподходящее время для посещения заброшенных домов? И не лишним было бы длинное копье на случай неожиданной встречи с леопардом? И разве не козодой кричит слева, предвещая беду?

Сокровищница Ургаана Ангарнги оказалась странным сооружением. Главной особенностью его был большой, пологий купол, покоящийся на восьмиграннике стен. Спереди вздувались два меньших купола, сливающихся с большим. Муж-ду ними зиял громадный квадратный дверной проем. Башня асимметрично выступала из тыльной части основного купола. В сгущающемся полумраке Мышелов торопливо пытался понять суть этой странной конструкции и решил, что она в предельной ее простоте. Ни колонн, ни карнизов, ни фризов, никаких архитектурных орнаментов, ни гравированных черепов - ничего, кроме дверей и нескольких крошечных окон в совершенно неожиданных местах. Дом Ангарнги представлял собой компактную серую массу вплотную уложенных камней.

Но Фафхрд, не придержав шаг, уже влетал по ступеням, и Мышелов последовал за ним, хотя, пожалуй, сам он прежде огляделся бы повнимательней. И с каждой пройденной ступенькой невысокой лестницы в душе его крепла странная неуверенность. Недавнее чувство предвкушения удачи исчезло, он словно увяз в зыбучем песке. Разверстый дверной проем казался ему беззубой пастью, которая открылась, чтобы поглотить их. И тут он вздрогнул: в этой пасти оказался зуб - на полу призрачно белел выступ. Фафхрд как раз нагибался к таинственному предмету.

- Интересно, кому принадлежал этот череп? - невозмутимо произнес северянин.

Мышелов пригляделся внимательней: вокруг были разбросаны кости - целиком и раздробленные. Напряженность в душе его все возрастала, и он ощутил неприятную уверенность, что, когда это чувство достигнет своего предела, что-то случится. Как ответить Фафхрду? Какую смерть нашел неудачливый предшественник? Внутри оказалось очень темно. Как там, в манускрипте, говорилось о страже сокровищницы? Трудно представить себе живого стража из плоти и крови, бодрствующего тут уже триста лет, но порой приятелям встречались и такие существа, что были бессмертны или почти бессмертны. Он знал, что Фафхрд вовсе не подвержен влиянию каких бы то ни было предчувствий, а потому способен настоять на немедленных действиях. Это следовало предотвратить любой ценой. Он вовремя вспомнил, что северянин недолюбливал змей.

- Здесь так холодно и сыро, - промолвил он как бы невзначай, - идеальное место для чешуйчатых змей с холодной кровью.

- Ничего подобного, - гневно возразил Фафхрд, - готов побиться об заклад, что внутри нет ни одной. В записке Ургаана так и говорилось “аспидом не таится в камнях”, то же самое там сказано и относительно прекрасных змей “с улыбкой на тонких губах”.

- Я говорю не о страже, которого мог оставить здесь Ургаан, - пояснил Мышелов, - а о гадах, которые могли заползти внутрь на ночлег. Значит, череп, который ты держишь, как раз “без пламени адского в глазах”, просто черепная коробка неудачливого путника, что сгинул здесь.

- Не уверен, - отвечал Фафхрд, спокойно вглядываясь в круглую кость, - в полной тьме глазницы его могут и фосфоресцировать.

Но мгновением позже он согласился отложить поиски до утра, раз уж сокровищница найдена. И осторожно положил череп на прежнее место.

И когда они вновь оказались под пологом леса, Мышелов услыхал, как внутренний голос тихонько нашептывает ему: “Успели, успели”. Нелегкое чувство отлегло столь же внезапно, как и овладело им, пробудило некоторое легкомыслие, заставившее его тут же запеть непристойную балладу собственного сочинения, где демоны и прочие мистические существа осмеивались препохабнейшим образом. Фафхрд доброжелательно посмеивался и подтягивал припев.

Когда они вернулись к домику, было не столь уж темно, как они ожидали. Заглянули к лошадям, оказалось, о них уже позаботились, а потом навалились на острую смесь бобов, овсянки и разных приправ, которой жена крестьянина наполнила дубовые чаши. Запивать ее пришлось молоком в странных резных дубовых кубках. Ужин был вполне годным, а дом изнутри - чистым и опрятным, хоть утоптанный пол был земляным, а низкие балки то и дело заставляли Фафхрда пригибаться.

В семье оказалось шестеро. Старик, столь же худая и морщинистая старуха, старший сын, мальчик, девочка и что-то бормочущий дед, которого крайняя древность приковала к креслу возле огня. Наибольший интерес представляли двое последних членов семьи. Девочка была как раз в самой поре нескладного подросткового возраста, но длинными ногами и тонкими руками с острыми локотками орудовала с изяществом необъезженного жеребенка. Она была очень застенчива, казалось, в любой момент может пуститься наутек, в лес.

Чтобы позабавить ее и заинтересовать, Мышелов приступил к фокусам: принялся доставать медные монетки из ушей озадаченного крестьянина и костяные иглы из носа его хихикавшей жены. Он превращал бобы в пуговицы и обратно, проглотил большую вилку, заставил крошечного резного поросенка отплясывать джигу на его ладони и наконец совершенно ошеломил кота, достав у того мышку из носа.

Старшие лишь открывали рты и ухмылялись. Мальчик быстро разошелся. Сестра же его со вниманием и интересом следила за происходящим и даже тепло улыбнулась Мышелову, когда тот подарил ей квадратик зеленого тонкого полотна, извлеченный на ее глазах прямо из воздуха, но заговорить так и не решилась.

А потом Фафхрд гремел морские баллады, сотрясавшие крышу, и страстные песни, от которых удовлетворенно забурчал и старый дед. Тем временем Мышелов извлек небольшой бурдючок с вином из седельных сум и как бы волшебством наполнил дубовые кубки. Напиток быстро одолел крестьян, не привыкших к крепкому зелью, и когда Фафхрд заканчивал ужасающую историю о замерзшем севере, все уже сонно кивали головами - все, кроме девочки и старого деда.

Он поглядел на забавлявших хозяев любителей приключений, старческие водянистые глаза его вдруг повеселели, словно в них проглянул бесенок, и пробормотал:

- А вы, пара умников, должно быть, конокрады. - Но прежде чем последовало какое-нибудь пояснение, глаза его вновь обрели отсутствующее выражение, и через пару минут он уже храпел.

Все скоро уснули, Фафхрд и Мышелов держали оружие под рукой, но лишь разноголосый храп и резкое потрескивание угасающих угольков в очаге нарушали тишину в доме.

Рассвет в день Кота выдался прохладным и ясным. Мышелов с наслаждением потянулся, по-кошачьи изгибаясь мускулистым телом, и втянул ароматный росистый воздух. Сегодня он чувствовал себя по-особенному свежим и просто рвался в путь. Разве сегодня не его день, не день Серого Мышелова, в который удача не посмеет оставить его?

Легкие движения Мышелова разбудили Фафхрда, вдвоем они осторожно выбрались из домика, чтобы не разбудить все еще не проспавшихся после вина крестьян. Освежив руки и лица росистой травой, они отправились к лошадям. Пожевали хлеба, залив его сдобренной вином водой, и собрались выступать.

На этот раз все приготовления были продуманы. Мышелов нес с собой молот и прочное железное зубило - на случай, если придется иметь дело с каменной кладкой. Развязав мешок, проверил, на месте ли свечи, кремень, клинья, стамески и прочий инструмент. Фафхрд позаимствовал у крестьянина кайло, прицепил к поясу моток тонкой и прочной веревки. Не забыл прихватить свой лук и колчан со стрелами.

В этот ранний час лес был прекрасен. Над головами щебетали перекрикиваясь птицы, они даже заметили на суку какого-то черного, похожего на белку зверька. Пара бурундуков скрылась под кустом, увешанным красными ягодами. То, что было вечером темной тенью, теперь представало пред ними во всей своей зеленой красе. Кладоискатели мягко шагали вперед.

Не углубившись в лес и на полет стрелы, они заслышали позади тихий шелест. Он быстро приближался, и вдруг перед ними оказалась крестьянская девочка. Она напряженно замерла и, словно не дыша, прикоснулась рукой к стволу, готовая удрать при малейшей опасности. Фафхрд и Мышелов застыли в полной недвижности, словно перед ними вдруг оказался олененок… или дриада. Наконец ей удалось осилить свою застенчивость и заговорить.

- Вы идете туда? - спросила она, быстро кивнув в сторону сокровищницы. Темные глаза ее были серьезны.

- Да, туда, - улыбнулся Фафхрд.

- Не надо. - Словам этим сопутствовало энергичное покачивание головы.

- Почему же, детка? - певучим и благородным голосом, как приличествовало в таком лесу, спросил Фафхрд. Слова его словно нашли какую-то пружинку, сделавшую ее вдруг разговорчивой. Она глубоко вдохнула и начала:

- Потому что я слежу за ним от края прогалины и никогда не подхожу близко. Никогда, никогда, никогда. Я говорю себе - там есть магический круг, который нельзя пересечь. И я говорю себе - внутри там великан. Странный и страшный. - Слова полились теперь потоком, словно прорвало плотину. - Целиком серый, как камни этого дома. Весь серый - и глаза, и волосы, и пальцы. В руках у него каменная дубина с целое дерево, он очень большой, раза в два выше тебя, - тут она кивнула Фафхрду, - и ею он убивает, убивает, убивает. Но только если подойти слишком близко. Каждый день, почти каждый, я играю с ним. Я прикидываюсь, будто собираюсь преступить магический круг. А он следит за мной из двери, где мне его не видно, и ждет, когда я осмелюсь войти. Но я бегу по лесу вокруг дома, и он все следит за мной - поглядывает через маленькие окошечки. И я подхожу к кругу все ближе, ближе и ближе. Но не переступаю. Никогда. Тогда он свирепеет и скрежещет зубами, словно камнем о камень, так что трясет весь дом. И я убегаю, убегаю, убегаю. Но внутрь нельзя входить. О, нельзя!

Она остановилась, словно испуганная собственной смелостью. Глаза ее теперь беспокойно глядели на Фафхрда. Ее словно притягивало к нему. В ответных словах его не было ни капли пренебрежения и насмешки:

- Но ты никогда не видела этого серого великана, не так ли?

- О нет. Он слишком хитер. Но я говорю себе: он должен там быть. Я знаю, он там. Разве это не одно и то же? Дед знает о нем. Мы частенько говорили с ним о доме, когда я была маленькой. Дед называет его тварью. Но остальные просто смеются, поэтому я ничего не говорю им.

Вот и еще один потрясающий парадокс с этими крестьянами, внутренне ухмыльнувшись, подумал Мышелов. Фантазия - редкий дар, так что стоит ли удивляться, если девочка, не колеблясь, приняла ее порождение за реальность.

- Не беспокойся о нас, детка. Мы позаботимся, чтобы твой серый великан не застал нас врасплох, - начал он, но в отличие от Фафхрда ему не удалось заставить свой голос звучать совершенно естественно, и отголоски слов загремели по лесу, нарушая утреннюю тишь.

Девочка выдавила еще одно предупреждение:

- Не входите внутрь, о, пожалуйста, - повернулась и метнулась назад.

Кладоискатели с улыбкой переглянулись. Милая старая сказка с непременным людоедом-великаном и пленительная наивность рассказчицы добавили очарования росистому утру. Не говоря ни слова, они вновь двинулись вперед, мягко ступая по траве. И, к счастью, подобравшись к прогалине на расстояние полета камня, они услышали негромко переругивавшиеся ворчливые голоса. Тут же бесшумно сложив под кусты молот, зубило и кирку, они неслышно прокрались вперед, пользуясь естественными укрытиями и старательно выбирая, куда ступить.

На опушке оказалось с полдюжины коренастых мужчин в черных кольчугах, с короткими мечами у пояса. В них легко было узнать разбойников из неудавшейся засады. Двое отправились было к сокровищнице, их позвали назад. И спор возобновился.

- Тот рыжеволосый, - шепнул Мышелов, внимательно приглядевшись. - Клянусь, я видел его в конюшне лорда Раннарша. Я был прав. Действительно, у нас есть соперник.

- Чего же они все ждут и показывают на дом? - прошептал Фафхрд. - Значит, их сотоварищи уже внутри за работой.

Мышелов качнул головой:

- Не может быть. Погляди - на земле рычаги, ломы, кирки. Нет, они дожидаются кого-то… Похоже, предводителя. Одни предлагают оглядеть дом до его появления, другие возражают. И ставлю свою голову против кегельного шара, что их предводитель - сам Раннарш. Слишком уж он жаден и подозрителен, чтобы доверить поиски сокровищ слугам.

- Что делать? - пробормотал Фафхрд. - Незамеченными нам туда не пробраться, даже если бы так и следовало поступить, что сомнительно. Внутри мы окажемся в ловушке.

- Я чуть было не решил взяться за пращу и поучить их устраивать засады, - мрачно, прищурив глаза, ответил Мышелов, - но тогда уцелевшие попрячутся в доме и не позволят нам войти, пока, быть может, не явится сам Раннарш, а с ним кто-нибудь еще.

- Можно краем леса обойти прогалину, - предложил Фафхрд после минутного раздумья, - попробовать незаметно подобраться к дому и укрыться за одним из малых куполов. Так мы захватим вход и не позволим им спрятаться внутри. Тогда я внезапно нападу на них и попытаюсь отогнать, а ты останешься в укрытии и постараешься наделать шуму на целый отряд.

Этот план показался обоим наилучшим, и первую его часть они выполнили без сучка без задоринки. Мышелов скрючился за небольшим куполом, выложив перед собой меч, пращу, кинжалы и пару палок - чтобы шуметь или бежать. И тогда Фафхрд резко шагнул вперед, небрежно выставив перед собой лук с наложенной на тетиву стрелой. Все было сделано с такой непринужденностью, что слуга Раннарша заметили его не сразу. Они дернулись было к собственным лукам, но тут же сообразили, что у громадного пришельца несомненное преимущество. Они злобно скалились в нерешительности.

- Хо, негодяи! - окликнул их Фафхрд. - Мы даем вам время убраться отсюда. Но не более. Не вздумайте сопротивляться или возвращаться сюда и подглядывать. Мои люди прячутся в лесу и по моему знаку начинят вас стрелами.

Тем временем Мышелов начал шуметь, искусно прибавляя понемногу громкость. Быстро меняя тембр и интонацию, заставляя звуки голоса отражаться от дальних уголков здания, он умудрился создать впечатление целого отряда кровожадных лучников. Вопли: “Стреляем? Ты цель в рыжего! Меть ему в пузо - так надежнее!” - доносились то с одного места, то с другого… Фафхрд едва удерживался от смеха при виде затравленных врагов, мрачно озиравшихся вокруг. Но веселье его мигом исчезло, когда из леса, куда с позором начали удаляться разбойники, выпорхнула стрела и пролетела у него над головой на расстоянии поднятого копья.

- Чертова ветка! - прогремел за их спинами глубокий гортанный голос, обладателем которого, по мнению Мышелова, был лорд Раннарш. И сразу же посыпались команды: - Вперед, идиоты! Вас одурачили! Здесь их только двое. Живо вперед!

Не говоря ни слова, Фафхрд обернулся и не целясь выпустил на голос стрелу, не прекратившую крик, а потом метнулся за небольшой купол, и вместе с Мышеловом они бросились в лес.

Шестеро разбойников, мудро рассудив, что рваться в рукопашную, обнажив мечи, будет опрометчиво, последовали по уже опробованному пути - достали луки. Один из них обернулся, еще не достигнув укрытия, и потянулся за стрелой. Это оказалось ошибкой. Ядро из пращи Мышелова попало ему прямо в лоб, ан рухнул вперед и замер.

После костяного щелчка и звуков, сопровождавших падение тела, на прогалине воцарилась тишина, изредка прерываемая лишь неизбежным в лесу щебетом. Одни птичьи голоса были подлинными, но иными переговаривались Мышелов с Фафхрдом. Предстояло сражение не на жизнь, а на смерть. Это было вполне очевидно. После столь удачного начала никто уже не осмеливался высовываться на поляну, впрочем, Мышелов был уверен, что пятеро уцелевших попрятались в сокровищнице. Дверной проем нельзя было упускать из виду: противная сторона смогла бы тогда овладеть оперативной высотой - башней, если, конечно, лестница туда еще была годной. Поэтому приходилось держаться у края прогалины; крутить, петлять да подолгу отсиживаться в укромных местах, поджидая, не покажется ли где враг.

Мышелов с Фафхрдом начали именно с этой стратегии, сперва шагов на двадцать отступив так, что разбойники исчезли из виду. Терпения у друзей явно было побольше, чем у противников. Минут через десять напряженного ожидания, когда уже травинки начинали казаться наконечником стрел, Фафхрд сумел всадить стрелу прямо в горло рыжеголовому как раз в миг, когда тот уже натянул лук, чтобы поразить Мышелова. Теперь без самого Раннарша врагов оставалось лишь четверо. Оба друга немедленно изменили тактику и разделились: Мышелов быстро направился в обход поляны, Фафхрд же, насколько это было возможно, отступил в глубь леса.

Люди Раннарша, должно быть, поступили так же. Мышелов едва не врезался в разбойника с меченным шрамом лицом, ступавшего столь же бесшумно, как и он сам. На таком расстоянии лук и праща бесполезны… во всяком случае непригодны для использования обычным путем. Разбойник со шрамом попытался вонзить зазубренный наконечник стрелы, которую он держал наготове, в глаз Мышелова. Но тот изогнулся в сторону, замахнулся пращой, словно кнутом, и роговой рукояткой сокрушил соперника. Тот рухнул без сознания. Отступив на несколько шагов, Мышелов воздал хвалу удаче - везет же в день Кота: врагов оказалось не двое - и полез наверх, на дерево; передвигаться по ветвям можно было в большей безопасности, хоть и медленнее, если держаться на средней высоте. Он ступал по сучьям с уверенностью канатоходца и перепрыгивал с ветки на ветку, лишь когда это было необходимо - не было пути к отходу.

Обогнув поляну, он услыхал за несколько деревьев впереди звон мечей и поспешил туда. Его глазам предстала привычная сценка: прижавшись спиной к отводу дуба, Фафхрд длинным мечом отражал натиск двоих прислужников Раннарша, оружие которых было короче. Ему приходилось туго, и северянин это понимал. Он слышал древние саги, где пели про героев, что бились на мечах и одолевали четверых врагов. Но по собственному опыту он знал, что подобные россказни - чистое преувеличение, если только противники героя не в первый раз держат в руках мечи.

Люди Раннарша явно были бывалыми мечниками. Атаковали они осторожно, но непрестанно, держа мечи перед собой, и не размахивали ими понапрасну. Они мрачно и тяжело посапывали, но держались уверенно, понимая, что северянин не станет наваливаться на одного из них, рискуя открыть бок для атаки другого. Целью их было зажать его одновременно с боков и атаковать.

Поэтому Фафхрду приходилось все время перемещаться и свирепо набрасываться на ближайшего, прежде чем второй успевал сдвинуться вбок. Так он умудрялся держать их перед собою бок о бок и управляться с обоими клинками быстрыми выпадами и косыми ударами. Бусинки пота выступали у него на лбу, из царапины на левом бедре сочилась кровь. Ухмылка жутким оскалом обнажала его белые зубы, которые изредка размыкались для того, чтобы выплюнуть очередное оскорбление, грубое и грязное.

Мышелов сразу же оценил положение, спустился на сук пониже и прицелился в спину одного из противников Фафхрда, как вдруг из-за объемистого ствола навстречу ему взметнулся меч в мозолистой руке. Третий из слуг Раннарша тоже предпочел воспользоваться деревьями. Но, к счастью Мышелова, противник его стоял нетвердо и точно рассчитанный удар на мгновение опоздал. Но уклониться от него Серый Мышелов мог, только соскочив с ветки, и ему пришлось ошеломить противника скромным акробатическим трюком. Спрыгнуть на землю - значило оказаться в руках того, кто остался на дереве. И он попытался уцепиться за ветвь, на которой стоял, качнулся на руках и снова забросил свое тело вверх. Помогая себе то одной, то другой рукой, чтобы не свалиться, они вцепились в глотки друг другу, при возможности молотя один другого коленями и локтями. В первой же схватке кинжал и меч упали вниз, последний свалился между людьми Раннарша, на мгновение ошеломив их, так что Фафхрд едва не добился успеха, и остался стоять, воткнувшись в землю острием.

Мышелов и его соперник без видимых преимуществ то сходились, то отскакивали друг от друга, поскольку каждому трудно было просто удержать равновесие. Наконец они почти одновременно свалились, но успели схватиться руками за ветвь. Пыхтящий приспешник Раннарша попытался нанести Мышелову подлый удар. Но тот увернулся, изогнув тело вверх и сведя ноги. Качнувшись, он с силой ударил ими противнику прямо в грудь, туда, где заканчиваются ребра. Неудачливый приспешник Раннарша свалился на землю, и сознание во второй раз оставило его.

В тот же миг один из противников Фафхрда предпринял финт, который мог бы принести ему успех. Пока его напарник напористо теснил Фафхрда, он выхватил торчавший из земли меч, намереваясь метнуть его словно дротик. Но Фафхрд, непревзойденная выносливость которого давала ему преимущество в быстроте реакций, ожидал этого и предпринял блестящую контратаку против ближайшего противника. Последовали два молниеносных выпада: первый, обманный, к животу, второй, режущий укол, раскроил ему горло. Повернувшись, он широким взмахом выбил оба меча из рук остававшегося противника, тот изумленно осел на землю - и задыхаясь выдавил: “Пощади!”.

В довершение всего Мышелов легко спрыгнул с дерева, словно свалился с неба. Фафхрд инстинктивно занес меч, собираясь ударить его тыльной стороной, но узнал Мышелова, так что сидящий на земле противник успел трижды глубоко вздохнуть. И тут Фафхрд вдруг расхохотался: сначала тихо, а потом во все горло. В смехе этом звучали безумие битвы, удовлетворенный гнев и облегчение избежавшего смерти.

- Ох, клянусь Глаггерком и Косом! - гремел он. - Клянусь Бегемотом! Ох, клянусь Холодным Краем и потрохами Красного Бога! Ох! Ох! Ох! - И снова раздался безумный рев. - Ох, клянусь Китом-убийцей, Хладной Женщиной и ее отродьем! - Смех его потихоньку затихал, как бы застревал в горле. Он тронул лоб ладонью правой руки, и лицо его обрело серьезное выражение. Потом кинулся к человеку, только что убитому им, разогнул его руки, закрыл мертвецу глаза и достойно возрыдал над покойным, что показалось бы забавным ханжеством любому, кто не знает варваров.

Реакция Мышелова была отнюдь не столь дикарской. Он испытывал беспокойство, к чему сам относился с легкой иронией, и его чуть подташнивало. Чувства Фафхрда он понимал, и знал уже по прежнему опыту, что тот еще некоторое время не будет владеть собою, а потом притихнет и оцепенеет. Беспокойно оглядываясь вокруг - как бы разрядка не сделала его приятеля беззащитным, - он пересчитал противников. Да, со всеми шестерыми приспешниками Раннарша они разделались. Оставался лишь сам Раннарш, но где же он? Мышелов пошарил на всякий случай в кисете - проверить, не потерялись ли где талисманы и амулеты, приносящие удачу. Шевеля губами, пробормотал две-три молитвы, а может, и заклинания. Но при этом все время держал пращу наготове, без устали оглядываясь.

Из зарослей густого кустарника послышались страдальческие стоны; человек, которого он свалил с дерева, начинал приходить в себя. Прихвостень лорда, которого разоружил Фафхрд - пепельно-бледное лицо его выражало скорее усталость, чем испуг, - медленно отступал в лес. Мышелов беспечно следил за ним, стальной шлем сполз тому на переносицу, отчего выглядел он довольно комично. Тем временем стонов в кустах поубавилось. И почти одновременно оба побежденных вскочили на ноги и спотыкаясь устремились в лес. Мышелов был уверен, что теперь их нечего бояться - назад эта пара уже не вернется. Чуть погодя легкая улыбка тронула его губы: к удалявшемуся топоту двоих прибавились шаги третьего. Раннарш, подумал Мышелов, - трус в сердце своем, не способный выйти на поединок. Мышелову и в голову не пришло, что третьим может оказаться человек, оглушенный рукояткой пращи.

В основном чтобы занять себя, Мышелов проследил путь беглецов по лесу на пару полетов стрелы. Сбиться со следа было трудно: кусты оказались потоптаны, а с колючих веток свисали клочья одежды. Они по прямой уходили от прогалины. Удовлетворенный, он вернулся за молотом, зубилом и киркой. Фафхрда он застал за делом - тот перевязывал царапину на бедре. Чувства северянина уже пробежали весь положенный им путь, и он вновь был самим собой. Мертвец, по которому он только что столь безутешно горевал, стал для него теперь не более чем простой падалью, кормом для птиц и жуков. Но для Мышелова он все еще оставался несколько пугающим и тошнотворным объектом.

- Ну что, приступим к прерванному занятию? - осведомился Мышелов.

Фафхрд деловито кивнул и поднялся на ноги. Вместе они ступили на скалистую прогалину, удивившись про себя, как мало времени заняла схватка. Действительно, солнце чуть сдвинулось кверху, но в воздухе еще чувствовалось утро. Сокровищница Ургаана Ангарнги грузно высилась перед ними, лишенная каких бы то ни было украшений, но все-таки впечатляющая.

- Крестьяночка-то просто предсказала нашу участь, -улыбнулся Мышелов, - вот мы и поиграли в “побегай вокруг и не преступи круг”, не так ли?

Сегодня сокровищница его не пугала. Вспоминая смятение вчерашнего дня, он даже не мог понять его причины. Сама мысль о существовании какого-то стража казалась нелепой и забавной. Происхождение скелета, белевшего в дверях, можно было объяснить тысячью иных причин.

Посему на этот раз первым в сокровищницу скользнул Мышелов. Внутренний вид ее разочаровал: ни мебели, ни орнамента, как и снаружи. Простая низкая продолговатая комната. Квадратные проемы в боковых стенах вели под меньшие купола, а в тыльной части продолговатого зала смутно виднелось начало лестницы, ведущей на верхний этаж дома.

Мельком бросив взгляд на череп и раздавленный скелет, Мышелов направился прямо к двери.

- В нашем документе, - сказал он Фафхрду, что стоял рядом с ним, - говорится о сокровище, укрытом под замковым камнем главного дома. Поэтому придется поискать наверху.

- Верно, - отвечал оглядываясь северянин. - Интересно, Мышелов, а для чего использовалось это здание? Человек, что сооружает такой дом лишь для того, чтобы укрыть в нем сокровища, просто кричит на весь мир, что у него есть что прятать… Это не храм?

Вдруг Мышелов, что-то прошипев, отпрянул назад. У подножия лестницы, головой и грудью на первых ступенях лежал еще один скелет, кости которого располагались соответственно живому телу. Вся черепная коробка его была разбита вдребезги, мелкие кости серели вокруг, словно длинные черепки.

- Здешние жители что-то уж слишком стары и непристойно обнажены, - прошипел Мышелов, ругая себя за испуг, и быстро поднялся по лестнице, чтобы осмотреть отвратительную находку… Ржавый кинжал, потускневшее золотое кольцо на костяшке одного из пальцев, горсть розовых пуговиц.

Длинный и узкий позеленевший медный цилиндр пробудил его любопытство. Он подобрал его, стронув при этом кисти руки, так что они с сухим стуком посыпались вниз. Сорвав крышку с цилиндра острием кинжала, он вытряхнул из него туго скатанный лист старинного пергамента и, предвкушая интересное, расправил его. И в свете небольшого окошка, выходящего на площадку над головой, вместе с Фафхрдом они принялись разглядывать строчки красной скорописи:

Сокровенно мое сокровище. Орихалк у меня есть, и хрусталь, и кроваво-красный янтарь. Рубины и изумруды, за которые станут биться даже демоны. А еще алмаз величиною с череп человека. Но никто не видел их, кроме меня. Я, Ургаан Ангарнги, презираю лесть и зависть глупцов. И по желанию своему я воздвиг для своих самоцветов уединенное хранилище. Там, скрытые под замковым камнем, будут спать они в покое, пока не прейдут земля и небо. В дне езды от деревни Сориив, в долине между двумя двугорбыми холмами, лежит этот дом с тремя куполами и башней. Он пуст. Пусть глупцы приходят. Пусть. Мне все равно.

Есть мелкие различия, - заметил Мышелов, - но в целом сходно с нашим документом.

- Скорее всего он свихнулся, - отозвался Фафхрд. - Разве нормальный человек станет старательно прятать сокровища, а потом так же старательно оставлять повсюду объяснения, как их отыскать?

- А мы думали, что наш документ - памятная записка, забытая по оплошности, - задумчиво произнес Мышелов, - но существование двух документов подобным образом не объяснишь. - В задумчивости он отвернулся к лестнице и… увидел там еще один череп, скаливший зубы в темном углу. На этот раз он не испугался, но сразу понял, что испытывает муха, когда, дергаясь в паутине, видит вокруг дюжины сухих трупиков своих сородичей. Он быстро заговорил: - Не объяснишь и существования трех, четырех, может случиться, даже дюжины таких документов. Иначе как и зачем явились бы сюда все эти покойники, если у каждого не было бы собственного манускрипта. Быть может, Ургаан Ангарнги и был безумен, но людей сюда он заманивал преднамеренно. Очевидно одно: в этом доме таится или таилась какая-то смертоносная ловушка. Какой-то страж. Может быть, гигантская мерзкая тварь. А может, сами камни здесь пропитаны ядом. А может, потаенные пружины выбрасывают лезвия мечей сквозь щели в стенах, а потом втягивают их обратно.

- Этого не может быть, - проговорил Фафхрд, - все эти люди были сражены сокрушительными ударами. А у третьего… Посмотрим! Разбита нижняя часть тела.

Мышелов хотел было ответить, но тут лицо его неожиданно осветила улыбка. Он понял, к какому выводу, пусть бессознательно, пришел Фафхрд, забавному выводу. Какая тварь способна убивать мощными, сокрушительными ударами? Разумеется, серый гигант, о котором твердила крестьянская девочка. Вдвое выше человека, с каменной дубинкой в волосатых руках - существо из сказок, порождение фантазий.

Фафхрд ответил Мышелову улыбкой. Он полагал, что они строят страхи из ничего. Конечно, вид скелетов красноречив сам по себе, но разве эти черепа и скелеты не принадлежат людям, погибшим многие годы, да что там, века назад? И какой страж проживет три столетия? Да такого времени довольно, чтобы даже демон устал ожидать! А, как известно, таковых не существует. И вовсе нет надобности болтаться здесь, пугая себя древними пугалами и кошмарами, которые давно уже обратились в прах. Все так просто, подумал Фафхрд, два друга пришли в заброшенный дом поглядеть, нет ли там сокровищ.

Согласившись, что страхи надуманные, оба направились по лестнице, что вела наверх, в сумрачное помещение под куполом. Однако при всей уверенности в безопасности двигались они осторожно, внимательно всматриваясь в тени впереди. Это оказалось не лишним.

Едва они добрались до верха, как во тьме блеснула сталь клинка, задевшего плечо Мышелова, который успел вовремя уклониться. Кинжал со стуком ударился о каменный пол. В порыве гнева Мышелов пригнувшись метнулся к дверному проему, откуда вылетело оружие, прямо на источник опасности, какой бы она ни была.

- Кинжальчики мечем впотьмах, а, гладкопузый червь?! - услышал Фафхрд крик Мышелова и кинулся следом за ним.

К стене жался лорд Раннарш. Его богатый охотничий костюм был в пыли; черные волнистые волосы растрепаны; красивое лицо исказил ужас. В первый момент друзьям показалось, что этот ужас, как ни странно, вызвало их появление.

- О Боги! - воскликнул он. - Выпустите меня отсюда! Иначе я погиб. Эта штука играет со мной в кошки-мышки. Я не могу больше. Не могу!

- Запел другую песенку? - огрызнулся Мышелов. - Кинул кинжал и испугался, пощады просишь?

- Грязный трус! - добавил Фафхрд. - Прятался здесь в безопасности, когда его приспешники мужественно умирали.

- В безопасности… В безопасности, говоришь? О Боже! - Раннарш почти визжал. Выражение его лица изменилось. Сквозь ужас проступило отчаянье, сознание позора - того, что он безнадежно запятнал себя. Губы его шевельнулись, обнажив белые зубы. Левой рукой он сделал жест подчинения.

- Пощадите, пощадите! - горестно воскликнул он и, выхватив правой рукой из-за пояса кинжал, метнул его снизу в Фафхрда.

Сильным ударом отбив оружие в сторону, северянин отчетливо произнес:

- Он твой, Мышелов. Убей его.

Теперь это был поединок кота с загнанной в угол крысой. Лорд Раннарш живо выдернул блестящий меч из позолоченных ножен и метнулся вперед. Он рубил, колол, разил. Мышелов слегка отступал, но вот его легкий клинок блеснул в контратаке, пусть отбитой, но смертельно опасной. Наконец он остановил натиск Раннарша. Скальпель сновал теперь так быстро, словно ткал вокруг лорда стальную сеть. А потом трижды взметнулся. При первом выпаде он согнулся почти вдвое, встретив под одеждой кольчугу. При втором выпаде пронзил живот. При третьем пробил горло. Задыхаясь и булькая, лорд Раннарш свалился замертво.

- Плохой конец, - озабоченным тоном произнес Фафхрд, - хотя с ним обошлись достойнее, чем он того заслуживал. Мышелов, его смерть мне не нравится, хотя в ней и больше справедливости, чем в гибели его подручных.

Вытиравший оружие об одежду поверженного Мышелов понимал, что имеет в виду Фафхрд. Победа не принесла ему радости - напротив, какое-то холодное разочарование. Только что клокотавшая в нем ярость улетучилась, теперь он был спокоен. Распахнув свою серую куртку, он поглядел на оставленную кинжалом в левом плече рану. Кровь тонкой струйкой стекала вниз.

- Лорд Раннарш не был трусом, - медленно произнес он. - Он убил себя сам… По крайней мере сам в страхе и ужасе призвал к себе смерть…

И едва отзвучали эти слова, как леденящий ужас пронзил сердца Серого Мышелова и Фафхрда. Словно лорд Раннарш оставил свой страх им в наследство, во владение которым они вступили сразу же после его смерти. И мужества их лишало уже то, что никакого повода, никаких намеков и оснований для этого не было. Страх этот не пускал корни и не рос постепенно. Он обрушился сразу, подавляя и парализуя. И что было еще хуже, для него не было причины. Только что они без участия смотрели на изуродованное тело лорда Раннарша. И вдруг ноги их ослабели, нутро заледенело, вдоль хребта побежали мурашки, сердце заколотилось, волосы встали дыбом.

Фафхрду казалось, что он, не подозревая того, направляется прямо в пасть гигантского змея. Душу варвара разбудило до самых глубин. Он подумал о суровом божке Косе, глубоко задумавшемся в ледяном молчании Холодного Края. Он вспомнил о тайных силах - Судьбе и Случае - о той игре, что они постоянно ведут на человеческую кровь и мозг. Он постарался отмахнуться от таких мыслей. Но, казалось, леденящий страх кристаллизует их и они падают в его сознание снежными хлопьями.

Постепенно он одолел дрожь в конечностях, трепет мышц. Словно в кошмаре медленно огляделся, примечая детали. Комнатка, где они стояли, была полукруглой, частью большого купола. Два небольших окна в изогнутом потолке пропускали свет.

Внутренний голос твердил ему не делать резких движений. Медленнее. Медленнее. И главное не бежать. Те, другие, бежали. И из-за этого погибли. Медленнее. Медленнее.

Он увидел лицо Мышелова. В нем отражался его собственный страх. Сколько еще все это может продлиться? Сколько еще можно выдержать эту муку, не сорвавшись с места? Сколько можно недвижно представлять себе эту медленно и неотвратимо протянувшуюся лапу.

Снизу донесся слабый отзвук шагов, ровных, неспешных. Шаги уже приблизились к лестнице. Вот они уже на ней. На площадке. На следующем марше.

Человек, что вошел в комнату, был высоким и хрупким, старым и весьма изможденным. Редкие угольно-черные локоны падали на высокий лоб. Скулы резко очерчивали впалые щеки, восковая кожа туго обтягивала небольшой нос. В глубоких костистых глазницах фанатическим блеском горели глаза. Он был в одежде святого - простая хламида без рукавов, подпоясанная веревкой, с которой свисал кисет.

Он строго поглядел на Фафхрда и Серого Мышелова.

- Приветствую вас, люди крови, - гулко прогудел он.

Потом взгляд его с неудовольствием опустился на Раннарша.

- Опять пролилась кровь. Не к добру.

Костлявым указательным пальцем левой руки он начертил в воздухе странный тройной квадрат, священный знак Великого Бога.

- Молчите, - спокойно продолжал он, - ваши намеренья мне известны. Вы явились, чтобы унести из этого дома сокровища. Многие и до вас пытались сделать это. И не сумели. Не сумеете и вы. Что касается меня самого - я свободен от алчности. Сорок лет прожил я, питаясь лишь хлебом и водой, посвятив дух свой Великому Богу, - он снова начертил странный знак, - и теперь никакие сокровища, никакие самоцветы, никакие драгоценности и богатства этого мира не могут искусить и совратить меня. Я пришел сюда, чтобы уничтожить зло. Я, - он ткнул пальцем в грудь, - я - Арвлан Ангарнги, девятый потомок Ургаана Ангарнги по прямой линии. Я всегда знал об этом и скорбел - ведь Ургаан Ангарнги предал себя злу. Но лишь пятнадцать дней назад, в день Паука, узнал я из древних документов о том, что Ургаан построил этот дом, вечную ловушку для скудоумных и непоседливых. Ведь он оставил здесь стража… вечного.

Хитер был мой проклятый предок Ургаан, зол и хитер. Искуснейшим архитектором во всем Ланхмаре был Ургаан и не менее искусным каменщиком и мудрым геометром. Но он ненавидел Великого Бога. И тянулся к силам нечистым. Он общался с демонами, и добыл у них немыслимое сокровище. Но пользы оно ему не принесло. В погоне за богатством, знанием и силой Потерял он способность наслаждаться и радоваться, даже просто желать. Потом спрятал он свое сокровище, но так, чтобы нескончаемо несло оно в этот мир зло, которого натерпелся он сам не только от мужей, но и от гордой, высокомерной и жестокой женщины, столь же бессердечной, как и он сам. И вот моя цель и мое право -уничтожить зло, посеянное моим предком.

Не пытайтесь остановить меня, иначе судьба покарает вас. Надо мной рука Великого Бога, готовая отогнать от своего верного слуги любую беду. Его воля - моя воля. Молчите, люди крови! Я пришел разрушить сокровище Ургаана Ангарнги. - С этими словами изможденный святой человек не спеша, будто призрак, скрылся в узком дверном проеме.

Фафхрд смотрел на него, широко раскрыв свои зеленые глаза, и не намерен был ни мешать ему, ни следовать за ним. Ужас не оставил северянина, однако теперь он чувствовал, что опасность грозит не лично ему.

Тем временем весьма курьезная мысль посетила Серого Мышелова. Ему показалось, что с ними говорил сейчас не досточтимый святой, а восставшая тень уже столетия мертвого Ургаана Ангарнги. Конечно, и у Ургаана был такой же высокий лоб и такая же тайная гордость. И юные черные локоны, что вовсе не соответствовали состарившемуся лицу, тоже казались частью прошлого. Пусть время исказило портрет, стерло с него краски, но все-таки что-то от силы и индивидуальности древнего оригинала сохранило.

Они слышали шаги святого в комнате за стеной. А потом настала полная тишина, продлившаяся дюжину сердцебиений. Затем они почувствовали, что пол затрясся под ногами, словно затряслась сама земля или рядом шагнул гигант. Вдруг из соседнего помещения донесся слабый, дрожащий крик, который прервал громкий тошнотворный хруст, едва не вывернувший желудки искателей приключений. Потом снова настала полнейшая тишина.

Фафхрд и Мышелов переглянулись в изумлении, но не оттого, что только что слышали, а оттого, что раздавшиеся звуки совершенно рассеяли их ужас. Выхватив мечи из ножен, они поспешили в соседнюю комнату.

Она точно повторяла ту, что они оставили, только вместо двух окошек, в ней было три, одно почти от пола. Дверь была только одна - через которую они вошли. Стены, пол и полукупольный потолок - из плотно уложенного камня. Возле толстой центральной стены, разделявшей купол надвое, лежало тело святого. Впрочем, “лежало” - не то слово. Левое плечо и грудная клетка его были раздавлены. Жизнь улетела. Вокруг успела скопиться лужа крови.

Фафхрд и Мышелов глазами лихорадочно пытались отыскать что-нибудь, кроме себя и покойника, но в комнате не было никого… никого… даже комары не пищали между пылинок, пляшущих в косых лучах солнечного света, пробивавшихся сквозь узкие окна. Напрасно в отчаянии старались они представить себе существо, способное расплющить человека столь сокрушительным ударом, а потом исчезнуть через одно из трех небольших окошек…

Из стены возле мертвеца выдавался квадратный камень фута в два. Древними ланхмарскими иероглифами на нем было четко выбито: “Здесь покоится сокровище Ургаана Ангарнги”.

Камень этот подействовал на обоих кладоискателей будто оплеуха, пробудив все их упорство, всю, до последней унции, беспечную решимость. Ну, лежит возле камня изувеченный труп старика… У них же мечи! И может, это-то и доказывает, что сокровищницу охраняет свирепый страж. Но они сумеют позаботиться о себе! Неужели, прочитав откровенную, словно оскорбление, надпись, бежать, бросить этот камень не притронувшись? Нет, во имя Коса и Бегемота! Уж лучше сразу отправиться прямо в ад Нихвона!!

Фафхрд понесся за киркой и прочим инструментом, который он бросил на лестнице, когда лорд Раннарш метнул свой первый кинжал. А Мышелов принялся внимательно оглядывать выступающий из стены камень. Вокруг него змеились широкие трещины, заполненные темным смолистым веществом. Он постучал по камню рукояткой меча - за камнем было пусто. Торопливо простучал стену вокруг - пустот больше не было. Значит, полость невелика. Заметил, что щели между другими камнями были едва заметны, даже признаков какого-нибудь цементирующего раствора не было видно. Он уже было подумал, что щели ложные, просто неглубокие прорези в монолите. Впрочем, такое едва ли возможно. Он слышал, как вернулся Фафхрд, но продолжал обследование.

Серый Мышелов находился в совершенно необычном состоянии духа. Неуклонная решимость добраться до сокровища затмевала прочие мысли. А внезапно необъяснимое исчезновение ужаса оставило его разум в каком-то оцепенении. Словно бы он решился не думать, пока не увидит, что содержится за этим камнем. И потому ум его был занят какими-то мелкими пустяками, не делая выводов и обобщений.

Спокойствие давало ему ощущение хотя бы временной безопасности. Опыт смутно подсказывал ему, что страж, расплющивший тело святого и игравший в кошки-мышки с Раннаршем и ими самими, кем бы он ни был, не наносит удара, пока не вызовет ужаса в своих жертвах.

Фафхрд испытывал весьма схожие ощущения, разве что его решимость и разрешить загадку камня с надписью была куда более непреклонной.

Вооружившись молотом и зубилом, они приступили к широким щелям. Темная смолистая смесь отскочила легко, сначала крупными кусками, потом стала отделяться тягучими, вязкими полосами. А когда они на палец расчистили щель, Фафхрд вставил в нее кирку и сумел слегка повернуть камень. Тогда и Мышелов смог углубиться со своей стороны. После этого Фафхрд словно рычагом сумел подвинуть со своей. Так и продолжалась работа попеременно с обеих сторон.

Все их внимание с излишней в таком случае сосредоточенностью было поглощено работой, в основном чтобы не думать о каком-нибудь двухсотлетнем мертвеце, посмеивающемся в засаде. Должно быть, с высоким лбом, впалыми щеками, провалившимся носом… таким, как у распростертого рядом на полу мертвеца, если в нем и впрямь течет кровь Ангарнги, добывшего великое сокровище и потом спрятавшего его от всех глаз, без славы и выгоды для себя. Ангарнги, утверждавшего, будто презирает зависть глупцов, и тем не менее разбросавшего повсюду воспаляющие воображение записки, чтобы глупцы узнали и позавидовали, и тянувшегося теперь к ним из пыльной глубины столетий, словно паук, заманивший в свою сеть мошку, летящую с другого края света.

К тому же святой человек говорил, что Ургаан был искусным архитектором, а если он соорудил каменный автомат в два человеческих роста? Серый каменный автомат с огромной дубиной… И надежное укрытие для него - чтобы каменная смерть скрывалась в нем, а потом, сотворив свое дело, пряталась вновь? Нет, это детские бредни, такое невозможно. Лучше побыстрее найти, что таится за камнем с надписью, а подобные думы оставить на потом.

Камень уже легче поддавался кирке. Скоро, навалившись посильнее, они вырвут его.

Но тем временем новое чувство начинало охватывать Мышелова - ужас не ужас, но физическое отвращение. Воздух наполнялся густой отвратительной вонью. Он понял, что ему мерзки состав, консистенция застывшей в трещине смеси, которую он мог сравнить лишь с такими воображаемыми субстанциями, как драконье дерьмо и блевотина бегемота. Он старался не прикасаться к ней руками и тщательно отбрасывал сапогом куски и полосы, скапливавшиеся возле ног. Его мутило, и чувство отвращения уже становилось трудно переносить.

Он пытался сопротивляться, но без успеха. Морской болезни противиться трудно, а его состояние как раз и напоминало морскую болезнь. Голова неприятно кружилась. Рот наполнился слюной. От сдерживаемой рвоты на лбу выступил холодный пот. Он видел, что Фафхрд чувствует себя совсем иначе, и не решился поведать о нахлынувшей дурноте, настолько она была неуместна, словно он запаниковал. Наконец и сам камень стал оказывать на него точно такое же воздействие, что и смолистая смесь, - внушал столь же беспричинное, но не менее сильное отвращение. А потом он почувствовал, что дальше не в силах выносить этого. Кивнув, как бы извиняясь, Фафхрду, он уронил зубило и отошел к низкому окну глотнуть свежего воздуха.

Особого облегчения этот глоток не принес. И он просунул голову в окно. Тошнота до крайности затормозила умственные процессы и как бы отдалила все вокруг. Он заметил посреди прогалины крестьянскую девочку, но смог задуматься о том, что означает это ее присутствие, лишь некоторое время спустя. А когда возможные последствия этой детской неосторожности стали доходить до него, то дурнота немного отступила или же он наконец сумел осилить ее - чтобы внимательно разглядеть ребенка.

Лицо девочки побледнело, стиснутые в кулаки руки были прижаты к груди. Даже на расстоянии он видел на ее лице смесь ужаса и решимости, с которой она глядела в огромный проем. И туда, к этой двери, она шаг за шагом медленно шла, с усилием передвигая ноги, словно не подвластные ей. И тогда Мышелов испугался - не за себя, за нее. Ужас ее был невероятен, но она одолевала его, себя, свой страх перед “серым и страшным гигантом” ради него и Фафхрда. Любой ценой ее следует остановить, подумал он, нельзя подвергать девочку такому жуткому страху, хотя бы еще ненадолго,

Отвратительная дурнота все еще не отпускала его ум, но он понял, что надо сделать. Неуверенным шагом он направился к лестнице, еще раз махнув по пути Фафхрду, и выходя случайно поднял взгляд к потолку и увидел нечто странное. Что именно, он поначалу даже не понял.

Фафхрд не следил за Мышеловом, а знаков его просто не видел. Каменный блок медленно подавался его могучим толчкам. Только что легкая дурнота подкатила к горлу, но, должно быть, целеустремленность северянина не позволила ей подчинить себя. И теперь все внимание его было отдано камню. Они выдвинули его уже на целую ладонь. Крепко обхватив камень могучими руками, он стал раскачивать его, толкая взад и вперед. Темный вязкий состав лип к камню, но с каждым рывком глыба выдвигалась все дальше и дальше.

Борясь с головокружением, Мышелов скатился с лестницы. Под ногой хрустнули кости, пинком он отбросил их в сторону. Что же было на потолке…? Выступ, и он что-то значил. Но девочку надо скорее прогнать с прогалины. Нельзя ей приближаться к дому, а тем более входить.

Руки Фафхрда отяжелели - камень почти вышел из стены. Он был немыслимо тяжелым - почти в фут толщиной. Двумя тщательно рассчитанными рывками северянин закончил работу. Камень пошел вниз. Фафхрд быстро отступил назад. Раздался грохот. В открывшейся полости что-то радужно блеснуло. Фафхрд в нетерпении засунул туда голову.

Серый Мышелов пробирался к входу. Там, где он оставил Фафхрда, на потолке было пятно. Как раз над самым телом святого старца. Как оно попало туда? Ведь старик лежал на полу. Или это брызги крови, разлетевшиеся от удара. Но почему же испачкан именно потолок? Неважно. Девочка. Надо добраться до нее. Он должен добраться. Вон она, почти у входа. Он уже видел ее. Каменный пол покачивался под ногами. Но ведь это просто от слабости, от дурноты.

Подрагивание ощущал и Фафхрд. Но все его мысли затмевало изумление: его глазам открылась полость, до краев наполненная тяжелой жидкостью с металлическим блеском, похожей на ртуть, но в отличие от нее черной как ночь. На этом жидком металле невероятными звездами поблескивали драгоценные камни. Фафхрд даже отдаленно не мог представить себе ничего подобного.

В центре сверкал колоссальный алмаз, ограненный мириадами странных граней. Окружали его два неправильных октаэдра: внутренний - из двенадцати рубинов, внешний -из семнадцати изумрудов. Между ними, соприкасаясь, иногда соединяя камни друг с другом, лежали тонкие и длинные, хрупкие на вид кристаллы хрусталя, зеленоватого турмалина, медового орихалка, багряного янтаря. Все они не утопали в жидком металле, а покоились на нем, собственной тяжестью продавив на поверхности лишь неглубокие луночки, круглые или продолговатые. Кристаллы слабо светились, самоцветы сверкали, Фафхрду почему-то казалось, что это - свет звезд.

Внимание его перешло на жидкий металл… На его черной поверхности, проступавшей между камнями, он угадал искаженные изображения звезд и созвездий, которые можно было бы прямо сейчас видеть над головой, если бы не ослепительный блеск солнца. Благоговейное изумление поглотило его. Он снова перевел взгляд на драгоценные камни. Было что-то невероятно значительное в их сложном взаимоположении, какая-то всеобъемлющая истина проступала в этом нечеловеческом символизме. Более того, в них чудилось внутреннее движение, какая-то ленивая мысль, неживое сознание камня. Так, если зажмурить ночью глаза, видна не тьма, а мельтешение цветных точек. С трепетом, ощущая себя святотатцем, посягающим на мыслящий разум, Фафхрд взял правой рукой алмаз величиной с человеческий череп.

Серый Мышелов вывалился из дверного проема. Ошибки не было. Плотно сложенные камни дрожали. Кровавое пятно было на потолке, словно сам потолок обрушился сверху на святого старца, сокрушив его, или же пол ударило о потолок. Но девочка оставалась… рот ее был открыт в беззвучном крике. Надо бы успеть отвести ее подальше от строения. Но почему, откуда появилось это чувство опасности, теперь грозящей и ему самому. Почему ему кажется, что опасность исходит откуда-то сверху. Споткнувшись на ступеньках, он глянул назад, за плечо. Башня. Башня! Она падала. Падала на него. Падала на него из-за купола. Но ни одной трещины не было на ней. Она не рушилась. Она не падала. Она гнулась.

Фафхрд отдернул руки назад, снова схватил покрытую странными гранями поверхность громадного камня, алмаз оказался столь тяжелым, что северянин едва удержал его. И сразу же поверхность жидкого металла, в которой отражались звезды, возмутилась. По ней побежала рябь, она задрожала. И весь дом тоже вздрогнул. Самоцветы вдруг заметались, словно водяные жуки по поверхности пруда. Кристаллы и орихалковые стержни закрутились, то одним, то другим концом прилипая к самоцветам, словно те были магнитами, а стержни - железными иглами. Вся поверхность жидкости вскипела, задергалась, словно лишившись основной своей части, таинственный разум впал в сумасшествие.

В отчаянии глядя вверх, Мышелов застыл - башня каменной дубиной падала прямо на него. Метнувшись в сторону, он рванулся к девочке, повалил ее на землю и покатился в сторону вместе с ней. Угол башни врезался в землю за его спиной на расстоянии обнаженного меча. Удар сотряс землю, подбросив их на мгновение в воздух. А потом башня дернулась кверху, оставив после себя на земле яму.

Фафхрд с трудом оторвал взгляд от заполненной самоцветами полости. Правая рука его горела. Бриллиант обжигал холодом, немыслимым холодом.

- Клянусь Косом, комната начала менять форму! - воскликнул он.

Потолок стал прогибаться, на нем появился выступ. Северянин шагнул к двери и замер на месте. Дверь закрывалась, будто каменная пасть. Он обернулся и сделал несколько шагов к низкому окошку. Оно захлопнулось перед ним. Он попытался выронить алмаз. Но камень по-прежнему холодом жег ладонь. Резким движением руки северянин отбросил его в сторону. Камень ударился о каменный пол и, сверкая, будто живая звезда, покатился по нему.

Мышелов и крестьянская девочка достигли уже края прогалины. Башня еще дважды обрушивалась возле них, но всякий раз промахивалась на несколько ярдов, словно сумасшедший слепец. Наконец они оказались уже за пределами ее досягаемости. Лежа на боку, Мышелов глядел на каменный дом, что дергался и ворочался будто зверь, на башню, что то и дело складывалась вдвое, оставляя глубокие могильные рытвины. Вот она ударила в груду булыжника и верхушка ее обломилась, но иззубренным краем все продолжала молотить в напрасном гневе, превращая булыжники в щебень. Мышелов подавил неожиданно вспыхнувшее желание вытащить кинжал и поразить себя в самое сердце. Человеку следует умирать, увидев такое.

Фафхрд не обезумел лишь потому, что с каждой минутой опасность подступала к нему со все новых и новых сторон, но только все время твердил про себя: “Я знаю. Я все знаю. Дом живой. Он - зверь, и драгоценности - часть его разума. А теперь он свихнулся. Я знаю. Знаю”. Стены, потолок, пол вздымались, трещали, но движения эти, казалось, не грозили именно ему. Временами грохот становился оглушительным. Он спотыкался о каменные бугры, уклонялся от внезапно возникавших в потолке выступов, не то препятствий, не то ударов. Раздавленный труп святого дергался на полу в странном подобии жизни.

Громадный бриллиант, казалось, видел. Он свирепо наскакивал на Фафхрда, иногда подпрыгивая до головы. Северянин невольно отступал к двери, как к единственной надежде на спасение. Бриллиант конвульсивно подскакивал рядом. Выбрав момент, когда дверь чуть приоткрылась, Фафхрд нырнул в нее и протиснулся наружу. Алмаз следовал за ним. Путь ему преградил труп Раннарша. Он перепрыгнул через него, оступился и покатился вниз по лестнице - она сотрясалась и вокруг плясали иссохшие кости. Теперь тварь умрет, и дом рухнет, конечно, а его самого расплющит в лепешку. Алмаз подпрыгнул, метя ему в голову, промахнулся и, пролетев по воздуху, ударился о стену и взорвался, рассыпавшись облаком сверкающей пыли.

Дом сразу же забился в мелкой дрожи, Фафхрд, пробежав по вздымающемуся полу, едва увернулся от сокрушительных объятий дверного проема и вихрем понесся по прогалине - буквально в дюжине футов от него башня все еще молотила и молотила по груде булыжника. Лицо его побелело и застыло. Глаза глядели, ничего не видя. Перепрыгнув через две рытвины, он нырнул в гущу деревьев и остановился лишь потому, что, как бык, врезался в ствол.

Дом уже почти перестал хаотически дергаться и просто мелко трясся, подобно громаде темного желе. Вдруг передняя часть его вздернулась кверху, словно голова бегемота в предсмертной агонии, два малых купола, словно чудовищные лапы, поднялись над землей. Обрубок башни ходил ходуном над крышей. Главный купол вдруг осел, съежившись, как гигантское легкое, застыл на мгновение и рухнул, распадаясь громадными каменными глыбами. Земля тряслась. Грохот отдавался в лесу. Листья и ветви хлестали воздух. И вдруг все стихло. Лишь из трещин в камнях сочилась смолистая черная жидкость, да кое-где в воздухе радужными клубами сверкала алмазная пыль.

В дальних южных пределах у границ земли Ланхмара по узкой пыльной дороге лениво трусили два всадника. Вид у них был несколько потрепанный. Руки и ноги рослого, восседавшего на гнедом мерине, были в синяках, бедро - перевязано, ладонь правой руки тоже. Приземистый, тот что сидел на серой кобыле, похоже, пострадал не меньше.

- Знаешь, куда мы направляемся? - спросил он, нарушая долгое молчание. - В город… В город, где каменных домов - без числа, каменных башен - без счета, повсюду купола, арки, лестницы. Ча, а если мне станет муторно от этих камней, я и на полет стрелы не подойду к стенам Ланхмара.

Спутник его улыбнулся:

- За чем же дело стало, малыш? Только не говори мне, что боишься… землетрясений.

III . Обитель Воров

- Что пользы знать имя, принадлежащее черепу, если с ним нельзя разговаривать? - громко осведомился жирный вор. - Приятно, конечно, что вместо глаз у него рубины.

- Здесь написано, что имя его - Охмпхал, - отозвался чернобородый вор спокойным властным тоном.

- Дай-ка поглядеть, - проговорила отважная рыжая девица, перегнувшись через его плечо. Не быть отважной она не могла; с незапамятных времен женщинам запрещено было входить в Обитель Воров. И они втроем прочли крошечные иероглифы.

Предмет: Череп Охмпхал, принадлежал Мастеру-вору Охмпхалу. Имеет большие глаза из рубина и пару изукрашенных самоцветами рук.

История предмета: Череп Охмпхал был похищен из дворца Гильдии Воров и помещен жрецами Вотишаля в крипте их проклятого храма.

Инструкции: Череп Охмпхал при первой же возможности следует вернуть в обитель, чтобы воздать ему должное поклонение в Усыпальнице Воров.

Трудности: Известно, что хитроумный замок на ведущей в крипту двери не по силам ни одному вору.

Предупреждение: По слухам, изнутри крипту охраняет чудовищный страж адской свирепости.

Чертовские буковки еле складываются в слова, - нахмурилась рыжеволосая девица.

- Не удивительно - они были написаны столетья назад, - заметил чернобородый.

- Что еще за Усыпальница Воров? Разве, кроме свалки, крематория и Внутреннего Моря, подобные существуют? - произнес жирный вор.

- Времена и обычаи меняются, - словно заправский философ согласился чернобородый, - за поклонением следует скепсис, и наоборот.

- Почему же этот череп называется Охмпхал? - продолжал удивляться толстый. - Почему не сказать “череп Охмпхала”?

Чернобородый вор пожал плечами.

- Где ты отыскал этот пергамент? - спросила его девица.

- В наших кладовых, под фальшивым дном прогнившего сундука, - ответил он.

- Клянусь богами, которых нет, - хихикнул жирный вор, не отводя глаз от пергамента, - в те давнишние времена Гильдия Воров хворала суеверием. Это же надо придумать - изводить рубины на какой-то череп. Ну ничего, если мы когда-нибудь доберемся до Мастера Охмпхала, мы почтим его - обменяем рубиновые глаза на добрые денежки.

- Эйе! - воскликнул чернобородый. - Об этом-то я и собирался переговорить с тобой, Фиссиф, - как нам добраться до него?

- Ох, но ведь… вы же только что сами читали про всякие сложности, Мастер наш Кровас, - отвечал жирный, сразу сменив песенку, - даже сейчас, спустя столетья, люди бледнеют от одного упоминания о мерзкой крипте в храме отвратительного Вотишаля, страшном замке на ее двери и жутком страже. И во всей Гильдии Воров никто…

- Да, в Гильдии Воров не найдется такого! - резко перебил его чернобородый, - но, - голос его стал тише, - кое-кто из чужаков способен на это. Вы слыхали, что недавно в Ланхмар вернулся известный мошенник и взломщик, которого многие называют Серым Мышеловом. С ним его спутник - громадный варвар по имени Фафхрд, иногда его кличут еще Зверобоем. Как вы знаете, у нас с ними обоими особые счеты. Они убили нашего колдуна Хрисомило. Эта парочка обычно охотятся только вдвоем, вот если подкатиться к ним с таким соблазнительным предложением…

- Но, мастер, - перебил его жирный вор, - в таком случае они потребуют не меньше двух третей добычи.

- Именно! - с холодной усмешкой ответил чернобородый. Рыжеволосая девица уловила смысл и громко расхохоталась! - Именно! Потому-то я и выбрал для этого дела тебя, Фиссиф, безукоризненнейшего из двурушников.

После этого разговора прошло еще десять оставшихся дней месяца Змея и еще пятнадцать дней, начинающих месяц Совы. И пятнадцатый день сменился ночью. Зябкий туман темным покровом окутал древние камни Ланхмара, столицы всей Ланхмарской земли. Этой ночью туман опустился раньше обычного, струясь в лабиринте переулков. Он становился все гуще и гуще.

На улице, что поуже и потише прочих, - Дешевой, так ее звали, - в людном облупившемся доме прямоугольный дверной проем ярко освещали факелы. Что-то зловещее чудилось за этой распахнутой дверью; все остальные двери на этой улице были надежно заложены засовами - от тьмы и сырости. Люди по ночам избегали этой улицы. И не без причин. Громадный дом имел дурную репутацию. Люди утверждали, что в нем-то и находится логово, где гнездятся воры Ланхмара, плетут козни, делят добычу и сводят счеты: штаб грабителей, откуда Кровас, мастер-вор, повелевает жульем… иначе говоря, родимый дом грозной Гильдии Воров Ланхмара.

Но, невзирая на сумерки, вдоль улицы торопился мужчина, он то и дело оглядывался, был толст и немного прихрамывал, словно только что примчался издалека верхом. В руках его была почерневшая, древняя на вид шкатулка, в которую можно было бы уложить голову человека. Он остановился у дверного проема и пробормотал пароль неизвестно кому… словно просто в воздух, - весь длинный зал впереди был пуст. Но откуда-то сверху ему ответили:

- Входи, Фиссиф. Кровас ждет тебя в собственных апартаментах.

Жирный отвечал:

- Эти двое следуют за мной… вы знаете, о ком речь.

Голос ответил ему:

- Ждем их, мы готовы. - И толстяк заспешил по залу.

Долгое время улица оставалась пуста, лишь безмолвно сгущался туман. Наконец откуда-то издали донесся предупредительный свист, он повторился неподалеку, из проема засвистел в ответ.

Только тут, с той стороны, где свистели вначале, послышались звуки шагов, они становились все громче. В тумане казалось, что шагает один человек, но в прямоугольнике света перед дверью вдруг оказались двое. Вторым был невысокий неслышно ступавший мужчина в тесно облегающей фигуру одежде: серой рубахе, серой кожаной короткой куртке и сером плаще, завершала наряд шапочка из мышиных шкурок.

Рослый и рыжеволосый товарищ его родом был из дальних земель: северный варвар из Холодного Края. Зеленый плащ прикрывал рубаху густого коричневого цвета. Он был весь в коже: на руках браслеты, на лбу - ремешок, на ногах - сапоги, широкий пояс туго стягивал живот. Туман увлажнял кожу, темнил медные нашлепки на ней. Едва они появились в квадрате света перед дверью, широкий лоб его взрыли морщины. Зеленые глаза заметались из стороны в сторону. Положив ладонь на плечо невысокого, он прошептал:

- Не нравится мне этот видок, Мышелов.

- Ча! Здесь всегда так, ты прекрасно это знаешь, - резко отозвался Мышелов, быстрые губы его искривила ухмылка, темные глаза насмешливо поблескивали. - Надо же им как-нибудь стращать публику. Пошли, Фафхрд. Не можем же мы позволить этому двурушнику-недоноску Фиссифу улизнуть теперь, надув нас.

- Знаю я это все, свирепый горностаюшка, - произнес варвар, легко отталкивая Мышелова назад. - Не воздать Фиссифу по заслугам просто возмутительно. Но самим совать шею в ловушку еще возмутительней. Слышал же, как они свистели.

- Ча! Они всегда свистят. Фасонят, наводят таинственность. Знаю я этих воров, Фафхрд. И хорошо знаю. Да ты ведь и сам дважды входил в Дом Воров и уцелел оба раза. Пошли!

- Но я же не знаю всего Дома Воров, - запротестовал Фафхрд. Кое-где здесь опасно.

- Опасно! Они сами не знают всей Обители Воров, собственного дома. Это же просто неисследованный лабиринт, полный тайн, позабытых историей. Идем!

- Право, не знаю. Вид этого дома пробуждает во мне горестные воспоминания о навеки потерянной Влане!

- И о моей Ивриан! Но не пасовать же нам из-за этого?

Рослый пожал плечами и шагнул вперед.

- С другой стороны, - прошептал Мышелов, - в твоих словах что-то есть. - И потянул кортик с пояса.

Обнажив в ухмылке белые зубы, Фафхрд ухватился за рукоять своего длинного меча, легко скользнувшего из хорошо смазанных ножен.

- Между прочим, дрянцо в помещении, - дружески поддел его Мышелов.

Они осторожно подобрались к двери, стараясь держаться поближе к стенам, опустив рукоять пониже, задрав кверху острие. Фафхрд вступил внутрь, готовый нанести удар в любую сторону. Мышелов зашел чуть вперед. Уголком глаза Фафхрд успел заметить, что сверху на шею Мышелова падает какая-то змейка, и быстро поддел ее мечом. Она скользнула к нему, и Фафхрд подхватил ее левой рукой. Это оказалась удавка. Он резко дернул шнурок вбок, и душитель, державший другой его конец, свалился с карниза над головой. Он словно повис в воздухе на мгновение - смуглокожий бандит с длинными черными волосами в грязном камзоле из красной кожи, шитом золотой нитью. Подымая меч навстречу падающему телу, Фафхрд заметил, что Мышелов бросился на него, замахнувшись кинжалом. На миг ему показалось, что низкорослый друг его сошел с ума, но кинжал Мышелова, буквально на волосок не задев Фафхрда, отразил взметнувшийся за его спиной клинок.

Мышелов вовремя успел заметить, как в полу рядом с Фафхрдом откинулся потайной люк, из которого высунулся лысый вор с мечом в руке. Отразив направленный в собрата удар, Мышелов толкнул обратно тяжелую крышку люка, прихватив ею клинок и два пальца левой руки нырнувшего вниз вора. Все три объекта смачно хрустнули, даже приглушенный крышкой вопль снизу был достаточно красноречив. Падавший сверху вор, что накололся на длинный меч Фафхрда, был уже мертв.

На улице засвистели, у входа послышались шаги.

- Отрезают! - фыркнул Мышелов. - Удача нас ждет впереди. - Давай-ка в комнату Кроваса. Фиссиф скорей всего там. Следуй за мной!

И он припустил по коридору, потом по закрутившейся винтом лестнице. Фафхрд следовал за ним. На втором этаже, неподалеку от лестницы, в дверном проеме мерцал желтый огонек.

Мышелова несколько смущало, что им никто не препятствует. Острый слух его не мог более уловить за спиной звуки погони. На пороге он резко замер, так что Фафхрд налетел на него.

В стенах большой комнаты было несколько ниш. Пол и стены ее, как и во всем здании, были сложены из темного грубого камня. Комнату освещали четыре глиняные лампы, беспорядочно расставленные на тяжелом кипарисовом столе; упершись рукой в его край, за столом сидел чернобородый мужчина в богатых одеждах. Он в крайнем изумлении взирал на медную шкатулку и кучку каких-то предметов. Но ни к странной недвижимости его, ни к еще более странной позе им некогда было приглядываться. Все внимание их сразу же привлекла к себе рыжеволосая девица, оказавшаяся возле мужчины.

Она отпрянула от стола, словно испуганная кошка. Фафхрд указал на предметы в ее руке и воскликнул:

- Гляди-ка, Мышелов, вон череп! Череп и кости!

И действительно, на ладони тонкой изящной руки девицы покоился коричневый, древний по виду череп, занятно окованный золотом, в глазницах его поблескивали громадные рубины, зубами служили алмазы и черненые жемчужины, а ее вторая рука сжимала две аккуратные связки костей, на которых что-то густо золотилось и сверкало красными искрами. Едва Фафхрд открыл рот, она обернулась и метнулась к самой большой нише, тонкий шелк облепил легкие ноги. Друзья бросились следом. Они заметили перед ней невысокую дверцу. Скользнув в нишу, свободной рукой она ухватила свисавший с потолка шнурок и, не останавливаясь, качнув бедрами, потянула его. Складки толстого тяжелого бархата поглотили Мышелова и Фафхрда. Первым из них освободился Мышелов, червем скользнувший по полу. Впереди сужалась полоска неяркого света, он бросился к ней, ухватился за край каменного блока, но щель сужалась, и он с проклятьем отдернул руку, потирая прищемленные пальцы. С легким скрежетом каменная панель захлопнулась.

Могучими плечами Фафхрд, словно плащ, приподнял тяжелый бархат. Свет из комнаты хлынул в нишу, на плотно уложенную ровную каменную стену. Мышелов начал было ковырять шов между камнями кинжалом и тут же бросил это занятие.

- Ча! Знаю я эти двери! Их отворяют либо издали, либо с другой стороны. Она улизнула вместе с черепом.

Он все еще сосал пальцы, которые лишь чудом не раздавило, и суеверно подумал: не наказание ли это за отбитые потайной дверью пальцы вора.

- Мы забыли про Кроваса, - раздвинув драпировки рукой и глянув назад через плечо, вдруг сказал Фафхрд.

Чернобородый словно не замечал происходившего. Медленно подобравшись к нему, они заметили, что смуглое лицо его стало пурпурно-синим, а глаза спящего выкатились вовсе не от удивления - просто он был удавлен. Приподняв холеную напомаженную бороду, Фафхрд заметил грубые вмятины на горле - пальцами такие не оставишь, скорее когтями. Мышелов оглядел стол. На нем были разложены ювелирные инструменты, рукоятки слоновой кости пожелтели от долгого применения. Он прибрал со стола кое-какую мелочь.

- Кровас уже выломал несколько зубов и три самоцвета с пальцев, - мельком заметил он, показывая Фафхрду три рубина, жемчужины и алмазы, что поблескивали на ладони.

Фафхрд кивнул, вновь приподнял бороду Кроваса, хмурясь поглядел на вмятины, уже начинавшие темнеть.

- Интересно, кто эта женщина? - рассуждал Мышелов. - Ведь ворам под угрозой смерти запрещено приводить сюда баб? Но, быть может, у Мастера-вора есть особые права, которыми иногда можно воспользоваться?

- Слишком часто пользовался, похоже, - пробормотал Фафхрд.

Тут Мышелов словно проснулся и принялся думать. Он-то уже было наметил план спасения из Обители Воров - оставалось захватить Кроваса и пригрозить ему. Но мертвеца шантажировать трудно, точнее - невозможно. Едва открыв рот, чтобы заговорить с Фафхрдом, он заслышал негромкие голоса и приближающиеся шаги. Не колеблясь, они нырнули в нишу, Мышелов пропорол в занавесях щель на уровне глаз, Фафхрд последовал его примеру.

Они услышали чей-то голос:

- Опять эта пара ускользнула, не оставив даже следа! Дверь в переулок осталась открытой.

Первый из вошедших, обрюзглый и бледный, был явно испуган. Серый Мышелов и Фафхрд незамедлительно признали в нем Фиссифа. Его грубовато подталкивал в спину высокий невозмутимого вида тип с тяжелыми руками и большими ладонями. Мышелов знал и его: Слевьяс, стиснутые губы, - недавно назначен старшим лейтенантом Кроваса. В комнату ввалилась еще дюжина остальных воров, которые расположились вдоль стен. Это были воры-ветераны - рябые, испещренные шрамами лица, украшенные самыми разными увечьями, на всю дюжину нашлась и пара подбитых глаз. Они были настороже, держались скованно, кинжалы и короткие мечи были наготове. Воры внимательно разглядывали удавленного.

- Так, значит, Кровас действительно мертв, - сказал Слевьяс, подталкивая Фиссифа вперед, - по крайней мере эта часть твоей истории правдива.

- Дохлый как муха, - отозвался вор, подошедший ближе к столу, - теперь у нас будет хозяин получше. Довольно с нас чернобородого и его рыжей девки.

- Спрячь зубы, крыса, пока они еще целы! - холодно произнес Слевьяс.

- Но ты же теперь наш хозяин, - удивленно отвечал вор.

- Да, я теперь ваш хозяин, тут у тебя не может быть и тени сомнения, а потому советую тебе: мертвого вора ругать - пустая трата времени. А теперь, Фиссиф, скажи, где череп, украшенный самоцветами? Мы ведь знаем, что он дороже годового дохода всех наших карманников, а Гильдии Воров нужно золото. Говори и не ерунди более!

Осторожно оглядываясь через прорезанную щель, Мышелов удовлетворенно ухмыльнулся при виде страха на пухлом щекастом лице Фиссифа.

- Череп, мастер? - переспросил дрожащим замогильным голосом Фиссиф. - Наверняка улетел в гробницу, откуда мы его вырыли. В этом нельзя сомневаться. Раз эти костлявые руки смогли задушить Кроваса, что я видел собственными глазами, почему же черепу не летать?

Слевьяс ударил Фиссифа по лицу.

- Лжешь, воришка, мешок дерьма! Сейчас я тебе объясню, как все было на самом деле. Ты договорился с этими негодяями, Серым Мышеловом и Фафхрдом. Решил, что тебя никто не заподозрит, раз тебе было приказано двурушничать. Поэтому ты замыслил двойное двурушничество. Помог им избежать расставленной ловушки, помог убить Кроваса, а потом еще пугал нас всякой этой чушью: “Мертвые руки душат Кроваса”. Такое бесстыдство!

- Но, мастер, - взмолился Фиссиф, - я же собственными глазами видел, как эти костлявые пальцы впились ему в горло. Они разгневались на него, когда он стал выламывать драгоценные камни, украшавшие их ногти…

Последовала очередная оплеуха, и объяснения вора закончились визгливым ворчанием.

- Дурацкая выдумка, - усмехнулся тощий вор. - Кости-то почему не рассыпались?

- Они нанизаны на медную проволоку, - кротко добавил Фиссиф.

- На! Стало быть, руки, удавив Кроваса, подхватили череп и смылись? - предположил другой вор. Послышались смешки. Слевьяс взглядом заставил всех умолкнуть, потом ткнул в Фиссифа большим пальцем.

- Связать ему руки, - приказал он.

Двое воров подошли к Фиссифу с боков, сопротивления он не оказал. Они свели его руки за спиной.

- Мы сделаем все как положено, - объявил Слевьяс, усаживаясь за стол, - открываю суд воров. Разберем все по порядку. Дело явно подлежит рассмотрению нашего Трибунала Воров. Фиссиф, карманник первого класса, получил задание ограбить священную гробницу в храме Вотишаля, забрать из нее один череп и пару отрубленных кистей. В связи с некоторыми необычными сложностями Фиссифу было приказано объединить свои усилия с двоими особо одаренными чужаками, а именно северным варваром Фафхрдом и мерзким Серым Мышеловом.

За драпировками Мышелов сделал церемонный поклон и снова припал к прорези.

- После того как грабеж совершится, Фиссиф обязан был украсть добычу у обоих партнеров, сделав это раньше, чем сами они украдут ее у него.

Мышелову показалось, будто Фафхрд скрипнул зубами и невнятно ругнулся сквозь зубы.

- При возможности Фиссифу следовало убить обоих своих компаньонов, - продолжал Слевьяс. - В любом случае добычу он должен был передать самому Кровасу. Таковы, по словам Кроваса, были полученные Фиссифом инструкции. Теперь рассказывай свою историю, Фиссиф, только не надо этих бабьих сказок.

- Братья мои воры, - начал Фиссиф унылым и скорбным тоном.

Ответом ему были смешки. Слевьяс стуком призвал к порядку.

- Я в точности следовал этим инструкциям, - продолжил Фиссиф, - я разыскал Фафхрда и Мышелова и сумел заинтересовать их. Я согласился поровну разделить с ними добычу, по трети на каждого.

Фафхрд скосился на Фиссифа сквозь щель в драпировке и торжественно кивнул головой. Потом Фиссиф несколько раз обругал Фафхрда и Мышелова, давая понять своим слушателям, что ни о чем не сговаривался с ними. Воры лишь угрюмо усмехались.

- А когда настала пора стибрить добычу из храма, -продолжал Фиссиф, голос его обрел уверенность, - оказалось, что их помощь почти не нужна.

Фафхрд снова выругался сквозь зубы. Он уже не в силах был молча слушать столь вопиющую ложь. Но Мышелов словно даже наслаждался ситуацией.

- Ты неумно выбрал время для хвастовства, - перебил вора Слевьяс. - Мы прекрасно знаем, что знаменитый тройной замок мог взломать лишь хитроумнейший Мышелов, а со стражем гробницы в силах справиться один лишь северянин.

Тут Фафхрд почувствовал легкое удовлетворение. Фиссиф же совсем увял и покаянно склонил голову. Воры стали потихоньку подступать поближе.

- И тогда, - закончил Фиссиф уже в тихой панике, -пока они спали, я выкрал добычу и поспешил в Ланхмар. Я не осмелился убить кого-то из них, чтобы не разбудить второго. И награбленное я представил Кровасу, он похвалил меня и начал выламывать самоцветы. Вот и бронзовая шкатулка, в которой находились и череп и кости. - Он показал на стол. - А что случилось потом… - Он умолк, облизнул губы, испуганно огляделся и тихо добавил с отчаянием в голосе: - Потом все и случилось - так, как я уже говорил.

Воры в негодовании тесно обступили его.

Но Слевьяс остановил их… строго стукнув по столу. Казалось, он что-то обдумывает.

В комнату вбежал еще один вор и метнулся к Слевьясу:

- Мастер, - выдохнул он, - Муулш только что дал знать с крыши напротив выхода в переулок, что, хотя дверь была открыта всю ночь, никто не входил и не выходил! Оба чужака могут быть здесь!

Реакция Слевьяса на новость была почти незаметной. Он поглядел на вестника, а потом медленно, словно инстинктивно, стал поворачивать бесстрастное лицо, пока наконец его бесцветные небольшие глаза не уставились на тяжелые драпировки, скрывавшие нишу. Но пока он собирался отдать приказ, драпировки взметнулись, словно поднятые могучим вихрем. На мгновение они взлетели вверх, распластались по потолку, а под ними к Слевьясу устремились двое с Мечами. Высокий медноволосый варвар рвался прямо к нему.

С неожиданной для своих размеров ловкостью Слевьяс нырнул - или скользнул - под стол, и громадный длинный меч варвара только глубоко рассек крышку стола, за которым мгновение назад сидел Мастер Воров. С пола он видел, как, оторопев, отступали его приближенные, один из них уже рухнул, сраженный ударом. Фиссиф, соображавший быстрее прочих, понял, что жизнь его теперь в опасности с двух сторон, схватил кинжал и метнул его в нападавших. Бросок не удался, кинжал полетел рукоятью вперед. Но направлен был он метко. Слевьяс видел, как он ударил сбоку в голову рослого варвара, слегка оглушив его. Тогда Слевьяс вскочил на ноги, обнажил меч и организовал погоню. Через какое-то мгновение комната опустела, лишь мертвый Кровас разглядывал опустевшую медную шкатулку, являя собой жестокую карикатуру на удивление.

Серый Мышелов знал Обитель Воров… ну не как свой пять пальцев, но достаточно неплохо, и он вел вперед Фафхрда неожиданным для погони путем. Они огибали каменные углы коридоров, поднимались и спускались по лестницам, невысокие ступеньки которых объединялись то по две, то по три, чтобы труднее было понять, на каком этаже находишься. Наконец он обнажил свой тонкий меч по имени Скальпель и стал сбивать им попадавшиеся на пути свечи и настенные факелы, чтобы смутить погоню, пересвистывающуюся за спиной. Фафхрд споткнулся, но восстановил равновесие.

Двое полуодетых воров-учеников выставили головы из полуоткрытой двери. Грохнув ею им прямо в лицо так, что они еле успели отшатнуться, Мышелов махнул вниз по завивающейся лестнице. Он направлялся к третьему выходу, который, по его мнению, охранялся хуже.

- Если мы разделимся, встреча в “Серебряном Угре”, - бросил он Фафхрду, имея в виду таверну, завсегдатаями которой они были.

Северянин кивнул, головокружение начинало проходить, но голова еще болела, и он не сумел точно рассчитать высоту низкой арки, под которую скользнул Мышелов, спустившись, должно быть, еще на две ступени, и голове его пришлось встретить новый удар, оказавшийся не слабее нанесенного рукоятью кинжала. Свет померк в глазах, все закружилось вокруг. Мышелов откуда-то звал его: “Сюда! Вдоль стены, держись левой рукой”. Пытаясь не потерять сознание, он устремился в узкий коридор, который указал ему Мышелов. Фафхрду казалось, что друг следует за ним.

Но Мышелов на мгновение опоздал. Погони еще не было видно, но караульный, обязанный следить за этим проходом, заслышав свист, поспешил оторваться от партии в кости в тесном кругу друзей. Мышелов резко нырнул, едва почувствовал на своих плечах искусно брошенную удавку, но все-таки недостаточно скоро. Веревка безжалостно стиснула ухо, щеку и скулу и повалила его. Скальпель немедленно перерезал удавку, но караульный успел выхватить меч. Считанные мгновения Мышелову пришлось обороняться лежа - отбивая сверкающее острие едва не у собственного носа, одно это могло сделать его косоглазым. Но при первой же возможности он вскочил, оттеснил противника на дюжину шагов вихревой атакой, в которой Скальпель казался не одним - тремя, а то и четырьмя мечами, и, наконец, пресек все крики о помощи режущим ударом в горло.

Задержка оказалась существенной. Пока Мышелов стягивал удавку со щеки и рта, который веревка стянула во время недолгой схватки, из-под арки вынырнул первый вор из компании Слевьяса. Тут Мышелов внезапно припустил по главному коридору подальше от пути, который избрал Фафхрд. В голове его мелькало с полдюжины вариантов. Едва завидев его, компания Слевьяса разразилась победными криками, спереди тоже послышался свист. Он решил, что надежнее всего будет чувствовать себя на крыше и метнулся в боковой коридор. Он надеялся, что Фафхрд успел ускользнуть, и все-таки состояние друга беспокоило Мышелова. В том, что касалось его самого, он был совершенно уверен и считал, что сумеет улизнуть, даже если бы по перепутанным коридорам металось раз в десять больше воров, чем сейчас. Мышелов прибавил шагу, ноги его в мягкой обуви бесшумно ступали по истертым камням пола.

Неизвестно, сколько времени спустя Фафхрд очутился в полной темноте, пока понял это и, чтобы не упасть, оперся о что-то похожее на стол, и попытался припомнить, как случилось ему столь прискорбным образом заблудиться. Череп его пульсировал и раскалывался от боли, припомнить удавалось лишь какие-то несвязные эпизоды. Он помнил, как полетел с лестницы, как приналег на стенку из резного камня и как она безмолвно подалась под его весом и пропустила его внутрь.

Потом его жутко рвало, это он помнил, затем какое-то время он, кажется, был без сознания, - помнил еще, что полз на локтях и коленях через груду полусгнивших бочонков и рулонов ткани, а перед этим лежал простертым на камне. Он был уверен, что ударился головой по меньшей мере еще раз: под перепутанными влажными волосами он нащупал пальцами по крайней мере три отстоящих далеко друг от друга шишки. Чувства его в этот момент ограничивались одним лишь тупым ровным гневом на обступившие его со всех сторон тяжелые каменные глыбы. Примитивное воображение варвара уже почти наделило их сознанием: желанием напакостить ему, преградить путь, в какую бы сторону он ни направился. Конечно, он понимал, что успел напутать в несложных указаниях Мышелова. Какой же стены велел ему держаться Серый? И где же он сам? Похоже, в очередной потрясающей заварушке.

Не будь воздух вокруг него столь сух и жарок, он, конечно, сумел бы сориентироваться. А здесь все было не так. В глубоком погребе - а ведь он все время спускался - воздух должен быть совсем иным. Прохладным и влажным. А вокруг было сухо и жарко. Он провел рукой по деревянной панели, на которую опирался, ощутил под пальцами густую пыль. Толстый слой ее вдобавок к непроницаемой тьме и глубокому безмолвию, свидетельствовал, что в этой части воровской Обители давно никто не бывал. На мгновение ему припомнилась каменная гробница, из которой они с Мышеловом выкрали украшенный драгоценностями череп. Облачко легкой пыли коснулось ноздрей, он чихнул и тронулся с места.

Нащупав стену, Фафхрд попытался припомнить, с какой же стороны приближался сюда, но сделать это он не смог и отдался на волю случая. Двигался он медленно, нащупывая путь то рукой, то ногой.

Спасла его осторожность. Один из камней под ногой вдруг подался, и северянин отпрянул назад. Что-то со скрежетом лязгнуло, откуда-то снизу донеслись два глухих удара. Воздух дунул ему в лицо. Он подождал немного и осторожно протянул руку во тьму. Ладонь его наткнулась на ржавую металлическую полосу, оказавшуюся перед ним на уровне плеча. Тщательно ощупав ее, он обнаружил, что выходит она из отверстия в левой стене, а заканчивается острием справа. Подробное исследование обнаружило еще один клинок - ниже первого. Он понял, что глухие удары внизу вызвали противовесы, рухнувшие вниз, едва он наступил на податливую плиту, и выдвинули острия из гнезд в стене. Один только шаг еще, и они пронзили бы его насквозь. Потянувшись за мечом, он обнаружил, что ножны пусты, и принялся с их помощью выламывать клинки из стены. Потом повернулся и направился обратно к покрытому пылью столу. Но и противоположная стена привела его вновь в тот же коридор, где только что его едва не проткнуло насквозь. Он покачал раскалывавшейся от боли головой и сердито выругался: огня и всего, чем можно было бы зажечь, у северянина не было. Что дальше? Неужели он попал в этот тупик тем же самым путем, каким-то чудом миновав ловушку. Иного ответа не оставалось, и ворча он направился вперед, расставив обе руки и ощупывая ими стену, так чтобы сразу понять, когда откроется поперечный ход, и надежнее определить его направление. Некоторое время спустя он подумал, что, быть может, ввалился в комнату из прохода, обрывавшегося на уровне глаз, но упрямство не позволило ему возвратиться назад вторично.

А потом нога его нащупала пустоту, оказавшуюся началом ведущей вниз лестницы. Через двадцать ступеней до ноздрей его донесся сухой затхлый запах, поднимавшийся снизу. Еще через двадцать ступеней запах стал напоминать ему о некоторых склепах в пустынях Восточных земель, в нем ощущался какой-то еле заметный оттенок мертвечины. Сухая кожа северянина ощущала жару. Он вытащил из-за пояса длинный нож и медленно и тихо стал продвигаться вперед.

Лестница окончилась на пятьдесят второй ступеньке, стенки боком разошлись. По движению воздуха он понял, что попал в большой зал. Он немного прошел вперед, вздымая сапогами облака тонкой пыли. Над его головой что-то тихо постукивало и хлопало. Дважды его щеки коснулось нечто небольшое и твердое. Он припомнил населенные летучими мышами пещеры, где ему приходилось бывать. Но едва слышные звуки, хотя и во многом напоминали их обиталища, принадлежали явно не летучим мышам. Волосы на затылке северянина тали дыбом. Но, изо всех сил напрягая глаза, варвар видел только хаотичные яркие точки, обычные в угольной тьме.

Нечто вновь прикоснулось к его лицу… На этот раз Фафхрд был готов к этому. Он быстро взмахнул руками… и едва не выпустил то, что ухватили его пальцы: в руке оказался череп крохотного зверька.

Разум его не верил в существование крылатых скелетов, порхающих взад и вперед в громадном зале. Существо это, вне сомнения, умерло, зацепившись за крышу над головой, и скелетик его свалился, когда он появился здесь. Но он уже не пытался более поймать источники этого легкого потрескивания.

Потом до него начали доноситься и несколько иные звуки - отчетливые пронзительные голоса, слишком высокие для человеческого уха, а потому едва слышные. Были они реальны или нет, крики эти порождали панику в душе. И Фафхрд вдруг обнаружил, что кричит во всю глотку:

- Говори же! Что ты там скулишь и визжишь? Объявись!

Но лишь слабые отголоски собственного голоса доносились до него, свидетельствуя, что он и впрямь в большом зале. Потом воцарилось молчание, примолк даже непонятный шелест, затаился в воздухе. Лишь спустя двадцать или более биений могучего сердца северянина, молчание было нарушено вовсе не понравившимся Фафхрду образом.

Где-то впереди зашелестел слабый, тонкий, бесстрастный голос:

- Здесь северянин, братья, долговолосый неотесанный варвар из Холодных Краев.

Похожий голос отозвался чуть сбоку:

- В наше время такие типы частенько попадались на пристанях. Мы подпаивали их, а потом крали золотую пыль из кисетов. Уж мы-то были искусными ворами, непревзойденными умельцами и хитрецами.

А потом раздался третий голос:

- Смотрите, он потерял свой меч, братья, и держит в руке раздавленную летучую мышь.

Желание крикнуть, развеять своим голосом всю невероятную чушь, выбраться из немыслимого спектакля умерло, едва родившись. Фафхрд вдруг удивился: откуда этим неведомым созданиям известен его облик и что он держит в руке, раз вокруг угольная тьма.

Уж он-то прекрасно знал: в полной тьме слепы даже коты и совы. По спине его пополз холодок.

- Череп летучей мыши вовсе не череп человека, - снова раздался как будто первый голос.

- Это один из той самой тройки… они вернули череп нашего брата из храма Вотишаля. Но черепа при нем нет.

- Столетия томилась украшенная драгоценностями голова нашего брата в проклятом святилище Вотишаля, - проговорил четвертый, - а те, что наверху, выкрали череп, но не спешат возвратить его в наше общество. Они хотят выломать его блистающие глаза и продать их за грязные монеты. Нынешние воры - ничтожества, лишенные веры и погрязшие в жадности. Они забыли нас, своих древних собратий и полностью обратились ко злу.

В голосах этих было нечто дальнее и мертвенное, они словно порождали в душе пустоту. Бесстрастные голоса таили в себе странную печаль и угрозу: то ли слабый и безнадежный вздох, то ли еще более тихую леденящую усмешку. Фафхрд крепко сжал кулаки, и крошечный скелетик распался в руке на мелкие осколки, которые он понемногу отбрасывал. Он попытался собрать все свое мужество и шагнуть вперед, но не мог двинуться.

- Не подобает, чтобы на долю нашего брата выпала столь унизительная участь, - отозвался первый голос, в котором смутно слышалась властность, - внемли же нашим словам, о северянин, и внемли им внимательно.

- Гляньте-ка, братья, - вмешался второй голос, - как варвар испуган, как отирает рот своей громадной ладонью. Вон, зубами впился в костяшки от страха.

Услышав столь точное описание собственных действий, Фафхрд задрожал, словно в душе его ожили детские страхи. Он вспомнил первые помыслы о смерти, вспомнил, как впервые следил за кошмарным обрядом похорон в Холодных Краях, как со всеми родственниками молился Косу и безымянному богу судьбы. И тогда вдруг ему показалось, что он различает нечто в угольной тьме. Глазам его предстало какое-то как будто бессмысленное скопление неясных тусклых огоньков, но среди них на уровне головы светилось немало парных, отстоящих друг от друга не более чем на палец. Одни из них были глубокого красного цвета, другие - зеленые, третьи - бледно-голубые, словно сапфиры. И он сразу же будто наяву увидел рубиновые глаза выкраденного из храма Вотишаля черепа, того самого, который по уверениям Фиссифа придушил Кроваса прилагавшимися к нему костяными руками. Световые точки стягивались поближе и медленно, очень медленно подступали к нему.

- Северянин, - продолжал первый голос, - знай, что мы древние мастера-воры Ланхмара и жаждем соединиться с потерянным разумом, что обретался в черепе брата нашего Охмпхала. Тебе следует принести его нам, прежде чем наверху воссияют звезды следующей полуночи. Иначе мы отыщем тебя, и жизнь твоя пресечется.

Пары цветных огоньков приближались, и Фафхрду казалось, что он слышит шелест легких, почти невесомых шагов. Он вспомнил пурпурные вмятины на горле Кроваса.

- Ты должен принести череп, ты обязан сделать это, - отголоском прошелестел второй голос.

- Не забудь - до следующей полуночи, - добавил другой.

- Все камни должны быть на черепе, не смей утаить ни единого.

- Да вернется брат наш Охмпхал.

- Но если ты подведешь нас, - шепнул первый голос, - мы сами придем за черепом… и за тобой.

А потом они словно обступили его, выкрикивая: “Охмпхал, Охмпхал”, - теми же мерзкими голосами, не ставшими ни громче, ни ближе. Фафхрд конвульсивно выбросил вперед руки и прикоснулся к чему-то сухому, твердому и гладкому. Задрожав, словно перепуганный конь, он обернулся и припустился изо всех сил, задержался на мгновение, споткнувшись о каменный порог, и понесся по лестнице вверх, перепрыгивая через три ступеньки сразу, спотыкаясь и разбивая локти о стены.

Жирный вор Фиссиф безутешно бродил по большой подвальной комнате с низким потолком, темной и заваленной всяким хламом, пустыми бочонками и штуками полусгнившей ткани. Он пожевывал успокаивающий орешек, пятнавший синевой его губы, струйка слюны сочилась по двойному подбородку; то и дело он горестно вздыхал. Фиссиф прекрасно понимал, что положение его в Гильдии Воров поставлено теперь под сомнение, даже учитывая дарованную Слевьясом отсрочку. Он припомнил жадный огонек в глазах Слевьяса и поежился. Одиночество в погребе не вдохновляло, но все же заточение было приятнее осуждающих и угрожающих взглядов собратьев по профессии.

Донесшаяся вдруг до него неровная поступь заставила вора подавиться одним из собственных монотонных вздохов… и он проглотил жвачку вместе с ним. Из тени возникло пугающее видение. Фиссиф признал в нем северянина, Фафхрда… Однако вид у него был незавидный: лицо бледное и мрачное, волосы и одежда растрепаны, покрыты серой пылью. Двигался он как человек либо глубоко потрясенный, либо глубоко ушедший в собственные думы. Понимая, сколь золотая открывается перед ним возможность, Фиссиф ухватил тяжелый стержень, что служил грузом для шпалер и оказался под рукой, и, неслышно ступая, отправился следом за впавшим в раздумья северянином.

Фафхрд только-только сумел убедить себя, что странные голоса, от которых он в панике бежал, были порождены его собственным мозгом, лихорадкой и головной болью. В конце концов, рассуждал он, от удара по голове частенько видишь искры в глазах, а в ушах при этом неотрывно звенит; он должно быть, совсем потерял сознание, раз так легко заблудился в этой темноте. Легкость, с какой он отыскал на этот раз путь обратно, доказывала это. Теперь оставалось одно: убираться из этого грязного логова. Спать нельзя. Дом полон воров, все они разыскивают его, и встречи с ними можно ожидать за любым углом.

Едва он потряс головой, чтобы прийти в себя, на его прочный череп обрушился шестой за эту ночь удар. Самый сильный.

На известие о поимке Фафхрда Слевьяс отреагировал не совсем так, как того ожидал Фиссиф. Он не улыбнулся. Даже не поднял глаз от блюда с холодным мясом, стоявшего перед ним. Он просто пригубил бледно-желтого вина и принялся задумчиво жевать.

- Где череп с камнями? - отрывисто спросил он между двумя глотками.

Фиссиф объяснил ему, что северянин мог спрятать его или потерять где-нибудь в нижних ярусах погребов. Тщательный их обыск мог бы дать ответ на этот вопрос. Или же череп остался у Серого Мышелова…

- Ты убил северянина? - спросил Слевьяс, немного помолчав.

- Ну не совсем, - гордо отвечал Фиссиф, - просто перетряхнул ему все мозги.

Фиссиф ожидал похвалы, дружеского кивка, но ответом ему был холодный, пронизывающий взгляд, смысл которого невозможно было понять. Слевьяс тщательно прожевал очередной кусок мяса, проглотил его, а потом основательно запил вином. И все это время глаза его были прикованы к Фиссифу.

Наконец он сказал:

- Если бы оказалось, что ты убил его, тебя сейчас уже пытали бы. Видишь ли, пузан, я не доверяю тебе. Слишком многое свидетельствует против тебя. Если ты сговорился с ними, смерть северянина скрыла бы твое предательство. Может быть, ты и попытался сделать это. К твоему счастью, у него крепкий череп.

Деловой тон остановил возражения Фиссифа. Слевьяс допил остатки содержимого своего кубка, откинулся назад и махнул ученикам, чтобы уносили посуду.

- Северянин пришел в себя? - отрывисто спросил он.

Фиссиф кивнул и добавил:

- Он словно бы в лихорадке. Рвется из пут и что-то бормочет. Что-то неразборчивое насчет завтрашней полночи. Трижды повторил он эти слова. А все остальное - на своем чужестранном языке.

Вошел тощий крысоухий вор.

- Мастер, - сказал он, подобострастно склоняясь, - мы нашли Серого Мышелова. Он сидит в таверне “Серебряный Угорь”. Несколько наших наблюдают за ним. Захватить его или убить?

- Череп при нем? Или шкатулка, в которой можно его уместить.

- Нет, мастер, - отвечал вор скорбно, склоняясь еще ниже прежнего.

Слевьяс минуту подумал, а потом жестом велел ученику принести пергамент и черные чернила из каракатицы. Написав несколько строк, он бросил Фиссифу:

- Так что же за слова бормотал северянин?

- “К завтрашней полночи”, мастер, - отвечал Фиссиф, с уместным в данной ситуации подобострастием.

- Все складывается просто великолепно, - проговорил Слевьяс, тонко улыбаясь, словно иронию мог понимать лишь он сам. Перо его порхало по жесткому пергаменту.

Серый Мышелов сидел, прислонившись спиной к стене, за избитыми кружками и залитым вином столом в “Серебряном Угре”, нервно перекатывая между большим и указательным пальцами один из рубинов, что он взял со стола Кроваса. Небольшая чаша сдобренного горькими травами вина была еще наполовину полна. Взгляд его безостановочно метался по пустой комнате, мерил расстояние между четырьмя крошечными, почти под потолком, оконными проемами, что впускали в комнату зябкий туман. Он поглядел на жирного хозяина постоялого двора в кожаном переднике, отчаянно храпевшего на стуле близ короткой лестницы, ведущей к двери наверху. Вполуха прислушался к несвязному сонному бормотанию двух солдат за столом напротив; зажав в лапищах огромные кружки, они откровенничали спьяну: открывали друг другу древние стратагемы, вспоминали об отважных походах.

Почему нет Фафхрда? Пока великан еще не опаздывал - ведь со времени появления Мышелова у “Серебряного Угря” свеча укоротилась только на полдюйма. Но теперь Мышелову уже не доставляло удовольствия перебирать в памяти подробности полного опасностей бегства: сперва рывок на крышу, а потом на другую, на третью… короткую схватку меж печных труб. О боги беспокойства! Кажется, пора снова отправляться на поиски своего компаньона, в логово, где кишмя кишат воры с обнаженными ножами и алчущими глазами. Он резко сдавил пальцы - поблескивая красными искорками, рубин вишневой косточкой взлетел к потолку, - потом поймал его на лету другой рукой, словно ящерица муху. И вновь подозрительно уставился на храпевшего с открытым ртом на стуле расплывшегося хозяина постоялого двора.

Уголком глаза он успел заметить, как в небольшом затуманенном прямоугольнике окна блеснул крошечный стальной посыльный. Инстинктивно Мышелов отпрянул в сторону. Но в этом не было необходимости. Кинжал вонзился в крышку стола чуть поодаль, на расстоянии протянутой руки. И, как показалось тогда самому Мышелову, он долго сидел, готовый вскочить. Но гулкий стук не пробудил хозяина и не потревожил солдат, один из которых теперь тоже храпел. Тогда Мышелов потянулся и левой рукой выдернул кинжал. Спереди на клинок была намотана полоска пергамента; развернув ее, Мышелов урывками, стараясь не открывать осторожного взгляда от окон, прочел строчки, набросанные неровными ланхмарскими рунами.

Смысл послания был таков: “Если до завтрашней полночи ты не принесешь украшенный самоцветами череп в комнату, что принадлежала Кровасу и где хозяин теперь Слевьяс, мы начнем убивать северянина”.

Следующим вечером туман вновь вполз в Ланхмар. Звуки глохли в нем, таяли факелы в обрамлении ореолов. Было еще не поздно, хотя полночь уже приближалась и улицы полны были суетящихся лавочников и ремесленников, хохочущих после первой чарки, да отпускников-матросов, разыскивающих первую же податливую служанку. На улице рядом с той, где находилась Обитель Воров, - называлась она улицей Торговцев Шелком - толпа начинала редеть. Купцы закрывали лавки, время от времени обмениваясь с конкурентами шумными приветствиями и проницательными вопросами, промеряющими глубины торговли. Несколько купцов с любопытством глядели на узкий каменный дом, что тонул в громадной тени воровской Обители, в узких щелях верхних окон его сиял теплый свет. Там со слугами и наемной охраной жила некая Ивлиса, рыжеволосая девица, иногда плясавшая перед властителями… к ней относились с уважением, не столько по этой причине, а потому, что, как говорили, была она любовницей мастера Гильдии Воров, от которой откупались торговцы шелком. Но в тот самый день прошел слух, что старый мастер умер, а на место его заступил новый. И торговцы шелком рассуждали, останется ли Ивлиса в фаворе и не в страхе ль затворилась дома?

К ним, изогнутой клюкой нащупывая щели между гладкими камнями мостовой, подошла хромая старушонка. В черном платке на голове и черном плаще она казалась частью ночного тумана, и один из купцов едва не столкнулся с нею, не сразу заметив ее в сумраке. Он помог ей обойти грязную лужу и, сочувственно ухмыляясь, выслушал жалобы на щербатую мостовую и множество бед, отовсюду грозящих бедной старой женщине. Она отправилась дальше со старческим бормотанием на губах: “Идти, надо идти, осталось еще чуть-чуть. Надо быть осторожной. Старые кости так хрупки, так хрупки”.

Ученик красильщика второпях неловко врезался прямо в нее и отправился дальше, даже не глянув, устояла ли на ногах старуха. Но не успел он сделать и двух шагов, как меткий пинок обрушился на его спину. Он неуклюже обернулся, но заметил лишь семенившую прочь согбенную фигуру, неуверенно постукивавшую клюкой. Глаза и рот его широко открылись, невольно он сделал несколько шагов назад, не без суеверного страха почесывая затылок. А ближе к ночи отдал матери половину своего заработка.

Старуха остановилась перед домом Ивлисы, несколько раз неуверенно поглядела на освещенные окна, словно зрение отказывало ей, а потом с трудом поднялась на несколько ступеней к двери и слабо постучала в нее клюкой. Подождав немного, она постучала снова и выкрикнула раздраженным высоким голосом:

- Впустите меня, впустите! Я несу весть от богов обитательнице этого дома. Эй там, внутри, впустите меня!

Наконец отворилось окошко в двери, и хриплый глубокий голос произнес:

- Убирайся, старая ведьма. Сегодня сюда никто не войдет.

Но старуха продолжала упрямо твердить:

- Впустите меня, говорю. Я вижу будущее. На улице холодно, туман леденит мое старое горло. Впустите меня. Этой ночью, хлопая крыльями, ко мне прилетела летучая мышь и поведала о зловещих предзнаменованиях, сулящих беду этому дому. Мои старые глаза умеют видеть то, чего еще нет. Впустите меня, говорю.

В окне над дверью обрисовалась стройная женская фигура и тут же исчезла. Словопрения привратника со старухой длились еще какое-то время. Потом с лестницы в доме послышался мягкий грудной голос.

- Впусти ведунью. Она ведь одна. Я поговорю с нею.

Дверь слегка приоткрылась, и фигура в черном плаще протиснулась внутрь. Дверь немедленно захлопнули и наложили засовы.

Серый Мышелов поглядел на троих телохранителей, что наготове застыли у двери в потемневшем зале. У каждого - два коротких меча. Они явно были не из Гильдии Воров и держались настороже. А потому Мышелов не забывал астматически чихать, горбиться и, по-старушечьи привизгнув, поблагодарил открывшего ему дверь.

Стража отступила с нескрываемым отвращением на лицах. Вид у Мышелова был отменный - все лицо его покрывала хитрая смесь жира и серого пепла, усеянная уродливыми бородавками из воска, на лоб спадали седые клочья волос со скальпа самой настоящей ведьмы - так уверял его Лаавьян - цирюльник, что продал парик, укрывавший теперь шевелюру искателя приключений.

Мышелов медленно ковылял по лестнице, тяжко опираясь на клюку и останавливаясь через каждую пару шагов якобы отдышаться… Ползти вот так улиткой было трудно, особенно когда до полуночи оставалось уже так немного времени. Но сегодня он уже трижды пытался попасть в этот надежно охраняемый дом и прекрасно понимал, что даже легкая неловкость мгновенно выдаст его, но прежде чем он успел осилить пол-лестницы, грудной голос наверху отдал распоряжение, и темноволосая служанка в черном шелковом одеянии заторопилась на помощь ему, бесшумно ступая босыми ногами по камням пола.

- Ты очень добра к старухе, - проскрипел он, с удовольствием погладив нежную руку, подхватившую его под локоть. Вдвоем они пошли вверх быстрее. В мыслях Мышелова был только украшенный самоцветами череп. Ему даже смутно казалось, что он видит дрожащий яйцевидный коричневатый контур над лестницей. Этот череп открывал ему путь в Обитель Воров, путь к спасению Фафхрда. Конечно, едва ни Слевьяс, получив череп, сразу же освободит друга. Но с черепом в руках Мышелов сумеет поторговаться. Иначе - придется штурмовать логово Слевьяса, и воры будут уже наготове. Вчера ночью счастье и обстоятельства были на его стороне. Второй раз такому не повториться. Пока эти мысли ворочались в голове Мышелова, он глухо бормотал и скулил что-то о высоте лестницы и негнущихся старушечьих суставах.

Служанка провела его в комнату, пол которой был устлан коврами, а стены задрапированы шелком. С потолка на тяжелых бронзовых цепях свисала погашенная медная лампа с чеканным туловом. Слабый свет и легкий аромат струились от расставленных на столиках бледно-зеленых свечей. Здесь были кувшинчики с благовониями, низкие пузатые горшочки с притираниями и прочие предметы туалета.

Посреди комнаты стояла рыжеволосая девица, которую он видел уносящей череп из комнаты Кроваса. Была она в платье из белого шелка. Блестящие волосы ее багровели цветом осенней листвы и были высоко подколоты золотыми шпильками. Теперь он мог разглядеть ее лицо, в особенности жесткий взгляд желто-зеленых глаз, так не вяжущийся с пухлыми мягкими губами и золотистой кожей. В напряженной позе ее он почувствовал беспокойство.

- Ты читаешь будущее, старуха? - вопрос звучал как приказ.

- По руке и волосу я читаю судьбу! - отвечал Мышелов, добавляя к старушечьему фальцету загробную нотку. - По ладони, и сердцу, и глазу. - Он заковылял вперед к девице. - Да и мелкая живность поверяет мне свои секреты. - Тут он внезапно выхватил из-под плаща черного котенка и ткнул им чуть ли не в лицо девицы. От неожиданности та отшатнулась и взвизгнула, но он успел заметить, что жест этот утвердил ее во мнении, что перед нею настоящая ведьма.

Ивлиса отослала служанку, и Мышелов поторопился использовать предоставившуюся возможность, пока не улетучился почтительный трепет в душе девицы. Он заговорил о судьбе и роке, о предзнаменованиях, зловещих и добрых, о деньгах, о любви и о путешествиях по воде. Зная обычные среди танцовщиц Ланхмара суеверия, он играл на них, как на флейте. Помянул “случайного знакомого с черной бородой”, что умер вчера или умрет сегодня, не называя, конечно, его имени, чтобы слишком точным предсказанием не заронить подозрений. Он сплетал факты, догадки и обобщения во впечатляющую воображение сложную паутину.

Наконец нездоровое стремление заглянуть в неизвестное будущее победило, и, закусив нижнюю губу, девица склонилась вперед, тяжело дыша и перебирая тонкими пальцами. Поспешные вопросы в основном касались жестокого рослого мужчины с холодным лицом, в котором Мышелов признал Слевьяса, и еще - покидать ей Ланхмар или нет.

Мышелов потоком изливал слова, не забывая время от времени кашлянуть, чихнуть или заклохтать для вящей убедительности. Временами ему уже и впрямь начинало казаться, что уста его - уста ведьмы, исторгающие отвратительные откровения.

Но ум его неотступно занимали мысли о Фафхрде и черепе, он понимал, что полночь близится. Он уже многое узнал от Ивлисы, в том числе и главное - она ненавидела Слевьяса больше, чем боялась его. Но выяснить самое важное пока не удавалось.

А потом Мышелов заметил кое-что, весьма ободрившее его. За спиной Ивлисы между двумя шпалерами виднелся кусочек стены, и одна из составлявших ее крупных панелей казалась не на месте. Вдруг он понял, что по размерам, форме и весу этот камень не отличается от камня в комнате Кроваса. Так вот где, с надеждой подумал он, другой конец хода, по которому тогда ускользнула Ивлиса. Вот каким в воровскую Обитель придется ему отравляться путем, с черепом или без него.

Не решаясь более тратить попусту время, Мышелов разыграл несложную сценку. Он вдруг застыл, ущипнул котенка за хвост, чтобы тот мяукнул, с шумом принюхался несколько раз, скорчил ужасную рожу и объявил:

- Кости покойника! Чую мертвецкий дух!

Ивлиса задержала дыхание и быстро глянула на свисавшую с потолка медную лампу, оставшуюся незажженной. Мышелов прекрасно понял, что означает этот взгляд.

На миг удовлетворение отразилось на его лице. Ивлиса, видно, сообразила, что ее заставили выдать себя. Она внимательно посмотрела на него. Суеверное возбуждение сошло с ее лица, глаза вновь обрели жесткость.

- Ты - мужчина! - вдруг выпалила она и с яростью добавила: - Тебя подослал Слевьяс!

С этими словами она выдернула одну из длинных, не короче кинжала, шпилек и бросилась на него, целя в глаза. Уклоняясь, он перехватил ее кисть левой рукой, а правой зажал ей рот. Борьба была недолгой и бесшумной - ковер, по которому они катались, был достаточно толстым. Когда наконец девица оказалась надежно связана полосами шелка от портьер, а рот ее был надежно заткнут кляпом из того же материала, Мышелов первым делом прикрыл дверь на лестницу, а потом потянул за каменную панель, открывшую узкий проход, как он этого и ожидал. Ивлиса жгла его взором, даже сам взгляд ее сквернословил, и отчаянно извивалась, безуспешно пытаясь освободиться. Он понимал, что времени на объяснения нет. Подхватив свое несуразное одеяние, он проворно подпрыгнул к лампе, поймал ее за край. Цепи выдержали, он подтянулся, заглянув за обод. Внутри уютно поблескивали драгоценными камнями коричневатый череп и костистые кисти.

Верхняя полость хрустальных водяных часов была почти пуста. Фафхрд невозмутимо наблюдал, как медленно образуются на перемычке капли, как падают они в нижнюю полость. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Ноги его были связаны от колен до лодыжек, руки за спиной стянуты не менее излишним количеством веревок, все тело его затекло. По обе стороны от него сидели на корточках вооруженные воры.

Полночь настанет, когда в верхней полости не останется ни капли. Время от времени взгляд его обращался к темным безликим физиономиям тех, что сидели за столом, на нем и стоили часы, а еще были разложены кое-какие любопытные инструменты пыток… Физиономии принадлежали гильдийской знати, людям со впалыми щеками и лукавыми глазами, соперничавшим друг с другом роскошью и засаленностью одеяний. Колышущееся пламя факелов бросало тень на грязные алые и пурпурные ткани, потемневшую вышивку золотом и серебром. Но за этими бесстрастными лицами Фафхрд чувствовал неуверенность. Лишь Слевьяс, занявший кресло покойного Кроваса, казался истинно спокойным и выдержанным. Почти непринужденным тоном он допрашивал склонившегося перед ним в униженном поклоне вора из малых.

- Неужели ты действительно такой трус, каким хочешь казаться? - насмешливо удивлялся он. - И ты хочешь заставить нас поверить в то, что боишься пустого погреба?

- Мастер, я не трус, - умолял вор, - я проследил отпечатки следов северянина в пыли по всему узкому коридору, почти до конца древней лестницы, ныне позабытой, но живому человеку не дано без ужаса слышать эти странные высокие голоса, этот треск костей. Сухой воздух душил меня, а еще ветер задул факел. А вокруг хохотали. Мастер, да я бы украл самоцвет из колец свернувшейся кобры, если бы ты приказал мне это сделать. Но заставить себя сойти вниз в эту тьму я не смог.

Фафхрд заметил, как сжались губы Слевьяса, и ждал уже, что тот объявит презренному вору приговор, но вмешалась сидевшая вокруг стола знать.

- А за его рассказом, может, что-то и кроется, - заметил один, - в конце концов откуда нам знать, что может оказаться в этих погребах, где заплутал северянин.

- До нынешней ночи мы даже не знали о них, - отозвался другой, - в не потревоженной столетиями пыли может попасться и кое-что странное.

- Вчера вечером, - добавил третий, - мы уже посмеялись над рассказом Фиссифа. А на горле Кроваса в самом деле отметины словно от когтей или костей.

Казалось, из далеких подвалов хлынули вверх миазмы страха. Одиноко звучали голоса. Воры-прислужники замерли у стен с факелами и оружием, явно охваченные уже суеверным трепетом. И Слевьяс снова нерешительно умолк - однако в отличие от остальных он скорее задумался, чем испугался. В наступившей тишине громким бульканьем отзывалось падение каждой капли, и тут Фафхрд решил половить рыбку в мутной воде.

- Я расскажу вам, что видел в подвалах, - глубоким голосом произнес он. - Только сперва скажите, где вы, воры, хороните своих мертвецов?

Оценивающие взгляды обратились к нему - он заговорил впервые с того момента, как пришел в себя. На вопрос ему не ответили, но говорить разрешили. Даже крутивший тиски для больших пальцев Слевьяс лишь слегка нахмурился, но возражать не стал.

Фафхрда стоило послушать. В тембре его голоса звенели морозы северных земель, леденящие ветры мели снежную пустыню - у него был звонкий выразительный голос скальда. Он подробно поведал, как спускался в темные подземелья. Конечно, надо было производить впечатление, и он добавил кое-какие подробности, и подземное приключение с его слов стало казаться отрывком из странного предания. Воры-подручные, не привыкшие к подобной манере исполнения, глядели на него с открытыми ртами. За столом приумолкли. Свою историю северянин выкладывал по возможности не торопясь и в то же время дорожа каждой минутой.

И когда голос его на мгновение умолкал, пляски капель в водяных часах не было слышно. А потом ухо Фафхрда уловило тихий скрежет, словно терли камнем о камень. Слушатели его, похоже, ничего не заметили, но Фафхрд узнал знакомый звук - это поворачивалась потайная каменная панель в нише за черными портьерами.

Рассказ его достиг высшего напряжения.

- Там, в забытых погребах, - вещал он, беря чуть пониже, - по ночам оживают кости древних воров Ланхмара. Долго лежали они там и возненавидели вас, позабывших своих предшественников. Украшенный драгоценными камнями череп принадлежал брату ваших мертвецов, Охмпхалу. Разве Кровас не говорил вам, что обязанность выкрасть эти кости была возложена на вас еще в таинственном прошлом? Предполагалось, что Охмпхал воссоединится со своими братьями. А вместо этого святотатец Кровас принялся выламывать драгоценные камни. Я не знаю, где сейчас находится череп, но если его еще не вернули в предназначенное место, те, кто внизу, вот-вот явятся сюда за своим собратом. И не ждите от них пощады.

И тут слова застыли в горле Фафхрда. Последний аргумент его, предполагавший немедленное освобождение, так и остался невысказанным. Прямо в воздухе перед черной драпировкой ниши, висел череп Охмпхала, и самоцветы в его глазах светились не только отраженным светом факелов. Следуя за взглядом Фафхрда, туда обратились и глаза воров, у стола заохали чуть ли не в панике. Истинным ворам подобало испытывать трепет перед правящим Мастером, но подобный страх был не допустим.

А потом из черепа провыл высокий голос:

- Замрите, презренные, жалкие воры сего дня! Трепещите и безмолвствуйте. Говорит ваш Мастер прежних времен. Внемлите мне, я - Охмпхал!

Действие голоса возымело вполне определенный эффект. Большая часть воров подалась назад, сжав кулаки и стиснув зубы, чтобы не задрожать. Но на лбу Фафхрда от облегчения выступил пот - он-то узнал голос Мышелова. А на жирном лице Фиссифа страх мешался с недоумением.

- Во-первых, - продолжал вещать голос из черепа, - в качестве урока для всех я сейчас удавлю северянина. Разрежьте эти веревки и представьте его предо мною. Быстрее, пока сюда не явились мои братья и не наказали всех вас.

Дрожащими руками воры, что стояли по обе стороны от Фафхрда, разрезали веревки. Северянин пошевелил всем телом, стараясь разогнать онемение. Его поставили на ноги, толкнули вперед к черепу, так что он споткнулся.

Вдруг черные портьеры содрогнулись от внезапного движения, раздался пронзительный, почти животный, яростный вопль. Череп Охмпхала по черному бархату скатился в комнату, воры бросились врассыпную, словно опасаясь, что череп начнет кусать их за лодыжки ядовитыми зубами. Из отверстия в основании черепа выкатилась свеча и погасла. Портьеры отдернулись в сторону, и в комнату ввалились два борющихся тела. На мгновение даже Фафхрду показалось, что он рехнулся, настолько неожиданной оказалась открывшаяся сцена. Сцепились старая карга в черном платье, подол которого был подоткнут выше крепких колен, и рыжеволосая девица с кинжалом, а когда платок и парик слетели со старухи, под слоем жира и пепла северянин узнал Мышелова. Выхватив кинжал, Фиссиф метнулся вперед мимо Фафхрда. Надо было действовать, и северянин, ухватив его за плечо, с размаху грохнул о стену, подобрал выпавшее из рук ошалевшего вора оружие и неловко шагнул вперед.

Тем временем Ивлиса, увидев собравшихся воров, отпустила своего противника. Фафхрд и Мышелов обернулись к нише - это был единственный путь к спасению - и тут же пригнулись: так внезапно возникли трое телохранителей Ивлисы, прибежавшие на помощь хозяйке. Появившиеся тут же набросились на Мышелова и Фафхрда, которые оказались ближе всего к ним, и погнали их в глубь комнаты, не забывая награждать тяжелыми ударами коротких мечей попадавшихся под руку воров.

Инцидент этот еще более озадачил хозяев Обители, но позволил им оправиться от суеверного страха. Слевьяс, оценив положение, стал сгонять своих собратьев к нише, побуждая их к действию громкими шлепками, что раздавал плоской стороной собственного меча. В помещении наступил невообразимый хаос. Стучали мечи, сверкали кинжалы. Трещали головы, текла кровь. Словно дубинками, размахивали факелами, бились ими, уголья разлетались в стороны, обжигая раненых. В смятении вор разил вора, а знать, что собралась за столом, успела для самозащиты сбиться в какое-то подобие отряда. Выступая во главе его, Слевьяс обрушился на Фафхрда. Мышелов подставил ему ногу, но, оказавшись на коленях, Слевьяс взмахнул длинным мечом и распорол черный плащ, едва не пронзив низкорослого искателя приключений. Оградившись креслом, Фафхрд отбрасывал всех, кто оказывался перед ним, а потом опрокинул набок и стол, водяные часы разлетелись вдребезги.

Однако первоначальное смятение постепенно отступило, и Слевьяс овладел ситуацией. Он отозвал воров к себе и разбил их на две группы. Одну направил к нише, драпировки с которой уже были сорваны, вторую - к дверям. В противоположном конце комнаты Фафхрд и Мышелов скрючились за опрокинутым столом, толстая крышка его служила им укрытием. С некоторым удивлением Мышелов обнаружил рядом с собой съежившуюся Ивлису.

- Я видела, ты пытался убить Слевьяса, - мрачно шепнула она, - как бы то ни было, нам придется объединиться.

Рядом с Ивлисой был один из телохранителей. Двое других, мертвые или без сознания, остались лежать на полу вместе с дюжиной воров. Разбросанные факелы мерцающим светом озаряли поле битвы. Раненые воры со стонами ползли в сторону коридора, некоторых волокли туда собратья. Слевьяс зычно требовал, чтобы принесли факелы и метательные сети.

- Придется сделать вылазку, - сквозь стиснутые зубы шепнул Фафхрд, затягивая повязку на порезанном предплечье. Вдруг он поднял голову и принюхался. Откуда-то сквозь слабый сладковатый запах крови потянуло знакомой легкой вонью, нечеловечески чуждой, от которой по коже побежали мурашки… слабым запахом сухой и горячей пыли. На момент воры приумолкли, и Фафхрду послышался вдалеке шум шагов, костяной топот по полу.

Кто-то из воров испуганно крикнул:

- Мастер, мастер, череп! Череп ожил! Он лязгает зубами!

Люди в смятении притихли, потом послышалась ругань Слевьяса. Выглянув из-за крышки стола, Мышелов видел, что главарь воров пинком выбросил череп на середину комнаты.

- Дураки, - завопил он отступающим собратьям, - и что вы верите в эти враки, в эти старушечьи бредни! Разве кости умеют ходить сами? Ваш мастер - я и только я! Да будут навеки прокляты все мертвые воры!

На этих словах раздался свист меча, и череп Охмпхала разлетелся как яичная скорлупа. Кто-то из воров заскулил от страха. В комнате стало темнее, словно вдруг она наполнилась пылью.

- А теперь за мной! - скомандовал Слевьяс. - Смерть чужакам!

Но воры отступили назад, силуэты их терялись в нахлынувшем мраке. Подавив растущий страх, Фафхрд уловил момент и бросился на Слевьяса. Мышелов выскочил следом. Северянин намеревался убить вора третьим ударом. Сперва широким взмахом следовало отразить более длинный меч Слевьяса, следом боковым ударом лишить его защиты и только потом тыльной стороной меча поразить его в голову.

Но Слевьяс оказался искусным фехтовальщиком. Третий удар он парировал, так что меч северянина только просвистел в сторону от головы вора, который сам попытался нанести Фафхрду удар, метя в горло. Этот выпад наконец вернул силу вялым мышцам северянина; верно, клинок вора оцарапал ему шею, но, обороняясь, Фафхрд так ударил по мечу мастера, что рука того онемела. Северянин понял, что дело в шляпе, и безжалостно принялся теснить вора назад. Он не замечал, как стемнело в комнате, не удивлялся, почему отчаянные вопли Слевьяса о помощи остались без ответа, почему воры теснятся в нише, почему раненые вползают обратно в комнату из коридора. Туда-то он и гнал Слевьяса. Наконец силуэт вора обрисовался в дверном проеме. Одним ударом Фафхрд обезоружил Слевьяса - меч, крутясь, вылетел из его руки - и приставил к горлу вора острие собственного меча.

- Сдавайся! - крикнул северянин.

И только тогда он ощутил мерзкий запах пыли и охватившее комнату полное безмолвие… Из двери дунул раскаленный ветер., марш костей сухо грохотал о камень. Слевьяс обернулся, и Фафхрд заметил на его лице смертельный страх. И тут клубом черного дыма комнату затопила непроглядная тьма. Но прежде чем все исчезло из глаз, он успел заметить, что на горле Слевьяса сомкнулись костлявые пальцы. Мышелов тянул северянина назад за собой, а тот все не мог отвести взгляд от дверного проема, где толпились костлявые тени - их глазницы светились красным, голубым, зеленым… А затем наступила полная и гнетущая тьма. Воры в испуге жались к узкому ходу из ниши. Их громкие вопли были едва слышны за тонкими, словно визг летучих мышей, голосами, медленными как вечность. Но один голос Фафхрд прекрасно расслышал:

- Убийца Охмпхала, такова месть Охмпхаловых братьев.

И тогда северянин понял, что Мышелов тянет его снова вперед, к двери в коридор. Когда глаза его вновь смогли видеть, он сообразил, что они бегут по опустевшей Обители Воров: он, Мышелов, Ивлиса и единственный уцелевший телохранитель.

В доме служанка Ивлисы, в ужасе перед приближавшимися звуками, накрепко заложила выход из коридора и дрожа забилась под ковры не в силах ни слышать, ни бежать от приглушенных воплей, мольбы и стонов, в которых слышался ужасный триумф. Черный котенок шипел и царапался, выгнув спинку. Вдруг все затихло.

Некоторое время спустя в Ланхмаре заметили, что воров на улицах поубавилось. Ходили слухи, что в полнолуние члены поредевшей Гильдии Воров творили странные обряды в глубоких подземельях, поклоняясь каким-то своим древним божествам. Говорили даже, что им посвящали они треть всего, что добывали кражами и разбоем.

Но за выпивкой в верхней комнате “Серебряного Угря”, где друзья сидели вместе с Ивлисой и девкой от Товилайис, Фафхрд жаловался на судьбу:

- Такие хлопоты - и ни за что! Боги явно гневаются на нас!

Мышелов усмехнулся, засунул руку в кисет и положил на стол три рубина.

- Ногти Охмпхала, - веско произнес он.

- И ты осмеливаешься хранить их? - спросила его Ивлиса. - И не боишься, что в полночь к тебе явятся бурые кости? - Она поежилась и не без озабоченности посмотрела на Мышелова.

Он глянул на нее и.ответил:

- Лично я предпочитаю розовые косточки и под нежною кожей. - И призрак Ивриан тут же предстал перед ним.

IV. Блеклые Берега

- И ты думаешь, что человек в силах обмануть смерть и перехитрить судьбу? - спросил невысокий бледнолицый мужчина, на его выпуклый лоб бросал тень черный капюшон.

Мышелов потряс коробочку с игральными костями и готов был уже сделать бросок, но остановился и глянул в сторону говорившего.

- Я сказал лишь, что хитрец может долго дурачить смерть.

“Серебряный Угорь” гудел приятным грубоватым весельем. В основном его наполняли воины, и бряцанье оружия мешалось со стуком кружек, создавая глубокое obligato [1] пронзительному смеху женщин. Пошатывающиеся стражники расталкивали назойливых и задиристых юных лордов. Рабы с застывшей ухмылкой в глазах смиренно сновали меж всеми, сжимая в руках кувшины вина. В углу плясала юная рабыня, бренчание серебряных бубенцов на ее лодыжках таяло в общем гуле. Снаружи, за плотно затворенными окнами, сухой ветер с юга свистел, поднимая пыль из щелей каменной мостовой, туманя звезды, но внутри царило веселье.

Серый Мышелов засел за игральным столом среди дюжины завсегдатаев. Все на нем было серым: куртка, шелковая рубашка, шапочка из мышиных шкурок. Таинственная улыбка и поблескивающие темные глаза оживляли его лицо, отличая его от всех прочих лиц, за исключением разве что физиономии расположившегося рядом с ним громадного медноволосого варвара, что без удержу хохотал и кружками, словно пиво, поглощал сухое ланхмарское.

- Говорят, ты искусный мечник и не раз встречался со смертью, - продолжал бледнолицый в черном одеянии, едва шевеля тонкими губами.

Но Мышелов только что метнул, и странные кости Ланхмара замерли вверх парными символами змеи и угря, так что он подгребал теперь к себе треугольные золотые монеты. За него ответил варвар:

- Да, серячок бойко орудует мечом, почти не хуже меня. И в кости плутовать мастер.

- А ты, значит, Фафхрд? - снова спросил сосед. - И ты того же мнения, что человеку удастся перехитрить смерть, раз он умеет плутовать в кости?

Ухмыльнувшись, северянин удивленно уставился на бледнолицего, трезвый вид и манеры которого так странно отличали его от гуляк, сидевших в винных парах под низким потолком таверны.

- Ты снова угадал, - шутливо ответил он. - Я - Фафхрд-северянин и всегда готов бросить вызов судьбе. - Он толкнул приятеля в бок. - Гляди, Мышелов, вот черный мышонок… Он пробрался сюда через щелку в полу и решил потолковать с нами о смерти.

Бледнолицый, казалось, не заметил неуважительной шутки. Его бескровные губы едва шевельнулись, но слова звучали четко, невзирая на весь окружающий шум.

- Говорят, вы едва избежали смерти в Запретном Городе Черных Идолов, и в каменном капкане Ангарнги, и на туманном острове Моря Чудовищ. Говорят, рок гнал вас по Холодным Краям и через лабиринты Клиша. Но разве можно надеяться, что знаешь свою смерть и судьбу? А вдруг все просто бахвалы, привыкшие к пустой похвальбе? Я слыхал, что смерть иногда зовет человека голосом, который слышит лишь он один. И тогда должен он встать, оставить друзей и отправиться туда, куда было угодно повелеть смерти, и там встретить свою судьбу. Звала ли вас смерть хоть однажды таким голосом?

Фафхрд хотел было рассмеяться, но не вышло, смех не шел с губ. Остроумный ответ уже готов был сорваться с кончика языка Мышелова, но собственный голос донес до него вопрос:

- Какими же словами зовет смерть?

- Всяко бывает, - отвечал бледнолицый. - Посмотрит на такую вот парочку и скажет: “Блеклые Берега”. И ничего более. “Блеклые Берега”. А когда скажет в третий раз, придется идти.

Фафхрд снова хотел расхохотаться, но было ему уже не до смеха. Взгляд этого человека с выпуклым лбом был уже почти невыносим. Друзья тупо взирали в эти холодные, глубоко запавшие глаза. Вокруг в таверне блаженно ржали от одной из любимых шуток. Пьяные стражники завели песню. Игроки в нетерпении требовали, чтобы Мышелов продолжил игру. Хихикающая бабенка в шитом золотом красном платье скользнула мимо, едва не сбросив черный капюшон с бледнолицего. Он и не пошевелился. А Фафхрд с Мышеловом не могли оторвать завороженных беспомощных глаз от двух черных туннелей, что вели друзей вдаль, к страшной судьбе. Нечто более глубокое, чем страх, стиснуло их железной хваткой. Таверна вдруг притихла и расплылась, словно оказалась за многими-многими окнами. Видели они только эти глаза и то, что за ними таилось: одиночество, дрему, смерть.

- Блеклые Берега, - в третий раз произнес человек.

И на глазах всей таверны Фафхрд с Мышеловом поднялись и, не попрощавшись ни словом, ни жестом, направились к низкой дубовой двери. Подвернувшийся под руку стражник лишь ругнулся, когда Фафхрд слепо отбросил его с пути. Немногие смешки и вопросы тут же умолкли - Мышелов не выигрывал, так что все заметили в поступках обоих нечто странное и непривычное. Бледнолицего в черной одежде никто не заметил. Дверь отворилась. Сухо рыдал ветер, что-то гулко хлопало… должно быть, навес над входом. Пыль ручейком скользнула вдоль порога. И за Фафхрдом и Серым Мышеловом захлопнулась дверь.

Никто не видел, как шли они к громадным каменным пристаням, что тянутся от одного края Ланхмара до другого вдоль всего восточного берега реки Хлул. Никто не видел, как отчаливал от пристани оснащенный на севере шлюп Фафхрда под красными парусами, как скользил он по течению, уносящему корабли к шквалистому Внутреннему Морю. Ночь была темной, и горожане сидели по домам. Но на следующий день в городе не оказалось ни обоих приятелей, ни шлюпа с экипажем из четверых минголов, пленников-рабов, поклявшихся служить друзьям до самой смерти, - Фафхрд и Мышелов привели их из неудавшегося похода в Запретный Город Черных Идолов.

А через пару недель в Ланхмар от Края Земли, крошечной гавани, самой дальней на западе, что лежит почти у Внешнего Моря, по которому корабли не ходят, донесся слух: в городок прибыл шлюп северной оснастки, принял громадный запас пищи и воды, непомерный для экипажа из шестерых человек: мрачного рыжеволосого варвара-северянина, молчаливого, сумрачного вида невысокого мужчины в серых одеждах и четверых коренастых крепких и черноволосых минголов. После недолгой стоянки шлюп исчез в лучах заката. Жители Края Земли следили за красным парусом до наступления ночи, качая головами от удивления, - суденышко двигалось невероятно быстро. История эта разошлась по Ланхмару, одни тоже качали головами, другие многозначительно припоминали странное поведение друзей в ночь их исчезновения. И когда недели стали месяцами, а месяцы поползли один за другим, многие стали считать Фафхрда и Серого Мышелова покойниками.

А потом объявился Уурф-мингол и рассказал портовикам Ланхмара любопытную историю. В достоверности ее не было твердой уверенности. Хотя Уурф довольно правильно выговаривал мягкие слова ланхмарской речи, он оставался для всех чужаком, и, когда он отбыл восвояси, никто не мог поручиться, что именно он-то и был в той четверке минголов, что отправились с двумя друзьями в шлюпе северной оснастки. Более того, история его не давала ответа на кое-какие беспокоящие всех вопросы, потому многие и сомневались в ее правдивости.

- Они обезумели, - рассказывал Уурф, - или их прокляли, эту пару: и длинного и короткого. Я заподозрил это еще под стенами Запретного Города, когда они пощадили нас. А тут они взяли курс на запад и все плыли, плыли, плыли, не беря парусов, на рифы, не меняя курса, и Звезда Ледяных Полей все оставалась по правую руку, - и я уверился в этом. Они почти не говорили, почти не спали и не смеялись. О’ла, их прокляли! Нас четверых - Тиивса, Ларлта, Оувенайиса и меня - они словно не замечали, но и не обижали. У нас ведь были с собой амулеты против злой магии. Но мы поклялись быть рабами до смерти, ведь мы - люди Запретного Города и мы не бунтовали.

Мы плыли много дней. Сперва море было пустым и спокойным, только очень маленьким, оно словно подгибалось и на юг, и на север, и на жуткий запад, как будто заканчивалось в часе пути под парусами, а затем стало таким же и за спиною, на востоке. Но громадная ладонь северянина, словно проклятье, лежала на рукояти руля, а сменявшая ее небольшая рука Серого была не мягче. Мы четверо сидели на палубе - работы с парусами было немного - и метали кости с утра до ночи, играли на одежду и амулеты, не будь мы рабами - прозакладывали бы свои шкуры и кости.

Чтобы уследить за днями, я обвязал нитку вокруг своего большого пальца и каждый день переносил ее на следующий палец, и с мизинца правой руки она перекочевала на левый мизинец, а потом и на левый большой палец. Тогда я одел ее Тиивсу на большой палец правой руки, а когда она переместилась на его левый большой палец, он передал ее Ларлту. Так считали мы дни и следили за ними. И с каждым днем пустело небо, а море съеживалось, наконец стало казаться, что море кончается в полете стрелы и с носа, и с кормы, и с бортов. Тиивс заявил, что мы попали на зачарованный плес, что нас по воздуху уносит к красной звезде, называемой Адом. Должно быть, Тиивс был прав. Вода не может так далеко простираться на запад. Я пересекал и Внутреннее Море, и Море Чудовищ… Я знаю, о чем говорю.

И когда нитка перешла на левый безымянный палец Ларлта, великий шторм обрушился на нас с юго-запада. Он все крепчал и крепчал целых три дня; вокруг вздымались бурлящие валы, выше мачт возносились их гребни, покрытые пеной. Люди не видели еще таких волн и не должны их видеть - не для нас они сотворены, не для наших морей. И там я еще раз убедился, что прокляты господа наши. Они словно не замечали шторма, если ураган брал на рифы обрывки красных парусов. Они не видели, как Тиивса смыло за борт. Не видели, что судно полузатоплено и до планшира наполнено пеной, что наши черпаки увенчаны ею словно кружки пива. Мокрые до нитки, они замерли на корме, вцепившись в рулевое весло, и правили прямо вперед, словно повинуясь приказам лишь тех, кого слышат завороженные. О’ла! Их прокляли! Но какой-то злобный демон, должно быть, хранил еще их жизни для своих темных дел. Как иначе могли мы уцелеть в таком шторме?

Ведь когда нитка оказалась на левом большом пальце Ларлта, на смену высящимся крутым волнам и студенистой пене пришли отлогие черные водяные холмы, ветер лишь рябил их поверхность, но более не пенил ее. Когда наступил рассвет и мы впервые увидели эту воду, Оувенайис крикнул, что волшебство гонит нас по морю черного песка, а Ларлт стал уверять, что шторм занес нас в океан сернистой нефти, - говорят, он кроется под землей, а Ларлт видел черные пузырящиеся озера на Крайнем Востоке. А я вспомнил, что говорил Тиивс и подумал: не занес ли ветер клочок воды с нами через воздух в иной океан, что лежит на поверхности иного мира. Но заслышав такие речи, Серый перегнулся за борт, зачерпнул ведро воды и окатил нас, так что мы теперь знали: корабль наш в воде, и вода вокруг солона, где бы ни было это море.

И тогда он велел нам починить паруса и привести шлюп в порядок. К полудню мы летели на запад еще быстрее, чем в бурю, - такими длинными были водяные холмы и так быстро неслись они вперед, что за день мы одолевали лишь пять или шесть этих отлогих гор. Клянусь Черными Идолами, ох и длинны же были они!

Так нитка перекочевала на пальцы Оувенайиса. Но облака свинцовой пеленой висли над нами, и странное море тяжко сжимало корпус, мы не знали даже, солнца ли свет приходит к нам или лучи какой-нибудь призрачной луны… а когда мы увидели звезды, они показались нам незнакомыми. Но тяжелая рука северянина все белела на рулевом весле, вместе с Серым они глядели вперед. Но минул третий день, как вынесло нас на черную гладь, и северянин нарушил молчание. Горькая, страшная улыбка искривила его губы, я услышал слова: “Блеклые Берега”, и ничего больше. Серый кивнул, словно в словах этих крылось зловещее волшебство. Четыре раза слыхал я эти слова из уст его, и потому впечатаны они в мою память.

Дни становились темнее и холоднее, облака опускались все ниже и ниже и давили на нас, словно крыша огромной пещеры. И когда нитка была уже на указательном пальце Оувенайиса, впереди мы заметили, как что-то грузное и неподвижное вырастает из моря, и мы догадались, что перед нами Блеклые Берега.

Побережье вздымалось все выше и выше, и мы видели уже башнями взметнувшиеся базальтовые скалы, усеянные серыми крапчатыми валунами, похожими на яйца гигантских птиц… Но птиц там не было, ни больших, ни малых. Выше утесов темнели облака, у воды бледнела полоска песка - и все. Тогда северянин шевельнул рулевым веслом и послал шлюп прямо вперед, словно обрекая нас всех на погибель. Но в последний момент чуть ли не в локте проскочили мы мимо опасного окатанного рифа, едва выступавшего из гребня отлогого вала, и Фафхрд ввел нас в тихие воды. Мы бросили якорь и оказались в безопасности.

И тогда северянин и Серый, словно во сне, облачились в легкие кольчуги и круглые шлемы без плюмажей - то и другое побелело от соли и морской пены. Пристегнув мечи к поясам, накинув длинные плащи на плечи и прихватив немного воды и пищи, они велели нам спускать лодку. Я сел за весла и довез их до берега, а они ступили на пляж и направились к утесам. И хотя я был изрядно напуган, я крикнул им вслед: “Куда вы? Нам идти следом за вами? Что нам делать?”. Ответ последовал не сразу. Не поворачивая головы, Серый сказал голосом низким и хриплым, скорее шепотом: “Не идите за нами. Мы обречены. Возвращайтесь, если сумеете”.

И я склонил голову перед его словами, а потом погреб обратно к кораблю. Вместе с Оувенайисом и Ларлтом следил я с борта корабля за тем, как взбираются они на округлые высокие скалы. Обе фигуры все уменьшались, наконец фигура северянина сделалась комариком на скале, а его серый собрат уже вовсе исчез из виду. А потом с берега задул ветер, поднялась зыбь, и мы могли уже поднимать паруса. Но мы остались… ведь мы же клялись служить им. Разве я не мингол?

Темнело, наступал вечер, ветер крепчал, крепло и наше желание уносить ноги - пусть даже только для того, чтобы утонуть в неизвестном море. Такой трепет внушали нам странные округлые скалы Блеклых Берегов: ведь в свинцовом воздухе не было ни чаек, ни ястребов, ни других птиц… у воды не было даже водорослей… Что-то блеснуло на гребне утесов, это видели все мы трое. Но лишь в третьем часу ночи подняли мы якорь и оставили Блеклые Берега за спиной.

Прошло еще несколько дней, вновь разразился страшный шторм, который, должно быть, забросил нас обратно в знакомые моря, Оувенайиса смыло за борт, а Ларлт свихнулся от жажды. В конце концов я и сам уже перестал понимать, что происходит. Меня выбросило на берег у Квармолла, со многими трудами я добрался до Ланхмара. Но до сих пор во сне вижу эти черные утесы, а на них - белые кости бывших хозяев… черепа их с пустыми глазницами, молчаливо взирающие на что-то ужасное и смертельно опасное.

Не осознавая усталости в натруженных мышцах, Серый Мышелов червем проскользнул за последний булыжник, цепляясь ногами и руками за неглубокие щели на стыке гранита и черного базальта, и наконец выпрямился во весь рост на кромке округлых скал, обступивших Блеклые Берега. Рядом был Фафхрд - в выбеленной солью кольчуге и шлеме. Но и друга он видел смутно, вдали, как через толстое стекло. Перед ним же были только два черных глаза, пустые туннели, уводящие вдаль, и казалось, он глядит в них целую вечность и уводят они к скорби и ужасу, что были когда-то за Внешним Морем, а теперь оказались рядом. Только эти глаза видел он, поднявшись из-за игорного стола под низким потолком ланхмарской таверны. Смутно он помнил зевак на пристани в Крае Земли, ярость бури и пену волн, колыхание черного моря и ужас в глазах Уурфа-мингола, но и память обо всем этом проступала словно сквозь толщу стекла. Смутно понимал он, что на них с приятелем легло проклятье, и источник его рядом.

На всей равнине, простиравшейся перед ними, не было даже признака жизни. Прямо перед ними базальтовая скала обрывалась в черную котловину, наполненную черным песком - мелкими частицами железной руды. В песке этом тонули десятка четыре чернильно-черных, овальных, разных по размеру валунов - так показалось сперва Мышелову. Только слишком уж круглыми они были, слишком правильными, и до сознания Мышелова медленно стало доходить - не валуны это, а черные яйца чудовищ… Были там небольшие, но были и такие, что не обхватить человеку, а одно - величиною с шатер.

На песке валялись кости, большие и малые. Мышелов признал клыкастый череп вепря, два поменьше показались волчьими. Был там и скелет огромной хищной кошки. Возле него белели лошадиные кости, а за ними ребра человека или обезьяны. Поблескивающим белым кольцом окружали кости громадные черные яйца.

Откуда-то повелительно, тонко, но ясно, прозвучал бесстрастный голос:

- Воинам - судьба воинов.

Голос был знаком Мышелову - он столько недель стоял в его ушах, - слова, сошедшие с языка бледнолицего с выпуклым лбом, что сидел тогда в черной одежде рядом с ними в ланхмарской таверне. Еле слышный шепот раздался прямо в мозгу: “В смерти всегда повторяется прошлое, и всегда это смерти на руку”.

А потом Серый Мышелов увидел, что перед ним уже не совсем безжизненные края. Движение вернулось на Блеклые Берега. Одно из больших черных яиц лопнуло, затем другое, трещины зазмеились по скорлупе, они ширились, осколки падали на черный песок.

Мышелов понимал, что вокруг все вершится по приказанию первого, тонкого голоса. Понимал, что близок конец, и они теперь там, куда велел им отправляться этот голос, - за Внешним Морем. Но не в силах шевельнуться, он лишь тупо следил за ходом чудовищных родов. Перед ним под нависшим свинцовым небом из яиц проклевывались две смерти - для него самого и его сотоварища.

Намеком на участь, ждавшую их с северянином, длинный, словно меч, коготь мелькнул в трещине, расширяя ее. Скорлупа стала осыпаться быстрее.

Вылупившиеся в сгущающейся мгле существа показались нереальными даже оцепеневшему Мышелову, они неуверенно пошатывались на двух ногах, словно люди, только ростом были чуть выше. Головы ящеров охватывали костистые гребни, напоминавшие шлемы, у обоих были темные птичьи лапы с когтями, а средний коготь в них выступал на ярд. В полутьме они казались мерзкой карикатурой на облаченных в броню витязей с мечами. Тьма только оттеняла желтый свет их мигающих глаз.

И тогда голос воззвал вновь:

- Воинам - участь воинов.

При этих словах с Мышелова словно упали путы. На мгновение ему даже показалось, что он пробуждается от сна. Тут раздался мерзкий, настойчивый визг вылупившейся узкомордой твари - и обе рванулись к ним. Он слышал, как за спиной с легким звоном вырвался из ножен меч Фафхрда. Мышелов мгновенно обнажил собственный клинок, тут же встретив им удар будто стального когтя, направленного ему в горло. Рядом и Фафхрд отразил удар другого чудовища.

А дальше началось кошмарное побоище. Котти резали и кололи, будто мечи. К счастью, не столь быстро, чтобы их нельзя было отбить, хотя против двух клинков было четыре. Мощная костяная броня отражала все контрудары. Вдруг обе твари повернулись к Мышелову, но, ударив сбоку, Фафхрд спас его. Обоих приятелей медленно теснили назад, к обрыву. Твари, казалось, не уставали, словно были они из металла и кости, не из плоти. Мышелову представилась собственная уже недалекая смерть. Какое-то время еще они с Фафхрдом смогут отбиваться, а потом все решит усталость - удары их станут реже и слабее, и твари возьмут их жизни.

Словно предвещая такой исход, коготь зацепил его запястье. Вот тогда-то он и вспомнил темные бездонные глаза, что отправили их через Внешнее Море, голос, что обрек их судьбе. Странная сумасшедшая ярость овладела им, не против самих тварей была она обращена, а против их господина. Черные мертвые глаза словно взирали на них из черного песка. И он потерял контроль над собой. Когда чудовища обрушились вместе на Фафхрда, он не бросился другу на помощь, он скользнул мимо в низину, к погруженным в песок яйцам.

Оказавшись перед двумя чудовищами сразу, Фафхрд рубил как сумасшедший, громадный меч свистел, унося остающиеся в громадных мышцах крохи сил. Он даже и не заметил, когда второе чудовище припустило следом за его другом.

Мышелов был уже среди яиц, перед тем, что казалось с виду глаже и меньше других. Он обрушил свой меч на яйцо. Рука сразу же онемела, но яйцо раскололось.

И тогда Мышелов увидел источник зла, заразившего Блеклые Берега, что лежало в черном песке, пока дух его бродил в далеких краях и зазывал мужей на погибель. За спиной его шуршали шаги, отрывисто клекотало чудовище, назначенное погубить его. Но он не думал оборачиваться. Он поднял свой меч и со свистом еще раз обрушил его вниз… на того, который тайно услаждался муками существ, которых вел сюда зов смерти, - прямо на выпуклый лоб бледнолицего с тонкими губами.

И стал ждать разящего удара когтем, но его не последовало. Обернувшись, он увидел чудовище распростертым на черном песке. Вокруг в пыль рассыпались другие яйца. Черным силуэтом на сером небе Фафхрд ковылял к нему, и глубокий гортанный голос его говорил, нет рыдал, слова изумления и облегчения. Смерть покинула Блеклые Берега, источника проклятия больше не было. Где-то рядом возбужденно вскрикнула морская птица…

Фафхрд с Серым Мышеловом подумали о долгой, без колеи, дороге назад в Ланхмар.

V. Воющая башня

Звук не был громок, но, казалось, наполнял собой и обширную темную равнину, и бледное, еще не погасшее пустое небо: плачущий вой, слабый и монотонный, он не был бы слышен, когда бы не легкое завыванье, звук зловещий и древний, в чем-то схожий с диким, лишь изредка покрытым растительностью ландшафтом и варварским одеянием у троих, что укрывались в неглубокой рытвине возле умирающего костерка.

- Волки, должно быть, - проговорил Фафхрд. - Знакомый вой… В Холодных Краях они охотились за мной. Но теперь, Мышелов, от тех холодных земель нас отделяет океан, да и в звуках я слышу различия.

Мышелов плотнее запахнул серый шерстяной плащ. Вместе с Фафхрдом он поглядел на третьего, что молчал. Он был одет просто - истрепанный плащ, потертые ножны короткого меча. С удивлением они заметили, что глаза его - белесые глазницы на морщинистом лице - уставились в пространство, а сам он дрожит.

- Так, значит, тебе уже не раз доводилось бывать на этих равнинах, - обратился Фафхрд к проводнику на гортанном языке его народа, - потому-то мы и просили тебя показать этот путь. Ты должен хорошо знать эти края. - В последних словах крылся вопрос.

Проводник судорожно глотнул и рывком кивнул.

- Я слыхал этот голос вдалеке, - быстро и неразборчиво проговорил он. - И в другое время года. Известно, люди исчезали. Есть рассказы. Говорят, мужчины слышат этот голос во сне. Он завлекает их куда-то… недобрый звук.

- Какой же волк - добрый волк? - задумчиво прогрохотал Фафхрд.

Еще было достаточно светло, и Мышелов разглядел упрямое, напряженное выражение на лице проводника, тот продолжал:

- Я никогда не видел волка в этих краях и не говорил с человеком, кто убивал его. - Он умолк, потом сбивчиво и отстраненно заговорил. - Рассказывают о старой башне, где-то здесь на равнине… Говорят, звук здесь сильнее. Я не видел ее. Говорят…

Он резко умолк. Теперь он уже не дрожал, а словно ушел глубоко в себя. Мышелов пробовал задать ему несколько наводящих вопросов, но ответом ему всякий раз были только какие-то восклицания: ни утвердительные, ни отрицательные.

Догорали рдевшие под белым пеплом угольки. Ветерок шелестел в редкой траве. Звук теперь прекратился или, напротив, так глубоко впился в память, что разум более не слышал его. Сонно глядя за сгорбленную спину Фафхрда, Мышелов обратился мыслями к дальнему, полному таверн, Ланхмару, что был в лигах и лигах пути отсюда, за чужедальними землями, за неизведанным океаном. Безграничная тьма давила.

На следующее утро проводник исчез. Потягиваясь, с наслаждением вдыхая прохладный густой воздух, Фафхрд со смехом пояснил причины его отсутствия.

- Фух! Я же видел, эти равнины ему не по вкусу, хоть он и болтал, что пересек их семь раз. Не человек - какой-то клубок суеверий! Видал, как он заквакал, когда завыли эти волки? Мое слово: бежал он к своим друзьям, которых мы оставили у последней воды.

Мышелов, тщетно оглядев пустой горизонт, согласно кивнул, впрочем не столь уверенно. И ощупал кисет.

- Ну, по крайней мере этот нас не ограбил, если не считать двух золотых, пошедших в задаток.

Смех Фафхрда обрушился на его приземистого приятеля, и он грохнул Мышелова кулаком между лопаток. Мышелов перехватил руку и резким рывком, изогнувшись, бросил северянина на землю… борьба продолжалась и на земле, наконец Мышелов оказался припечатанным к ней лопатками.

- Идем, - ухмыльнулся вскакивая Фафхрд. - Не впервые нам скитаться по неизвестным землям в одиночку.

В этот день они протопали далеко. Мускулистое, пружинистое тело позволяло Мышелову не отставать от широко меряющего шагами землю Фафхрда. К вечеру, сорвавшись с тетивы его лука, пропела стрела, и уложила что-то похожее на антилопу с тонкими гребнистыми рожками. Незадолго до этого они наткнулись на чистый источник и наполнили водой свои бурдюки. И когда настал поздний летний закат, они разбили лагерь и, причмокивая, жевали отменно прожаренное мясо с румяным жирком.

Мышелов дочиста облизал пальцы и губы, а потом взошел на ближайший пригорок, чтобы выбрать путь на следующий день. Мгла, растворившая горизонт после полудня, рассеялась, и теперь он мог далеко заглянуть в прохладный пряный простор, покрытый волнами колышущейся травы. В тот миг путь в Ланхмар не казался ни долгим, ни утомительным. Потом глаза его заметили какой-то выступ на горизонте, в той стороне, куда они направлялись. Слишком четкий для дерева, слишком правильный для скалы - к тому же он еще не видел ни деревьев, ни скал в этой земле. Крошечным зубом чернел этот выступ на краю неба. Явно дело рук человека: какая-то башня.

И тут звук вернулся. Он шел отовсюду, словно слабо подвывало само небо, словно скорбно скулила вся необозримая твердь. На этот раз он был громче, в нем слышалась странная смесь печали и укоризны, горя и угрозы.

Фафхрд вскочил на ноги, замахал руками, и Мышелов услышал веселый голос приятеля:

- Идите, идите сюда, волчата, идите к теплу нашего костра. Пламя опалит ваши холодные носы. А я пошлю вам навстречу своих бронзовоклювых птичек поздороваться, а друг мой, Мышелов, покажет, как жужжит камень, вылетевший из пращи, - совсем как пчела. Мы обучим вас мистериям топора и меча. Приходите, волчата, в гости к Фафхрду и Серому Мышелову. Ждем вас, волчата… или же тебя, величайший из всех волков!

Грохочущий хохот, который завершил этот вызов, словно сраженный смехом на время приглушил невозможный звук, а теперь вой снова медленно набирал силу. Мышелов приободрился и с легким сердцем рассказал Фафхрду о том, что увидел вдали, и напомнил другу, что рассказывал проводник о связи звука и башни.

Фафхрд вновь расхохотался и высказал догадку:

- Должно быть, грустные серые монашки устроили в ней логово. Завтра мы все увидим, все равно туда и направляемся: это всегда неплохо - убить волка.

Великан был в прекрасном расположении духа и не хотел говорить с Мышеловом о серьезном и грустном. Напротив, он затянул застольную, а потом завел старинные кабацкие истории, после каждой бородатой шутки ударяясь в зычный хохот и приговаривая, что они пьянят его, заменяя вино. Он поднял такой шум, что Мышелов уже не понимал, прекратился ли странный вой или временами еще доносится. Однако когда, плотно закутавшись в одеяла, они улеглись под призрачным светом звезд, воя не было.

На следующее утро Фафхрд исчез. И еще не накричавшись в тщетном ожидании ответа, не обыскав все окрестности, Мышелов уже знал - глупые, смешные подозрения его стали уверенностью. Он мог еще видеть башню, но в ровном желтом утреннем свете она отступила вдаль, словно бы старалась убежать от него.

Ему даже представилась крохотная фигурка на полпути к башне. Это, он понимал, было чистейшей иллюзией. Слишком велико было расстояние. Тем не менее он потратил немного времени, чтобы прожевать и проглотить аппетитный кусок холодного мяса. Еще несколько кусков он завернул и положил в мешок, запил водой и отправился в путь - широкой пружинистой рысью, что способен был выдерживать часами.

На дне следующего же овражка земля оказалась много мягче; он прочесал впадину вдоль и поперек в поисках следов Фафхрда и нашел их. Расстояние между отпечатками было большим - северянин явно бежал.

Ближе к полудню ему попался ключ, он лег и напился, чтобы быстрей отдохнуть. Незадолго перед этим ему снова попались следы Фафхрда. Но теперь на мягкой земле он заметил еще один след, протянувшийся в ту же сторону, куда ушел Фафхрд. След был не столь свежим, старше по крайней мере на день, и чуть вихлял. Судя по размеру и форме отпечатков - их вполне могли оставить сандалии проводника. В середине ступни угадывались следы ремней, как раз там они были и на обуви проводника.

Мышелов упрямо трусил вперед. Вес мешка, скатки из плаща, бурдюка с водой и оружия уже начинал чувствоваться. Башня заметно приблизилась, хотя солнце еще скрывало детали. По его подсчетам, он уже миновал половину пути.

Волнистая поверхность все не кончалась, бесконечно тянулась вдаль, словно во сне. Неровности на пути он замечал не столько зрением, сколько мышцами - через крохотные усилия, то облегчавшие, то затруднявшие бег. Невысокие кустики, по которым он мерил свое продвижение, были похожи как две капли воды. Редкие овражки не мешали -их легко было перескочить. Лишь однажды неподалеку зеленоватая змея подняла плоскую голову с камня, на котором грелась, и уставилась на него, да кузнечики время от времени выпархивали из-под ног. На бегу, чтобы экономить силы, он едва касался земли - ноги так и несли его вперед, - ведь он привык соразмерять свой шаг с походкой рослого друга. Расширившиеся ноздри втягивали и выбрасывали воздух. Широкий рот был закрыт. Глаза на загорелом лице сурово и целеустремленно глядели вперед. Он понимал, что, даже стараясь изо всех сил, едва ли сумеет нагнать длинноногого и сильного приятеля.

С севера надвинулись облака, громадные пятна теней заскользили по траве, наконец облака совсем затянули солнце. Теперь башню можно было разглядеть получше. На темной поверхности ее чернели точки - должно быть, небольшие окна.

Когда он остановился на невысоком гребне, чтобы перевести дух, застигнув его врасплох, вновь послышался звук, что невольно заставило его зябко поежиться. Или это низкие облака усиливали неземное звучание, или действовало одиночество, но в звуке слышалась не печаль, а скорее опасность. Во всех случаях ритмичные биения его, налетавшие словно порывы ветра, стали звучнее.

Мышелов рассчитывал оказаться у башни к закату. Но звук возник слишком рано - должно быть, Фафхрд попал в беду и это нарушило его расчеты. Поразмыслив, Мышелов решил, что следует поторопиться. Решение он принял мгновенно. Большой мешок, бурдюк, скатанный плащ, меч и доспехи полетели в кусты, он оставил себе лишь длинную нижнюю куртку, прихватил длинный кинжал и пращу. Избавившись от груза, он припустил вперед. Низкие облака потемнели. Закапали редкие капли дождя. Он не отрывал глаз от земли, следя за неровностями и скользкими местами. Звук все усиливался, и с каждым шагом тембр его изменялся, удаляясь все больше и больше от сколь-нибудь привычных звуков.

Бескрайние просторы вдали от башни были просто безлюдны, здесь же они были опустошены. Покосившиеся и осевшие сараи и дома, одичавшие поля и огороды. Ряды обрубленных и поваленных деревьев, следы заборов, тропинок, полей - все говорило, что здесь жили люди… жили давно. Теперь уцелела лишь каменная громада башни… упорная и непоколебимая. От нее ли исходил звук? Или это лишь казалось?

Мышелов забеспокоился, но, не дрогнув, переменил курс и припустил по касательной, пользуясь как укрытием насквозь продуваемой ветром жидкой грядой деревьев и кустарника. Осторожность была его второй натурой. Душа его протестовала против схватки с волками или со сворой собак на открытом пространстве.

Он уже добрался до башни и даже начал обходить ее сзади, когда сообразил, что его сомнительное укрытие заканчивается поодаль от стен. Башня стояла чуть в стороне от окружавших ее руин.

Мышелов застыл за посеревшим от непогоды осевшим амбаром и машинально нашарил рукой пару камней, по весу годящихся для пращи. Крепкая грудь его все еще вздымалась, качая воздух, словно мехи. Потом он заглянул за угол, хмуро посмотрел на башню и сгорбившись замер.

Зачем мне рваться туда, подумал Мышелов, есть ли смысл штурмовать крепость, которую никто и не защищает? Незамеченным не подобраться, наблюдатель сверху мог бы уже давно заметить его приближение. Оставалось идти прямо к дверям, рискуя подвергнуться неожиданной атаке. Так Мышелов и поступил.

Он еще не прошел и половины пути, но мышцы его напряглись до предела. Он был убежден, что за ним следят… что его караулит нечто, настроенное более чем недружелюбно. После долгого бега голова была необыкновенно легкой, а восприятие невероятно обострилось. Даже на фоне бесконечного жуткого воя он различил, как со лба одна за одной скатываются редкие капли, не становясь дождем. Он успел заметить размер и форму каждого темного камня в стене над еще более темным проемом. Он ощущал запахи камня, дерева, почвы… не было только тяжелой вони звериного логова. И в тысячный раз Мышелов попытался представить себе возможный источник звука. Дюжина свор гончих в подземелье? Похоже, похоже, но не совсем. Что-то оставалось неясным. Теперь темные стены были совсем рядом, и он изо всех сил пытался разглядеть хоть что-нибудь во мраке входа.

Слабый далекий скрежет в иное время мог бы и не послужить достаточным предупреждением, но ведь он был едва ли не в трансе. Быть может, лишь внезапная легкая тень, упавшая на его голову, выпрямила тугую тетиву его мышц, и с кошачьей быстротой он метнулся в башню… инстинктивно, даже не глянув вверх. Конечно, у него не было ни секунды на размышления: грубый тесаный камень едва не расплющил ускользнувшее тело, чуть не задел пятки. Воздух толкнул его в спину, мощный удар сотряс землю. Он обернулся: громадный каменный куб наполовину перекрыл дверной проем. Лишь несколько мгновений назад он был еще одним из зубцов.

Заметив, как вдавился в землю каменный блок, Мышелов впервые за весь день ухмыльнулся, почти расхохотался от облегчения.

Глубочайшее молчание пугало. Мышелов заметил, что вой совсем прекратился. Он оглядел пустое округлое помещение и шагнул к лестнице, что винтом закручивалась кверху у стены. Ухмылка его стала теперь опасной - деловой. На первом же этаже он обнаружил Фафхрда… и… некоторым образом… проводника. А еще загадку…

Как и нижнее помещение, комната занимала всю башню. Из разбросанных щелей-окошек смутный свет проливался на расставленные вдоль стен сундуки, на сухие травы и высушенные трупики птиц, мелких млекопитающих и рептилий, свисавшие с потолка будто в аптеке. Вокруг полно было всякого хлама, впрочем опрятно разложенного, в расположении его чувствовалась извращенная логика. На столе грудились закупоренные бутыли и кувшины, ступки с пестиками, странные инструменты из кости, стекла и рога, в жаровне тлели уголья. Там стояла и тарелка с грудой обглоданных костей, рядом с ней - заложенная кинжалом книга в бронзовом переплете.

На накрытом шкурами невысоком деревянном топчане лицом кверху лежал Фафхрд. Бледный, он тяжело дышал, словно в опьянении. Северянин не отозвался, и когда Мышелов слегка толкнул его и тихо шепнул имя друга, и потом, когда тот вовсю потряс его и заорал над ухом. Но озадачило Мышелова вовсе не это, а множество повязок из холста, что перетягивали конечности Фафхрда, его шею и горло, - пятен на них не было, не было под ними и ран, в чем он убедился, сдвинув повязки. И явно это были не путы.

А рядом с Фафхрдом, так что тот едва не касался рукояти, в ножнах лежал огромный меч.

И только тут Мышелов заметил проводника, скрючившегося в темном углу за кушеткой. Он был перевязан точно так же. Но на повязках проступали ржавые пятна, было понятно - он мертв.

Мышелов снова попытался разбудить Фафхрда, но лицо великана оставалось застывшей мраморной маской. Мышелов чувствовал, что спутник его не вполне здесь… ощущение это пугало и сердило его.

И пока он волновался и размышлял, с каменной лестницы до слуха его донеслись неторопливые шаги. Звуки медленно огибали башню. Спускавшийся тяжело дышал и мерно пыхтел. Мышелов спрятался за столами и не отрывал глаз от черной дыры в потолке, куда уходила лестница.

Появившийся на ней человек оказался согбен старостью и невелик ростом, он был облачен в грязные лохмотья, столь же неопрятные, как и все содержимое комнаты. Он был лыс, только мясистые уши его прикрывали свалявшиеся пряди седых волос. Когда Мышелов выскочил из укрытия, выставив кинжал, старик даже не попытался увернуться, напротив, словно одержимый ужасом, он дрожал, странно булькал и бессмысленно сучил руками. Ткнув толстую свечу в жаровню, Мышелов поднес ее прямо к лицу старика. Ему никогда еще не приходилось видеть ни столь расширившихся глаз - они буквально выкатывались белыми шариками из глазниц, ни губ - столь узких, бесстрастных и жестоких.

- Ты умер. Ты же умер! - хрипел старик, тыкая дрожащим пальцем в сторону Мышелова. - Тебя не должно быть. Я убил тебя. Зачем же я тогда подпирал громадный камень, чтобы он мог обрушиться от легкого толчка? Ты пришел не потому, что тебя завлек сюда звук. Ты пришел погубить меня и помочь своему другу. Поэтому я и убил тебя. Я же видел, как падал камень. И ты был под ним. Ты же не мог ускользнуть. Ты мертв.

И он потрусил к Мышелову, отмахиваясь от него, как от дыма. Но когда руки его прикоснулись к живой плоти, старик взвизгнул и отпрянул в сторону.

Мышелов последовал за ним, многозначительно крутя ножом.

- Ты угадал. Я пришел за ним, - ответил он, - верни мне друга. Подними его с ложа.

К удивлению Серого, старик более не раболепствовал, а твердо замер на месте. Выражение ужаса в его немигающих глазах слегка отступило. Но ужас не исчез, а вместе с тем появилось и еще что-то. Старик прошел мимо Мышелова и присел на стул рядом со столом.

- Тебя я не очень опасаюсь, - пробормотал он оглядываясь. - Но вот кое-кого мне приходится здесь бояться. А тебя я боюсь лишь потому, что ты мешаешь защищаться от них и принять необходимые меры. - Голос его стал жалостливым. - Не мешай мне, ты не должен этого делать.

Мышелов нахмурился. Теперь ужас уже исказил и лицо старика - в странных словах его не было лжи.

- И все же ты должен поднять моего друга.

Старик не ответил. Мельком глянув на Мышелова, он отстраненно поглядел в стенку, потряс головой, и потом лишь заговорил:

- Я не боюсь тебя. Я измерил глубины страха. Ты не знаешь их. Разве это ты прожил многие годы в одиночестве рядом с этим звуком, зная, что он означает? Я прожил.

Я был рожден в страхе. Он пропитал кости и кровь моей матери. И моего отца, и моих братьев. Слишком уж много магии было повсюду… А я был всегда одинок и в доме, и в моей семье. Еще когда я был ребенком, все боялись и ненавидели меня, все - даже рабы и громадные псы, что, рыча и скалясь, пресмыкались предо мной.

Но мой страх был сильнее их страха… ведь разве не умерли все они, так что даже тени подозрений не пало на меня до последних дней? Я знал, что мне стоять одному против всех, и я не делал оплошностей. Когда все началось, они каждый раз думали, что я - то и окажусь следующей жертвой. - Он кашлянул. - Они считали, что я слаб, хил и глуп. Но разве не передушили друг друга мои братья? Разве не ослабела моя мать, разве она не угасла? Разве отец не спрыгнул со страшным воплем с вершины этой башни?

Собаки ушли последними. Они ненавидели меня сильнее, чем всех остальных, чем отца, и самая слабая из них охотно перегрызла бы мне глотку. Они были голодными - ведь кормить их стало некому. И я заманил их в глубокий погреб, прикинулся, что убегаю, а когда все оказались внутри, бросился к двери и заложил ее на засов. Много ночей они выли и лаяли внизу, но я был уверен, что мне-то ничего не грозит. Постепенно вой затихал - псы убивали друг друга, выжившие черпали силы из трупов убитых. Они долго держались. Но наконец внизу стал мстительно завывать вечерами лишь один тонкий голос. Каждую ночь отходил я ко сну, повторяя: “Завтра настанет тишина”. Но каждое утро будило меня воем. Тогда я заставил себя взять факел, спуститься и заглянуть в погреб через окошко. Я долго следил, но в мерцающем свете ничто не шевельнулось, только белели кости и виднелись обрывки шкур. И я сказал себе: звук скоро исчезнет.

Тонкие губы старика сложились в горестную и несчастную гримасу, от которой Мышелов невольно поежился.

- Но звук так и не умер, даже начал становиться громче. И я понял, что хитрость моя оказалась напрасной. Ведь я убил только их тела, но не души, и скоро они обретут силу вернуться, чтобы убить меня, как всегда и намеревались. И потому отыскал я черные книги отца, чтобы магией навсегда погубить эти души или проклятием привязать их к столь дальним краям, откуда нет возврата. На некоторое время, казалось, я преуспел. Но весы вновь качнулись, и души стали одолевать. Все ближе и ближе подступали они… Иногда мне казалось, что среди воя я слышу голоса отца и братьев.

Однажды ночью, когда они подступили совсем близко, утомленный путник прибежал к моей башне. Странно глядели глаза его, и я поблагодарил благих богов, что послали его к моей двери, - я понял, что делать. Дал ему еды и питья и подмешал в него жидкость, что несет сон и отлучает нагой дух от плоти. Должно быть, они поймали его и разорвали, потому что тело путника истекло кровью и он умер. Это несколько утихомирило их… вой удалился, и не скоро стал приближаться вновь. Но боги были добры ко мне и всегда посылали гостя, прежде чем звук подступал слишком близко. Я научился перевязывать тела тех, кого подпаивал зельем, чтобы они могли протянуть подольше, и смерть моих жертв полнее удовлетворила тех, кто воет.

Тут старик умолк, странно затряс головой и слабо, с укоризной поцокал языком.

- Но вот что меня теперь беспокоит, - продолжил он, - они стали теперь жаднее или, быть может, поняли мою хитрость. Ведь теперь их труднее удовлетворить, они обступили меня отовсюду и теперь больше не удаляются. Иногда я просыпаюсь ночью и слышу, как они обнюхивают все вокруг, чувствую их морды у моего горла. Мне нужны мужчины, больше мужчин, чтобы они охраняли меня. Они мне необходимы. Этого, - он указал на оцепеневшее тело проводника, - они словно и не заметили, словно засохшую кость. Но этот, - палец его обратился к простертому Фафхрду, - этот задержит их надолго.

Снаружи стало темно, свет исходил лишь от дрожащего пламени свечи. Мышелов с яростью глядел на старика, восседавшего на стуле, будто неряшливо ощипанный петух. А потом перевел взгляд на Фафхрда: громадная грудная клетка друга вздымалась и опадала. Над бинтами выступала сильно побледневшая челюсть. Тут ужасный гнев и безмерное отвращение овладели им, и, забыв обо всем, он бросился на старика.

Но в тот миг, когда длинный кинжал уже был занесен для рокового удара, звук вернулся. Он словно вытекал из какой-то налитой до краев мраком ямы, сотрясая и башню и всю равнину, так что задрожали стены, и пыль взметалась с мертвых чучел, подвешенных к потолку.

Мышелов остановил клинок в ладони от горла старика, судорожно трясшего в ужасе запрокинутой головой. Звук вернулся, а это значило только одно: без старика Фафхрда не спасти. В нерешительности отпихнув старика в сторону, Мышелов склонился над другом, потряс его, заговорил. Ответа не было. И тогда он услышал голос старика. Тот дрожал, и слова его почти не были слышны за звуком, но в голосе его теперь слышались едва ли не наслаждение и уверенность.

- Тело твоего друга находится на грани жизни и смерти. И если ты будешь груб, равновесие нарушится. Если ты сорвешь сейчас повязки, он лишь быстрее умрет. Ты не можешь помочь ему. - И словно прочитав в глазах Мышелова вопрос, ответил: - Нет, противоядия нет, - и поспешно добавил, словно опасался отнять у него надежду: - он не беззащитен там. Он могуч. И дух его будет могучим. Быть может, ему окажется по силам утомить их. Если он переживет полночь, то, возможно, вернется.

Мышелов обернулся и поглядел на старика. И снова тот словно прочитал нечто в безжалостных глазах Мышелова, потому что произнес:

- Тем, кто воет, будет мало моей смерти от твоей руки. Убив меня, ты все равно не спасешь своего друга, наоборот - погубишь. Если ты отнимешь у них мою душу, они разорвут душу его.

Иссохшее тело старика дрожало в припадке возбуждения и страха. Руки тряслись, голова раскачивалась вперед-назад, словно у паралитика. Трудно было хоть что-то прочесть на дергающейся физиономии с остекленелыми блюдцами глаз. Мышелов медленно поднялся на ноги.

- А может, и не разорвут, - сказал Мышелов. - Погубит его, как ты говоришь, твоя смерть или нет, - он говорил медленным, размеренным тоном, - я все же рискну и убью тебя прямо сейчас, если ты не предложишь ничего лучшего.

- Подожди. - Старик попытался отвести кинжал Мышелова и отдернул порезанную руку. - Подожди. Есть способ помочь ему. Где-то там, - он широко махнул рукой вверх, - дух твоего друга бьется с ними. У меня еще есть этот состав. Я и тебе дам глотнуть. Тогда ты сможешь биться с ним рядом. Вместе вы победите. Но нужно торопиться. Гляди! Они уже набросились на него.

Старик показал на Фафхрда. Повязка на левой руке варвара утратила прежнюю белизну - на левом запястье рдело пятно, именно там, где может вцепиться собака. Увидев это, Мышелов почувствовал, как похолодело все его нутро. А старик все толкал что-то ему в руку.

- Пей! Пей скорее! - приговаривал он.

Мышелов поглядел вниз. Это был небольшой стеклянный флакон. Глубокий пурпур его содержимого напоминал цвет струйки, застывшей в уголке рта Фафхрда. Словно завороженный, он вытащил пробку, медленно поднес флакон к губам и…

- Быстрее, быстрее, - торопил старик, почти приплясывая от нетерпения, - половины будет довольно, и ты очутишься рядом с другом. Времени уже мало. Пей! Пей!

Но Мышелов не спешил. Вдруг осененный внезапной мыслью, он из-за поднятой руки поглядел на старика. И старик, должно быть, мгновенно прочел его мысль… Выхватив из книги кинжал, он с неожиданной быстротой бросился на Мышелова. И преуспел бы, не приди тот в себя и не выбей ударом кулака по руке кинжал, звякнувший где-то поодаль. Потом осторожно и расчетливо Мышелов поставил флакон на стол. Старик потянулся следом, попытался опрокинуть его, но железные руки Мышелова стальной хваткой стиснули его кулаки. Мышелов заставил старика опуститься на пол и прижал руки к камням, голова его откинулась назад.

- Да, - согласился Мышелов, - я выпью, не опасайся, но выпьешь и ты сам.

Старик издал полузадушенный визг и конвульсивно задергался.

- Нет! Нет! - кричал он. - Убей меня! Убей своим ножом! Только не это! Только не это! - Мышелов придавил коленями его руки, и нажал на подбородок. Вдруг старик затих и, глядя вверх с каким-то особенным блеском в белесых глазах, с суженными в точку зрачками, проговорил: - Это бесполезно. Я хотел одурачить тебя, остатки наркотика я отдал твоему другу. А у тебя в руках - яд. И мы оба умрем жалкой смертью, и твой друг безвозвратно погибнет.

Когда же он понял, что Мышелов не внемлет ему, старик снова начал яростно сопротивляться. Но Мышелов был неколебим. Старик глубоко прокусил ему мякоть большого пальца, но Серый все же заставил старика разжать челюсти и, взяв его за нос, влил пурпурную жидкость прямо в рот. Даже в глотке слышалась поступь смерти… Потом Мышелов допил остатки - жидкость с тошнотворно приторным запахом оказалась на вкус солоноватой как кровь - и стал ждать.

То, что он сделал, наполняло его отвращением. Никогда прежде ему не доводилось еще вызывать такой ужас в мужчине, да и в женщине. Уж лучше было убить старика. Выражение лица его теперь было как у младенца… под пыткой. Лишь этот несчастный старик, думал Мышелов, знает истинный смысл грозного воя, что отдавался в ушах. Мышелов едва не позволил старику добраться до кинжала, к которому тот вяло тянулся, но подумал о Фафхрде и сильнее прижал руки старика к полу.

Комната начала постепенно наполняться туманом, закачалась и стала медленно вращаться. Голова Мышелова кружилась, словно звук растворял сами стены. Что-то дергало его тело, с любопытством копошилось в мозгу. А затем его охватил вихрь абсолютной тьмы, содрогавшейся от демонического воя.

Но на обширной пустой равнине, которой тьма вдруг уступила место, звуков не было. Только жуткий холод. В лунном свете взгляду открывались бесконечные окаменевшие отлогими волнами скалы да резкий очерченный горизонт без всяких ориентиров.

Он ощутил, что рядом с ним находится нечто и пытается укрыться за его спиной. Вдруг неподалеку он заметил бледный силуэт… инстинктивно он понял, что это Фафхрд. И вокруг него бушевали нечеткие темные силуэты… свора. Тени собак то наскакивали, то припадали к земле… глаза их светились ярче бликов луны, длинные морды беззвучно щерились. Рядом жалась к нему какая-то тварь. И Мышелов ринулся на помощь другу.

Призрачная свора бросилась навстречу, и он приготовился отбиваться. Но вожак проскочил мимо его левого плеча, остальные разделились, обтекая его, словно бурлящий черный ручей. Тогда он понял, что пытавшаяся укрыться позади него тварь исчезла. Он обернулся и увидел, что черные силуэты гонятся за второй бледной тенью.

Она стремительно убегала, но они догоняли. Погоня перепрыгивала с одной каменной волны на другую. Вместе со сворой силуэт догоняли и высокие, с виду человеческие, фигуры. Все они медленно уменьшались в размере, пока не стали крошечными, почти незаметными. Но жуткая ярость и страх, источаемые ими, не пропадали.

А потом исчез призрачный свет луны, которой не было, остался лишь холод, скоро и он рассеялся в никуда…

Когда он проснулся, над ним склонилось лицо Фафхрда, тот приговаривал:

- Лежи, малыш. Лежи спокойно. Нет, я не ранен. Просто порвали руку. Не так уж и плохо. Не хуже, чем тебе.

Но Мышелов нетерпеливо тряхнул головой и оторвал свое ноющее плечо от ложа. В узких клинках солнечного света, света, что пронзал узкие окна, клубились пылинки, и тогда он увидел труп старика.

- Да, - ответил Фафхрд, когда Мышелов вяло отвалился назад, - теперь его страхи закончились. Они разделались с ним. Мне следовало бы ненавидеть его. Но кто может ненавидеть растерзанный труп? Когда я появился в башне, он дал мне снадобье. В моей голове что-то спуталось. Я поверил его речам. Он говорил, что питье сделает меня богом. Я выпил и оказался в аду - в холодной пустыне. Но теперь все позади, и мы на Нихвоне.

Мышелов же разглядывал свисавшие с потолка тщательно высушенные и, вне всяких сомнений, безжизненные тельца, и чувствовал удовлетворение.

VI. Затонувшая земля

- Ну, я родился в близнецах со счастьем, - радостно заорал Фафхрд, подскочив на месте так, что отнюдь не шаткий шлюп качнулся, несмотря на противовесы. - Я поймал рыбину посреди океана! Я вспорол ей брюхо! И погляди, малыш, что я нашел!

Серый Мышелов слегка отстранился от оказавшегося прямо перед его лицом измазанного рыбьей кровью кулака, сморщил нос с привередливой ухмылкой, поднял левую бровь и пригляделся. Предмет этот не казался крохотным даже на широкой ладони Фафхрда и, хотя был измаран кровавой слизью, поблескивал золотом. Это было кольцо… и ключ одновременно. Стержень ключа был отогнут под прямым углом к кольцу и ложился на палец при носке. На нем была какая-то резьба. Мышелову перстень не понравился - инстинктивно. Смутная тяжесть, что одолевала его уже не первый день, словно сошлась на блестящем предмете.

Во-первых, ему совсем не нравилось громадное соленое Внешнее Море, и только смелость и настойчивость Фафхрда, да собственная тоска по земле ланхмарской заставили его пуститься в долгое и, вне сомнения, рискованное путешествие над неизведанными глубинами. Во-вторых, ему не нравилось, что вокруг кипит вода от мальков… - на таком-то расстоянии от земли! Даже ровная тихая погода и попутный ветер беспокоили его, словно знаменовали впереди великие беды, как несет грозу медленно подступающее облачко. Слишком много удач - это опасно. И теперь это кольцо, прямо-таки свалившееся в их руки при удивительном стечении обстоятельств.

Они разглядели вещицу, Фафхрд медленно покрутил ее. На кольце можно было различить гравировку - морское чудовище увлекало под воду корабль. Изображение, впрочем, было весьма стилизовано, деталей было немного, так что нетрудно было и ошибиться. Но более всего Мышелова удивил незнакомый стиль рисунка, хотя он странствовал повсюду и знал мир.

Напротив, в памяти Фафхрда это кольцо пробудило странные воспоминания о неких легендах, что рассказывают долгими северными ночами вокруг костров из плавника: о дальних морских странствиях, о прибрежных набегах в незапамятные времена, вспоминались и кое-какие вещи. К примеру, остатки добычи невообразимо дальнего предка, поблескивавшие возле костра, - считалось, что ритуальная ценность их слишком велика, чтобы менять, продавать или дарить такие предметы. Вспомнились и зловещие неясные страхи, которыми пугали мальчишек, осмеливавшихся чересчур далеко заплывать в море просто так или в лодке. На мгновение зеленые глаза его затуманились, обветренное лицо стало серьезным, но лишь на мгновение.

- Прелестная вещица, согласись, - рассмеялся он. - И чью же дверь отпирает этот ключ? Дамочки какого-нибудь короля. Вот что я тебе, скажу, погляди: ключ этот как раз для королевского пальца. - Он подбросил ключ вверх, поймал и обтер о грубую ткань собственной рубахи.

- Я бы не стал надевать его, - предостерег Мышелов, -не иначе рыбина отъела его вместе с пальцем с руки мертвеца и со всем трупным ядом. Выбрось его.

- И посиди у борта, может, выловишь побольше? - лукаво ухмыльнулся Фафхрд. - Нет, мне довольно и этого. - Он надел кольцо на средний палец левой руки, стиснул кулак, критически оглядел его. - Годится и для драки, - добавил он.

Тут над водой блеснула чешуей крупная рыбина, чуть не ударившаяся о лодку, и Фафхрд подхватил свой лук, наложил на тетиву неоперенную стрелу с зазубренным тяжелым наконечником и стал внимательно вглядываться в воду, наступив ногой на балансир. От стрелы тянулась тонкая бечевка.

Мышелов глядел на него не без зависти. Громадный Фафхрд на борту корабля всегда обретал непривычную легкость и уверенность в движениях. Он становился на воде таким же проворным, каким был на суше Мышелов. Сам Серый вовсе не был сухопутной крысой и владел судном не хуже Фафхрда, но ему всегда становилось слегка не по себе, когда со всех сторон день за днем его окружала вода. Фафхрду в свой черед не по душе были города, хоть и в них находились для гиганта кое-какие удовольствия: таверны и уличные схватки. На борту корабля Мышелов становился осторожным и подозрительным: все искал течи, все боялся, что вспыхнет пожар, протухнет еда и сгниют тросы. Раздражала его и привычка Фафхрда радоваться бурям - тот вечно тянул время, не торопясь брать паруса на рифы. Несколько раздражало вдобавок и то, что подобные поступки друга нельзя было считать просто дурачеством.

Фафхрд продолжал внимательно вглядываться в медленно колыхавшуюся, убегающую назад воду. Длинные медно-красные волосы его были зачесаны назад и туго перевязаны. На нем была коричневая рубаха и брюки, на ногах легкие кожаные шлепанцы, которые легко сбросить. Пояс же, длинный меч и прочее оружие, конечно, были завернуты в промасленное тряпье от ржавчины и убраны. Никаких узоров и драгоценностей, кроме кольца.

Взгляд Мышелова миновал друга и устремился вдаль, к горизонту: по правому борту с носа начинали скапливаться облака. Почти с облегчением он подумал, что они наконец дождались скверной погоды. Потуже затянув тонкую серую рубаху на горле, он сдвинул руль. Почти закатившееся солнце бросало тень его скрючившейся фигуры на коричневый парус.

Звякнула тетива лука, стрела Фафхрда плеснула в воде. Тонкий линь, подобранный петлями в правой руке, со свистом разрезал воду. Северянин придерживал бечеву пальцем. Она слегка ослабла, потом скользнула к корме. Нога Фафхрда локтя на три скользнула по балке, связывающей шлюп с поплавком, за ней последовала другая и тоже оперлась о поплавок. Гигант лениво разлегся на балке, море омывало его ноги, осторожно подводя рыбину, он похохатывал и удовлетворенно бурчал.

- И каково же твое счастье на этот раз? - осведомился Мышелов чуть попозже, когда Фафхрд в уютной кабине на носу подавал ему нежное белое мясо, сваренное на жаровне. - Неужто нашел и браслет с ожерельем под пару кольцу?

Фафхрд ухмылялся с набитым ртом и не отвечал, словно важнее еды дела на всем свете не было и быть не могло. Но когда они растянулись чуть позже под звездной тьмою, по которой ползли черные пятна облаков, а ветер с правого борта подгонял их суденышко, он заговорил:

- Кажется, земля эта звалась Симоргией, она давно затонула в море, с тех пор прошли века и века. Но уже тогда мой народ совершал набеги в эти края, хотя до них долго шли под парусом, а весь обратный путь приходилось грести. Я плохо помню сказы о ней. Какие-то обрывки, что с детства запали в память. Но мне довелось видеть несколько безделушек, украшенных подобной резьбой, впрочем, совсем немного, две или три. В легендах, кажется, говорилось, что мужи этой дальней Симоргии были могущественными магами и утверждали, что властны над ветром, и над волнами, и над всякой тварью под ними. За это море и поглотило их всех. И теперь они там. - Он крутанул рукой, показывая пальцем на дно лодки. - В легендах говорилось, что однажды летом наши люди ушли в набег на эти края, но вернулась только одна лодка, да и то когда уже были потеряны все надежды, люди в ней умирали от жажды. Они говорили, что все плыли и плыли вперед, но так и не достигли Симоргии, ее скалистых берегов с приземистыми многооконными башнями. Следующим летом в набег ушло народа побольше, но Симоргии опять не нашли.

- Значит, - резко спросил Мышелов, - мы проплываем сейчас над этими затонувшими землями? И быть может, твоя рыбина сновала вокруг башни, вплывала и выплывала сквозь окна.

- Как знать… - отвечал Фафхрд сонным голосом. - Океан велик. И если мы оказались именно там, где ты думаешь, значит, мы почти дома… Вот так. А может, и нет. Я ведь не знаю, существовала ли Симоргия на самом деле. Творцы легенд умели приврать. В любом случае едва ли эта рыбина стара настолько, чтобы отъесть палец у мертвеца из Симоргии.

- Тем не менее, - тихо отозвался Мышелов, - я бы выбросил это кольцо.

Фафхрд хихикнул. Воображение его пробудилось, перед ним предстала сказочная Симоргия, не во тьме морской, под покрывалом донного ила, но такой, как была когда-то; живая, в давнем расцвете ремесел и торговли, сильная своим чужестранным чародейством. А потом картина перед внутренним взором его переменилась и он увидел узкую длинную двадцативесельную галеру своего народа, режущую волны в бушующем море. Золото и сталь поблескивали на стоявшем на корме капитане. Рулевой с вздувшимися мышцами удерживал свое весло. Лица гребцов-воинов горели восторженным нетерпением, стремясь к грабежу. Весь корабль был подобен кровожадному наконечнику стрелы. Он удивился, почему так ярко предстала его взору картина. Знакомые желания слегка растревожили и его кровь. Он ощупал кольцо, провел пальцем по резному изображению корабля и чудовища и снова хихикнул.

Мышелов достал из кабины неровную свечу с грубым фитилем, вставил ее в маленький роговой фонарь, что укрывал огонек от ветра. Фонарь слегка разгонял тьму у кормы. Теперь до полуночи была вахта Мышелова. Фафхрд быстро уснул.

Проснулся он от ощущения, что погода переменилась и требовалось поспешить с парусами. Мышелов звал его. Шлюп накренился так, что поплавок с правого борта лишь черкал по вершинам волн. Фонарь бешено раскачивался. Звезды можно было видеть лишь за кормой. Мышелов повернул шлюп к ветру, а Фафхрд взял паруса на тройной риф, а волны молотили в корму, иной гребень уже перехлестывал через борт.

Когда они снова легли на курс, он не сразу присоединился к Мышелову и, стоя на балансире, едва ли не впервые принялся размышлять, как шлюп выдержит волну. Лодка была не из тех, каким доверялись в его северном отечестве, но лучшей найти просто не удалось. Он тщательно прошпаклевал и просмолил ее, сделал заново все изношенные деревянные части, заменил треугольный парус квадратным и чуть нарастил борта на носу. Чтобы увеличить устойчивость, чуть позади мачты с обоих бортов он подвесил противовесы, выбрав для длинных поперечин прочнейшую древесину, и прогнул их подобающим образом, тщательно пропарив. Лодка была доброй работы, но он не обманывал себя - у нее было много слабостей, в том числе и неуклюжий набор. Вдохнув влажный соленый воздух, Фафхрд прищурился и поглядел в сторону ветра, чтобы оценить погоду.

Мышелов рядом заговорил:

- Выбрось кольцо, прежде чем оно накличет на нас ураган!

Фафхрд улыбнулся и широким жестом отмахнулся от друга.

- Нет. - И вновь повернулся лицом к первозданному хаосу, в котором ветер мешал беснующиеся волны с тьмой. Мысли о лодке и погоде отступили, он наслаждался, впивая повергающее в трепет вековечное буйство, раскачиваясь, чтобы не упасть, ощущая всякое движение лодки и еще что-то родственное разбушевавшейся, забывшей Бога стихии.

И тогда, лишив его сил и желания что-то делать, сковав словно заклятьем, все и случилось: стену бушующей тьмы пронзил увенчанный головой дракона нос галеры. Темные борта черного дерева, легкие весла, влажные отблески на металле - она так напоминала пригрезившийся ему корабль, что он даже онемел, не понимая, то ли началось новое видение, то ли повторяется старое, то ли своей же мыслью вызвал он эту галеру из тьмы веков. Нос ее вздымался все выше и выше.

С криком Мышелов навалился на румпель, изогнувшись в отчаянном усилии. Шлюп едва успел увернуться с пути вздымавшейся головы дракона. Но Фафхрду судно все еще казалось призрачным. Он не слышал, как кричал Мышелов, когда парус шлюпа наполнился с обратной стороны и резко вывернулся, рей ударил Фафхрда сзади под колени, сбросил вперед, но не в бушующее море… ноги его попали на узенькую полоску поплавка, он отчаянно балансировал на узкой опоре. В это мгновение сверху прямо на него опустилось весло галеры, он уклонился и, падая, инстинктивно ухватился за лопасть весла. Море крутило и вертело его, он держался и даже начал подтягиваться вверх по веслу, перебирая руками.

Ноги его онемели после удара. Он боялся, что не сумеет плыть. На мгновение он совсем позабыл и про Мышелова, и про шлюп. Одолев жадные волны, он добрался до борта галеры, ухватился за отверстие для весла. Тут только он оглянулся, в каком-то одурении обнаружив, что корма шлюпа удаляется, а над ней в неярком свете фонаря под серой шапкой белеет лицо Мышелова, взирающего на него с откровенной беспомощностью.

То, что случилось потом, немедленно рассеяло сковывавшие его чары. На него замахнулась рука, сжимавшая сталь. Изогнувшись, он поймал ее за запястье, ухватившись за борт, поставил ногу в весельный порт, потом на весло и дернул. Противник его выронил нож слишком поздно, не успев ухватиться, и вылетел за борт, брызнув слюной и лязгнув зубами. Инстинктивно развивая успех, Фафхрд спрыгнул на скамью гребцов, оказавшуюся последней, она наполовину уходила под палубу полуюта. Его ищущие глаза мгновенно обнаружили во тьме стойку с мечами, и он выхватил один из клинков, угрожая двум неясным фигурам, подступавшим к нему от первых скамей и с полуюта. Они набросились на него в полном безмолвии, что было странно. Усеянные каплями воды клинки искрились соприкасаясь.

Фафхрд дрался осторожно, опасаясь ударов сверху, соразмеряя собственные выпады с качкой галеры. Отразив сокрушительный прямой удар, он еле успел парировать неожиданный режущий выпад обратной стороной того же меча. В его лицо то и дело били пары винного перегара. Кто-то взметнул весло. Словно чудовищное копье, оно легло между Фафхрдом и его двумя соперниками, оперевшись другим концом на стойку с мечами. Фафхрд успел заметить крысиное лицо с глазами-бусинками, взиравшими на него из тьмы под палубой полуюта. Один из противников, широко замахнувшись, не удержался и рухнул. Другой отступил, готовясь к броску. Но меч его замер в воздухе, глаза глядели за спину Фафхрда, словно обнаружив нового врага. Гребень громадного вала обрушился на северянина, скрыв его из вида.

Вода тяжело придавила плечи Фафхрда, и, чтобы не упасть, он уцепился за доски полуюта. Палуба накренилась. И тут вода хлынула через весельные люки и с другой стороны. В смятении он понял, что галера попала во впадину между валами и приняла воду с обоих бортов. Такого она выдержать не могла - не так была построена. Прямо перед новым уже загибавшимся гребнем он вспрыгнул на полуют и всей своей силой навалился на рулевое весло в помощь изнемогающему одинокому рулевому. Вместе они тянули громадное весло, казалось, увязшее в камне. Дюйм за дюймом отвоевывали они. Тем не менее казалось, галера обречена.

И тут что-то - стих ли на мгновение ветер, удачно ли ударили веслами передние гребцы - решило дело. С трудом, медленно, как полузатопленная баржа, галера повернулась и стала разворачиваться на верный курс. Фафхрд и рулевой отчаянно сопротивлялись, удерживая каждый отвоеванный фут. И лишь когда галера вновь правильно развернулась по ветру, они поглядели наверх. В грудь Фафхрда были направлены два меча. Прикинув шансы, он не стал шевелиться.

Трудно было представить, но в залитом водой корабле сохранился огонь - один из мечников держал в руке потрескивавший смолистый факел. В свете его Фафхрд увидел, что его окружают северяне, похожие на него самого. Громадные, ширококостные люди, светловолосые настолько, что, казалось, у них не было бровей. На всех была кожаная броня с нашитыми пластинами из металла и плотно облегающие голову металлические шлемы. На лицах застыло нечто среднее между оскалом и ухмылкой. Снова запахло винным перегаром. Он поглядел вперед. Трое гребцов возились с ведром и ручной помпой.

К полуюту широким шагом кто-то приближался; золото, драгоценности и уверенный вид говорили, что это предводитель. Гибко как кошка он вспрыгнул вверх по короткой лестнице. Он казался моложе прочих, и черты лица его были почти изящны. Тонкие волосы, шелковистые и ’светлые, влажно липли к щекам. Но в плотно сжатых, улыбающихся губах угадывалась рысья жестокость, а голубые самоцветы глаз блестели безумием. Лицо Фафхрда окаменело. Его беспокоило одно: почему посреди всей суеты и смуты не было ни воплей, ни криков, ни зычных приказов. Вступив на борт, он не услышал ни слова.

Молодой вождь - улыбка его стала чуть шире - указал на гребную палубу.

Тогда Фафхрд нарушил молчание и голосом, казавшимся здесь неестественным и хриплым, прогудел:

- Чего вы хотите? Учтите, я спас ваш корабль.

Он напрягся, не без удовлетворения заметив, что рулевой оставался с ним рядом, словно общее дело как-то связало их. Улыбка оставила лицо вождя. Приложив палец к губам, он нетерпеливо повторил свой жест. На этот раз Фафхрд понял - ему следовало занять место гребца, которого он выбросил за борт. Оставалось только признать ехидную справедливость распоряжения. Он понимал, что теперь его ждет либо быстрая смерть, если он возобновит бой в невыгодной для него обстановке, либо медленная - если он бросится за борт в безумной надежде отыскать шлюп в бушующей и воющей тьме. Руки с мечами напряглись. Он коротко кивнул головой и поднялся. По крайней мере он был среди собственного народа.

При первом же соприкосновении лопасти его весла с тяжелыми дыбящимися волнами новое чувство охватило Фафхрда - вовсе не чуждое ему. Он словно стал частью корабля, и общая цель стала и его целью, какова бы она ни была. Такова вековая привычка гребца, а когда мускулы его разогрелись, а нервы привыкли к ритму, он стал украдкой оглядываться на окружавших его мужей так, словно знал их, словно пытался проникнуть в мысли, скрытые за суровыми сосредоточенными лицами.

Нечто закутанное во многие складки ветхой ткани вывалилось из небольшой каюты сзади под полуютом, рука с кожаной фляжкой протянулась из этого нуля ко рту сидевшего напротив гребца. Странное существо это казалось абсурдно приземистым среди высоких мужчин. Когда незнакомец обернулся, Фафхрд узнал глаза-бусинки, что уже видел: под тяжелым капюшоном оказалось тонкое, морщинистое, охряное лицо старого мингола.

- Значит, ты и есть новичок, - насмешливо проскрипел мингол, - мне понравилось, как ты держишь меч. А теперь пей, потому что Лавас Лаерк может решить принести тебя в жертву морским богам еще до рассвета. Но помни, нельзя пролить ни капли.

Фафхрд жадно втянул жидкость и едва не закашлялся, когда крепкое вино хлынуло ему в глотку. Мингол быстро отвел флягу.

- Теперь ты знаешь, чем Лавас Лаерк кормит своих гребцов. В этом мире и в соседнем едва ли найдутся еще экипажи, что гребут на вине. - Он хихикнул и добавил: - Ты удивляешься, почему я говорю громко? Ну, юный Лавас Лаерк может требовать, чтобы все его люди хранили обет молчания, но ко мне это не относится - ведь я просто раб. И я приглядываю за огнем - ты видел, сколь тщательно, -подаю вино и готовлю мясо, а еще произношу заклинания на благо всего корабля. Но кое-чего не только Лавас Лаерк - никто из людей или демонов не вправе требовать от меня.

- Но что же Лавас Лаерк…

Морщинистая ладонь мингола закрыла рот Фафхрда, остановив шепот!

- Шш! Разве тебе не дорога жизнь? Помни, ты теперь дружинник Лаваса Лаерка. Но я объясню тебе все, что положено знать. - Он уселся рядом с Фафхрдом на мокрую скамью, заваленную грудой черных, невесть кем забытых лохмотьев. - Лавас Лаерк поклялся разорить берега далекой Симоргии, и он и его люди дали обет молчания, пока перед ними не покажутся ее прибрежные скалы. Шш! Шш! Я знаю, многие говорят, что Симоргия навеки скрылась под волнами, говорят еще, что этой земли никогда не было. Но Лавас Лаерк поклялся великой клятвой перед своей матерью, которую ненавидит еще пуще, чем собственных друзей… Он убил человека, усомнившегося в его правоте. Так что мы ищем Симоргию, пусть в этих краях можно будет грабить лишь рыб и обирать мантии устриц. Откинься назад, не наваливайся так на весло, и я поведаю тебе секрет, в котором нет секрета, а еще - сделаю пророчество, далекое от пророчества. - Он наклонился поближе. - Лавас Лаерк ненавидит трезвых мужчин. Он верит, и вполне справедливо, что лишь пьяный может быть хоть на каплю подобным ему. Сегодня экипаж будет хорошо грести, хотя прошел уже день с тех пор, как им давали мясо. Сегодня вино позволит им увидеть тусклые отблески тех видений, что всегда открыты глазам Лаваса Лаерка. Но наутро спины их будут ныть, животы болеть, а головы - разламываться на части. И тогда начнется мятеж, и Лаваса Лаерка не спасет даже его безумие.

Фафхрд с удивлением заметил, что мингол вдруг слабо кашлянул, задрожал и почему-то забулькал. Он потянулся к нему, и теплая жидкость омочила его пальцы. Лавас Лаерк извлек свой кинжал из шеи мингола, тот рухнул со скамьи вперед лицом.

Не было произнесено ни слова, но весть о том, что свершилась мерзость, безмолвно кочевала в бушующей мгле от гребца к гребцу и наконец достигла передней скамьи. Забурлило сдерживаемое возмущение… медленно расползалась по скамьям весть о гнуснейшем деянии, убийстве раба, что следил за огнем, чья магия, пусть над ней и смеялись втихомолку, неразрывно переплеталась с судьбой самого корабля. Отчетливых звуков люди не произносили, но бормотания, воркотни, бурчания оказалось довольно: весла втянули внутрь и уложили вверх лопастями; ропот, в котором смешивались страх, отчаяние и ужас, метался от носа к корме, словно волна в корыте. Почти захваченный ею Фафхрд готов был вскочить, но нападать ли ему на неподвижно застывшего Лаваса Лаерка или рвануться назад, в относительную безопасность кабины на полуюте, решить он не мог. Конечно, Лавас Лаерк был обречен, и судьба его тут и свершилась бы, но именно в этот момент рулевой на корме разразился громким, дрожащим от волнения криком:

- Хо, земля! Симоргия! Симоргия!

Дикий крик этот, словно костлявая ладонь, подхлестнул возбуждение экипажа, что достигло уже предела. Сперва все не веря затаили дыхание, потом послышались крики изумления, страха… и проклятия пополам с молитвой. Два гребца схватились в драке только потому, что столь сильный и болезненный накал чувств можно было разрядить лишь действием, неважно каким. Какой-то гребец отчаянно навалился на собственное весло и, срываясь на визг, требовал от остальных последовать его примеру, развернуть галеру обратно и спасаться… спасаться. Фафхрд вскочил на свою скамью и поглядел вперед.

В опасной близости горой вздымалась земля: громадное черное пятно, темнее ночной тьмы, отчасти скрытое несущимися облаками, туманом… Но через разрывы в нем то здесь, то там, вблизи и подальше проступали неяркие прямоугольники света, их правильное расположение свидетельствовало о том, что они могли быть только окнами. И с каждым отчаянным биением сердца рев прибоя, грохот разбивающихся волн становились все громче.

Все случилось внезапно. Прямо перед лицом Фафхрда мимо скользнул нависший утес, да так близко, что хрустнуло весло с противоположной стороны. Волна подняла галеру, и, потрясенный, он увидел в утесе три окна, если только это не была полузатопленная башня, но внутри ничего не было видно - лишь призрачный свет лился из желтых проемов. Послышались команды, Лавас Лаерк распоряжался хриплым высоким голосом. Кое-кто из его людей отчаянно приналег на весла, но было уже поздно, хотя галера, похоже, укрылась за какой-то скалой, где вода была поспокойней. Подо всем килем прокатился жуткий скрежет. Шпангоуты потрескивали и стонали. Наконец волна подняла их, вновь послышался страшный скрежет, люди повалились на палубу и катались по ней. И тут галера словно вовсе замерла, раздавался лишь рев прибоя. Лавас Лаерк с восторгом крикнул:

- Подавайте оружие и вино! Готовьтесь к набегу!

Слова его звучали немыслимо для столь опасного положения - безнадежно поломанная галера была зажата скалами. Но люди Лаерка заторопились и даже, казалось, обрели что-то от безумной решимости своего вожака, словно доказавшего им - мир безумен, как и он сам.

Фафхрд видел, как из кабины под полуютом выносили факел за факелом, наконец факелы затрещали, над всей кормой разрушенного корабля густо валил дым. Вокруг жадно припадали к бурдюкам, размахивали полученными кинжалами и мечами, сравнивали их, пытались приноровиться к оружию. Кто-то ухватил его за плечо и, подтолкнув к стойке с мечами, буркнул:

- Эй, Рыжий, и ты бери меч.

Фафхрд повиновался, но что-то подсказывало ему - бывшему врагу оружие не доверяют. Чутье не обмануло: Лавас Лаерк остановил своего лейтенанта, уже собиравшегося выдать Фафхрду меч. Он пожирал жадным взглядом левую руку северянина.

Лейтенант озадаченно поглядел на кисть, и Лавас Лаерк выпалил:

- Схватить его! - И одновременно сдернул что-то со среднего пальца Фафхрда. Тут только северянин и вспомнил: кольцо!

- В том, кто ковал его, сомневаться не приходится. - Лавас Лаерк лукаво поглядел на Фафхрда, ярко-голубые глаза предводителя были близоруки или слегка косили. - Это - симоргский шпион, а скорее всего демон, принявший вид северянина, чтобы усыпить подозрения. Когда он появился на корабле? Разве не среди жесточайшей бури? Или кто-нибудь видел лодку?

- Я видел лодку, - заторопился с ответом рулевой, - странный шлюп под квадратным парусом. - Но Лавас Лаерк косым взглядом в его сторону приказал рулевому замолчать.

Фафхрд спиной ощутил острие кинжала и напряг мышцы.

- Убить его? - прозвучало откуда-то из-за уха Фафхрда.

Лавас Лаерк криво усмехнулся во тьму и замер, словно прислушиваясь к советам какого-нибудь невидимого духа бури. Потом он качнул головой:

- Пусть чуть поживет, он может показать нам, где добыча! Охраняйте его с обнаженными мечами.

Потом все оставили галеру, спустившись вниз по веревкам, брошенным с носа на скалы, которые попеременно то открывались, то вновь покрывались водой. Один или двое с хохотом даже спрыгнули вниз. Там в пене зашипел и погас факел. Все орали. Кто-то пьяным голосом, скрипевшим как ржавый нож по точилу, завел песню. Тогда Лавас Лаерк придал своему отряду видимость порядка, и они маршем направились неизвестно куда, половина людей сжимала в руке факелы, кое-кто не выпускал из объятий бурдюки, все то оступались, то спотыкались и вовсю кляли поросшие ракушками острые скалы, больно резавшие их при падении, и с преувеличенным рвением костерили обступившую тьму, в которой светились лишь прямоугольники окон. Позади них мертвым жуком чернела галера, брошенные весла торчали в разные стороны из портов.

Так с шумом и гамом они протопали не очень далеко - звук разбивающихся волн стал лишь немного тише, когда свет факелов озарил прямо перед ними портал ворот в громадной стене из черного камня, что могла быть оградой замка, а могла оказаться и просто изрезанной отверстиями пещер скалой. До верха квадратного портала можно было достать веслом. К нему вели три истертые каменные ступени, покрытые мокрым песком. Люди смутно различали колонны, тяжелую перемычку над головой, резьбу над ней, местами заляпанную илом и какими-то наростами, но тайные символы, запечатленные в камне, конечно же, были симоргийскими.

Примолкший к этому времени экипаж, озираясь, сбился в кучку. Тогда Лавас Лаерк насмешливо воззвал:

- Где же твоя стража, Симоргия? Где же твои воины? - И направился вверх по ступеням. После мгновенного замешательства люди его последовали за ним.

На массивном пороге Фафхрд невольно застыл, пораженный причиной слабого желтого света, который он заметил еще в высоких окнах. Светилось все. Потолок, стены, покрытый слизью пол - все испускало неровный свет. Даже резьба фосфоресцировала. Трепет, смешанный с омерзением, охватил его. Но по бокам и сзади напирали, приходилось идти вперед. Вино и приказ вождя туманили разум людей, они топали по длинному коридору, словно не замечая повсюду следов, оставленных при отступлении подводным царством.

Сперва некоторые по крайней мере держали оружие наготове, чтобы отразить нападение из засады, но вскоре об осторожности позабыли, иные уже прикладывались к бурдюкам и отпускали шуточки. Громадный рулевой, на светлой бороде которого пена прибоя оставила желтые пятна, затянул матросскую песню, остальные принялись подтягивать, да так, что затряслись мокрые стены. Все глубже и глубже спускались они в пещеру ли… или в подвалы замка по широкому, закручивающемуся коридору, покрытому толстым слоем ила.

Людской поток уносил с собой Фафхрда. Когда он замедлял шаг, его подталкивали, и он непроизвольно начинал торопиться. Лишь глаза его подчинялись собственной воле, впивая исполненным трепета взором бесчисленные подробности, открывавшиеся ему то с одной, то с другой стороны: бесконечные ряды неясных фигур, морских чудовищ и отвратительных, почти людских силуэтов, человекоподобных изображений гигантских мант или скатов, словно оживавших и слегка шевелящихся в дрожащем свечении, череду эту прервали несколько громаднейших окон или просто отверстий, занавешенных темными скользкими водорослями. Повсюду были лужи воды, дергались живые еще, задыхавшиеся рыбины, идущие давили их ногами или отбрасывали прочь, в углах под водорослями укрывались наросты ракушек. В мозгу Фафхрда все громче и громче билась мысль: когда же остальные поймут, где они оказались. Кому же не ясно, что свечение вокруг - свечение моря. Должны ведь эти безумцы понять, что таинственные обитатели глубин лишь совсем недавно оставили этот коридор. И конечно же, конечно, любой своими глазами может убедиться, что Симоргия действительно канула когда-то на дно морское и лишь вчера, а может быть, только что восстала из глубин.

Но все они топали за Лавасом Лаерком, и пели, и орали, и прихлебывали вино огромными глотками, откидывая назад головы и запрокидывая вверх на ходу бурдюки. Фафхрд же не мог рта открыть. Плечи его осели, словно тяжкий груз моря навалился на них. Ум его поглотило зловещее чувство, которое внушала затонувшая Симоргая, память древних легенд. Невольно представлялись черные века, когда лишь морские твари медленно вползали в лабиринты комнат, сновали по коридорам, ютясь повсюду, в каждой трещине и расселине… так Симоргия становилась одной из тайн океана. В глубоком гроте, открывшемся прямо в коридор, он приметил толстый каменный стол и громадную глыбу кресла за ним; там, как ему казалось, мешком осел осьминог - пародия на хозяина кабинета, - щупальца его были подогнуты, немигающие глаза слабо светились.

Понемногу свет факелов побледнел - становился сильнее мерзостный свет вокруг. И когда люди умолкли, оказалось, что рев прибоя уже не слышен.

Завернув за острый угол коридора, Лавас Лаерк издал торжествующий вопль. Шатаясь и спотыкаясь, остальные поспешили за ним и сразу же радостно завопили.

- О, Симоргия! - вскричал Лавас Лаерк. - Так вот где твоя сокровищница!

Коридор заканчивался квадратной комнатой, потолок которой был много ниже, чем в коридоре. Там и тут в ней были наставлены черные, источавшие влагу кованые сундуки. Под ногами вовсю хлюпал ил, и луж здесь было побольше, и свет был сильнее.

Люди нерешительно замерли, но светловолосый рулевой ринулся вперед и ухватился за край ближайшего сундука. Угол распался прямо в его руках: дерево стало мягким как сыр, металл истекал черной грязной ржавчиной. Он снова взялся за сундук, отломив остатки крышки. Взглядам открылся тусклый блеск золота, драгоценные камни едва просвечивали сквозь слой слизи. Захваченный врасплох краб метнулся в сторону и исчез сквозь дыру в задней стенке.

С алчными воплями остальные набросились на сундуки, трясли их, долбили, молотили мечами губчатую древесину. Двое подрались из-за сундука и рухнули на него, тот распался на части прямо под ними, а они все еще возились в грязи - на золоте и самоцветах.

Все это время Лавас Лаерк не сходил с того места, откуда испустил свой первый дразнящий крик. Позабытому всеми возле него Фафхрду казалось, что предводитель в смятении: приключение кончалось и безумный рассудок его пытался отыскать нечто ценнее золота и драгоценностей, способное насытить его прихотливую волю. Потом он заметил, что Лавас Лаерк внимательно вглядывается в квадратную, покрытую илом и явно золотую дверцу, расположенную почти наискось от выхода в коридор. На ней было вырезано какое-то странное, волнистое, похожее на одеяло морское чудовище. Лавас Лаерк гортанно расхохотался, а потом направился прямо к дверце. В руке его что-то поблескивало. Вздрогнув, Фафхрд узнал свое кольцо. Лавас Лаерк дернул дверцу, но та не открылась. Тогда он вставил кольцо ключом прямо в золотую дверцу и повернул его. Она подалась под новым толчком.

И тут Фафхрд понял - его словно окатило волной: ничто не происходит случайно, и все с того момента, когда стрела его вонзилась в рыбину, было кем-то подстроено… кем-то или чем-то… Оно захотело, чтобы дверцу отперли! Северянин повернулся и понесся по коридору так, словно прилив гнался за ним по пятам.

В коридоре было светло и без факелов, со стен словно в отвратительном сне стекал бледный, кошмарный, дрожащий свет. Мертвенное сияние колыхалось словно живое, обрисовывало затаившихся в каждой нише обитателей, не замеченных им на пути туда. Фафхрд споткнулся, растянулся во весь рост, поднялся, помчался дальше. Как ни стремился он вперед, собственные движения казались ему медленными, кошмар словно сковывал его ноги. Он пытался глядеть только вперед, но уголки глаз все равно выхватывали все, что он уже видел: свисающие вниз водоросли, чудовищные рельефы, раковины, угрюмые глаза осьминога. Без удивления он заметил, что на ногах и теле его светятся пятна слизи. Из окружающего свечения вдруг выступил небольшой квадратик темноты, он припустил к нему из последних сил. Квадрат медленно увеличивался. Это был вход в пещеру. Он выпрыгнул через порог в ночь. Кто-то выкрикивал его имя.

Это был голос Серого Мышелова, друг звал его с моря, со стороны, противоположной той, где лежала разбитая галера. Он побежал на зов, спотыкаясь на предательских гребнях. Освещенный лишь вновь появившимися звездами, у ног его простирался черный залив. Фафхрд прыгнул, неловко приземлился на другую скалу; устояв на ногах, снова метнулся вперед. Над краем тьмы раскачивалась мачта. Он едва не полетел кубарем, наткнувшись на приземистого человека, внимательно вглядывавшегося во тьму, из которой он только что появился. Схватив Фафхрда за плечо, Мышелов повлек его за собой к краю воды… Зайдя поглубже, они вместе плюхнулись в воду и поплыли к шлюпу, оставленному на якоре в спокойном месте под защитой скал. Мышелов потянул было якорный канат, но Фафхрд просто полоснул по тугой веревке ножом, выдернутым из-за пояса Мышелова, и быстро, рывками вздернул парус.

Шлюп медленно тронулся с места, рябь превратилась в волны, волны выросли в валы, а затем шлюп скользнул мимо черной скалы, острием меча торчавшей из белой пены, и оказался в открытом море. Но Фафхрд молчал, подняв все, что только могло парусить, он выжимал из потрепанного бурей шлюпа все возможное. Предоставленный собственному удивлению, Мышелов молча помогал ему.

Не успели они отойти подальше, когда все море тряхнуло. Оглянувшийся назад, за корму, Мышелов хрипло выкрикнул, не веря глазам. Их быстро догоняла волна, что была выше мачты шлюпа. Мышелов невольно поднял руки, чтобы как-нибудь заслониться от страшной черной стены. Корма шлюпа поползла вверх, вверх, вверх, кораблик добрался до вершины и, зависнув, рухнул по другую сторону гребня. За первой волной катила вторая, за ней третья, четвертая, они были разве только чуть ниже. Лодку побольше, конечно же, затопило бы в один миг… Потом громадные валы уступили место рваному водовороту волн поменьше, покрытому пеной. Чтобы удержать шлюп на плаву, требовались все их силы до последней капли и еще - тысяча мгновенных решений.

Когда забрезжил бледный рассвет, шлюп снова направлялся домой, на месте большого паруса, изодранного в последнем припадке бури, висело что-то, что нашлось, и уж куда меньшее. Им пришлось вылить за борт уже достаточно много воды, чтобы сделать шлюп опять мореходным. Завороженно следивший за наступлением рассвета Фафхрд чувствовал себя слабым, как женщина. Он едва слышал, как Мышелов рассказывал ему, кто, потеряв в бурю галеру из виду, он верно угадал ее курс и следовал за нею, пока не утих шторм и не показался странный остров, как он по ошибке причалил к нему, решив, что это порт ее назначения.

Потом Мышелов принес жидкого и горького вина и соленой рыбы, но Фафхрд оттолкнул снедь и спросил:

- Я должен знать это. Я не оглядывался, а ты все время упорно смотрел за корму. Что там было?

Мышелов пожал плечами:

- Не знаю. Слишком было далеко, и свет такой странный. Чушь какая-то. И я бы многое отдал, чтобы оказаться поближе. - Он нахмурился и снова пожал плечами. - Ну, мне казалось тогда, что я вижу толпу мужчин, по виду северян, в больших черных плащах. Они выскочили из какой-то дыры. И странно, освещавший их свет исходил ниоткуда. И они размахивали этими черными плащами, словно дрались с ними или плясали… Говорю тебе, все выглядело очень глупо… А потом они рухнули на колени и локти, накрылись плащами и поползли назад, в дыру, из которой появились. А теперь скажи мне, что я лгу.

Фафхрд покачал головой.

- Только это были не плащи, - произнес он.

Мышелов понял, что в словах друга кроется больше, чем он может предположить.

- Так что же это было? - спросил он.

- Не знаю, - ответил Фафхрд.

- Что же все-таки это было, я имею в виду остров, едва не утянувший нас вместе с собою на дно?

- Симоргия. - Фафхрд поднял голову и ухмыльнулся столь жестоко и холодно, с таким бешенством во взоре, что Мышелов невольно отшатнулся. - Симоргия, - повторил Фафхрд и привалился к борту лодки, отводя взгляд вниз на убегающую, назад воду. - Симоргия. Теперь она вновь утонула. И пусть она вечно волгнет там и гниет в собственной скверне, пока вся не покроется илом! - Дрожа как в припадке, он выпалил это проклятье и отодвинулся назад. Над восточным горизонтом появился первый алый мазок.

VII. Семь черных жрецов

Лужицами раскаленной лавы сверкали глаза на черном, словно застывший базальт, лице. Человек глядел вниз вдоль, крутого откоса на заснеженный карниз, что сужаясь уходил в едва тронутую рассветом зябкую мглу. Сердце черной жреца колотилось. Никогда, ни при нем самом, ни при жреце, породившем его, не проходили чужаки этим узким путем, что вел от Внешнего Моря через горный хребет, имя которому Древний. Минуло уже три долгих цикла, начинавшихся Годом Чудовища, четыре раза корабль на его памяти уходил за женами в Клиш и возвращался, но этим путем через горы проходили лишь он сам и его собратья… Однако все эти годы он стерег перевал столь же внимательно и надежно, словно по нему еженощно сновали какие-нибудь заблудшие и порочные лучники и копьеносцы, богохульники и грабители.

Тут снова - несомненно! - загремела песня. Судя по рыку, грудь у певца была просто медвежьей, словно каждую ночь ему приходилось упражняться в подобном занятии (именно так оно и было на, самом деле). Черный жрец отложил в сторону свой конический колпак, оставил на месте подбитые шкурками туфли и выскользнул из мехового одеяния - поджарое тело со впалым животом блестело, натертое жиром.

Вернувшись назад в скалистую нишу, он выбрал тонкую ветку из тщательно укрытого костра, положил ее над углублением в скале. В ровном свете огонька стало заметно, что углубление наполнено, едва ли не на пядь до краев, осколками самоцветов. Он подумал, что пройдет не менее тридцати медленных вздохов, прежде чем ветка перегорит посередине.

Он молча вернулся к краю ниши над заснеженным карнизом… Высотой она была в три человеческих роста, если мерить по рослому воину, но его собственный рост превышала раз в семь. Теперь внизу на карнизе смутно темнела фигура… нет, две. Он вытащил длинный нож из набедренной повязки, встал на четвереньки. Пробормотал молитву некоему странному, абсолютно немыслимому божеству. Где-то вверху потрескивал лед или сами скалы похрустывали, словно вся гора кровожадно расправляла плечи.

- Давай следующую песню, Фафхрд, - раздался веселый голос одного из путников. - Даю тебе тридцать шагов на сочинение, ведь на все приключение времени ушло не больше. Или снежный филин-скальд уже отморозил глотку?

Ухмыляющийся Мышелов шагал вперед, казалось бы, совершенно беззаботно, меч его - Скальпель - покачивался на боку. Серый плащ с высоким воротником и капюшоном, надвинутым на лоб, скрывал на смуглой физиономии все, кроме нахальства.

Фафхрд же был облачен в шерсть и меха: одежду им удалось спасти, когда шлюп разбился в этих морозных краях о прибрежные скалы. На его груди тускло поблескивала громадная золотая булавка, всклокоченные рыжие волосы были лихо перехвачены съехавшим набок золотым обручем. Лицо его с широко поставленными серыми глазами отражало спокойную удаль, хотя чело явно туманила дума. Над правым плечом его за спиной торчал лук, над левым же на медной драконьей морде-рукояти заброшенного за спину длинного меча поблескивали сапфировые глаза.

Наконец чело северянина прояснилось - не иначе какая-то дальняя, осененная гениями гора, вовсе не эта, заснеженная, по которой они проходили, одарила его словами, - он запел:

Лицо Лаерка как жало,

Да, как острие кинжала.

Гребцов с ним - двадцать четыре.

Черный корабль его мчится

По волнам, как в поле волчица.

Быстрей не найдешь во всем мире.

Не спас конь морей быстроногий

Того, кто сбился с дороги,

Кто на проклятой суше

Магам отдал свою душу.

И теперь на морском дне

Рыб собой кормит в волне.

Не…

Слова вдруг прервались, и Мышелов услышал скрип кожи по снегу. Обернувшись назад, он увидел, что громадный северянин летит к краю обрыва, и недоуменно подумал, зачем вдруг тому понадобилось изображать падение Лаваса Лаерка в зыби и хляби морские.

В последний момент локтями и ладонями Фафхрду удалось зацепиться за самый край карниза. В тот же миг черный, поблескивающий силуэт словно обрушился сверху как раз туда, где только что был северянин… приземлившись на руки, загадочная фигурка кувыркнулась, останавливая падение, и ринулась на Мышелова с ножом, сверкавшим в его руках, словно осколок месяца. Нож был направлен прямо в живот Мышелову и нашел бы цель, но Фафхрд, зацепившись рукой, дернул другой нападавшего за лодыжку. Мерзостно и тихо зашипев, черная фигурка обратилась к Фафхрду. Но Мышелов уже успел оправиться от неожиданного оцепенения, которому, как он уверял себя потом, никогда не осилить его в иных, не столь невообразимо промерзших и промозглых краях. Он шагнул вперед, отражая удар черного человечка; лезвие меча, высекая искры, ударило в скалу буквально в мизинце от руки Фафхрда. Умащенная жиром фигурка отлетела назад за спину Фафхрда, безмолвно, летучей мышью скользнула вниз и исчезла из виду.

Наполовину свисая над пропастью, Фафхрд закончил свое поэтическое творение:

И не ступит больше на сушу.

Тихо, Фафхрд, - прошипел Мышелов прислушиваясь.

- Я, кажется, расслышал, как он упал.

Фафхрд сел с отсутствующим выражением лица.

- Едва ли, если пропасть здесь хотя бы наполовину так же глубока, как там, где мы видели ее дно в последний раз, - уверил он друга.

- Но кто это был? - нахмурился Мышелов. - Похож на человека из Клиша.

- Конечно. Правда, до клишийских джунглей отсюда как до Луны, - усмехнувшись, напомнил приятелю Фафхрд. - Должно быть, какой-нибудь почерневший от холода отшельник. Говорят, по этим пригоркам бродят странные существа.

Мышелов поглядел вверх на поднимавшийся сбоку чуть ли не на милю головокружительный утес, заметил над собой ближайшую нишу.

- Интересно, больше тут таких не водится? - поинтересовался он с нелегким чувством.

- Безумцы обычно бродят поодиночке, - заметил Фафхрд вставая. - Пошли, если хочешь горячего, надо спешить. Если не врут старые сказы, к восходу окажемся уже в Холодных Краях, а там найдется немного дров.

В тот же миг в нише, откуда свалился напавший, заполыхало. Свет пульсировал, становясь из фиолетового зеленым, потом желтым, наконец, красным.

- Что это? - заинтересовался происходящим Фафхрд. - В сказах ничего не говорится об огненных дырах в Древних Горах! Послушай, Мышелов, если я помогу тебе, ты, пожалуй, достанешь до этого выступа, а, потом подтянешься и сам…

- Ну нет, - перебил его Мышелов и потянул за рукав, досадуя на себя, что затеял разговор, - завтрак лучше готовить на хорошем добром костре. А отсюда я бы поторопился убраться, прежде чем этот свет заметят другие.

- Никто ничего не заметит, мой подозрительный дружок, - ухмыльнулся Фафхрд, позволяя увлекать себя по тропе дальше. - Смотри-ка - уже гаснет.

Но странный свет гаснущего пульсирующего огня видел по меньшей мере еще один глаз: громадный, как у кальмара, и яркий, как Собачья звезда.

- Ха, Фафхрд! - весело воскликнул Мышелов несколько часов спустя, когда совсем рассвело. - Вот и знак, который может согреть наши заледеневшие сердца! Гляди, зеленая горка улыбается нам, до костей промерзшим мужчинам, словно какая-нибудь размалеванная малахитовой зеленью смуглая куртизанка из Клиша!

- А горка-то будет погорячей клишийских девок, - отозвался громадный варвар, огибая выступ бурой скалы. - Уже растаяла, скинула с себя снег.

Это оказалось правдой. Хотя вдали на горизонте белели снега, зеленели ледники Холодных Краев, прямо перед ними в котловине поблескивало небольшое незамерзшее озерцо. Воздух вокруг оставался морозным, изо ртов путников все еще вырывались белые клубы, но под ногами был уже не снег, а бурый камень.

От ближнего края озерца и поднимался холм, о котором говорил Мышелов, и что-то на вершине его ослепительной звездой отражало лучи только что вскарабкавшегося на небосклон солнца.

- Если только это и впрямь холм… - тихо пробормотал Фафхрд. - Горка перед нами или клишийская куртизанка - у нее несколько лиц.

Суть была ухвачена точно. Зеленые склоны были изборождены лощинами и покрыты скалами так, что в их очертаниях легко было угадать чудовищные физиономии… глаза на них были прикрыты, правда, будто подмигивали незваным гостям. Книзу лица словно плавились, камень там словно оползал потоками воска… напоминавшими слоновьи хоботы, исчезавшими под невозмутимой гладью едкой на взгляд воды. То тут, то там среди зелени краснели кровавые пятна, похожие на жадные рты. Округлая вершина, резко отличная от остального, казалась сложенной из розового, словно живое тело, мрамора. И она тоже старалась сложиться в лицо… спящего людоеда. Полоса ярко-красного камня, пересекавшая ее чуть сбоку, вполне могла показаться его губами. Из расщелины в красном камне поднимался белый дымок.

Холм казался не просто вулканическим. Его словно бы вздымала изнутри какая-то свирепая, примитивная и ужасная суть, страшнее которой ничего еще не встречалось Фафхрду и Мышелову. Опухоль, нарыв, грозящий прорваться в куда более юный и слабый мир… застывшая, но вечно следящая и вечно дожидающаяся своего часа, подстерегающая с незапамятных времен.

А потом иллюзия исчезла - четыре из пяти лиц пропали, пятое потеряло четкие очертания. Холм снова стал холмом - странным каменным уродцем на границе Холодных Краев, зеленым и блестящим.

Фафхрд со вкусом вздохнул. Он перевел взгляд на дальнюю оконечность озера. Холмы ее покрывала темная растительность, неприятно напомнившая шерсть. В одном месте из нее торчал приземистый каменный столб, подозрительно похожий на алтарь. Выше похожих на шерсть кустов - между ними то и дело попадались с красной листвой - опять начинались снега и льды, лишь порой из них выступали скалы и редкие рощицы карликовых деревьев.

Но Мышелов думал совсем о другом.

- Это же глаз, Фафхрд. Довольный, поблескивающий глаз, - прошептал он, приглушив голос до предела, словно они стояли на людной улице и их мог подслушать конкурент или доносчик. - Лишь однажды доводилось мне видеть подобный блеск - лунной ночью, в сокровищнице какого-то короля. Тот громадный алмаз мне не удалось стибрить. Помешал сторож-змей. Я убил червя, но шипение пробудило прочих стражей.

- А сейчас нужно всего лишь подняться на пригорок. И если даже отсюда камень сверкает столь ослепительно. - Он стиснул северянину ногу, как раз в чувствительном месте под коленом. - Подумай, Фафхрд, какой же он величины!

Слегка нахмурившись от неприятного пожатия и от собственных сомнений и предчувствий, северянин в знак вожделения со свистом втянул морозный воздух.

- Тогда мы с тобой, двое бедных, потерявших корабль мародеров, сможем, вернувшись в Ланхмар, рассказывать потрясенным, изнемогающим от зависти тамошним ворам, что мы не только пересекли Древние горы, но еще и обчистили их по дороге.

И он весело зашагал вдоль гребня, смыкавшегося с узкой скалистой седловиной, соединявшей гору над озером, с которой они только что спускались, и зеленый холм, Фафхрд не торопился, все глядел на зеленую горку, ожидал, когда на ней или вновь выступят лица, или же станет ясно, что никаких лиц там нет. Но все оставалось по-прежнему. Тогда он заподозрил, что поверхность холма отчасти дело рук человека, а значит, на ней может оказаться даже идол с бриллиантовыми глазами. Он нагнал Мышелова у дальнего края седловины, возле подножия зеленого холма тот внимательно изучал плоскую темную скалу, испещренную чертами, в которых Фафхрд сразу признал письмена.

- Руны… как в тропиках… в Клише! - пробормотал северянин. - Как же эти буквицы оказались столь далеко от дома?

- Вырубил какой-нибудь до черноты закоченевший отшельник, в безумии своем постигший клишийский язык! - сардонически отозвался Мышелов. - Разве ты забыл вчерашнего головореза?

Фафхрд коротко тряхнул головой. Они вместе склонились над глубоко врезанными строчками, пытаясь постичь их смысл; кое-какие познания были почерпнуты ими из древних кладоискательских карт… приходилось еще разгадывать тайнопись депеш, перехваченных вместе с посыльными.

- Семеро черных… - с трудом прочел Фафхрд.

- …жрецов, - закончил за него Мышелов. - С ними-то и придется иметь дело, кем бы они ни оказались. И еще с богом, зверем или дьяволом - этот извивающийся знак может означать и то, и другое, и третье, в зависимости от слов рядом, которых я не понимаю. Очень древняя надпись. И семеро черных жрецов служат обозначенному этой закорючкой существу или сдерживают его… а может быть, и то и другое.

- И пока живы жрецы, - продолжал Фафхрд, - бог-зверь-дьявол будет покоиться… или спать… или не оживет… или не восстанет.

Вдруг Мышелов подпрыгнул на месте, дрыгая ногами.

- Скала-то жжется, - пожаловался он.

Фафхрд понял. Неестественный жар от камня уже начинал чувствоваться даже сквозь толстые, моржовой кожи, пятки его сапог.

- Жарче, чем на самом дне пекла, - заметил Мышелов, подскакивая сперва на одной ноге, потом на другой. - Ну, что. Фафхрд? Будем подниматься или нет?

Со внезапным вызывающим смешком Фафхрд ответил:

- Ты ведь решился на это, малыш, давным-давно! Разве это я завел речь о громадных бриллиантах?

Друзья направились вверх, выбрав место, где гигантский хобот, или щупальце, или сосулька, стекавшая с подбородка, выступала из гранита. Подъем был достаточно сложен с самого начала, зеленый камень скруглен был повсюду, но следов кирки или топора нигде не было видно, что несколько поколебало сложившуюся было у Фафхрда уверенность; едва ли весь холм был обработан человеческими руками.

Цепляясь и подтягиваясь, они карабкались вверх, дыхание белым облачком вырывалось изо ртов, но камень жег руки. Чуть не по дюйму они осилили скользкие скалы, причем в ход шло все: ладони, ступни, колени и локти, даже не раз обожженные подбородки. Наконец они вскарабкались на нижнюю губу одного из ртов зеленого холма. Здесь оказалось, что о дальнейшем подъеме нечего и думать. Над головами нависла гладкая щека, выступая на длину копья.

Но Фафхрд взял у Мышелова веревку, некогда служившую в такелаже их погибшего шлюпа, сделал на ней петлю и забросил вверх на лоб, из которого выдавался короткий вырост или рог.

Веревка зацепилась. Фафхрд своим весом натянул ее, а потом вопросительно поглядел на компаньона.

- Что ты задумал? - спросил Мышелов, с пылом прижимаясь к скале. - Это ползанье по скалам начинает казаться просто глупостью.

- А как бриллиант? - съехидничал Фафхрд. - Большой, Мышелов, ох, большой!

- А что, если там просто кусок кварца? - кисло отозвался Мышелов. - Я что-то потерял вкус к бриллиантам.

- Что касается меня, то я только теперь вошел во вкус в должной мере, - заключил Фафхрд и махнул в сторону зеленой щеки под лучами яркого холодного солнца.

Сперва ему даже показалось, что качнулся не он, - заходили вокруг и спокойное озерцо, и зеленый холм. Под чудовищным припухшим нижним веком он передохнул, а потом стал подниматься, осторожно перебирая руками… Оказалось, что на реснице можно стоять, и он размахнулся, чтобы конец веревки вернулся назад, к Мышелову, которого теперь не было видно. С третьего броска веревка натянулась. Усевшись на корточки, он принялся ждать, удерживая ее. И скоро Мышелов встал на карниз рядом с ним.

Веселье снова вернулось на лицо Серого, но какое-то хрупкое, словно бы он хотел одного - побыстрее закончить со всем этим дедом. По краю века они бочком перебрались почти под зрачок, как им представлялось. Он оказался высоко над головой, но, взобравшись на плечи северянина, Мышелов сумел заглянуть внутрь его. Прижавшись к зеленой скале, Фафхрд нетерпеливо ждал. Ему казалось уже, что Мышелов так и не заговорит.

- Ну? - наконец окликнул он Мышелова, когда плечи северянина заныли под весом собрата.

- Ах да, это алмаз, мы не ошиблись, - со странным отсутствием заинтересованности в голосе ответил ему Мышелов. - Да, большой. Моя рука едва может охватить его. Отполирован в виде глазной полусферы. Но я не знаю, как его выковырять. Уж очень глубоко сидит. Попробовать? Да не вопи так, мы оба слетим вниз! Надо постараться, раз уж мы забрались сюда. Но будет сложно. Ножом я не сумею… нет, сумел. Я думал, что там камень, а вокруг него смола. Вар что ли. Готово. Спускаюсь.

Фафхрд успел заметить что-то округлое и блестящее, окруженное уродливым, неровным смолистым ободком. И тут кто-то легонько тронул его за локоть. Он поглядел вниз. И словно оказался среди душной листвы парных джунглей Клиша: из бурого меха его одеяния торчала коварная клишийская стрелка с зазубренным наконечником, густо смазанная такой же смолистой дрянью, в которую был вставлен алмаз.

Он быстренько хлопнулся на карниз, не позабыв крикнуть Мышелову, чтобы он тоже укрылся. Потом, осторожно покачивая, выдернул стрелку и с облегчением обнаружил, что впилась она лишь в толстую шкуру, служившую ему плащом, но до кожи так и не достала.

- Кажется, я заметил его внизу, - сказал Мышелов, выглянув из-за безопасного края карниза. - Это карлик с очень длинной духовой трубкой, весь в мехах и в коническом колпаке. Он забился в кусты напротив, за озерцом. И тоже черный, как наш вчерашний головорез. Клишиец, по-моему… или один из твоих помороженных отшельников, если ты все еще настаиваешь. А теперь он поднимает трубку к губам. Берегись.

Над головами о скалу звякнула стрелка и упала к ладони Фафхрда. Он резким движением отбросил ее.

Послышалось легкое жужжание, закончившееся глухим щелчком. Это решил вмешаться Мышелов. Не так-то просто раскрутить пращу, лежа плашмя на узком карнизе, но посланный им камень ударился о ветви неподалеку от черного человечка с духовой трубкой, немедленно исчезнувшего с глаз.

План дальнейших действий составить было не сложно. Других вариантов просто не было. Пока Мышелов сотрясал ветви кустов за озером посланными им камнями, Фафхрд отправился вниз по веревке. Невзирая на действия Мышелова, он все молился, чтобы плащ оказался достаточно прочным. По собственному опыту он знал, что клишийские стрелки - пренеприятнейшего действия. Только жужжание пращи подбадривало его.

Спустившись к подножию зеленого камня, он натянул тетиву и крикнул Мышелову, что готов прикрыть его. Глаза его не отрывались от мохнатых утесов за озером, и дважды, заметив шевеление, он послал туда стрелу из своего драгоценнейшего запаса - их оставалось в колчане два десятка. Скоро Мышелов оказался рядом, и они припустили по краю горячей горы в сторону поблескивавшего зеленым стеклом древнего ледника. Время от времени они оглядывались на сомнительные заросли мохнатых кусов, среди которых кое-где попадались кроваво-красные, и пару раз им удалось заметить движение в них - кто-то шел в том же направлении, что и они. Тогда в сторону кустов летела стрела или жужжал камень, но с каким результатом, сказать они не могли.

- Семеро черных жрецов… - пробормотал Фафхрд.

- Шестеро, - поправил его Мышелов, - учти вчерашнего.

- Значит, шестеро, - согласился Фафхрд, - и все очень сердитые.

- А как же иначе? - осведомился Мышелов. - Мы ведь выкрали единственный глаз ихнего идола - такие поступки всегда без меры возмущают жрецов.

- Кажется, у него там больше глаз, - задумчиво промолвил Фафхрд, - хорошо бы они тоже открылись.

- Благодари Аарту, что они остались закрытыми, - прошипел Мышелов. - Слышишь? Стрела летит!

Фафхрд мгновенно вмялся в землю, точнее в скалу, и черная стрелка царапнула лед перед ними.

- Ну, стоит ли так гневаться, - укоризненно проговорил Фафхрд, вставая на ноги.

- Жрецы всегда гневаются, - философски заметил Мышелов и, поежившись, поглядел на смазанное черным составом острие.

- По крайней мере теперь мы от них отделались, - сказал Фафхрд, с облегчением перепрыгивая на лед позади Мышелова.

Кисло ухмыльнувшись, тот обернулся назад, но Фафхрд ничего не заметил.

Весь день они поспешно шагали по зеленому льду к югу, держа путь на солнце, едва ли на ладонь поднимавшееся над горизонтом. Поближе к ночи Мышелову удалось тремя камнями, пущенными из пращи, сбить парочку низко летевших арктических птиц, а зоркие глаза Фафхрда заметили черный зев пещеры под скалой, выдававшейся в конце длинного заснеженного склона. К счастью, неподалеку оказалось несколько древесных стволов, поваленных ледником. И довольно скоро скитальцы уже рвали зубами грубые волокна птичьего мяса, поглядывая на костерок, мерцавший у входа в пещеру.

Фафхрд с хрустом потянулся и произнес:

- Прощайте, черные жрецы! Одной заботой меньше. - Он протянул крупную ладонь с длинными пальцами. - Мышелов, покажи-ка мне стеклянный глаз, который ты выкопал из зеленой горы.

Мышелов молча полез в кисет и вручил Фафхрду блистающий шар со смоляным ободком. Северянин принял его обеими руками и долго и задумчиво всматривался в камень. Свет костра преломлялся в нем, камень поблескивал красными зловещими искрами. Не мигая, смотрел он в глубь алмаза…

Мышелов по особенному отчетливо ощутил глубочайшую тишину вокруг, ее нарушало лишь частое тихое потрескивание угольков в костре да резкий треск льда снаружи. Он чувствовал смертельную усталость, но мысль о сне просто не шла ему в голову.

Наконец, тихим, словно не своим, голосом Фафхрд произнес:

- На земле, где мы ходим, когда-то жил зверь, горячий как огонь. Он изрыгал пламя и извергал лаву. И очень любил плевать на звезды огненной каменной гущей. Это было еще до людей.

- Что ты говоришь? - вяло поинтересовался Мышелов, шевельнувшись в полуоцепенении.

- Потом пришли люди, и земля уснула, - продолжал Фафхрд тем же гулким голосом, не глядя на Мышелова, - но ей снится жизнь, и она шевелится, пытаясь воплотиться в человека.

- Что ты говоришь? - с нелегким чувством повторил Мышелов.

Но Фафхрд ответил ему внезапным храпом. И Мышелов аккуратно вынул камень из пальцев товарища. Смолистый ободок был на ощупь мягким и скользким, так что вызывал чуть ли не омерзение - будто полуистлевшая черная плоть. Мышелов уложил камень обратно в кисет. Когда миновало достаточно времени, он тронул приятеля за покрытое меховой одеждой плечо. Вздрогнув, Фафхрд мгновенно пробудился.

- Что, малыш? - осведомился он.

- Утро, - коротко сказал Мышелов, указывая на посеревшее небо над пеплом, оставшимся от костра.

Едва они, пригнув головы, выбрались из пещеры наружу, послышался грохот. Вниз по склону прямо на них стремительно несся громадный белый ком; успевший увеличиться в размере даже за тот короткий миг, пока северянин глядел на него. Они с Мышеловом едва успели нырнуть обратно в пещеру… Земля задрожала, в пещере на мгновение потемнело - колоссальный ком снега пролетел над входом. Порыв ветра дунул пеплом погасшего костра им прямо в лица, и Мышелов закашлялся.

Но Фафхрд мгновенно выскочил наружу, натянул тетиву громадного лука и достал длинную, в собственную руку стрелу. Он поглядел вверх по склону. На вершине его крошечными зазубринами наконечника стрелы вырисовывалось полдюжины фигур в остроконечных шапках. Желто-пурпурная заря четко очерчивала их силуэты.

Будто жучки, копошились они вокруг нового белого шара, который был уже выше их.

Фафхрд затаил дыхание, на мгновение замер и выпустил стрелу. Он успел уже несколько раз вдохнуть, а крошечные фигурки все еще суетились возле упрямого шара. Потом ближайший странно дернулся и рухнул прямо на снежный ком. Шар покатил вниз, увеличиваясь в размере и унося в себе сраженного стрелою черного жреца. Скоро тот совсем скрылся под все налипавшим снегом, только торчавшие наружу руки и ноги на длину копья отклонили ком от входа в пещеру.

Когда грохот затих, Мышелов осторожно выглянул наружу.

- Одной стрелой я отвел вторую лавину, - непринужденно проговорил Фафхрд. - Пошли!

Мышелов отправился бы низом, петляя по снегу среди скользких скал - выбрав путь опасный и долгий, но Фафхрд сразу сказал:

- Нет, идем вверх, снежками они расчистили нам дорогу. Эти жрецы хитры, но едва ли они заподозрят, что мы рискнем отправиться этим путем.

Тем не менее, поднимаясь вверх по скалистому склону, он не снимал стрелы с тетивы и выбирался на гребень с крайней осторожностью. Но взгляду обоих мужчин открылась заснеженная равнина с пятнами зеленоватого ледникового льда, никаких черных точек на ней не было видно, не было поблизости и подходящих укрытий.

- Разбежались, - сказал он, - улепетывают к своему зеленому холмику греться. В любом случае мы отделались от них.

- Ну да, вчера вечером мы, помнится, уже один раз от них отделались, - сухо прокомментировал Мышелов. - Тот, первый, с ножом свалился с горы… Это не испугало жрецов, но стоило одной твоей длинной стреле оказаться в кишках собрата, как они в панике разбежались.

- Во всяком случае, - резко ответил Фафхрд, - сначала черных жрецов было семеро, теперь их осталось лишь пять.

И он направился вниз по обратному склону холма большим уверенным шагом. Мышелов отставал - он внимательно оглядывался вокруг, в опущенной праще его болтался камень. Когда они вновь вышли на снег, он огляделся, но никаких следов на белом покрывале склона не было видно. Пока он спускался к подножию холма, Фафхрд забежал вперед уже на расстояние броска из пращи. Чтобы нагнать его, Мышелов затрусил, не отводя внимательного взгляда от окрестностей. Внимание его привлек приземистый сугроб перед Фафхрдом. Тень могла бы сказать, не прячется ли за ним кто-нибудь, но солнце утонуло в желто-пурпурной дымке, так что он просто заторопился вперед, не отводя глаз от снежного бугра. Он нагнал Фафхрда, и они увидели, едва ли не одновременно, что за сугробом никого нет.

Но тут бугор словно взорвался, разлетевшись на несколько больших снежков… Стряхивая с себя снег, черная фигура с впалым животом бросилась к Фафхрду - нож в эбеново-черной руке метил прямо в горло. Мышелов мгновенно прыгнул вперед и резко замахнулся и влепил камнем в кожаной петле прямо в лоб удальцу. Кривой нож промахнулся буквально на дюйм. Чернокожий рубака свалился в снег. Фафхрд оглянулся - лицо его выражало лишь кроткое любопытство.

Вмятина во лбу нападавшего была столь глубока, что сомневаться в его состоянии не приходилось. Но Мышелов долго смотрел на него.

- Вне сомнения, это клишиец, - задумчиво произнес он, - только какой толстый… не мерз, наверно. Странно, что они решили угождать своему богу так далеко от дома. - Он поглядел вверх и, не поднимая руки, покачал пращой - будто разбойник в долине, отпугивая затаившихся недругов.

- Осталось четверо, - заметил он, и Фафхрд медленно и скорбно кивнул.

Весь день, не ослабляя внимания, шли они Холодным Краем. Обошлось без новых приключений. Подул колючий морозный ветер, и Мышелов надвинул капюшон на лоб, чтобы прикрыть нос и рот, даже Фафхрд плотнее запахнул плащ. А когда небосклон потемнел и окрасился индиго и умброй, Фафхрд вдруг остановился, натянул лук и выпустил стрелу. На мгновение Мышелову, слегка обеспокоенному внезапным интересом на лице Фафхрда, показалось, что северянин выстрелил просто в снег, но, когда сугроб подскочил, рыкая четырьмя серыми копытцами, он понял, что Фафхрд приметил покрытую белым мехом добычу. Он все облизывал онемевшие губы, пока северянин спускал кровь и потрошил животное, а потом перебросил тушку через плечо.

Чуть впереди из снега выступала черная скала. Фафхрд внимательно поглядел на камни, потом снял топор с пояса и нанес по скале точный удар обухом. Мышелов резво набрал в уголок своего плаща отбитые камни - и крупные и мелочь. На ощупь они казались маслянистыми, и одна мысль о ярком пламени, что вспыхнет на этих камнях, согрела его.

За скалой оказался невысокий утес, у подножия его виднелся вход в пещеру, высокая скала была на расстоянии двух копий перед ними и слегка прикрывала вход. К манящему темному входу Мышелов следовал за Фафхрдом, прямо-таки снедаемый ожиданием. Он уже начинал опасаться, что им, буквально окоченевшим от холода, согбенным усталостью, истомленным голодом, придется ночевать под открытым небом, поглодав на сон грядущий вчерашние птичьи кости. И вдруг чуть ли не сразу они нашли пищу, топливо и укрытие. Все сложилось просто на удивление удачно…

Но когда Фафхрд уже огибал прикрывавшую вход скалу, направляясь к разверстому отверстию входа, Мышелову пришло в голову, что слишком уж все удачно. Забыв обо всем, он выронил уголь, прыгнул вперед и толкнул своего рослого друга, повалив его лицом в снег.

Стрелка прошипела почти над ним и звякнула о скалу за спиной. Мышелов, не задерживаясь, метнулся к пещере, на ходу выхватывая Скальпель из ножен. Влетев в пещеру, он сперва метнулся налево, затем внезапно перебежал вправо и прижался к стене, усердно рассекая мечом тьму, которую только что так безнадежно пытался пронзить взглядом.

Напротив от входа пещера рукавом загибалась назад, и конец ее, к удивлению Мышелова, не тонул во тьме, а, напротив, был освещен неярким пульсирующим светом, не похожим на дневные сумерки или огонь костра. Скорее он был похож на тот неестественный свет, который они видели там, среди скал в оставшихся за спиной Древних горах.

Но какова бы ни была природа этого света, естественная или нет, на фоне ею четко обрисовывался силуэт противника. Невысокий человечек теперь сжимал в руке не метательную трубку, а кривой нож. И когда Мышелов набросился на него, он отступил назад по коридору, за угол, откуда истекал пульсирующий свет. К удивлению Мышелова, стало не просто теплей - даже влага почувствовалась в воздухе. Он обогнул угол, поджидавший его черный жрец тут же кинулся на него. Но Мышелов был наготове, и Скальпель аккуратно прошел насквозь через грудь врага, самую ее середину, а изогнутый нож лишь попусту вспорол парной воздух.

Какой-то миг жрец-фанатик пытался даже сдвинуться по тонкому клинку, чтобы достать Мышелова. А затем нечестивый свет погас в его глазах, он отшатнулся назад, а Мышелов принялся брезгливо вытирать меч.

Жрец шагнул назад в дымный свет, который, как было видно теперь Мышелову, исходил из большой ямы за его спиной. Захлебываясь кровью, он застонал, сделал шаг назад и исчез в яме. Было слышно, как тело ударилось о скалу, потом послышался слабый всплеск, на мгновение все умолкло, и тогда стало различимо негромкое дальнее бульканье и бурление - Мышелов понял, что звуки доносятся из ямы… Послышались тяжелые шаги запоздавшего Фафхрда.

- Осталось трое, - небрежно проговорил Мышелов. -Четвертый варится сейчас на дне этой ямы. Только что-то мне сегодня хочется жареного мяса, не отварного, тем более что вилки такой не найдешь. А потому принеси-ка те черные камни, что я выронил.

Фафхрд сначала стал возражать, почти суеверно поглядывая на извергавшую пар и свет дыру, предложил даже поискать для ночлега другое место. Но Мышелов заметил, что ночевать в очищенной отныне от неприятеля и легко просматриваемой пещере значительно проще, чем разыскивать что-то снаружи, рискуя нарваться на новую засаду. К облегчению Мышелова, Фафхрд согласился, но прежде заглянул в огнедышащее жерло, чтобы убедиться, что ни живой, ни вареный жрец не может подняться этим путем.

У входа в пещеру, рядом с внешней стеной, разложили костерок, так чтобы никто не мог вползти внутрь незамеченным. А когда они умяли уже всю жареную печенку и достаточное количество до хруста прожаренных кусков мяса и кости побросали в жаркий костер, сразу весело затрещавший, Фафхрд привалился к каменной стене и попросил у Мышелова камень - поглядеть.

Мышелов с некоторой нерешительностью согласился - уж очень не хотелось прикасаться к смолистому кольцу, обрамлявшему камень, искрящийся морозным блеском. Ему казалось, что Фафхрд собирается сделать с камнем нечто неразумное, но что именно - он еще не понимал. Однако северянин лишь мельком, почти недоуменно глянул на камень и опустил в кисет - в свой кисет. Мышелов стал было возражать. Но Фафхрд резко отрубил, что камень - собственность обоих. Мышелов не мог не согласиться.

В эту ночь они решили спать по очереди, Фафхрду выпала первая стража. Мышелов завернулся в плащ, приспособил под голову мешок и свернутый капюшон. Угли пылали, странный свет в яме пульсировал. Из-под полузакрытых век он следил за игрой теней. И нежился между сухим жаром костра и влажной теплотой ямы, представляя себе мороз снаружи. Между пламенем и входом вырисовывалась могучая фигура не смыкавшего глаз Фафхрда, вселявшая в друга спокойствие. Прежде чем погрузиться в дремоту, у Мышелова мелькнула мысль: хорошо, что камень у Фафхрда, - подушка его без алмаза стала удобней.

Проснулся он от странного тихого голоса. Костер почти прогорел. На какой-то миг он испугался - ему показалось, что в пещеру прокрался чужак… быть может, заклинанием усыпив его друга. А потом он понял, что странный, тихий голос, как и предыдущей ночью, принадлежит Фафхрду. Северянин, медленно раскачиваясь взад и вперед, снова глядел в алмазный зрачок, словно перед ним открывались несчетные видения. Лучи алмаза поблескивали в такт пульсациям света в яме, что вовсе не понравилось Мышелову.

- Кровь Нихвона, - бормотал Фафхрд почти нараспев, - еще пульсирует под окаменевшей морщинистой шкурой льется еще горячим потоком из ран среди гор. Но чтобы он мог обрести человеческий облик, ему нужна кровь героев.

Тут Мышелов вскочил, схватил Фафхрда за плечо и осторожно потряс друга.

- Те, что истинно поклоняются Нихвону, - продолжал словно в трансе Фафхрд, ничего не заметив, - хранят его горные раны, молятся ему и ждут, ждут того дня, когда исполнятся сроки, когда вновь, пробудится Нихвон, теперь в облике человека, чтобы навсегда избавиться от людей.

Мышелов остервенело затряс гиганта. Фафхрд вздрогнул, пробудился… и заверил приятеля, что он и глаз не смыкал, а ему, Мышелову, видятся кошмары. Возражения своего спутника северянин поднял на смех и крепко стоял на своем. Возвращать камень он тоже не захотел, наоборот, поглубже затолкал его в свой мешок и после двух оглушительных зевков уснул под укоризненным взглядом Мышелова.

Собственная стража вовсе не показалась Мышелову приятной. Доверие его к этому каменному закутку улетучилось, и теперь со всех сторон мерещились опасности - в сторону парящей ямы он поглядывал не реже, чем на темнеющий за тлеющими угольками вход; ему все время казалось, что вареный жрец карабкается вверх по узкому жерлу. Тем временем в голове его сложилась неприятная, но убедительная теория: да, горячие внутренности Нихвона ревнуют к судьбе человека, а зеленый холм - это место, где они пытались пробиться наружу, породить непобедимых гигантов, каменных людей. А черные клишианцы-жрецы поклоняются Нихвону и жаждут гибели всех людей. А глаз-алмаз вовсе не ценная и легкая добыча, это нечто живое и страшное, стремящееся заворожить Фафхрда своим блеском, обречь какой-то неведомой участи и погубить.

Трижды пытался Мышелов стащить камень у спящего друга, в последний раз он даже надрезал дно в мешке северянина. Но хотя Мышелов с полным правом считал себя искуснейшим карманником Ланхмара, пусть несколько лишенным практики, каждый раз Фафхрд только плотнее прижимал к себе мешок и, сварливо бурча что-то во сне, безошибочно отбрасывал в сторону его руку. Мышелов хотел уже было попытаться отобрать алмазный зрачок силой, но подумал, что подобные действия вызовут яростное сопротивление северянина. В самом деле, трудно было заранее предполагать, в каком состоянии пробудится его друг.

Но когда зев пещеры наконец осветился и Фафхрд, поежившись, открыл глаза, громовой, как обычно, зевок был вполне добродушен. Утренняя болтовня его была исполнена столь чистосердечного энтузиазма, что страхи Мышелова, если не улетучились, то все же отступили в какие-то там закоулки сознания. Друзья позавтракали холодным мясом, а потом аккуратно упаковали задние и передние ножки, пропекшиеся за ночь в золе.

Потом под прикрытием Фафхрда, туго натянувшего стрелой тетиву, Мышелов выскочил наружу и метнулся к прикрывавшей вход скале. Прыгая из стороны в сторону, он быстро обернулся - на утесе над пещерой засады не было. С пращой наготове он в свой черед подождал, пока Фафхрд выскочит из убежища. Немного погодя они убедились, что в бледных лучах рассвета их по крайней мере поблизости никто не подкарауливает. Фафхрд размашистым шагом выступил первым. Мышелов резво устремился следом, но чуть спустя сомнения снова охватили его - он понял, что Фафхрд идет не туда, слишком забирает влево. Правда, уверенности в том не было: солнце еще не пробило пурпурно-желтые слоистые облака… К тому же, откуда именно они пришли вчера, Мышелов не знал - ведь пройди одной и той же местностью в противоположные стороны, и она покажется совершенно иной.

Тем не менее он все же позволил себе чуть усомниться, но Фафхрд отвечал с добродушной уверенностью:

- Все мое детство прошло в Холодных Краях, я играл здесь, они знакомы мне, как тебе - путаные лабиринты улиц Ланхмара или тропки в Великих Соленых Болотах. - И Мышелов почти удовлетворился этим ответом. К тому же день выпал безветренный, что его бесконечно тешило, -тепло он теперь боготворил.

После полудня доброй ходьбы они осилили заснеженный подъем, и при виде открывшегося ландшафта брови Мышелова недоуменно поползли вверх: перед ними наискось распростерлась равнина, зеленоватый лед был гладким, как стекло. Верхний край ее, справа, венчали зубастые башенки, которые напоминали гребень громадной вздымающейся волны. Склон отлого уходил влево, и низину скрывал белесый туман, но впереди равнине не было конца.

Она была настолько зеленой, что казалась странным океаном, застывшим по приказу могущественного мага, не успев взметнуться гигантской волной.

Когда Фафхрд прохладным тоном предложил идти прямо вперед, Мышелов не был удивлен, но все-таки слегка ужаснулся. Остроглазый северянин углядел где-то впереди ровную узкую тропку поперек откоса, заверил друга, что, не поднимаясь и не опускаясь, они без труда пересекут склон, и тронулся вперед, не дожидаясь его согласия.

Обреченно пожав плечами, Мышелов последовал за ним, ступая осторожно, словно по скорлупе огромного яйца, и опасливо косясь на длинный, уходящий вниз откос. Он подумал, что не худо было бы сейчас оказаться в сапогах с бронзовыми подковами, пусть даже стесавшимися, как у Фафхрда… А еще лучше, если бы на его скользких сапогах оказались какие-нибудь шпоры, чтобы было чем затормозить поскользнувшись. Потом он приноровился и зашагал быстрее, но все-таки осторожно, и расстояние между приятелями стало сокращаться.

Они прошли по равнине уже около трех полетов стрелы, а впереди ей не было ни конца, ни края. Вдруг легкое движение, уловленное уголком правого глаза, заставило Мышелова оглянуться.

Сверху, вынырнув из какого-то невидимого укрытия на иззубренном хребте, на них безмолвно скользили уцелевшие жрецы - все трое в ряд. Они мчались, словно опытные лыжники, на ногах у них и впрямь было что-то вроде лыж. Двое держали импровизированные копья - кинжалы, вставленные в длинные духовые трубки, а у третьего, среднего, в руках оказалась сосулька, длинная, не менее восьми футов длиною, и острая как игла.

Доставать стрелы и пращу было поздно, а замахиваться мечом на того, кто уже пронзил тебя копьем - бессмысленно. Ледяной склон - не место для подобных действий. Потому, не говоря другу ни слова, уверенный, что он уже делает то же самое, Мышелов сделал шаг влево на пугавший его откос и оттолкнулся ногой.

Не иначе он сам отдался в объятия демона скорости. Лед слегка поскрипывал под сапогами, спокойный воздух превратился в леденящий ветер, что трепал его одежды и колол щеки.

Но была ли достаточной скорость? Черные жрецы на лыжах имели фору. Мышелов надеялся, что перегиб склона помешает им, но, увы, они перемахнули его с непринужденной уверенностью и скользили теперь в двух длинах копья за спиною. Кинжалы и ледяная игла зловеще сверкали.

Мышелов выхватил Скальпель, попытался оттолкнуться им, но потом присел, чтобы меньше мешал воздух. Черные жрецы нагоняли. Мчавшийся рядом Фафхрд глубоко вонзил в лед свой длинный меч с головой дракона на рукояти и резко ушел в сторону. Жрец с сосулькой наперевес устремился следом за ним. Тем временем двое других поравнялись с Мышеловом, он отчаянно изогнулся, не прерывая стремительного движения вниз, отбил Скальпелем копье первого, отвел в сторону копье второго, и некоторое время они вели самый странный из поединков: все сражаясь, мчались вниз на одной и той же скорости, словно битва происходила на месте. Отразив в очередной раз докучливые самодельные копья, Мышелов даже какой-то миг скользил вниз задом наперед.

Но двое против одного - всегда сильнее, и Мышелов к собственному прискорбию убедился бы в этом, если бы не Фафхрд. Описав широкую дугу, тот несся к сражавшимся с вершины какого-то незаметного пригорка, который лишь он сам и мог углядеть. Широко замахнувшись мечом, он проскользнул как раз за спинами жрецов… дальше их головы и тела ехали вниз по отдельности.

Правда, сам северянин едва не стал жертвой последнего из черных жрецов, которому, наверно, помогал вес ледяной пики. Он нагонял Фафхрда и пронзил бы, если бы не Мышелов - он ухватил Скальпель обеими руками и отвел вверх ледяное острие, которое лишь взлохматило развевавшиеся на ветру рыжие космы северянина.

В следующий миг все они вкатили в льдистый молочный туман. Мышелов успел заметить, как голова Фафхрда мелькнула над слоем тумана, а потом его собственные глаза опутало пеленой.

Для того чтобы скользить словно в густом молоке, ощущая щеками уколы льдинок и не подозревая, что может вдруг вырасти на твоем пути, требовалось известное присутствие духа. Он услышал сердитый рык, похожий на голос Фафхрда, потом треск и звон - должно быть, хрупнула сосулька-копье, - затем раздался слабый полувздох-полустон, полный муки. Тут наконец он почувствовал, что выкатился на ровное место, и сразу же впереди вздыбился противоположный склон. Мышелов вылетел из туманной стены прямо в желто-пурпурный день и - в мягкий сугроб и принялся хохотать от облегчения. Но не прежде, чем уголком глаза успел заметить, что Фафхрд колотится в припадке хохота неподалеку, в том же сугробе.

Когда северянин поднял на него глаза, Мышелов вопросительно перевел взгляд на стену тумана. Приятель утвердительно кивнул.

- Убит и последний жрец. Все! - радостно подытожил Мышелов, раскидываясь на снегу словно в перине. Теперь главной его мечтой стало найти поблизости пещеру - он был уверен, что пещера найдется, - и как следует отдохнуть.

Но оказалось, что Фафхрд полон идей и просто кипит от избытка сил. Он намеревался торопиться и шагать до самого вечера, а перед Мышеловом развернул соблазнительные перспективы. Оказалось, что они могут выбраться из Холодных Краев завтра, а может быть, даже уже к вечеру, - так что скоро коренастый приятель уже трусил следом за своим высокорослым другом, не переставая между тем удивляться, как это Фафхрду удается быть настолько уверенным в выбранном курсе среди всего нагромождения льда и снега, придавленного тяжелыми и унылыми облаками. Не могли же все Холодные Края быть местом его детских игр, размышлял Мышелов, как-то поеживаясь при мысли о причинах, заставлявших это дитятко выбирать местечки для игр.

Сумерки наступили прежде, чем им удалось добраться до обещанных Фафхрдом лесов, и по настоянию Мышелова они начали подыскивать место для ночлега. На этот раз пещера их не ждала. Уже почти во тьме Фафхрд заметил скалистый выступ, рядом с ним росли приземистые деревья, сулившие кое-какое укрытие и дрова.

Однако оказалось, что дрова едва ли потребуются, прямо перед деревьями из снега торчала черная скала, подобная той, что вчера обеспечила их углем.

Но едва Фафхрд радостно замахнулся топором, безжизненный камень вдруг ожил и бросился на него, целя в живот.

Лишь избыток сил и энергии спас Фафхрду жизнь. Он изогнулся с такой быстротой, которая потрясла даже Мышелова, и обрушил топор на голову нападавшего. Приземистый человечек конвульсивно задергал руками и быстро затих. Фафхрд громогласно расхохотался.

- Будем считать его нулевым черным жрецом, а, Мышелов? - спросил он.

Но сам Мышелов причин для веселья не видел. Все его дурные предчувствия вернулись вновь. Что, если они однажды просчитались, и один из черных жрецов, скажем, тот, что скатился с горы в огромном снежном шаре, уцелел или уцелел тот, которого они посчитали погибшим в тумане. А тогда почему они не могли просчитаться еще раз? К тому же откуда такая уверенность, что черных жрецов было семь? А раз их было восемь, то могут найтись и девятый, и десятый… и двадцатый…

Но Фафхрд лишь посмеивался в ответ на его опасения, лихо рубил дерево, и скоро перед невысокой скалой забушевало пламя. И хотя Мышелов понимал, что оно выдает их всей округе на целые мили, он так рад был теплу, что не стал сурово отчитывать северянина. А когда они согрелись и доели оставшееся с утра мясо, такая восхитительная усталость овладела Мышеловом, что, плотно завернувшись в плащ, он сонно откинулся на спину. Но Фафхрд выбрал именно этот момент, чтобы вытащить поближе к огню алмазный зрачок, и глаза Мышелова уже не закрылись.

На этот раз северянин не собирался впадать в транс. Он оживленно и с вожделением ухмылялся, поворачивая камень то туда, то сюда, явно наслаждаясь его блеском, явно прикидывая в уме его цену в полновесных ланхмарских золотых.

Фафхрд перестал крутить камень, один из лучей его бил теперь прямо в глаза Мышелову. Тот поежился, почувствовав, что камень злобно и осмысленно глядит на него.

Но Фафхрд послушно убрал алмаз, потом то ли усмехнулся, то ли зевнул и в свой черед завернулся в плащ.

Причины для обоснованных опасений и страхов растаяли сами собой.

Пробудился он оттого, что почувствовал, как его грубо бросили на мясистую густую траву, неприятно напоминавшую мех. Голова его просто раскалывалась, вокруг пульсировало желто-пурпурное сияние, которое прорезали ослепительные лучи. Он не сразу понял, что огни эти вне его черепа, не внутри.

Он поднял голову, чтобы оглядеться, и страшная боль пронзила его. Но Мышелов не покорился ей и довольно быстро понял, где он вдруг оказался.

Он лежал напротив зеленого холма на покрытом темными кустами берегу кислого озера. В ночном небе полыхало северное сияние, а из щели-рта на макушке холма - теперь раскрывшейся шире - валили клубы красного дыма, вырываясь с усилием, словно задыхаясь пыхтел великан. Плоские лица по сторонам зеленой горы в зловещем свете словно ожили, рты их подергивались, глаза полыхали, и в каждом был зрачок-алмаз. Оцепеневшая фигура Фафхрда высилась в нескольких футах от Мышелова перед приземистым каменным столбом, который действительно оказался резным алтарем с громадной чашей на плоской вершине. Северянин что-то твердил нараспев, прихрюкивая со странными придыханиями. Такого языка Мышелов не знал и ни разу не слыхал, чтобы Фафхрд употреблял его.

Мышелов с трудом сел. Тщательно ощупав череп, он обнаружил громадную шишку над правым ухом. От рук Фафхрда посыпались искры - их явно породили сталь и камень, - и над чашей полыхнул столб пурпурного пламени. Мышелов видел, что глаза северянина плотно закрыты, а в руке его зажат алмазный зрачок.

И тогда Мышелов понял, что камень этот много мудрее черных жрецов, что служили холму-идолу. Они были просто жрецами, чересчур фанатичными и неразумными, - они, но не бог, которому поклонялись. Пока жрецы пытались отобрать похищенный глаз и уничтожить святотатцев-воров, алмазный зрачок сам позаботился о себе. Он заворожил Фафхрда, направил его на ложный курс, вернувший их с Мышеловом к истекающему желанием мести зеленому холму, и даже поторопил их: Фафхрд шел всю ночь, неся Мышелова, которого перед этим оглушил во сне жестоким ударом.

К тому же алмазный зрачок был куда дальновиднее и целеустремленнее жрецов. Он явно имел в виду нечто более важное и значимое для себя, чем просто возвращение в каменную глазницу идола-холма. Иначе зачем наставлять Фафхрда тащить с собой оглушенного Мышелова? Алмазный зрачок назначил каждому собственную участь. В воспаленном мозгу Мышелова все пульсировала фраза, которую Фафхрд бормотал две ночи подряд: “Но ему нужна кровь героев, чтобы воплотиться в образе человека”.

И пока все эти мысли слабо копошились в воспаленном мозгу Мышелова, он заметил, что Фафхрд идет прямо к нему, сжимая алмазный зрачок в одной руке и обнаженный меч - в другой. На невидящем лице северянина застыла победная улыбка.

- Пойдем, Мышелов, - мягко сказал Фафхрд. - Время… Мы с тобой пересекли озеро, поднялись на холм, верхние уста напоили нас сластью поцелуя, мы смешали свою кровь с горячей кровью Нихвона. Так обретем, наконец, жизнь в каменных гигантах, которые скоро родятся, познаем же вместе с ними радость, когда наши ступни ощутят прах городов, кровь армий, мягкую почву возделанных полей.

Эти безумные речи пробудили в Мышелове силы, и, невзирая на пляску света на небе и на земле, он вырвал из ножен Скальпель и бросился к Фафхрду, обрушив на его длинный меч хитроумнейший удар с винтом и поворотом, от которого оружие должно было бы улететь из рук северянина, тем более что глаза того оставались плотно закрытыми.

Но тяжелый клинок Фафхрда ускользнул от разящего меча, словно от детской ручонки… Грустно улыбнувшись, северянин обрушил тяжелый удар, метя в горло друга. Тот успел увернуться, лишь отчаянно и безрассудно прыгнув назад.

Теперь он оказался ближе к озеру - Фафхрд наседал, атакуя со скорбью. На неподвижном лице его застыла безмерная печаль, но тяжелый меч сновал будто Скальпель, выписывая сверкающие арабески атаки, Мышелов отступал все дальше и дальше…

И все это время глаза Фафхрда оставались закрытыми. Только почти на самом обрыве Мышелов догадался, в чем дело. Алмазный зрачок в левой руке друга видел за него. Подрагивая из стороны в сторону, он следил за каждым движением Скальпеля.

И потому, прыгая под желто-пурпурным пульсирующим небом на скользкой черной кромке обрыва у покрытого зыбью озера, ощущая всей спиной тяжкое пыхтение зеленого холма, Мышелов вдруг решился: не обращая внимания на разящий клинок Фафхрда, он прогнулся и внезапно рубанул по алмазному зрачку.

Меч Фафхрда просвистел едва ли не в пальце от его головы.

Алмазный зрачок взорвался и рассыпался в мелкую белую пыль.

Черная шерстистая почва под ними дрогнула в безумной муке.

Зеленый холм разразился огненной карающей вспышкой. Мышелов едва устоял на ногах. Из разверзнувшейся пасти в избитое до синяков нёбо взметнулся столб расплавленного камня.

Ухватив за руку дикими глазами озиравшегося по сторонам северянина, Мышелов повлек его за собой подальше от зеленого холма и озера.

Не больше чем через дюжину сердцебиений, каменная масса обрушилась на место, где они только что стояли, только брызги полетели во все стороны. Каменные капли огненными стрелами чиркнули над головами приятелей. Одна или две из них попали на плащ северянина, и Мышелову пришлось тушить его.

Оглянувшись на бегу, Мышелов бросил прощальный взгляд на зеленый холм. Он все еще извергал пламя и огненные ручьи, но выглядел теперь основательным и неподвижным, словно жизнеспособность оставила его вдруг… на время или же навсегда.

Когда они наконец остановились, Фафхрд отупело поглядел на собственную левую руку и произнес:

- Мышелов, а я большой палец где-то порезал. Кровь течет.

- Из зеленого холма тоже, - отозвался Мышелов, оглянувшись назад. - Радостно сознавать, что его-то перевязывать некому.

VIII. Когти ночи

Под озарявшей Ланхмар луной висело облако страха. Словно туман полз он по извилистым сквозным улицам, по лабиринту переулков, просочился даже в извилистую щель, именуемую тоже улицей, где сквозь сажу мерцал фонарь, что отмечал вход в таверну “Серебряный Угорь”.

Страх этот был тонок - вовсе не того свойства, что порождают осады, раздоры благородных, восстания рабов, кровавая череда случайных убийств по прихоти обезумевшего властелина… даже чужеземный флот, заплывший из Внутреннего Моря в эстуарий Хлала. Но силой он обладал вовсе не меньшей, и нежные горлышки женщин, впархивающих под низкую дверь таверны, стискивал так, что смех становился резким и пронзительным. Прикасался он и к невозмутимым спутникам женщин, отчего они говорили громче и бряцали мечами чаще, чем это было нужно.

Там собирались юные аристократы, чтобы развлечься в месте, о котором шла дурная слава, месте небезопасном. Модные одеяния их по обычаю упадочной ланхмарской знати были роскошны до невероятия. Но одно казалось слишком причудливым даже среди всей этой немыслимой пышности. Головы женщин, всех до одной, были заключены в небольшие серебряные тонкой работы птичьи клетки.

Дверь снова отворилась, на этот раз из нее вышли двое и быстрым шагом направились в сторону. Один был повыше и пошире и под плащом своим что-то скрывал. Другой был невелик и гибок, с головы до ног он был облачен в серую одежду, скрывавшую его в лунном свете. Через плечо он нес удилище.

- Интересно, куда это отправились Фафхрд с Мышеловом на ночь глядя? - обернувшись осведомился какой-то прихлебатель. Господин его пожал плечами.

- Уверен, добра не жди, - настаивал прихлебатель, - там под плащом Фафхрда что-то трепыхалось словно живое. Ныне это весьма подозрительно… вы понимаете, что я имею в виду. И еще это удилище.

- Тихо, - отвечал хозяин. - Они честные жулики, даже когда нуждаются в деньгах, впрочем, сумма, которую они задолжали мне за вино, не достойна упоминания. Не оговаривай их.

Однако, возвращаясь назад, сам он казался слегка встревоженным и обеспокоенным и нетерпеливо подтолкнул прихлебателя первым.

Страх владел Ланхмаром уже три долгих месяца, хотя начинался он вполне безобидно. Просто в городе вдруг начались кражи, потом их стало больше, потом слишком много; исчезали и дешевые безделушки, и редкие драгоценности. Страдали в основном женщины. Поначалу пропадали просто блестящие предметы, какова бы ни была их природа.

Стали утверждать, что виной всему шайка немыслимо искусных воров, ухитрявшихся незаметно проникать в комнаты то одной, то другой важной дамы. Поголовная порка служанок и телохранителей не помогла выявить предполагавшихся сообщников. Потом кто-то предположил, что кражи - дело рук детишек, слишком юных, чтобы знать цену украденному.

Но постепенно характер краж стал меняться. Все меньше стало пропадать дешевых безделиц. Неизвестные воры все чаще крали самоцветы, безошибочно выбирая их среди стекляшек и дешевой позолоты, невольно наводя на мысль, что таинственные мошенники способны учиться.

Примерно к этому времени люди заподозрили было, что виной всему древняя, едва ли не ставшая уже достопочтенной Гильдия Воров Ланхмара, изобретшая невиданный до сих пор способ кражи. Пошли разговоры, что следует подвергнуть пытке лиц, что, как предполагали, руководили ею. Предлагали даже, дождавшись подходящего ветра, поджечь улицу Торговцев Шелком.

Но поскольку Гильдия Воров, как ей и положено, была организацией косной, в высшей степени скрытной и преданной сугубо традиционным способам воровства, подозрения относительно нее стали несколько рассеиваться, едва стало ясно, что здесь действует ум невероятно смелый и изобретательный.

Ценности исчезали прямо средь бела дня из запертых и тщательно охраняемых сокровищниц, из висячих садов с отвесными стенами. Некая дама, считая себя в полной безопасности, оставила браслет на подоконнике собственного дома, до окна просто никак нельзя было добраться, но браслет пропал, пока она поболтала чуть-чуть с подругой. Дочь владетельного господина прогуливалась в своем собственном саду и под густым деревом вдруг ощутила, что ее тянут за волосы, - исчезла бриллиантовая заколка. Усердные слуги немедленно обыскали все дерево, но никого не нашли.

Наконец какая-то служанка в истерике прибежала к своей госпоже и призналась: у нее на глазах большая черная птица вылетела из окна их дома, унося в когтях изумрудное кольцо. Рассказ этот на первых порах был встречен с гневом и недоверием. Общее мнение склонялось к тому, что лживая девушка не иначе, как сама и украла кольцо. И при всеобщем одобрении ее едва не засекли до смерти.

Но на другое утро большая черная птица спикировала на племянницу Властелина и вырвала драгоценный камень прямо из мочки ее уха.

Тут же нашлась целая куча свидетелей. Люди рассказывали о странных птицах, оказывавшихся там, где не следует, в совершенно неподходящее время. Жертвы ограблений стали припоминать показавшиеся им в свое время незначительными подробности: взмахи крыльев, шум перьев, птичьи следы и капли помета, тени, скользнувшие над головой.

Весь Ланхмар гудел от недоумения и удивления. Все решили, что теперь, когда воры известны и будут приняты меры, кражи немедленно прекратятся. Разодранному уху племянницы Властелина не уделяли никакого внимания. И, как выяснилось, напрасно.

Двумя днями позже наглая куртизанка Лиссния вызывающе шествовала по широкой площади, где на нее и напала большая черная птица. Не растерявшись, Лиссния ударила птицу позолоченным жезлом, который держала в руках, и прикрикнула, чтобы отпугнуть грабительницу.

Но, к ужасу очевидцев, птица, избежав отчаянных ударов, уселась, впившись когтями в нагое плечо, и ударила Лисснию прямо в глаз, потом взмахнула крыльями и, блеснув черными перьями, улетела прочь, унося в когтях яшмовую брошь.

В следующие три дня подобному нападению подверглись еще пять женщин, три из них получили увечья.

Весь Ланхмар содрогнулся от страха. Такое неподобающее и даже разумное поведение птиц пробудило всевозможные суеверия. На крышах расставили лучников с трезубыми стрелами для дичи. Скромные женщины сидели по домам, а выходя, прикрывали свои драгоценности плащами.

Невзирая на летнюю жару, в городе на ночь стали затворять ставни. Стрелы и яд погубили множество совершенно невинных голубей и чаек. Нахальные юнцы из состоятельной знати понавезли сокольничьих, чтобы охотиться на черных мародеров прямо на улицах.

Но сыскать их было трудно… В тех редких случаях, когда это удавалось, соколы сталкивались с соперниками не менее быстрыми и сильными, которые успешно отбивались от них. Не одна клетка осиротела, потеряв своего пернатого хозяина - легкокрылого воина. В конце концов все попытки выследить крылатых воров провалились.

Все эти действия привели лишь к одному: большинство краж и нападений отныне стали свершаться под покровом тьмы.

А потом в муках умерла женщина - через три часа после того, как шею ей разодрала черная птица. Врачи в темных балахонах сошлись на том, что на когтях птицы был сильный яд.

Паника росла и ширилась, порождая невероятные предположения. Жрецы Великого Бога объявили все происходящее божьей карой за людское тщеславие, предрекая грядущий бунт всех тварей нихвонских против погрязшего в грехах человека. Астрологи то и дело роняли темные будоражащие намеки. Отчаявшаяся толпа подожгла грачевник на землях богатого торговца зерном и потом бушевала на улицах, побивая камнями всех птиц. Чернь успела убить даже трех священных черных лебедей, прежде чем ее удалось разогнать.

Но нападения продолжались, и Ланхмар с присущей ему гибкостью начинал приспосабливаться к этой необъяснимой напасти - осаде с небес. Богатые дамы сумели скроить моду из собственного страха. Тонкие лица их теперь охраняли серебряные сетки. Остроумцы пошучивали: мир, дескать, перевернулся - певчие птицы летают, а женщины, наконец, в клетках. Куртизанка Лиссния заказала своему ювелиру богатый глаз из дутого золота, что, по мнению мужчин, добавило пикантности ее красоте.

Тогда-то и появились в Ланхмаре Серый Мышелов и Фафхрд. Мало кто задумывался, где странствовали они, великан-варвар и его проворный напарник, и почему появились здесь именно в это время. Сами они и не думали что-либо объяснять.

Для начала они занялись расспросами в “Серебряном Угре”, много пили, но избегали скандалов. Весьма изобретательными путями Мышелов дознался, что сказочно богатый, но презираемый обществом ростовщик Муулш только что приобрел знаменитый рубин у Короля Востока, весьма нуждавшегося в это время в наличных деньгах, и собирался подарить его собственной жене. Посему Мышелов и Фафхрд продолжили изыскания и после некоторых тайных приготовлений ускользнули лунной ночью из таверны “Серебряный Угорь”, унося с собой некие загадочные предметы, пробудившие сомнения и у хозяина и у его присных.

Ведь - и этого нельзя было отрицать - под плащом Фафхрда что-то шевелилось и по величине как раз могло оказаться большой птицей.

Лунный свет подчеркивал резкие грани камней в стенах громадного дома ростовщика Муулша. Квадратное здание высотой в три этажа с плоской крышей и крохотными окошками стояло поодаль от подобных ему богатых домов торговцев зерном, словно какой-то отщепенец.

Неподалеку бурлили воды Хлала, река сердито ворчала, огибая эту часть города, что острым каменным локтем перегораживала поток. Возле дома со стороны реки высилась темная башня, там находился некогда один из нескольких проклятых и заброшенных храмов Ланхмара, оставленный в прошлом по причинам, ведомым лишь жрецам и некромантам.

С другой же стороны сплошь сгрудились темные прочные склады. Надменностью веяло от дома Муулша, великим богатством и тщательно хранимыми тайнами.

И вот теперь Серый Мышелов через обычное в ланхмарских домах окно в крыше смотрел в покои для отдыха, принадлежащие жене Муулша, оказавшись свидетелем совершенно другой стороны жизни ростовщика. Мерзкий, бессердечный лихоимец корчился и извивался и был похож теперь скорее на поджавшую хвост болонку, а впрочем, и на взъерошенную курицу, - словесную порку ему задавала жена.

- Червь! Слизняк! Жирная тварь! - вопила стройная и юная супруга, почти нараспев выговаривая слова. - Ты погубил мою жизнь своим мерзким стяжательством. Ни одна благородная женщина никогда не скажет со мной и слова. А мужчины… Никто ни из знати, ни из торговцев зерном не проявляет ко мне внимания! Все пренебрегают моим обществом. А все потому, что к твоим пальцам приросла гнусная грязь с монет, которые ты вечно пересчитываешь.

- Но, Атиа, - застенчиво бормотал в ответ супруг. - Я всегда думал, что у тебя хватает подруг, есть к кому сбегать в гости. Ты чуть ли не каждый день часами где-то болтаешься, не говоря мне ни слова.

- Бесчувственный чурбан! - прервала она его лепет. - Удивительно ли, что мне приходится искать укромный уголок, чтобы выплакаться и утешиться? Ты никогда не понимал всей тонкости моих чувств. И зачем только я вышла за тебя замуж? Можешь быть уверен, по своей воле я бы никогда не сделала этого. Но ты вынудил моего бедного отца дать согласие, воспользовавшись его затруднениями. Ты купил меня. Ничего другого ты не умеешь.

А потом, когда мой бедный отец умер, ты набрался наглости и купил этот дом… этот дом, дом, в котором я родилась. Ты сделал это, чтобы еще более унизить меня. Чтобы я жила там, где все меня знают и могут сказать: “Вот идет жена этого презренного ростовщика”, - если они только еще используют такое вежливое слово… как “жена”! Ты хочешь лишь мучить и развращать меня, хочешь, чтобы и я опустилась в ту немыслимую грязь, в которой ты копошишься. Ты непристойная свинья! - И она в ярости застучала позолоченными каблучками по сверкающему паркету.

Облаченная в шелковую тунику и тонкие шальвары, ее легонькая фигурка была весьма привлекательна в гневе. Под вороньим крылом блестящих черных волос сверкали ясные глаза, лицо ее с узким подбородком оказалось неожиданно привлекательным. Быстрые взмахи ее рук казались трепетом крыльев. Все движения ее говорили о гневе и беспредельном раздражении, но во всем ее поведении чувствовались привычная непринужденность и уверенность, которые свидетельствовали, как понял Мышелов, втайне наслаждавшийся происходящим, что вся сценка играна и переиграна уже не впервые.

Комната с шелковыми шторами и хрупкой мебелью как нельзя лучше соответствовала хозяйке. На невысоких столиках теснились горшочки с притираниями, вазы с фруктами и чаши, полные лакомств. Язычки пламени на тонких восковых свечах подрагивали в теплом сквозняке из окна.

По меньшей мере дюжина клеток с канарейками, соловьями, попугайчиками и иными пичужками раскачивалась на тонких цепочках, одни птицы уже спали, другие сонно чирикали. На полу были разбросаны пушистые коврики. Одним словом, глазам Мышелова предстало средь грубых каменных стен Ланхмара преуютное гнездышко.

Слова молодой женщины отчасти соответствовали действительности: жирный и уродливый Муулш был к тому же старше ее лет на двадцать. Дорогая туника мешком сидела на нем. Он взирал на собственную жену одновременно с вожделением и смущением, что воистину являло собой довольно комичное зрелище.

- Ох, Атиа, голубонька моя, не сердись, - пытался щебетать он… - Я так стараюсь тебе угодить, я так обожаю тебя. - Он попытался взять ее за руку. Она увернулась. Он неловко заторопился за нею и тут же стукнулся об одну из висевших невысоко птичьих клеток. Словно маленькая фурия, она обернулась к нему.

- А теперь ты еще пугаешь моих любимиц, чудовище! Ну-ну, хорошие мои, не пугайтесь. Здесь просто слониха старая топчется.

- К чертям твоих любимиц! - непроизвольно выкрикнул он, хватаясь за лоб. Но тут же пришел в себя и испуганно отшатнулся, словно ожидая удара туфлей по лбу.

- Та-ак, значит, в дополнение к своим прочим грубостям, ты еще и проклинаешь нас? - проговорила она, и тон ее внезапно сделался ледяным.

- Нет-нет, возлюбленная моя Атиа. Я забылся. Я так люблю тебя… и всех твоих любимиц тоже. Я вовсе не хотел сказать ничего плохого.

- Ну, конечно, ты не хотел ничего плохого! Ты всегда лишь хочешь нас всех замучить до смерти…

- Но, Атиа, дорогая, - молящим тоном перебил он ее, - разве я унизил тебя? Вспомни-ка, и до нашей женитьбы твоя семья не имела ничего общего с Ланхмарским светом.

Слова эти были явным промахом, и давящийся от смеха Мышелов получил возможность тут же убедиться в этом. Муулш, должно быть, сразу же понял свою ошибку, потому что едва Атиа, побелев, ухватилась за тяжелый хрустальный кувшин, как он немедленно выкрикнул:

- Знаешь, а я приготовил тебе подарок!

- Могу себе представить, - пренебрежительно фыркнула она, слегка расслабившись, но не выпуская своего оружия из рук.

Какой-нибудь дешевый пустячок, словно служанке. Или яркие тряпки, годные только для шлюхи.

- Ох нет, нет, моя дорогая. Дар, достойный императрицы!

- Не верю. Из-за твоего мерзкого вкуса и подлых манер Ланхмар не признает меня. - Изящная головка с утонченными чертами лица и тугая и пышная грудь, заманчиво вздымавшаяся и опадавшая в гневе, делали ее хозяйку обворожительной.

- “Вот наложница ростовщика Муулша”, - так они говорят обо мне и хихикают за спиной. Надо мной смеются!

- У них нет на это никакого права! Да я всех их могу скупить! Ну подожди, они еще увидят на тебе мой подарок! За такой самоцвет жена самого Властелина отдала бы даже зуб из собственного рта.

При упоминании слова “самоцвет” Мышелов ощутил, как едва заметная дрожь ожидания пробежала по комнате. Более того, он заметил, как дернулась одна из шелковых занавесок, резкое движение едва ли можно было приписать легкому сквознячку.

Он осторожно перегнулся вперед., вытянул шею и попытался заглянуть вбок, в щель между портьерами и стеной. И блаженное выражение плутоватого эльфа озарило его аккуратную курносую физиономию.

В слабом янтарном свете, сочившемся сквозь занавеску, таились двое - две до пояса обнаженные коренастые фигуры в темных штанах. У каждого был мешок, в который легко было упрятать и человеческую голову. Из этих-то мешков и сочился слабый усыпляющий аромат, который Мышелов уже унюхал, но не мог обнаружить его источник.

Мышелов расплылся в улыбке. Он беззвучно извлек тонкое удилище, осмотрел нить и густо смазанные липким клеем когти, приспособленные вместо крючка.

- Показывай камень! - сказала Атиа.

- Сейчас, моя дорогая, сейчас, - засуетился Муулш. - Но не кажется ли тебе, что сперва следует закрыть и потолочное, и все прочие окна?

- Я не стану этого делать! - отрезала Атиа. - С какой стати я должна таиться в собственном доме, раз в городе от страха дрожат все старухи?

- Но, голубка моя, это не просто старушечьи страхи. Весь Ланхмар в панике, и не без причин.

Он шевельнулся, чтобы кликнуть раба. Атиа воинственно топнула ножкой.

- Не смей, жирный трус! Я не верю в детские страхи. Я не верю всем этим сказкам, сколько бы знатных дам ни клялось в их справедливости. Не смей закрывать окна. И живо показывай камень, иначе… иначе… я никогда не помирюсь с тобой.

Казалось, она на пороге истерики. Муулш вздохнул и сдался.

- Хорошо, сладенькая моя.

Он подошел к инкрустированному столику, неуклюже уворачиваясь от птичьих клеток, и нащупал небольшой бочонок. Четыре пары глаз неотступно следили за ним. Когда он вернулся назад, в руках его что-то поблескивало. Он опустил кулак в центр стола.

- Вот, - сказал он, отступая назад. - Я же говорил тебе, что мой подарок достоин императрицы.

На мгновение в комнате все замерло. Оба вора за занавесками голодными глазами пожирали самоцвет, неслышно развязывая тесемки мешков и по-кошачьи бесшумно переминаясь с ноги на ногу.

Мышелов просунул тонкое удилище в потолочное окно и, стараясь не задеть серебряных цепей, стал нацеливать свой хитроумный крюк в самый центр стола - так паук готовится свалиться по паутине на беспечного красного жучка.

Атиа смотрела молча. Достоинство и уважение к себе проступили на запаренном лице Муулша. Камень поблескивал будто огромная прозрачная и подрагивающая капля крови.

Оба вора приготовились к прыжку. Мышелов прицелился в последний раз перед броском. Атиа, жадно протянув руку вперед, шагнула к столу.

Но действиям этим равно не было суждено завершиться.

В комнате вдруг захлопали могучие крылья, послышался треск перьев. Клочком тьмы оторвавшимся от ночи чернильно-черная птица размером чуть больше вороны ворвалась в боковое окно. Когти ее оставили на столе полосы в локоть длиной. Изогнув шею, птица нервно каркнула и бросилась на женщину.

Комната сразу пришла в движение. Клейкий крюк застыл на полпути к столу. Двое воров пытались удержать равновесие в весьма неизящных позах, чтобы остаться незамеченными. Муулш, размахивая руками, вопил: “Кыш! Кыш!”. Атиа упала в обморок.

Черная птица скользнула через комнату, качнув крыльями серебряные клетки, и исчезла в ночи.

И снова в комнате все притихло. Нежные певчие пичужки умолкли при виде своего хищного собрата. Удилище исчезло в потолочном окне. Оба вора по-за портьерами бесшумно отправились к выходу. Потрясение и страх, ненадолго посетившие их лица, уступили место обычному деловому выражению.

Атиа поднялась на колени, нежными руками прикрывая лицо. Дрожь пробежала по жирному загривку Муулша, он шагнул к ней.

- Она… она не ранила тебя? Что с лицом? Она не ударила?

Атиа уронила руки, явив взорам каменное лицо. Поглядела на мужа. И сразу же вспыхнула, как вскипает молоко.

- Курица! Ты просто громадная курица! - орала она. - Все что ты мог, так это вопить “Кыш! Кыш!”, когда она набросилась на меня! И теперь камень пропал навсегда. Ты - несчастный каплун!

Она поднялась на ноги, снимая на ходу туфлю с совершенно определенным намерением. Муулш, протестуя, попятился и угодил спиной в скопленье птичьих клеток…

Брошенный плащ Фафхрда оставался в том месте, где Мышелов оставил его. Поспешив к краю крыши, он различил невдалеке, на крыше одного из примыкавших складов, силуэт северянина. Варвар вглядывался куда-то в лунное небо. Мышелов подобрал плащ, перепрыгнул через узкую щель между домами и направился к другу.

Приблизившись, Мышелов увидел, что Фафхрд ухмыляется, удовлетворенно поблескивая белыми зубами. Мощная мускулистая фигура северянина, широкие кожаные напульсники и пояс с металлическими накладками выглядели явно не по-ланхмарски, как и длинные медного цвета волосы, грубые, хотя и привлекательные черты лица и бледная кожа, прозрачно белевшая в лунном свете. На тяжелой охотничьей рукавице восседал орел в белом клобучке, он взъерошил перья и возмущенно булькнул, заслышав шаги Мышелова.

- Ну скажи, разве я не охотник, разве моя птица не видит при полной луне? - добродушно прогремел северянин. - Не знаю, что случилось там в комнате и была ли у тебя удача. Но что касается черной птицы, которая влетела и вылетела… Хо! Вот она!

Он пнул ногой кучку черных перьев.

Мышелов свистящим шепотом быстро перебрал имена нескольких богов, потом спросил:

- А камень где?

- Не знаю, - отвечал Фафхрд, отметая дальнейшие вопросы. - Жаль ты не видел, малыш! Какая схватка! - Голос его обрел прежнюю живость. - Эта вот, она летела быстро и хитро виляла, но Кооскра взметнулся, как северный ветер в горном ущелье. На какое-то мгновение я потерял их из виду. Завязалась схватка. А потом Кооскра принес его мне.

Мышелов, упав на колени, тщательно обследовал добычу Кооскра, потом вытащил из-за пояса Небольшой нож.

- Подумать только, - продолжал Фафхрд, поправляя кожаный клобучок на голове орла, - и все говорят, что эти птицы - демоны, что они свирепые порождения тьмы! Тьфу! Простые вороны, которым не спится по ночам!

- Говори потише, - сказал Мышелов. Он поглядел вверх, отрицать, что сегодня орел оказался удачливей удочки, не приходилось. - Погляди-ка, что я отыскал в зобе. Птица так и не выронила ничего.

Фафхрд собственной рукой взял рубин из рук Мышелова и поднес ближе к глазам.

- Королевская штучка! - выпалил он. - Мышелов, теперь разбогатеем. Станем выслеживать этих птиц с добычей и вовремя спускать Кооскру. - Он громко расхохотался.

На этот раз биения крыльев они не услышали - просто над рукой Фафхрда безмолвно скользнула тень и растаяла в темноте. Она задержалась у края крыши, затем мощно взмыла вверх.

- Кровь Коса! - ругнулся Фафхрд, оправившись от оцепенения. - Мышелов, она украла камень… Взять ее, Кооскра! Взять! - Он быстро сдернул клобучок с орла.

Но уже было ясно, что что-то не так. Орел медленно взмахивал крыльями и с трудом набирал высоту. Тем не менее он нагонял черную птицу. Та вильнула, нырнула и снова взмыла вверх. Орел следовал за ней, но полет его казался каким-то неуверенным.

Не говоря более ни слова, друзья следили, как обе птицы приближаются к массивной башне, что высилась за домом, наконец пернатые силуэты мелькнули на фоне тусклого древнего камня.

Тут Кооскра словно обрел полную силу: он взмыл вверх, на мгновение застыл, пока жертва его обреченно металась внизу, и наконец ударил.

- Готов, клянусь Косом! - выдохнул Фафхрд, грохнув кулаком по колену.

Но случилось другое. Кооскра промахнулся. В последний миг черная птица ускользнула внутрь одного из высоких окон башни.

Никаких сомнений в том, что с Кооскрой что-то неладно, теперь уже не оставалось. Орел хотел было ударить в амбразуру, укрывшую черную птицу, но потерял высоту. Крылья его суматошно и нервно били воздух. Пальцы Фафхрда напряженно стиснули плечо Мышелова.

Оказавшись под ними, Кооскра отчаянно крикнул, повергая в трепет тихую ланхмарскую ночь, а потом рухнул вниз, кружа и раскачиваясь словно лист… Только раз попытался он вновь шевельнуть крыльями.

Орел тяжело ударился о крышу неподалеку от хозяина. Когда Фафхрд склонился над ним, Кооскра был уже мертв.

С отсутствующим видом варвар погладил перья, поглядел на башню. Удивление, гнев, даже печаль читались на его лице.

- Лети на север, старый друг, - прошептал он. - Лети в ничто, Кооскра. - Он обратился к Мышелову: - Ран не видно.

- Все случилось, когда он поймал ту, первую птицу, - грустно сказал Мышелов. - Ты не посмотрел на когти этой гнусной твари. На них какая-то зеленая мерзость. И через какую-то царапину смерть вошла в его тело. Сидя у тебя на руке, он боролся со смертью, а когда пустился следом за черной птицей, смерть уже почти одолела его.

Фафхрд крикнул, не отрывая взгляда от башни.

- Мы потеряли целое состояние и верного охотника. Только ночь еще не окончилась. Придется разузнать поподробнее об этих смертоносных тенях.

- Что ты задумал? - спросил Мышелов.

- Смотри, забросить линь с кошкой на угол этой башни несложно, веревки у меня вокруг груди намотано довольно. Так мы поднялись с тобой на крышу Муушла, можем воспользоваться этим способом и еще разок. Не трать слов понапрасну, малыш. Муулш? Чего нам бояться? Он видел, как птица унесла камень. Не станет же он посылать охрану обыскивать крышу?

- Да, понимаю, птица улетит, пока я буду лезть за ней. Но она может выронить камень или же ты попадешь в нее из пращи. Ядовитые когти? На мне перчатки и плащ, к тому же еще и кинжал. Идем, малыш. Не будем тратить время. Смотри, тот угол вдали от реки и дома Муулша как раз подойдет. Именно тот, на котором торчат обломки крохотного шпиля. - Ну, башня, погоди! - Он потряс кулаком.

Негромко мурлыкая под нос, Мышелов озабоченно оглядывался, придерживая линь, по которому Фафхрд лез вверх вдоль стены башни-храма. Ему решительно было не по себе. Фафхрд занимался дурацким делом, время ночных удач заканчивалось, а древний храм таинственно безмолвствовал.

В такие места запрещалось ступать под страхом смерти, никто и не знал, какие мерзкие твари могли обитать там, жирея в одиночестве. К тому же лунный свет ничего не скрывал, Мышелов даже поежился при мысли о том, какие прекрасные мишени представляют собой они оба на фоне стены.

До ушей его доносился негромкий, но могучий плеск вод Хлала, бурливших и круживших возле противоположной стены. Ему даже показалось, что сам храм сотрясается, словно Хлал уже вгрызся в его каменное нутро.

У ног Мышелова зиял темный проем футов в шесть глубиной, отделявший склады от храма. Он позволял заглянуть за стену сада при храме, заросшего бледной зеленью и заваленного мусором.

Поглядев туда, он увидел нечто, заставившее брови его поползти вверх, а волосы на голове встать дыбом. Через залитое лунным светом пространство украдкой пробиралась объемистая фигура, человекоподобная, но какая-то пакостная.

Мышелову показалось, что странное это тело лишено характерных человеческих очертаний, конечности его не сужались, лицо лишено было черт; странное существо неприятно напоминало лягушку, разгуливавшую на двух ногах. Оно, похоже, было тускло-коричневого цвета.

Непонятная тварь исчезла в тени возле храма. Что это за существо, Мышелов понять не мог, оставалось лишь догадываться.

Желая непременно предупредить Фафхрда, он поглядел вверх, но варвар уже вползал в амбразуру на головокружительной высоте. Кричать Мышелов не мог и в нерешительности замер, наполовину решившись уже последовать за другом. И все это время он напевал про себя песенку, из тех, что поют воры, - считается, что она усыпляет обитателей обчищаемого дома. И он лихорадочно желал, чтобы луна скрылась за облачком.

И тут, словно страхи его воздействовали на действительность, что-то грубо ободрало ему ухо и с мертвящим гулом ухнуло в стену храма. Он догадался, что это шарик из мокрой глины, пущенный из пращи.

Не успел он сползти вниз, как за первым снарядом последовали еще два. Бьют откуда-то неподалеку, рассудил он по звуку, и стараются убить, а не оглушить. Он осмотрел залитую лунным светом крышу - на ней никого не было. Но еще до того, как колени его прикоснулись к крыше, он уже знал, как следует поступить, чтобы хоть как-то помочь Фафхрду. Быстро можно было отступать лишь одним способом, и он воспользовался им.

Ухватив конец веревки, что был подлиннее, он нырнул в провал между домами; в стену над ним сразу же один за другим ухнуло три шарика.

Когда Фафхрд осторожно вполз в амбразуру и твердо оперся о камни, он понял, чем именно смущали его изъеденные непогодой рельефы на древней стене: так или иначе они были связаны с птицами, в особенности с хищными, и с человекоподобными созданиями, напоминающими птиц, - у них были клювастые головы, перепончатые крылья и когти на костистых пальцах.

Всю амбразуру окружали подобные рельефы, а выступавший из стены камень, за который зацепилась кошка, оказался головой ястреба. Неприятное совпадение распахнуло прочные врата, за которыми таился в его душе страх, и ужас, к которому примешивался трепет, скользнул в его душу, приглушив в какой-то мере гнев, вызванный ужасной гибелью Кооскры. В то же время подтвердились некоторые смутные подозрения, зародившиеся в его душе еще раньше.

Он огляделся. Черная птица как будто исчезла внутри башни, скудный лунный свет выхватывал внутри черный прямоугольник двери и какой-то мусор на полу. Достав длинный нож, он мягко шагнул внутрь, медленно переступая с ноги на ногу, словно пытаясь нащупать ступнями какой-нибудь дефект в каменной кладке, состарившейся за столетия.

Внутри было темно, потом ему стало виднее, глаза его привыкли ко мгле. Камни под ногами скользили. И все сильнее и сильнее волнами накатывала на него затхлая кислая вонь птичьих клеток.

Вокруг что-то непрерывно и негромко шуршало. Он сказал себе, что это обыкновенные птицы, небольшие. Голуби, должно быть, угнездившиеся в заброшенном строении. Но тревога не отступала, настаивала на своем, - он редко ошибался в собственных опасениях.

Миновав каменный выступ, он очутился в главной зале верхнего этажа.

Лунный свет, проникавший внутрь через две башни в потолке, смутно освещал стены с нишами, расширявшимися по левую сторону от него. Сюда плеск Хлала доносился не так отчетливо, но более гулко, словно звук поднимался по камню, а не по воздуху. Теперь он оказался совсем рядом с полуоткрытой дверью.

В ней оказалось небольшое зарешеченное окошко, словно в тюремной камере или клетке. У стены в широком конце комнаты высилось нечто похожее на алтарь, украшенный грубыми скульптурами. А по обе стороны от алтаря ступеньками, повторяющими его форму, ряд за рядом темнели черные пятна.

И тут он услышал сиплый фальцет:

- Человек! Человек! Убейте его! Убейте!

Часть черных пятен взмыла с насестов и, расправив крылья, увеличиваясь на глазах, понеслась к нему.

В основном лишь потому, что страх подготовил его к подобному нападению, он набросил плащ на голову, чтобы защитить ее, и стал отбиваться, отмахиваясь во все стороны ножом. Теперь он видел их лучше: чернильного цвета птицы с жуткими когтями, словно близнецы тех двух, с которыми бился Кооскра. Они клекотали вокруг, набрасываясь на него, словно боевые петухи, вдруг вставшие на крыло.

Сперва ему показалось, что птиц нетрудно будет отогнать. Но оказалось, биться с ними - все равно что пытаться поразить тень в кружащем вихре. Быть может, он и попал по двоим-троим. Понять было трудно. В сущности это было и неважно, он чувствовал, что когти уже рвут его левый кулак.

Тогда, потому что ничего другого делать уже не оставалось, он нырнул в полузакрытую дверь, захлопнул ее за собой, пронзил ножом птицу, что как смерть прилипла к его запястью, нащупал царапины, торопливо расширил их ножом и отсосал яд, который мог попасть в кровь с когтей.

Придерживая плечом дверь, он прислушивался к недоуменному хлопанью крыльев и сердитому карканью. Улизнуть отсюда было сложно. Внутренняя комната и в самом деле оказалась камерой, тьму в которой разгонял только лунный свет, проникавший через зарешеченное отверстие в двери. Он даже не мог представить себе пути к амбразуре… о спуске не приходилось и мечтать - повиснув на канате, он окажется полностью во власти птиц.

Он хотел было крикнуть погромче, чтобы предупредить Мышелова, но побоялся, что слова его на расстоянии будет трудно расслышать, и вопли эти лишь помогут заманить друга в ту же ловушку. В гневе на собственную неуверенность он мстительно пнул тело убитой птицы.

Но постепенно гнев и страх улеглись. Птицы, кажется, отлетели: они более не бросались на дверь, не висли, вцепившись когтями в решетку.

Через прикрытое ею отверстие он хорошо видел утопавший в тенях алтарь и лестницы насестов. Черные их обитатели безостановочно метались из стороны в сторону, сталкиваясь друг с другом и перепархивая с насеста на насест. В воздухе стояла тяжелая вонь.

И тут он снова услышал сиплый фальцет. На этот раз голос был не один.

- Самоцветы, самоцветы. Яркие, яркие.

- Блестящие, искрящиеся.

- Ухо - рвать. Глаз - клевать.

- Щеку - ранить. Шею - драть.

На этот раз сомнений не было - говорили сами птицы. Фафхрд завороженно глядел. Ему приходилось слышать говорящих птиц: рваную речь воронов, ругательства попугаев. Голоса были столь же монотонны и невыразительны, речь бессмысленна - просто повторение слов, и только. В самом деле, ему случалось слышать попугаев, куда точнее воспроизводивших человеческую речь.

Но сами фразы произносились дьявольски метко и точно, он уже стал опасаться, что отдельные слова вот-вот перейдут в разумную беседу с вопросами и ответами. К тому же трудно было забыть, вне сомнения, недвусмысленное распоряжение: “Человек! Человек! Убейте его! Убейте!”.

И пока, как завороженный, внимал он этому свирепому хору, мимо решетки к алтарю скользнула фигура. Человека она напоминала только в общем, ровной и гладкой кожистой шкурой похожая скорее на бурого безволосого медведя. Птицы набросились на странное это создание и заметались вокруг, пронзительно вскрикивая и стараясь ударить.

Но существо не обращало никакого внимания на клювьи и отравленные когти, как бы просто не замечая их. Не торопясь, подняв голову, шествовало оно к алтарю. Сноп лунного света, проникавшего через пролом сверху, теперь встал почти вертикально, растекаясь на полу в бледную лужицу прямо перед самым алтарем, и Фафхрд заметил, как, склонившись над объемистым ведерком, странное создание начало выбирать из него крохотные поблескивающие вещицы, не обращая внимания на птиц, что вились вокруг, теперь уже в большом числе.

Потом существо обернулось, лунный свет упал на него, и Фафхрд понял, что перед ним человек, облаченный в какой-то мерзкий костюм, - только для глаз в прочной коже были сделаны две узкие прорези. И теперь он пусть несколько неуклюже, но методично перекладывал содержимое ведра в кожаный мешок. Тут до Фафхрда дошло, что это ведерко и заключало в себе множество украшений и безделушек, похищенных птицами.

Облаченная в кожаную броню фигура завершила свое занятие, и направилась в обратную сторону тем же путем, все еще окруженная черным грозовым облаком негодующих птиц.

Но когда она оказалась напротив Фафхрда, птицы вдруг отлетели назад к алтарю, словно повинуясь команде, тихо затерявшейся во всеобщем смятении и шуме.

Человек в кожаном панцире замер, внимательно огляделся, узкие длинные прорези глаз придавали ему вид загадочный и грозный. А потом снова шагнул вперед, но в тот же миг на кожаный мешок, что укрывал его голову, сверху упала тут же затянувшаяся удавка.

Фигура забилась и заметалась, хватаясь за горло заключенной в кожу рукой. Человек отчаянно замахал руками, и из мешочка посыпались камни и металлические вещицы, усеянные самоцветами. Хитрый рывок веревки наконец поверг его на пол.

Этот момент и выбрал Фафхрд, чтобы вырваться на свободу. Полагался он лишь на неожиданность и всеобщее смятение. Это было не слишком разумное решение, но, возможно, капля яда, оказавшаяся в крови, несколько помрачила его разум.

Он едва не добрался до прохода, ведущего к амбразуре, когда вторая удавка туго сдавила горло ему самому, собственные ноги, забежав вперед, обогнали его, и Фафхрд с размаху ударился головой об пол. Удавка еще крепче стянула горло, и он почувствовал, что задыхается, тонет в море черных перьев, среди которых ослепительно искрятся самоцветы со всего мира.

Сознание его болезненно прокладывало путь обратно в череп, и он услышал голос, испуганно и неровно выкрикивавший:

- Во имя Великого Бога, скажи, кто ты? Кто ты?

И тогда ответил второй голос: тонкий, нежный, быстрый, переливчатый, словно птичья трель, и холодный как лед:

- Я - крылатая жрица, повелительница коршунов. Я - когтистая королева, я пернатая принцесса, воплощение Таиа, что правила здесь извечно, невзирая на интердикт жрецов и повеление Властелина. Я - та, кто вершит суд над кичливыми и сладострастными женщинами Ланхмара, я - та, что рассылает посланцев за данью, которую их прабабки трепеща сами приносили на мой алтарь.

Тогда вновь раздался первый голос, в нем слышалось смущение, но не было отчаяния:

- Зачем тебе губить меня столь ужасным путем. Я умею хранить секреты. Ведь я всего лишь вор.

Второй голос ответил:

- Ты действительно вор, раз попытался похитить сокровища из алтаря Крылатой Таиа, и за это преступление птицы Таиа вынесут тебе подходящее наказание. Если они увидят, что ты заслуживаешь снисхождения, тебя не убьют, только выклюют глаз… или оба.

В голосе слышались трели и чириканье, и воспаленный мозг Фафхрда все рисовал ему какую-то невероятно огромную певчую птицу. Он попытался подняться на ноги, но понял, что плотно привязан к креслу. Руки и ноги его онемели, левую руку еще и жгло острой болью.

Тогда тихий лунный свет перестал отдаваться болью в его голове, и Фафхрд заметил, что находится в той же палате возле двери с решеткой и сидит лицом к алтарю. Возле него стояло второе кресло, к нему был крепко привязан человек в кожаном панцире. Но теперь кожаного колпака на нем уже не было, под ним оказалась выбритая голова, лицо вора было в рябинках. Крупные черты этого человека Фафхрд признал сразу - Стравас, известный карманник.

- Таиа, Таиа, - взывали птицы. - Клевать глаза. Рвать нос.

В черных провалах глаз Страваса между выбритыми бровями и упитанными щеками гнездился страх. Но он снова заговорил, обращаясь к алтарю.

- Да, я - вор. Но и ты тоже. Боги этого храма обречены на забвенье. Их проклял сам Великий Бог. Столетия назад оставили они это место. Кто бы ты ни была, но здесь ты - самозванка. Магией или хитростью сумела ты научить птиц красть, ведь многие яз них по природе склонны воровать блестящие вещи. А то, что они украдут, ты забираешь.

Ты ничуть не лучше, чем я, разгадавший твой секрет и нашедший способ ограбить тебя в свой черед. И ты не жрица, обрекающая нас на смерть за святотатство! Где поклоняющиеся тебе? Где жрецы твои? Где твои благодеяния? Ты просто воровка!

И он дернулся, натянув путы, словно стремясь броситься вперед и поскорее встретить судьбу, уготованную опрометчивыми словами. И тогда за спиной Страваса Фафхрд увидел другую фигуру и усомнился, возвратилось ли к нему сознание в полной мере. Там стоял еще один человек и тоже в кожаной маске. Хорошенько поморгав и приглядевшись вновь, он заметил, что у стоящего маска лишь узкой полоской прикрывала глаза, в остальном на стоящем была одежда сокольничего: плотная куртка и тяжелые поручни. С широкого кожаного пояса свисал короткий меч и кольца аркана. Перегнувшись назад, Фафхрд заметил смутные очертания подобной фигуры и за собственным креслом.

Тут ответил голос от алтаря, теперь он звучал пронзительно и отрывисто, но по-прежнему мелодично, словно птичья трель. На первый же звук его птицы хором откликнулись: “Таиа! Таиа!”.

- Теперь ты действительно умрешь, растерзанным в клочья, и с тобою тот, что сидит рядом, чей нечестивый орел убил Кивайиса и был сражен им. Но ты умрешь, понимая, что Таиа есть Таиа, а я - воплощение ее и жрица, не самозванка.

Лишь сейчас Фафхрд поглядел прямо на алтарь, подсознательно он все еще не решался на это из-за суеверного трепета и какого-то непонятного отвращения.

Теперь ниспадавший сверху столб лунного света сдвинулся поближе к алтарю, выхватив из темноты две каменные фигуры, похожие на горгулий, по сторонам. Каменные лица напоминали женщин, но грозно занесенные руки заканчивались когтями, за плечами виднелись сложенные крылья. Древний мастер, кто бы он ни был, творил с дьявольским мастерством, казалось, фигуры вот-вот расправят крылья и поднимутся в воздух.

А на самом алтаре между крылатыми силуэтами в тени, поодаль от лунного света, пряталась черная тень, темные полумесяцы по бокам ее вполне могли быть и крыльями. Облизывая губы, Фафхрд глядел на нее; отупевший от яда мозг не в силах был выбрать разумный вариант из представлявшихся ему возможностей. Но в то же время, хотя он и не отдавал себе отчета в собственных действиях, длиннопалые ловкие руки его сами собой принялись расплетать тугие узлы на стянувшей кисти веревке.

- Знай же, глупец, - заговорила вновь черная тень, - боги не исчезают, если поклонение им запретил какой-то лживый жрец, как не действуют на них и проклятия самонадеянных ложных божков. Пусть нет ни жреца, ни верующего - боги живы! Я была мала, у меня еще не было крыльев, когда я впервые забралась сюда, но присутствие этих богинь я чувствовала в самих камнях храма, и сердцем поняла я тогда - они мои сестры.

Тут Фафхрд услыхал, как где-то вдали слабо и глухо, но тем не менее отчетливо Мышелов выкликает его по имени. Голос доносился, похоже, откуда-то снизу из храма, сливаясь с глубоким ворчанием Хлала. Существо на алтаре пронзительно вскрикнуло и, должно быть, повело рукой - один из бледных серпов шевельнулся.

Черная птица одиноко скользнула и уселась на перчатку сокольничего, что был за спиной Страваса. Сокольничий ушел. Шаги его удалялись, он явно спускался по лестнице. Второй сокольничий направился к амбразуре, через которую Фафхрд проник внутрь и звучно перерезал веревку. Потом он вернулся.

- Что-то сегодня у Таиа нет недостатка в паломниках, - прочирикал силуэт на алтаре, - настанет день, и все роскошествующие дамы Ланхмара трепеща, покорно придут в этот храм, чтобы отдать Таиа часть своей красоты.

Зрение Фафхрда постепенно улучшалось, и он подумал, что чернота силуэта слишком гладкая для перьев, но уверенности в этом у него не было. И он еще усерднее принялся за путы, почувствовав, что левому кулаку стало свободнее.

- Губи красу! Губи красу! - хрипло каркали птицы. - Целуй клювом! Ласкай когтем!

- Пока я была мала, - продолжал тонкий голос, - я лишь мечтала об этом и удирала из дома отца моего в это священное место. Но и тогда дух Таиа уже осенил меня, потому что остальные боялись и избегали меня.

И вот однажды я нашла здесь раненую молодую птицу и вылечила ее. Она оказалась из древнего рода птиц Таиа, которые улетели в Горы Тьмы, когда храм осквернили, - дожидаться времен, когда Таиа позовет их обратно. И священным чувством узнав, что Таиа воплотилась во мне, птица вернулась. Она узнала меня, и медленно, ведь мы обе были молоды и неопытны, мы припомнили кое-какие древние ритуалы и обрели способность понимать друг друга.

Год следовал за годом, и одна за одной птицы стали возвращаться из Гор Тьмы. Они сочетались в пары. Обряды наши становились все совершеннее. И мне стало трудно быть жрицей Таиа - ведь окружающие могли узнать мою тайну. Надо было добывать пищу, плоть и кровь. Долгими часами я учила их.

И я одолела забвение. И жалкие людишки, там, за стенами храма, ненавидели меня все больше и больше, они чувствовали мою силу и противились ей. И все пытались унизить меня.

Тысячу раз на дню втаптывали они в грязь величие Таиа. Меня лишили всех привилегий, подобающих мне по рождению и положению, заставили выйти за вульгарного, неотесанного тупицу. Но я подчинилась… словно была одною из них, и смеялась над их тупоумием, легкомыслием и тщеславием. Я ждала своего часа, чувствуя, как крепнет во мне дух Таиа.

- Таиа! Таиа! - словно эхо отозвались птицы.

- Тогда я пустилась в розыски и нашла их: двоих потомков древних сокольничих Таиа, в семьях которых живо было древнее поклонение и соблюдались старинные обряды. Они признали меня и поклонились мне. Они - мои жрецы.

Фафхрд почувствовал, что сокольничий возле него низко и почтительно поклонился. Северянину казалось, что он попал в какой-то мерзкий театр теней. Тревога за Мышелова свинцовой тяжестью придавливала его взбудораженный ум. Ни с того, ни с сего он приметил на грязном полу неподалеку от себя усеянную жемчужинами брошь и сапфировый браслет. Драгоценности лежали там, где их выронил из мешка Стравас.

- Четыре месяца назад, - вещал голос, - когда луна пошла на убыль в месяц Совы, я почувствовала себя Таиа в полной мере, тогда и настала пора сводить счеты с Ланхмаром. И я разослала птиц собирать положенную дань, повелев им наказывать тех, кто скуп, или тщеславен, или пользуется дурной славой за гордыню. Вся прежняя хитрость быстро вернулась к птицам. Алтарь Таиа обрел подобающее убранство. А Ланхмар познал страх, не ведая еще, что боится он Таиа. Но недолго им еще наслаждаться незнанием. - Голос ее стал пронзительным. - Скоро я открыто объявлю всем о явлении Таиа. Двери храма откроются для почитателей и дароносцев. Идолы Великого Бога будут повержены, храмы его падут. А те богатые надменные женщины, что презирали во мне Таиа, будут приведены сюда. И этот алтарь узнает сладость жертвы. - Голос сорвался на визг. - Наконец-то! Сейчас вы, двое пришельцев, познаете месть Таиа!

Дрожащий вздох вырвался из горла Страваса, он принялся раскачиваться в своих узах. Фафхрд отчаянно распутывал узы на правой руке. Повинуясь приказу, часть черных птиц взлетела с насеста, но нерешительно опустилась обратно - ведь пронзительный вопль не закончился приказом.

Появился второй сокольничий, он медленно подступал к алтарю, торжественно салютуя правой рукой - птицы на ней не было. В левой руке он держал окровавленный короткий меч.

Силуэт на алтаре торопливо шевельнулся, и лунный свет озарил не гигантскую птицу и не жуткую химеру - Фафхрд впервые разглядел ее, - перед ним была женщина в черном платье с длинными, покачивавшимися рукавами. Черный капюшон ее откинулся назад, являя под прядями блестящих черных волос треугольник лица с остекленевшими глазами и длинным носом… Она и впрямь напоминала птицу и еще… - злобного и странно привлекательного ребенка. Сгорбившись, она семенила вперед, едва ли не перепархивая.

- Трое! Теперь их будет трое! - вскричала она. - Ты убил третьего. Прекрасно, сокольничий.

Ошеломленный Стравас бормотал:

- Я знаю тебя. Знаю!

Но сокольничий все приближался.

Она спокойно спросила:

- Что тебе, чего ты хочешь? - И тогда с кошачьей ловкостью сокольничий бросился вперед и приставил алый от крови меч прямо к черной ткани, прикрывающей грудь.

И Фафхрд услышал голос Мышелова:

- Не вздумай пошевелиться, Атиа. И не вздумай приказать своим птицам какую-нибудь гнусность. Иначе умрешь… в мгновение ока, как умерли твой сокольничий со своим черным питомцем.

Сердцебиений пять в комнате царило безмолвие, даже дыхания тех, кто там находился, не было слышно. Потом женщина на алтаре коротко и неровно задышала, глухо вскрикивая, едва ли не квакая.

Несколько черных птиц взмыли с насестов и нерешительно заметались вокруг, мелькая в столбах лунного света и стараясь держаться подальше от алтаря. Женщина принялась раскачиваться, словно маятник.

Фафхрд успел заметить, что второй сокольничий возле него шевельнулся, занося меч для удара. Всей своей мощью, одним движением кулака и предплечья он разорвал остатки пут и, вместе с креслом взметнувшись вперед и вверх, успел перехватить запястье уже начинавшего выпад сокольничего и бросил его на пол. Тот завопил от боли, кость с хрустом переломилась. Фафхрд придавил его всем своим весом, не отводя глаз от Мышелова в кожаной маске и черной женщины перед ним.

- Два сокольничих в одну ночь, - произнес Мышелов, подражая женщине. - Неплохо, Фафхрд. - И он безжалостно добавил: - Маскарад закончен Атиа. Хватит мстить высокородным женщинам Ланхмара. О, как удивится жирный Муулш, узнав про свою голубку. Ты крала даже собственные драгоценности! Не слишком ли ты хитроумна, Атиа?

Крик горького разочарования и полнейшего поражения сорвался с губ женщины, униженной и побежденной. Но она перестала раскачиваться, безграничное отчаяние проступило на ее породистом лице.

- В Горы Тьмы! - дико закричала она. - В Горы Тьмы! Уносите дань Таиа в последнюю ее твердыню! - За словами этими прозвучал странный пересвист, трели и вскрики.

И тогда птицы взмыли в воздух, стараясь, впрочем, держаться подальше от алтаря, они кружили, вскрикивали на разные голоса, и женщина, похоже, отвечала им.

- Не вздумай шутить, Атиа! - выдохнул Мышелов. - Смерть перед тобой.

Тут одна из черных птиц нырнула к полу, схватила усыпанный изумрудами браслет, снова взмыла вверх и скользнула наружу через глубокую амбразуру в стене храма, выходящую на реку Хлал. Одна за одной птицы следовали ее примеру.

Словно гротескная вереница свершающих странный обряд жрецов, исчезали они во тьме, унося в когтях сокровища: ожерелья, броши, кольца, булавки, золотые, серебряные и электровые, усыпанные камнями разного цвета, едва поблескивавшими в лунном свете.

И когда исчезли три последние птицы, для которых уже не хватило добычи, Атиа простерла руки под черной тканью к двум изваяниям крылатых женщин, словно вымаливая у них чудо, и с отчаянным последним воплем безрассудно спрыгнула с алтаря и метнулась следом за птицами.

Мышелов не нанес ей удара, наоборот, он спешил за нею; меч его лишь угрожал беглянке. Вместе вспрыгнули они на амбразуру. Раздался новый крик; немного помедлив, Мышелов спрыгнул на пол и вернулся к Фафхрду. Перерезав остатки пут, он оттащил в сторону кресло, помог другу встать. Раненый сокольничий не шевелился, только тихо постанывал.

- Она бросилась в Хлал? - спросил Фафхрд пересохшей глоткой.

Мышелов кивнул.

Фафхрд очумело тер себе лоб. Действие яда слабело, разум его прояснялся.

- И даже имена схожи, - пробормотал он тихо. - Атиа и Таиа!

Мышелов двинулся к алтарю и принялся перерезать путы на карманнике.

- Твои ребята пытались насолить мне сегодня, Стравас, - непринужденно бросил он, - пришлось немного потрудиться, пока удалось отделаться от них и пробраться по заваленным хламом лестницам.

- Я прошу у тебя извинения за это… немедленно, -отвечал Стравас.

- И не твои ли люди сегодня охотились за камнем в доме Муулша?

Стравас кивнул, потирая онемевшие конечности.

- Надеюсь, здесь мы союзники, - отвечал он, - хотя делить нам теперь нечего, разве что кучку нелепых безделушек из стекла и латуни. - Он мрачно усмехнулся. -Неужели не было способа отделаться от этих черных демонов и хоть что-нибудь сохранить?

- Для человека, едва извлеченного из клюва смерти, ты, пожалуй, жадноват, Стравас, - отвечал Мышелов, - но, должно быть, это у тебя просто работа такая. А я, наоборот… просто счастлив, что птицы улетели. Более всего я боялся, что они разлетятся вокруг, - а так бы и было, если бы я убил Атиа. Только она одна могла справиться с ними. Тогда мы-то уж точно погибли бы. Погляди-ка на руку Фафхрда, видишь, как ее раздуло?

- Быть может, птицы еще принесут сокровища обратно, - с надеждой проговорил Стравас.

- Сомневаюсь, - отозвался Мышелов.

Через две ночи Муулш-меняла, кое-что узнавший об этих событиях от сокольничего с переломанной рукой - тот давно уже ходил за певчими птицами жены купца, - лежал раскинувшись на роскошной кровати в спальне жены. В одной пухлой руке его был кубок с вином, в другой -ладошка пригожей девицы, укладывавшей волосы Атиа.

- Я вовсе не любил ее, - промолвил он, привлекая блаженно улыбающуюся девицу поближе. - Просто она привыкла дразнить и тиранить меня.

Девушка мягко высвободила руку.

- Я хочу завесить эти клетки, - пояснила она, - слишком уж их глаза напоминают о ней. - И она томно повела плечами под тонкой тканью туники.

Постепенно страх оставил Ланхмар. Но многие богатые женщины все носили серебряные клетки, прикрывавшие лица, считая эту моду обворожительной. Постепенно клетки начинали уступать место гибким маскам из серебряной сетки.

Через некоторое время Мышелов сказал Фафхрду:

- Тогда я тебе кое-чего не договорил. Когда Атиа бросилась в Хлал, светила полная луна. Но почему-то я так и не видел, как она упала, даже всплеска, а я ведь был совсем рядом, не послышалось. Потом я поднял голову: неровной чередой птицы удалялись в сторону луны. А позади, мне показалось, летела громадная птица, мощно взмахивая крылами.

- Так ты думаешь… - начал было Фафхрд.

- Для меня Атиа утонула в Хлале, - отрезал Мышелов.

IX. Заплатил - и не болит

Громадный варвар по имени Фафхрд, изгой Холодных Краев, что лежат на севере Нихвона, вечный иноземец в земле Ланхмарской и в самом Ланхмаре, самой знаменитой части Нихвона, и невысокий, но искуснейший в бою на мечах Серый Мышелов, без определенного положения даже по меркам отнюдь не бюрократического и беспечного Нихвона, человек без родины (по крайней мере ему самому она была неизвестна), были неразлучнейшими из друзей и товарищей с того самого момента, когда познакомились в самом центре старого города Ланхмара у пересечения улиц Монетной и Денежной. Но под одной крышей они никогда не жили по весьма простой причине: во всем, кроме дружбы, были они одиночками, что в известной степени предполагает и бездомность. Была и другая причина. Они вечно где-то бродяжничали, разнюхивали, принимались за всякие авантюры или просто старательно изворачивались, чтобы избежать гибельных последствий собственных неразумных решений и деяний. Нельзя забывать и про третью: женщины, с которыми связывала их первая и самая главная в жизни любовь - у Фафхрда она звалась Вланой, а у Мышелова - Ивриан, - были злодейски убиты, правда, месть последовала кровавая, но утешения она им не принесла. Все случилось в ту самую ночь, когда юноши познакомились. Да и что есть дом без любимой? - Зябкое место. А в-четвертых, по бедности им всегда приходилось красть для себя все пожитки, в том числе мечи и кинжалы, которые положено было именовать Серым посохом и Кровопийцей - у одного и Скальпелем и Кошачьим когтем - у другого. Так не будем допытываться, как часто они теряли свои вещи и возмещали потерю… Ну а дом не так просто украсть. Здесь, конечно, речь идет не о палатках, постоялых дворах, пещерах и дворцах, где некоторым случается работать или… скажем, гостить у какой-нибудь там королевы или принцессы… не будем здесь вспоминать о наемной хибарке, которую Мышелов и Фафхрд ненадолго сняли в переулке неподалеку от Площади Мрачных Увеселений.

И после первых странствий их пешком и рысью по просторам Нихвона, и после дальнейших приключений в Ланхмаре и окрестностях, они по большей части обходились без женщин, ведь память об Ивриан и Влане годами не оставляла их - ни после невообразимых скитащш через Внешнее Море и обратно по власти заклятья, даже после схваток с семерыми черными жрецами, ни после поединка с Атиа и Таиа и нового возвращения в Ланхмар.

Подвыпив, они возвращались однажды дворами Мора по Аллее Костей из таверны в квартале Бабки и Шлюхи, известной под названием “Золотая Минога”, в развеселый постоялый двор “Серебряный Угорь”, впрочем, связанный с ужаснейшими в их жизни воспоминаниями, тот самый, что в темном переулке между улицами Дешевой и Коробейников. За ним они и разыскали наваленные и почерневшие камни, на которых после лютых мучений в белый пепел превратились тела их первых возлюбленных - Вланы и Ивриан… быть может, последние частицы их тел пока не разлетелись отсюда и белели еще в бледном свете луны.

Той же ночью, только позднее и куда более нетрезвыми, они забрели на север, за Улицу Богов, в квартал аристократов, что у Приморской Стены, как раз к востоку от Радужного Дворца Властелина Ланхмара Карстака Овартамортеса. Во владениях герцога Даниуса за увенчанной шпилями стеной Серый Мышелов углядел - свет луны теперь прояснился, нежный ветерок с моря разогнал ночной туман - опрятный и уютный, полностью деревянный садовый домик с изогнутым гребнем на крыше и торчащими из-под нее балками. К нему-то он вдруг и воспылал пылкой любовью и даже заставил восхищаться им Фафхрда. Дом покоился на шести коротких кедровых столбах, а они в свою очередь опирались на плоскую скалу. После этого ничего иного уже не оставалось, как мчаться на Застенную улицу к Болотным Воротам нанимать четыре десятка мускулистых полночных завсегдатаев этого перекрестка, выдать каждому по серебряной монете, чтобы как следует захмелел, и пообещать за труды еще по золотому, а с ним еще большую выпивку, потом вести их в темное и сонное обиталище Даниуса взламывать железный замок на воротах, а еще потом приказать им поднять беседку и осторожно вынести ее наружу - к счастью, дело обошлось без громкого треска и без появления всякой там стражи. Все прошло наилучшим образом, Мышелов с Фафхрдом, надзирая за происходящим, даже сумели еще прикончить кувшинчик. Затем пришлось завязать глаза всем носильщикам - это была самая сложная часть дела, и тут потребовалась вся изворотливость Мышелова вкупе с непринужденным, несколько даже зловещим и требовательным дружелюбием Фафхрда, - а потом надо было направлять и вести все четыре десятка пыхтящих мужчин в поту, тащивших дом. Так спускались они на юг по опустевшей улице Коробейников, потом поднимались на запад по Аллее Костей (садовый домик, к счастью, оказался достаточно узок, три комнаты располагались в ряд), наконец выбрались они на пустырь за “Серебряным Угрем”, где Фафхрд отбросил в сторону три каменных блока, места для домика там оказалось достаточно. А потом оставалось лишь отвести носильщиков с завязанными глазами назад к Болотным Воротам, выдать им золотые и обещанное вино - по большому кувшину на брата оказалось вполне достаточно, чтобы избежать ненужных воспоминаний. А потом друзьям пришлось нестись под розовеющим уже небом покупать у Брагги, хозяина таверны, бросовый пустырь за “Серебряным Угрем”, не без сожаления отбивать с крыши гребень и коньки с балок и закидывать для маскировки пеплом политую водой крышу, не подумав о зловещем предзнаменовании: все-таки пепел принадлежал Ивриан и Влане. И потом только, шатаясь, удалось им забраться внутрь и провалиться в сон на голом полу, даже не оглядевшись.

Когда наутро они проснулись, домик изнутри оказался вполне уютным, обе крайние комнаты были спальнями, полы покрывали толстые ковры, стены - в высшей степени игривые картинки. Мышелов принялся размышлять: делил ли лорд Даниус своих садовых наложниц с каким-нибудь другом или же сам так и метался между обеими спальнями. Средняя комната была уютнейшей и спокойнейшей из жилых комнат. Несколько полок были уставлены книгами возбуждающего содержания в роскошных переплетах, был там и буфет, заставленный горшками и кувшинами с редкими яствами и винами. В одной из спален оказалась даже медная ванна - и Мышелов без колебаний выбрал ее, - в каждой было по укромной уборной, которая легко опорожнялась снизу приходящим на неполное время мальчишкой-слугой, которого в ту же ночь они наняли в “Угре”.

Кража прошла в высшей степени успешно, никаких неприятностей от вечно ленивых ланхмарских стражников в бурых кирасах у них не было, не побеспокоил друзей и сам герцог Даниус - если он и нанимал домашних шпионов, они явно уклонялись от не слишком легкой работы. И несколько дней Серый Мышелов с Фафхрдом блаженствовали в своем новом жилище, пили и ели тонкие яства Даниуса, ненадолго забегая в “Угря” за вином. Мышелов трижды на дню неторопливо наслаждался ароматными пенистыми ваннами, а Фафхрд каждые два дня посещал ближайшую общественную баню с парилкой и много времени проводил за книгами, оттачивая свои значительные уже познания в Высоком ланхмарском, илтмаришском и квармоллианском языках.

Постепенно спальня Фафхрда обрела уютный беспорядок, а комната Мышелова стала слишком уж опрятной и аккуратной - так выражалась суть их натур.

Через несколько дней Фафхрду удалось отыскать еще одну библиотеку, весьма тщательно упрятанную, книги в ней повествовали не о чем-нибудь, а о смерти, что так отличало их от прочих в высшей степени эротических томов. Фафхрд нашел в них образовательный смысл, Мышелов же развлекался, представляя себе, как герцог Даниус на ходу пробегает главку-другую об удушении или о клишийских тропических ядах, задержавшись на пороге из одной спальни, в другую, от одной девицы к другой или к прочим.

Однако сами они девиц в свой очаровательный новый дом не приводили, и не без причины - не прошло и двух недель, как призрак стройной Ивриан стал являться Мышелову, а призрак высокой Вланы - Фафхрду; быть может, духи эти проявлялись из вездесущей пыли, прилипшей к стенам снаружи. Призраки девушек никогда не говорили, даже тихим шепотом, и не прикасались к друзьям даже волоском. Фафхрд не говорил о Влане с Мышеловом, а Мышелов с Фафхрдом об Ивриан. Словом, девушек было не видать, не слыхать и не потрогать, но тем не менее обе были рядом.

Втайне друг от друга оба приятеля обращались к ведьмам, знахарям, астрологам, колдунам, некромантам, предсказателям судьбы, респектабельным докторам, даже к жрецам в поисках исцеления от невзгод - каждый из них желал, если уж видеть дорогую покойницу, так видеть по-настоящему или же не видеть вовсе.

И через три луны Мышелов и Фафхрд, исполненные доброжелательности друг к другу, абсолютно терпимые буквально во всем, всегда готовые перекинуться шуткой, улыбающиеся - впрочем, чаще, чем это было бы необходимо, - обнаружили, что быстро сходят с ума. Мышелов убедился в этом как-то на рассвете: открыв глаза, он увидел над собой на потолке бледный плоский силуэт: Ивриан грустно глядела на него с потолка и тут же исчезла, заметив, что он проснулся.

Ниже волос все лицо его и шея покрылись бисеринками пота; горло драло, его тошнило чуть не до рвоты. Взмахом правой руки он отбросил все простыни и нагишом через гостиную помчался в спальню Фафхрда.

Северянина в ней не было.

Мышелов долго смотрел на неубранную пустую постель. А потом одним глотком выдул полбутылки крепленого вина. А после приготовил себе кувшинчик обжигающе горячего тройной крепости гахвеха. Пригубив содержимое кувшинчика, он понял, что его знобит и он зябко трясется. Накинув шерстяной халат, он туго перепоясался, влез в валенки, но и, приканчивая свой еще дымящийся гахвех, все еще продолжал мелко дрожать.

Весь день он то расхаживал по гостиной, то валялся в одном из громадных кресел, чередуя крепленое с горячим гахвехом и дожидаясь Фафхрда. Он все еще зябко ежился и время от времени потуже запахивался в халат.

Но северянин так и не появился.

Когда к вечеру окна из тонкого пепельно-пыльного рога сперва пожелтели, а потом потемнели, Мышелов уже был в состоянии мыслить более практически. Ему пришло в голову, что остался единственный волшебник, с которым он не советовался по поводу всей этой жуткой истории с Ивриан, - что было, впрочем, понятно, ведь именно этого чародея он не считал ни обманщиком, ни мошенником. Это был Шилба-без-очей-на-лице, живший в пятиногой хижине на Великом Соленом Болоте, как раз на восток невдалеке от Ланхмара.

Стянув все теплые тряпки, он поспешно накинул свою серую куртку из грубого пряденого шелка, натянул башмаки из крысиной кожи, прицепил к поясу свой легкий Скальпель и острый кинжал Кошачий Коготь. Он уже успел заметить, что ни одежды Фафхрда, ни меча его по имени Серый Жезл, ни кинжала, зовущегося Кровопиец, на месте не было. Прихватив серый плащ с капюшоном из того же материала, что и куртка, он бежал из кошмарного обиталища в страхе и ужасе, опасаясь лишь одного - чтобы грустный и бесстрастный не явился бы ему вновь дух Ивриан в полном безмолвии лишь для того, чтобы потом бесследно исчезнуть.

Солнце садилось. Слуга из “Угря” чистил уборную. Мышелов грубовато и строго окликнул его:

- Видел сегодня Фафхрда?

Парень слегка вздрогнул и ответил:

- Да, он уехал на рассвете на громадном белом коне.

- У Фафхрда нет коня, - жестко, угрожающим тоном произнес Мышелов.

Парень снова вздрогнул:

- Такого высокого коня я еще не видел. И седло было коричневое, и упряжь с золотыми бляшками.

Оскалившись вдруг, Мышелов наполовину вытащил из покрытых мышиными шкурками ножен Скальпель - за спиной парня, в сумерках поблескивал шкурой угольно-черный конь под черным седлом в упряжи того же цвета, покрытой серебряными бляхами.

Он бросился мимо парня - тот трусливо отпрянул прямо в то, что чистил, - вспрыгнул в седло, схватил поводья, вставил ноги в стремена, по длине оказавшиеся ему совсем впору, - и ногами послал коня вперед. Тот взял прямо с места по Сумрачной улице, галопом пронесся на север по улице Коробейников, потом повернул на запад по улице Богов - люди разбегались с его пути - и исчез за распахнутыми Болотными Воротами, прежде чем тамошняя стража успела скрестить зазубренные пики.

Солнце садилось за его спиной, впереди была ночь, влажный ветер обдувал щеки, и Мышелов решил, что все складывается неплохо.

Черный конь промчал его по Мощеной Дороге десятков на шесть полетов стрелы или на триста дюжин бросков копья, потом они свернули с дороги на юг, повернув от моря так резко, что Мышелов едва не свалился на землю, но все же умудрился удержаться в седле, стараясь уклониться от колючих ветвей терновника и соколиных деревьев. И не более чем через сотню вздохов лошадь застыла прямо перед хижиной Шилбы, притолока низкой двери была чуть выше головы Мышелова, под нею горбилась черная фигура в плаще с капюшоном.

Мышелов громко произнес:

- Опять твои шуточки, волшебник? Зачем ты прислал за мною этого коня?

Шилба не ответил ни слова и даже не шевельнулся, хотя силуэт его выглядел, мягко говоря, неестественно, если стоял он на ногах, а не, скажем, на щупальцах.

Через какой-то миг Мышелов повторил погромче:

- А за Фафхрдом это не ты сегодня послал с утра громадного белого коня с покрытой золотом упряжью?

Тут Шилба слегка вздрогнул, и сразу же замер вновь, не говоря ни слова, и, конечно же, место, где положено было бы находиться лицу, оставалось куда чернее его одеяний.

Сумерки сгущались. Еще немного спустя, Мышелов тихо и с отчаянием проговорил:

- О, Шилба, великий волшебник, одари меня, иначе я погиб. Верни мне мою возлюбленную, верни целиком или же дай мне забыть ее совсем, словно бы я никогда и не встречал Ивриан. Сделай, как хочешь, и я заплачу тебе, чем пожелаешь.

Скрипящим голосом, как скрежещет в волне галька, Шилба отозвался из темной двери:

- Будешь ли ты верно служить мне до самой своей смерти? Выполнишь ли все, что я по праву прикажу тебе? Со своей стороны я обещаю тогда не прибегать к твоим услугам чаще раза в году или двух и занимать тебя не более трех лун из тринадцати. Теперь клянись костями Фафхрда и своими собственными, что, во-первых, ты доставишь мне Маску Смерти из Страны Теней, не пренебрегая любыми уловками, какими позорными и унизительными они бы ни показались тебе, и что, во-вторых, ты убьешь любого, кто посмеет преградить тебе дорогу, будь то твоя неведомая мать или же сам Великий Бог.

- Обещаю, - после долгой паузы ответил Мышелов тихо.

Шилба продолжал:

- Очень хорошо. Вот конь. Езжай на нем на Восток, за Илтмар, через Город Живых Мертвецов, за Море Чудовищ, за Иссушенные Горы, прямо в Страну Теней. Отыщи там Голубое Пламя и доставь мне Маску Смерти, лежащую на троне перед пламенем. Или сорви эту Маску прямо с лица, если Смерть окажется дома. Кстати, в Стране Теней ты отыщешь свою Ивриан. Но опасайся некоего герцога Даниуса, чей садовый домик ты недавно украл, повинуясь не только случайному побуждению… Я надеюсь, ты отыскал и прочел все книги о Смерти. Эта персона, Даниус то есть, страшится Смерти куда сильнее, чем положено принадлежащим к роду людскому. Это следует из анналов и людей, и демонов, и богов, а потому он замыслил набег на Страну Теней, чтобы убить Смерть (она это или он, этого не знаю даже я) и уничтожить все ее пожитки, в том числе и обещанную мне тобой Маску. А теперь выполняй. Все.

Потрясенный, онемевший и ужасно несчастный, Мышелов долго и с подозрением глядел в темный дверной проем, так что и луна успела подняться, и силуэт ее угнездился в узловатых ветвях засохшего соколиного дерева, но Шилба не говорил более и не шевелился, а Мышелову даже в голову не шло ни единого разумного вопроса, который стоило бы задать. И потому в конце концов он тронул пятками бока черного коня… тот моментально развернулся, осторожно переступая, добрался до Мощеной Дороги и галопом понесся к востоку.

Тем временем, а точнее, именно в то же самое время, поскольку через Великое Соленое Болото, Тонущие Земли и горы за Илтмаром, городом, пользующимся дурной славой, надо было скакать почти целый день, в огромной пещере с запутанными ходами Фафхрд едва ли не теми же словами обещал чародею Нингоблю Семиглазому точно то же самое. С той разницей, что, как утверждали сплетни, там, где Шилбе хватало слова, Нингобль ввертывал тысячу и точно с тем же успехом.

Так оба бесшабашных и отнюдь не безупречного поведения героя отправились в Страну Теней. Мышелов из предосторожности придерживался прибрежной дороги на север, в Сархинмар, и оттуда наискось отправился дальше, а Фафхрд беспечно скакал прямо через Отравленную Пустыню. Но удача не покидала обоих, и Иссохшие Горы они пересекли в один день, только Мышелов через Северный проход, а Фафхрд - через Южный.

За Иссохшими Горами, за водоразделом висела густая пелена туч, хотя не упало ни дождинки, не повисло ни капли тумана. Воздух был прохладен и влажен, быть может, причиной тому были глубокие подземные воды. Вокруг густо зеленела трава, показались перелески из черных кедров. Стада черных антилоп и оленей старательно стригли траву на лужайках, но ни пастухов, ни людей вообще не было видно. Небо становилось все темнее, словно ночь здесь и не прекращалась, вершины странных низких холмов венчали груды черных камней, поодаль мелькали разноцветные огоньки, только голубого среди них не было… Огни исчезали при приближении, не оставляя за собой ни тепла, ни какого иного следа. Так что Фафхрд и Мышелов прекрасно понимали, что вступили в Страну Теней, которой до смерти боялись на севере безжалостные минголы, а на западе - гордые до мозга костей живые мертвецы с невидимой плотью, на востоке - безволосые люди и лысые звери куцей, но изощренной в дипломатии и долговечной империи Ивамаренси и на юге - сам Король Королей, приказавший, чтобы каждого, будь то его главный визирь или обожаемый сын от любимейшей королевы, предавали мгновенной смерти, если уста его только прошепчут имя Страны Теней, не говоря уже о том, чтобы повести разговор об этом мрачном месте.

Наконец Мышелов углядел Черный Шатер, направился прямо к нему, спрыгнул со своего черного коня и отвел рукой шелковые занавеси… Там за эбеновым столом, беззаботно прикладываясь к хрустальному кубку с белым вином, в своем любимейшем платье из фиолетового шелка сидела его обожаемая Ивриан, плечи ее покрывала шаль. Но тонкие маленькие ладони девушки отливали синевой и были шиферно-серого цвета, лицо тоже… Она смотрела на него пустыми глазами. Только волосы ее чернели и поблескивали как при жизни, и еще: они были длиннее, чем помнил Мышелов, отросли и ногти.

Ивриан глядела вперед. Мышелову показалось, что ее глаза подернулись зернистой белой дымкой. Потом она разлепила черные губы и монотонно произнесла:

- Превыше, чем способна выразить, рада я видеть тебя, о Мышелов, вечно любимый мною… Ты не побоялся и ужасов Земли Теней ради меня… но ты жив, а я нет. Никогда более не беспокой меня здесь, драгоценнейший мой. Наслаждайся. Наслаждайся.

И как раз когда Мышелов бросился к ней, не замечая хрупкого черного стола, фигура ее стала призрачной и она быстро опустилась в землю, словно бы в какую-то там прозрачную, нежную и ласковую воду, оказавшуюся под руками Мышелова плотным торфом.

Тем временем в нескольких ланхмарских лигах к югу Фафхрд переживал то же самое в обществе своей обожаемой Вланы, тоже серо-пепельной и бледнорукой. Ах, эти любимые длинные сильные пальцы… Актерка в черной куртке и красных чулках… Каштановые волосы ее тоже блестели… Единственное отличие заключалось в том, что, будучи женщиной куда более грубой, чем Ивриан, она произнесла монотонным голосом слова, смысл которых совершенно не отвечал подобному тону:

- А теперь убирайся побыстрее отсюда, обожаемый мой олух, сладчайший мой в мире живых и в Стране Теней! Выполняй идиотское поручение Нингобля, которое наверняка закончится твоей смертью, глупыш! Зачем ты так легко согласился? А потом гони на юг, словно тебя преследуют все силы ада. Если ты погибнешь по пути, найдешь меня здесь. Я плюну тебе в лицо, не скажу более ни единого слова и ни разу не разделю с тобой твою черную мшистую постель. Такова смерть.

Так в лигах друг от друга Фафхрд и Серый Мышелов одновременно, словно два перепуганных мышонка, выскочили из двух черных павильонов и разом увидели на востоке отливающее стальным блеском Голубое Пламя, подобное длиннейшему и самому сверкающему из стилетов, узким синим клинком вонзающееся в нависшую мглу: огня выше они еще не видели. Для Мышелова Пламя было чуть к югу, для Фафхрда - к северу. Оба отчаянно лягнули лошадей и помчались - пути их сходились все ближе и ближе. После подобной встречи с любимой предстать перед Смертью казалось обоим желаннее всего - чтобы убить погубителя всего живого или уж, наконец, погибнуть.

Но пока они так мчались, Фафхрд почему-то начал вспоминать, что Влана-то была лет на десять старше его, а Мышелов никак не мог отделаться от мысли о глупости Ивриан и ее дурацкой спеси.

Так нетерпеливо скакали они вперед, с радостью и остервенением приближаясь к синему столбу пламени, который становился все ярче и ярче, пока не увидели, что он исходит из громадной трубы, что высилась посреди громадного низкого черного замка, распахнувшего двери и окна на невысоком длинном холме.

Во двор замка они въехали бок о бок. Ворота и двери были распахнуты настежь… оба героя даже не почувствовали присутствия друг друга. В стене из черного гранита находился глубокий очаг, синее пламя его слепило, самый яростный из языков поднимался в трубу, его-то они и заметили издали.

Перед камином стояло эбеновое кресло, покрытое черным бархатом, и на этом самом грозном из седалищ и покоилась сверкающая черная маска во все лицо с широко раскрытыми глазницами.

Восемь подбитых сталью копыт белого и черного коней смертным грохотом процокали по черному булыжнику.

Фафхрд и Мышелов спешились и направились соответственно к северной и южной сторонам покрытого черным бархатом эбенового кресла, на котором покоилась разукрашенная маска Смерти. К счастью, быть может, Смерть тогда отлучилась по делам… или отдыхала.

И в этот миг и Фафхрд и Мышелов вспомнили, что каждый из них поклялся Нингоблю и Шилбе убить друга. Мышелов выхватил Скальпель. Так же молниеносно в руках Фафхрда оказался Серый Жезл.

Они стояли лицом к лицу, готовые убивать.

Но в тот же миг длинный блестящий ятаган, быстрый как свет, мелькнул между ними. Черная блестящая маска оказалась перерубленной пополам точно посередине - от черного подбородка до черного лба.

Потом быстрый меч герцога Даниуса обратился направо, на Фафхрда. Северянин едва успел отбить удар, глаза герцога были безумными. Тогда блестящий клинок метнулся в сторону Мышелова, в свою очередь успевшего уклониться.

Тут-то обоих героев, конечно, и ожидала гибель - кому же по силам справиться с безумцем? - если бы в этот самый миг сама Смерть не вернулась на свое обычное место, в черный замок посреди Страны Теней, и своими черными руками не сдавила герцогу Даниусу глотку, отчего безумный аристократ и скончался через семнадцать сердцебиений Фафхрда, двадцать одно Мышелова и через сотню собственных благородных сердцебиений.

Ни один из героев так и не посмел глянуть на Смерть. Не успело еще это в высшей степени примечательное и ужасное существо на треть покончить с герцогом Даниусом, осмелившимся поднять на нее руку, как оба они, схватив по половине сверкающей маски, вскочили на коней и бок о бок, словно два лунатика, припустили во всю прыть из Страны Теней кратчайшим путем к югу, и вселенский чемпион всех наездников Страх гнал их обоих, пожалуй, куда сильнее, чем они подгоняли своих могучих коней, черного и белого.

В Ланхмаре и окрестностях его, куда они возвратились на удивление быстро, ничего хорошего их не ожидало. И Нингобль и Шилба только разозлились и притом весьма, получив лишь по половине Маски, пусть она и принадлежала самому могущественному существу во всех вселенных, известных и неизвестных. Оба этих, пожалуй, несколько эгоистичных и не от мира сего архимага, всерьез поглощенные лишь собственными раздорами и находящие радость в этом занятии, - хотя они, конечно, и были мудрейшими и изощреннейшими чародеями на просторах Нихвона и во все времена, - с редкой непреклонностью отвергли те четыре весьма основательных аргумента, что Фафхрд с Мышеловом выдвигали в порядке самозащиты. Во-первых, по сути дела их обоих заставили всеми средствами добыть Маску Смерти (или же сделать для этого все возможное), любой ценой, не опасаясь ни гибели, ни унижений. И если бы им пришлось сражаться друг с другом, как требовало того второе условие, они, вероятнее всего, просто одновременно сразили бы друг друга, а тогда ни Шилбе, ни Нингоблю не досталось бы и кусочка маски… Кто же в здравом уме станет считать, что может соперничать со Смертью? Участь Даниуса была здесь самым сокрушительным аргументом. Во-вторых, половина волшебной Маски лучше чем ничего. В-третьих, раз у обоих волшебников оказалось по половине Маски, им придется теперь прекратить свою глупую свару, научиться сотрудничать и в будущем объединить свои и без того значительные силы. В-четвертых же, оба волшебника не возвратили Фафхрду и Мышелову обожаемых Ивриан и Влану в их живой восхитительной плоти и не избавили героев навсегда от воспоминаний о девушках, но лишь еще раз помучили обоих - а судя по всему, и девушек тоже - последней ужасной встречей. В приступе раздражительности, так неподобающей столь великим волшебникам, Нингобль совершенно опустошил весь похищенный Фафхрдом и Мышеловом домик, а Шилба испепелил его, так что тонкую золу невозможно было отличить от пепла обители, в которой встретили свою кончину Влана и Ивриан.

Вероятно, это пошло обоим друзьям только на пользу, потому что сама мысль поселиться в доме за “Серебряным Угрем”, посреди места, где погибли возлюбленные, была, вне сомнения, отвратительной, и об этом следовало подумать с самого начала.

Тем временем Шилба и Нингобль, не выказывая ни благодарности, ни угрызений совести за свою ребячью месть, настаивали на выполнении Мышеловом и Фафхрдом всех условий сделок.

И действительно, с тех пор ни Фафхрда, ни Мышелова не беспокоили больше ни две восхитительные девицы, ни даже воспоминания о них, кроме разве легкой благодарности и облечения. И в самом деле, уже через несколько дней Мышелов завел самую пылкую из интрижек с едва несовершеннолетней, но крайне привлекательной племянницей Карстака Овартамортеса, а Фафхрд предался сразу двоим совершенно одинаковым близнецам, дочерям герцога Даниуса, девушкам прекраснейшим и богатым, но тем не менее уже помышлявшим о занятии проституцией в поисках острых ощущений.

Что обо всем этом думали Влана и Ивриан в своей вечной обители в Стране Теней - дело лишь их обеих… и Смерти, чей жуткий облик они могли теперь созерцать без страха.

X. Лавка редкостей

Странные звезды Нихвона густо высыпали на ночном небе над черными крышами города Ланхмара, где мечи звенят чуть реже, чем монеты. На этот раз тумана не было.

На площади Мрачных Увеселений, что в семи кварталах к югу от Болотных Ворот, - начинаясь от Фонтана Черного Изобилия, она доходит до гробницы Черной Девы - огни в лавках поблескивали никак уж не ярче, чем звезды на небе. Ведь продавцы наркотиков, торговцы нечистыми редкостями и фальшивомонетчики освещают свои логова и норы гнилушками и светляками, жаровнями с одним только тусклым окошечком, и дела свои они проворачивают столь же безмолвно, как творят свои начертания звезды.

В ночном Ланхмаре немало найдется площадей и домов, залитых светом пылающих факелов, но с незапамятных времен на площади Мрачных Увеселений принято объясняться лишь полушепотом в приятной полумгле. Философы часто отправляются туда ради одних лишь медитаций, студенты - чтобы помечтать, а фанатично настроенные теологи в темных углах то и дело плетут паутину запутанных теорий о природе Дьявола и иных темных сил, что правят этим миром. Но если кому-нибудь из них попутно удается поразвлечься, и философские воззрения, и мечты, и теология с демонологией всегда, вне сомнения, становятся от этого только лучше.

Сегодня, однако, обычный полумрак был нарушен. Из низкой двери под тройной аркой, недавно пробитой в древней стене, на площадь бил яркий свет. Будто чудовищная луна, освещенная лучами грозного солнца, вставала над гладью площади эта дверь, затмевая убийственным светом все светильники таящихся по углам торговцев.

Странные, неземные предметы были выставлены у двери, в ней же самой, скрючившись, застыла птицеликая фигура, облаченная в одеяния, каких никогда прежде не видели ни на суше и ни на море в Мире Нихвона. На этом человеке была небольшая красная шляпа ведерком, мешковатые шаровары, красные иноземные сапоги с загнутыми кверху носами. Хищный взгляд его напоминал ястреба, а циничная и сладострастная улыбка - древнего сатира.

Время от времени он вскакивал и начинал сновать вокруг, снова и снова подметая длинной грубой метлой камни мостовой, словно готовясь к приезду какого-нибудь невероятно величественного императора, а потом замирал, низко склоняясь перед обступившей двери толпою, но глаза его все смотрели на них, а рука услужливо, но и несколько зловеще, приглашала к двери.

Ни один из толпы еще не набрался смелости переступить порог ярко освещенной лавки, люди не смели даже повнимательнее приглядеться к редкостям, столь беспечно и соблазнительно расставленным перед нею. Но число завороженных зевак все росло. Ворчали, что такую торговлю надо прикрыть, раз нарушается обязательный здесь мрак, но все жалобы, пожалуй, перевешивали удивленное бормотание и вздохи изумления, восхищения и любопытства.

Серый Мышелов выскользнул на площадь столь тихо, словно явился сюда перерезать кому-нибудь глотку или приглядеть за шпионами Властелина. Бесшумно ступали его сапоги из мышиных шкурок, меч его Скальпель в таких же ножнах не зашуршал ни о куртку, ни о плащ из шелка, странно грубого на ощупь. Его грозный взгляд из-под серого капюшона, полуоткинутого назад, мог бы устрашить любого, дерзнувшего не уступить ему дорогу.

Сам же Мышелов ощущал себя школяром, боящимся наказания за нерадивость и ждущим громадного задания на дом. Ведь в кисете из крысиной кожи, что болтался у него на поясе, находилась записка - черными чернилами каракатицы по серебристой рыбьей коже - от Шилбы-без-очей-на-лице, приглашавшая Мышелова сюда в это самое время.

Шилбой звали чародея, что порой был наставником Мышелова, а изредка в подходящем настроении, еще и его хранителем, так что наш герой никогда не пренебрегал его приглашениями, поскольку маг, пусть глаза его и не располагались между лбом и щеками, прекрасно видел все уловки некоторых малообщительных любителей приключений.

Правда, временами Шилба назначал Мышелову задания, весьма докучливые и, прямо сказать, занудные - ну, например, добыть ему девять белых котов без единого черного волоска, или украсть пять экземпляров одной и той же испещренной магическими рунами книги из пяти весьма удаленных друг от друга библиотек по черной магии, или же представить ему по образчику экскрементов четырех королей, живых или мертвых, - так что Мышелов явился пораньше, чтобы узнать поскорее дурные новости. Но явился один, поскольку на этот раз твердо желал избежать насмешек, которым подвергал его приятель Фафхрд, пока усердный Мышелов смиренно выслушивал наставления чародея, быть может, на ходу еще добавлявшего дел.

Записка Шилбы, словно выгравированная внутри черепа Мышелова, гласила:

Когда Звезда Акул затмится шпилем Рхана, да будешь ты возле Фонтана Темного Изобилия.

Вместо подписи на ней был небольшой простой овал, обычный знак Шилбы.

Мышелов бесшумно скользил во тьме к фонтану, представлявшему собой просто приземистую черную колонну с округлым верхом. Каждые двадцать ударов сердца слона на вершине ее набухала огромная черная капля, незамедлительно стекавшая вниз.

Стоя перед фонтаном, Мышелов согнул перед собой руку и измерил высоту зеленой Звезды Акул. Ей следовало еще опуститься по небу на шесть пальцев, прежде чем она коснется острой вершины стройного многогранного минарета Рхан, высящегося вдали.

Мышелов пригнулся возле черной колонны и легко вспрыгнул на нее, чтобы проверить, не изменится ли при этом положение звезды Акул относительно минарета. Значительных различий он не увидел.

Он вгляделся во тьму, отыскал неподвижную фигуру, похожую на монаха в глубоком капюшоне, таком глубоком, что можно было только удивляться, как он видит перед собой. Фигур не было вовсе.

Настроение Мышелова изменилось. Раз уж Шилба не проявил любезности и не явился пораньше, значит, и он, Мышелов, может позволить себе легкую невоспитанность. Широким решительным шагом он направился к новой лавке с дверью под тройной аркой, возмутительный свет которой заинтересовал его по крайней мере еще за квартал от Площади Мрачных Увеселений.

Приоткрыв одно отяжеленное вином веко и не поворачивая головы, Фафхрд-северянин окинул взором половину ярко освещенной комнаты, где почивал обнаженным. Закрыв этот глаз, он открыл другой и обозрел вторую половину.

Мышелова нигде не было. Что ж, неплохо! Если удача не откажет ему сегодня, неотложное дело удастся провернуть ночью без обычных насмешек со стороны серого мошенника.

Он извлек из-под колючей щеки квадратик лиловой змеиной кожи в мелких дырочках, так что, если поглядеть через нее на огонь, появлялись крошечные звездочки. Они складывались в буквы туманного сообщения: Когда кинжал Рхана поразит тьму в сердце Звезды Акул, предстань перед Источником Черных Капель.

Поверх проколов чем-то коричнево-оранжевым, похожим на засохшую кровь, во весь лиловый квадрат была намалевана семиногая свастика - один из знаков Нигобля Семиглазого.

Признать в Источнике Черных Капель Фонтан Темного Изобилия Фафхрду было несложно, еще в детстве он вынужден был привыкнуть к подобному поэтическому символизму, обучаясь у скальда.

Нингобль для Фафхрда был примерно тем же, что Шилба для Мышелова, разве что Семиглазый был куда более привередливым архимагом. Имея вкус к тавматургическим занятиям, он рассылал Фафхрда на куда большие расстояния с целью убийства драконов, затопления четырехмачтовых заколдованных кораблей и похищения охраняемых великанами зачарованных королев.

Кроме того, Нингобль имел наклонность к тихому и весьма прозаическому хвастовству, особенно когда речь заходила о великолепии его громадного подземного обиталища… Каменистые извилистые коридоры его пещеры уводили, как он часто уверял, в любую точку пространства и времени, если только перед этим получишь точные инструкции от хозяина, как именно и куда проходить этими извивающимися скальными ходами под низким потолком.

Особого желания выучить формулы и заклинания Нингобля у Фафхрда не было - в отличие от Мышелова, стремившегося кое-что узнать у Шилбы, - но Семиглазый умело управлял Фафхрдом, используя слабости его и былые ошибки, так что северянину всегда приходилось внимательно выслушивать наставления чародея и разную колдовскую похвальбу, но только если всеми возможными естественными и сверхъестественными способами поблизости не оказывалось ухмыляющегося и вечно подзуживавшего Мышелова.

Тем временем перед огнем Фафхрд натягивал, застегивал и навешивал на свое громадное мускулистое тело, обильно покрытое толстыми короткими золотисто-рыжими волосками, всякие одеяния, оружие и украшения. И когда в сапогах и в шлеме он открыл входную дверь и поглядел вдоль темнеющего переулка, заметив лишь продавца каштанов, согнувшегося над жаровней на ближайшем углу, можно было решительно присягнуть, что к Площади Мрачных Увеселений он будет следовать, лязгая и грохоча, словно осадная башня, приближающаяся к городской стене.

Но старый продавец каштанов, слух которого был острее, чем у рыси, - потому он и служил в осведомителях Властелина, - едва не проглотил собственный язык, когда Фафхрд промчался мимо него, высокий как сосна, быстрый как ветер и безмолвный как призрак.

Растолкав мужланов меткими ударами локтя в покрытые жиром ребра, Мышелов зашагал по темным булыжникам к ослепительно сверкающей двери, увенчанной как бы перевернутым сердечком. Не иначе каменщикам пришлось работать как бесам, чтобы прорезать и отштукатурить дверной проем так быстро: он побывал здесь около полудня и не заметил никакой арки - только ровную стену.

Иноземец в красной феске и длинноносых красных туфлях поспешно выбежал навстречу Мышелову и, склонившись пред ним, с поклонами стал пятиться назад, обметая дорогу перед первым покупателем.

Но мрачное лицо Мышелова было исполнено недоверия и брезгливости. Остановившись перед кучкой предметов, расставленных перед дверью, он с неодобрением уставился на них, извлек из тонких серых ножен Скальпель и кончиком узкого клинка перевернул обложку книги, лежавшей сверху на стопке фолиантов. Не попытавшись нагнуться или поднять ее, он пробежал глазами первую страницу, покачал головой, быстро перевернул еще с полдюжины страниц, словно указкой, поводил острием Скальпеля, та здесь, то там отмечая слова, и с явным осуждением быстро захлопнул книгу движением меча.

Потом острием того же Скальпеля он приподнял красную ткань, свисавшую со стола позади книг, и с не меньшим осуждением постучал по стеклянному кувшину, в котором плавала человеческая голова; небрежно тронул мечом еще несколько столь же скверных предметов и с неудовольствием взъерошил перья на голове прикованной за ногу совы, возмущенно заухавшей с высокого насеста.

Вложив Скальпель в ножны, он с кислым видом повернулся к продавцу, в негодовании воздев брови; взгляд его говорил, да что там… кричал: и это все, что ты можешь предложить? да разве может эта куча мерзкого мусора оправдать возмутительное вторжение света во мрак Темной Площади?

Однако на самом деле Мышелов в высшей степени был заинтригован каждым предметом. Книга, например, была написана шрифтом, которого он не только не понимал, но даже и не видел доселе.

Три факта были очевидны для Мышелова: во-первых, все выставленные здесь на продажу вещи не принадлежали Нихвону, ни один из самых дальних закоулков этого мира не был для них родным; во-вторых, во всем этом он ощущал крайнюю опасность, пусть и не мог понять, в чем она заключалась; и в-третьих, все эти штучки были до крайности занимательны; и он, Мышелов, вовсе не собирался даже трогаться с места, пока собственноручно не обследует, не изучит и, если нужно, не опробует все интересующие его предметы, до последнего.

От кислого выражения на лице Мышелова продавец заюлил, принялся гримасничать, явно раздираемый желанием облобызать сапог покупателя и лично указать ему неуклюжими любезными жестами на каждую диковинку, подчеркивая ее достоинства.

Закончил он, склонившись столь низко, что подбородок его едва не коснулся земли, длинная, словно у человекообразной обезьяны, рука его указывала внутрь лавки, он забормотал на ужасном ланхмарском:

- Все для удовольствия плоти, чувств и воображения человека. Таких чудес не увидишь во сне. И дешево. Так дешево. Одна монета. Лавка редкостей. Входите, о, князь!

Мышелов нарочито долго зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони, потом огляделся с терпеливой и усталой улыбкой светского человека, да что там - герцога, понимающего, что обязан терпеть известные неудобства, но поддерживать торговлю на собственных землях, и вошел в лавку.

За спиной его владелец разразился припадком безумного хихиканья и принялся судорожно подметать мостовую, уже совсем осатанев от счастья.

Первое, что увидел внутри Мышелов, оказался стеллаж, набитый нетолстыми книгами в переплетах из тонкой выделки красной и фиолетовой кожи с золотым тиснением.

Затем - рядок поблескивающих линз и тонких медных трубок, словно приглашающих взглянуть внутрь.

Третьим дивом оказалась темноволосая стройная девушка, загадочно улыбавшаяся в подвешенной к потолку клетке из нечастых золотых прутьев.

А за этой клеткой виднелись остальные - с прутьями из серебра и каких-то странных металлов, отливавших зеленым, рубиновым и оранжевым, а еще - ультрамарином и пурпуром.

Фафхрд увидел, как Мышелов исчез в лавке в тот самый миг, когда левая ладонь его коснулась прохладной грубой поверхности Фонтана Черного Изобилия, а Звезда Акул уселась прямо на вершину Рхана, словно зеленоватый фонарь, установленный на кончике шпиля.

Он мог бы последовать за Мышеловом, мог бы и не делать этого; вне сомнения, он задумался бы над смыслом происходящего, но именно в этот момент за спиной его раздалось долгое, низкое шипение:

- Ш-ш-с-с-с-с-т!

Гигант Фафхрд с легкостью танцора обернулся, при этом меч его, Серый Жезл, мгновенно выскочил из ножен, производя менее шума, чем змея, выскальзывающая из норы.

В десяти локтях за ним, в черной разверстой пасти Темного Переулка, что был бы темнее самой Площади Мрачных Увеселений без ее новоявленного светила ночной коммерции, Фафхрд заметил бок о бок две фигуры в черных плащах, надвинутых на лица.

Под одним капюшоном тьма была абсолютной. Даже на лице негра из Клиша звезды оставили бы хоть какие-то блики. Их не было.

Под другим капюшоном угнездились семь еле различимых зеленоватых огоньков. Они сновали из стороны в сторону, иногда кружили вокруг друг друга или головокружительно метались. Время от времени то один, то другой из продолговатых овалов становился чуть ярче, оказавшись около края капюшона, или темнел, удаляясь вглубь.

Вложив Серый Жезл в ножны, Фафхрд двинулся к фигурам: не отвращая от него своих, так сказать, ликов, они безмолвно и медленно удалялись в глубь переулка.

Фафхрд следовал за ними. В душе его пробудился интерес… и кое-что еще. Встреча с одним лишь собственным наставником сулила ему лишь скуку и легкое волнение, но кому же по силам подавить трепет, оказавшись сразу перед Нингоблем Семиглазым и Шилбой-без-очей-на-лице?

А то, что оба непримиримых соперника-чародея объединили свои усилия, даже просто находятся рядом, означало, что свершается нечто сверхзначительное. В этом нельзя было сомневаться.

Тем часом Мышелов приобщался к высшей степени искушающим разум экзотичнейшим из развлечений, которые едва можно даже представить. Тонкие, одетые в кожу с золотым тиснением фолианты таили в себе знания, едва ли не более странные, чем в той книге, которую он перелистал у входа. Знаки в них походили на скелеты зверей, облачные вихри, ветвистые кусты и деревья, но он читал их смысл на удивление просто, без малейших затруднений.

Книги подробнейшим образом описывали приватную жизнь бесов, тайные культы жадных до крови богов, кроме того… тут были и иллюстрации: контрприемы, действенные против демонов, вооруженных мечами, и эротических штучек ламий, суккубов, вакханок и гамадриад.

Линзы и медные трубки, причудливо перекрученные, предназначались для того, чтобы заглядывать за стены и через зарешеченные окошки в иные вселенные. Сперва они явили ему лишь восхитительный блеск ковров, драгоценных камней, словно в калейдоскопе, но спустя какое-то время Мышелов стал различать уже и некоторые интересные и привычные уголки: сокровищницы мертвых королей, спальни живых королев, пещеры, где держали советы восставшие ангелы… а еще шкафы, в которые боги укрыли планы миров, оказавшихся слишком уж невероятными, чтобы имело смысл браться за их творение.

Что же касается скудно одетых стройных девиц в игривых клетках с весьма широко расставленными прутьями, ну, конечно же, на обворожительных и нежных округлостях приятно было отдохнуть взгляду, утомленному чтением книг и наркотическими картинками в трубках.

То и дело одна из них тихим посвистом окликала Мышелова и с льстивой мольбой во взгляде или весьма откровенными жестами показывала на покрытую самоцветами рукоять на стене возле клетки, с помощью которой можно было опустить на пол клетку, подвешенную на цепи, переброшенной через поблескивающие блоки. На эти приглашения Мышелов отвечал откровенно пылкой улыбкой, одобрительно кивая и чуть помахивая ладонью, словно давал понять: “Подождите… чуть-чуть. Потерпите”.

В самом деле, пусть девицы и сулят наибольшие наслаждения, это еще не значит, что следует пренебречь меньшими радостями. Девушек он решил оставить на десерт.

Нингобль и Шилба отступали по Темному Переулку, Фафхрд следовал за ними… и наконец, потерял терпение. Несколько умерив естественный трепет, он нервно воззвал:

- Ну и зачем вы стараетесь заставить меня преследовать вас, ждете что ли, пока все мы утонем в Великом Соленом Болоте? Зачем я вам понадобился? Какой смысл во всем этом?

Но обе фигуры под капюшонами уже остановились, насколько это было видно в свете звезд и отблесках света из нескольких окон наверху. И Фафхрд успел заметить, что остановились они на какой-то миг прежде, чем он закричал. Обычный трюк этих чародеев… Почему-то им нравилось, когда он ощущал собственную неловкость! В темноте Фафхрд закусил губу. И вечно так получается!

- О мой благородный сын… - начал Нингобль самым приторным жреческим тоном, семь его глаз не вились теперь еле различимыми клубками света во тьме, они застыли на месте, горя ровным и ласковым светом, словно Плеяды в конце лета, тающие в зеленом тумане, вздымающемся над озером синего купороса в едкой дымке соляной кислоты.

- Я спрашиваю, в чем дело? - уже совершенно невежливо перебил его Фафхрд. Он уже был обличен в своем нетерпении и мог в известной мере пренебречь остальными приличиями.

- Давайте представим себе гипотетический случай, - невозмутимо продолжал Нингобль. - Предположим, о мой благородный сын, что в некоей вселенной есть некий муж и его вселенной угрожает сила, исполненная мерзейшего зла, исходящая из другой вселенной или целого ожерелья вселенных. И этот храбрый муж горит желанием защитить собственную вселенную… Он считает свою жизнь пустяком и более всего желает посоветоваться с очень мудрым добродетельным и общительным дядюшкой, которому известно все, что связано с этой предположительной ситуацией…

- Пожиратели угрожают Ланхмару! - вдруг выпалил Шилба сухим и трескучим, словно дерево, голосом так неожиданно, что Фафхрд едва не вздрогнул и, насколько нам известно, Нингобль тоже.

Переждав мгновение, чтобы не произвести неправильного впечатления, Фафхрд перевел взгляд на Шилбу. Глаза его уже привыкали ко мраку, и он видел уже много больше, чем у входа в переулок, но в кромешной тьме под капюшоном Шилбы все равно не различил ни единой детали.

- Кто такие пожиратели? - спросил он.

Ответил ему, однако, Нингобль.

- Пожиратели - это купцы из купцов во множестве вселенных… Они настолько совершенны в своем умении торговать, что продают только всякую дрянь. В этом есть глубокая необходимость, ведь пожиратели постоянно должны напрягать все свое хитроумие, чтобы совершенствовать методы торговли, поэтому у них нет времени остановиться даже на минутку и задуматься о ценности того, чем торгуют. На самом деле они даже не осмеливаются задуматься об этом, чтобы не утратить своей ловкости, но эта ловкость велика столь, что товары их не встречают соперника, да-да, равного соперника среди лучших товаров всего множества вселенных… Ты внимательно слушаешь?

Фафхрд с надеждой поглядел на Шилбу, на этот раз тот воздержался от лаконичных замечаний. Северянин кивнул Нингоблю.

Маг продолжал, семь его глаз, судя по движению зеленых огоньков, начали дергаться.

- Как ты вправе заключить, в распоряжении пожирателей находится вся могущественнейшая магия, по крохам накопленная во всех вселенных, а штурмовыми группами командуют чародеи, изощренные во всех методах боя, будь то битва разумов, чувств или вооруженных тел.

Метод пожирателей прост: они открывают лавку в новом для них мире и залучают к себе храбрейших из проходимцев, хитроумием своим превышающих прочих, - воображения у них хватает, и после легкого внушения те отдают им все сами.

А когда храбрейшие уже порабощены, пожиратели приступают к прочему населению: они продают, и продают, и продают всякий мусор и в обмен получают добрый товар и огромные деньги.

Нингобль шумно и не без тени уважения вздохнул.

- Все это крайне плохо, о мой благородный сын, - объявил он, гипнотически кружа огоньками-глазами под капюшоном, - правда, такое довольно естественно во вселенных, где заправляют боги вроде наших. Да-да, все это достаточно естественно и, быть может, терпимо. Но… - он сделал паузу, - худшее еще впереди! Пожиратели не только рвутся к власти надо всеми существами во всех вселенных - вне сомнения, потому, что они вечно боятся, что кто-нибудь однажды задаст им всегда неприятный вопрос об истинной стоимости вещей, - но и стремятся, чтобы все их покупатели находились в состоянии рабской покорности. Пожиратели внушают им такое состояние духа, в котором те в состоянии лишь тупо удивляться и покупать весь тот хлам, который они им предлагают. Отсюда, конечно, следует, что однажды покупателям нечем станет платить пожирателям за их мусор, но подобные мелочи их не беспокоят. Быть может, они всегда уверены, что в состоянии прибрать к рукам новую вселенную. Возможно, так оно и есть.

- Чудовищно! - оценил слова мага Фафхрд. - Но чего же достигают пожиратели всеми этими дикими торговыми вылазками, всей этой безумной торговлей? Чего они добиваются на самом деле?

- Все пожиратели стремятся лишь к одному: нажиться и вырастить себе подобных детей, которые тоже станут наживаться, а еще они соперничают друг с другом в наживе (кстати, Фафхрд, нет такого города - Внажив?). А потом пожиратели любят размышлять о своей великой миссии во множестве вселенных - они всегда утверждают, что услужливые покупатели покорнее служат богам, - и пожаловаться, что вечные хлопоты о наживе изматывают их разум и расстраивают желудок. Кроме того, каждый из пожирателей втайне копит, собирает и прячет навеки прекраснейшие творения рук и разума истинных мужчин и женщин (истинных чародеев и демонов тоже), чтобы они никогда более не радовали ничей глаз - купленные ими за пустяковую цену, оплаченные бросовым товаром или же - к этому они вечно стремятся - вовсе ничем.

- И в самом деле чудовищно! - повторил Фафхрд. - Вообще в купцах всегда есть мерзкая тайна, но хуже этих-то не представить. Однако какое отношение все это имеет ко мне?

- О мой благородный сын, - отозвался Нингобль, к благоговению в его голосе примешалась некоторая доля разочарования, - ты вновь заставляешь меня обращаться к предположениям. Давай вернемся тогда к мысли о том смельчаке, вселенной которого угрожает ужасная участь, ведь для него жизнь - пустяк. Кстати, ты не забыл о мудром дядюшке этого храбреца, чьим советам отважный неуклонно следует…

- Пожиратели открыли лавку на Площади Мрачных Удовольствий! - Шилба перебил собрата столь резко и твердо, что на этот раз Фафхрд действительно вздрогнул. - Сегодня ты должен разгромить их форпост!

Слегка поразмыслив, Фафхрд проговорил нерешительным тоном:

- Полагаю, оба вы отправитесь вместе со мной и чародейными мечами и щитами прикроете меня в этом опаснейшем, по моему разумению, деле, обеспечив тыл. Мне же суждено играть роль ударного полка.

- О мой благороднейший сын. - В голосе Нингобля теперь звучало глубочайшее разочарование; маг отрицательно качнул головой, так что все его глаза запрыгали под капюшоном.

- Ты должен сделать все сам! - проскрипел Шилба.

- Без всякой помощи? - возмутился Фафхрд. - Нет! Нанимайте на эту работу другого. Пусть в дело лезет этот самый безрассудный храбрец, который вечно следует советам коварного дядюшки, столь же безмолвно и покорно, как эти покупатели, что, по вашим словам, приобретают у пожирателей всякую чушь. Пусть он идет в эту лавку, а с меня - хватит! Хватит, говорю.

- Оставь нас, трус! - кисло подытожил Шилба.

Но Нингобль только вздохнул и извиняющимся тоном проговорил:

- Предполагалось, что в этом приключении у тебя будет напарник, Серый Мышелов. Но, к несчастью, он слишком поторопился явиться на встречу с моим коллегой и сейчас уже завлечен в лавку пожирателей, где, вне сомнения, глубоко погряз в их тенетах, если уже не пропал вовсе. Так что поверь - твое благосостояние нас заботит и желания перегружать тебя сольными походами у нас не было. Однако, мой благороднейший сын, если ты по-прежнему твердо намерен…

Фафхрд испустил вздох еще более глубокий, чем только что его наставник.

- Ну хорошо, - ворчливо отозвался он, признавая собственное поражение. - Я это сделаю, надо же кому-то доставать серого дурачка из чародейского огня или заклятой воды - во что бы он там ни вляпался. - Но что мне делать? - Он погрозил указательным пальцем Нингоблю: - Пожалуйста, обойдемся только без этих “благороднейший сын”…

Нингобль умолк. А потом произнес:

- Ориентируйся сам, по обстановке.

А Шилба добавил:

- Опасайся Черной Стены.

- Подожди-ка, у меня есть для тебя кое-что. - Нингобль протянул ему полоску лохмотьев в ярд длиной, она была зажата в длинном рукаве одеяния, и понять, какого рода конечность удерживает ее, было решительно невозможно.

Пренебрежительно фыркнув, Фафхрд взял тряпку и, скомкав, засунул в кисет.

- Поосторожнее, - предупредил его Нингобль. - Это Плащ-Невидимка, великая редкость, поэтому маги износили его. Не одевай его, пока не окажешься возле лавки пожирателей. У него есть два небольших недостатка: прежде всего он не в силах полностью укрыть тебя от искусного мага, если тот почувствовал твое присутствие и предпринял соответствующие меры. И смотри, чтобы все обошлось без твоей крови, плащ ее не укроет.

- И у меня есть дар! - промолвил Шилба, извлекая из черной дыры под капюшоном, столь же укрытой рукавом рукой, как и у Нингобля, нечто слегка засеребрившееся во тьме словно…

Словно паутина.

Шилба встряхнул ее, будто чтобы согнать паука… или двух.

- Вот тебе Повязка Истинного Зрения, - сказал он, протягивая ее Фафхрду. - В ней ты увидишь все именно таким, каково оно на самом деле! Не повязывай ее, пока не придешь к этой лавке. Не смей и думать испробовать прямо сейчас, если ты ценишь собственную жизнь и разум.

Фафхрд принимал повязку не без трепета, кончики пальцев даже покалывало. Он склонялся к тому, чтобы выполнить инструкции чародея. В этот самый миг ему было совсем не до истинного облика Шилбы-без-глаз-на-лице.

Серый Мышелов приступил к чтению: в руках его была интереснейшая из всех этих книг, великий компендиум тайных знаний, начертанный астрологическими и геомантическими знаками, значения которых словно сами запрыгивали в ум.

Чтобы дать отдых глазам или скорее чтобы не проглотить книгу одним духом, он заглянул в девятиколенную медную трубку. Взору его открылась сцена, которая могла быть лишь голубой башней небес, вокруг которой бабочками порхали ангелы, а кучка избранных героев вкушала отдых после долгого подъема к высотам, критически взирая свысока на богов, муравьями копошившихся многими ярусами ниже.

От этого зрелища тоже следовало отдохнуть, и он глянул вверх: меж прутьями алого металла - не сплав ли с кровью - в самой дальней от входа клетке сидела девица, самая соблазнительная, самая стройная, самая светловолосая и темноглазая из всех них. Она стояла на коленях, опершись на пятки и слегка откинувшись назад. На ней была красная бархатная туника, золотистые волосы ее были столь густы, что плотной пеленой закрывали лоб и верхнюю часть лица, почти до пухлых губ. Тоненькими пальчиками одной руки она время от времени раздвигала эти шелковистые пряди и игриво поглядывала на Мышелова. В другой клетке золотые кастаньеты гремели в мерном ритме, перебиваемом иногда резким стаккато.

Мышелов как раз размышлял, не повернуть ли раза два золотую с рубинами рукоять возле, что была у его локтя, когда впервые заметил блестящую стену в задней части магазина. Что это может быть? - задал он сам себе вопрос. Крошечные алмазики - числом словно морского песка, - вправленные в дымчатое стекло? Черный опал? Черный жемчуг? Или сгустившийся во тьму лунный свет?

Что бы там ни было, завораживал этот блеск совершенно, и Мышелов быстро отложил книги, отметил девятиколенной подзорной трубкой весьма привлекательные страницы, посвященные дуэлям, - речь шла об универсальной защите и пяти ее ложных вариантах, а еще о трех видах Тайного Выпада - и, погрозив пальцем очаровательной блондинке в красном бархате, быстро отправился к задней стене магазина.

Приближаясь к Черной Стене, он вдруг заметил, что навстречу ему идет серебристый призрак или, может быть, серебряный скелет, но тут же понял, что перед ним предстает его собственное темное и прекрасное отражение, блестящий материал стены несколько льстил ему. Серебряные ребра, сперва привидевшиеся ему, оказались серебряными застежками на его же собственной куртке. Глупо ухмыльнувшись собственному изображению, он протянул палец, чтобы только дотронуться до протянутого ему блестящего пальца, и - о чудо! - рука его углубилась в стену, не ощутив ничего, кроме разве что легкого зябкого холодка, сулящего негу, словно свежие простыни.

Он поглядел на утонувшую в стене собственную руку, и - второе чудо! - она оказалась отлитой из чудесного серебра, будто бы чешуйчатого с поверхности. И хотя была то его собственная рука - ведь он в любой миг мог стиснуть ее в кулак, - рубцы на ней куда-то подевались, и она казалась чуть уже, а пальцы чуть вытянулись, словом, в какой-то миг рука стала изящнее.

Он шевельнул пальцами, и ему показалось, будто это стайка серебристых мальков промелькнула там за стеной!

Забавная идея, подумал он, под крышей дома на бок поставить бассейн с водой и входить в вертикальную водную гладь спокойно и изящно, не прибегая к этой шумной и требующей силы возне - нырянию!

И как очаровательно, что бассейн этот наполнен не холодной и мокрой водой, а лунным светом, темной сутью его. Той субстанцией, что преобразует и делает прекрасным… подобно косметике, так сказать, грязевые ванны без грязи. И Мышелов решил немедленно же предаться плаванию в этом бассейне, но тут взгляд его коснулся длинной высокой черной кушетки у другого края черной стены, возле нее был небольшой высокий столик, уставленный разными яствами, был там и хрустальный кувшин, а рядом с ним кубок из того же материала.

Вдоль стены он направился к накрытому столу; куда более симпатичное, чем он сам, отражение его послушно следовало за ним, не отставая ни на шаг.

Некоторое время рука его еще бороздила стену, потом он извлек ее, чешуи мгновенно исчезли, привычные шрамы вернулись на свое место.

Кушетка оказалась узким высоким черным гробом, устланным стеганым черным сатином, в одном конце его грудой громоздились черные подушки. Гроб сулил и покой и отдых, манил к себе, но не столь властно, как Черная Стена, по-своему; для развлечения ложащегося в гроб на черном сатине покоилась стопка небольших черных книжек, ждала огня и черная свеча.

Небольшой эбеновый столик за гробом был заставлен черными кушаньями. На вид, а потом попробовав и пригубив, Мышелов узнал кое-что: тонкие ломтики очень черного ржаного хлеба с покрытой зернами мака корочкой, намазанные черным маслом; угольно-черные полоски мяса; кусочки прожаренной телячьей печенки, спрыснутые черными соусами и вольно переложенные каперсами; желе из чернейшего винограда; трюфели, нарезанные тончайшими ломтиками и зажаренные до черноты; маринованные каштаны и, конечно же, спелые оливки и черные рыбьи яйца - икра экзотических рыб. Черный напиток, запузырившийся в бокале, оказался крепким портером, смешанным с искристым илтмарским вином.

Он решил, что пора позаботиться о себе и подкрепить силы внутреннего Мышелова, того самого, что в слепой жажде метался между губами его и животом, прежде чем приступить к погружению в Черную Стену.

Вновь на Площади Мрачных Удовольствий Фафхрд вступал осторожнее, длинный лоскут Плаща-Невидимки он едва ухватил мизинцем и большим пальцем левой руки; переливающуюся паутинку Повязки Истинного Зрения он держал еще более деликатно - за краешек, теми же пальцами правой руки. Все-таки полной уверенности, что на прозрачном шестиграннике не осталось ни одного паука, у него не было.

Напротив он заметил яркий зев лавки, которая, как только что объяснили ему, и была форпостом несущих смертельную угрозу пожирателей. Перед лавкой толпился народ, люди сходились и расходились, хриплым шепотом обменивались мнениями и предположениями.

Единственное, чего Фафхрд не мог разглядеть на таком расстоянии, так это хозяина в красной феске, красных туфлях и объемистых шароварах, теперь уже не дурачившегося, а застывшего, опершись на длинную щетку, возле двери под тройной аркой.

Круговым движением левой руки Фафхрд набросил на шею Плащ-Невидимку. Истрепанная полоса поверху, по обеим сторонам груди спустилась на куртку из волчьей шкуры, даже на половину не доставая до широкого пояса, с которого свисали длинный меч и короткий топорик. Тело его при этом совсем не исчезло для глаз, и он засомневался, действует ли плащ. Как и многие тавматурги, Нингобль, не колеблясь, раздавал бесполезные талисманы и не из вредности, просто чтобы поднять настроение. Так что Фафхрд смело зашагал к магазину.

Рослый широкоплечий северянин был грозен на вид… вдвойне грозен в этом варварском облачении и при оружии посреди сверхцивилизованного Ланхмара, а потому успел привыкнуть уже к тому, что простой люд уступал ему дорогу; ему даже в голову не приходило, что все может быть иначе.

Он был потрясен. Все эти клерки, замызганные бандиты, судомойки, второразрядные куртизанки, просто сами собой уступавшие ему дорогу, - правда, последние при этом зазывно виляли бедрами, - теперь шли прямо на него, так что северянину приходилось вилять, уклоняться, останавливаться, иногда даже отступать, чтобы ему не отдавили носки сапог или не врезались прямо в живот. И в самом деле, один жирный напористый пузан едва не смахнул паутинку с его лица; глядя теперь через нее на освещенную дверь, он видел, что пауков на ней или совсем нет, или же они вовсе крохотные.

Ему пришлось уделить столько внимания не желающим видеть ланхмарцам, что на лавку даже и глянуть было некогда, пока он не очутился у самой двери. Но прежде чем поглядеть на нее как следует, он ощутил, что голова его склонилась так, что левое ухо коснулось плеча, а паутинка Шилбы легла на его глаза.

Прикосновение ее напоминало прикосновение любой другой паутины, в которую можно, не заметив, влететь лицом, если пройти на рассвете меж двух близких кустов. Вокруг слегка зарябило, словно он глядел через тонкую сетку, вычерченную на хрустале. А затем рябь эта исчезла, а с нею и ощущение легкого прикосновения, и зрение Фафхрда стало нормальным, по крайней мере так показалось ему самому.

Оказалось, что вход в лавку пожирателей завален хламом, причем самого отвратительного вида: тут были старые кости, тухлая рыба, требуха с бойни, прогнившие саваны, неровно сложенные, плохо переплетенные необрезанные тома, битые стекла и черепки, разбитые ящики, громадные вонючие листья, покрытые пятнами плесени, пропитанные кровью тряпки, изношенные и грязные набедренные повязки; по всему этому ползали черви, сновали сороконожки, бегали тараканы и копошились мокрицы - не говоря уже о куда более неприятных созданиях.

Всю эту кучу мусора венчал собой гриф, потерявший почти все перья от какой-то птичьей экземы. Фафхрд решил было, что птица подохла, но подернутый белой пленкой глаз внезапно открылся.

Единственным предметом, который еще можно было купить посреди всей этой грязи, была высокая черная железная статуя. Размером, должно быть, повыше человека, она изображала зловещего вида воина с меланхоличным взглядом. Опершись на двуручный меч, фигура высилась на квадратном пьедестале возле двери и скорбно взирала на площадь.

Статуя едва не пробудила в нем какое-то воспоминание - недавнее, как ему показалось, - но в памяти его был непонятный пробел, и он не стал пытаться что-либо припомнить. В подобных налетах все определяла безжалостная быстрота. Он ослабил петлю, на которой висел топор, бесшумно выхватил Серый Жезл и бочком, стараясь не наступить в копошащуюся груду мусора, вошел в лавку редкостей.

Вдоволь насытившись вкусной черной снедью и ударяющим в голову черным питьем, Мышелов подошел к Черной Стене и по плечо погрузил в нее правую руку. Он помахал ею, наслаждаясь охватившей ее мягкой прохладой, дивясь тонким серебряным чешуям и сверхчеловеческой их привлекательности. То же самое он проделал со своей правой ногой - ну прямо танцор, разминающийся перед выступлением в баре. А потом тихо и глубоко вздохнул и… шагнул прямо в Черную Стену.

Очутившись в лавке, Фафхрд первым делом увидел полки с теми же самыми роскошно переплетенными книгами и ряды поблескивающих медных подзорных труб и хрустальных линз; обстоятельство это опровергало теорию Нингобля, гласящую, что пожиратели распродают только мусор.

Увидел он и восемь великолепных клеток из поблескивающего самоцветами металла, сверкающие цепи, на которых они были подвешены к потолку, уходящие к рукоятям, украшенным самоцветами.

В каждой из них оказалось по великолепно окрашенному пауку, покрытому белыми или темными волосками; все они были величиной с невысокого человека и время от времени помахивали длинными суставчатыми когтистыми лапами, тихо открывая и закрывая при этом клыкастые жвала, каждый из них следил за Фафхрдом восемью исполненными внимания глазами, словно драгоценные камни поблескивавшими в два ряда по четыре.

Пусть паук паука поймает, подумал Фафхрд о собственной паутине и удивился, не понимая смысла собственных слов.

Далее он быстро обратился к более практическим сторонам дела, но едва успел задать себе вопрос, а не следует ли, не сходя с места, перебить всех весьма дорогих на взгляд пауков, годящихся в ловчие звери какой-нибудь императрице джунглей, - еще одно противоречие с Нингоблевой теорией мусора! - как из глубины магазина до его ушей донесся слабый всплеск.

Ему сразу же представился Мышелов, наслаждающийся ванной, - Серый сибарит обожал роскошествовать в горячей мыльной воде с отдушкой из ароматических масел - потому Фафхрд сразу и поспешил в сторону всплеска, не раз оглянувшись вверх и через плечо.

Он как раз проходил мимо последней клетки, паук в ней был симпатичнее прочих, когда заметил книжку, заложенную гнутой подзорной трубой… Мышелов именно так и закладывал книги, которые читал, - обычно он делал это кинжалом.

Фафхрд остановился и открыл книгу. Ослепительно белые листы были девственно чисты. Он приблизил свое неощутимо занавешенное паутиной око к подзорной трубе. Взгляду его открылась сцена, явно возможная лишь в дымном, озаренном кровавыми отблесками, надире вселенной - в аду. Темные дьяволы сороконожками сновали повсюду, прикованный цепями люд с надеждой взирал вверх, падшие корчились в кольцах черных, змиев, с клыков которых сочился яд, а из ноздрей вырывалось пламя.

Отбросив книгу и трубку, он сразу же услышал громкое быстрое бульканье, словно цепочка пузырьков вырвалась на поверхность воды. Моментально обратившись к сумрачным глубинам лавки, он наконец заметил переливающуюся перламутровым блеском Черную Стену и серебряный скелет с глазами-брильянтами, погружавшийся в нее. Однако этот драгоценнейший ходячий костяк - еще одно опровержение теории Нингобля! - не полностью погрузился в стену, одна рука его торчала оттуда и была при этом вовсе не костяной или серебряной, не казалась белой, бурой или розовой костью, а была обычной человечьей рукой из плоти, покрытой обычной кожей.

Рука углублялась в стену, и Фафхрд прыгнул вперед -быстрее в своей жизни он и не шевелился - и схватил ладонь мгновением раньше, чем она исчезла под черной поверхностью. Он-то знал, что тащит за руку друга, пятерню Мышелова он узнал бы повсюду. Он потянул сильнее, но Мышелов словно увяз в черном плывуне. Тогда Фафхрд положил Серый Жезл, обеими руками ухватился за запястье собрата, уперся попрочнее в неровные плиты каменного пола и могучим рывком вырвал Мышелова из стены.

Появившийся из стены с черным всплеском серебряный скелет мгновенно перевоплотился в пустоглазого Серого Мышелова, даже не поглядевшего на спасителя и друга, - описав дугу, спасенный головой вперед нырнул прямо в черный гроб.

Но не успел Фафхрд извлечь своего товарища из очередного мрачного переплета, как сзади послышались шаги и в лавку, к некоторому удивлению Фафхрда, вошла высокая черная железная статуя. Забыла она про свой пьедестал или просто сошла с него, но двуручный меч оказался при ней, и она размахивала им, кидая яростные черные взгляды, подобные железным дротикам во все тени, уголки и закоулки.

Черный взгляд миновал Фафхрда, даже не остановившись, но на Сером Жезле, что лежал на полу, задержался. При виде длинного меча статуя заметно вздрогнула, оскалила черные зубы и сузила черные глаза. Теперь глаза ее вовсю разили железом, она резкими зигзагами заметалась по лавке, широко размахивая темным мечом, словно косой. В этот миг голова Мышелова вынырнула из гроба, он огляделся одурелым взглядом, вяло поднял руку, помахал статуе и негромким и лукавым дурашливым голосом заголосил:

- Иоо-хоо!

Статуя остановилась, перестала косить мечом и не без презрения, но слегка озадаченно уставилась на Мышелова.

Поднявшись на ноги в черном гробу и пьяно пошатываясь, Мышелов полез в свой кисет.

- Эй, раб! - с пьяной веселой слезливостью выкрикнул он. - Твои товары вполне годятся. Беру девушку в красном бархате. - Он извлек из кошелька монетку, повнимательнее разглядел ее и бросил статуе. - Вот тебе деньги. И еще девятиколенную подзорную трубу. Вот еще монета. И “Гронов большой компендиум экзотических знаний” - и еще монета. Да, и еще за ужин… очень вкусно, да! - Бросив пятой увесистой медной монетой в черного металлического демона, он блаженно ухмыльнулся и, откинувшись на спину, исчез из виду. Стеганый черный сатин зашуршал, принимая его.

Пока Мышелов бросал четыре монеты из пяти, Фафхрд успел решить, что сейчас не время пытаться понять причины бессмысленного поведения приятеля и куда более уместно использовать обстановку, чтобы снова овладеть Серым Жезлом. Это он и сделал в тот оставшийся миг, но черная статуя была начеку, если только она и отвлекалась перед этим. Едва Фафхрд прикоснулся к мечу, взгляд статуи метнулся к Серому Жезлу, и она топнула ногой, резким металлическим тоном провозгласив: “Ха!”

Меч явно стал невидим, как только Фафхрд взял его, черная статуя не следила за его перемещениями по комнате своими железными глазами, но положила собственный грозный клинок, выхватила длинную и узкую серебряную трубу и приложила ее к губам.

Фафхрд подумал, что лучше атаковать немедленно, пока статуя не вызвала подкрепление. Он ринулся к ней, широко замахнувшись Серым Жезлом для удара, рубанул прямо по шее и едва удержался на ногах, чуть не отбив себе руку.

Статуя дунула, но вместо ожидаемого сигнала тревоги, из трубы на Фафхрда пыхнуло облачко белого порошка, мгновенно закрывшего все перед глазами не хуже густейшего из туманов Хлала.

Задыхаясь и кашляя, Фафхрд отступил. Дьявольский туман быстро рассеивался, белый порошок сыпался на пол с неестественной быстротой, и он видел теперь достаточно, чтобы атаковать вновь. Но теперь и статуя явно видела его; глядя ему в лицо, она снова сощурилась, металлическим голосом выкрикнула: “Ха!” - и покрутила над головою мечом, словно заводясь перед битвой.

Фафхрд заметил, что и руки его, и ладони покрыты густым слоем белого порошка, явно липнувшего повсюду, кроме глаз, вне сомнения защищенных повязкой Шилбы.

Железная статуя, размахнувшись, ударила. Фафхрд отразил удар меча собственным оружием, рубанул в свой черед и встретил защиту. Битва теперь начинала приобретать облик обычного поединка на длинных мечах, разве что отличие заключалось в том, что от каждого удара на Сером Жезле появлялась щербинка, на чуть более длинном мече статуи отметин, напротив, вовсе не оставалось. Кроме того, если выпадом Фафхрду удавалось пробить защиту соперника, неминуемо оказывалось, что гибкое тело ускользало в сторону невероятно быстрым и ловким движением.

Фафхрду бой этот казался - по крайней мере в тот миг - самым яростным, безнадежным и изматывающим поединком за всю его жизнь, поэтому он едва подавил в себе раздражение и обиду, когда Мышелов вновь возник из своего гроба и положил локоть на обитый черным сатином борт, подпер кулаком подбородок и весь разулыбался, глядя на сражающихся… Время от времени он принимался дико хохотать и выкрикивать какую-то неуместную чушь, вроде:

- Фафхрд, ты не забыл про тройной выпад номер два с половиной… он так хорошо описан в этой книге!

- Можешь прыгнуть и лечь, для таких положений разработан особый удар!

Иногда он покрикивал на статую:

- Эй ты, жулик, не забывай мести прямо перед ним!

Уступая одной из яростных и внезапных атак Фафхрда, статуя врезалась спиной в стол с остатками трапезы Мышелова, ее способности и предвиденья явно ограничивались лицевой стороной, куски черной пищи, белые черепки, хрустальные вазочки разлетелись по полу.

Мышелов снова высунулся из гроба и игриво пригрозил пальцем:

- Придется тебе подмести за собой, - выпалил он и захлебнулся от смеха.

Вновь отступив назад, статуя толкнула черный гроб. Мышелов лишь дружески похлопал черного демона по плечу и крикнул:

- А ну, за дело, клоун! Щеткой его, щеткой! Отряхни с него пыль!

Но худший момент наступил, пожалуй, во время короткой паузы, пока бойцы, задыхаясь, невидящими глазами взирали друга на друга, когда Мышелов игриво помахал ближайшему из гигантских пауков, и снова издал этот безумный вопль:

- Иоо-хоо! - добавив лишь: - Дорогая, я наведаюсь к тебе после этого цирка!

С растущим отчаянием отбивая четырнадцатый или пятнадцатый удар, способный раскроить ему голову, Фафхрд с горечью подумал: вот что случается, если берешься выручать малорослых безумцев, что будут покатываться со смеху, увидев собственную бабушку в медвежьих лапах. Паутинка Шилбы явила мне Серого в его истинной сути.

Сперва Мышелов было прогневался, когда его сладостное оцепенение в черных сатиновых глубинах оказалось нарушенным, но, разглядев, что творится, просто не мог отвести глаз от невероятно смешной сценки.

Без паутинки Шилбы Мышелову казалось, что перед ним в своей красной феске и красных туфлях с загнутыми носами пляшет свихнувшийся привратник, вовсю колотящий Фафхрда щеткой, северянин же, казалось ему, словно вылез из бочонка муки. Только узкая полоска у глаз Фафхрда казалась свободной от белой пыли.

Но непередаваемо смешной эту сценку делало то, что белый, как мельник, Фафхрд серьезнейшим образом изображал движения и чувства, как при смертельно опасном поединке, отбивая удары щетки, словно кривую саблю или даже широкий двуручный меч. Щетка взметалась вверх, и Фафхрд удивительно правдоподобным оценивающим взглядом странно затененных глаз вглядывался в нее. Потом щетка с размахом опускалась, и Фафхрд, изгибаясь всем телом, якобы из последних сил, отражал ее, изображая даже отступление, словно его отбрасывало назад.

Мышелов и не подозревал до сих пор, что Фафхрд одарен талантом актера, пусть он и действовал сейчас, пожалуй, несколько механически, все-таки истинной драматической гениальности ему недоставало, и потому Мышелова разбирал смех.

Тогда-то щетка, наконец, задела плечо Фафхрда, и на нем выступила кровь.

Получив в конце концов рану, Фафхрд понял тщетность своих надежд - утомить эту черную статую он не сумеет, пусть железная грудная клетка и вздымается, словно мехи, - и решил перейти к решительным действиям. Он снова ослабил петлю на своем боевом топорике и, едва наступила пауза - оба бойца, разом перехитрив друг друга, отступили, - выхватил его и метнул прямо в лицо противника.

Но черная статуя даже не попыталась отбить снаряд или уклониться… Она просто еле заметно крутнула головой.

Серебристой кометой с деревянным хвостом топорик промелькнул мимо черного лица, облетел узкую голову и направился обратно к Фафхрду, будто бумеранг, пожалуй, даже быстрее, чем был послан.

Но время словно остановило для Фафхрда свой бег, он успел отклониться и поймать топорик левой рукой возле собственной щеки.

Тут мысли его понеслись едва ли не быстрее действий. Он припомнил, что противник его, не пропустивший ни одного удара спереди, спиной натыкался на стол и на гроб. Он заметил уже, что смеха Мышелова не слышно с дюжину ударов меча, и поглядел на него: еще не до конца стряхнув с себя оцепенение, побледнев, с протрезвевшим лицом, Мышелов в ужасе глядел на кровь, стекающую по руке Фафхрда.

Поэтому беспечно и весело, в той мере, насколько это ему удалось, Фафхрд крикнул:

- Эй, клоун! Развлекись-ка, присоединяйся к нам! Вот тебе мухобойка. - И Фафхрд перебросил топорик Мышелову.

Даже не поглядев, удачным ли оказался его бросок, - а быть может, просто не осмелясь на это - северянин собрал последние силы и обрушился на статую, по дуге погнав ее спиной к гробу.

Не изменив дурацкой оцепенелой гримасы, Мышелов вытянул руку и в самый последний момент ухватил за рукоять топорик.

Едва черная статуя отступила к гробу и приготовилась к сокрушительной контратаке, Мышелов склонился вперед и с дурацкой ухмылкой резко рубанул топориком по черной макушке.

Железная голова лопнула, будто кокосовый орех, но не развалилась. Глубоко увязший в ней топорик Фафхрда словно в миг превратился в железо, почерневшая рукоять его вырвалась из руки Мышелова - статуя выпрямилась и застыла.

Мышелов горестно смотрел на раскроенную голову, словно ребенок, не знающий, что ножи режут.

Потом статуя свела руки на груди, положив их на рукоять меча, уперев острие его в землю как посох, и словно бы собиралась опереться на него, но не смогла и, не сгибаясь, с грохотом рухнула на пол.

Едва металл зазвенел о камень, белые вспышки озарили Черную Стену, осветив лавку словно дальняя молния, - в глубине ее железо громыхнуло по базальту.

Уложив в ножны Серый Жезл, Фафхрд выволок Мышелова из черного гроба, битва отняла у него все силы, - даже приподнять своего невысокого друга он был не в состоянии, - и крикнул прямо на ухо:

- Вперед! Беги!

И Мышелов помчался к Черной Стене. Фафхрд перехватил его за кисть и, волоча за собою, направился к двери.

Гром стихал, позади слышался нежный и ласковый посвист.

Белые огни полыхали по Черной Стене за ними - теперь они стали ярче, словно к ним приближалась гроза.

Ослепительная вспышка впереди неизгладимо впечатала в память Фафхрда милое зрелище: гигантский паук в самой дальней клетке, прижавшись к кроваво-красным прутьям решетки, не отводил от них глаз. У него были бледные ноги, бархатистое красное тело и маска с восемью угольно-черными глазами, обрамленная густыми золотистыми волосами, пара зубчатых жвал золочеными ножницами выстукивала ритм словно кастаньетами.

Вновь прозвучал зазывный посвист. И его тоже как будто бы издавал золотисто-алый паук.

Но еще более странным для Фафхрда было слышать ответ на него Мышелова, которого он волок за собой за руку:

- Да, дорогая, иду! Пусти меня, Фафхрд! Пусти к ней! Один лишь поцелуй! Ах, какая милашка!

- Прекрати, Мышелов, - с натугой рявкнул Фафхрд, не останавливаясь. - Это же гигантский паук!

- Смахни паутину с собственных глаз, Фафхрд, - с мольбой и невпопад отвечал Мышелов. - Какая женщина, - простонал он. - Такой мне более и не увидеть… к тому же я заплатил за нее. Ми-и-лая!

Тут рокот грома поглотил и его слова, и свист, если он только раздавался. Вокруг заполыхали зарницы, стало светлее, чем днем, новый удар грома сотряс и пол и лавку, Фафхрд вытащил Мышелова из двери под тройной аркой, опять заполыхало, загремел гром.

Яркая вспышка выхватила из темноты полуобернутые пепельно-бледные лица ланхмарцев, удиравших от непонятной грозы, разразившейся прямо под крышей и угрожавшей вырваться наружу.

Фафхрд обернулся. На месте арки оказалась ровная стена.

Лавка редкостей исчезла из мира Нихвона.

Усевшись на влажную брусчатку, оставленный Фафхрдом Мышелов горестно бубнил:

- Секреты времени и пространства! Знания богов! Тайны Ада! Мистерии Черной Нирваны! Золотисто-красное небо! Пять монет канули ни за что!

Фафхрд стиснул зубы. Недавний гнев и возбуждение слились в нем в могучую уверенность.

Он воспользовался паутинкой Шилбы и лохмотьями Нингобля лишь в чужих интересах. А теперь он употребит их для себя. Уж теперь он внимательно разглядит своего Мышелова и всех остальных. И свое собственное отражение тоже. Но прежде всего он до самой сердцевины рассмотрит чародейские душонки Шилбы и Нингобля!

Тут над головой его послышалось тихое “Ш-ш-ш-г!”

Обернувшись, он ощутил, как что-то исчезло с его шеи, как слегка закололо глаза.

На миг в них зарябило, и нечетко, словно через толстые стекла, он увидел черную физиономию, подернутую паутиной, которая полностью закрывала рот, ноздри и глаза.

Но вспышка угасла, и лишь две склоненные головы в капюшонах взирали на него со стены сверху. Кто-то хихикнул.

А потом обе головы в капюшонах исчезли, и остались только край крыши, небо да звезды и пустая стена.

[1] Партия солирующего инструмента, сопровождающего в ансамблевом музыкальном произведении. (итал.) - Прим. перев.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

27.08.2008