/ / Language: Русский / Genre:sf / Series: Журнал Если

«Если», 2002 № 11

Ф. Гвинплейн Макинтайр

ФАНТАСТИКА Ежемесячный журнал Содержание: Ф. Гвинплейн Макинтайр. В НЯНЬКАХ У КОТИКА ШРЁДИНГЕРА, рассказ Олег Дивов. ПАРАНОИК НИКАНОР, рассказ Вернисаж *Вл. Гаков. ПО ШОМБУРГСКОМУ СЧЕТУ (статья) Чарльз Шеффилд. НЕЗАКОННАЯ КОПИЯ, рассказ Родриго Гарсиа-и-Робертсон. СУДОВЫЕ КРЫСЫ, повесть Сергей Дерябин. КОМПЬЮТЕР В ГОЛОВЕ (статья) Андрей Саломатов. ПОСТОРОННИЕ, рассказ Марина и Сергей Дяченко. СУДЬЯ, рассказ Видеодром *Тема --- Дмитрий Караваев. НАШЕСТВИЕ ЧЛЕНИСТОНОГИХ (статья) *Рецензии *Экранизация --- Вячеслав Яшин. РОК-Н-РОЛЛ ИЗ СКЛЕПА (статья) *Дебют --- Андрей Щербак-Жуков. ПОДОЖДЕМ ЛЕТ ДЕСЯТЬ (статья) Уолтер Йон Уильямс. МИР ПАПОЧКИ, рассказ Майкл Суэнвик. ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ БРОНТОЗАВРА, рассказ Дмитрий Володихин. ХУТОРЯНЕ (статья) Рецензии Валентин Волчонок. ГАПОЛОГИЯ (статья) Экспертиза темы // Авторы: Игорь Нагаев, Владислав Крапивин, Эдуард Геворкян Владимир Борисов. СЫН НЕБА (статья) Курсор Personalia Обложка Игоря Тарачкова к повести Родриго Гарсиа-и-Робертсона «Судовые крысы». Иллюстрации: А. Балдин, С. Голосов, А. Филиппов, И. Тарачков, В. Овчинников, О. Дунаева, А. Шомбург      

«ЕСЛИ», 2002 № 11

Ф. Гвинплейн Макинтайр

В НЯНЬКАХ У КОТИКА ШРЁДИНГЕРА

Иллюстрация Андрея БАЛДИНА

Солидные фамильные древа по большей части напоминают могучие дубы или плакучие ивы. Фамильное древо Смедли Фейвершема, однако, невозможно было соотнести ни с одной из древовидных ботанических форм, за исключением разве одного крайне малоизвестного вида, в просторечии именуемого «мартышкиной головоломкой». Большинство ветвей раскидистого древа, представляющего семейство Смедли Фейвершема, замысловато переплетались в шести пространственных и двух темпоральных измерениях, чтобы в итоге, неоднократно удвоив себя, обратиться в корни, растущие в противоположном направлении. Все эти изумительные особенности целиком проистекали из исключительно странной природы этой прелюбопытнейшей семьи.

Почти вся родня, присоединившаяся к семейству Смедли благодаря узам законного брака, перманентно пребывала вне закона в том или другом регионе пространства, в то время как его кровные родичи обыкновенно путешествовали по времени и распространялись во все стороны Вселенной благодаря бесчисленным альтернативным хронолиниям. Что до предков Смедли Фейвершема, то большинству из них еще только предстояло родиться в последующих столетиях, причем некоторым (что несколько осложняло положение) вообще не суждено было появиться на свет, но зато большая часть прямых потомков Смедли (что выравнивало баланс) благополучно скончалась задолго до его собственного рождения.

Однажды, во время одной из своих судьбоносных прогулок в Прошлое, Смедли, вдумчиво ликуя, прикончил двух собственных дедушек, прежде чем те успели зачать его родителей, и сделал он это, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. И — также в порядке эксперимента — женился на обеих родных бабусях… но здесь мы стыдливо набрасываем вуаль на щекотливые подробности частной жизни Смедли Фейвершема, включающие несчетное количество жен законных, незаконных и разведенных, вкупе с ошеломляющим числом наложниц, любовниц, метресс, матрасов и матриц. Вполне достаточно упомянуть, что капельки Смедли-Фейвершемовой ДНК обильно разбрызгивались по древнему гобелену пространства-времени, и кончилось тем, что они пропитали его видимую материю насквозь.

Кровнородственные связи Смедли Фейвершема были настолько же переплетены и запутаны, как и то множество хронолиний, где протекала его жизнь (если не сказать, что в первом случае дело обстояло даже хуже, чем во втором). Впрочем, ни сложность собственной родословной, ни причудливость фамильного древа ничуть не волновали бы Смедли, не будь у него некоей весьма близкой родственницы, при одном лишь взгляде на которую в сокровенной глубине его существа пробуждался темный первобытный ужас.

Эта дама являла собой довольно корпулентную матрону и путешествовала по времени, как ей только было угодно, не считаясь ни с общепринятыми правилами, ни с законами причинности. Более того, она относилась к этим законам настолько наплевательски, что даже сам Смедли Фейвершем не сумел точно расшифровать степень их истинного родства. Эта дама не была его теткой и не была его матерью, но одновременно являлась и той, и другой, и при этом ни одной из них. Вот почему, не обнаружив для себя лучшего решения, Смедли начал потихоньку именовать эту странную особу Антиматерью[1].

В одно судьбоносное утро (почти каждое утро Смедли Фейвершема имело реальную тенденцию становиться судьбоносным) он решил провести дома спокойный денек, посвященный раздумчивым попыткам предотвратить затопление «Титаника». Для человека, столь поднаторевшего в путешествиях по времени, как Смедли Фейвершем, задачка была, в сущности, пустяковая: мгновенный хронопрыжок в 1912-й, который доставит его точнехонько на палубу обреченного корабля, а после лишь несколько слов на ушко капитану… И все — судьба изменена и сотни человеческих жизней спасены!

Но Смедли Фейвершем ужасно не любил (и почти никогда не применял) самые простые и легкие способы решения проблем.

Вот почему мы видим Смедли Фейвершема на любимой кушетке в его голографической игротеке в 2397 году: прямо перед ним в воздухе подвешена небольшая червоточина, чей дальний конец соединен с пространственно-временным нексусом, принадлежащим Северной Атлантике апреля 1912 года. Осталось несколько часов до того, как «Титаник» и роковой айсберг столкнутся друг с другом.

Смедли Фейвершем был занят тем, что трудолюбиво пулял гравитонами сквозь червоточину, пытаясь поразить айсберг на расстоянии и нагрузить его таким количеством избыточной массы, что плавучая гора потонет прежде, чем гигантский корабль доплывет до нее.

Но что-то все время получалось не так. Дабы снабдить проклятый айсберг необходимым и достаточным количеством гравитонов, следовало вычислить его точное положение в континууме пространства-времени, равно как и его точную скорость в течении, проходящем через Северную Атлантику, причем одновременно. Однако стоило лишь Смедли Фейвершему закончить расчеты пространственных координат, как скорость айсберга моментально изменялась! И наоборот, определив его скорость, он вдруг замечал, что айсберг находится в совершенно ином месте.

Внезапно на Смедли Фейвершема снизошло озарение, и он пришел к обоснованному выводу, что массивный объект, столкнувшийся с «Титаником», вовсе не айсберг, а ГЕЙЗЕНБЕРГ![2] То есть самый жуткий кошмар навигации, имеющий обыкновение хаотически перескакивать на любую из множества темпоральных линий, что надежно обеспечивает неприятностями зазевавшегося хрононавта…

Смедли глубоко задумался. Можно было, конечно, перенести весь базар-вокзал на альтернативную хронолинию, где «Титаник» благополучно минует абсолютно все айсберги, но зато взамен на него свалится метеорит. Или можно было изменить ход истории таким образом, чтобы «Титаник» весной 1912-го благополучно объявился в гавани Нью-Йорка, хоть и без единого человека на борту, так как всех пассажиров и команду по пути похитили инопланетяне… желательно те же самые, что уже проделали подобный фокус с «Марией-Селестой».

Да, сказал себе Смедли, когда у тебя под рукой несметное число альтернативных линий, возможностям воистину нет предела…

Пока Смедли Фейвершем продолжал обдумывать свои пути, посреди его игротеки сформировалась вторая червоточина, заметно крупнее и гораздо турбулентней его собственной. Когда горизонт событий новой червоточины плавно расширился, маленькая червоточинка Смедли робко поджала хвостик и мигом испарилась, словно чихуахуа при виде ротвейлера. Скудная горстка ее парадоксальных квантов разлетелась во все стороны, однако этих беглецов отловила и втянула в себя большая червоточина, усилив тем самым собственный парадоксальный коэффициент.

— Это чья червоточина? — громко вопросил Смедли. — Не я ли сам решил вернуться из Будущего, чтобы навестить в Прошлом себя самого? Если это так, и на другом конце червоточины тоже я сам, тогда я просто вне себя… от ярости, я имею в виду! Однако же нет, эта штука не похожа ни на одну из моих собственных, слишком уж аккуратно сплетена… Стало быть, кто-то решил меня навестить, но кто? Кому могла понадобиться такая огромная червоточина? Дьявольщина, ее горизонт событий уже сожрал большую половину моей игротеки и продолжает расширяться! Да какого черта…

— СМЕДЛИ ФЕЙВЕРШЕМ! — прогремело глубокое контральто, слишком хорошо ему знакомое, и вся кровь Смедли Фейвершема моментально заледенела в его жилах. Трясущимися от страха руками он едва успел напялить брюки, накинуть рубашку и завязать широкий пояс (мы не станем здесь обсуждать, почему ему нравилось проводить время дома в нижнем белье).

Червоточина тем временем расширилась еще на один наноскок, и через ее очерченное вихрем отверстие выступила наружу Смедли-Фейвершемова Антиматерь. Это была очень большая женщина крайне грозного вида, так что и явиться она могла только через очень большую и грозную на вид червоточину.

— Ка-а… ка-а… ка-ак приятно снова увидеть тебя, дорогая тетушка, — проблеял Смедли Фейвершем.

— Глупости! — отрезала Антиматерь. — Ты никогда не питал ко мне теплых чувств, Смедли, и мы оба прекрасно это знаем. Если человек спокойно путешествует по всем бесчисленным измерениям пространства-времени и притом никогда не находит возможности навестить свою родную тетку, то как его называют? Неблагодарным племянником! Или неблагодарным сыном, если это имеет хоть какое-то значение… Кстати, я прошла через шесть столетий и семнадцать парсеков, чтобы попасть сюда, так что ты мог бы по крайней мере предложить мне присесть.

Не дожидаясь приглашения, Антиматерь вознесла свой обширный derriere[3] над ближайшим стулом, желая сесть. Увидев это, Смедли съежился от ужаса, ибо стул являл собой обычную голограмму, выполненную из поляризованных световых лучей, которые никоим мыслимым образом не могли бы поддержать внушительную массу Антиматери. Едва Смедли успел додумать эту мысль, как гостья уже с комфортом расположила задние полушария на сиденье голостула, последнее же, не дрогнув, приняло на себя колоссальный вес, невзирая на все физические законы. Было очевидно, что в присутствии Антиматери даже фундаментальные законы физики не смели ничего возразить.

— Я пришла к тебе, Смедли, чтобы попросить о небольшой услуге, — проинформировала его ближайшая родственница.

— У-у-у… у-у-у… слуге? — в шоке пролепетал Смедли Фейвершем.

— Какой?

— У меня есть кое-какая общественная нагрузка за пределами нашего пространства и времени, — небрежно объяснила Антиматерь, с облегчением возлагая ноги на стоящую рядышком оттоманку. (Эта оттоманка, само собой, тоже была голограммой, но страшилась гостьи ничуть не меньше, чем вышеупомянутый голостул, а потому приложила совершенно невероятные усилия, чтобы подержать ее невероятно могучие ноги.)

— На это потребуется, думаю, не больше нескольких часов, однако… — тут Антиматерь ласково улыбнулась Смедли, — пока я не вернусь домой, кому-то, естественно, придется приглядеть за моими малютками.

Аристократическая физиономия Смедли Фейвершема, в нормальном состоянии обычно радующая взгляд приятным розовато-лилова-тым оттенком, в одну наносекунду стала беломраморной.

— ЗА ТВОИМИ МАЛЮТКАМИ?..

О нет! Никогда! Что угодно, только не это!

Здесь настало время сообщить, что Антиматерь Смедли Фейвершема была также счастливой мамашей трех весьма бойких маленьких сорванцов. Поскольку Смедли не удалось определить, кем ему в действительности приходится Антиматерь, он не имел представления, были ли ее малютки его кузенами или же сводными братьями и сестрой. Но в любом случае он ненавидел всю троицу до мозга костей.

Малыши звались Лептоном, Клептоном и Нейтриной. Лептон и Клептон представляли собой пару несносных близнецов с ухватками начинающих головорезов и подавали большие надежды на будущую блестящую карьеру в качестве серийных убийц. Их младшая сестричка Нейтрина, напротив, гляделась самим очарованием (круглая ямочка на розовой щечке). Она могла пробраться в чье угодно сердце за пару наносекунд… одновременно обчистив карманы простака, чувствительно пнув его туфлей в голяшку и нечувствительно освободив от любимой базуки.

Пути Смедли и преступной троицы малолетних негодяев уже пересекались на нескольких хронолиниях, фактически с одним и тем же результатом… Лептон с Клептоном, разумеется, вели себя ужасно, однако подлинным исчадием ада всегда была прелестная Нейтрина.

— Ты хочешь, чтобы я нянчился с твоими кошмарными отпрысками, тетушка? — жалобно простонал Смедли Фейвершем. — Ну я, конечно, гм… с удовольствием оказал бы тебе услугу, тетя, но у меня как раз образовалось одно срочное дельце в нуль-вселенной, и потому…

— Прекрати молоть ерунду! — рявкнула Антиматерь, воздвигаясь перед ним во весь свой невероятный рост. Одной рукой ухватив его за ухо, другой — за широкий пояс, она повлекла Смедли по направлению к большой червоточине, терпеливо парившей в центре его игротеки.

— Стой! Погоди! — взмолился Смедли Фейвершем, вынужденный семенить за Антиматерью на цыпочках, словно хрупкая балерина. — Разве ты не можешь нанять для малюток опытную няньку? Я недавно слышал, что Джек Потрошитель как раз не у дел. Только позволь мне перепрыгнуть в Уайтчепел 1888-го, и я мигом его уломаю! Или у меня есть другой хороший приятель, Калигула, задолжавший мне небольшую услугу…

— Это дело чисто семейное, — возразила его грозная родственница. — А ты единственный из всего семейства, кто в нужный момент оказался у меня под рукой!

Это было истинной правдой: тахионный след Антиматери всегда предварял ее пространственно-временную траекторию, вследствие чего большинство родичей, обладая превосходным хронопространственным чутьем, обыкновенно успевали слинять на альтернативные хронолинии. Смедли Фейвершем, однако, ни разу не учуял антиматеринских тахионов, а все из-за того, что пристрастился к слишком дешевому лосьону после бритья.

— Еще минуточку! — в отчаянии продолжал взывать объект насильственного похищения. — Разве мое присутствие уж настолько необходимо, тетя? В конце концов, ты ведь сама эксперт по хронопутешествиям и знаешь, что не имеет значения, на сколько часов или дней ты оставляешь своих малюток, если всегда есть возможность вернуться в ту точку временного потока, которая следует непосредственно за точкой ухода! Так что, моя драгоценная тетушка, тебя не будет с дорогими малютками всего…

Но тут Смедли Фейвершем против своей воли вступил в контакт с горизонтом событий червоточины, и его мужественный баритон мгновенно модулировал в визгливое сопрано, лишь только до голосовых связок Смедли добрался доплеровский эффект. Еще через мгновение он почувствовал, что материализуется на противоположном конце червоточины, позиционированном в каком-то просторном помещении. Окинув его взглядом, Смедли печально заключил, что эта комната просто до омерзения смахивает на детскую…

Лептон и Клептон похитили из разнообразных столетий внушительную кучу фрагментов, которых (в чем близнецы были абсолютно уверены) не хватится никто и никогда. Как никого, к примеру, не обеспокоила пропажа одиннадцати суток 1752 года, испарившихся без всякого следа, когда Британия ревизовала свой официальный календарь. Теперь Лептон и Клептон были заняты аранжировкой этой контрабанды, пришпиливая останки избранных веков к стенкам детской при помощи мощных степлер-пистолетов (без всякого сомнения, тоже краденых). Смедли Фейвершем мог бы даже восхититься столь ярко выраженными декораторскими наклонностями близнецов, если бы не тот прискорбный факт, что в их коллекцию затесался также весьма неприглядный обрывок Темных веков, щедро инфицированный бубонной чумой.

Когда Смедли Фейвершем опознал источник заразы, он уже успел обзавестись комплектом чумных бубонов и как никогда прежде нуждался в антибубонной сыворотке. Рыча от ярости, он разыскал домашнюю аптечку и вступил с ней в рукопашную, однако подлое устройство ни в какую не желало поддаваться… А бубоны Смедли меж тем становились все крупнее и наглее.

Потратив напрасно несколько драгоценных минут, Смедли Фейвершем наконец обнаружил, что аптечка Антиматери оборудована наружным темпоральным запором и активным модулирующим хронополем внутри. Если кто-нибудь с помощью наборного диска устанавливал на счетчике замка любое столетие, внутреннее пространство аптечки автоматически сдвигалось во времени, соответственно, вперед или назад. В результате в ней всегда содержались только те антибиотики, пилюли, декокты, примочки, припарки, панацеи, иммуномодуляторы и прочие медицинские средства или шарлатанские снадобья, которые были доступны проживающим в указанном на счетчике веке.

Когда общая масса бубонов Смедли опасно приблизилась к критической, он в отчаянии вызвал на счетчик палеолит и обнаружил в аптечке шаманскую погремушку и несколько тощих пучков пересушенных трав. Тогда он прокрутил наборный диск вперед и остановился на XXI веке, прельстившись многообещающим, на первый взгляд, примечанием: New Age. Снова открыв аптечку, Смедли увидел шаманскую погремушку и кучку пакетов с сухими травами, а также несколько кристаллов для медитации и мини-диск с записью брачных песнопений горбатых китов.

Средние века преподнесли ему большой стеклянный кувшин, кишащий живыми пиявками, примерно то же самое подсунули эпоха Возрождения и время королевы Виктории. И лишь когда интерьер аптечки был подвергнут хроносдвигу в 26-е столетие, там появилось полдюжины одноразовых инъекторов с антибубонной вакциной. Это оказался Бубекс (ведущий брэнд — повезло!), хотя при сложившихся обстоятельствах Смедли был бы искренне рад и какому угодно лицензированному аналогу…

Он поспешил избавиться от чумы и вновь сконцентрировал внимание на малютках Антиматери, которых вынужден был опекать. И как раз вовремя, чтобы заметить шуструю беготню Лептона и Клептона, весело размахивающих большими острыми ножницами, и решительно ее прекратить.

Тем временем сладкая крошка Нейтрина тихонько занималась в уголке своими маленькими девчоночьими делишками. Совсем недавно она открыла новую субатомную частицу, которая была побочным продуктом процесса энтропии, поэтому Нейтрина назвала ее матуроном[4]. Любая физическая масса создает гравитационный колодец, привлекающий эту частицу, и чем дольше организмы или иные объекты существуют во Времени, тем больше матуронов они в себя вбирают.

Когда Смедли Фейвершем вышел на середину детской и торжественно провозгласил: «А теперь деткам уже пора в постельку!», он был ужасно удивлен, заметив, что Нейтрина из своего угла согласно кивает головой. Через секунду преступница пустила в ход свое новейшее изобретение, обеспечивающее специальный переносящий эффект…

В мгновение ока почти все матуроны, аккумулированные Смедли Фейвершемом в течение жизни, со свистом вылетели из его физической массы и перенеслись в малютку Нейтрину, которая тут же их присвоила. В результате она трансформировалась в восхитительную двадцатилетнюю красотку, а незадачливый Смедли стал новорожденным младенцем. (Нейтрина приобрела меньше лет, чем потерял Смедли, поскольку часть его матуронов рассеялась в виде теплового излучения.)

— Да, я согласна, целиком и полностью! — с триумфом вскричала взрослая Нейтрина. — Всем маленьким деткам уже давно пора в свои кроватки!

С этими словами она схватила Смедли и, ловко запеленав, сунула в колыбель, которую взрослый Смедли Фейвершем предназначал ей. Однако грандиозные планы Нейтрины на глобальное владычество или, по крайней мере, на непререкаемую власть в детской комнате были расстроены Лептоном и Клептоном, которые уже стащили у нее матуроновое устройство и теперь пытались взломать, чтобы поглядеть, как там оно устроено внутри.

Античастицей матурона является, конечно, имматурон[5]. Когда близнецы наконец взломали изобретение сестрички, оттуда вырвался поток имматуронов, который незамедлительно вернул Нейтрину в детство, выбив из ее физической массы похищенные у Смедли матуроны. Большинство этих матуронов поглотила внешняя стена детской, часть которой тут же рассыпалась в мелкую пыль, постарев на все пятнадцать лет за какую-то миллисекунду.

К счастью, младенец Смедли Фейвершем также абсорбировал матуроны, притом вполне достаточное количество, чтобы восстановиться до нижней грани подросткового возраста, когда он уже недурно соображал и мог перекалибровать матуроновое устройство Нейтрины для собственных нужд. Затем прыщавый подросток Смедли, полный решимости вернуть свою зрелую мужественность, принялся бродить по дому Антиматери в поисках любого объекта (или домашнего животного), пригодного для заимствования у него матуронов за два или три десятка лет.

Наконец в морозильнике нашелся увесистый говяжий оковалок, который выглядел воистину достойным кандидатом. С помощью изобретения Нейтрины Смедли перевел из него в себя около тридцати лет аккумулированной энтропии: в результате оковалок значительно помолодел, а подросток Смедли Фейвершем солидно прибавил в возрасте. Вернувшись к зрелости, он с благодарностью взглянул на залежавшуюся у Антиматери говядину и обнаружил, что теперь она глядится не в пример аппетитнее… И действительно, атомы говядины в молекулах оковалка настолько помолодели, что преобразовались в телячьи!

— Потрясающе, — пробормотал Смедли Фейвершем, зачарованно наблюдая, как юные атомы телятины меняют атомную структуру престарелого куска мяса. — Нет, мне непременно следует написать об этом научную статью! «Эффект оковалка». Каково, а?! И кстати, какой атомный номер у мяса? Кажется, 57? — Он быстро проконсультировался с ближайшей Периодической Таблицей Алиментов[6]. — Нет, 57 не мясо… Это кетчуп.

Но вдруг из штаб-квартиры малюток до его ушей донеслись три душераздирающих вопля. Покуда Смедли отсутствовал, Лептон, Клептон и Нейтрина затеяли развлекаться дружеской научно-познавательной игрой А-Ну-Ка-Раскрути-Кварк, но так как никто из них не пожелал быть нижним кварком, игра начала принимать чересчур турбулентный характер. Смедли Фейвершем рысью помчался обратно в детскую, готовый рвать и метать, а также шлепать по попкам, однако не тут-то было.

Лептон, Клептон и Нейтрина, уже сидевшие в засаде, внезапно выскочили из кустов и принялись его колотить. Смедли взмолился о милосердии, но в сердцах малолетних негодяев милосердие даже не ночевало. И только после того, как Смедли наступил на Лептона, грохнулся плашмя на Клептона и залил горючими слезами новенькое платьице Нейтрины, малютки слегка утихомирились. Смедли срочно изготовил Мёбиусово лассо, с помощью которого отловил Лептона и Клептона и привязал барахтающихся близнецов к их хорошеньким детским кроваткам.

Тем временем сладкая крошка Нейтрина вскарабкалась в свою колыбель без всякого принуждения. Что несказанно изумило Смедли, однако причина тут же обнаружилась сама… Нейтрина телепортировала бомбу-вонючку в тот угол детской, где стояли кроватки ее братцев, меж тем как ее собственная колыбелька оказалась в единственной зоне комнаты, избежавшей поражения. Даже крупная дыра в наружной стене, созданная матуроновым каскадом Нейтрины, не смогла обеспечить достаточной вентиляции для того, чтобы нейтрализовать зловонные пары.

Чтобы блокировать этот омерзительный запах, Смедли Фейвершем был вынужден засунуть в ноздри пробки из-под шампанского. Он торопливо обследовал детскую и удостоверился, как это ни странно, что все трое малюток благочинно пребывают в своих постельках, натянув одеяла по самые глаза. Ну что ж, пора бы уже действительно установиться миру и ночному покою…

— Дяденька Смедли, расскажи нам интересную историю! — пропищали разом три тонких противных голоса.

— Историю, вот как?! — прорычал Смедли Фейвершем, чьи пальцы автоматически устремились к рукояти его верного лазерного меча, но он тут же отдернул руку, припомнив, что в данном конкретном столетии детоубийство строжайшим образом запрещено. — Значит, теперь вы хотите услышать историю, которая наконец угробит вас напрочь? То есть, я имел в виду, наконец уложит на ночь?.. Ах вы, маленькие ублюдки и психопаты! Вам крупно повезло, что я не протащил ваши миленькие задницы в любое из тысячелетий, где абсолютно все дозволено…

— Если ты ничего не расскажешь, я пожалуюсь маме, что дядя Смедли нас обижал! — нагло заявил Лептон, а Клептон поддержал его намерение.

Это был гнусный, неприкрытый шантаж. В бедном воспаленном мозгу Смедли Фейвершема моментально сформировался мысленный, но удивительно живой образ разъяренной Антиматери, готовой излить на него свой праведный гнев.

— Гм, давайте не будем торопиться, — пробормотал Смедли, затравленно обшаривая глазами комнату в поисках какой-нибудь детской книжки, желательно очень большой, толстой и тяжелой, чтобы при необходимости послужить дубинкой. — Как насчет э-э-э… кошмарных ужасов волшебного грима? То есть, я имею в виду, старых добрых сказок братьев Гримм?

— Нет! Я хочу настоящую, непридуманную историю про кота! — заверещала Нейтрина, и братья дружно ее поддержали. Нейтрина просто обожала вездесущее кошачье племя, чему служила доказательством масса экспериментов, проведенных малюткой с соседскими котами (в частности, ее исследования убедительно опровергли ложную, но широко распространенную концепцию о том, что кошки якобы имеют девять жизней).

— Про кота? — переспросил на всякий случай Смедли Фейвершем.

— Вы уверены? Что ж, действительно, как-то раз мне пришлось повстречаться с одним котом в любопытной ситуации, которая теперь, если подумать, сильно напоминает мне сегодняшнюю. О это мерзкое, невыносимое, подлое, прожорливое маленькое чудовище!.. Кхм-кхм. Гм, да. На чем я остановился?.. Так вот, несколько столетий назад, когда я конструировал четырехмерный гармонический осциллятор, у меня возникли кое-какие небольшие затруднения. И кстати, знаете ли вы, дети, что такое четырехмерный гармонический осциллятор?[7]

Клептон молча сунул руку под кровать и извлек оттуда новенький четырехмерный гармонический осциллятор, все еще снабженный фирменной наклейкой производителя и отрывным ярлычком супермаркета с продажной ценой. При виде этакого сюрприза Смедли невольно присвистнул от изумления.

— Скажи-ка мне, сынок, где ты взял эту штучку?

— Нашел, — кратко проинформировал его Лептон, убирая вещественную улику под подушку.

— Да уж, вот они каковы, нынешние детки, — патетически произнес Смедли Фейвершем. — Теперь у вас есть все, что угодно, даже готовые четырехмерные гармонические осцилляторы. В былые времена, если мальчик хотел такой осциллятор, то должен был собрать его собственноручно. И когда я сам был в вашем возрасте, дети, то не имел даже пары завалящих тессерактов, чтобы…

— А когда ты расскажешь про кота, дядя Смедли? — спросила крошка Нейтрина.

— Ах, про кота? Да-да, разумеется. Как я уже говорил, у меня возникли проблемы с четырехмерным гармоническим осциллятором, а когда тебе срочно требуется квантовый механик, его никогда нет поблизости… Вот почему я решил совершить путешествие назад во времени до Цюриха 1926 года…

— Дядя, а почему все кругом так помутнело и расплывается? — перебил Лептон, и это был вполне разумный вопрос, поскольку вся Вселенная внезапно мелко задрожала и пошла волнами, утратив четкие очертания.

— И откуда взялась эта ненормальная музыка, дядя? — добавил Клептон. Этот вопрос был также вполне уместным, ибо странная электронная фуга зазвучала отовсюду, не имея никаких определенных источников.

— Мы имеем дело с так называемым эффектом ретроспективы, или обратной петли, — объяснил Смедли малюткам. — Общая расплывчатость обстановки и фоновая музыка, которые вас удивили, суть не что иное, как специфические ключи или, можно сказать, индикаторы, указывающие на начало ретроспективной последовательности… Итак, как уже говорилось, я отправился назад во времени и прибыл в Цюрих 1926-го, чтобы разыскать единственную личность на данной хронолинии, которая могла бы мне помочь с четырехмерным гармоническим осциллятором…

«По-моему, это Швейцария, — сказал себе Смедли Фейвершем, выглядывая из стандартной червоточины обратной петли и озираясь по сторонам. — Обычно я не совершаю ошибок, так как давно заметил, что большинство регионов пространства-времени удивительным образом напоминают типичный сорт сыра, производимый в тех же местах.

Пространственно-временной континуум Швейцарии, например, как и прославленный швейцарский сыр, весь в крупных дырках. Французский регион пространства-времени выглядит погуще и волокнистее, и еще он с душком, ну прямо как Рокфор. Голландия просто точь-в-точь Гауда или Эдам, так как закапсулирована в сферическом пространственном вихре, и верхний слой этого вихря явственно красный. В Англии пространственно-временной континуум твердый и желтый, словно Чеддер, а в Соединенных Штатах разделен на отдельные ломтики, и каждый из них аккуратно упакован.

Единственное исключение составляет Италия, где региональный континуум пространства-времени устроен по принципу спагетти, а роль подливки исполняет гравитация… Да, но все-таки где и когда я конкретно нахожусь?»

Смедли выпрыгнул из устья червоточины. Теперь он стоял в дурно меблированной гостиной какой-то неизвестной квартиры: на всех ее горизонтальных поверхностях валялись груды журналов и рукописей, а вертикальные были наполовину прикрыты неряшливыми стопками книг.

— Wer коттt? — раздался голос из соседней комнаты с австрийским акцентом (акцент принадлежал, конечно, голосу, а не комнате). Смедли Фейвершем понял без всякого затруднения: это означает «Кто там?»

Внимательный читатель наверняка уже замечал, что все литературные путешественники по времени обладают интересной квазимагической способностью с необыкновенной легкостью понимать языки любых столетий, которые им вздумается навестить. Смедли Фейвершем, однако, будучи не придуманным, а живым хрононавтом из плоти, крови и костей, не был одарен столь удобным преимуществом. И все же ему не приходилось бороться с лингвистическими барьерами, поскольку все обратные последовательности Смедли всегда были снабжены субтитрами.

— Кто там? — повторил вопрошающий, и в гостиную вошел ученого обличья мужчина: на носу его криво сидели очки в стальной оправе, а одет он был в мешковатый, сильно поношенный костюм. Высота мужчины составляла 5 футов и 6 дюймов в пространстве, а длина — 39 лет во времени. Вид у него был не слишком здоровый и даже изнуренный. (Бросив ретроспективный взгляд в недавнее прошлое, Смедли обнаружил на его жизненной линии семимесячный туберкулез.)

Появившись как раз в тот момент, когда Смедли запирал червоточину на застежку-молнию, мужчина едва не поперхнулся воздухом, поспешно снял очки и принялся старательно полировать мутные линзы о засаленный рукав.

— Guten Abend! — поздоровался Смедли Фейвершем, привычно скосив один глаз на субтитры, что обеспечивало возможность вести двустороннюю беседу. — Имею ли я честь обратиться к глубокоуважаемому профессору Шрёдингеру? И не сегодня ли, случайно, имеет место и время быть 11 июля 1926 года? И правда ли то, что вы недавно передали серию статей касательно волновой механики и квантовой теории для публикации в «Annalen der Physik»?[8]

— Имеете. Не случайно. Да, передал, — ответил Шрёдингер, поднимая с замусоренного пола ближайший к нему саквояж. Раскрыв саквояж, он сунул внутрь какую-то одежду, потертую и помятую, и присовокупил к ней потасканную зубную щетку. — Если вы коммивояжер, у меня для вас нет времени! Сейчас я уезжаю в Штуттгарт, а затем проведу несколько дней в Берлине, в доме моего доброго друга Макса Планка[9] и его жены.

— Как, вы намереваетесь пожить у Планков?.. — сказал оторопевший Смедли Фейвершем, но Шрёдингер уже не обращал на него внимания. Он продолжал суетиться, выуживая из квартирного хлама галоши, блокноты, поломанный зонтик, носовые платки (и так далее) и втискивая эти счастливые находки в разверстый и на глазах распухающий саквояж.

— Выслушайте меня, профессор, пожалуйста! — воззвал Смедли Фейвершем. — Если уж речь действительно зашла о времени, то пока тут mein Herr… то есть я хотел сказать, mein Herr, пока вы еще здесь… то есть я имею в виду, что покуда я здесь, mein Herr, и мы оба тут… Словом, у меня найдется куча времени для нас обоих!

Всего минуту назад я вышел из дыры, парящей в воздухе, мы сами ее видели. Разве это не доказывает со всей очевидностью, что я явился сюда с одной из грядущих хронолиний? Вы видите перед собой бесценный кладезь знаний, но чем же вы заняты? Упаковкой portmanteau! А я-то полагал, что такой великий ученый, как вы, мигом оставит все дела, лишь бы со мной побеседовать…

— С какой стати? — сказал Эрвин Шрёдингер, вытаскивая из-под кучи брошюр три носка (ни один из них не составлял пару другому) и переправляя свою очередную находку в саквояж. — Если я все брошу и стану слушать, как ты тут болтаешь, то непременно опоздаю на поезд. Ты путешественник по времени, значит, тебе ничего не стоит нанести мне визит в любой из точек одномерной линии, соединяющей мое рождение и мою смерть… Из чего неопровержимо следует, что я вовсе не обязан выслушивать тебя именно сейчас! В действительности, как ты и сам мог бы догадаться, в какой-то точке Будущего ТВОЕЙ жизненной линии ты вернешься назад, чтобы навестить меня в некоторой точке Прошлого МОЕЙ жизненной линии… Вот почему я знаю все, что ты скажешь мне потом, поскольку это уже случилось, но ты, разумеется, не помнишь ничего, ибо этого еще не произошло.

— Профессор, вы рассуждаете, как истинный хронотеоретик, — с восхищением заметил Смедли Фейвершем. — Вот почему я, собственно, здесь: мне нужен ваш совет. Дело в том, что у меня что-то постоянно не ладится с моим четырехмерным гармоническим осциллятором! Всякий раз, когда я пытаюсь немного расширить Гильбертово пространство, матрицы Паули[10] тут же начинают…

— Вообще-то я рад, что ты появился, — перебил его Шрёдингер, шлепнув на пол переполненный саквояж, ни в какую не желающий закрываться. Затем он вскочил на саквояж и немного попрыгал, дабы умять содержимое. — Кстати, прошу прощения за беспорядок в квартире! Я временно в разлуке со своей женой Анной-Марией, а нанять прислугу не могу. Мое годовое содержание от Цюрихского университета составляет всего лишь 14 тысяч швейцарских франков.

— Ничего не знаю о франках, — покачал головой Смедли Фейвершем. — Ваши швейцарские франки… они имеют какое-то отношение к шведским викингам? И почему вы рады, что я здесь?

— Потому что мне нужен человек, чтобы приглядеть за квартирой, пока я буду в отлучке. — Бледные зеленоватые глаза повелительно уставились на Смедли сквозь исцарапанные стекла очков. — Итак, я тебя нанимаю! Бесплатно, разумеется. Приведи в порядок это место ein klitzekleines к моему приезду, ja?

— Вы доверяете мне присмотреть за вашей квартирой?.. — не на шутку изумился Смедли Фейвершем. — Но вы же меня вовсе не знаете! А вдруг я какой-нибудь трансхронолинейный убийца или, хуже того, вор в парадоксе?

— Парадокс, шмарадокс, — сказал Эрвин Шрёдингер, пожимая плечами. Он поднял по-прежнему нагло разинутый саквояж, прижал его к ближайшему книжному шкафу и бросил полный вес своей хилой фигуры на борьбу с непокорной защелкой. — Я не знаю, кто ты такой, — сказал он пыхтя. — Но если ты сминаешь пространство и время в складки, как обычную тряпку, и тебе вдруг вздумается прикончить меня или ограбить… я вряд ли смогу тебя остановить. Ergo, — воскликнул профессор, с триумфом защелкнув защелку, — я с тем же успехом могу оказать тебе полное доверие! Ты пришел, чтобы получить совет? Ладно, но учти, что бесплатных советов не бывает… по крайней мере, в нашей конкретной Вселенной. Услуга за услугу, как принято говорить, so? Значит, ты приглядываешь за квартирой, а когда я вернусь из Берлина, мы потолкуем о квантовой механике. Хоть целую ночь, как парочка трансхронолинейных идиотов, abgemachf?

— Но, — запротестовал Смедли Фейвершем, — я еще никогда не приглядывал за чужими квартирами и не знаю…

— А что тут знать? Просто отвечай на телефонные звонки и забирай пакеты у почтальона. Можешь съесть все, что найдешь в леднике, а если понадобится какая-то мелочь по хозяйству, имеет смысл первым делом заглянуть в мой schrank.

— Шранк? — переспросил Смедли, не будучи вполне уверен, что правильно расслышал это слово, и проконсультировался со своими субтитрами. Открылось текстовое окно, и он увидел определение: «Schrank — двухдверный деревянный кабинет или небольшой шкаф германского происхождения; внутри разделен вертикальной перегородкой на две половины, одна из которых снабжена полками и/или выдвижными ящиками, вторая же представляет свободное пространство для хранения разнообразных вещей».

И действительно, оглядевшись, Смедли Фейвершем обнаружил, что один из предметов меблировки гостиной явственно отвечает этому описанию (хотя, разумеется, не вслух).

— О, чуть не забыл: ты должен каждый день поливать мои цветочки! — воскликнул физик, снова убегая в соседнюю комнату и по пути махнув рукой в сторону окна, за которым был подвешен большой деревянный ящик с какими-то полузасохшими растениями.

— Однако же, герр Шродингер…

— Моя фамилия Schrodinger, постарайся запомнить! Mit einem Umlaut, — донеслось из соседней комнаты.

— Прошу прощения, — извинился Смедли (корректируя субтитры таким образом, чтобы они всегда присовокупляли две маленьких точки к фамилии физика). — Я как-то всегда забываю об умляутах! Но знаете, однажды мне привелось побывать в Баварии 1427-го, когда случилась засуха и почти все всходы умляутов погибли, и тогда они оказались в очень большой цене. Прямо у меня глазах два почтенных бургомистра разбили один умляут пополам, чтобы каждому досталось хотя бы по точке, и тогда…

— Кстати, о разбитых предметах, — сказал Эрвин Шрёдингер, выбегая из соседней комнаты со вторым саквояжем в руке. — Это мне кое-что напоминает… Ты должен позаботиться также о Тибблсе моей жены, пока я буду в Берлине.

— Я должен позаботиться о тибблсе вашей супруги?!

Не имея даже захудалого представления о том, что такое эти тибблсы и с чем их едят, Смедли вновь побеспокоил свои субтитры, но определения для неизвестного термина там, увы, не нашлось. Смедли уже собрался приказать своей поисковой машине выудить где угодно любую информацию о тибблсах, как мимо вдруг пронесся сильный воздушный вихрь… Он успел поднять глаза — как раз вовремя, чтобы узреть воочию, как физик выбегает на лестницу с парой саквояжей под мышками и за ним моментально захлопывается дверь.

— Herr Schrodinger? — отчаянно воззвал Смедли, не забыв на сей раз про умляут. — Не могли бы вы срочно реверсировать свою полярность? И вернуться на минуточку назад, пожалуйста?

Ответа, разумеется, не последовало.

— Смылся, — мрачно заключил Смедли Фейвершем. — Ничуть не волнуясь и даже не махнув мне рукой на прощание! Но, возможно, Шрёдингер вообще лишен волновой функции? Так или иначе, он ничего не объяснил, что надо делать с тибблсом его жены. Откуда мне знать, в самом деле?! В жизни своей не имел ничего общего ни с какими тибблсами, и если…

— МРРРВАУУУ! — прервал эти размышления сердитый голос, раздавшийся на уровне щиколотки Смедли Фейвершема. Взглянув под ноги, он обнаружил диковинный сфероид — большой, пушистый и цвета апельсинового джема. С передней стороны мехового шара выступал усатый протуберанец, с противоположной он был укомплектован хвостом и приближался вперевалку на толстеньких коротких ножках. В протуберанце распахнулась пасть, демонстрируя розовый язычок и острые зубы, и в воздухе отчетливо пахнуло тухлой рыбой.

Этот раскормленный объект, заросший оранжевым мехом, и был, без малейшего сомнения, пресловутый Тибблс.

— Oh, Gotterdammerung! — простонал Смедли Фейвершем, поспешно отключая субтитры, дабы никого ненароком не обидеть. — Откуда мне было знать, что этот Шрёдингер держит в доме кота?! Нет, он ни разу даже не заикнулся о коте! Я совершенно не способен присматривать за котом! Я абсолютно ничего не понимаю в кошках!!!

— МРРРРУАУУУ! — снова высказался Тибблс. Он подошел к Смедли Фейвершему вплотную и требовательно вперился в него парой круглых янтарных гляделок. Программное обеспечение субтитров Смедли не имело специальной опции для перевода кошачьего языка, но тут ее вовсе и не требовалось. Данное сообщение Тибблса могло иметь лишь одно-единственное значение: ДАЙ ЖРРРАТВЫ!

Маленькая неуютная квартирка Шрёдингеров располагалась на четвертом этаже доходного дома (без лифта) и отличалась какой-то специфической теснотой. Как раз тот сорт домашнего очага, что можно было ожидать от семьи ординарного профессора физики в хронологических окрестностях 1926-го. Несмотря на малые размеры жилища, Смедли потратил несколько минут, чтобы добраться из гостиной до кухни. Книги и журналы, принадлежащие профессору Шрёдингеру, назойливо путались у него в ногах, пересекаясь на встречных курсах в пространстве-времени, а настойчивые вопли изголодавшегося Тибблса только усугубляли положение.

Ледник, о котором упомянул Эрвин Шрёдингер, по принципу действия вполне соответствовал своему наименованию. Это был старомодный деревянный шкафчик, с большим отделением для ледяного блока вверху и цинковым поддоном внизу для стекающей воды. Покуда Смедли разыскивал источник домашнего изобилия, истошные вопли, испускаемые Тибблсом, звучали все громче и чаще. Усатый-полосатый недвусмысленно намекал, что давно пребывает на грани смерти от голода, невзирая на свою неправдоподобную талию.

Отворив дверцу среднего отделения, Смедли Фейвершем обнаружил три полки, покрытые заметным слоем пыли, и один надкушенный и заплесневелый Pfannkuchen. Ничего, что хотя бы отдаленно напоминало кошачью еду. Или, кстати сказать, человеческую. Да что говорить, в леднике на поверку не оказалось даже льда…

— МРРРРРВЯЯАУ! — излил душу разочарованный Тибблс и принялся с остервенением точить когти о ближайшую штанину Смедли Фейвершема.

— Я что, специально явился сюда, чтобы кормить котов и нянчиться с настурциями?! — риторически вскричал Смедли, не обращая внимания на усердные труды Тибблса. — Нет, я просто хотел задать профессору Шрёдингеру один очень-очень простой вопрос! Что может быть проще, чем гармоники при мультимерной осцилляции или преобразование Кюстаанхеймо-Штифеля в квантовом пространстве-времени?.. Нет, лучше уж я сэкономлю время, перепрыгнув прямо в точку возвращения Шрёдингера из Берлина. Таким образом, мне совсем не придется его поджидать и… О-О-ОХ!

Пронзившую его внезапную боль Смедли Фейвершем сгоряча принял за острые угрызения совести, но тут же вспомнил, что давно избавился от этого атавизма посредством несложной хирургической операции. Сверх того, боль угнездилась в его правой щиколотке, а там его покойная совесть даже при жизни не обитала. Поэтому Смедли взглянул на правую ногу и увидел Тибблса, который уже изорвал в клочья его правую штанину и теперь с остервенением точил когти о вышеупомянутую щиколотку. Продолжая между тем требовать на своем кошачьем языке: дай жррратвы!

— Подожди! — рявкнул Смедли, огрев усатое чудовище одним из бесчисленных блокнотов герра Шрёдингера так, что кот неохотно, но прекратил терзать его плоть. — Ладно, предположим, что я прыгнул вперед во времени и встретился с профессором в тот момент, когда он вернулся из Берлина. Между тем его квартира, оставаясь на прежней хронолинии, будет двигаться вперед без всякого присмотра, а что это значит? Что цветочки Шрёдингера окончательно засохнут, почта Шрёдингера будет валяться на лестнице перед дверью квартиры, а эта тварь Тибблс отощает и помрет с голоду. Хотя… сильно сомневаюсь, что тварь столь невероятной упитанности способна в ближайший месяц скончаться от истощения!

Ну ладно, пускай этот кот просто отощает, а это лишь пойдет ему на пользу. Но что случится, когда герр Шрёдингер обнаружит, что я и не думал присматривать за его квартирой? Он, как пить дать, очень и очень рассердится! А рассердившись, не станет мне рассказывать ни о коварных гармониках, ни про все остальное прочее, что могло бы оказаться полезным… Но можно прыгнуть назад во времени и встретиться с профессором в 1925-м! Тогда Шрёдингеру, разумеется, никак не может быть известно о нашей встрече в 1926-м… Какой дурак сказал, что при знакомстве у тебя никогда не бывает второй возможности произвести первое впечатление?!

Смедли пришел в такой восторг от собственного парадокса, что невольно расхохотался, но тут же обнаружил в нем фундаментальный изъян.

— О причины! О следствия! Ведь я же сам выбрал июль 1926-го как лучшее время для встречи с профессором, sol А почему? Да потому, что он только закончил свою знаменитую работу по квантовой физике! И что же получается в итоге? Если я задам свой вопрос до того, как он ее написал, у герра Шрёдингера еще не будет ответа. А если я задам вопрос после нашей сегодняшней встречи, он вообще не пожелает со мной разговаривать… И я никогда не узнаю, как завязывать мои квантики в любые бантики! — Смедли перевел дух и печально заключил: — Ну что же, если я рассчитываю когда-нибудь получить ответ от герра Шрёдингера… мне все-таки придется навести порядок в этой ужасной квартире. Гм, с чего бы начать?

Ответ последовал незамедлительно и на кошачьем языке: дай жррратвы!

На сей раз кошачьи вопли сопровождались погромыхивающим и царапающим слух звуком. Поглядев на Тибблса, Смедли увидел, что тот настойчиво толкает носом какой-то серый бакелитовый объект округлой формы. Верхняя поверхность объекта была заметно вогнута, а возле кромки красовалась надпись грубыми угловатыми буквами: . Это была, несомненно, любимая плошка Шрёдингерова кота.

— Да, надо бы выйти и купить какой-то кошачьей еды, — с тяжким вздохом произнес Смедли Фейвершем. — Но увы, ведь это Цюрих 1926-го, а у меня нет никаких наличных швейцарских денег. Ни гроша, чтобы купить хотя бы грушу, ни даже пфеннига, пфуй! А впрочем… Кто сказал, что я обязан делать покупки локально?

С этими словами Смедли Фейвершем поспешно растворил червоточину и отправился в продолжительный деловой вояж по несчетным извилинам и закоулкам пространства-времени, где обычно торговали кошачьей едой. Особенно славился своим ассортиментом и великолепным качеством кошачьей еды ХХХIX век после Рождества Христова, однако едва Смедли там очутился, как сразу выяснилось, что его кредит в этом столетии полностью исчерпан…

Пометавшись по разнообразным тысячелетиям и векам, Смедли наконец с горечью убедился, что его собственная репутация каким-то сверхъестественным образом всегда успевает его опередить. Ничего не оставалось, кроме как отправиться прямиком в Древний Рим и похитить гигантского отварного осетра со стола императора Нерона в тот момент, когда упомянутый достопочтенный джентльмен был сильно занят в своем блеватории.

— Думаю, Нерон никогда не узнает, что это я избавил его от ужина, покуда он избавлялся от обеда, — сказал себе Смедли Фейвершем, снимая широкий кушак. Он перевязал осетра поперек, концы кушака намотал на руку и нырнул назад в червоточину, установив пространственно-временные координаты на Цюрих 1926-го. — Надеюсь, Нерон не совершит каких-нибудь особо непоправимых глупостей, увидев, что его осетрину увели? Очень бы не хотелось, вернувшись в 1926-й, обнаружить, что ход истории внезапно изменился… И все потому, что я украл эту отварную рыбу у забытого историками римского императора!

Осетр и Смедли Фейвершем понеслись вперед во времени, причем последний чувствовал себя весьма неуютно, так как червоточина была довольно тесной, а рыба воистину гигантской. Но наконец, через наносекунду после своего отбытия, Смедли снова очутился у Шрёдингера на кухне и узрел перед собой голодного Тибблса, поджидающего его с нетерпением.

— Котте hier, meine verdammelte Katzenschmutz, ты, разжиревшая котомка с блохами! — приторным голосом сказал ему Смедли Фейвершем, зазывно помахивая рыбой. — Ну-ка посмотри, что я тебе принес?

Тибблс с вожделением понюхал воздух своим крошечным розовым носиком… а после выгнул спину дугой и жутко зашипел.

Перевода, как обычно, не потребовалось. Смедли уже и сам успел принюхаться. В своем поспешном бегстве из 59 года от Рождества Христова он не обратил должного внимания на то, что украденный гигантский осетр одним боком высунулся за пределы червоточины. Благодаря этому прискорбному обстоятельству рыба портилась в течение всех девятнадцати веков, отделяющих правление Нерона от 1926 года, а в результате… гм, да… Пфффуууй!

— Черт возьми! — с чувством произнес Смедли Фейвершем, торопливо открывая ближайшее окно и переправляя безнадежно протухшую осетрину на цюрихскую Nebenstrasse. Он захлопнул окно еще быстрее, ибо до его ушей незамедлительно донеслись крики застигнутых врасплох горожан: «Gott in Himmel!» Вконец изголодавшийся Тибблс испустил еще более разгневанный вопль: МРРРРЖРРРАТЬ ХОЧУУУ!

— Даже не подозревал, что из-за одного проклятого кота может быть столько беспокойства и неприятностей, — уныло сказал себе Смедли Фейвершем, обшарив Прошлое, Будущее и большую часть альтернативных реальностей в поисках кошачьей еды. — Возможно, следует просто вернуться на 30 миллионов лет назад и пристрелить самого первого доисторического фелиноида, едва тот поднимется на лапы? Таким образом, я единым махом избавлюсь от всего семейства Felidae, и слава Вселенной! С другой стороны, герр Шрёдингер в таком случае может никогда не рассказать мне…

И Смедли отправился дальше. Множество лакомых кусочков свежайшего мяса и рыбы разнообразных сортов было доставлено в пространственно-временной нексус кухни Эрвина Шрёдингера и категорически отвергнуто Тибблсом. Всякий раз, когда запыхавшийся Смедли Фейвершем почтительно выкладывал на кошачью плошку с надписью  свое очередное приношение, кот инвариантно морщил свой коротенький носик и брезгливо отворачивался в сторону, шипя и бранясь. А после снова выдвигал громогласное требование, чтобы его наконец накормили.

— Я обчистил уже шестьдесят две стандартных хронолинии, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Любая еда, которую только можно вообразить! Все известные науке питательные вещества, за исключением разве что сибирского мамонта! О… какого черта…

И Смедли отправился в Сибирь времен мезолита, где у него было одно знакомое племя, надеясь, что тамошние охотники не слишком много сдерут с него за мамонта. Старший охотник племени приятно оживился, предчувствуя удачную сделку, ибо тундра каменного века являлась, вероятно, единственным местом во всем пространстве-времени, где Смедли Фейвершем еще не превысил свой кредит. Словом, они быстренько обговорили цену за мамонтятину (цена, к счастью, оказалась более чем просто разумной) и уже почти ударили по рукам… когда неожиданно всплыла одна маленькая второстепенная деталь.

— Я д-должен з-забрать ЦЕ-ЦЕЛОГО МАМОНТА? — не веря своим ушам, переспросил Смедли Фейвершем, стуча зубами на сибирском морозе и страшно сожалея, что все его теплые муклики и снагги остались дома. — Но разве нельзя взять просто д-дюжину мамонтовых бифштексов или вырезку из ма-ма-монтятины?

— Так ты берешь его или не берешь? — осведомился старший охотник, небрежным жестом указывая на самую большую тушу доисторического мамонта, который был этим утром убит, освежеван, выпотрошен и приправлен, гарантируя много-много часов счастливой жратвы.

— Ты думаешь, я отрежу кусок этого мамонта, чтобы ты мог соорудить для себя пару бутербродов, а остальное оставлю в вечной мерзлоте? У нас в Сибири это делается так: или бери все целиком, или катись отсюда!

— Позволь мне хотя бы выбрать, Нанук, — смиренно согласился Смедли Фейвершем. Он оглядел выставленные на продажу туши, выбрал наименьшее из возможных зол и не забыл расширить поперечник червоточины, дабы все части доисторического гиганта оставались внутри.

— Ну ладно, до новых встреч, — сказал он Нануку.

И Смедли с мамонтом рванули вперед, в 1926-й.

— Хотелось бы знать, как мне удастся втиснуть целого мамонта в эту крошечную квартирку? Вообще-то герр Шрёдингер хотел, чтобы я вынес из нее кое-что лишнее, а не вносил! И потом, куда я дену остатки мяса и изумительно полный скелет шерстистого сибирского мамонта? Интересно, существует ли в Цюрихском университете отделение палеонтологии?..

Не успел Смедли договорить, как уже очутился на кухне профессора Шрёдингера вместе со своим ископаемым динозавром (технически мамонты, разумеется, никакие не динозавры, но Смедли нравилось думать именно так). Едва Смедли Фейвершем и мамонт успели очутиться на кухне, как их приветствовал громогласный, торжествующий вопль кота. Мохнатый оранжевый шар прыжком преодолел разделяющее их расстояние, хищно вцепился в гигантскую тушу и принялся жрать.

— Надеюсь, это займет Тибблса надолго, — задумчиво сказал Смедли, наблюдая, как слишком привередливый представитель кошачьих, жадно урча, расправляется с мамонтом. — Но если во Вселенной и существует домашний котик, способный сожрать динозавра и остаться голодным, то я точно знаю, где его искать!

А между тем все перекрытия здания под и над квартирой Шрёдингера вовсю скрипели и трещали под весом и напором туши мамонта. Прикинув, что единственного процента полной массы мяса хватит Тибблсу за глаза, чтобы прокормиться до возвращения профессора, Смедли отмерил, отрезал и отложил в сторону соответствующий кусок. Теперь предстояло избавиться от остальных 99 % туши (которая уже задумалась о том, чтобы потихоньку начать портиться), для чего следовало отыскать в бесконечном континууме пространства-времени такое время и место, где никто никого ничем никогда не удивит. Самым очевидным кандидатом, на взгляд Смедли, являлся съезд Демократической партии в Чикаго 1968-го, поэтому он быстро установил в червоточине соответствующие координаты, и дело было сделано за несколько наносекунд.

— Хо-хо! — ухмыльнулся Смедли, довольно потирая руки. — Кота я, значит, накормил, объедки выбросил, а что еще надо сделать?…Эй! Эй! Немедленно прекрати!!!

Но Тибблс, на время утоливший свой зверский аппетит, не обратил на его слова никакого внимания. Он непринужденно расположился в центре ковра, лежащего в гостиной, и наглядно продемонстрировал Смедли Фейвершему, что пищеварительная система Felis domesticus сконструирована превосходно и столь же качественно работает на выход, как и на вход.

— Кыш! Брысь! О мерзавец… — простонал Смедли Фейвершем. — И теперь мне придется все это убирать! Разве котам не положено ходить в песочек или что-нибудь в том же духе?

Результаты раскопок, проведенных в ванной комнате Шрёдингера, выразились преимущественно в очередных блокнотах и тетрадях, исписанных рукой знаменитого физика. Нашлась также и пыльная кошачья коробка, которую, судя по вещественным доказательствам, в довольно отдаленном прошлом Тибблс усердно посещал… И с тех пор ее никто не удосужился почистить.

— Черт возьми! — с чувством произнес Смедли Фейвершем, открывая форточку под потолком ванной комнаты и не без труда переправляя содержимое кошачьей коробки на цюрихскую Seitenstrasse. Хотя Смедли захлопнул форточку очень быстро, до ушей его успели долететь возмущенные крики прохожих: «Ach, du lieber!»

Реактивировав свою верную червоточину, Смедли установил хронопространственные координаты на пустыню Сахару в будущем через десять секунд, рассчитывая, что какой-нибудь подходящий порыв ветра вдует в червоточину достаточно песочка, чтобы наполнить коробку Тибблса. Однако Смедли совсем позабыл, что перед этим откалибровал апертуру червоточины под мамонта, поэтому в ванную комнату, как и надо было ожидать, рухнула почти целая дюна Сахары. Кошачья коробка вмиг наполнилась и переполнилась, а Смедли Фейвершема едва не погребло под тонной песка.

— Не понимаю, что я сделал не так? — пробормотал последний, выкарабкиваясь на поверхность и поспешно затворяя устье червоточины. Перекрытия снова угрожающе застонали, но теперь уже под весом песчаной дюны. Смедли Фейвершему пришла в голову практичная мысль вышвырнуть всю тонну песка в ту же самую форточку, но он решил (на всякий случай) поглядеть, что делается внизу. Внизу на Seitenstrasse собралась уже целая орда разгневанных швейцарских бюргеров, вполне готовых, как ему показалось, кого-нибудь поймать и линчевать.

— Думаю, мне лучше пока ничего не выбрасывать из этой форточки,

— сказал себе Смедли Фейвершем. — Хотя… Добрым швейцарским бюргерам не нравится, когда что-нибудь падает вниз, и я могу согласиться с их точкой зрения. Но с чего бы им возражать, если что-то падает вверх?

С этими словами Смедли достал из кармана свежий пакет антигравитонов и щедро перемешал их с песчаной дюной, не забыв, разумеется, предварительно отсыпать достаточно песочка, чтобы полностью удовлетворить Тибблса до возращения профессора Шрёдингера. На сей раз, когда Смедли отворил форточку, антигравитизированная дюна Сахары послушно провалилась в небо над Цюрихом. Песок взметнулся выше готического шпиля кафедрального собора и быстро рассеялся в воздухе, заблокировав солнечный свет, так что в Цюрихе внезапно наступили преждевременные сумерки.

— Гм! Я надеюсь, в Швейцарии не водятся вампиры, потому что они обычно выходят на охоту, как только стемнеет… Нет, полагаю, что не водятся. Кто-нибудь может вообразить себе швейцарского вампира, распевающего йодли? Лично я не могу! Но что интересно, линчеватели разбежались, когда стемнело, и может быть, вампиры действительно… Эй! Эй! Только не это!!!

На сей раз Тибблс почтил присутствием супружескую спальню Шрёдингеров. Это была совсем крошечная комнатка, едва вмещающая двуспальную кровать, на которой (из-за июльской жары) не было ни одеяла, ни покрывала, а только простыни. В самом центре кровати, на простынях, с комфортом расположился Тибблс, демонстрируя еще одну биологическую функцию свой кошачьей анатомии.

— МУРРРРМЯУ? — радостно вопросил кот, завидев Смедли (и если это можно перевести с кошачьего языка, то получается примерно так: давай побрызгаем?).

— Покорнейше благодарю, — мрачно сказал Смедли Фейвершем, возвращаясь на кухню. — По-моему, — сказал он, отыскав топорик для рубки мяса и взвешивая его в руке, — я сделал все, что мог. Надеюсь, что в этом столетии нет драконовских законов, карающих за котоубийство? В Древнем Египте, как я помню, — сказал он, разглядывая топорик, — меня приговорили к принудработам на 5000 лет, а я всего лишь косо взглянул на храмовую кошку… Эй! Эй! Пшел вон, мерзавец!

Последнее высказывание предназначалось исключительно Тибблсу, который, благополучно облегчившись, примчался на кухню за добавкой и только что успел запустить свои острые зубы в отложенный кусок мамонтятины.

— Ты, мелкий домашний преступник с большими претензиями! Я больше не намерен шляться по времени за жратвой для тебя! Поэтому мы растянем этого сибирского мамонта до того, как профессор вернется из Берлина, — мрачно высказался Смедли и ловко отобрал мясо у кота, невзирая на его громкие протесты. — Где этот дурацкий ледник?!

Ледник нашелся на том же месте, где Смедли его оставил, опровергая этим фактом теорию хаоса. И никакого льда в нем магическим образом не появилось, в чем Смедли сразу убедился, заглянув в соответствующее отделение.

— Если мамонтятина станет портиться, кот не будет ее есть. Если кот останется голодным, Шрёдингер не будет со мной разговаривать. Классическая цепная реакция! Поэтому мне просто необходим хороший, большой кусок льда, а кто его. может доставить? Ледовщик! Поэтому, как только здесь появится Eismann

И тут во входную дверь очень громко постучали, тем самым перебив его размышления.

— Или это полтергейст, или кто-то пришел, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Открыть? Или не открывать? Вот в чем вопрос! В первом случае, если хорошенько подумать…

Но дверь уже с грохотом распахнулась, и Смедли Фейвершем узрел на пороге очень крупного мужчину подлинно германского происхождения, истинного двухтонного тевтона. Длинные стальные щипцы в его руке и черный резиновый фартук с нагрудником указывали на то, что это и есть долгожданный ледовщик. На лице тевтона была написана вагнерианская ярость, что, по-видимому, означало: мужчина очень и очень сердит.

— А недурное тут у вас столетие, mein Herr, — дружески улыбнулся ему Смедли, незаметно проверяя, не забыл ли он, часом, активировать субтитры. — Я бы взял у вас кварту самого лучшего льда, импортного, а не vaterlandisch, bitte!

— Я пришел за деньгами, — хрипло произнес тевтон с грубым гортанным акцентом. — Деньги на бочку! И поскорее.

— Деньги? Они нужны всем, но мне срочно нужен кусок льда…

— Деньги, ja? — Мужчина грубо сунул Смедли под нос грязную амбарную книгу, закапанную водой. — Герр Шрёдингер ничего не заплатил мне за три последние доставки!

— Не надо кипятиться, mein Herr, не теряйте хладнокровия, — посоветовал Смедли Фейвершем ледовщику. — Я бы с радостью уладил это дельце, но мой бумажник, к сожалению, остался в другом тысячелетии. Впрочем, могу предложить вам свои личные заверения…

— Не дам за них даже крошки льда, — злобно буркнул тевтон.

— Ну что ж, зато я сам дам тебе шанс, Ганс! Перекинемся на старшую карту? — быстро предложил Смедли, вынимая из кармана крапленую колоду и принимаясь виртуозно ее тасовать. — Если выиграю я, ты спустишься вниз и отрубишь для меня большой, хороший кусок льда. О, я возьму этот лед не насовсем, сразу же верну, как только станет не нужен! А если я проиграю… хотя с этой колодой такого еще не случалось… тогда я с удовольствием… О-о-ох!

Несколько последующих слов, которые произнес Смедли, не поддавались переводу. Когда злобный Eismann исчез во внешнем пространстве за дверью квартиры, Смедли побежал в ванную комнату и заглянул в зеркало. Под глазом у него красовался эффектный синяк, весьма смахивающий на Schwartzwald, каким его изображают на географической карте… Это был отпечаток железного тевтонского кулака.

— Думаю, что теперь кошачья еда наверняка испортится, и Тибблс не станет ее есть, — уныло сказал Смедли Фейвершем. — И герр Шрёдингер никогда не ответит на мой вопрос… Sо! Я должен любым способом получить хороший, большой кусок льда!

Как показал эксперимент, все краны в ванной Шрёдингера работали исправно, и тогда Смедли напустил полную ванну воды. Потом достал из нагрудного кармана флакончик с патентованным средством «Терм-Ho-Дина-Микс» («Обращаем поток энтропии с гарантией!») и капнул в воду несколько капель из этого флакона. В мгновение ока половина воды в ванне вскипела, испуская густые клубы пара, а вторая половина незамедлительно обратилась в лед.

— Вот так-то лучше, — улыбнулся Смедли Фейвершем, вынимая огромный кусок льда из ванны Шрёдингера, и тут же отколол от него маленький кусочек (размером с чашку), чтобы приложить к свежему синяку. Остальной лед он загрузил в верхнее отделение ледника, устроил кусок мамонта на верхней полке в среднем отделении, радостно потер руки и сказал: — Прекрасно, что я должен делать дальше?.

Ответ на вопрос казался очевидным.

— В квартире герра Шрёдингера все так перемешано, что можно подумать, будто я сам тут жил, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Почти как в моей собственной холостяцкой берлоге или даже хуже. Могу поклясться, эта шрёдингеровская смесь достойна места в Каталоге Смессье![11] И если его жены Анны-Марии сейчас нет в Цюрихе, и она, следовательно, не убирает за своим мужем… это еще не причина, чтобы профессор Шрёдингер мог позволить себе довести собственную квартиру до такого состояния. В конце концов, Y-хромосома не содержит генетического запрета на домашнюю уборку! Кроме как в моем собственном случае, разумеется… Да, но каким же способом вычистить эту Шрёдингерову конюшню, ни к чему реально не притрагиваясь?..

На сей раз обычная изобретательность Смедли Фейвершема засбоила. Конечно, небольшой антиматериальный вихрь решил бы проблему без труда, вычистив квартиру Шрёдингера полностью (из материальной реальности): вся пыль, грязь, старые обои и мебель, бесчисленные книги и блокноты, все кубометры воздуха и рыжий обжора Тибблс пропали бы без следа, заодно прихватив с собою и здание, где находилась эта квартира, и (что вполне вероятно) большую часть соседних домов. Однако Смедли отчего-то был уверен, что Эрвин Шрёдингер вовсе не будет в восторге, узрев на месте своей резиденции зияющий кратер, когда он вернется домой.

Нет, этот трюк следовало проделать так, чтобы удалить пыль, грязь, сажу, плесень и кошачьи какашки, не затронув всего остального, а для этого требовался алгоритм, способный сделать разумный выбор между нежелательным и необходимым.

— Может, я что-то найду в этом шранке? — сказал себе Смедли Фейвершем, направляясь к двухдверному шкафчику в гостиной, который пышно именовался в его субтитрах кабинетом. — Герр Шрёдингер велел мне непременно заглянуть туда в случае хозяйственной нужды!

С левой стороны кабинета оказались выдвижные ящики, в которых не обнаружилось ничего, кроме старого счетчика Гейгера, молотка и химического пузырька с притертой пробкой, выцветшим ярлычком снаружи и остатками бесцветной жидкости внутри.

— С этим барахлом ничего нельзя сделать, — вздохнул Смедли, закрывая левую дверцу шранка и открывая правую. — Наденусь, здесь отыщется хоть что-нибудь полезное для уборки?

В правой половине кабинета имели место: веник, совок, швабра, помойное ведро, коробка моющего порошка и богатый ассортимент мочалок и разного тряпья.

— Все это никуда не годится, — резюмировал Смедли Фейвершем, с разочарованием закрывая правую дверцу. — Нет, мне нужно нечто иное, что выполнит всю уборку само по себе! Без всякого вмешательства с моей стороны, если только это не планирование и не руководящие указания… О, придумал!

Смедли Фейвершем сунул руку в очередной карман и извлек оттуда биоконструктор для самых маленьких под названием «Джумбо-Юм-бо-Нанотех». Ему понадобилось не более минуты, чтобы сконструировать самореплицирующегося нанобота, который немедля приступил к репликации подобных себе. Смедли запрограммировал своих наноботов так, чтобы они сканировали твердую материю на молекулярном уровне и разрушали атомные структуры всего, что квалифицируется как «грязь» (себя он, разумеется, исключил из грязного списка).

И вот за какие-то секунды толстый слой легчайшего пуха, состоящего из бесчисленных наноботов, окутал нуждающуюся в основательной чистке квартиру Шрёдингера, все ее стены, полы и потолки. И все микроуборщики рьяно взялись за дело! Смедли уже был готов признать, что фокус-то действительно удался… как вдруг из спальни Шрёдингера раздался жуткий кошачий вой.

Что произошло, понять было нетрудно. Наноботы Смедли были запрограммированы распознавать грязь во всех мириадах ее изомеров, а кошки, невзирая на общераспространенное мнение, отнюдь не настолько чисты, как принято считать. Естественно, что наноботы идентифицировали Тибблса как особо крупный, биохимически сложный и вызывающий эстетическое отвращение комок мусора… И они набросились на кота всем скопом с целью полностью разрушить его атомную структуру.

— Эй, наники! Пошли вон! Оставьте кота в покое! — гаркнул Смедли Фейвершем, не поддавшись первому побуждению пустить события на самотек. Вместо этого он совершил лихорадочную попытку срочно переписать собственный алгоритм, управляющий наноботами, в то время как наноботы переписывали кошачий геном невероятно быстро и крайне методично, одну клетку за другой.

— Если эти наники сожрут кота раньше, чем я управлюсь с алгоритмом, — сказал себе Смедли Фейвершем, — то профессор никогда… Ууупс!

Прямо на него с изумительной скоростью неслось нечто никем не виданное: это был Тибблс, ранее пушистый, а ныне весь в причудливых проплешинах, так как наноботы успели уже потрудиться над его нестерильной шерстью. Ошалевший кот проскочил между расставленными ногами Смедли, как оранжевый крокетный шар сквозь проволочные воротца, и на той же изумительной скорости нырнул точнехонько в узкую щель между полуоткрытыми дверцами шранка. Смедли едва успел развернуться на 180 градусов, чтобы увидеть этот молниеносный трюк.

— А ну-ка выметайся из кабинета, Тибблс! — возмутился Смедли Фейвершем. Но тут мимо него промчалась с совершенно невероятной скоростью летучая фаланга крошечных блестящих точек… Наноботы, запрограммированные на поиски грязи, преследовали самый грязный объект в квартире Шрёдингера, и это был не кто иной, как несчастный Тибблс. Кот спрятался в помойном ведре по правому борту кабинета, поэтому миниуборщики устремились сразу туда. А так как двигались они невероятно быстро, от Смедли требовались незамедлительные действия.

— Пускай я не в восторге от Тибблса, но эта ситуация мне вовсе не нравится, — сказал себе Смедли Фейвершем. И достал из-за кушака новенький лучевик, который был подарен ему на недавнем Конвенте Злых Гениев закадычным знакомым д-ром Циклопсом. — Если только я правильно запомнил, этот лучевик должен уменьшать людей… Думаю, он тем более справится с неодушевленными объектами, а если Тибблс не является неодушевленным объектом, то я вообще не знаю, что это такое. Очевидно, если уменьшить кота настолько, что он станет даже меньше наника… тогда наноботы его не найдут! Но если честно, я слишком мало знаю об уменьшении вещей, ведь я регулярно уменьшаю чужие банковские счета, а не чужие кошельки.

Итак, каков же самый безопасный способ уменьшения физической материи? Я мог бы уменьшить все атомы кота пропорционально, путем ужимания пустого пространства между субатомными частицами… Но тогда Тибблс приобрет плотность нейтронной звезды, а это может плохо сказаться на всех домах по соседству.

Тибблс нечеловеческим голосом взвыл изнутри кабинета:

— МИИИ000ООУУУУУ!

— Я мог бы также уменьшить этого кота, — сказал себе Смедли, — попросту избавившись от большинства его массы, то есть разрушив ее совершенно. При этом среди оставшихся молекул, разумеется, должны быть сохранены точно такие же пропорциональные соотношения!.. Но нет, этот способ может сработать лишь для первых порядков уменьшения Тибблса, а далее наверняка разрушит его клеточную структуру…

— МИИИИИИИ000000ОУУУУУУУ!

— Заткнись, не мешай! Я пытаюсь отыскать наилучший способ твоего спасения… Нет, по-видимому, в данной ситуации мне придется действовать старым дедовским способом. Я стану уменьшать кота путем перемещения 99 % его общей массы в альтернативное пространственное измерение. Таким образом, клеточные структуры Тибблса ничуть не пострадают, и притом в этой вселенной он уменьшится на кучу порядков!

Смедли снял лучевик с предохранителя и послал мощный импульс лучистой энергии в интерьер деревянного кабинета. Обе его дверцы распахнулись настежь в пылу ожесточенного сражения Тибблса с наноботами, поэтому Смедли имел возможность прицелиться непосредственно в кота. Однако он не подумал об отдаче, ведь подобные вещи никогда не случаются с литературными лучевиками, тогда как с реальными сплошь и рядом, и в результате промахнулся. Вся энергия лучевого удара досталась мишени, которую Смедли Фейвершем хотя и имел в виду, но вовсе не предусматривал: не коту Тибблсу, а двухдверному деревянному кабинету, содержащему в себе кота.

И шранк начал ужиматься.

Смедли с ужасом наблюдал, как этот солидный предмет обстановки торопливо уменьшается в размерах. Пока он таращился, шранк принял натуральный вид кукольной мебели, однако на том не остановился и решительно двинулся дальше. В нанотехалгоритме Смедли Фейвершема не содержалось никаких инструкций на сей случай, вот почему все наноботы в окрестностях ужимающегося кабинета замерли, как громом пораженные, и все их суперминимаципупенькие реле разом разрелегулировались и перегорели…

И в тот момент, когда микроскопический шранк, окончательно пропавший из виду, перешел на субмикроскопический уровень, Смедли Фейвершем услышал, что входную дверь квартиры Шрёдингера кто-то открывает. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как профессор ставит на пол свои саквояжи.

— S0! Это ты! — воскликнул Эрвин Шрёдингер, заметив Смедли Фейвершема. — Почему мои соседи жалуются на тухлую рыбу, которая падает с неба, и на песок, который летит вверх?

— Это, гм… весьма щекотливые вопросы, — сказал Смедли Фейвершем. — Поэтому я тоже хочу задать один вопрос, профессор. Как случилось, что вы приехали так рано? Мои исторические диски утверждают, что после визита к Максу Планку в 1926-м вы вернулись домой не ранее 12 июля.

— Сегодня 12 июля, — сказал Эрвин Шрёдингер, пожимая плечами. — Я отсутствовал более недели.

Смедли быстро сунул руку за пояс и обнаружил, что его запасной пакет антигравитонов немного прорвался, и часть из них рассеялась по квартире, попутно воздействовав на ее локальное пространство-время.

— Оп-па!.. Прошу прощения, это моя ошибка, — извинился Смедли Фейвершем. — Я просто вовремя не сообразил, что время вне вашей квартиры движется заметно быстрее, чем внутри! Да, теперь понятно, почему этот Eismann выглядел слегка расплывчатым, когда стоял на пороге… Не беспокойтесь, профессор, я мигом все починю.

Эрвин Шрёдингер, не слушая, прошел в свою гостиную и окинул ее подозрительным взглядом, а затем в упор уставился на Смедли.

— Wo ist mein Kabinett?. Что ты сделал с этой вещью?

— С этой вещью? Она, гм… постепенно развеществилась, — объяснил Смедли Фейвершем, одновременно пытаясь разобраться с контрольными верньерами своего лучевика, дабы переключить его на увеличение. Профессор тем временем заметил, что в его квартире еще чего-то не хватает.

— И где же этот кот моей жены?!

— Вы говорите о Тибблсе? Он… э-э-э… недавно занял в вашем кабинете пост министра внутренних дел, — ответил Смедли со все возрастающим отчаянием, поспешно устанавливая в необходимое положение верньеры лучевика. Затем, временно приостановив действие Третьего закона Ньютона (чтобы отдача на сей раз не помешала), он нацелил лучевик в ту точку пола, где в последний раз увидел двухдверный деревянный кабинет, прежде чем тот стал микроскопическим. — Я слышал, конечно, что в древности любили переставлять мебель из одного локуса пространства в другой, но это уже слишком… Вернись!

С этими словами Смедли активировал увеличивающий луч, и одновременно ему в голову пришла одна любопытная мысль: когда он попытался уменьшить Тибблса, коту досталась лишь какая-то малость ужимающей энергии, зато деревянный кабинет заполучил все остальное! И кот, и кабинет начали уменьшаться в одну и ту же секунду, но очевидно, что кабинет делал это заметно быстрее, чем животное, которое помещалось внутри него. Бедняга Тибблс, должно быть, испытал весьма неприятные ощущения, когда стенки шранка стали сжиматься вокруг него со всех сторон, пока не…

Вторая любопытная мысль стремительно ворвалась в голову Смедли и припарковалась рядом с первой. Кот должен был пережить уменьшающий процесс, поскольку шранк никогда не может стать меньше, чем любой объект, который находится внутри него… По крайней мере, без повреждения либо его деревянных стенок, либо внутренних органов и косточек Тибблса.

Некий крошечный объект появился в этот момент в фокусе увеличивающего луча, начал быстро расти, и вскоре двухдверный деревянный кабинет полностью восстановился в своих прежних размерах и на том же самом месте. Стенки его были целы и невредимы, на них не наблюдалось ни малейших следов кошачьей крови или каких-либо иных дурных признаков.

К несчастью, не обнаружилось также никаких признаков Тибблса. Обе дверцы кабинета было плотно закрыты, изнутри не доносилось ни звука, ни шороха. До этого шумный и громогласный кот сейчас был подозрительно тих и молчалив.

Смедли Фейвершем быстро перебрал в уме свои опции и вспомнил о спецклинике для животных в XXIII столетии, которая творила подлинные медицинские чудеса. Если Тибблс пострадал, надо связаться с будущим и срочно вызвать сюда мурр-а-медиков! Конечно, ветеринары XXIII века страшно далеки от пошлой благотворительности и сдерут за излечение кота не меньше десяти тысяч кредитов… Смедли как раз обдумывал, где бы взять эту сумму, когда произошло нечто непредвиденное.

Шранк вдруг завонял.

Из его недр пополз странный запах, резкий, кислый и крайне неприятный. Эрвин Шрёдингер конвульсивно содрогнулся, из его глаз ручьями хлынули слезы. Прикрыв рот и нос не слишком свежим носовым платком, профессор бросился к ближайшему окну, отворил его и наполовину высунулся наружу, лишь бы только не вдыхать эти удушающие пары.

— Ach! — едва проговорил он. — Чем это так воняет? Пфуй! Это пахнет как… Blausaure!

— Будь я проклят, если знаю, что это, профессор, — услужливо откликнулся Смедли, — но мои нюхательные луковицы горят, как наскипидаренные, и пропадают ни за понюшку табака!

Будучи не в состоянии самостоятельно определить этот запах, он поспешно активировал свою поисковую машину и запросил экспресс-информацию у ольфакторного анализатора. На экранчике анализатора сразу появились слова: «Сперва избавься от этой гадости, schmuck! А уж после я скажу тебе, что это такое». И только перенаправив зловредные пары в свою персональную черную минидыру, которая их бесследно поглотила (Смедли всегда на всякий случай держал эту дыру под рукой), он получил наконец искомый ответ.

«Дыши спокойно, детка, — сказал анализатор. — Ты только что избежал удушения парами гидроциановой кислоты[12]. Скажи еще спасибо, что пузырек был почти пустой! А то бы ты гораздо меньше кашлял и дольше хрипел в агонии. Всего наилучшего!»

— Уупс! И снова уупс! — сказал Смедли Фейвершем, теперь припоминая, что в одном из выдвижных ящиков по левому борту шранка действительно находился химический пузырек с притертой пробкой и остатками прозрачной жидкости. Очевидно, этот пузырек уменьшался не так быстро, как шранк, и был раздавлен вместе со своим содержимым.

Да, но что же тогда приключилось с Тибблсом?!

Смедли двинулся было к шранку, но Шрёдингер внезапно схватил его за руку и остановил.

— Ты не ответил на мой вопрос! Wo ist der Kater?.

He иначе как программная поддержка субтитров Смедли тоже малость надышалась и стала глючить, но голос Шрёдингера странным образом блуждал между немецкой речью с австрийским акцентом и безупречным английским переводом.

— Э-э-э… ваш кот? Вы имеете в виду Тибблса? — промямлил Смедли, потихоньку отступая в сторону шранка. — Видите ли… он перенес сильное потрясение, и поэтому…

— Ты сделал то, что я просил тебя сделать? Или нет? — спросил Эрвин Шрёдингер весьма неприятным голосом и грозно выпрямился перед Смедли во весь свой рост в 5 футов и 6 дюймов.

— Кто, я?.. Разумеется, — поспешно проговорил Смедли Фейвершем.

— Я никогда ни в чем не отказывал будущим Нобелевским лауреатам…

— Когда я оставил тебя присмотреть за домом, — не слушая, продолжал профессор, — то особо подчеркнул, что ты обязан позаботиться об этом коте! Естественно, ведь мы цивилизованные люди, я не видел необходимости выражаться с грубой прямотой…

Нечто в его голосе внезапно побудило Смедли Фейвершема срочно перемотать назад свои субтитры. И он заново прослушал распоряжения касательно Тибблса, но только теперь активировав эвфемистическую опцию.

— О, теперь-то я понимаю… — кивнул Смедли сам себе (он произнес эти слова между квантовыми инкрементами потока времени, чтобы Шрёдингер не мог его услышать). — Когда профессор велел мне позаботиться о Тибблсе его супруги… он намекал, что я должен разобраться с этим котом! Фигурально выражаясь, пихал меня в бок и подмигивал, ну а я так ничего и не понял. Откуда мне было знать, в самом деле, что профессор ненавидит это маленькое мерзкое создание… кота, понятно, а не свою жену… и втайне надеется, что я как-нибудь прикончу Тибблса, совершенно случайно и с заранее обдуманным намерением, пока он сам и его жена находятся в отъезде? Нет, прежде я даже вообразить не мог, что будущий Нобелевский лауреат способен на такое…

— Ну?! Я все еще жду ответа! — продолжал между тем профессор Шрёдингер со все возрастающей настойчивостью. — Ты позаботился о Тибблсе так, как я тебя просил, или нет?

Смедли Фейвершем посмотрел на двухдверный деревянный кабинет, который содержал в себе кота, то ли живого, то ли мертвого, совершенно непонятно. Изнутри шранка по-прежнему не доносилось ни единого звука, что указывало, скорее, на второй вариант.

— Беру назад свое последнее «уупс», — пробормотал Смедли Фейвершем за пределами потока времени. — Если Шрёдингер действительно хотел избавиться от кота, то почему бы мне не выдать несчастный случай за преднамеренное деяние?

Смодулировав поток времени так, чтобы физик снова мог его услышать, Смедли слегка кашлянул, прочистив горло, и начал торжественную речь:

— Herr Professor, мне доставляет истинное удовольствие сообщить вам, что Тибблс…

— Нет, сначала я расскажу свою хорошую новость! — перебил Эрвин Шрёдингер, на лице которого вдруг проступило выражение глуповатого блаженства. — Моя дорогая жена Анни наконец вернулась ко мне! В небольшой ссоре мы были из-за этого кота Тибблса, так как он царапает мебель и воняет. Но теперь, когда я вижу, что моя Анна-Мария все равно любит меня, невзирая на все мои многочисленные недостатки, мне тоже следует относиться к коту не так строго. В конце концов, Тибблс делает мою жену счастливой, а драгоценная Анни делает счастливым меня! — Потом блаженная улыбка профессора увяла, и он, нахмурившись, уставился на Смедли. — А теперь скажи мне, наконец: что случилось с котом?!

— Я бы вернул свое «уупс» обратно, да только не знаю, куда теперь его вставить! — пробормотал Смедли вне потока времени, не понимая, как следует поступить. Эрвин Шрёдингер и его Анна-Мария помирились, и это прекрасно. Однако Смедли не имел никакого представления, то ли профессор искренне желает видеть Тибблса живым и здоровым, то ли, как любящий муж, согласен лишь терпеть его ради любимой жены.

Если верно второе, то известие о смерти кота втайне обрадует Шрёдингера, что бы он там вслух ни говорил. А Смедли Фейвершем, сыгравший роль роковой судьбы Тибблса, получит полное расположение довольного физика!

Но если допустить, что верно первое, и Шрёдингер собирается холить и лелеять Тибблса своей обожаемой супруги… То разразится настоящий ад, когда профессор выяснит, что это Смедли Фейвершем устроил котику kaputt.

Итак, в одном варианте Смедли Фейвершем был пан, в другом — окончательно пропал, и все зависело от того, в каком состоянии физик предпочитает увидеть Тибблса — живым или мертвым, а этого Смедли никак не мог определить.

Но что если кот остался в живых?..

Дверцы деревянного кабинета были по-прежнему закрыты, но Смедли припомнил, что кот и пузырек с синильной кислотой находились по разные стороны вертикальной перегородки. Тибблс сидел в помойном ведре справа, а пузырек лежал в выдвижном ящике слева. Поэтому, когда пузырек был раздавлен и синильная кислота превратилась в летучие ядовитые парь;, этот ящик, перегородка и помойное ведро недурно сыграли роль частичных буферов. Словом, как быстро прикинул Смедли, существовала достаточно большая вероятность, что Тибблс вдохнул такое количество вредных испарений, чтобы временно утратить свое кошачье сознание, но не жизнь.

Однако гробовая тишина, продолжавшая царить в schranktum schranktorium, не давала никакой информации о здоровье его обитателя. Был ли Тибблс в этот момент в нормальном (то бишь бессознательном) состоянии, или же кота уже настиг ужасный рок?..

А впрочем, жив ли кот, мертв ли, не столь существенно, решил Смедли. Главное — какой из двух вариантов сподвигнет Эрвина Шрёдингера помочь Смедли Фейвершему в завершении его четырехмерного гармонического осциллятора? Вполне очевидно, что оптимальным результатом является тот, который удовлетворит Эрвина Шрёдингера… Да, но какой именно?

Узнать это Смедли мог, лишь отворив кабинет!

— Что случилось с котом, вы сказали?.. — обреченно произнес он слабым голосом, протягивая руку к дверцам шранка. — Ну, если уж вам так хочется знать, ваш кот…

И тут на Смедли Фейвершема внезапно снизошло озарение. И он наконец увидел то, что было совершенно очевидно, и вскричал:

— Eureka! Тибблс занимает в шранке суперпозицию между двумя различными квантовыми состояниями, поскольку нам неизвестна его судьба… Но как только мы откроем дверцу и посмотрим, волновая функция сколлапсирует в определенность! А если применить тот же принцип к распаду атомов… это разрешит все проблемы с моим четырехмерным гармоническим осциллятором! И почему я раньше не догадался?!

Смедли Фейвершем ощутил ужасное желание смачно чмокнуть Шрёдингера в его многомудрый лоб, но все же ограничился тем, что энергично потряс руку физика.

— Миллиард благодарностей, профессор! Вы мне просто невероятно помогли! А теперь… пожалуй, мне пора.

С этими словами он вмиг активировал червоточину и рванул в родное Будущее так, что только пятки засверкали. Последнее, что Смедли увидел, оглянувшись через плечо на стремительно отступающий горизонт событий 1926-го, был Эрвин Шрёдингер, который открыл дверцы кабинета и заглянул внутрь, чтобы узнать наконец…

— …И это конец истории, — сказал Смедли Фейвершем Лептону, Клептону и Нейтрине, отключая свою ретроспективную последовательность и возвращаясь в локус детской. — К счастью, все эти наноботы, которых я оставил в 1926-м, автоматически саморазрушились, так что полы в квартире Шрёдингеров в результате приобрели великолепное сверхдолговечное поликарбонатное покрытие. Полагаю, Анна-Мария Шрёдингер все-таки научила своего мужа ради разнообразия иногда прибирать за собой… Потому что все мои исторические диски утверждают, что Herr und Frau Schrodinger прожили вместе долгую и счастливую супружескую жизнь, не считая одной кратковременной разлуки.

— А что же с котом Шрёдингера? — спросил Клептон.

— Забавно, что ты спрашиваешь об этом, — усмехнулся Смедли Фейвершем. — Значит, после того, как я проделал всю умственную работу, Шрёдингер отправился к парню по имени Эйнштейн и представил ему мой великолепный парадокс как свой собственный. Конечно, ради некоторого приличия он подождал до 1933-го и заменил кота на кошку, а шранк обыкновенным упаковочным ящиком, но все же…[13]

— Нет! — завопила Нейтрина, и близнецы дружно кивнули. — Расскажи, что случилось с Тибблсом, дядя Смедли! Он остался жив или нет?

— Ну… видите ли, любознательные дети, — сказал Смедли Фейвершем, незаметным образом совершая стратегическую эволюцию в сторону выхода. — Суть моей истории как раз и состоит в том, что мы не знаем, как она кончается! То же самое можно сказать и про Леди на тигре, которая однажды…

— Бууууу! Это самая тупая история во Вселенной! — громко возмутилась Нейтрина, а ее братец Лептон веско добавил:

— Дерьмо!

И тут все трое маленьких негодяев выхватили лучевые гранаты из коробки с игрушками и дружно швырнули их в Смедли Фейвершема, целясь ему в голову.

Но Смедли оказался слишком быстр для них. Он выскочил из детской гораздо шустрее, чем в мгновение ока, и запер дверь за собою раньше, чем смертоносные снаряды закончили полет. Когда он остановился, чтобы перевести дух и послушать, как гранаты малюток детонируют по ту сторону двери, то мысленно поблагодарил антилучевую защиту детской, которая поглотила практически всю лучистую энергию гранат (в семействе Смедли Фейвершема все детские комнаты всегда оборудовались антилучевой защитой).

— Уффф… — сказал Смедли сам себе. — Даже не верится, что мне удалось смыться от этих мелких ублюдков! И при этом почти что целым и здоровым!

Тут прямо перед ним материализовалась очень большая червоточина, а из червоточины выступила вперед очень знакомая фигура.

— Смедли Фейвершем! — грозно прогремела его Антиматерь. — Почему это ты здесь и бьешь баклуши? Ведь я же велела тебе сидеть с моими малютками в детской, не спуская с них глаз!

— С твоими малютками, Анти? — нервно переспросил Смедли Фейвершем, думая о том, что Лептон, Клептон и Нейтрина наверняка испепелили себя в собственных кроватках при помощи своих собственных смертоносных лучевых гранат… Единственное извиняющее Смедли обстоятельство заключалось в том, что малютки сделали это в своих собственных хорошеньких кроватках и в надлежащее для малышей время сна, а не потонули посреди ночи в глубоком бассейне или что-нибудь еще в том же роде и даже хуже. — Но милые крошки уже лежат в своих постельках, разумеется! — сказал он честным до приторности голосом.

Антиматерь расплылась в счастливой материнской улыбке.

— Как, они уже уснули?

— Ну… в некотором смысле, да, — утвердительно кивнул Смедли, и тут ему в голову пришла любопытная мысль. Как раз перед тем, как Смедли запустил свою ретроспективную последовательность, благодаря экспериментам Нейтрины с матуронами во внешней стене детской комнаты образовалась крупная дыра. И существовала достаточно большая вероятность, что кто-нибудь из малюток Антиматери выскочил в эту дыру до взрыва лучевых гранат… И тем самым избежал кремации!

Допустим, что спасся кто-то один из малюток, подумал Смедли; но так как всего их трое, то это мог оказаться любой из них… Или же это была любая пара из троицы, или вся троица целиком, или вообще совсем-совсем никто… Смедли Фейвершем быстро подсчитал, что суперпозиция, ожидающая его за дверью детской комнаты, имеет восемь различных квантовых состояний.

— Смедли! — прогремела Антиматерь, прерывая его квантовые размышления. — Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Я только что задала тебе вопрос о моих дорогих малютках Лептоне, Клептоне и Нейтрине! С ними все в порядке? Ты уверен?

Смедли Фейвершем медленно улыбнулся.

— Может быть, да, тетя. А может быть, и нет, — ответил он, протягивая руку к дверной ручке. — Что ты скажешь, если мы просто откроем и поглядим, а?

Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА

Олег Дивов

ПАРАНОИК НИКАНОР

Иллюстрация Сергея ГОЛОСОВА

Он приходит ко мне на почту строго раз в полгода. Всегда с одной и той же репликой.

— Ну что, — говорит, — сетевик…

«Сетевик» он произносит с таким выражением лица, будто я минимум зоофил. Хотя мне по долгу службы положено, между прочим. Не зоофилить, понятное дело. Просто слегка онлайн. У отделения связи неограниченный доступ. А то, чего я, спрашивается, забыл в родном селе, чтобы из города — да обратно?

— Ну что, сетевик… Подпиши-ка ты меня на какое-нибудь махрово реакционное издание!

Только не подумайте, будто Ник шутит. Вовсе нет, он просто ставит задачу.

В последний раз я его обидел.

— Слыхал, — говорю, — про такой очень популярный интернет-журнал «Русский Долдон»?

Ник без лишних слов — за костыль. Сам шутить не умеет и чужих шуток отродясь не понимал. Я ему:

— А ну, отставить порчу материальных ценностей имущества! Некоторым инвалидам такие развлечения не по карману.

Тут он малость поостыл. Действительно ведь инвалид, и пенсия крошечная. Стоит, костыль задравши, пошатывается — тяжело ему после второй контузии равновесие держать, — а на глазах почти что слезы. Мне даже стыдно немножко стало, я сразу в монитор уткнулся, дабы чувств своих не выказывать. А то подумает еще, мол я его жалею, мол все забыл.

— Что же ты, — бормочет, — Леха, так со мной?.. Знаешь же, мне нервничать вредно.

— Жить вообще, — отвечаю, — вредно. Особенно таким, как я, в одном селе с такими, как ты.

Поговорили, называется, родственнички.

* * *

Ник — мой дядя, материн двоюродный брат. Мне почти тридцатник, ему полста, а впечатление такое, будто я старше него вдвое. То есть физически мы оба не в лучшей форме, но я сейчас про голову. С этим предметом у Ника давно проблемы. Сколько его помню — а это примерно столько же, сколько я помню себя. Уверен, все из-за имени. Вот я, например, просто Леха и живу себе, никого не трогаю. Нет в моем скромном типично русском имени скрытого замаха на рубль. Амбиций бессмысленных нет, ясно? А этот — Никанор. Вы только послушайте, как звучит: Ни-ка-нор-р… Тут вам и «никогда», и отдельно «ка» такое звенящее, и еще под конец рычание, причем тоже какое-то отрицательное, что ли. Не имя, а посыл всех окружающих далеко и надолго. Думаете, легко с таким имечком вырасти нормальным человеком? Это я не Ника оправдываю, а вам намекаю. Чтобы вы трижды подумали до того, как обозвать сына каким-нибудь Павсикакием.

У нас в Красной Сыти народ все больше по железу. Трактора, комбайны, сеялки-веялки разные, пилорама еще. Ну и развлечения традиционные — винище, телевизор, на танцах подраться, рыбки поудить, зверя или птицу добыть. В общем, нормальная спокойная жизнь для таких, кто просто Леха. С трех сторон от села — поля бескрайние и озера бездонные, с четвертой лес глухой. От себя добавлю — настолько дикий, что в нем однажды городской охотинспектор заплутал. В лесу два очага цивилизации: крошечная деревня Большие Пырки и очень секретная военная база.

Пырки эти такая глухомань, что туда даже электричество пришло только при развитом социализме и за большую взятку в райком партии — а магазина как не было, так и нет. Охотхозяйство: лесники там и прочие егеря. Есть пара симпатичных девчонок. В целом население грубое, нетактичное, кормится лесом, все сплошь потомственные охотники-промысловики, жмоты и кулачье. Раньше ходили к нам на танцы, а теперь мы с ними в состоянии холодной войны. Был один неприятный эпизод, после которого мы их деревню называем исключительно «Большие Дырки», а они нас — «Красная Сыпь». Что не совсем честно: наши-то хотя бы вылечились.

А военная база действительно очень секретная, мы про нее почти ничего не знаем. Да ее и не разглядишь толком. Вырезан большой кусок леса, и на его место встроена ракетная «точка». Из-за забора казармы виднеются, а между ними, говорят, площадка, на которой только пара домиков и несколько люков. Под самым большим люком — шахта с ракетой «Кипарис-М», нацеленной, по словам того же Ника, прямехонько на нью-йоркский Киберсити. Правда, согласно международным протоколам, все русские суперракеты чуть ли не себе под хвост целятся, но Ник говорит — у президентов на столе один протокол, а тут, в лесу, совсем другой. Чтобы юсеры много о себе не воображали.

Я так полагаю, девчонки из Пырок-Дырок заразу к нам на танцы прямиком от ракетчиков притащили. Видно, налажены там у них… Тесные контакты третьего вида, хе-хе. В лесу-то откуда такой инфекции взяться? Во всяком случае, Ник уверял, что на его памяти ничего подобного не было. Он сам изначально пыркинский, Ник-то. Его оттуда невежливо попросили, когда из армии вернулся. Мама говорит, он был до этого нормальный. А в армии приучился читать слишком умные книги и домой пришел с ног до головы в идеях. Ну и давай их пропагандировать. Соседи поначалу слушали и дивились, а потом говорят: вали-ка ты, мил друг, от греха подальше в Красную Сыть. Мол, оттуда до города меньше сотни верст, и там, наверное, ко всякому привыкли.

А вот не ко всякому. Я хотя и просто Леха, но человек местами просвещенный. Но когда Ник задвигает про каких-то протославян и гиперборейцев, от которых пошла наша великая нация, мне становится кисло. Видите ли, сердце каждого русского должно переполняться гордостью при мысли о том, что это именно мы сокрушили Трою, растоптали богомерзкий Рим и поставили на уши Британские острова. М-да, суровая такая национальная специальность — всех крушить, топтать и ставить на уши. Могуч славянин, глубокие следы в истории оставляет. Прямо как Годзилла. Вообще-то, конечно, здорово, что викинги тоже были русские. Я даже не против, чтобы атланты были русские. Я вообще ничего не против, только не надо со всем этим ко мне лезть. А Ника хлебом не корми, дай пристать к человеку насчет исторической роли нашего, видите ли, богоизбранного народа.

До меня одно не доходит. Пусть мы все из себя русские. То есть викинги, атланты и такое прочее. Это что, дает нам право со своим уставом переться в любые монастыри? Ладно, юсеры ко всем цепляются, потому что напечатали слишком много денег и возомнили о себе. А мы? Потому что знаем, как надо правильно жить? Или потому что тоже возомнили о себе — будто непобедимые? По мне, так все разговоры о нашем праве влиять на судьбы мира такая же муть, как Великая Юсеровская Мечта. И тот, кто считает русских выше других, сам уподобляется юсеру.

Ник в ответ на такие речи плюется. По нему выходит, что есть разница между нацией, которая избрана, дабы вести за собой народы, и нацией, которая жадно разевает хлебало на мировое господство. Поэтому наша задача всемерно противостоять врагам, и так уже скупившим пол-России. Ибо юсеры, в отличие от русских, давно поняли, кто именно предназначен в лидеры планеты велением свыше, а кто нет, и теперь работают на опережение.

В общем, по Нику получается, что кругом одни враги. Можете себе представить, как он с таким отношением к жизни устраивался в Красной Сыти. Он ведь хотя и деревенский, а даже машину водить толком не научился. Устроился было на пилораму, моментально что-то там сломал, да еще и со всеми переругался. С ружьишком в лес всегда пожалуйста, сеть в озеро закинуть для него тоже милое дело, а пахать-сеять — фиг. У всех огороды, у Ника заросли сорняков. Зато язык без костей. Родственники его сначала подкармливали, так он и их за-долбал своими проповедями.

Ему бы тогда жениться, глядишь, все бы и наладилось. Девицы на Ника поначалу смотрели с интересом, парень-то он был видный. Идет по селу: волосы светлые назад зачесаны, глаза слегка навыкате, плечи развернуты, ноги расставлены, будто между ними что-то мешается — не мужик, загляденье. Они все такие, эти лесовики пыркинские. Косая сажень в плечах и накачанная простата размером с кулак. Богатыри, короче. Только, в отличие от Ника, трепаться не любят, и фантастики отродясь не читали. А этот по любому поводу шпарит цитатами из писателя Добрынина. Для сельской местности явный перебор. И вскорости барышни от нашего героя начали шарахаться.

Поболтался Ник в Красной Сыти с годик, видит: никому он здесь не нужен. Кинул в рюкзак пару любимых романов Добрынина и избранные номера журнала «Солдат удачи», да так и уехал. Оказалось — на какую-то войну. Потому что еще через год он вернулся. Все такой же нищий, слегка контуженый и окончательно сбрендивший. С наколкой «Русский Добровольческий Легион» на плече и пулевым шрамом на заднице. Красиво трепал языком про ковровые бомбардировки, снайперские поединки и ночные рейды в тыл врага. Вот мол, где сейчас передний край противостояния русских и юсеров — в горячих точках планеты. И вот куда любой нормальный русский должен стремиться. Чтобы все знали: мы не сдаемся! Мы гордо несем гиперборейские знамена, и все такое. Тут ему кто-то и ляпнул: ты, Ник, это своему Добрынину расскажи, пусть он про тебя роман напишет.

Что бы вы думали — Ник с полуоборота завелся и в Москву. Боль-ной-больной, а пробивной оказался. И пролез к Добрынину.

Почтенный старец, послушав Ника пару минут, весьма оживился. По такому случаю даже с кровати встал. Нашарил костыль и ка-ак погонит гостя! Буквально с лестницы спустил. А потом и говорит:

— Меня иногда неправильно понимают, но я все свои книги от чистого сердца написал. Я хотел русским показать, какова их миссия. Только, блин, не до такой же степени! Это чудовище — даже не пародия на моих героев, а просто издевательство. Ишь ты, выискался, понимаешь, Конан-варвар, вождь казаков…

После чего впал в депрессию, насилу откачали.

Я маленький был и не помню. Но говорят, в какой-то момент Ник до того раздухарился, что стал местной достопримечательностью. К нему даже из города журналист приезжал. Зашел в избу, а там целая стена в книжных полках. По правую руку сочинения писателя-фантаста и историка Добрынина, по левую — произведения философа и писателя-фантаста Курочкина. Посередине Ник сидит, приветливо улыбается, самогонку разливает, а за спиной у него андреевский флаг красуется да любимый карабин висит на гвозде.

Журналист после сказал:

— У нас в провинции чудаков хватает, я-то уж их повидал всяких, и за что они меня только не агитировали… Но чтобы за первобытно-общинный строй — это, ребята, перебор!

* * *

А потом смешное кончилось, и началось… всякое.

Весной Ник, как обычно, в город смотался, на рынке книжками по дешевке закупиться, привез целый рюкзак. Очень довольный приехал

— я, говорит, в центральный книжный магазин зашел и там случайно с идейными противниками схлестнулся. Ну, и толкнул речугу в защиту славянской фантастики. Да так, знаете ли, складно вышло — прямо жалею, что диктофона нет. Записал бы.

Буквально через пару дней является в Красную Сыть местный фэ-эсбэшник Бруховец. Девяносто два километра по жутким нашим лесным колеям на машине отмахал — сам не поленился и тачку не пожалел.

— Слышь, — говорит, — Чеботаревич! А ведь ты у меня до…

В смысле, «доболтаешься».

— Ты мне, — говорит, — кончай пропаганду русофашизма, антиамериканизма и мировой революции! Тоже, понимаешь, выискался… Осколок каменного века! Боевой мамонт Варшавского Договора! Я тебе, зараза, хвост на хобот намотаю! В Сибирь загоню вечную мерзлоту бивнями распахивать!

Ну, про Сибирь он, допустим, вхолостую стрельнул. Наших Сибирью не запугаешь — и свой климат не подарок, а дороги так вообще.

Ник ему в ответ, спокойно и рассудительно:

— Понятное дело, русского в России испокон веку чморили. Вам прямо так начальство и приказывает: мол, дави русских, Бруховец, затыкай им рты, не стесняйся? Мол, такая у нас государственная политика. А мы тебе за эту грязную работу долларами заплатим. Настоящими юсерскими, прямиком из Федерального Резерва… Ага?

Бруховец весь позеленел, не хуже доллара, и вон из избы. К председателю зашел, стакан хлопнул, успокоился слегка и сказал:

— Увижу в городе этого… сектанта — посажу! Так и знайте!

Председатель:

— Вот ты мне объясни — почему ваша мафия городская снижает закупочные цены на лес, а электричество нам продает все дороже?

Бруховец (пока еще мирно):

— А у тебя прямо под носом реальный подрывной элемент жирует!

Председатель (наливая по второй):

— Не так давно вся Красная Сыть в едином порыве солидарно голосовала за кандидата в президенты — выходца из ФСБ. Опять. Прямо скажем, надоело уже. А результат? С какой стати газовые баллоны привозят раз в пол года? Чего мост на тридцатой версте, который еще при Брежневе завалился, так и не отремонтирован? Что вообще за бардак в государстве творится? Куда смотрят органы своими органами? И ты лично в их лице?

Бруховец (внушительно):

— Знаешь, дорогой… Ты сначала приструни вашего левого экстремиста, ага? Вырастил, понимаешь, гнойного прыща на лице общественности!

Председатель (наливая по третьей):

— А вот я вспомнил! Ну-ка, ты мне доложи, куда пропал наш народный депутат? Что вы с ним у себя в городе сделали? Небось круглые сутки в ванне лежит и из горла пьет, а у него тут, между прочим, дети родятся…

Бруховец (подозрительно):

— Ты шантажируешь меня, что ли?!

Председатель (с тупым упорством):

— А милиция в этой стране жива еще? На той неделе трактор с комбайном столкнулись, задавили промеж себя двух курей и годовалого свина. Нужно же составить акт, нарисовать схему дорожно-транспортного происшествия, замеры необходимые произвести! Был вызван сотрудник — и где он?.. А кстати, на почту к нам протянут выделенный интернет в обозримом будущем, или я так и сдохну с этим жутким телефонным коннектом?!

Бруховец (отодвигая стакан):

— Ну, до свидания!

Председатель (вслед):

— А почему резервной связи нету? Где положенная нам рация? Кто ее прикарманил? И если, допустим, стихийное бедствие — мне чего, до газопровода топать полсотни верст и по трубе с городом перестукиваться?!

Насчет стихийного бедствия — это он как в воду глядел. А может, накаркал.

* * *

Сначала месяц шли дожди. Посевная — та просто к черту отправилась, в полях грязи чуть не по колено, а дороги развезло ну совсем нечеловечески. Робинзоним, как на необитаемом острове. Курева ноль, выпивки нет, готовимся к переходу на натуральное хозяйство — в смысле, мох и самогон. Мылим в город панические депеши, телефонограммы шлем. Власти отвечают: а мы что можем сделать, если даже «Уралы» в колее тонут? У вас там все здоровы? Медицинской помощи не надо? Вот и сидите по домам, телевизор смотрите. Нет, ну, если через недельку не подсохнет, мы, конечно, попробуем до вас добраться на какой-нибудь военной технике. Но честно говоря, вы тыщу лет в своем медвежьем углу без помощи извне нормально существовали, так что и теперь, наверное, не вымрете. И вообще, спасение утопающих — сами знаете, чьих рук дело.

Председатель созывает общее собрание и говорит: конечно, водка в жизни не главное. Но есть еще такие приметы цивилизации, как туалетная бумага, стиральный. порошок, семечки жареные фасованные, пиво бутылочное, а также картриджи к принтеру и листы форматов А3—А4 для распечатки периодических изданий подписчикам. Без этих ерундовых, в общем-то, вещиц русское село моментально обрушивается на свое привычное историческое место — в задницу! — и теряет всякую привлекательность для рядового пользователя. Он — то есть пользователь, чтоб его так и эдак — испытывает нехватку элементарных удобств. И тут же в непутевой его голове возникает желание удрать из деревни в город, дабы там, подобно нашему пропавшему без вести народному депутату, нырнуть в пучину развращающего комфорта. Но, во-первых, лежа в ванне, пить из горла — чистой воды освинение и деградация. А во-вторых, если все трудоспособное население из Красной Сыти удерет — кто работать будет? Нет, уважаемые, это не государственный подход. Россия и так чуть пупок не надорвала, догоняя Португалию по уровню валового продукта на душу населения. И мы не позволим ни природным катаклизмам, ни городским бюрократам тормозить наше развитие. Тем более Португалия, чтоб ей повылазило, тоже не стояла на месте все эти годы. А посему — готовим спасательную экспедицию! Приказываю впрячь в одну телегу два гусеничных трактора, и таким образом группе добровольцев из лиц малопьющих и ответственных проследовать на городскую оптовую базу для закупки алкогольных напитков, курева и далее по списку!

Ясен перец, Ник в добровольцы первым вызвался, и понятное дело, председатель тут же на него наложил вето. Сначала путем голосовой коммуникации, а потом вообще невербально. Руками. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какая это была ошибка. Лучше бы Ник тогда сгинул вместе с доблестной нашей экспедицией — то есть отсидел пятнадцать суток за антиобщественное поведение в общественных местах. Здоровее бы остались мы оба, и дядя, и племянничек. Но экспедиция ушла без Ника, в пути совершенно озверела — а вы попробуйте целый день на гусеничнике по грязище! — отчего, прибыв к месту назначения, мгновенно ужралась до кроманьонского состояния и зачинила русскую народную забаву «погнали наши городских в сторону деревни». А Ник дома остался. Разобиженный, что не дали инициативу проявить.

Тут я еще сунулся — не понял тонкости момента. Подвалил со словарем иностранных слов.

— Слышь, — говорю, — дядя. Здесь про тебя статья. Вот, гляди: «Характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей… Эта система была бы совершенно логична, если бы исходные патологические идеи были правильны…»

— Чего-чего? Какие-какие идеи?

— Да ты послушай! «Одержимый индивид навсегда посвящает себя агрессивности, борьбе с воображаемыми врагами и демонстрации подчеркнуто мужского поведения, граничащего с героизмом. Цикл никогда не приходит к концу: как только побежден один враг, появляется другой, еще более опасный».

Ник даже отвернулся. Он так делает, когда хочет дать человеку конкретно по голове, но сдерживается. Отвернулся, значит, и говорит тихонько в сторону:

— Там, случайно, в этой статье про толкование истоков паранойи по Фройду не написано? О фиксации на педерастической стадии развития?

Он всегда так произносит — не Фрейд, а Фройд. Даже Фрейд. Потому что принципиальный очень.

Мне прямо стыдно как-то стало и неловко.

— He-а, про это нет.

— Значит, словарь хреновый. Популярный. Знание, разжеванное в жиденькую кашку для широких масс. А разжеванное знание, оно, Леха, хуже, чем никакого. Оно не учит думать. Ты получаешь догмы в готовом виде, забиваешь себе тыкву жесткими схемами и по этим схемам пытаешься жить. А потом удивляешься — отчего у меня ничего не выходит толком? Почему моя великая родина, задрав штаны, бежит за какой-то драной Португалией? Тебе ответить, племяш, в чем загвоздка?

— Ну?

— Да в том, что над этим вопросом предметно работают минимум лет пятьсот. А некоторые специалисты уверяют, что всю тысячу, и я думаю, это тоже смахивает на правду.

— Э-э… Над каким вопросом?

— Чтобы у тебя, Леха, и у твоей великой родины ни черта не получалось до конца. А если и получалось, так очень быстро разваливалось. Понял?

— Понял, — говорю, а сам бочком-бочком и на выход. Пошутить хотел, называется.

— Выпороть бы тебя как следует для вразумления, — Ник меня добрым словом провожает, — да уж больно ты здоровый, люди не поймут. А по морде дать — так не чужой вроде… И вообще, почтальон лицо неприкосновенное. До некоторой степени. Пока не задолбает!

Мне тогда двадцать три года было — служил в родном селе на почте и радовался, что есть интернет и молодых в армию больше не забирают. Весь мир на мониторе, друзья-приятели в разных странах, работа ответственная, кругом свои — что еще надо человеку? Типа лишь бы не было войны. А радости-то сколько, простой человеческой радости — наструячишь на принтере журналов и газет, сброшюруешь, сумку тяжеленную на плечо закинешь и идешь по Красной Сыти, а тебя уже и в том доме ждут, и в этом, и каждый встречный почтальону улыбается, и ты всей душой ощущаешь, до чего же нужным делом занят — прямо здесь, прямо сейчас. А письма?! Которые иногда на почту из города привозят — настоящие, в конвертах? Не какие-то мыльные, которые у нас по старинке открытками зовут, будь они хоть на семь листов… Да нормальное письмо по адресу доставить — это ж целая история. Почтальона чуть ли не языческим ритуалом встречают. Прямо магия вуду. Трезвым не уйти.

Хорошая штука интернет все-таки. Не будь его, я бы наверняка после училища в городе застрял — и потерял себя. Об одном жалею: не попробовал, каково оно — в ванне лежать и из горла пить.

Ну, так вот. Дожди перешли в гнусно-моросящую фазу; спасательная экспедиция, пыхтя и тарахтя, скрылась в направлении города; утопающее село, прихлебывая самогонку, расселось перед телевизорами; Ник, ввиду отсутствия телевизора, налег на суровый коктейль из самогона с Добрыниным и Курочкиным; я на почте углубился в бета-тестинг седьмых «Героев». День проходит, другой, и вдруг у меня лампочка под потолком — бздынь! — гаснет. И главный компьютер встает на питание от бэкапа. И в телефоне ватная тишина.

Я за дверь. На улице дождик противный еле капает и мат зверский стоит. Ник еще стоит. С трудом. За забор держится и, снисходительно кивая, наблюдает, как народ от дома к дому мечется.

— Доигрались, — Ник говорит. — Доцеловались с юсерами.

— Ты чего? — я ему. — Столбы небось подмыло, и все дела. Тоже юсеры виноваты?

— Газеты читать надо, племяш, — отвечает. — Только не как вы это обычно делаете, через пятую точку, а головой, аналитически. Все к тому и шло. Вот завтра — услышишь — «Геркулесы» за облаками полетят. Стадами. Табунами. Про…ли Россию дерьмократы. Ну, да ладно. Видать, судьба. В партизаны-то со мной уйдешь, Леха?

— Сам, — говорю, — уйди. Баиньки уйди. Параноик!

Ник по привычке в сторону глянул — я, умный, назад отшатнулся, тут-то он и засветил кулачищем в то место, где только что был мой лоб. А поскольку для замаха ему пришлось отпустить забор, то он уже в процессе удара начал падать. Я сразу ушел, не стал глядеть, как он в лужу опрокинется, только плюх за спиной и услышал.

Дядя, чтоб его. Родственник. Помереть со стыда.

А назавтра, прямо с раннего утра, загудела по всему небу тяжелая авиация.

Я просыпаюсь, в залу выхожу, а там за столом папаня глазом в прицел уперся. Из ствола прибор для «холодной пристрелки» оптики торчит. И не знал, что есть у него. Всегда он прицел нормально пристреливает. А теперь — патроны экономит?

— Ты зачем это? — спрашиваю. А сам уже догадываюсь, зачем.

— Да так, — говорит, — просто.

Ну, думаю, не завидую я юсерам. Ой, зальется слезами чья-то мама.

Пока что, правда, только наша мама на кухне плачет. Сдержанно и с достоинством. Одной рукой плачет, а другой завтрак стряпает.

И до того естественно, прямо нормально мне все это подумалось — аж оторопь взяла. Как будто я с раннего детства готовился к тому, что у России есть враги, и рано или поздно тот из них, кто посильнее, возьмется нас завоевать.

Понятно, кто.

Вышел на кухню, маму приобнял. Она стряпню бросила, хвать меня и так сжала, кости хрустнули.

— Мам, — успокаиваю, — не напрягайся. Это какая-то глупость. Дурацкое стечение обстоятельств. Сегодня наши пройдут по линии, упавший столб найдут, провода срастят, и мы все узнаем. Эти самолеты, которые гудят, наверняка учения или что-то вроде.

Сам говорю, а не верю.

— Господи, — мама шепчет, — как же хорошо, Лешенька, что ты такой взрослый. Они ведь дети малые, что отец твой, что Никанор. Да и все остальные…

И я понимаю — она тоже не верит. Для нее самое важное, чтобы я вел себя как взрослый рассудительный мужчина и без лишнего повода не лез на рожон.

А я и не собираюсь. И папаня, кстати, не собирается. Он за пушку схватился, потому что струхнул. Ему так спокойнее. Мужик со снайперкой, пусть и не боевой, а промысловой — уже полтора мужика.

— Ладно, мам, я выскочу на пару минут, узнаю, как и что.

По относительно сухой обочине бредет председатель.

— Когда поедем? — спрашиваю.

— Куда?

— Ну… Обрыв искать.

— На чем?!

Глаза у председателя белые, то ли от налитости, то ли по причине глубокого осатанения. Тут я вспоминаю: оба наших исправных гусеничника еще третьего дня ушли в город и бесследно в том направлении сгинули вместе с отважным экипажем. Так… Что мы сегодня имеем на ходу? Насколько мне известно, один-единственный трехосный «Урал». Правда, у него под капотом дизель от комбайна. Но «Урал» не переставишь на «сельхозрезину». Есть такие громадные широченные колеса. Они ему не лезут. А на штатных баллонах он по нынешней распутице далеко не уйдет, сядет.

Все-таки, и правда, хорошая вещь интернет — мелькает в голове. И как здорово, что он теперь повсюду. Ибо в противном случае покинул бы я родину навеки. Не нравятся мне наши дороги. К дуракам притерпелся, а вот к дорогам… Как поглядишь на весенне-летне-осеннюю распутицу, и сразу неудержимо рвет в город.

— Значит, нужно идти пешком. Вы дайте команду электрикам. И я с ними.

— Леша, — говорит председатель, крепко хватая меня за грудки и слегка встряхивая, — дорогой ты мой почтмейстер! Очнись! Сейчас, когда вся Красная Сыть в едином порыве… О чем это я? Да! Ты что, вообще дурак?! Все село готовится к войне с Соединенными Штатами. Все сидят в стельку трезвые и чистят оружие. Формально, как гендиректор акционерного общества «Красная Сыть», я могу им что-то приказать. Но чисто по-человечески — а, Леша? Не время сейчас приказывать. Пусть остынут слегка. Глядишь, и сами одумаются.

И ведь не скажешь ничего. Прав на сто процентов. Что называется — мудрый политический деятель.

Возвращаюсь домой и на пару с отцом разъедаю громадную вкус-нющую яичницу с помидорами. Впервые в жизни замечаю, как мало, по сравнению с нами, мужиками, ест мама. Что-то со мной происходит. Кажется, все чувства обострены до предела.

Может, и вправду, война?

— Ладно, — вздыхаю, — пойду на службу. Не поработаю, хоть покараулю. Слышь, папаня, а ты меня лучину щепать научишь?

— Ага… И лыко драть. Зачем тебе лучина? Свечей целый ящик. И керосину две канистры. Эй, мамуля, помнишь, как мы с тобой при лампе-трехлинейке… А?

Мама улыбается.

— Чего, — спрашиваю, — тоже обрыв случился?

— He-а. Молодые были, романтики захотелось. Самую малость сеновал не зажгли. Брыкалась очень, понимаешь.

— Тьфу на тебя! — мама почти смеется, и мне становится легче. Когда она плакала, я сам едва не разрыдался.

— Нигде больше, — говорит отец удивительно серьезно. — Я ведь объехал всю страну, ты в курсе. Но я вернулся. Нигде больше сено так охренительно не пахнет. И вообще ничего так не пахнет, как у нас. Знаешь, сына, я бы хотел, чтоб ты тоже поездил по миру. Чтобы вернуться. Эх, теперь уж не судьба…

— Только вот этого не надо. Без паники. Все скоро выяснится. Если председатель людей не найдет, я один по линии пойду обрыв искать. Сегодня же. И чем раньше, тем лучше.

— Как же ты, Леша… — мама прямо на глазах в лице меняется. — А если…

— Да не ударит меня током, не бойся.

— Каким током?! Да ведь… Ты что, не понимаешь? Не пущу!

— Спокойно, — отец в стол глядит, а сам чего-то соображает. — Только спокойно. Почему бы ему и не сходить, а? Связь восстанавливать надо по-любому. И если город на этот счет не чешется, значит, Лешкина очередь чесаться. Разрешаю. Я сказал. Пожевать ему собери. А ты, — это мне уже, — сделай вот как. Просто для страховки, на всякий случай, хорошо? Значит, во-первых, оденься по-человечески, чтоб за версту было видно: гражданское лицо. Во-вторых, паспорт возьми и удостоверение заведующего отделением связи. А вот ружье… Не бери. Понял?

Я сижу, впитываю папашину мудрость и тихо злюсь. Хоть отец у меня и чудо, но, увы, на нем такая же печать «холодной войны», как и на всем его поколении. Более того, они и детей воспитали себе подобными. Вот я вроде бы хомо сапиенс, а вынужден прилагать определенные усилия, отгоняя от себя мыслишку: до ракетной базы километров сорок, после бомбежки поднялись бы хоть какие, а дымы, и поскольку их нет — значит, ракетчиков накрыли десантом. Тьфу!

Тут в дверь — бумс!

— Заходи, Никанор! — мама через плечо кричит. И тихонько: — Именно тебя нам и не хватало для полного счастья…

— Как знать, — отец бормочет, — как знать…

Появляется Ник — трезвый, умытый, в чистеньком камуфляже. Вот что отец имел в виду, когда советовал одеться по-граждански — у нас же все село в военном ходит. Дешево и практично. Вещички прочные и грязь почти не видна. Чем реже стираешь, тем маскировочнее рисунок. Вчера, когда Ник в лужу падал, я еще подумал: он же такой напрочь закамуфлированный, что если там, в этой жиже, заснет — не найдут. Пока сапогом не наступят.

И ведь прав отец, хоть ты тресни. Наткнутся юсеры посреди леса на мужика в русской военной форме и при карабине «Сайга», остро напоминающем АК — с ходу грохнут. Превентивно, не вдаваясь в подробности. Хотя это еще вопрос, кто кого первым увидит. Я, конечно, против старших дилетант, но все равно — местный. А уж Ник или папуля, да любой их ровесник… Такого Зверобоя со Следопытом на берегах Онтарио изобразить могут — Фенимор Купер обрыдался бы.

— Радио слушали? — Ник с порога спрашивает.

— Батареек нет.

— И не слушайте. На всех частотах глушилка шурует. Я не шучу. Настоящая глушилка, не хуже советской. Вж-ж-ж-ж, бж-ж-ж-ж… А может, и она самая. Их же не демонтировали ни фига. Захвати и врубай. Что делать собираетесь?

— Леха телефон чинить пойдет, — отец говорит. — Может быть.

— Хорошая мысль. Ты это… Ксиву не забудь. И ежели чего, сразу руки в гору и кричи — «постмен»! У юсеров к почтальонам отношение трепетное. Носом в землю, конечно, уложат, но точно не застрелят. Ну… Тогда счастливо.

— Сам-то чего надумал?

— Да ничего, — Ник отвечает небрежно так. И мне подмигивает незаметно. — Уж больно обстановка неконкретная. Оно ведь как может обернуться — мы тут, понимаешь, с ума сходим, а это просто учения. Сам небось помнишь, какой всегда на учениях бардак. Мимо нашей площадки однажды танковая дивизия шла, так сто метров бетонного забора будто корова языком… Ну и, спрашивается, чего им стоило пару столбов уронить? Да ничего. Они такой ерунды и не заметили.

— Нас бы загодя предупредили, — отец возражает. — И потом, учения просто на местности не проводятся. Только на полигонах. И где они тут?

— Могут захват базы отрабатывать. Да мало ли… А нас предупреждать — ты подумай, ну кому мы нужны?!

Мне становится неинтересно, я встаю, говорю, что прошвырнусь до почты, и выхожу за дверь. Почти моментально вслед за мной на крыльце оказывается Ник.

— Уфф, — отдувается. — Тебя-то мне и надо. Зайдешь на минутку, а?

Про вчерашнее он, похоже, забыл. Или вспоминать не хочет. Ну, тогда зайду. Почта как раз в ту сторону.

На улице грязь подсыхать вроде думает, но сомневается пока. А вот дождик больше не моросит — так, пылью оседает. Неужто кончается светопреставление? Кое-как пошкандыбали по обочине, иногда за заборы хватаясь для устойчивости. Местами штакетник уже обломан.

— Дураки Россию губят, а дороги спасают, — Ник под нос себе ворчит. — Русский патриот, скажи автобану «нет»! Ибо только грязь родная непролазная за тебя в лихую годину заступится. И утопнут в ней враги со всеми ихними «Леопардами» и «Абрамсами»…

— …и «Меркавами», — поддакиваю. — Ты это серьезно про грязь или дурака валяешь?

— Я-то валяю, — отвечает Ник загадочно. — А вот они, похоже, нет.

— Кто — они?

— Сейчас услышишь. Если успеем.

Пришли наконец-то. На чердак влезли — Ник сказал, «там прием лучше». О-па! Стоит посреди разнообразного хлама здоровенный всеволновой приемник «Ленинград», такой позднего советского производства монстр. Запитан от двенадцативольтового аккумулятора. А под самой стрехой Ник проводов навертел, вроде там у него антенна. Поймал мой взгляд заинтересованный, усмехнулся.

— Активная, — говорит. — Вон блочок маленький, видишь? Нормально пашет. В полевых условиях и не такое сооружать приходилось, чуть ли не из консервных банок. Ладно, тут главное — вот что.

Смотрю — подсоединена небольшая коробочка к приемнику. Лампочки, кнопочки…

— Декодер натовский. Конечно, боевые приказы он не возьмет, мне это не по зубам, но общую служебную трансляцию я, кажется, расколол. Внимание, Леха, включаю.

Ник врубает приемник, жмет кнопочки на своей коробочке, и тут у меня челюсть отваливается напрочь. Потому что либо это галлюцинация, либо я собственными ушами слышу голос, вещающий на типично юсерском английском:

— …и на этом мы завершаем передачу. Воскресную проповедь для личного состава, выполняющего боевую задачу, прочел наш полковой реббе Менахем Гибель!

И тишина. И мертвые с косами стоят. Точнее, некоторые еле живые на полу сидят. То есть на потолке. Тут же чердак.

— Чего он говорил-то, Леха? — Ник допытывается. — Ты расслышал? Можешь перевести? Я же в этой каше ни хрена не разбираю. Скажи хотя бы, кто они!

— Кто, кто… Юнайтед Стэйтс оф Эмерика. Зуб даю. Это у них проповедь закончилась. Для выполняющих боевую задачу — во как… А чего ты про глушилки-то нес?

Ник отстегивает декодер от приемника, и чердак заполняется громким жужжанием и скрежетом. «Понял? — спрашивает. — Они давно научились эти проблемы обходить». Понял я.

— Ну что, племяш, а то в разведку сбегаем?

Я сижу на полу-потолке, тупой, как ступа. Плохо мне. Поджилки трясутся. Мир будто на голову встал. То есть это представление мое о нем взяли и кувыркнули. Или все-таки галлюцинация? Угу, тотальная. А может, я на самом деле сплю, и у меня кошмар такой?

Хочется полбанки откупорить, в теплую ванну залезть, из горла — хлоп!

Или в теплую постель, и одеялом — с головой. Шекли еще советовал, а он глюконавт со стажем был, знал, о чем пишет.

Нас оккупировали. Мама, роди меня обратно. Что же теперь будет?! Да, в общем, и ежику понятно — что. Новый порядок. Аусвайс-контроль. Полицаи. Немецкие овчарки. Череп на рукаве.

Одна радость, что меня вряд ли угонят арбайтером на бескрайние поля Оклахомщины. У них там своих лузеров и реднеков девать некуда, зачем им еще раздолбай славянские… Это же всему миру известно, общим местом стало и банальностью — от нас хорошего не жди. Спрашивается — на фига таких завоевывать?

— Слушай, Ник, да бред же, бред! Вдруг какая-нибудь совместная операция? Может, шаттл в неположенном месте сел? В наш лес навернулся, а? Натовская инспекция приперлась смотреть, как мы ракеты на орала перековываем?

— Стоп! — у Ника аж уши зашевелились. Ага, тарахтит в отдалении. Похоже, вертушка. Или, что гораздо хуже, чоппер. Не тот чоппер, который рокерский байк, а который юсерский вертолет.

Ник в два прыжка вниз слетел, еще в два обратно вернулся, уже с биноклем, и к чердачному окошку нырнул. Однако, в хорошей форме дядя.

— Та-ак, вот он, красавец… Не узнаю. На «Апач» вроде смахивает. Мимо чешет, не к нам. Глянешь?

Ну, глянул. Летит по-над лесом винтокрылый аппарат, явно нерусский. Гляжу и с некоторым удивлением ощущаю — поджилки не трясутся больше. Примирился я, видимо, с новой картиной мира. В полосочку и со звездочками.

— Зачем я тебе в разведке, Ник?

Легко так спросилось.

— Если языка возьмем — переведешь.

Совсем просто он ответил. Как так и надо. Мне почему-то на ум песенная фраза пришла — «партизанский молдаванский собираем мы отряд». А еще «…и ходят оккупанты в мой зоомагазин».

— На самом деле все не так страшно, — Ник говорит. — Нам ведь нужно просто разобраться, что происходит, верно? Сам представь, какой может выйти конфуз, если у них, и вправду, шаттл в лес упал — а мы тут уже томагавки выкапываем и танцы военные пляшем. Не надо бардака. Сходим, приблизимся осторожно, поглядим… Короче, Леха, я тебя за околицей ждать буду. Двинем сначала вдоль дороги, будто и вправду обрыв ищем, я инструмент монтерский возьму для правдоподобия. Удостоверение не забудь. Чуть что, кричи — «постмен»! — и стой, как вкопанный. А дальше моя забота.

— А если председатель все-таки электриков на линию выгонит?

— Хотелось бы. Они ребята не промах, один спецназовец, другой погранец. Вот увидишь, я их мигом сагитирую.

Электриков председатель на линию не выгнал. Это они его выгнали. Они с утра в мастерских железом гремели, чего-то там мудрили с кузнецом за компанию и начальству сказали: пошел вон, ты этого не видел. А он и вправду ничего такого не видел. Труба, сказал, с ручкой. Мне-то, сказал, по фигу подробности, и так чую: инструмент подсудный — сто пудов, а если стрельнет, так наверняка расстрельный. Но поскольку вся Красная Сыть в едином порыве… Я дальше слушать его Демагогию не стал — успеют еще уши завянуть, когда он при новом порядке старостой устроится. Пошел в дорогу собираться. Иду, как говорят юсеры, «с опущенным хвостом», но в кусты не сворачиваю. Будто на подвиг топаю. Вроде и не хочется, а надо.

Потому что нет другого выхода, правда ведь? Надо же, блин, разобраться. А я в селе единственный, кто нормально понимает инглиш. Некому больше с Ником пойти. Блин.

По дороге пацаненка соседского из лужи вытащил, где он в морское сражение играл.

— Военную тайну хранить умеешь? — спрашиваю. — Значит, иди под мое окно, я тебе оттуда ружье спущу, и ты его тихонечко огородами — за околицу. Там дядя Никанор будет, ему отдашь. И чтоб никто не видел, ясно? И пока я не вернусь — молчок!

Пацаненок весь напыжился и вдруг честь мне отдал. На полном серьезе — руку к кепке. Я от изумления чуть сам в лужу не свалился, как давеча Ник.

Вернулся домой, собрал вещички. Маму заплаканную попытался убедить, что буду паинькой — без толку. Отец зашел, обнял — ну, говорит, сына, с Богом, и не подставляйся, ладно? А сам, ушлый, пока меня обнимал, ногу чуток отставил и тапочком под кроватью шаркнул, как бы невзначай. Проверил. У всех нормальных людей ружье на гвозде висит, а у меня в чехле на полу валяется. Слушай, говорю, компас одолжи. Папаня — к себе, а я под кровать — нырь, «Сайгу» хвать и за окошко ее. Хитрый, когда надо. Весь в отца.

У нас в лес глубже полукилометра народ без пушки не ходит. Даже по. ягоды-грибы. Исторически так сложилось. Мы бы и рады не таскать на себе лишнего железа, да фауна мешает. И чего бы умного папаня ни советовал, а я беру ствол. Медведь не юсер, к почтальонам без пиетета.

Выхожу за околицу, головой верчу, Никанора не видать. Замаскировался, коммандо несчастный. Для разминки, наверное. Я туда-сюда, вдруг с того места, где только что прошел, из чахленьких, насквозь просматриваемых кустиков, в спину голос:

— Ты чего так вырядился, племяш?

Джинсы на мне и телогрейка.

— Военная хитрость, — говорю. — Пушку мою принесли тебе?

Достал из рюкзака камуфляж, переоделся, карабин снарядил. Готов сложить башку непутевую за отчизну.

Ну и пошли мы. Сначала, в самом деле, вдоль дороги, я по краешку, Ник поглубже лесом. Ничего так шагается, бодренько — с учетом погодных условий, разумеется. Километре на пятом, под столбом с единственной сохранившейся табличкой «НЕ В…ЗАЙ У…ЁТ» перекурили чуток, портянками в воздухе помахали и дальше рванули. Чувствую, втянулся. Таким ходом — в Больших Пырках засветло будем. Как и задумано.

Иду, на столбы поглядываю. Ох, криво стоят, вполне могли где-то сами повалиться, без помощи вероятного противника. Ладно, нам уже не до столбов, через пару километров в самую чащобу сворачивать.

Вышли на Пырки в сумерках. Вроде бы и колея туда — не дорогой же ее называть — вполне проходимая оказалась, да мы подустали слегка. Первое, что увидели на краю деревни — милицейского «козла». Переглянулись недоуменно. Как он сюда попал — вертолетом, что ли?

В Больших Пырках, ясное дело, тоже электричества нет — кое-где окна тускло светятся, керосинки там жгут. Подходим к самому здоровому дому, и тут, будто нас встречать специально, дед Ероха — на крыльцо.

— Ага, — Нику говорит. — Явился, мать твою, не запылился. То-то давеча снилось, будто стоит у моего смертного одра Никанор и горько рыдает. Переживает, сволочь, что не успел единоутробного дядю живым застать. Года два собирался, гнида паразитская, в гости зайти, готовился, а не успел.

Дед Ероха у нас из старших последний остался. Про вещий сон врет, конечно. Просто характер едкий, как электролит. И рад дедуля увидеть племянника, да еще с внучатым племянником за компанию, зуб даю.

— И тебе, внучок, тем же концом по тому же месту стариковское наше спасибо за внимание.

— Слышь, дядя Ерофей, завязывай с нотациями, лады? — Ник заявляет. — Потом как-нибудь выскажешься о наболевшем. Не время сейчас, родина в опасности.

— Ты, племянничек, не беспокойся, я хоть и старый хрен, а от тебя, армагеддона ходячего, как-нибудь родину обороню! Какую теперь катастрофу замыслил, сознавайся? И Леху-то зачем в свои адвентюры втравливаешь?

Ник вздохнул только, рюкзак наземь опустил и на крыльцо присел.

— Чего тут менты делают? — спрашивает.

— Чего, чего… В бане пьяные лежат. Это участковые.

— Я машину узнал. И давно они так?

— Да уж с неделю. В самые дожди к нам завернули на стакан-другой, а выбраться не могут, так дорогу развезло. Говорят, в Красную Сыть ехали. Какое-то транспортное происшествие оформлять. Чего ты там учудил-то снова?

— Да ничего, вот те крест. Значит, вы ментов несчастных целую неделю поите?

— Да как же не поить-то, Никанорушка! А ты бы хотел, чтоб они трезвые по селу лазали, высматривали, что тут у нас и почем? Нет уж. Пусть лучше они из Пырок цирроз печени увезут, чем хоть один протокол!

— Промышляете, выходит, по-старому, господа браконьеры…

— Жить-то надо.

— И то правда. Слу-ушай, а что ж вы лесом ментов не провели? На Красную Сыть «козел» вряд ли проедет, а к военным-то — легко. Куковали бы они на базе, все самогонки расход меньше.

Я прямо-таки ушами захлопал. Ничего себе, новости! «Козел», значит, проедет… Ох, недаром слухи ходили, что у военных с Пырками какие-то свои коммерческие дела. Ну правильно, господа офицеры тоже люди, вкусно покушать любят. Да и самогон пыркинский ух, какой. Опять-таки шубу жене построить из натурального меха… То-то местные такие зажиточные, частенько в городе деньгами сорят. А Красной Сыти со всего этого великолепия — одни побочные эффекты. Отвратительная красная сыпь, в частности. С мучительным зудом. Поня-ат-ненько.

Дед Ероха тем временем рядом с Ником присел, из кармана «Парламент» извлек, «Зиппой» клацнул звонко. Нас сигаретами угостил. И говорит:

— Да не родился еще такой человек… чтобы я ментам вот пол-столько лишнего показал. У меня к НКВД счеты аж довоенные. И потом, не хотят они на базу сами. Боятся. Потому и надираются с утра. Ко мне уже подкатывали насчет гражданских шмоток.

— Все-таки, значит, война, а, дядя Ерофей?

Помню, как сейчас — не понравилась мне интонация Ника. Он прямо-таки с надеждой в голосе деда Ероху спрашивал. Как бы «неужто дождались?».

— Не знаю, — дед головой помотал. — Электричества нету, телефон молчит. Поверху то самолеты, то вертолеты. Но ты понимаешь, Никанорушка, есть такое мнение, будто началась эта катавасия из-за того, что в лесу село. Ну, приземлилось. Дальше, за базой, километров, я так прикидываю, на десять к северу. Сам не видел, молодые сказали — летела какая-то хреновина с резким снижением. Шварк по небу — и в лес. Вроде без взрыва. Я одного понять не могу — если не война, зачем радио отрубать? Или это летающая тарелка какая-нибудь, и она волну глушит?

— Летающих тарелок не бывает, — Ник отрезал.

— Это ты не женат еще, вот и не сталкивался, — дед парировал. — Все бывает. Половники, ухваты… Я однажды с летающим утюгом едва разминулся. Низко летел — должно быть, к дурной погоде…

— …в любом случае, надо разбираться, — Ник ввернул. — Значит, вот как сделаем, дядя Ерофей. До рассвета нас приюти, а там мы «козла» ментовского позаимствуем временно — ты ж нам своего не дашь, верно? — и прямо к базе. Далее по обстановке.

— Убьешь машину-то. Они протрезвеют — голову свернут.

— Ничего с ней не сделается. Леха поведет, я за штурмана буду. Целы останемся — назад пригоним. Менты и не заметят, они ж ее во-он где бросили. Керосинить им еще дней пять, и то если дождь перестанет. Мы дорогу хорошо разглядели сегодня. Там гусеницы нужны. А колеса — даже не представляю. БТРу, например, тухло придется.

— Может, обождать? — дед сомневается. — Ну, не понимаем мы, чего творится — да и хрен бы с ним. На Руси испокон веку девять из десяти всю жизнь так проживают, ни черта о ней, о жизни, не понявши — и ничего, из гробов назад не лезут с жалобами. Не рыпайся, Никанорушка! Рано или поздно все доведут в части, нас касающейся. Обязаны же.

— Тебе доведут… Новые власти. Ты им еще на Библии присягать будешь. Мол, вступая в дружную многонациональную семью великих Соединенных Штатов… Тьфу!

Дед в ответ только фыркнул — как бы «ага, прямо сейчас, с радостным повизгиванием». Посоветовал, когда патроны кончатся, не геройствовать и сдаваться в плен. А лучше — вообще ружья у него оставить. На ответственное хранение. «Ты во Вьетнаме в разведку тоже с голыми руками ходил?» — Ник поинтересовался. «Да не ходил я там в разведку, с чего ты взял? Я снайперов ихних натаскивал, это совсем другая специфика…»

Ну и родственнички у меня. Прямо не знаешь, то ли от гордости надуться, то ли с горя разрыдаться.

Дед Ероха нас еще затемно растолкал. Позавтракали наспех, как раз чуток подрассвело, и задами — к машине. Мимо бани шли, оттуда храп молодецкий на два голоса. Я в окошко заглянул осторожно — точно, они, родимые, наши участковые, братья-близнецы Щербак и Жуков. И чего им в Красной Сыти понадобилось? Они же к нам по полгода не наведываются. Не иначе, фээсбэшник Бруховец именно про это их начальству и стукнул.

Дед тонкого стального троса принес, мы протянули два конца от кенгурятника на «козлиной» морде к углам крыши — чтобы ветки по лобовому стеклу не били. Я передний мост подключил — на старых УАЗах (а откуда тут новые, спрашивается) вручную муфты в колесах провернуть надо — и за баранку. Помню, вел себя, как сомнамбула. Автоматически, без малейших сомнений. Попал под влияние старших. Надо ехать в разведку — поеду. Надо будет «языка» допросить — сделаю. Уж больно они уверенно себя вели, что мой дядя, что его дядя. Собранные, деловитые, целеустремленные. Воины, едрёныть.

Часа три катились лесными тропками. Явно, не только пешеходными — как раз в ширину «козла» и с заметной колеей. Ник, и вправду, обязанности штурмана исполнял — жалуясь на забывчивость, то и дело сверялся с какой-то схемкой, по компасу ее ориентировал и показывал обманные места, где просека вроде прямо идет, а на самом деле в болото заманивает. Много их оказалось, таких обманок, ох, много.

— Чудной все-таки мужик, — говорю, — дед Ероха. Машину свою пожалел, а карту секретную, на которой, может, все благосостояние его держится — пожалуйста.

— Так он знает, что я карту проглочу в случае чего. А дорожка эта, она, Леха, — ого! Когда я родился, ей уже лет двадцать было. Великий браконьерский путь. Сколько по нему пушнины утекло в невообразимые места, подумать страшно. Ракетчики ее целыми грузовиками вывозили — и на самолеты. И сейчас возят. Но ты учти — никому! Уж лучше юсерам про нее расскажи, чем нашим.

— Да мне, — говорю, — без интереса. Вы ж меня в долю не возьмете.

— А я и сам не в доле. Я, Леха, местный диссидент.

— Ты всеобщий диссидент. Всеобъемлющий.

— Должен же кто-то людям правду в глаза… Тормози, приехали. Еще чуток, и нас засечь могут.

Кое-как запихнули машину в ельничек, ветками прикрыли. Ник на схему глядит.

— Значит, вот в эту сторону — база, а вон в ту — место посадки неопознанного объекта. Разумно было бы сначала подобраться к ракетчикам и предварительно, так сказать, разнюхать обстановку. Принимаю решение: ввиду нехватки времени базу — на фиг. Что мы ее, освободим, что ли, если захвачена противником? Возвращаться будем, тогда, может, заглянем. Идем к объекту. Там наверняка основной гадюшник копошится.

— А мне кажется — там, — я к базе поворачиваюсь, чтобы слышать лучше. Вертолет у них взлетает. Если по звуку судить, так отечественный. Лишним шумоподавлением не отягощенный. Впрочем, я не специалист.

Ник тоже послушал, хмыкнул недоуменно и говорит:

— Ты лучше маскхалаты доставай.

Халатами своими трофейными Ник гордится, они каким-то образом то ли рассеивают, то ли скрадывают тепловое излучение. Человека в такой одежке только визуально обнаружить можно. Что проблематично ввиду эффекта «плавающего камуфляжа». Все-таки гады юсеры, это ж надо так зажраться, чтобы столь высокотехнологичную одежду сотнями тысяч штамповать. А мы какую-то смешную Португалию едва догоняем по валовому продукту на рыло.

Облачились и пошли, куда Ник сказал.

На противника наткнулись буквально через десять минут. Точнее, я бы наткнулся — Ник заметил. Трое в таких же, как у нас, натовских шмотках тащат на себе объемистые контейнеры. Идут почти в ту же сторону, что мы, пересекают наш курс под углом градусов в двадцать. Без оружия — ну, вообще оборзели. Топают, пыхтят. Один о корень запнулся, чуть не упал и говорит с выражением:

— Ф-ф-фак!

Другой ему по-юсерски:

— Ничего, доктор, уже недалеко.

«Доктор» матерится такими словами, которых я не знаю.

Я Нику едва слышным шепотом на ухо перевожу, чего могу.

Дали троице убраться подальше, чуть-чуть подправили курс, но прямо за юсерами не пошли. Еще минут через десять Ник забеспокоился, бинокль достал.

— Справа пост, — шепчет. — Почти ничего не вижу… Да оно и к лучшему. Однако, людно в нашем лесу становится. Что-то они там делают, суетятся. Ладно, идем дальше. По-моему, уже совсем близко.

И еще через пять минут мы в стенку уткнулись. Ник едва успел мне рот зажать, потому что я от неожиданности и страха взвыть собрался в полный голос.

Вроде лес. А поперек — невидимая стена. Не пускает дальше. Отталкивает мягко, но непреклонно.

У Ника лицо вытянулось.

— Это, — бормочет, — что-то новенькое.

Одной рукой стену пробует, другой… Впечатление такое, что правая рука входит глубже. А потом Ник изворачивается боком и заметно продвигается вперед. И застревает.

— Ловко сделано, — говорит. — Ну, Леха, останешься здесь. Ложись, отдыхай. Только веревку из рюкзака вытащи. Да, там еще один халат завалялся, его тоже давай.

А сам карабин — наземь, и халат расстегивает. И начинает доставать из-под халата все, что у него есть в карманах и вообще на теле железного, включая поясной ремень и перочинный ножичек. Складывает кучкой. Часы снимает. И резко — вперед.

Ка-ак он навернулся вперед носом! Чуть из сапог не выскочил.

Я к стене подхожу, руку левую в нее сую осторожно и чувствую, как браслет с часами по запястью поехал.

Ник шепотом ругается, не хуже того «доктора», разве что немного понятнее.

— Что ж за несчастье такое! Мало того, что с голыми руками идти, так еще и босиком!

В сапогах-то гвозди железные.

Ник обувь сбросил, индивидуальный пакет разорвал, обмотал портянки бинтом зеленым, чтобы не сваливались. Вздохнул тяжело, головой покачал, веревку в карман запихнул, запасной халат — для «языка», чует мое сердце — через плечо. Стоит, озирается.

— Кол бы вытесать, да боязно топором стучать — услышат. Ладно, там найду чего-нибудь… Барахло мое прибери и вон туда, под елочки падай. Да, вот тебе карта. Если до утра не вернусь, иди к машине и поезжай к деду Ерохе. Расскажешь все, что видел. Попадешься юсерам… А ты не попадайся! Ну, племяш…

— Ни пуха, — говорю.

Ник с заметным удовольствием к черту меня послал и трусцой за деревьями скрылся. Раз — и нету его. Хорошие у юсеров маскхалаты.

Я вещички собрал, под елки заполз, лежу, стараюсь не думать о стенке. Вообще стараюсь не думать. Потому как ничего не понимаю — ну совсем. Впрочем, если верить деду Ерохе, я не один такой на белом свете. Куда более, чем не один.

Очень хочется последовать совету деда и обождать, пока сверху не спустят информацию в части, нас касающейся. Пусть даже наврут с три короба. Пусть даже это юсеры врать будут. Просто если они насобачились такие стенки на голом месте сооружать… Не фиг об них рогами биться. Разумнее сдаться на милость победителя, сэкономив максимум сил, а потом низвести оккупанта путем выгрызания изнутри. У китайцев, говорят, неоднократно получалось. А русские что, хуже китайцев? Да русские хуже всех! Нас приди и завоюй — все равно получишь… Затяжную нервотрепку, а потом по морде. Хоть у татаро-монгол спросите.

Час лежу, за Ника переживаю. Два лежу…

— Принимай гостя, Леха. Ствол ему в ухо ткни для солидности.

Я от долгожданного шепота аж подскочил.

— Ну, ты даешь…

Он даже почти не запыхался, Ник. Садится, берет у меня сапоги, начинает обуваться.

«Язык» валяется полутрупом, слабо шевелясь. Упакован в маскхалат, руки связаны за спиной, рот грязным носовым платком заткнут и бинтом перехвачен для надежности.

— Леха, сунь ему берданку в рожу. А то он, кажется, не понимает, до чего все серьезно. Два раза сбежать пытался.

Я зверское лицо сделал и в глаз пленному из «Сайги» прицелился. Реальным таким движением, будто Ник мне что-то ужасное про «языка» сказал, и собрался я, значит, гада порешить.

Проняло беднягу — всхлипнул и шевелиться перестал.

— Как все смешно и глупо, — Ник шепчет, рассовывая по карманам свои причиндалы. — Я-то, дурень наивный, думал, что люди научатся читать мысли на расстоянии и поражать врага усилием воли. К этому, по идее, все должно идти. Духовную сферу развивать надо, она же у человечества в полной заднице! Такой неисчерпаемый резерв, и никак не задействован! Я верил, надеялся… Что уже внуки — пусть не мои, но хотя бы твои, Леха, — будут в любви объясняться взглядом, лечить болезни наложением рук, и понимать другого, как себя. А эти уроды… Фу! Рабы высоких технологий, мать иху так. Жалко, не вышло его комбез прихватить, не пролез бы через стенку. Там, по-моему, даже ширинка с микролифтом. А электроникой напичкан… И что их охранная система? Те же самые тепловизоры и радары, как у нас. Один-единственный русский мужик в юсеровском маскхалате — и никаких проблем…

— Ник, ты о чем?

— Да о том, что тормоз я и бестолочь. Обрадовался, в войнушку решил поиграть. Идем, Леха. Отконвоируем это чудо к машине, тогда и допросим чуток. Потешим самолюбие. А дальше посмотрим, куда его. На базу, наверное. Там уж, наверное, заждались хоть какого-то результата.

— А… А чего же юсеры по лесу бродят? — шепчу я, совершенно обалдев, в уходящую спину: Ник стволом карабина толкает «языка» перед собой. Пленный испуганно озирается, ствол беспокоит его очень.

— Да похоже, наши с юсерами в этом деле заодно. Видать, обе стороны до того в штаны наклали, что решили вместе бояться. Я тебе не сказал, ты уж извини, — показалось мне, будто на посту бойцы не с М-16, а с русскими «абаканами» стоят. Тогда не поверил, теперь — запросто. Международная кооперация. В свете прогрессивных веяний.

— Может, на пост его и отвести? Два шага ведь. А то чего-то мне тоже… Боязно.

— Этим дристунам, — Ник кивнул в сторону поста, — во!

И оттопырил средний палец.

— Если хотят, пусть отнимут, понял?

— Так что там было-то, за стенкой? — я хотел сначала ляпнуть «машина времени?», но удержался. Я Нику верил и не верил. Понимал его слова и не понимал. Чувствовал, до какой степени он раздосадован, обманувшись в своих ожиданиях. А еще — я ему был очень благодарен за то, что Ник, вроде бы, не расстраивался из-за пропажи с горизонта юсеров-завоевателей.

Знаете, это ведь не большое удовольствие — обозвав родственника и соседа параноиком, вдруг обнаружить, что он действительно псих, да еще и кровожадный.

— Звездолет там был, Леха. Офигенный.

Ник подумал и добавил:

— Жаль, что ты не видел. Словами не опишешь. Хотя… Теперь у нас есть заложник. Если доведем его в целости, конечно. Так что все может быть. Авось наглядишься вдоволь на дивную машину.

Еще подумал, вздохнул и сообщил:

— Юсерскую…

К машине мы заложника доставили почти без происшествий — только разок пришлось врезать ему прикладом, когда мимо шел вооруженный патруль. Ник с добычей расставаться не желал принципиально, хотелось ему все-таки самую малость в войнушку сыграть, а пленный сообразил, что мы от кого-то таимся, и возжелал этому кому-то сдаться. Ну… Получил. Сам виноват. Мы запихнули страдальца на заднее сиденье «козла», освободили от кляпа и принялись тешить самолюбие.

— Имя! Звание! Должность! — сдержанно рявкнул я.

— Отпустите меня! Пока не поздно! Вас уничтожат! Я ничего не скажу! — взмолился пленник на совершенно испохабленном юсерском наречии. Я едва разбирал слова, он сливал концы и начала воедино как француз, да еще и словно полный рот жвачки набил. Впрочем, он мог быть из какой-нибудь южной провинции.

Ник крепко дал ему в ухо. Даже я услышал звон.

На добавку Ник дал ему в глаз. Смачно. Я на полном серьезе решил, что сейчас увижу, как летят искры.

— Ты это… — пробормотал я в смущении. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— До свадьбы заживет, — обнадежил Ник. — Калечить не буду. Фанеру бы ему пробить — по-нашему, по-солдатски. А ну…

Свободной рукой он заставил пленного сесть прямо и начал бить его кулаком в грудину. С глубокомысленным, немного отстраненным выражением на лице.

Который уже раз в жизни я возблагодарил небеса за то, что Вооруженные Силы РФ теперь полностью контрактные. Не хотел бы я научиться так профессионально «фанеру пробивать».

Пленному хватило пяти-шести ударов.

— Кримсон! Стивен Кримсон, сэр! Сержант! Командир отделения биологической защиты!

— Какой-то дохлый у юсеров сержант пошел, — усомнился Ник.

— Да он вроде начхима, — перевел я.

— Начхимы, они, знаешь, разные бывают. А этот так… Бродил, цветочки нюхал. Ладно, спроси, как их сюда угораздило.

Тут Кримсон, видимо, собрался с духом, потому что заартачился и потребовал объяснений — кто мы, да откуда. Ник пробил ему фанеру вторично. Фанера едва не затрещала.

Увы, сержант-биолог почти ничего не знал. У корабля разладились какие-то жизненно важные системы «на выходе из прыжка» — я дословно передаю, — и он принужден был немедленно совершить аварийную посадку. Никогда такого раньше не случалось, судно было чрезвычайно надежным. Летел корабль домой. На Землю.

— А откуда вы шли?

— С Новой Англии.

— Хм… Цель рейса? Задача?

Кримсон задумался. Ник пошарил под сиденьем и извлек ржавые пассатижи.

— Доставка вспомогательной энергетической установки для атмосферного генератора, сэр! Послушайте, друзья, отпустите меня! Мы должны взлететь с минуты на минуту!

— Без тебя не улетят.

— Мы военный транспорт! Не гражданский! Вы понимаете?! Ах, вы же ничего не понимаете… Как… Как это случилось с нами? За что?! Отпустите меня, пожалуйста!

И тут сержант Кримсон расплакался.

— Не переживай, — Ник похлопал сержанта по плечу, тот от ласки вяло увернулся.

— Отпустите меня! Ради всего, что для вас свято! Еще остался шанс… Совсем немного времени…

— Мы думаем, — обнадежил Ник сержанта.

— Какой сейчас год?.. — прорвалось сквозь рыдания.

— Девятнадцатый.

— О… О-о-у-у…

— Слушай, Ник. Давай закруглять эту трагедию Шекспира. Мы не сможем от парня ничего добиться — я не понимаю толком, какие задавать вопросы. И… ты погляди, как его ломает. Мне, например, противно и стыдно. А тебе?

— Спроси, какой год у них! И как там Россия, спроси! Это же главное! Это…

И тут у Ника знакомо шевельнулись уши.

— В «собачник» его, живо! И к нашим!

Когда мы запихнули беднягу Кримсона в кормовой отсек «козла», вертолет был уже совсем близко. Тот вертолет. Чоппер.

— Раша! Раша! — успел Ник проорать Кримсону, волоча его к задней двери. — Как там Раша?!

— Фа-ак… Ю-у… Ба-ас-тард… — проныл Кримсон в ответ.

«Козел» натуральным козлом скакнул из ельника — я наступил на педаль от всего сердца.

Вертолет ходил над нами. Деревья мешали ему сесть, но зрение у него было, похоже, орлиное.

— Выпустим! — крикнул я. — Пусть вернется к своим! А то хреново все это кончится!

— Нельзя! Я сам хочу! Но нельзя! Такой подарок Родине! Кто мы будем, если отпустим его?!

— Ник, ты сумасшедший!

— Леха, это долг! Сержант поможет нам изменить мир! В лучшую сторону! Да, он мало знает! Но для нас — много!

Я чуть не врезался в сосну. Просека была настолько узкой, что даже малейший занос погубил бы нас. Больше всего наше передвижение напоминало бобслей. С учетом того, что бобслеисты трассу знают досконально, а я — ни ухом, ни рылом. Но мы двигались очень быстро. Отчаянно козля. В эту несгибаемую тачку нужно погрузить где-то полтонны, лишь тогда подвеска сожмется, и «козел» станет комфортен.

Кримсону в «собачнике» весело, наверное, было.

И тут вертолет пальнул.

Машину здорово тряхнуло, в лесу на мгновение стало очень светло. Я рискнул оторвать от дороги один глаз, и в зеркале обнаружил стену огня.

— Сэйв ми! — заорал сержант.

— Шат ап!

— Сэйв ми, рашенз!

Я опять чуть не влетел в дерево.

— Ты хочешь, чтобы мы — МЫ?! — спасли тебя?!

— Вы убили меня! Убили! Теперь спасите! Умоляю!

— С ума сошел от страха, — заключил Ник.

Вертолет пальнул снова, опять нам в корму, на этот раз попав заметно ближе.

— Сколько до базы, Ник?!

— Таким ходом еще пару минут! Я уже просвет вижу! Как тут включить мигалки и сирену?!

— Да хрен его знает!

Ник зашарил по центральной консоли. Машину бросало, попадать в кнопки было трудно.

Вертолет болтался где-то сверху, ужасно действуя на нервы. Забавно — в тот момент мне не было страшно вовсе. Я просто выполнял задачу: как можно быстрее доехать до своих и не разбиться. Скорость у нас реальная была километров пол ста, не больше, но в узкой щели воспринималась на все сто.

— Чего он перед нами не жахнет?! — озадачился Ник.

— Я, кажется, знаю, чего! Урод! Скотина! Вонючий параноик!

Страшно завывая сиреной и весело мигая лампочками — Ник таки нашарил кнопку, — мы выскочили на расчищенный участок и закозлили по кочковатому полю. В сотне-другой метров впереди из лесу выходила дугой подъездная дорога базы, и зеленели железные ворота с красными звездами. Мне даже не надо было к ним сворачивать — значит, разгона хватило бы вполне. Я собирался протаранить ворота и, петляя, укрыться за строениями базы. Пусть вертолет хоть все тут расстреляет, а я от него, как заяц, — финтами. На базе должны быть средства ПВО. И вообще, здесь живут военные, это их профессия — убивать и погибать.

Я не хотел ни того, ни другого.

Помню, как сейчас, эту картинку — я будто сфотографировал базу. Поднимающийся из-за домов вертолет. Наш, родной, такой хищный, прямо летучий крокодил, машина огневой поддержки. Перекошенные физиономии, прилипшие к окнам в будке КПП. Рядом два «Хаммера» — ага, много тут на них наездишь, по лесу-то — и застывшие в опупении юсеры числом особей с десяток. Получайте, гости дорогие, русский сувенир…

Ворота были совсем рядом, я крикнул: «Держись!».

И тут вертолет попал нам в корму.

Он именно туда с самого начала целился.

* * *

Щербак и Жуков стоимость павшего смертью храбрых «козла» выплатили в троекратном размере, после чего их из милиции уволили к чертовой матери за халатность.

Фээсбэшника Бруховца к той же матери уволили за потерю бдительности. Чуть ли не на следующий день близнецы встретили убитого горем чекиста в ресторане, взяли под руки, отвели в сортир и начали топить — сами догадываетесь, где. Как я и думал, это Бруховец капнул милицейскому начальству, что братцы запустили дела в Красной Сыти — вот их и понесло исполнять служебные обязанности в неудачный момент. Похлебав водички, Бруховец ожил, вырвался и, в свою очередь, прилично навалял близнецам. Всех троих повязали и упекли на пятнадцать суток.

Не знаю, за что именно, но, говорят, разжаловали и уволили командира ракетчиков.

Цепная реакция и до Красной Сыти докатилась — наши председателя сменили. Хотели еще народного депутата отозвать, да не нашли его. По сей день, наверное, лежит в ванне и из горла пьет. Аж завидно.

Никанор домой вернулся только года через два с лишним. Не думаю, что его столько времени спецслужбы допрашивали. Зато слухом земля полнилась, что папаня мой пообещал ему пулю в лоб. Правда, дед Ероха поправил: лучше в глаз — он же снимет с племянничка шкуру и набьет отличное чучело. По такому случаю тряхнет стариной. Я, честно говоря, призадумался над этим заявлением — что именно дед имел в виду?

Конечно, Ника, когда увидели, пальцем не тронули. Ограничились всеобщим игнорированием. На него смотреть-то больно теперь. Меня, в основном, поломало, а его больше контузило.

Мама постарела заметно. Отец сильно пьет. Отношения у них совершенно расклеились.

Мне остались две операции, и тогда я буду нормально ходить. Это еще два года на костылях. Оплачивает лечение АО «Красная Сыть», попросту говоря — все село вскладчину. Платит, как я понимаю, охотно.

Благодарная родина взяла с меня подписку о неразглашении государственной тайны, а взамен дала скромную пенсию по инвалидности.

Наверное, так мне и надо.

Мама вспоминает, что первое время я во сне разговаривал по-английски с каким-то Стивеном. Потом это прошло.

* * *

Значит, при выходе из прыжка у них случилась авария. На самом-то деле, я думаю, отказ систем был только следствием. Что-то произошло со временем и пространством, когда они прыгали — и корабль пострадал. Так или иначе, но они прилетели домой. Подали сигнал бедствия и пошли на аварийную посадку — уж на кого Бог уронит.

Довольно скоро они сообразили, что попали малость не туда домой. Вернее, как раз туда, но не тогда. Мне трудно представить себе их ужас. А может, ужаса особого и не было. Хотя бы потому, что военные, как я теперь понимаю, запрограммированы сначала изо всех сил выкручиваться, использовать малейший шанс любой ценой, а потом уже, когда спасутся — переживать.

Вероятно, они пошли по схеме, определяющей порядок действий при аварии на враждебной территории. Или потенциально враждебной. Постарались по максимуму задействовать преимущество отдаленного глухого района. Закрылись стеной, блокировали передачу любого сигнала электрической природы (дабы аборигены не смогли донести о происшествии), занялись починкой. Чтобы взлететь и, мне так кажется, снова прыгнуть. Назад, к неведомой Новой Англии? Видимо, да. И снова вперед, домой. А что им оставалось? Только попробовать воспроизвести ситуацию.

Конечно, их посадку засекли. И зря они гоняли над лесом свой вертолет. Чего хотели — осмотреться? А почему нет? Они были уверены в своем технологическом преимуществе над нами, дикарями. Им не пришел на ум апокалиптический образ русского мужика в юсерском маскхалате, с веревкой и без сапог.

Но и мы в ответ напрягли их, конечно, здорово. Больше, чем следовало бы. Хотя они же не спросили — чего это там у вас летит по небу большое и страшное, в количестве безумном, и садится в городе, до которого рукой подать. Не бомбить ли оно нас собирается? А то мы бы честно ответили — дон’т ворри, гайз, оно вас не бомбить, а изучать намерено. Оно привезло в город тучу разного начальства, и специалистов в ассортименте, и военных без числа, включая соотечественников ваших, две роты спецназа. При поддержке реббе Менахема Гибеля, чтоб он был здоров.

Еще им не повезло с очагами цивилизации поблизости — очень секретной военной базой и деревенькой Большие Пырки.

И конкретно с Никанором — совсем никому не повезло. Но дядя Ник, он в данном случае проходит, скорее, по графе «стихийные бедствия». И я его, в принципе, даже простил. В том принципе, что не желаю ему немедленной мучительной смерти. Ну его к черту, и Бог ему судья.

И всех нас. И всем нам. Когда я вспоминаю, как активно и почти что радостно — в едином порыве, хе-хе — Красная Сыть готовилась воевать… И когда свои эмоции тех дней освежаю в памяти — оторопь берет. И комком подкатывает к горлу страшное предположение. А не мы ли сами притянули себе на голову беду? Целый месяц отрезанное от жизни село набухало, как нарыв, в котором гноилась обида на цивилизованный мир и разные подавленные страхи. И будто нарочно рядышком Ник со своим душевным заболеванием бродит, а паранойя штука вирусная, в свое время один-единственный Сталин ею полстраны заразил… И, короче, гноилось оно, нарывало, коллективное бессознательное, а потом собралось воедино, да ка-ак шарахнуло по небу… А там, километров за полмиллиона и лет через двести-триста, звездолетик пролетал… А?

В точности, как Ник мечтал — усилием воли поражать врагов. При отсутствии врага поблизости — достанем хоть из грядущего. Не впервой.

Мне даже не стыдно, если это так и вышло. Только больно. Очень.

А с сержантом Кримсоиом, в общем, логично поступили. Единицей пожертвовали во имя будущего целого мира — такого, в каком жили. Значит, оно им нравилось, это будущее и этот мир. Убили парня со смешным, немного детским лицом человека, который всегда хорошо питался и не знал, похоже, ни одного из известных нам страхов кроме страха гибели. Он и вел себя будто отважный, но очень маленький пацаненок…

Действительно, не оставлять же неотесанным агрессивным дикарям такого гостя из будущего. Который знает мало, но дикарям и того — по уши.

Или не дикарям? Может… Русским?

Впрочем, уж на это мне точно наплевать. Меня волнует совсем другое.

Проклятый чоппер дважды мазал, потому что целился в Кримсона. Только в него. Потом он изящно и без жертв отбился от нашего вертолета, просто двигатель ему попортил слегка, и нырнул за стенку — там на миг открылась дыра. А через несколько минут стенка пропала, корабль взлетел, и больше его никто не видел.

Они не смогли защитить своего, не рискнули вступить с нами в прямую драку, чтобы вернуть его, и тогда просто убили. Они сработали чисто — ни один из наших не умер. Чисто и холодно.

Такие вот щепетильные ребята. Не то что мы, уроды безответственные — простой душевный парень Леха и его дядя, тихий параноик Никанор.

Знаете, я хочу верить, что они все погибли при очередном прыжке. Или сидят где-нибудь на Новой Англии нашего, девятнадцатого, года, на которую еще не ступала нога человека. И горючего для следующего прыжка — нету. Значит, сидят они там, за изучением Устава и строевой подготовкой коротают дни свои… Кукуют, так сказать. Пусть им воздуха надолго хватит.

Я был бы счастлив знать это наверняка. □

ПО ШОМБУРГСКОМУ СЧЕТУ

Давным-давно, когда англо-американский книжный рынок еще не заполонило новое поколение иллюстраторов научной фантастики — хладнокровных и мастеровитых профессионалов вроде Майкла Уэлана, Джима Бернса, Дона Майтца и иже с ними (со многими читатели «Вернисажа» уже имели возможность познакомиться), сердца фэнов 1940—1950-х принадлежали другим художникам. На современный взгляд — наивным и примитивным, каковой была и тогдашняя science fiction. Но в то же время — искренним, увлеченным, одержимым и устремленным в будущее. Как и вскормившая их литература, еще не успевшая вкусить запретного плода: коммерческого успеха.

Начинавшие в ту пору Азимов, Хайнлайн, Саймак, Брэдбери, Кларк и десятки других будущих звезд, а также сотни тысяч их преданных поклонников с замиранием сердца разглядывали обложки книг и журналов, выполненные тогдашними кумирами: Эдом Эмшуиллером, Фрэнком Келли Фризом, Джоном Шонхерром.

И Алексом Шомбургом.

Знаменитый иллюстратор научной фантастики и комиксов в 1930— 1960-х годах Шомбург родился на острове Пуэрто-Рико в 1905 году в семье процветающего плантатора, еще при испанцах перебравшегося на тропические Карибы из Германии. В 1912 году будущий художник вместе с тремя старшими братьями переехал в Нью-Йорк, где окончил школу и поступил в художественное училище — благо все братья Шомбурги неплохо рисовали, получив гены отца — художника-любителя. Алекс, в частности, считал своими учителями в живописи известных американских художников Максвелла Пэрриша, Нормана Рокуэлла и Томаса Харта Бентона.

В 1923 году братья открыли на Манхэттене коммерческую студию, специализировавшуюся на изготовлении наружной рекламы, художественном оформлении витрин и тому подобной деятельности. Среди клиентов братьев Шомбургов были многие известные компании, к примеру, крупнейший производитель электротехники «Westinghouse» (позже — «General Electric»). Ширма братьев Шомбургов просуществовала до 1928 года, а после краха нью-йоркской биржи в 1929 году и наступившего Великого Кризиса каждый пошел своим путем. Что касается Алекса, то он выбрал себе профессию иллюстратора научной фантастики.

Любопытно, что он начал рисовать фантастику за год до появления первого специализированного журнала — легендарного «Amazing Stories».

Как пишет скончавшийся в этом году биограф художника, известный американский фэн Йон Густаффсон (он как раз и подарил мне альбом Шомбурга на конвенции, проходившей в северном американском городке с любопытным именем: Москва, штат Айдахо): «В один прекрасный день 1925 года перед зданием в Нью-Йорке, где располагались редакции научно-популярных журналов «Science and Invention» и «Radio News», стоял высокий и худой молодой человек с характерными пуэрториканским загаром и черными усиками. Он был фанатом радиотехники и прибыл в Нью-Йорк специально для того, чтобы высказать редактору ряд накопившихся у него профессиональных замечаний. Редактором обоих журналов был Хьюго Гернсбек, молодого человека звали Алекс Шомбург, и тогда еще оба не предполагали, что их встреча станет исторической».

Исторической она стала потому, что как раз в это время Гернсбек задумал выпустить спецномер журнала «Science and Invention», посвященный будущему, и дальше вести эту тему. И для этого ему требовался художник, который мог бы рисовать не только «радио», но и «фантастику». И тут ему как с неба на голову упал Алекс Шомбург.

Когда год спустя Гернсбек сделал свое самое знаменитое изобретение — выпустил первый номер первого журнала научной фантастики, — одним из основных иллюстраторов «Amazing Stories» стал Шомбург. Позже он готовил обложки ко многим аналогичным изданиям — «Isaac Asimov's Science Fiction Magazine», «Thrilling Wonder Stories», «Science Fiction Plus», «Fantastic», «Startling Stories», «Galaxy Science Fiction» и «The Magazine of Fantasy and Science Fiction». А также ко многим книгам — в частности, тем, что сотнями выходили в популярной серии издательства «Асе Books» в 1950-е годы.

К началу 1930-х годов Шомбург уже неплохо зарабатывал, но основной доход приносили, разумеется, не иллюстрации для научно-фантастических журналов, а побочная «халтурка» в знаменитой на всю страну компании «National Screen Service». Занималась она тем, что делала по заданию киностудий «допремьерные» рекламные ролики — «трейлеры», в которых широко использовалась анимация. Шомбург получал в этой фирме до 100 долларов в неделю, и в те годы это были совсем неплохие деньги.

Сам художник вспоминал: «В ту пору вы могли накупить себе в продуктовой лавке на три доллара столько всего, что с трудом донесли бы до дому». В разгар экономического кризиса он приобрел скромный фанерный домик в штате Нью-Йорк и не мог устоять перед искушением купить новенький «бьюик», что в те годы считалось предметом роскоши.

Однако пик его популярности был впереди.

Славу и большие деньги Шомбургу принесли не книжные обложки и не иллюстрации в журналах, а комиксы. Он, в частности, создал одного из популярнейших героев «НФ-комиксов» — Капитана Америку, соперничавшего с Баком Роджерсом, Флэшем Гордоном, Суперменом, Бэтменом и прочим персонажами, вторую жизнь которым уже в наши дни дало кино. Тогда еще это были чисто рисованные картинки в газетах и отдельных цветных книжках-картинках, пользовавшихся невероятной популярностью.

Шомбург-иллюстратор научной фантастики совсем не похож на Шомбурга «комиксного». В его обложках к журналам и книгам все предельно серьезно, конкретно, выписано до мельчайшей детали: звездолеты, пейзажи других планет, фантастические животные… Раньше многих своих коллег Алекс Шомбург стал активно использовать распылитель красок (художника даже прозвали «королем пульверизатора»), добиваясь максимальной реалистичности (фотографичности) своих персонажей и артефактов. На его картинах убедительно все: если это звездолет, то верится, что он может летать почти со скоростью света; если орбитальная космическая станция, то она действительно производит впечатление чего-то огромного, функционального, приспособленного для жизни и труда десятков, если не сотни специалистов… Разумеется, это с поправкой на время, когда были нарисованы картины. Представления любителей фантастики о тех же звездолетах весьма разнились в 1940-е годы и сегодня.

Зато в своих комиксах Шомбург предельно условен, графичен, утрирован. И даже ироничен. Комиксы предполагают чрезмерность и некоторую несерьезность — и художник демонстративно изображает своих суперменов действительно «супер»! Такими, каких ждет любитель (преимущественно молодой) этого специфического жанра.

В годы второй мировой войны, когда Шомбурга не взяли в армию по возрасту, он решил выполнить свой гражданский долг не с ружьем в руке, а с карандашом. Теперь его герои — американцы-супермены — сражались с немецкими, итальянскими и японскими «сверхчеловеками». В целом же «военные комиксы» американского художника поразительно напоминают по стилю созданные в те же годы политические карикатуры наших Кукрыниксов.

А с середины 1960-х иллюстрации Шомбурга практически исчезли с обложек: пришли другие времена, и моду стали задавать другие художники. Он, правда, еще успел сделать несколько обложек и черно-белых иллюстраций для журналов «Analog» и «Isaac Asimov's Science Fiction Magazine», однако время таких, как Алекс Шомбург, неотвратимо ушло — и его работы заняли место в области научно-фантастической ностальгии. Умер художник в 1998 году, в конце жизни получив целый букет разнообразных премий — «Челси», «Ленсмен», Премию имени своего коллеги Фрэнка Пола и, наконец, специальную премию «Хьюго» в 1990-м.

Харлан Эллисон сказал о нем так: «Несмотря на всю подчеркнутую проработку деталей и сложность композиции, работы Алекса Шомбурга обворожительно, освежающе примитивны. В них нет ничего наивного — скорее, можно говорить об их обескураживающей невинности. Есть свое колдовство в том, что даже самый аскетичный звездолет в космосе обладает своей притягательностью — просто потому, что мы верим: эта махина способна унести нас куда-то подальше от опостылевшей реальности многоквартирных ульев-кондоминиумов, унылых скоростных автострад и фастфуда. В мир, который должен быть, но которого никогда не будет. Я один из тех, для кого «нарядность» не является достоинством и кому просто необходим этот оазис «примитивной мечты», и потому именно такие картины я называю Искусством с большой буквы».

Вл. ГАКОВ

Чарльз Шеффилд

НЕЗАКОННАЯ КОПИЯ

Иллюстрация Алексея ФИЛИППОВА

Проблемы надо решать. Блестящая мысль, и я с ней полностью согласен, в принципе. Бах! Одна пуля — и с проблемой покончено. Но, к сожалению, проблема играет не по правилам. Она не хочет, чтобы ее решали таким образом.

Я оглядел сидящих за столом. Это была моя лучшая аварийная команда. К несчастью, им сейчас предстояло лететь к Юпитеру, а я должен был спуститься на Землю. Меньше чем через сутки начнется процедура предварительного отбора кандидатов. Медлить нельзя, и если я не стартую через тридцать минут, то никак не успею вовремя.

Мне надо быть одновременно в двух местах. Я проклял про себя законы об авторском праве и ограничение, позволяющее делать лишь одну копию, и взялся за дело.

— Вы читали новое требование, — сказал я. — Знаете параметры. У кого есть идеи?

Гробовое молчание. Они решали проблему своими собственными, уникальными способами. Вольфганг Паули, казалось, совсем уснул, Томас Эдисон рисовал маленьких куколок на столешнице, Энрико Ферми, кажется, считал что-то на пальцах, а Джон фон Нейманн с нетерпением смотрел на всех троих. Я ничего этого не делал. Я очень хорошо знал: откуда бы ни пришло решение, оно появится не из моего мозга. Моя задача гораздо проще — проследить, чтобы готовое решение было воплощено в жизнь. И главное — чтобы решение было одно, а не четыре.

Молчание в комнате тянулось до бесконечности. Мозговой трест ничего не выдавал, а я наблюдал, как мелькают цифры на часах. Я должен был молчать и дать моей команде возможность подумать.

Я знал: подобные совещания сейчас проходят в офисах трех других концернов, но это было слабым утешением. У всех дело наверняка двигалось так же туго. Я знал игроков и мог представить себе эти сцены, несмотря на то, что все аварийные команды были разными. Группа концерна НЕТСКО не уступала в интеллекте группе нашего концерна РОМБЕРГ АГ: Нильс Бор, Теодор фон Карман, Норберт Винер и Мария Кюри. ММГ, крупный европейско-мексиканский концерн Маргита-Маркуса Гезельшафта, сконцентрировал свои усилия на технической мощи, а не на чисто научном понимании и творческом мышлении. Они пошли на больший риск и в дополнение к советскому конструктору ракет Сергею Королеву и американцу Николе Тесле присовокупили великого английского инженера девятнадцатого века Изамбарда Кингдома Брунеля. Он стал «гвоздем» программы; я всегда жалел, что он работает не со мной, но ММГ не соглашался даже подумать об обмене. Единственным реверансом ММГ в сторону теоретиков была странная кандидатура индийского математика Шринивасы Рамануджана, но этот невероятный квартет составил чертовски сильную команду.

И наконец, была еще команда концерна БП МЕГАТОН, которую я считал смешанной. Во всяком случае, я не понял логики их отбора. Они затратили миллиарды долларов на приобретение странной пестрой команды: Эрвин Шрёдингер, Давид Гильберт, Лео Сцилард и Генри Форд. Все эти господа были большими талантами, они знамениты в своих областях, но я сомневался, что они смогут успешно работать в одной команде.

Все аварийные команды сейчас бились над одной и той же проблемой. Она возникла, когда Пан-Национальный Союз внезапно объявил об изменении демонстрационной программы в фазе Б. Они хотели изменить условия столкновения, и подписанные с нами контракты позволяли это сделать. Как взять массу в миллиард тонн, уже запущенную к определенной цели, и направить ее в другой конечный пункт, с другим временем прибытия?

Не было смысла спрашивать, почему они захотели изменить параметры места встречи. Таков их выбор. Некоторые наши руководители объясняли странный поступок ПНС обычной кровожадностью, но я не мог с этим согласиться. С четырьмя многонациональными концернами заключили контракты на выполнение в космосе самой крупной технической задачи в истории человечества. Предстояло снять малые астероиды (всего около километра в поперечнике, но массой каждый в миллиард тонн) с их естественных орбит и направить в систему Юпитера, где они должны были с высокой точностью встретиться в намеченных точках со спутником Ио. Каждому концерну поручили самостоятельно выбрать астероид и метод его перемещения, но довольно жестко ограничили расход энергии на перемещение и время на проведение этой операции.

За выполнение столь глобальной задачи ПНС был готов заплатить каждой группе по восемь миллиардов долларов. Эта сумма выглядит очень внушительно, но я знал цифры наших расходов. На сегодняшний день, когда проект еще не завершен (встречи с луной назначены через восемь дней), компания РОМБЕРГ АГ уже израсходовала четырнадцать с половиной миллиардов. Запланированные расходы уже превышены в два раза. Я готов поклясться, что три другие группы терпят примерно такие же убытки.

Почему?

Потому что это всего лишь фаза Б, а проект состоит из четырех фаз.

Первая была посвящена конструкторской проработке, в результате которой были назначены четыре премии за демонстрационный проект фазы Б. Задача второй, над которой сейчас работали четыре концерна, состояла в проверке осуществимости проекта полного преобразования Европы. Настоящие деньги появятся в будущем, на фазах В и Г. ПНС выплатит их одному-единственному концерну, и эта премия зависит, главным образом, от результатов выполнения фазы Б. Следующие фазы требовали доставки пятидесяти астероидов к точкам столкновения с Европой (фаза В), за которой следовали операции по изменению температуры на поверхности луны (фаза Г). Стоимость контракта на третью и четвертую фазы должна составить около 800 миллиардов долларов. Это была та рыбка, которую пытались поймать все концерны, и именно поэтому они столь щедро тратили свои деньги на фазе Б.

К концу программы в целом всю поверхность Европы покроет океан глубиной в сорок километров. И тогда начнется настоящее веселье. Какой-нибудь подрядчик начнет строить там термоядерные электростанции и морские фермы для выращивания первых прокариотических видов бактерий.

Ставки были высокими, и если ПНС добивался, чтобы все выкладывались по полной программе, то он действовал правильно. Его люди все время подбрасывали маленькие сюрпризы, чтобы смоделировать тысячу и один сбой, которые могли произойти на последних фазах проекта.

Пока я сидел и нервничал, моя команда постепенно оживала. Ферми мерил шагами комнату, что всегда служило хорошим признаком, а Вольфганг Паули нетерпеливо стучал по клавишам компьютера. Джон фон Нейманн не шевелился, но так как он делал все расчеты в уме, это ничего не значило.

Я бросил взгляд на часы. Мне пора было уходить.

— Есть идеи? — повторил я.

Фон Нейманн резко рубанул рукой воздух.

— Нам надо сделать выбор, Аль, причем четырьмя или пятью способами.

Остальные закивали.

— Проблема только в эффективности и скорости, — прибавил Ферми. — Я могу дать тебе оценку порядка величины эффектов по всей программе в течение получаса.

— В течение пятнадцати минут. — Паули повысил ставку.

— Нет необходимости соревноваться по этому поводу. — Эти четверо собирались устроить настоящую схватку из-за методов (они всегда так делали), но у меня уже не оставалось времени. Важно было услышать от них, что задача в принципе разрешима. — Вам не надо торопиться. Что бы вы ни решили, с этим придется подождать до моего возвращения. — Я встал. — Том!

Эдисон пожал плечами.

— Ты надолго улетаешь, Аль?

— На два дня максимум. Сразу же после процедуры отбора кандидатов отправлюсь назад. — Это было не совсем правдой; когда закончится отбор кандидатов, меня ждут еще другие дела, не имеющие отношения к моей аварийной команде, однако двух дней должно хватить на все.

— Желаю повеселиться! — Эдисон небрежно махнул рукой. — К тому времени, когда ты вернешься, я подготовлю для тебя чертежи.

Что и говорить: эти ребята не всегда оказываются правы, но самоуверенности им не занимать.

* * *

— Освободите проход. В сторону!

Охранники пробирались вперед, прокладывая узкий коридор в густой толпе. Тот, который был передо мной, расталкивал людей головой в шлеме, не обращая внимания, кого отбрасывает в сторону.

— Шевелись! — кричал он. — С дороги, с дороги!

Мы спешили. Перед отлетом на верхней палубе царило столпотворение, поэтому мне пришлось для начала до минимума сократить время на пересадках, а потом нас на полчаса задержали на входе в атмосферу. Мы нарушили все ограничения скорости движения в атмосферном секторе, но все равно не смогли наверстать упущенное время. Первый тур отбора кандидатов начнется через несколько секунд, и я должен принимать в нем участие.

Худая женщина в зеленом пальто вцепилась в мою руку, когда мы на мгновение застряли в людской толпе. Лицо ее было серым и мрачным, на шее висел плакат.

— Вы могли бы не торопиться с законом об авторском праве! — Ей приходилось кричать сквозь гомон толпы. — Это ничего вам не стоит, а посмотрите, скольких несчастий вы могли бы избежать! То, чем вы занимаетесь — безнравственно! ЕЩЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ!

Последние слова она уже прокричала, это был лозунг нынешнего года — «Еще десять лет!». Я выдернул руку, так как охранник впереди меня сделал внезапный рывок вперед, и меня понесло вслед за ним. Дискутировать с этой женщиной было бесполезно. Если это безнравственно, то при чем тут лишние десять лет? Если бы каким-то чудом им пообещали еще на десять лет отложить закон о праве на производство копии, что тогда? Я знал ответ. Они попытались бы выторговать у Пан-Национального Союза еще лет пятнадцать или двадцать. Когда откупаешься от кого-нибудь, ответные требования лишь растут. Мне это слишком хорошо известно. Человек никогда не бывает доволен тем, что получает.

Мы с Джо Делакортом вбежали в зал и бочком пробрались к нашим местам. Вся предварительная ерунда уже закончилась, и начинался настоящий бизнес. В зале царило кошмарное напряжение. Если честно, большая его часть исходила от журналистов. Они были готовы поднять невероятную шумиху, обнародуя данные об отборе по всей Системе. Если бы не средства массовой информации, ПНС не стал бы проводить отбор кандидатур на этих заседаниях. Мы бы все связались по Сети и сделали дело цивилизованно.

Да и вообще ажиотаж был преждевременным. Профессионалы — я и еще несколько человек — проявят интерес к происходящему не раньше завершения десяти раундов. Только когда кандидаты будут отобраны и тележурналисты уйдут, все четыре группы соберутся и начнется настоящий торг. «Мой девятый раунд плюс пятый за ваш второй». «Возможно, если вы прибавите 10 миллионов долларов и кандидатуру десятого раунда на следующий год…»

Тем временем микрофон взял представитель компании БП МЕГАТОН.

— Первая кандидатура, — произнес он. — Роберт Оппенгеймер.

Я взглянул на Джо, тот пожал плечами. Оппенгеймер был идеальной кандидатурой — блестящий ученый и одновременно практичный человек, готовый работать с другими людьми. Он умер в 1967 году, так что первый срок действия авторского права истек в последние двенадцать месяцев. Я знал, что его семья просила продлить ей авторское право, но получила отказ. Теперь БП МЕГАТОН стал единственным обладателем авторского права на еще один срок жизни.

— Торгуемся? — шепнул Джо.

Я покачал головой. Нам пришлось бы разориться и отказаться от участия в отборе следующего года, чтобы заставить БП отдать Оппенгеймера. Представители других концернов, очевидно, приняли такое же решение. Послышалось щелканье клавиш ввода: окружающие меня люди обновляли портативные базы данных. Я сделал то же самое при помощи огрызка карандаша и сложенного листочка желтой бумаги, поставив галочку рядом с его именем. С Оппенгеймером вопрос решен, я мог забыть о нем. Если каким-то чудом одна из четырех команд прозевает еще одну из лучших кандидатур, мне следует тут же провести ревизию своего списка.

— Первая кандидатура, компания НЕТСКО, — произнес другой голос. — Петер Джозеф Уильям Дебай.

Еще один вполне естественный выбор. Дебай был нобелевским лауреатом по физике, теоретиком, отлично разбирающимся в прикладной технологии. Он умер в 1966 году. Нобелевские лауреаты в области естественных наук, особенно с такой практической жилкой, уходили быстро. Как только истекало авторское право на них, их кандидатуры немедленно называли другие.

Это не означает, что обычно все шло гладко. Самым известным, разумеется, стал случай с Альбертом Эйнштейном. Когда в 2030 году закончился срок его авторского права, концерн БП МЕГАТОН на предварительном отборе назвал его первым. Скорее всего, это решение далось им нелегко. Ходили слухи, что они потратили свыше 70 миллионов только на моделирование, прежде чем решили сделать его своей главной кандидатурой. Просочилась информация, что сейчас клонированный человек демонстрирует поразительные способности к шахматам и музыке, но совсем не интересуется физикой и математикой. Если это правда, то БП МЕГАТОН спустил два миллиарда долларов в черную дыру: один миллиард непосредственно Пан-Национальному Союзу за приобретение авторского права и еще один за сам процесс клонирования. С теоретическими способностями всегда есть риск: невозможно предвидеть, в какой области они проявятся.

Теперь свой первый выбор сделал концерн ММГ. Они выбрали другого нобелевского лауреата, Джона Кокрофта. Он также умер в 1967 году. Пока что все названные кандидатуры были совершенно предсказуемыми. Три концерна отбирали прославленных ученых и инженеров, которые умерли в 1966 и 1967 годах и теперь, по истечении срока семейных прав удержания, впервые стали доступными для клонирования.

Концерны поступали логично, но из-за этого отбор проходил очень вяло. Может быть, пора изменить положение. Я встал и объявил нашу первую кандидатуру.

— Первая заявка от концерна РОМБЕРГ АГ, — произнес я. — Чарлз Протеус Стейнмец.

Мое заявление вызвало замешательство в рядах журналистов. Вероятно, они никогда не слышали о Стейнмеце, что служило подтверждением их позорного невежества. Стейнмец — одна из ярчайших фигур в науке прошлого столетия. Тщедушный горбун, но в области мышления он был способен, фигурально выражаясь, сто раз отжаться на одной руке. Даже я о нем слышал, а ведь мало кто из моих коллег может заподозрить меня в интересе к физике.

По жужжанию в рядах журналистов я понял: они сверяются со своими базами данных, забираясь дальше в глубь времен. И все же им не понять главного в процессе отбора клона. Важна не только дата смерти (кандидат, умерший менее семидесяти пяти лет назад, не попадает под действие закона об авторском праве). Эту тривиальную задачу решит любой ежегодный справочник. Вам еще нужно оценить и другие факторы. Вы знаете, где находится тело? Вы абсолютно в этом уверены? Все тела покойников через семьдесят пять лет выглядят одинаково. А если вам удалось раздобыть тело подлинного патриарха науки, — скажем, ему больше двух веков, — возникают другие странные проблемы, которые все еще до конца не поняты. Когда концерну НЕТСКО несколько лет назад повезло и они клонировали Готфрида Вильгельма Лейбница, три остальных концерна сначала завидовали. Лейбниц был настоящим гением-универсалом, супермозгом семнадцатого столетия, талантливым во всем. НЕТСКО разработал улучшенную методику выращивания клеток, и еще ему удалось обнаружить тело Лейбница в ничем не примечательной могиле в Ганновере.

Почти год специалисты НЕТСКО ходили, задрав носы, пока клон не извлекли из парниковой камеры, чтобы начать обучение. Однако он совсем не был похож на старые портреты Лейбница и не мог усвоить даже простейших абстрактных понятий. «Ого! — воскликнули журналисты. — Не то тело».

Но все было не так просто. На следующий год концерн ММГ продублировал методику выращивания клеток НЕТСКО и попытался клонировать Исаака Ньютона. В этом случае не было никаких сомнений, что тело подлинное, потому что оно пролежало не потревоженным под плитой в лондонском Вестминстерском аббатстве с 1727 года. Результаты принесли такое же разочарование, как и в случае с Лейбницем.

Теперь НЕТСКО и ММГ стали очень консервативными. На мой взгляд, даже слишком. Но с тех пор никто не пытался клонировать людей, умерших до 1850 года.

Предварительный отбор протекал все так же осторожно и закончился через пару часов. Та же группа протестующих пикетировала здание, когда я уходил. Я попытался незаметно проскользнуть сквозь толпу, но они, наверное, видели мое изображение на одном из наружных экранов, транслировавших заседание. В меня вцепились какой-то человек в красном спортивном костюме и та же худая женщина в зеленом — по-прежнему с плакатом на шее.

— Можно с вами побеседовать одну минутку? — Мужчина в красном говорил очень вежливо.

Я заколебался, зная, что на нас нацелены камеры репортеров.

— Только быстро. Я сейчас работаю над проверкой осуществимости проекта, как вам известно.

— Я знаю. Все идет хорошо? — Он отличался от большинства участников демонстрации, спокойный и явно интеллигентный. И поэтому более опасный.

— Хотел бы я ответить «да», — сказал я. — В действительности, все идет очень плохо. Вот почему мне так не терпится вернуться к своим занятиям.

— Понимаю. Я только хотел спросить: почему вы — я не имею в виду вас лично, я имею в виду концерны, — почему вы считаете необходимым использование клонов? Вы могли бы выполнить работу и без них, не так ли?

Я немного поколебался.

— Позвольте мне выразиться так. Мы могли бы выполнить работу и без них, точно так же, как могли бы кое-как справиться, если бы нам запретили использовать мощности компьютеров или ядерную энергию. Эти проекты можно было бы осуществить, но с неизмеримо большими трудностями. Клоны позволяют увеличить мощность мыслительного процесса на порядки. А теперь позвольте задать вопрос вам. Почему мы должны обходиться без клонов, если они доступны и полезны?

— Из-за их семей. Вы не имеете права делать их семьи несчастными. Родственникам больно видеть, как клонируют дорогих им людей, а они не имеют даже права голоса в этом вопросе. Какая жестокость! Разве вы этого не понимаете?

— Нет, не понимаю. А теперь послушайте меня минутку. — Камеры были по-прежнему нацелены на меня. Появилась возможность сказать еще раз то, что необходимо повторять снова и снова. — Семья владеет правом на создание копии человека в течение семидесяти пяти лет после его смерти. Так что, если вы лично помните своих дедушку или бабушку, вам должно быть уже около восьмидесяти лет, а при взгляде на вас ясно, что вам еще нет и сорока. Спросите себя: почему всем вашим пикетчикам примерно по тридцать лет? Никому из вас не может быть «больно», как вы выразились.

— Но есть родственники… — возразил он.

— О да, родственники. Вы являетесь родственником одного из тех, Кого клонировали?

— Пока нет. Но если эта практика будет продолжаться…

— Послушайте меня еще минутку. Давным-давно было полно людей, которые считали, что неправильно продавать широкой публике книги, где описан секс. Они требовали запрета этих книг. Но никто никого не принуждал покупать эту литературу. Нет, составители петиций хотели, чтобы другим людям запретили покупать то, что не нравится им. И ваши борцы за продление срока авторского права недалеко от них ушли. Вы действуете от имени родственников тех людей, которых клонировали. Но вы, по-видимому, никогда не задавали себе вопрос: если клонирование столь пагубно, почему потомки клонов сами не подают жалоб? Вы знаете, что это так. Вы никогда их здесь не видели.

Пикетчик покачал головой.

— Клонирование безнравственно!

Я вздохнул. К чему тратить силы? Ни одно слово из сказанных мною не дошло до него. Это не имело большого значения — я все равно говорил для журналистов, но фанатизм, маскирующийся под защиту интересов общества, это жалкое зрелище. Я такого повидал достаточно в своей жизни.

Я двинулся было вперед, к ожидающему меня аэрокару. Дама в зеленом снова схватила меня за руку.

— Я собираюсь составить завещание, чтобы меня кремировали. Вам меня никогда не заполучить!

«Это я вам обещаю, леди!» — сказал я мысленно и направился к машине, чувствуя все большее желание вернуться в чистые и рациональные области пространства. Против клонирования существует лишь один веский аргумент, всего один. Оно увеличивает общее количество людей, а мне это количество и так уже кажется слишком большим.

* * *

Я отсутствовал всего тридцать часов; но когда вернулся в штаб-квартиру, то узнал, что в мое отсутствие возникли новые проблемы. Целых пять. Я просмотрел письменное резюме, оставленное для меня Паули.

Во-первых, один из тридцати двух ускорителей, установленных глубоко под поверхностью астероида, не отвечает на телеметрические запросы с требованиями прислать данные о положении дел. Нам пришлось сделать вывод, что он вышел из строя, и исключить его из схемы конечного запуска.

Во-вторых, начинается крупная вспышка на Солнце. С нею мы ничего не могли поделать, но это означало, что придется заново рассчитывать мощность магнитного и электрического полей вблизи Ио. Они изменялись с преобразованием магнитосферы Юпитера, а это имело большое значение, потому что аварийная команда в мое отсутствие нашла общее решение проблемы выбора точки столкновения и времени прибытия. Для этого необходимо было надежно соединить астероид с трубкой потока электрического тока силой в пять миллионов ампер между Ио и Юпитером, чтобы откорректировать конечную траекторию столкновения.

В-третьих, перестал поступать поток видеоинформации от одного из наших спутников-наблюдателей, находящегося на синхронной орбите с Ио.

В-четвертых, в наш астероид весом в миллиард тон врезался микрометеорит необычайно крупных размеров. Его масса составляла несколько килограммов, и двигался он быстро. Он упал рядом с осью центра массы, и теперь весь астероид приобрел тенденцию постепенно отклоняться от нужного направления ориентации в пространстве.

В-пятых (и последних), на поверхности Ио возник новый, очень активный вулкан. Он выбрасывал серу на высоту нескольких сотен километров и мешал видеть ориентиры в точке конечного столкновения.

Ознакомившись со взглядами Паули на все проблемы, я включил переговорное устройство и задал ему всего один вопрос:

— Вы сможете справиться со всем этим?

Задержка ответа составила почти две минуты. Мои специалисты летели к системе Юпитера, чтобы присоединиться к остальной команде, работающей над проектом, и провести анализ ситуации на месте, и уже удалились на значительное расстояние. Если я не последую за ними в ближайшие день-два, задержка радиосигналов сделает связь практически невозможной. В данный момент Юпитер находился на расстоянии сорока пяти световых минут от Земли.

— Сможем, Аль, — наконец ответило изображение Паули. — Если в течение нескольких ближайших часов не возникнет ничего экстраординарного, мы справимся.

— Люди из ПНС именно так и планировали. Продолжайте, но пришлите мне полные расшифровки.

Я оставил систему включенной и прошел в соседнюю комнату, чтобы изучить заметки, которые сделал раньше по пяти проблемным областям. Я относил проблему к одной из двух основных категорий: природное явление или неисправность искусственно созданного элемента. Из пяти последних трудностей вулкан на Ио и солнечная вспышка относились к левой колонке: природные и непредсказуемые события, первая категория. Отсутствие телеметрии с ускорителя и потеря видеоданных со спутника — вторая категория: сбой нашей системы. Они заносились в правую колонку. Я долго колебался по поводу пятого события, удара метеорита; в конце концов, с каким-то дурным предчувствием я также отнес его к событиям первой категории.

Мне бы хотелось как можно скорее вылететь вслед за командами специалистов к Юпитеру, чтобы захватить последние часы демонстрации. Однако меня удерживали два дела. Воспользовавшись закодированным каналом связи с штаб-квартирой концерна РОМБЕРГ АГ на геостационарной орбите, я запросил данные о положении дел в каждом из баков для выращивания клонов. Никаких аномалий не наблюдалось. К тому времени, как мы вернемся после завершения фазы Б, еще три клона будут готовы к переходу в центр обучения. Мне необходимо было присутствовать при этом.

Далее. Я должен просмотреть и одобрить приобретение одноразового авторского права на всех турах предварительного отбора на Земле. Чтобы вы имели представление о важности правильного выбора, скажу: наш бюджет на следующий год составлял 20 миллиардов долларов. Здесь возникал неизбежный вопрос: был ли наш выбор безупречно точным?

Этот вопрос являлся ключевым для каждого концерна. Я уже упоминал НЕТСКО и его проблему с Эйнштейном, но и наш РОМБЕРГ АГ имел свой опыт неудач. Мендель, родоначальник генетики, в нашем исполнении оказался полным бездарем. То же произошло с Лоренсом, изобретателем циклотрона, нашим вторым кандидатом из 1958 года. Мы обменяли его (совершенно случайная удача!) на Вольфганга Паули и 40 миллионов долларов. И тем не менее это была крупная ошибка; промахи конкурентов служили слабым утешением. Новоиспеченный Маркони при портретном сходстве и блестящем уме оказался столь ленивым, что проваливал проект за проектом. Я пристроил его на тепленькое местечко, не требующее больших усилий, и разрешил заниматься тем, что его интересует — в основном спортом и хорошенькими женщинами.

Словом, главную проблему составлял вопрос: какие именно качества великого человека будут унаследованы?

Ответить на него очень сложно. Теория эволюции была выдвинута 170 лет назад, но мы все еще ведем старую битву под названием «Природа против Воспитания». Определяется ли человеческий гений наследственностью или той средой, где рос индивидуум? Один старый аргумент против клонирования гения был основан на примате воспитания. Он звучит так: «Индивид есть продукт как наследственности (а это все, что вы получаете в клоне), так и окружающей среды. Поскольку невозможно воспроизвести привычную обстановку, родителей, дедушек и бабушек, друзей и учителей человека, то вы не можете вырастить клон, который был бы в точности похож на оригинал данной личности».

Я согласен с такой логикой. Если вы возьмете две горошины из одного стручка и закопаете одну глубоко в почву рядом с высокой стеной, а другую посадите неглубоко на открытом месте, они просто обязаны приспособиться к ситуации, чтобы успешно расти. Та горошина, что рядом со стеной, должна получить достаточно солнечного света и может этого добиться, увеличив до максимума площадь листьев. Та, что закопана неглубоко, должна получить достаточно влаги и делает это, выпуская больше корней. Самой лучшей будет та разновидность гороха, чья генетическая составляющая позволяет ему адаптироваться к среде, которая ему досталась.

Люди не горошины, но в одном отношении они не слишком отличаются от них: некоторые имеют лучший, чем у других, генетический код. Это все, чего можно требовать. Если вы клонируете человека из прошлого века, то вам вовсе не нужно, чтобы клон был идентичен оригиналу. Нам нужен тот, кто может адаптироваться и процветать в сегодняшней среде. Успех оригинальной матрицы клона говорит нам самое главное: мы имеем дело с незаурядным мозгом. То, что думает этот мозг в 2040-м году, должно отличаться от того, что он думал бы в 1940-м году, иначе от клона не будет никакой пользы.

Все эти аргументы и сотни других проносились в моей голове, пока я просматривал список за этот год. В конце концов я пометил кандидатуру Дж. Б. С. Холдейна, которую мы рассматривали и отвергли три года назад по причине его неуправляемости. Надо бы пересмотреть наше решение и приобрести право на его копирование. Он имел дикие, взгляды на политику и общество, но умом обладал незаурядным. Я подумал о том, что за последние несколько лет многое узнал о взаимодействии с учеными, которые были непростыми личностями.

Подытожив список, я переслал его Джо Делакррту, который еще находился на Земле, а сам направился в зал транзита. Там меня ожидала личная пассажирская гондола. Я надеялся, что получу хорошую гондолу. Мне предстояло провести в ней самое меньшее восемь последующих дней. Во время моего последнего путешествия в систему Юпитера внутреннее освещение судна и внешняя антенна вышли из строя через три дня. Вы когда-нибудь сидели в темноте в течение семидесяти двух часов в ста миллионах миль от ближайшего человеческого существа, не имея возможности посылать и принимать сообщения? Я не знал, понял ли кто-нибудь, что я попал в беду. Мне оставалось лишь уповать на лучшее, сидеть почти неподвижно, потому что в этих скорлупках очень тесно, и смотреть на звезды.

На сей раз судно было в хорошем рабочем состоянии. Я мог принимать участие в решении всех проблем, которые сваливались на проект в течение следующих четырех дней. Их было полно — от глобальных до пустячных. Один из кораблей-заправщиков лишился главного ионного привода. Заправщик представлял собой всего лишь огромный мешок с маленьким двигателем, и у его компьютера почти совсем отсутствовал мозг, его не хватало даже но то, чтобы рассчитать оптимальную работу своих приводов. Нам пришлось гоняться за ним и направлять, куда нужно, словно это был огромный неуклюжий слон. Затем три человека из команды по наблюдению за столкновением свалились с пищевым отравлением — сальмонелла, и почти наверняка по собственной вине. Можно сколько угодно твердить о необходимости выбрасывать испорченную пищу, но невозможно заставить этих болванов прислушаться к вам.

Потом, для разнообразия, мы потеряли сенсор, исключительно из-за плохо составленной программы. При переводе объективов одной из систем передачи изображения со звезд на Ио — Юпитер мы провели их прямо через солнечный диск и сожгли все фотоэлементы. По мнению инженеров, такого рода грубейшие промахи не должны допускать люди старше детсадовского возраста, но кто-то это сделал.

Технические ошибки исправить легко. Гораздо опаснее, когда одна из групп координаторов конечного этапа сближения, команда из двух мужчин и одной женщины, выбирает день накануне встречи с Ио для бурного выяснения личных отношений. Они находились в миллионах километров от всех остальных, так что мы не могли ничего предпринять, разве что провести с ними беседу. Мы это сделали; оставалось надеяться, что они не прикончат друг друга. Теперь мы строили планы, как обойтись без их данных, если придется.

Наконец, за день до столкновения незапланированный и нештатный запуск ракеты на передней поверхности астероида вызвал значительное изменение скорости всего тела.

Мне следует объяснить, что я ничего или почти ничего не делал для решения этих проблем. Я думал чересчур медленно и был слишком невежествен. Пока я еще только старался понять, каковы параметры проблемы, моя аварийная команда уже набрасывалась на нее. Они швыряли друг другу предложения и контрпредложения с такой быстротой, что я едва успевал их улавливать, не то что высказываться. Например, в случае с аномальным запуском ракеты, о котором я упоминал, для компенсации нежелательной тяги требовалось провести сложную работу боковых и радиальных двигателей, которые подтолкнули и раскачали бы астероид и вернули его на правильную траекторию. Команда в течение нескольких минут разработала нужные методы, менее чем за полчаса составила необходимые программы оптимизации и осуществила на практике свое решение раньше, чем я сумел понять конфигурацию всего происходящего.

Так чем же я занимался, пока все это происходило? Я продолжал заполнять свои две колонки: природное явление — или отказ искусственного элемента. Список неуклонно рос, и я проводил много времени, обдумывая его.

Приближались последние часы, и все концерны на предельной скорости трудились над решением собственных проблем. В техническом проекте такого размаха могли возникнуть тысячи сбоев. Мы работали в экстремальных физических условиях, в сотнях миллионов километров от Земли и стандартных условий испытаний. В интенсивном поле из заряженных частиц вблизи от Ио тросы рвались при нагрузках гораздо ниже расчетных, высоковакуумные сварочные швы начинали пропускать воздух, а боковые реактивные двигатели при включении не выполняли запланированную коррекцию положения в пространстве. И вдобавок ко всему напряжение, изолированность и чуждое окружение оказались слишком большой нагрузкой для некоторых работников. К техническим отказам прибавились отказы человеческого материала. Испытание оказалось более суровым, чем было предусмотрено.

Я наблюдал за действиями трех других концернов почти так же пристально, как и за нашими собственными. За пять часов до назначенного времени контакта у НЕТСКО, очевидно, произошла потеря связи с их системой управления астероидом. Вместо того, чтобы следовать в точку столкновения с Ио, астероид отклонился в сторону и полетел по спирали к громаде самого Юпитера.

БП МЕГАТОН вышел из игры за три часа до назначенного времени столкновения, когда мощный взрыв одного из передних бустеров на их астероиде заставил километровой длины тело кувыркаться с огромной скоростью. В течение часа благодаря какому-то чуду импровизации их команда нашла способ стабилизировать вращающуюся массу. Но к тому времени было уже слишком поздно, чтобы вернуться к назначенному времени и месту. Их астероид врезался в поверхность Ио на час раньше срока, и длинный каплевидный шлейф взрыва взлетел над бурлящей поверхностью.

После этого мы остались вдвоем, ММГ и РОМБЕРГ АГ. У обоих дел было невпроворот. Система Юпитера насыщена большим количеством электрической, магнитной и гравитационной энергии, чем любое другое место Солнечной системы, за исключением самого Солнца. Два оставшихся концерна старались направить свои астероиды точно в пункт приземления сквозь сильную бурю помех, которые заставляли брать под сомнение все команды управления и все данные телеметрии. В последний час я даже не следил за переговорами между членами моей аварийной команды. О, я слышал их достаточно хорошо. Я просто был не в состоянии их понять настолько, чтобы контролировать происходящее.

Паули бросал замечание фон Нейманну, и пока я пытался его осознать, фон Нейманн успевал провести оценку ситуации, затребовать у компьютера отчет о положении дел, задать пару вопросов Ферми и отдать распоряжение Эдисону. Одновременно он ухитрялся просматривать записки и наброски диаграмм, поступившие от этих двоих. Не знаю, было ли то, что они делали, потенциально доступно моим умственным способностям, я только знаю, что скорость их действий в пятьдесят раз превышала мои возможности. И не имело большого значения, что именно я понял — они работу выполняли.

Я все еще пытался вносить все проблемы в свои две колонки, но делать это становилось все сложнее.

В течение последнего часа я не смотрел на то, что творит моя собственная команда, и не слушал их. У нас одна полоса частот телеметрии была отдана наблюдению за проектом ММГ, и мое внимание все больше и больше привлекали их действия. По моим предположениям, у них возникли те же самые проблемы со связью, что и у нас — это потрескивающее разрядами поле вокруг Ио создавало трудности всем. Но наша команда с ними справлялась. Они плавно двигались к точке столкновения.

А затем, когда оставалось всего десять минут, была сделана последняя маленькая поправка. Она должна была представлять собой крохотный толчок, созданный радиальными реактивными двигателями. Достаточный, чтобы скорректировать место посадки с точностью до нескольких сотен метров. Вместо этого раздался радостный рев реактивных двигателей, вышедших из-под контроля и заработавших на полной тяге. В течение нескольких секунд астероид ММГ вел себя, как обычно (миллиард тонн имеет огромную инерцию), а затем лениво начал дрейфовать в сторону, прочь от расчетной траектории.

Реактивные двигатели продолжали работать. А этого не должно было происходить, так как первым делом команда ММГ послала им сигнал «выключить тягу».

Время столкновения наступило, когда астероид ММГ находился в целых пятидесяти километрах от запланированного места и продолжал с ускорением двигаться прочь от него. Я видел это последнее столкновение: полезная нагрузка лишь царапнула по поверхности Ио, оставив длинный рваный шрам, который совершенно не был похож на то аккуратное отверстие, которое мы должны были проделать в луне.

И мы его проделали несколькими секундами позже. Наш астероид вышел в запланированное место и в запланированное время, точно по вертикали к поверхности. Шлейф выброса только начинал вырастать над красно-желтой поверхностью Ио, а фон Нейманн уже доставал бутылку «бурбона» из-под пульта связи.

Я не возражал, лишь досадовал, что меня там нет и я не могу распить ее с ними вместо того, чтобы сидеть в своей гондоле и ждать стыковки с нашим головным кораблем. Я посмотрел на свой список, все еще не совсем завершенный. Есть ли в нем некая закономерность? Десять минут анализа ее не выявили. Никто не предпринял никаких попыток — на этот раз. Когда-нибудь — возможно, завтра — кого-ни-будь из другого концерна осенит блестящая мысль, и тогда начнется совершенно новая игра.

Я еще размышлял над своим списком, когда с пульта управления раздалось настойчивое жужжание. Я нажал кнопку, ожидая выхода на связь своей аварийной команды. Но увидел на экране унылое лицо Брунеля, руководителя команды ММГ. С этим человеком, больше чем с кем бы то ни было, я хотел бы работать вместе.

Он кивнул мне, когда мое изображение появилось на экране. Он курил одну из своих крепких черных сигар, которая торчала из уголка его рта. Его лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Он никогда не выдавал своих чувств.

— Полагаю, ты это видел, — сказал он, не вынимая сигары. — Мы выбыли из игры. Я просто хотел поздравить тебя — еще раз.

— Да, я видел. Не повезло. По крайней мере, вы пришли вторыми.

— Тебе очень хорошо известно, что это ничуть не лучше, чем прийти последними. — Он вздохнул и покачал головой. — Мы все еще понятия не имеем, что произошло. Похоже или на ошибку в программировании, или на то, что клапан заклинило в открытом положении. Возможно, мы еще несколько недель этого не узнаем. И я не уверен, что мне это интересно.

Я хранил полное сочувствия молчание.

— Я иногда думаю, нам просто нужно все бросить, Аль, — сказал он.

— Я могу обскакать этих других недотеп, но я не могу конкурировать с вами. Вы выиграли уже шестой раз подряд. Меня это утомляет. Ты даже не представляешь себе, как сильно это меня выбивает из колеи.

Никогда не видел, чтобы Брунель так открыто проявлял свои чувства.

— Мне кажется, я понимаю твои проблемы, — сказал я.

И я действительно понимал. Я хорошо знал, что он чувствует, даже лучше, чем он полагал. Выдержать всю бесконечную череду мелких досадных сбоев было непосильным трудом. Ни один из сбоев не был настолько крупным, чтобы одна из аварийных команд остановилась, выделила его и смогла сказать: «Здесь ведется грязная игра». Но их совокупный эффект — дело другое. В одном случае грузы словно проваливались в болото, не попадали на нужные рейсы, в другой раз в компьютерной программе появлялась ненужная пара знаков «минус» или основной работник выбывал из строя по причине случайно подхваченного вируса; разрешения попадали не в ту папку, заявки клали не туда, на лицензиях стояли неверные даты.

Я знал обо всех этих неполадках. Должен был знать, так как изобрел большую их часть. Мне это представлялось похожим на смерть от тысячи ран. Никто не может выдержать все это и не потерять надежды выиграть фазу Б.

— Как тебе идея поработать над метаморфозой Европы? — спросил я. — Я думаю, тебе бы понравилось.

Он задумался, и впервые, кажется, я сумел прочесть выражение его лица.

— Ты имеешь в виду — уйти из ММГ? — спросил он. — Может быть. Не знаю, чего мне теперь хочется. Дай мне подумать. Мне бы хотелось работать с тобой, Аль, ты — гений.

Конечно, тут он ошибался. Я, безусловно, не гений. Все, что я умею делать — это то, что всегда делал, — руководить людьми, устранять неприятные мелочи (по-тихому!) и следить за тем, чтобы делалось то, что необходимо сделать. И, конечно, делать то, что у меня получается лучше всего: позаботиться, чтобы кое-что из необходимого не делалось.

На свете существуют гении, настоящие гении. Но я не из их числа. Человек, который решил клонировать меня тайком, — вот он действительно гений, по моему мнению.

«Скажи, разве ты не помнишь, меня звали Аль…»

Конечно, я не помню. Эта песня была написана в 1930-х годах, а я умер только в 1947 году, но ни один клон не помнит ничего из жизни своего прототипа. То, что мы обычно хорошо знаем период жизни наших оригиналов, это результат нашего интереса, а не их воспоминания. Я очень хорошо знаю Чикаго времен Великого Кризиса, как я знаю и нынешнее время, но все это приобретенные знания. У меня не сохранилось настоящих воспоминаний о событиях. Я не помню.

Так что, даже если вы не помните, все равно зовите меня Аль. Все меня так звали.

Перевела с английского Назира ИБРАГИМОВА

Родриго Гарсиа-и-Робертсон

СУДОВЫЕ КРЫСЫ

 Иллюстрация Игоря ТАРАЧКОВА

Капитан Кей

Утренняя смена 14:37:12. Орбита Кладбища в окрестностях Тифона.

У двоюродного дедушки Лайла корабль вроде этого.

Кей ступила из переднего люка в узкую трубу, устланную свободно болтавшимися силовыми кабелями и обрывками блестящей изоляции, указывающими на то, что работа на корабле шла полным ходом. На ней был взрослый скафандр, несколькими размерами больше положенного, туго перетянутый в груди, талии и паху, чтобы не дать ей упасть. К счастью, ускорение силы тяжести было невелико: всего 5 «g». Заметив, что давление поднимается, она отстегнула шлем, сняла его и тряхнула прямыми светлыми волосами, доходившими как раз до ее маленького изящного подбородка. Спрямленные концы и подстриженная челка были окаймлены голубым, в цвет ее глаз.

Наполнив легкие корабельным воздухом, Кей подумала, что здесь пахнет плесенью, обезьянами и растворителем, словом, куда приятнее, чем затхлая вонь в ее скафандре.

— Ты можешь им управлять? — осведомился бесплотный голос, исходивший из переговорника, прикрепленного к ее уху. Запаздывание, вызванное световой скоростью, делало все голоса нерешительными, идущими словно с большого расстояния. Не меньше сотни тысяч кликов.

— Без проблем. — В свои тринадцать стандартных лет Кей уже научилась не выказывать ни ангстрема сомнения, особенно когда на кону стояли хорошие деньги. — Только дайте мне осмотреться.

Следуя по змеившимся силовым кабелям к отсеку управления, она смахнула червячки упаковочной пены с новехонького кресла командира, уселась — и сразу же утонула в защитных ремнях.

— Тип «Комета Центавра», верно?

— Серийный номер 04420, — прозвучал голос в ухе. — Название корабля вам знать необязательно.

Что ж, как скажете.

Найдя зажим, она сколола волосы на затылке и занялась быстрой проверкой системы. Все, казалось, работает, но это как посмотреть… Стационарные системы бездействовали, ожидая только команды, чтобы ожить, тогда как приборы, с которыми постоянно работали люди, изношены или просто развалились. Откинувшись на сиденье, она провела виртуальную экскурсию по кораблю, сферической герметизированной кабине, соединенной с цилиндрическим двигателем, работавшим на антиматерии. Первоначально «Комета Центавра» служила внутрисистемным грузовым робосудном, но сейчас переоборудовалась командой супершимпов — очевидно, для перевозки контрабанды. Кей отметила, что переделанный отсек управления был немного короче, и это создавало свободное пространство за кормовой переборкой.

— Значит, вам нужен кто-то для пробного рейса на Тартар?

— Да, пилот, который проверил бы работу супершимпов, а потом отвел корабль на Тартар.

— А зачем брать шимпов?

Она не собиралась поднимать корабль в воздух, пока все работы не будут закончены. Хоть она и доведена до отчаяния, но еще не спятила. Есть немало куда более остроумных способов покончить с собой, чем тащить подозрительный корабль, глубоко засевший в гравитационной яме Тифона, на безвоздушную вулканическую луну, разрываемую приливными течениями и пропитанную жесткой радиацией.

— Эти супершимпы нужны на Тартаре.

Бедные шимпы. И бедная она: ей тоже нужно на Тартар. Ради денег иногда приходится идти на всякие мерзости.

— Когда мне заплатят? — спросила Кей.

— Деньги уже переведены на ваше имя и ждут на Тартаре. Вам нужно только попасть туда.

— Звучит неплохо.

Честно говоря, все это звучало, как чушь собачья и наглое вранье, но не могла же она сказать об этом вслух! Мало того, единственный способ получить хоть какие-то деньги — благополучно отвести этот музейный экспонат на Тартар.

— Мне нужно захватить свой комплект инструментов.

— Возвращайтесь до 16:00.

— Непременно! — заверила Кей, не позволяя прокрасться в голос даже тени сомнения. Она по-идиотски ухмылялась, так задорно, как только могла, сидя за панелью управления древнего грузового робо-судна, космического упаковочного ящика, созданного за много лет до ее рождения, и слушая приказ отвести эту развалину на Тартар, по причинам столь опасным, что она боялась о них спрашивать.

— Без проблем, — повторила она невидимке, мысленно проверив время. Было 04:55:07. — Я вернусь обратно к первой полувахте[14].

Выбравшись из кресла, прежде чем бесплотный голос успел изменить свое решение, она полезла через дебри упаковки к переходному шлюзу, на ходу натягивая шлем и с отвращением вдыхая застоявшийся противный воздух из старого рециркулятора. Проскользнув через шлюз, она выбралась из системы стабилизации на открытый швартовочный порт, находящийся на основной оси корабля. Приказав ботинкам не скользить, она вышла, чтобы постоять на пустом швартовочном кольце, окруженном вакуумом и звездным светом — при полном параде, только вот деваться некуда. Она лишь хотела убраться с корабля, пока кто-нибудь не вмешался и сделка не полетела к черту. Глупо, конечно, поскольку переговорник все еще у нее в ухе и бесплотный голос в любую минуту может расторгнуть договор или потребовать, чтобы Кей сделала все с завязанными глазами, на что она, по идее, должна счастливо согласиться. Но она не собирается медлить ни наносекунды. Что тут обсуждать? Ей предложили больше денег, чем какому бы то ни было пилоту, за управление кораблем: то, что она умела делать с шести лет. Кей согласилась. При этом она решительно отказывалась думать о риске, последствиях или очевидной опасности. Правда, и выбора у нее не было.

Включив переговорник, она обыскала радиосеть, прослушивая частоты, наскоро пробегая от одной волны к другой, выискивая того, кто бы мог ее подвезти, отвечая всякому, кто пожелал с ней поговорить, сообщая всем, кто ее слушал, что она «застряла на Кладбище» и просит подбросить ее домой.

Перед ней раскинулась одна из самых потрясающих картин освоенного человеком космоса: туманность Ориона, видимая вблизи — гигантские пальцы светящегося газа, увенчанные рождающимися звездами, которые были заметны даже на фоне ярких огней скопления Дауна: тысячи солнц, столпившихся всего в десятке световых лет, полыхающих ей в лицо из мрака. Звездная туманность нависала над ней, простираясь почти до ее ног, где резко отсекалась изогнутыми песочно-коричневыми верхушками облаков гигантского кольца газа, в полумиллионе кликов «под» ней. Это и был Тифон, гигантский мир, относящийся к планете Юпитер, которая все вбирала в свою орбиту, окруженная огромными серебристыми кольцами, занимавшими полнеба. По местному выражению, опускаться в крутую гравитационную яму Тифона означало «идти вниз», все остальное во Вселенной было «наверху». Где-то «внизу», там, между нею и кольцами, вращался Тартар, самая отдаленная луна, серный вулканический комок, окутанный исходящей от поясов Ван-Аллена радиации, где одновременно царили ледяной холод и бьющий из кратеров жар, где не было ничего и где по какой-то непонятной причине крайне нуждались в корабле и его команде шимпов. Нуждались настолько, что были готовы взять пилотом даже ее — признак практически самоубийственного отчаяния с их стороны… или невероятной глупости. Но кто такая Кей, чтобы задавать ненужные вопросы и испытывать свою удачу?

Улыбаясь в нашлемную камеру, она воображала людей, с которыми только что говорила: мамин биочип в черепе позволял ей видеть образы, проецируемые непосредственно в ее оптические мозговые центры, поэтому она могла читать по лицам. СС-8879442 находился на орбите Кладбища, парковочной пристани для кораблей без груза и безвоздушных остовов, скопившихся на краю тифоновых поясов Ван-Аллена. Команды спасателей, сборщики мусора, ремонтные бригады, контрабандисты и торговцы антиквариатом — все посещали Кладбище, пусть и нерегулярно. Именно к ним она сейчас и обращалась, терпеливо умоляя помочь, пока старый материнский рециркулятор упорно трудился, перегоняя воздух. Наконец она нашла парня, который показался ей подходящим. Толстый дружелюбный оператор буксира, пообещавший захватить ее при условии, что она уплатит за свой вес. И поскольку Кей почти ничего не весила, предложение показалось выгодным. Хотя жаль, что ей не попалась женщина.

Приготовившись к ожиданию, Кей передернула плечами в своем чересчур большом скафандре и прислушалась к натужно гудевшему рециркулятору. Когда стоишь на оси вращения, кажется, что весь корабль кружится вокруг тебя, на самом же деле ты в стабильном положении относительно звезд и смотришь прямиком на Бетельгейзе. Но интереснее всего Тифон, полыхающий в полуфазе, со своими гигантскими кольцами, такими огромными, что их нельзя охватить взглядом. Она поискала Тартар, но крошечная луна была слишком близко и затмевалась яркими кольцами. Теперь Кей станет настоящей судовой крысой, причем окажется достаточно близко, чтобы поточить о кольца свои коготки.

Время 05:37:42. Ожидание тянулось бесконечно и действовало на нервы. В космических путешествиях слишком много времени тратится впустую. Кроме того, ей не нравился звук рециркулятора: если он скиснет, у нее останется всего лишь небольшой резерв, прежде чем скафандр выйдет из строя.

Вернувшись в Сеть, она поискала другие возможности и наткнулась на сенсорное объявление канала 3V, рекламирующее курортный аэростат в верхней атмосфере Тифона. Плавая, словно громадный прозрачный пузырь диаметром в несколько кликов, аэростат свисал с гигантского шара с подогретым водородом, парившего среди коричневых облаков гидросульфида аммония, во многих сотнях кликов от серовато-белого моря облаков водяного льда. В защитной оболочке аэростата находился мир свободных форм, где неземной красоты создания порхали между парившими над землей деревушками на прозрачных крыльях или воздушных велосипедах. Для ребенка, выросшего в клетушках и коридорах, это была волшебная страна.

Она слилась с объявлением и помчалась на воздушном велосипеде; непривычно освежающий ветерок струился по лицу прохладным потоком ощущений. Она вертела педали, огибая суда, прогулочные баржи и красочные дома, плывущие, как распустившиеся цветы, вместе со своими висячими садами и посадочными площадками на крышах. Аэростаты применялись первыми поселенцами, осваивающими Океанию и внутренние миры, а затем пришли и на Тифон, в качестве закрытого жилого пространства во внешней системе. Добыча льда и освоение земли позволили колониям, разбросанным вокруг Тифона, жить на одних местных ресурсах и пользоваться преимуществом силы тяжести: не все могли перебраться в чудесные новые внутренние миры.

Пролетев сквозь радуги водопада, Кей заскользила по поверхности теплого озера, ощущая на ногах брызги и не боясь разбиться: ведь это всего лишь рекламное объявление! И чтобы доказать это, она отъехала и, сделав идеальное сальто, плюхнулась в воду.

Кей поплыла, уже не на велосипеде, а совершенно обнаженная, в одних только ластах, очках и с дыхательным аппаратом. Теплая, насыщенная кислородом вода превратила ее в морское существо, резвящееся над залитым солнцем песком вместе со стайками крохотных серебристых рыбок, плывущее безо всяких усилий…

Неожиданно она оказалась на прежнем месте и в своем мешковатом скафандре. Разогретые ноги, непривычные к резким движениям, все еще слегка подергивались. Скафандр подал сигнал, когда к порту причалил буксир. Прибыл ее транспорт. Очистив швартовочное кольцо, она подождала, пока шлюзы не состыковались, а потом ступила на буксир и с удивлением заметила, что он безупречно чист. Неплохой знак.

— Добро пожаловать на борт, — приветствовал ее оператор со своего командного места. — Снимай шляпу и садись.

У нее оставалась обычная доля секунды, чтобы решить, безопасен ли мужчина, пока люк переходного шлюза медленно закрывался и корабли готовились разделиться. Что если этот тип набросится на нее? Может, стоит вернуться? Попробовать найти другой транспорт?.. До сих пор чутье ее не обманывало, поскольку за сотни рейсов с ней ни разу ничего уж очень страшного не случилось… Этот парень имел внешность добродушного неряхи, что совсем не соответствовало чистой кабине. Однако нрав, судя по всему, у него был сговорчивый и покладистый. В его пользу говорило и то, как истово он следил за своим на кораблем.

Кей немного расслабилась, когда шлюз с легким щелчком закрылся за ней: на беду или на радость, но она уже была на борту буксира.

— Спасибо, — жизнерадостно откликнулась она, стягивая шлем, — это не помешает.

И воздух здесь оказался чистый — не вольный, как на аэростате, но рециркулятор у него неплохой, сразу понятно. Кей опустилась в кресдо второго пилота и пристегнула ремни.

— Откуда ты? — спросил парень.

Отстегнув перчатку, она засучила широкий рукав скафандра и показала татуировку: К-9251949 — номер, присвоенный ей в приюте.

— Значит, у тебя нет родных? — спросил он.

— Только мамйн дядя Лайл.

Который не знал о существовании племянницы, пока она сама не нашла его.

— У него свой корабль, но не такой красивый, как у вас, — сообщила Кей.

— Да что ты, это всего лишь корыто, — с сожалением улыбнулся великан.

— Зато вы хорошо за ним присматриваете. — Она не скупилась на комплименты. — У двоюродного дедушки Лайла в кабине такое творится!

Добродушная улыбка парня стала еще шире.

— Что это за корабль, с которого я тебя взял?

Девушка пожала плечами:

— Просто искала работу. Название узнать не успела, — соврала она.

— Какую работу? — продолжал допрашивать капитан, вопросительно изогнув брови.

Она не вдавалась в подробности транспортировки на Тартар, прекрасно понимая, что дело нечисто и наверняка связано с нарушением закона, иначе только идиоты наняли бы такую, как она. Приглашать недипломированного пилота — рисковать кораблем. Словом, груз до того опасный, что лишь отчаявшийся подросток способен транспортировать его, не задавая лишних вопросов.

Кей снова пожала плечами.

— Говорю же, не знаю. Лучше скажи, трудно управлять посудиной вроде этой?

— Нетрудно, — рассмеялся он. — Метишь на мое место?

— Точно!

Она начала задавать дурацкие вопросы насчет тонкостей орбитальных полетов, вызывая его на откровенность, заставляя рассказывать о проблемах буксировки, спасательных операциях, сплетнях контрабандистов, семейных неурядицах. Он показал ей счастливо машущие голограммы трех жен и семерых ребятишек. Когда беседа увяла, она погрузилась в свои мысли, прыгнув на борт нового сенсорного объявления и уплыв на звездном лайнере за пределы системы. Кей скрывала свое отсутствие за приветливой улыбкой.

Звездный лайнер «Артемида», куда приглашала реклама, был построен для развлечения межзвездных путешественников. Бары, казино, салоны и прогулочные палубы, а также полая сердцевина, где увитые зеленью балконы образовывали почти вертикальные отвесы, находившиеся, казалось, на расстоянии многих кликов друг от друга и замыкавшие в себе виртуальное пространство, наполненное спиральными трассами и водопадами. Пассажиры могли ступить из террас своих гостиных прямо в голограммные ландшафты, менявшиеся еженедельно: даже дорога в излюбленное кафе становилась приключением. Все, что угодно, лишь бы побороть скуку долгих месяцев путешествия.

Она занялась виндсерфингом, время от времени возвращаясь к действительности, чтобы проверить, изрекает ли ее спутник что-то важное. И каждый раз, когда она покидала виртуальный мир, реклама «Орион Лайнз» упорно напоминала, что звездолет «Артемида» приближается к орбите Тифона, последней остановке внутри системы, и что ИМЕЮТСЯ СВОБОДНЫЕ МЕСТА для пассажиров. О, как ей хотелось полететь туда, как она желала оказаться на этом сказочном лайнере, но у нее даже не было денег добраться до Кладбища и обратно!

И тут поездка закончилась: пилот буксира объявил, что они уже в Центре. Поспешно отстегнув ремни, она извинилась за то, что всю дорогу ловила ворон.

На полукруглой станции было пришвартовано несколько кораблей, что придавало Центру вид колеса без обода с кучей выломанных спиц. Дом, милый дом. И пора расплачиваться. Пилот вычислил стоимость ее массы, вручил блокнот, чтобы она могла проверить цифры. Они совпадали: приходилось полностью опустошить кредитную карточку. На обратную дорогу ничего не оставалось.

Ее палец нервно дрогнул над итоговой цифрой.

— Эй, детка, — тихо спросил пилот. — Тебе уже исполнилось шестнадцать?.. Хочешь сэкономить?

— Еще бы, — медленно протянула она, разжав пальцы и позволяя блокноту выплыть из ее руки. Ей во что бы то ни стало нужно сохранить деньги, чтобы возвратиться на Кладбище. Можно, конечно, послать этого парня куда подальше, но еще не известно, окажется ли следующий хоть вполовину таким же симпатичным, как он. Кей научилась распознавать «любителей детишек» с первого взгляда, но этот тип, кажется, не из таких. Он просто посчитал ее «славной малышкой» и захотел получить свое немного раньше положенного. Дьявол, да с первого взгляда было понятно, что она ему понравилась, хотя его способ выражать свои чувства граничил с криминалом.

— Кстати, откуда у тебя этот скафандр? — спросил пилот.

— Он принадлежал моей маме, — только и обронила она.

— Она была специалистом по вакууму?

— Нет, пилотом, и избороздила половину галактики.

Кей наградила капитана буксира самой теплой, самой ослепительной улыбкой из своего репертуара.

— Ма родилась на Альфе Центавра, совсем недалеко от Старой Земли, и это ее скафандр. — Она не упомянула, что мать так и умерла в нем. — Это все, что она мне оставила.

Не совсем так: биочип, имплантированный в ее череп в самом раннем детстве, тоже был оставлен ей — вместе с деньгами на операцию.

— Так твоя ма умерла? А как насчет отца?

— Донор спермы, — жизнерадостно поведала Кей. — МСС-789439-Х18.

— Значит, ты сама по себе?

— Точно, — заявила она с таким видом, будто другой доли не желала.

— Так сколько же тебе лет?

— Шестнадцать, — солгала она, чтобы он не слишком расстраивался.

— Земных? — подозрительно допытывался он.

Она с готовностью кивнула.

Привыкшая отключать участки мозга, Кей перевела себя в автоматический режим, послав сознание в очередной визит на борт «Артемиды» — на этот раз никакого виндсерфинга или виртуальных приключений. Всего лишь отдых у перил террасы в висячих садах лайнера. Откуда-то доносится музыка, в темном воздухе пахнет жасмином, пока голографические светлячки призывно подмигивают друг другу.

Кончилось тем, что капитан буксира еще и приплатил ей.

Чтобы отвлечься от жажды и импровизированного собеседования в качестве кандидатуры на жену № 4, Кей пыталась определить свои шансы. Если смотреть в глаза жестокой правде, она связалась с прожженными преступниками, надеявшимися получить прибыль от путешествия на Тартар. К счастью, они не скупились, и свое она заработает, поскольку Тартар подтвердил: деньги переведены на ее имя, а значит, вместо виртуальных развлечений ей предоставляется шанс улететь куда-нибудь на самом деле. Более того, как ни ворочала она мозгами, вывод получался один: нанимателям попросту нет никакого толку ее убивать. Если они собрались взорвать корабль, чтобы получить страховку, то какой идиот застрахует нелегальное контрабандное судно с несовершеннолетним пилотом? Нет, они хотели переправить шимпов и корабль на Тартар по какой-то своей причине, веской причине. Поэтому и нашли дешевого пилота, который к тому же ничего не знает и не сможет свидетельствовать против них, кем бы они ни были. Отделаться от нее легко, но обреченной ее тоже не назовешь. И вряд ли даже самые закоренелые преступники могут поступить настолько жестоко.

Протискиваясь мимо измученных семейств, расположившихся в коридорах, она добралась до своей камеры хранения и увидела развалившегося перед ней пожилого бритоголового вакуумщика, тощего, изможденного, вонявшего охлаждающей жидкостью, частенько используемой в иных целях, поскольку было точно известно, что отравиться ею нельзя. Кей наклонилась и тряхнула его за плечо.

— Эй, старина, проснись, мне нужны мои вещи.

Единственный зрячий глаз лежавшего приоткрылся. Рабочий уставился на нее. Вопросительная гримаса сменилась кривой улыбкой.

— Кей! Я молился, чтобы ты вернулась…

Девушка устало усмехнулась.

— И вот я здесь.

— Где ты была? Никто не знал, куда ты подевалась. Словно исчезла из Центра.

Ее заветнейшая мечта.

Кей вздохнула и присела рядом с ним.

— Меня действительно не было в Центре. Летала на Кладбище смотреть корабль.

— Какой корабль? — запаниковал он. — Ты не можешь покинуть меня! Ты мой ангел, единственное прекрасное создание, которое я вижу каждый день. Если ты улетишь, тогда все…

В доказательство своих слов он ткнул рукой в темное жерло прохода.

Да, будущее не из светлых, и именно поэтому она такого не желает.

— Послушай, — прошептала Кей, — у меня хорошие новости, только это тайна.

— Какие новости? — по-прежнему настороженно осведомился он.

— Обещай держать все в секрете, — настаивала Кей. — Я нанимаюсь капитаном.

— Черт, девочка, да это чистое безумие!

— Конечно! — Она жизнерадостно закивала. — Наверняка это преступники… Двигатель на антиматерии, команда из супершимпов. Моя команда. Звучит страшновато, не так ли? И я хочу, чтобы ты полетел со мной в качество суперкарго. Ну, что скажешь?

Он ответил благодарным, ошеломленным взглядом.

— Ты и в самом деле мой ангел. Мой золотой ангел!

Она засмеялась, впервые за Бог знает сколько времени. Наверное, за целую вечность.

— Тогда шевелись, старина. Это говорит капитан Ангел!

— Есть, сэр!

Он с трудом поднялся:

— Куда мы направляемся?

Кей изогнула светлую бровь:

— Для тебя это так важно?

Он тоже рассмеялся, печально покачивая бритой головой.

— Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Дело опасное, — призналась Кей.

— Опасное? — удивленно протянул он. — Подумаешь, всего-навсего наняться на неизвестный корабль с недипломированным несовершеннолетним пилотом, чтобы лететь черт знает куда! Какой же это риск?

Она снова рассмеялась.

— Что же, в твоем изложении это звучит вовсе не так уж плохо. Будь готов к первой полувахте.

— Лучше умереть в космосе, чем жить в коробке, — напомнил он, важно подняв скрюченный палец.

— Еще бы!

Кей приложила большой палец к замку, и дверь камеры отскочила. Он всего лишь спал в коридорах. Это она жила в коробке.

Кей протиснулась в свою трехметровую камеру и там, в темноте, как куколка, превращающаяся в бабочку, сбросила материнский скафандр, а за ним и пропитанные потом майку и штаны. Найдя на ощупь холодильник, она вынула пакет воды, разорвала оболочку из фольги и напилась. К следующей полувахте она уже набросится на корабельный рацион и впервые в жизни будет есть и пить, сколько захочет.

Теперь же она испытывала только опустошение. Свернувшись клубочком в темноте, она дала себе волю и тихо плакала от одиночества и боли, которые никогда не покидали ее.

Кей думала о своей умершей маме и о папе, доноре спермы — 789439-Х18. «XI8» означало, что ей сообщат его имя только в день восемнадцатилетия. Он не хотел встречаться с дочерью-малолеткой. Такая она ему не нужна. Еще пять лет. Какого хрена?! И как она, спрашивается, должна выживать до этого срока?

Единственным шансом выбраться отсюда был биочип, вживленный в детстве в ее череп. С ним она могла пилотировать любой космический корабль. Мамины файлы были достаточно велики и постоянно обновлялись сами собой, давая Кей весьма причудливое воспитание. Сколько еще трехлеток имели такого «невидимого друга»? Рожденная в космосе девочка не могла позволить себе оглядываться назад. На Тартаре вряд ли хуже, чем здесь, а деньги, полученные там, могут перенести ее куда-то еще. По крайней мере, она на это надеялась. Ее наниматели сэкономят целое состояние на жалованье настоящего пилота. Вряд ли они убьют ее, чтобы заграбастать ту ничтожную сумму, которая ей положена.

Не верится.

А вдруг захотят заставить ее замолчать?

Возможно.

Но лучше умереть в космосе, чем жить в коробке.

Она закрыла глаза, возвращаясь на звездный корабль «Артемида», чтобы потанцевать в низкогравитационном салоне с красивыми голо-графическими офицерами в шикарных мундирах «Орион Лайнз».

Движения и музыка скоро убаюкали ее. Одна поездка на Кладбище — и она получит собственный корабль. И тогда держись, Вселенная!

«Мисс Бихейвин»

Вторая полувахта 18:54:33. Переход на Тифон при постоянном «g».

Соединенная с рабочей станцией сверхпроводящим кабелем Хейди Ван Дер Граф смотрела в виртуальное пространство, наблюдая, как две скошенные маленькие луны катятся друг к другу. Кабель включался на затылке в микророзетку, скрытую волосами естественного розового цвета. Два пытавшихся столкнуться спутника были охранными лунами Аэтной I и Аэтной II, усеянными оспинами диаметром в сотню кликов. Они вращались по концентрическим орбитам, в сорока кликах от внешнего края от A-кольца Тифона. При орбитальном разделении в пределах их средних диаметров они почему-то стремились врезаться друг в друга, и Хейди старалась поместить пассажиров «Артемиды» у самой точки столкновения.

— Корабль с бортовым номером ноль-четыре-четыре-двадцать похож на контрабандиста.

Хейди весьма нелестно подумала о своем боссе, уже успевшем увидеть корабль, огибавший кольца и направлявшийся к Тартару, слишком старый и медлительный, чтобы доставить неприятности. Работа Хейди заключалась в том, чтобы упредить события. И теперь она чувствовала себя так, словно ее голова, прочно сидевшая на плечах, вот-вот готова принять неверное решение, причем непонятно почему. Да, она здесь новичок, ведь Хейди никогда не служила на шикарном звездном лайнере.

Но хуже всего, что у нее шокирующе розовые волосы, зеленые глаза и ямочки, играющие на щеках, когда она улыбается. И что с того? От этого она глупее не стала, а уж идиоткой ее никто не назовет; напротив, она уже может вымучить несравненные виртуальные эффекты из комплекса банальных скучных схем «Артемиды».

Из динамиков послышались восхищенные возгласы: это Хейди дала электронное увеличение маленьких лун. Техника, которой она пользовалась, давала возможность близко показать поверхности Аэтны II. Пассажиры сгрудились в салонах и гостиных, настроенных на канал 3V, и увидели самих себя, взирающих на безвоздушную поверхность луны. Поразительная картина! Серебристое A-кольцо Тифона поднималось прямо над изрытым оспинами горизонтом, вставая ребром, почти разделяя надвое огромный неоновый пузырь туманности Ориона. Взошли уже шесть лун. Океания, самый большой спутник Тифона, висела бледно-голубой жемчужиной среди раскаленных молодых звезд скопления Дауна. И все купались в синтезированном аккомпанементе «Симфонии Плеяд» Ареты Чоу. Неплохо для новичка! В ее контракте с «Орион Лайнз» было сказано: помощник по связи, второй класс, но Хейди считала себя настоящим мастером виртуальных эффектов, художником, который использовал космос вместо палитры и музыку вместо кисти.

Начальство — очевидно, нимало не впечатленное — ворвалось в музыку сфер и повторило идиотскую информацию относительно контрабандиста.

— Название корабля — «Мисс Бихейвин», двигатель на антиматерии, грузовое робосудно, место назначения — Тартар.

Хейди выругалась про себя, проклиная своего шефа, главного помощника по связи Мартина Де Рутера. Напыщенный осел! Какого черта он прерывает работу своими указаниями, вдребезги разбивая создаваемое ею настроение! Заткнись и наслаждайся шоу!

Она отчаянно нуждалась в успехе. Нужно показать, на что она способна. Пусть «Орион Лайнз» знают, кого заполучили!

Вдали медленно поднялась Аэтна I. Размером побольше и кажущаяся зловещей в своем величавом появлении луна нацелилась прямо на меньший спутник, постепенно набирая скорость. Испещренная кратерами поверхность, казалось, заполнила все небо. Миллионы тонн острых камней и навеки вмерзшего в почву льда валились прямо на Аэтну II. Зрелище не для слабонервных, даже на канале 3V. Полное впечатление того, что сейчас очутишься в самом центре столкновения. Сердца тревожно бились. Музыка нарастала в плавном крещендо, по мере того как пассажиры готовились к испытанию, обнимая любимых и забиваясь глубже в кресла. Тревожное дыхание доносилось из динамиков. Момент сердечного приступа. Катастрофа надвигалась прямо на них, пугающая, неотвратимая.

Но в последнюю секунду космос словно сжался. Аэтна I и Аэтна II сделали изящное сальто. Всего миг назад они оказались так близки, что можно было разглядеть валуны на поверхности Аэтны I. Мгновение спустя Аэтна II обернулась вокруг своей оси, поменявшись орбитами с Аэтной I, — танец, который две луны исполняли неизвестно какое количество веков, находясь на внешней кромке А-кольца Тифона.

И вместо того чтобы стать свидетелями сокрушительного столкновения-, пассажиры обнаружили, что растерянно взирают на бескрайние многоцветные верхушки облаков, пока Аэтна I уплывала в космос. Широкие коричнево-желтые полосы гидросульфидов аммония прочертили лицевую сторону газового гиганта, колеблемые белыми штормовыми вихрями, размером больше иных планет, сплетавшимися друг с другом поперек колоссального диска, охваченного серебряными кольцами, непредставимо гигантскими и ошеломляюще неожиданными.

Потрясенное молчание сменилось радостными воплями и оглушительными аплодисментами. Капитан Тейлор снизошла до того, чтобы лично поздравить подчиненную по переговорнику. Ее примеру последовал главный помощник. Теперь Де Рутер на время отцепится от Хейди.

Увы, не повезло. Главный помощник немедленно взял управление на себя, передав по закрытому каналу:

— Папочка выступит на бис.

— Почему?

Хейди ненавидела мужчин, называющих себя «папочками». Еще одно доказательство, что у босса не все дома. Ей хотелось продолжать, прорваться прямиком через верхушки облаков к аэростатам, плававшим в верхней атмосфере Тифона и отделявшим пустую бесконечность космоса от безбрежной облачной равнины окольцованной планеты.

— Сама увидишь. Смотри и учись.

Ну да, как же!

Передав управление, Хейди обругала Де Рутера последними словами. Какого черта он обращается с ней, как с практиканткой?! Да, здесь она новичок, но ее представление, наверное, чего-то стоит!.. И все это она придумала сама!

Что ж, пусть босс попробует сделать лучше.

Она увидела, как Тифон исчез, заслоненный звездным пейзажем. Изображение росло. В центре звездного поля оказалась «Комета Центавра», донельзя дряхлая, безнадежно устаревшая, со своей круглой герметичной кабиной и жалким двигателем на антиматерии. Место назначения Тартар, предполагаемый контрабандист. Ну и что?..

Хейди видела, как ползет вниз рейтинг интереса публики в гостиных. Сенсоры поймали посторонние разговоры в салоне L-палубы. Хейди ехидно ухмыльнулась. Что же, не всем удаются хиты! Люди ищут новых развлечений, игнорируя виртуальные эффекты Де Рутера. Скука — вот проклятие космических путешествий. Двигатели с высоким ускорением так и не смогли стереть безумные расстояния между звездами, но люди по-прежнему стремились к ним, даже если это означало месяцы добровольного заключения на корабле. Все гостиные и салоны «Артемиды», специально приспособленные к такого рода путешествиям, были подключены к каналу 3V. Плюс палуба с бассейном и палуба отдыха. Еще одна палуба — специально для детей. Виртуальные шоу нон-стоп. Голографические спектакли и игорные аркады. Словом все, чтобы световые годы летели незаметно.

Хейди отключилась. Ее биочип позволял знать происходящее без подключения к рабочей станции. Она использовала корабль для получения изображений и ускорения сигналов, но кристалл в черепе превращал мысли в действия. Она пошарила по столу в поисках наркопалочки. Мерзкая привычка, но ведь нужно как-то снять напряжение…

Она резко вдохнула, и палочка зажглась сама, наполняя легкие наркотическим дымком.

Плохо, что она проделывает все это в церкви.

Ее гостиная была настроена на солнечный летний день, и по 3V предлагалось изображение интерьера Да Мескиты, огромной мечети, выстроенной калифами Кордовы и превращенной после изгнания мавров в христианский собор. Красочные колонны и арки, заимствованные из римских храмов, исчезали в виртуальной перспективе. За затейливой резной аркой, скопированной с михраба, молельной ниши, выстроенной Хакамом II, плескалась душистая вода в залитом солнцем мраморном бассейне дворика Львов Альгамбры. Хейди носила шелковые гаремные шаровары, чтобы соответствовать декору. Ноги в шлепанцах покоились на каменных плитах, отполированных коленями пилигримов. Не Сикстинская капелла, разумеется, но Хейди называла это домом.

Глядя в иллюзорное пространство, она жадно втягивала дым и втихомолку наслаждалась своим успехом. «Орион Лайнз», должно быть, в полном восторге. Хейди — это что-то!

Она еще раз прослушала аплодисменты. Наплевать! Сколько бы Де Рутер ни рычал на нее, она устроилась в своем уютном мирке, как в коконе, причем на корабле, стремившемся за пределы системы. Наконец-то она увидит Вселенную, и не абы как, а на широкую ногу! И при этом ей даже не нужно спускать свои гаремные шаровары перед начальником. Громадный плюс.

Из эйфории ее выдернул вой сирены. Загасив наркопалочку, она вернулась в реальное время. «Мисс Бихейвин» передавал MAYDAY, настойчивую, непрерывно повторяющуюся просьбу о помощи.

Закрыв глаза, она отсекла изображение мечети-собора, приводя в действие биочип и уставясь в киберпространство. Экраны диспетчерского контроля показывали новый корабль, изящный, с гравитационным двигателем, выскочивший из-за Тифона на огромной скорости. Базы данных определили пришельца, как тип «Хайриу» из системы Азха. Название неизвестно. Двигатель с высоким коэффициентом ускорения. Все так и кричало — работорговец. В салонах воцарилась мгновенная тишина, точно такая же, как во время экскурсии по заповеднику, когда кто-то видит леопарда или саблезубого тигра.

Откинув розовые волосы, она поспешно подключилась к Сети. Сейчас случится нечто ужасное. К счастью, это ужасное произойдет не с ними. «Артемиде» нечего бояться «Хайриу», как, впрочем, и любого хищника из космической глуши. Энергетическая защита звездного лайнера выстоит против любой напасти. За десятилетия работы «Орион Лайнз» не потеряла ни одного корабля.

Правда, «Мисс Бихейвин» это вряд ли поможет.

«Артемида» удалялась к Тифону, направляясь к орбите внутри Границы Роше. Оттуда планировался переход между планетой и кольцами, по краю верхушек облаков. «Хайриу» и его добыча находились гораздо дальше и шли к Тартару. Работорговец покончит с грузовым робосудном задолго до прибытия «Артемиды». Любая другая помощь тем более не подоспеет.

Хейди, оцепенев от ужаса, наблюдала, как от «Хайриу» отделилась шлюпка с гравитационным двигателем и принялась проворно догонять удирающее грузовое судно. Когда шлюпка прилипла к главному воздушному шлюзу «Мисс Бихейвин», Де Рутер пустил сигнал MAYDAY по сети связи, позволив пассажирам заглянуть на борт обреченного корабля. Оказалось, что, хотя команда «Мисс Бихейвин» должна была состоять из супершимпов и компьютеров, капитаном и помощником были люди. Сигнал бедствия подавал изможденный бродяга с дрожащими руками и искаженным страхом лицом, умолявший «Артемиду» о помощи.

— Сигнал на звездный лайнер, прошу содействия… нас атакуют…

Это не обычное голографическое шоу. Это драма в реальном времени, которая буквально парализовала Хейди, замершую у своей станции и потрясенную зловещим спектаклем. Де Рутер, подключившись к бортовым камерам «Мисс Бихейвин», транслировал кошмарную сцену в воздушном шлюзе. Сирены истерически завывали. Узкий коридор наполнился пляшущими искрами, когда анэробный факел начал прорезать дорогу в корабль. Крышка неожиданно лопнула и отскочила. Из фонтана искр материализовались трехногие киборги со стальными клешнями и бронированными головами — орудийными башнями. Обезумевшие супершимпы бежали, вопя от страха, безоружные и беспомощные. Мольбы о спасении становились все отчаяннее. Хейди с трудом верила собственным глазам.

И ситуация все ухудшалась. Определив еще несколько изображений, застывших в гостиных, она включилась в их видения, наблюдая ту же кошмарную сцену с точки зрения киборга. Де Рутер считывал каналы управления работорговца: ловкий трюк. Камеры орудий выискивали перепуганных шимпов, метавшихся по кораблю в попытке избежать огненного дождя. От шимпов оставались кровавые лохмотья, а вокруг падали все новые жертвы.

Гадая, кто из пассажиров не захотел смотреть этот тир в действии, Хейди возвратилась в голографический номер «люкс» на А-палубе. К этому времени она знала всех пассажиров первого класса. Этот наглый жлоб практически не отрывался от корабельного садомазохистского канала. Сидя со скрещенными ногами на своей кровати с нулевой гравитацией, в наушниках, погруженный в действо, он вертелся и извивался с каждым новым выстрелом: рот разинут, на висках поблескивает пот, пальцы судорожно подергиваются. Нанятая на время путешествия молоденькая подружка лежала рядом. Из всего облачения на ней оставались мертвенно-черная помада и такой же лак на ногтях. Вид у девицы был самый скучающий.

Хейди включила блокиратор канала, отсекая идущий в гостиную сигнал. Юнец, грязно ругаясь, сорвал наушники и принялся лихорадочно проверять связь, потом включился снова. Его подружка ехидно ухмылялась, глядя на мучения приятеля. Хейди решила не терзать юного садиста. В конце концов, он заплатил за рейс. Пусть предается извращенным удовольствиям. Ни один мерзавец не стоит жалобы в ее досье.

Она снова вернулась к несчастному судну. С сигналами, идущими от орудийных камер киборгов, смешивался еще один ряд — от капитана работорговцев. Хейди не видела его лица — только руки и тело, поскольку смотрела на происходящее его глазами, слушала его ушами.

Легко лавируя между кровавыми останками жертв, он весело огляделся и зашагал дальше. Хейди заметила: он старался не наступать на запекшуюся кровь и внутренности шимпов. Судя по пружинистой походке и по тому, как он осматривался, Хейди могла с уверенностью сказать, что он счастлив. С правой руки небрежно свисал пистолет-автомат с разрывными пулями.

Преспокойно прошествовав на капитанский мостик, он заглушил сигналы MAYDAY. Старика размазало по переборке выстрелом какого-то равнодушного киборга. Когда работорговец встал на колени, чтобы получше рассмотреть еще дымящиеся внутренности, Хейди отвернулась.

Переключившись на камеры панели управления, она снова увидела работорговца, жизнерадостного гангстера с темными взъерошенными волосами и самоуверенным видом, небрежно обыскивавшего убитого. Сразу видно проворного неглупого мальчишку, наслаждавшегося своим занятием. Плевать ему на то, кто при этом пострадает. Его блуза была распахнута до пупка, открывая татуировку — аляповатого дракона, обвившего обнаженную грудь. «Хайриу» — это «дракон в полете» на одном из мертвых языков.

На его запястье был вытатуирован браслет из черепов — знак убийцы со стажем.

Наконец работорговец выпрямился, не удостоив взглядом кровавую кашу у своих ног. Его глаза снова обшарили помещение. Он пристально уставился на кормовую перегородку, которая, по мнению Хейди, была ближе, чем полагалось по схеме.

Подойдя, он привычно провел пальцами по перегородке. Хейди прямо-таки ощущала, как пальцы работорговца ищут щели в гладком пластиметалле. Его рука замерла. Вот оно. Хейди почувствовала невидимую вертикальную бороздку прямо под пальцами работорговца. Вместе они провели по бороздке до самой перемычки, где сварной шов был чуть шире, чем полагалось. До чего отвратно становиться одним целым с этим ублюдком!

Он позвал киборга.

Хейди переключилась на киборга. Сенсоры превратили невидимую бороздку в складочку толщиной с волос.

На той стороне мог оказаться кто угодно.

Протягивая свои клешни-захваты, киборг схватился за перегородку и потянул в сторону. Крошечная складка расширилась до трещины.

Хейди переключилась на работорговца. Нацелившись на трещину, он приказал киборгу тянуть сильнее. Глядя поверх ствола пистолета, она увидела, как перегородка расползается все быстрее. Почувствовала, как палец работорговца застыл на кнопке спуска. Первый и единственный признак нервозности.

В увеличивающейся трещине показалось девичье лицо. Голубые глаза, отрезанная бритвой челка с голубой каймой, залитые слезами щеки и уголок рта.

— Выходи! — скомандовал работорговец.

Видимый кончик губ дрогнул, но девушка не обмолвилась ни словом. Гангстер сунул ствол пистолета в трещину. Девушка сжалась в комочек, вдавливаясь в полуметровую выемку за перегородкой.

— Выходи — или стреляю.

Он не блефовал; Хейди остро ощущала готовность убивать. Она отчаянно пыталась сдвинуть его палец с кнопки, но биочип не срабатывал таким образом. Чуточку надавить, и пистолет выбросит очередь разрывных пуль, нашпиговав девушку осколками.

Панель медленно сдвинулась. Девушка, насмерть перепуганная, с пустыми глазами, так и не пошевелилась, прильнув к второй перегородке. Судя по виду, ей лет четырнадцать-пятнадцать, не больше. Просторный скафандр сидит мешком.

Удовлетворенно зарычав, работорговец схватил ее. Когда его рука сомкнулась на плече девушки, Хейди отключилась, не желая чувствовать, как его пальцы стискивают испуганного подростка.

Сигналы по-прежнему поступали, направленные прямо в’биочип ее мозга, но уже с меньшей интенсивностью. Подключение — вовсе не такая уж необходимость: большинство людей прекрасно живут и без этого, но иметь подключение прямо в голове… это придает некую ауру профессионализма. Сверхпроводящие соединения обостряли восприятие и экономили драгоценные наносекунды, жизненно важные для программирования 3V.

К этому времени почти весь корабль настроился на канал. Заглянув к тому типу на А-палубе, Хейди увидела, что он по-прежнему не снял наушники. Девица сидела у него на коленях: глаза закрыты, мертвенно-черные губы поджаты, голова бессильно лежит на груди нанимателя.

Хейди отключила сигнал. Пусть в ее досье появится замечание: она не позволит этой садистской мрази приходить в экстаз, питаясь страхом девчонки.

— Что вы делаете? — требовательно осведомился Де Рутер.

Хейди не ответила. Пошел он!..

Подняв наркопалочку, она вдохом вернула ее к жизни, думая о девушке, пытаясь представить, что та может сделать. А в общем-то — ничего. Бедняга пропала. Скоро ее увезут за пределы системы в трюме работорговца. Космос жесток к невезучим.

— Представите объяснительную.

«Пропади ты пропадом», — подумала она, но благоразумно не сказала этого, заметив, что сигнал на А-палубу возобновился.

Погасив палочку, она отключила биочип, встала и прошла через ворота михраба во дворик Львов. Зеленые верхушки кипарисов кивали на ветру у самой колоннады, окружавшей фонтан и мелкую чашу, поддерживаемую дюжиной глиняных львов. Андалузское солнце лило свет с синего голографического неба. Хейди уселась на одного из львов, позволяя воде литься на нее, пропитывать гаремные шаровары.

Черт, что за несчастье! Де Рутер обставил ее, сунул носом в то, чего на самом деле жаждет публика. Кому нужно искусство, когда можно получить живое действие. И какое! Реальный, невыдуманный ужас!

Она уставилась на тонкие мраморные колонны, окружавшие фонтан: голографический фасад, как и жаркое синее небо над головой, — это всего лишь способ скрыть перегородки, придать глубину и объемность псевдомиру. Реальность — иная. Реальность — это насмерть перепуганный ребенок, ставший средством развлечения пассажиров.

Но, может, Хейди преувеличивает? Возможно, у нее слишком натянуты нервы…

Звонки следовали один за другим.

Ну так что? Пусть орут, пусть сердятся, пусть упрекают. Дом там, где твоя голова, а в настоящее время голова Хейди отказывалась принимать звонки.

Едва отключался кристалл в мозгу, она становилась вполне обычной женщиной. И сейчас она намерена этим воспользоваться.

Сбросив мокрые шлепанцы, Хейди стащила шаровары, окунулась в прохладную, залитую солнцем воду, очищающую, уносящую с собой ее слезы, исчезающую в скрытых палубных стоках.

Когда она сдалась и проверила звонки, оказалось, что ее вызывают к капитану: самый верный признак власти в обществе 3V — это возможность потребовать личного появления кого бы то ни было. Хейди натянула чистую накрахмаленную униформу «Орион Лайнз», рассудив, что если не может быть счастливой рабыней, следует, по крайней мере, выглядеть соответственно роли.

Дверь каюты ушла в стену, и раскрашенные арочные проходы Ла Мескиты уступили место коридорам палубы «К», изображавшим лето в лесу. Гигантские узловатые секвойи тянули ветви к невидимому небу. Полуденное солнце зажигало изумрудные огни в листве. Птицы порхали в густых кронах. Между стволов мелькали животные. Тропинки соединяли каюты с гостиными. Пока она шла, люди приветствовали ее широкими улыбками и криками:

— Потрясающе! Вот это шоу!

Она находила подобные знаки внимания унизительными, но все же улыбалась в ответ: в конце концов, это ее публика.

Хейди была едва ли не самым низшим чином на судне, и каждый мог донимать ее словами «нужно познакомиться поближе». Она наслаждалась своей популярностью, чувствуя себя нужной и желанной, но сейчас ощутила, как все это приелось. Впрочем, улыбаться она продолжала автоматически. Ее работа была одной непрерывной жертвой развлечению. Все на службу забавам! Но при этом, Господи, она не желает иметь ничего общего с похищениями и убийствами!

Капитан Тейлор обитала на дереве, поскольку обзавелась воображаемым стеклянным домом на верхушке лиственного шатра на километровой высоте: любимое пристанище людей, страдающих клаустрофобией. Безбрежные просторы потрясли Хейди, едва дверь в коридор исчезла за ее спиной: воздух и пространство казались поистине безграничными. Птицы и голубые мотыльки порхали в солнечных лучах. Обезьянки весело перекрикивались в листве.

Недаром все гадали, каким образом капитану удалось пройти психологический тест, ибо несчастная состояла из одних нервов и истерик, что, разумеется, затрудняло ее общение с подчиненными. Правда, Тейлор нравились представления Хейди.

Вместо того чтобы стареть с достоинством, женщина прошла курс биоскульптуры, выбрав огненно-рыжие волосы и блестящую обтягивающую кожу без морщин: именно то, чего Хейди поклялась избегать любой ценой. Интересно, почему психически неуравновешенная, страдающая клаустрофобией женщина выбрала карьеру, связанную с путешествиями в космосе? Желание наказать себя?

Де Рутер уже был там, греховно красивый: результат дорогой биоскульптурной операции и зримый контраст с призрачной властью капитана.

— Это правда, что вы отключили сигнал в одной из гостиных А-палубы? — ледяным тоном осведомилась Тейлор.

Хейди честно призналась в прегрешении.

— Она новенькая, — пояснил Де Рутер, охотно извиняясь за нее и под предлогом защиты стараясь очернить. — Только что из внутренней системы и не знает, что мы намереваемся показать пассажирам настоящую глушь, со всеми ее пороками, несовершенством и тому подобным.

Он предлагал ей выход: признай свои ошибки. Пообещай быть хорошей, и «Орион Лайнз» простят. Капитан Тейлор будет только сча^ стлива благополучному разрешению неприятной ситуации.

Но Хейди, к собственному удивлению, повела себя, как последняя идиотка, встав в позу и потребовав проведения полного расследования.

— Одно дело — глушь и задворки Вселенной, но совсем другое — быть пособниками налета, грабежа, похищения и убийств.

— Пособниками? — потрясенно ахнул Де Рутер. — Вы это серьезно?

Еще один шанс отступить. Но Хейди не схватилась за него:

— Вполне! Вы знали о появлении работорговца и не предупредили грузовое судно…

Де Рутер глянул на Тейлор, которая выглядела так, словно была готова заползти в первую попавшуюся дыру… если бы не смертельный страх перед замкнутым пространством. Обычно Хейди вела себя крайне предупредительно по отношению к Тейлор, но не из боязни репрессий. Просто не могла заставить себя добавлять лишние треволнения к тем, что превращали беднягу в комок нервов. Но сейчас из нее так и сыпались обвинения:

— Это все равно что быть соучастником преступления…

— Всего лишь здоровое рабочее чутье, — вздохнул Де Рутер.

— Рабочее чутье? — ошеломленно пробормотала Хейди.

— Разумеется, мы знали о приближении работорговца, — кивнул он, глядя на Тейлор. — Наша обязанность отслеживать все передвижения посторонних судов.

— Но предупреждение…

— Ничем не помогло бы «грузовику», — заверил Де Рутер. — Кроме того, работорговцам стало бы известно, что мы взломали их коды управления, а это угрожало бы безопасности наших пассажиров.

Тейлор поспешила защитить подчиненного, видя при этом возможность самой отделаться от проблем.

— Действительно, мы не можем рисковать жизнью и здоровьем пассажиров!

— Поверьте, там, за пределами нашего корабля, нет невинных жертв. Грузовые робосудна класса «Комета Центавра» не перевозят пассажиров. Это контрабандисты, судовые крысы. Все, находившиеся на борту, нарушили закон.

— Даже шимпы?.. И к тому же вовсе не обязательно транслировать происходящее, превращая погром в развлекательный спектакль!

— Мы просто передавали информацию. Не более того, — парировал Де Рутер с таким видом, словно оказал обществу благодеяние. — Наши пассажиры платят за то, чтобы увидеть Вселенную. Уберите все трагедии, и они с таким же успехом могут оставаться дома.

— Нельзя приукрашивать космос, — твердо добавила Тейлор. Весьма сильное заявление со стороны женщины, превратившей каюту в дом на дереве. — Кроме того, наши съемки могут послужить уликой против работорговцев, когда тех поймают и притянут к суду.

Да, как же, притянут!

Хейди уставилась на них. Тут что-то не так. Совсем не так. Зачем работорговцу нападать на ничтожную судовую крысу? И прямо на глазах у десятков пассажиров и членов команды «Артемиды». Вряд ли это совпадение. Но стоит ли сообщать об этом Тейлор, боявшейся леса и предпочитавшей любоваться верхушками деревьев?

Хейди и Де Рутера благополучно отпустили.

Деревья Тейлор исчезли, сменившись имитацией звездной ночи на улице Грез в Блиссе. Счастливые голограммы кружились в окнах ночных клубов и дворцов утех из стекла и неона, танцуя под томную музыку, вызывавшую неукротимую жажду двигаться в такт. Смех и восторженные визги доносились из аркад наслаждения.

Де Рутер стиснул руку Хейди легким властным пожатием. Что же, он не только ее начальник, но намного выше и сильнее, и смотрел главный помощник на нее сверху вниз в буквальном смысле… Что поделать, она мала ростом, да еще эти дурацкие розовые волосы…

— Послушайте, — начал он, — никому не нравится то, что произошло с грузовым робосудном.

Хейди полоснула его возмущенным взглядом. Да неужели? Сам-то он прямо-таки наслаждается происходящим. Хейди чувствовала его едва скрываемое возбуждение. Его заводили даже разговоры на эту тему. Она знала, что приводит людей в восторг (это, в конце концов, ее профессия), а разгадать Де Рутера легче легкого. Он каким-то образом связан с работорговцами; возможно, платит «Хайриу» за спектакль. А может, помог разыскать добычу. Иначе с чего бы мощному, хорошо оборудованному судну связываться с каким-то жалким контрабандистом? Разбой и похищение людей считались тяжелейшими преступлениями. Непонятная история, не говоря уже о дурной славе, которую приобретали «Орион Лайнз» из-за отказа помочь несчастным. Тейлор, правда, была вне подозрений: у нее просто духу не хватило бы для незаконных сделок с преступниками.

— Вы безупречны, — заявил босс, ощупывая ее плоть под тонкой тканью, — но недостаточно агрессивны, чтобы пробиться на самый верх. К счастью, я могу вас кое-чему научить.

Он привлек ее к себе.

— Мы с вами могли бы неплохо провести время, что скрасило бы ваш досуг.

Вместо того чтобы стряхнуть его руку, Хейди расплылась в сладчайшей улыбке.

— Почему бы мне не подать в суд на вас за сексуальные домогательства? Тогда бы мой досуг был оплачен на пару лет вперед.

Пальцы Де Рутера застыли. Рука опустилась.

— Считайте себя свободной от обязанностей, пока мы не найдем замену на Тифоне.

— Считайте себя омерзительно сдвинутой по фазе сволочью, — облегчила наконец душу Хейди, понимая, что терять ей нечего.

Ловушка для туристов

Средняя вахта 00:00:01. Эллиптическая орбита в пределах Границы Роше на Тифоне.

Оказавшись безработной, Хейди заказала себе пятизвездный виртуальный отпуск, предполагая, что ее контракт выкупят и заставят сидеть на Тифоне, позволив судиться сколько угодно почти без всякого шанса выиграть дело. Ну а пока она наслаждалась отдыхом, предоставленным персоналу. Выбросив из головы «Артемиду», она превратила себя в марсианскую принцессу. Теперь она почти всерьез считала себя королевой Хейди Гелиумской, разодетой в шелка и золото и правящей половиной планеты. Она предвкушала долгие ленивые дни на Марсе, на борту личной воздушной барки. О, Хейди сможет делать, что пожелает, исправлять нанесенные обиды, карать зло, устраивать празднества, не боясь последствий… Идеальный бальзам для расстроенных нервов и раненой души.

Она начала с воздушного маскарада под яркими звездами, послав трепет давно забытой музыки через жаркую марсианскую ночь. Здесь звучали мелодии древней мамбы.

В полночь, когда срывались маски под ритмы «Переодетого дьявола», одноместный флаер вылетел из ночи, проскользнул мимо патрульных судов и остановился вровень с мостиком ее увеселительной барки. Свет фонарей упал на загорелого молодого воина в боевых кожаных доспехах и с длинным мечом на поясе, стоявшего у панели управления. Королева Хейди, которую все узнавали по розовым волосам, сбросила свою черную маску, украшенную перьями, и спросила, с чем явился пришелец.

Смело спрыгнув с палубы своего крохотного суденышка на освещенный факелами мостик флагманского корабля, воин приземлился у ног Хейди и почтительно упал на колено. Стражницы-амазонки выдвинулись вперед, чтобы защитить королеву, но та повелительно подняла руку:

— Мы не боимся новостей. Говори.

Дерзко взглянув на королеву, самодовольный молодой воин ответил:

— Чрезвычайная ситуация на «Артемиде». Все отпуска отменяются.

Хейди вскочила. И вновь оказалась в каюте. Выли сирены. Случилось нечто ужасное. Она почувствовала это прежде, чем узнала детали. Выдернув контакты, она выскочила из каюты. Несчастье постигло «Артемиду» столь быстро и внезапно, что с трудом верилось в подобное. Враги захватили ангарную палубу: с помощью биочипа она видела трехногих киборгов со стреляющими головами, бросавших газовые гранаты своими щупальцами и расчищавших дорогу для суперкотов с боевыми лазерами.

Работорговцы, это очевидно! Целая армия работорговцев. Но как?!

Проверив маршрутные карты, она убедилась, что «Хайриу» по-прежнему в полумиллионе кликов от них, но быстро сокращает расстояние. К «Артемиде» причалила ее же собственная прогулочная ракета, которая привезла туристов с экскурсии на остров Фантазии в Океании. Только эти «туристы» оружием пробивали путь через ангарную палубу, стремясь добраться до полого центра корабля. Они полностью подавили охрану, способную справиться разве что с подвыпившими пассажирами. Очевидно, работорговцы захватили ракету и, причалив к ничего не подозревающему кораблю, проникли в бортовые системы, легко разгадав драгоценные коды Де Рутера. На маршрутных картах были видны три внутрисистемных корвета, но ближайший находился в пятидесяти часах от «Артемиды», так что несчастный лайнер оказался предоставлен своей судьбе.

Какой же выбор у нее? Собственно говоря, никакого. Несколько минут назад она была избалованной принцессой, которой не грозило ничего, кроме солидного выходного пособия. Теперь же она не принцесса и даже не служащая «Орион Лайнз», а будущая жертва, беспомощно наблюдающая, как убийцы растекаются по кораблю. Камеры в холле показывали хладнокровный расстрел персонала «Орион Лайнз». Мольбы о помощи обрывались на полуслове, работорговцы были безжалостны. Командная и приборная палубы уже были в их руках, а также спасательные шлюпки и посадочные модули ангарной палубы. Поймав в капкан добычу, работорговцы разбегались от полого центра корабля, охотясь за пассажирами, трясущимися от страха в салонах и гостиных, и методически уничтожали команду. Еще несколько минут, и ей в лицо глянет дуло пистолета.

С помощью биочипа открыв свой персональный файл, Хейди воспользовалась редактором, чтобы произвести необходимые замены. Прежде всего она превратила себя в пассажирку. Далее «обогатила» себя, указав в сведениях невиданные богатства: банковские счета, акции лучших компаний, межзвездные ценные бумаги и бабушку в правлении «Орион-банка». Не жалея расходов, она сделала себя достойной чудовищного выкупа, удовлетворившись сознанием того, что любой работорговец, застреливший ее, будет выброшен в космос без скафандра взбешенными сообщниками.

Что еще?.. Возраст! Она поспешно скостила себе десять лет. Сможет ли она сойти за молоденькую девушку? Придется, ибо всем известна разборчивость пиратов. Они редко забирают в плен тех, кому за двадцать, не говоря уже о тридцати. Причем, в этом случае даже выкуп не имеет решающего значения.

Хейди, подскочив, стала торопливо менять прическу: зачесала назад розовые волосы и туго сколола на затылке. Она лихорадочно дергала слипшиеся пряди, пытаясь выглядеть молодой и глупенькой. Какая гнусная ирония! И это после стольких лет стараний и напрасных попыток быть принятой всерьез!

По открытому каналу она видела, что свалка становится все ближе. Работорговцы захватывают палубы, а она меняет прически. Что за идиотский способ провести последние минуты жизни!

Удовлетворившись достигнутыми результатами, она полезла в гардероб в поисках костюма, который мог бы сойти за повседневный наряд миллиардерши. Все, имевшее эмблему «Орион Лайнз», немедленно отправлялось в утилизатор.

Работорговцы добрались до ее палубы и принялись обыскивать каюты, стреляя в тех, кто пытался сопротивляться.

Хейди поспешно выбрала топ ручной работы, спортивную юбку и туфли в тон, драгоценности — неброские, но хорошего вкуса, придавшие ей вид избалованного чада. Завершив туалет бледной помадой и лаком, она решила, что выглядит молодой, миленькой и испуганной крошкой, готовой на все, чтобы остаться в живых.

Некоторую отсрочку она, видимо, получила. Часа на два. Раньше или позже пираты разгадают обман и поймут, что у нее нет ни солидных счетов, ни бабушки в «Орион-банке», готовой заплатить выкуп. Правда, оставался ее новый возраст. Двадцатилетнюю они заберут с собой безо всякого выкупа. Но эта перспектива — хуже смерти. Но если они просмотрят кодовые файлы, которые она не могла изменить…

Хейди вздрогнула.

Зная, что работорговцы уже у двери, Хейди удалилась во дворик Львов, с его жарким солнцем и холодным фонтаном, где она плакала, когда негодяи уничтожали судно контрабандистов. Какая дура! Рыдала, как ребенок, жалея несчастных, уверенная в своем превосходстве…

Вызвав кресло, она уселась, глядя на воображаемый ряд римских колонн, скрывавших дверь каюты. Вода плескалась на мокрые камни за ее спиной.

Хейди ждала.

Сейчас 00:21:13.

Неплохо. Самое главное — выбраться из этой переделки.

Заметив мелькнувший среди колонн клочок рыжеватого меха, Хейди напряглась. Вот оно.

Вынудив себя улыбнуться, она прокляла несправедливость происходящего. Пожалуйста, только не я. Я не хочу умирать! Что такого я сделала?

Но она знала ответ. Она все сделала для того, чтобы попасть сюда. Хваталась за любой шанс, чтобы оказаться в «Орион Лайнз», с радостью повиновалась начальникам, хотя считала их безнадежными кретинами. И обнаружив, что они заодно с работорговцами, брезгливо отстранилась и поспешила уволиться, уйти в мысленный отпуск. Доверила «Орион Лайнз» благополучно доставить ее на Тифон.

И вот что из этого вышло…

Иллюзорный мир канала 3V позволил работорговцу выступить из-за колонны, появиться среди виртуальной колоннады. Настоящий великан двухметрового роста, покрытий под боевыми доспехами рыжеватым густым мехом, с кошачьим лицом, светящимися янтарными глазами, маленькими округлыми ушами и большими изогнутыми верхними клыками. Суперкот. Homo smilodon. Суперкоты объединяли человеческую и кошачью ДНК и были созданы тысячелетие назад. Несмотря на мех и клыки, он был почти человеком, обладавшим некоторыми кошачьими приметами — вроде страсти поиграть с добычей, а также полным безразличием к человеческой сексуальности: суперкотов возбуждали исключительно суперкошки в течке. Одежда, помада и новая прическа для него ничего не значили.

Он одарил девушку саблезубой улыбкой. Его руки держали боевой лазер, направленный ей в живот. Палец застыл на спусковой кнопке.

— Привет, человек. Ты Хейди Ван Дер Граф?

Да или нет? Какой ответ поставит точку на ее существовании? Успел ли суперкот увидеть ее новые данные или просмотрел список команды?

Вынудив себя взглянуть в его янтарные глаза, она бессмысленно улыбнулась.

— Признаю себя виновной.

Итак, теперь ее казнят?

Его улыбка стала еще шире. Будем надеяться, что это добрый знак.

Он кивнул своей кошачьей головой на дверь.

— Пошли.

С благодарностью приняв временную передышку, Хейди поднялась и направилась к двери. Канал 3V был отключен, и вместо летнего леса появились забрызганные кровью перегородки. Пытаясь держаться выбранной роли, Хейди переступала через тела людей, которых знала, притворяясь, что перед ней всего лишь несчастные незнакомцы: труп гида Кэти лежал поперек мертвого Лиама, умницы-компьютерщика.

Сдерживая слезы, она делала вид, будто больше всего боится запачкать кровью туфельки. Лишь бы суперкот убедился в том, что она только ходячая прическа.

На большинстве трупов была униформа «Орион Лайнз», но Хейди видела и живых пассажиров, несчастных и перепуганных, сидевших в мертвенном молчании, пока работорговцы сортировали добычу, решая, кого взять и от кого избавиться. Загнав Хейди в колодец, суперкот доставил ее на А-палубу, в каюту «люкс», где канал 3V был по-прежнему выключен. Комната представляла собой странное нагромождение пляжных зонтиков в золотистую полоску, прикрывавших гамаки ручной работы, свисавшие с голых перегородок: истинный корабль проглядывал под роскошными декорациями.

Все еще держа Хейди на прицеле, пират втолкнул ее в роскошную столовую, где тоже работал 3V. Она неожиданно очутилась на широкой дуге залитого солнцем пляжа, обсаженного пальмами, с тремя кабинами в яркую полоску и огромной резной скамьей, сделанной из плавника. Высокие темные деревянные балки отмечали уровень полной воды. На скамье и песке расселись несколько самых кредитоспособных пассажиров, которых Хейди сразу же узнала: чуть не вся А-па-луба. За них можно получить миллионный выкуп. Соня Харт, любимая звезда сенсорных фильмов, Анна Лу, двадцать с чем-то лет, соучредитель «Даун Системз», Виктория Макевой, молоденькая жена одного из владельцев «Орион Лайнз», державшая на руках двухлетнего наследника. И остатки семейства Таликов, хозяев гигантского курортного картеля на Аэзире II: подросток и дети помоложе. Рядом с ними расположилось еще одно усеченное семейство, младшая жена и двое малышей, отпрысков старших жен, оба — биотехнические наследники. В продолжение всего путешествия семейство всячески унижало младшую жену, но теперь двое маленьких перепуганных мальчишек льнули к ненавистной мачехе в поисках утешения.

На плетеном стуле, закрыв грудь руками, скорчилась Меган Калод-жановек, наемная подружка заводного садиста с А-палубы. На ней по-прежнему не было ничего, кроме черных ногтей и губной помады. Смоделированный морской бриз, очевидно, холодил обнаженную белую плоть Меган, покрывшуюся мурашками и представлявшую почти фантастический контраст с остальными страдальцами, одетыми в элегантные пижамы или вечерние туалеты. И если учесть, что, несмотря на солнце, было уже заполночь, на ум приходили детские стишки:

Сияло солнце в небесах,
Светило во всю мочь,
Была светла морская гладь,
Как зеркало точь-точь,
Что очень странно — ведь тогда
Была глухая ночь. [15]

Дети, сидевшие на песке, почти хором пропели:

— Привет, Хейди.

Даже они узнали ее по розовым волосам.

— Хейди, что происходит? — осторожно поинтересовался старший Талик.

Испуганные лица разом обернулись к ней. Вооруженные суперкоты стояли у кабинки, скрывающей дверь в номер, но их никто ни о чем не расспрашивал. Соня Харт плакала. Виктория Макевой выглядела рассерженной. Анна Лу пристально ее изучала. Никто из них понятия не имел о новой, только что приобретенной личности Хейди. Для них она символизировала «Орион Лайнз», глас власти, надежду в обезумевшем мире.

Она решила не скрывать печальных новостей.

— Мы захвачены работорговцами с Эридана. «Артемида» полностью в их руках. Наш единственный шанс на спасение в пятидесяти часах лета отсюда.

Это по крайней мере было хоть какими-то новостями, но лица пленных омрачились еще больше.

— Что им нужно? — спросила Анна Лу, сделавшая миллиарды на постройке и создании «Даун Системз», диктующая условия «Орион-банку» и правительствам многих планет.

— У вас громадное состояние, — напомнила Хейди. — Семьи и корпорации хорошо заплатят за ваше благополучное возвращение.

Последние слова почти заглушил обвал новых вопросов.

— Сколько времени это займет?..

— Где мужчины?..

— А мой папа?..

— Что делает капитан?..

— Не знаю, — солгала Хейди. Скорее всего, они мертвы или готовятся к смерти, но у нее язык не поворачивался сказать это, особенно в присутствии детей. Анна Лу, очевидно, все поняла, откинулась на спинку стула и продолжала хладнокровно рассматривать Хейди, пытаясь отделить неприятные факты от утешительной лжи.

— А я? — тихо пробормотала Меган, деловито обгрызавшая черный ноготь. По лицу текли ручейки слез, размывая толстый слой декоративной косметики. — Я никто. У моего парня был кредит: он предлагал им кучу денег, но его все равно пристрелили.

Хейди молча кивнула, не желая вдаваться в подробности. Она, как могла, нарисовала утешительную картинку для перепуганных пассажиров: да, повсюду валяются трупы, но с заложниками все будет в порядке. Потребуется только выкуп. В конце концов, это ее работа — если не поднимать настроение пассажирам, то хотя бы удерживать их от истерики. Но Меган права: странно, почему ее не убили. Впрочем, все еще впереди. В любой момент сюда могут ворваться работорговцы и исправить ошибку, хотя Хейди в этом сомневалась. Они оставят ее в живых по причинам, о которых не хотелось думать: сразу вспоминались все омерзительные истории о работорговцах и их жертвах. Остальные могли откупиться, потратив на это целые состояния. Но только не Меган и не Хейди.

— Никого не убили, — отрезала Виктория Макевой с таким видом, словно отчитывала капризного ребенка. Очевидно, ее подняли с постели, поскольку она была в яркой шелковой пижаме. Малыш носил точно такую же, что делало его похожим на модный аксессуар. Меган с открытым ртом уставилась на Макевой в ее кукольном наряде «мамочка-сынок», не обращая внимания на крики голографических чаек, шумно возившихся над их головами. По голому белому бедру арендованной подружки тянулась кровавая полоса. Миссис Макевой яростно затрясла головой и истерически взвизгнула:

— Никто не стрелял в вашего дружка! И вообще — все живы и никого не убили!

Меган закатила обведенные черным глаза.

— Слушай, куколка, я своими глазами видела, как этот…

— Вздор, — фыркнула Макевой. — Сколько вам платят за то, что вы рассиживаете здесь голая и врете напуганным людям?

— У вас денег не хватит, — пожала плечами Меган и отвернулась, очевидно, оставив попытки просветить сильных мира сего.

— На корабле полно трупов, — настаивала Хейди, помня, как перешагивала через тела: при одном воспоминании тошнота подкатывала к горлу. — Но, пожалуйста, не будем об этом говорить. — Она кивнула в сторону детей.

— Просто смехотворно! — бесилась Виктория. — Я требую немедленно прекратить это ваше развлечение!

Развлечение? Ну конечно! Всякие ужасы просто обязаны исходить от 3V! Хейди искренне посочувствовала ей, желая, чтобы та могла покончить с кошмаром, просто переключив каналы.

— Если вы будете продолжать, — объявила Виктория, — я потребую немедленной встречи с представителем администрации!

Интересно, как это получится у Вик? За каждым членом экипажа ведется охота, как за тараканами, поэтому вполне возможно, что именно Хейди — единственный оставшийся в живых представитель команды, автоматически ставший старшим.

— У меня уже нет начальника, — дерзко выпалила Хейди.

— Абсурд! — безапелляционно объявила Виктория. — Я требую немедленной встречи с вашим непосредственным начальником.

Клиент всегда прав… Словно исполняя желание Вик, суперкоты вытолкнули из купальной кабины главного помощника по связи Мартина Де Рутера — в наручниках и с пепельно-серым лицом. Женщины и дети отпрянули и сжались. Выглядел Де Рутер жутко. Все были испуганы, но он буквально окаменел от страха. Его униформа «Орион Лайнз» зловеще выделялась среди легкомысленных нарядов остальных. Кроме того, он был здесь единственным мужчиной, если не считать суперкотов.

— Слава Господу! — воскликнула Виктория, весело захлопав в ладоши. — Теперь я требую, чтобы вы немедленно покончили с этим розыгрышем.

Де Рутер тупо вытаращился на женщину, не понимая, о каком розыгрыше идет речь. В мозгу Хейди назойливо вертелось любимое изречение бабушки: когда садишься за стол с чертом, запасись ложкой подлиннее. Де Рутер был уверен, что использует работорговцев, а на деле вышло наоборот. Хейди считала, что Де Рутер избежал возмездия, вовремя отправившись на тот свет, и сейчас испытывала смешанные чувства при виде восставшего из могилы мертвеца.

Прежде чем разговор окончательно запутался, посреди пляжа появилась голограмма. На песке стоял вооруженный работорговец, тот самый нагловатый жизнерадостный громила с темными взъерошенными волосами, которого Хейди видела на борту грузового робосудна. Homo galacticus. На этот раз его форменная куртка была запахнута, скрывая татуировку с драконом, но запястье по-прежнему обвивал браслет из черепов. Хейди ничуть не радовало его появление, даже в качестве голограммы, но лицо Де Рутера немедленно просияло.

— Гесс? — с надеждой промямлил он.

— Счастлив видеть тебя, — отрапортовал Гесс, щелкнув виртуальными каблуками. — И вас тоже, леди.

Он галантно поклонился сидевшей на скамье аудитории. Работорговец так и лучился жутковатым дружелюбием. Повернувшись к Де Рутеру, он объявил:

— Должен сказать, что вести с вами дела — одно удовольствие.

— Спасибо, — по-детски обрадовался Де Рутер. — Огромное вам спасибо…

Гесс небрежно отмахнулся.

— Увы, наша сделка завершена… но соответствующая благодарность будет помещена на ваше имя в «Орион-банк».

— О, благодарю вас, — слабо улыбнулся Де Рутер, осознав, что при разговоре присутствуют потерпевшие. — Но мы не договаривались о подобном…

— И тем не менее, — настаивал Гесс. — Вам нужно только назвать имя наследника.

— Зачем? — потрясенно осведомился Де Рутер.

— Потому что иначе деньги перейдут банку. — Гесс ухмыльнулся и приказал суперкотам: — В соседнее помещение.

И только когда коты схватили Де Рутера, тот понял, что имел в виду Гесс, и стал умолять о милосердии. Но суперкоты, ничего не слушая, поволокли его, брыкающегося и вопящего, по песку в кабину, маскирующую главную гостиную каюты. Крики внезапно оборвались. Гесс с широкой улыбкой обратился к трясущимся пленникам.

— Теперь мы можем познакомиться поближе. Гесс, командир «Хайриу», к вашим услугам.

Ответом были надсадные вопли чаек. Никто не произнес ни слова. Хейди никогда не видела, чтобы люди так боялись голограммы, красивой и улыбающейся. Даже Вики Макевой приняла изображение за реального человека и судорожно прижала сына к себе. Отведя глаза, Хейди увидела берег и море, простирающиеся в обоих направлениях, угнетающие в своей лживой открытости. Единственный настоящий выход пролегал через кабину, как только что обнаружил Де Рутер. Хейди подумала, что этой трагической сцене не хватало только пиратского барка, ожидавшего в бухте, чтобы увезти добычу.

Не получив ответа, Гесс вежливо осведомился:

— Извините, могу ли я познакомиться с Анной Лу?

Директор «Даун Системз» медленно поднялась, оказавшись высокой красоткой, с темными, широко расставленными глазами, высокими скулами, кожей цвета кофе с молоком и смоляными волосами, доходившими до пояса ее сшитого вручную жакета.

— Это я.

— Разумеется, — поклонился Гесс, от души наслаждаясь происходящим. — Вы пользуетесь вполне заслуженной славой! Даже мы на корабле применяем ваше программное обеспечение — всякий раз, когда можем его украсть. Не согласитесь ли отправиться со мной?

Он показал на кабину поменьше, рядом с той, куда отвели Де Рутера.

Анна Лу кивнула и решительно зашагала по песку. Дверь за ней закрылась. Командир Гесс пошел следом. Хейди уселась на скамью из плавника рядом с детьми Таликов и стала молча ждать, разглядывая гребни волн, сверкающих под полуденным солнцем, и припоминая конец стихотворения о Плотнике и Морже из «Алисы в Зазеркалье». Как этот стишок пугал ее в детстве, каждый раз напоминая о бедных юных устрицах, съеденных заживо! Даже теперь она цепенела от страха, сидя под жарким солнцем на воображаемой скамье, под охраной суперкота, с его рыжеватым мехом и блестящими клыками казавшегося мрачным Моржом.

— Мне так вас жаль, — заплакал Морж
И вытащил платок, —
Что я не в силах удержать
Горючих слез поток.
И две тяжелые слезы
Скатились на песок.

Ее полузабытые страхи внезапно воскресли, потянувшись из детства, превратившись в безжалостный кошмар, пожирающий ее нынешнюю жизнь.

В дверях кабины появилась Анна Лу. Ступила на песок босыми ногами. На ней больше не было ни жакета ручной работы, ни шелковых туфелек. Только красное платье. Не шевельнув головой, директор «Даун Системз» закатила темные глаза, словно говоря: «Плохо, но могло быть и хуже».

Хейди поняла, что имела в виду Анна. Из стены кабины возник голографический Гесс, оглядел собравшихся и небрежно объявил:

— Хейди Ван Дер Граф?

Ее очередь. Она встала. Вот оно. Одурачить Гесса или умереть.

— Ах, Устрицы, придите к нам, —
Он умолял в тоске,
И погулять, и поболтать
Приятно на песке.

Хейди вздрогнула, припоминая ощущение рук пирата, шаривших по перегородке контрабандиста. Гесс будет так же тщательно проверять каждое ее слово.

Внутри оказалось, что 3V выключен. Ничего, кроме голых перегородок. Попеременные включения и выключения канала были стандартной методикой допроса: люди теряли ощущение реальности. Исполненная решимости держаться до конца, она постаралась забыть обо всем, чему ее учили, превратившись в безмозглую дурочку, внучку «Орион-банка», рожденную в роскоши и подвергаемую самому бесчеловечному обращению, немыслимому для столь избалованного существа.

Заметив на полу жакет и туфли Анны, Хейди нагнулась и, повинуясь непонятному порыву, подняла жакет и накинула на плечи — как раз в тот момент, когда из стены выступил Гесс.

— Нравится? — дерзко спросила она, сунув руки в карманы, медленно поворачиваясь, чтобы показать слишком просторный жакет, и стараясь выглядеть как можно наивнее. — Мило, верно?

— Тебе идет, — ухмыльнулся Гесс.

Пока катер не состыковался с «Артемидой», Гесс мог присутствовать здесь исключительно в виде голограммы, поэтому тянул время, наслаждаясь своим успехом.

— А теперь сними.

Хейди повела плечами, и жакет упал на пол. Гесс кивнул, по-прежнему улыбаясь.

— Дальше.

— То есть как? — буркнула она, одарив его самым, по ее мнению, раздраженным взглядом.

— Продолжай, — объяснил Гесс, — если не хочешь, чтобы этим занялись суперкоты.

Может, она и предпочла бы именно это, но сейчас разумнее всего подчиниться. Капризно надувшись, она сбросила туфли, ослабила тесемки юбки и позволила ей сползти вниз. Она закрыла глаза и сказала себе, что находится в пустой комнате, а Гесс — в тысячах кликов отсюда и не может ее коснуться. Наконец она обнажилась, но так и не открыла глаз и сложила руки на груди, низведя Гесса до мерзкого синтезированного голоса.

— И драгоценности тоже, — велел он.

Она бросила кольца, серьги и браслет на одежду. Гесс спросил.

— Значит, волосы от природы розовые? Это наследственное?

— Генный сплайсинг, много поколений назад.

Одному Богу известно, зачем кому-то понадобилось иметь ребенка с розовыми волосами.

— У бабушки волосы тоже были розовыми…

Гесс игнорировал ее намек на «Орион-банк»: весьма странная реакция со стороны работорговца. Он явно показывал, что ему небезразлична именно она. В «Орион Лайнз» Хейди научили, что выкуп был лишь способом побочного заработка. Есть куда более безопасные пути заработать на жизнь, чем набеги на звездные корабли. Люди — вот за кем охотились работорговцы, вот где главная ценность. Люди были самой большой редкостью в человеческом Космосе. Цивилизованное общество пользовалось услугами биороботов, таких, как супершимпы и суперкоты, а также бесчисленными модификациями киборгов. Пираты нашли более простое решение проблемы дефицита людей. Вполне возможно, что розовые волосы значат для Гесса куда больше, чем ее воображаемый многомиллионный выкуп.

— Ты лжешь, — спокойно заметил Гесс, не объясняя, как он это понял. Правда, узнай он, что Хейди член команды, наверняка велел бы ее прикончить, невзирая на розовые волосы. — Почему ты закрыла глаза?

— Смущаюсь, — сказала она. Это, по крайней мере, было правдой. Ей совсем не нравилось стоять обнаженной перед каким-то работорговцем, пусть и находившимся в тысяче кликов отсюда.

— Тебе действительно двадцать два? — спросил Гесс.

— Исполнилось в апреле, — соврала она.

— Открой глаза, — приказал Гесс. Хейди подчинилась и увидела его прямо перед собой. К сожалению, следующий вопрос оказался именно тем, которого она больше всего боялась.

— Почему твоя каюта не на А-палубе?

К счастью, она заняла пассажирскую каюту, чтобы быть поближе к публике, но ее жилье не шло ни в какое сравнение с теми комнатами, какие были на А-палубе. Пожав нагими плечами, она равнодушно сказала:

— Хотела повеселиться.

— Попытаемся тебе угодить, — с ухмылкой поклонился Гесс. — Надень только топ и юбку, а туфли и драгоценности оставь.

— Зачем? — упрямо спросила она, скрывая облегчение под оскорбленной миной, делая вид, что до сих пор никогда ни от кого не слышала приказов.

— Тебе они не понадобятся, — спокойно заверил Гесс.

Она молча оделась. И едва покинула кабину, как Гесс появился на пляже и окликнул:

— Соня Харт!

Та встала и решительно направилась к двери.

Очутившись на берегу, Хейди обнаружила, что Анна Лу куда-то исчезла вместе с Меган. Только молодые жены и маленькие дети терпеливо ждали на воображаемой песчаной косе. И прежде чем она успела спросить, что случилось, суперкоты сомкнулись вокруг нее и повели через двери кабины к колодцу.

Добравшись до ангарной палубы, суперкоты подтащили ее к грузовому трюму, открыли контейнер и велели влезть внутрь. Она невольно поежилась при виде шестиметрового, но невысокого ящика, едва доходившего до груди. Она забралась в контейнер, там уже была Меган, по-прежнему голая, скорчившаяся в углу, ослепленная внезапным светом. Бедняга ошеломленно мигала. Хейди выбрала противоположный угол и забилась туда.

— Рада видеть тебя, — пробормотала она.

Суперкоты закрыли ящик, и сразу стало темно. Меган сухо рассмеялась.

— Брось. Ты что, никогда не забываешь о работе? Не изображай приветливость, тебе никто за это не заплатит.

— Но я в самом деле рада, — запротестовала Хейди. — Я боялась, что ты мертва.

— Однако жизнью это тоже не назовешь, — презрительно фыркнула Меган.

К сожалению, она права… Все же Хейди продолжала надеяться, но вслух своих соображений не высказывала. У пиратов-работорговцев был вековой опыт обращения с пленниками, и контейнер, вполне возможно, прослушивается. Ее и Меган явно посчитали особами сомнительными и поместили вместе, желая подслушать их разговор. Хейди спросила, что случилось с Анной Лу.

— Видела, как ее повели в шлюпку, — с завистью заметила Меган.

— Пока что не доверяют только нам.

Анна Лу сделала несколько миллиардов еще до того, как ей исполнилось двадцать. И теперь была первой из тех, кто покинул «Артемиду» живой. Это и впрямь казалось несправедливым.

— Но мы еще живы, — напомнила Хейди.

— Все впереди, — угрюмо буркнула девушка.

Хейди откинула голову, закрыла глаза и сосредоточилась, вливаясь в корабельные каналы связи. Ничего особенного. Компьютеры выключены и, кажется, отсоединены. Она не смогла связаться с членами команды ни через кристалл биочипа, ни через биофоны. То тут, то там она натыкалась на подключенного к таким же кристаллам работорговца, но немедленно уходила, стараясь не выдать себя и не поднять тревогу. Очевидно, из всей команды осталась она одна.

Хейди вспомнила о капитане Тейлор с ее клаустрофобией: куда милосерднее было ее убить, чем запихнуть в такой ящик.

И Хейди заплакала, впервые с той минуты, как разразилась катастрофа. Кто подумал бы, что она станет жалеть о капитане?

Меган услышала всхлипы.

— Эй, Розочка, мне очень жаль. Слушай, у меня в самом деле язык без костей. Мы не умрем, мы выберемся из всего этого, вот увидишь…

— Нет-нет, — шмыгнула Хейди носом, чувствуя себя последней идиоткой. — Дело не в тебе.

— Тогда чего же ты плачешь? — допытывалась Меган, первый человек, который действительно хотел узнать, что она чувствует. Если не считать Гесса.

— Из-за бывшего босса, — вздохнула Хейди, вытирая глаза. Слезы постепенно высыхали.

— Должно быть, хороший человек, — посочувствовала Меган.

— Нет, хуже некуда, — призналась Хейди, но все равно оплакивала Тейлор.

Меган сжала ее руку.

— Да, знаю, каково это бывает.

Переплетя свои пальцы с пальцами Меган, она снова принялась за дело, исполненная решимости найти хоть кого-нибудь. Оставила в покое бортовые системы и попробовала перехватить сигналы между судами работорговцев, в основном кодированные, расшифровывать которые не было времени. Она попыталась подсоединиться к кораблям в поисках открытых систем или слабых мест кода. Ничего. Защитные системы пиратов были куда изощреннее, чем на гражданских судах, и не давали доступа к линиям обороны. Теперь понятно, почему Де Рутера так легко одурачили.

И вдруг… вдруг она напала на незакодированный биочип. Сначала Хейди подумала, что связалась с кристаллом какого-то работорговца, получающего сигналы от слуховых и оптических систем, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что тот, в чьей голове находился биочип, обладал тонкими девичьими ногами…

Прервав контакт, Хейди проследила прохождение сигнала, обнаружив, что он идет с того самого «Хайриу», который пришвартовался к контрабандисту. Значит, это светловолосая девчушка с короткой челкой…

Хейди снова соединилась с ней, увидев происходящее глазами девушки, слушая ее ушами. Незнакомка молча смотрела перед собой, наблюдая за работорговцем, сидевшим у панели управления, автоматически повторяя его движения, пока происходила стыковка катера с «Артемидой». Хейди неожиданно поняла: девушка запоминает расположение приборов панели управления и последовательность операций швартовки. Молодец, девчонка!

Решив посмотреть, как далеко она может продвинуться, Хейди попыталась просигналить незнакомке:

— Привет, я Хейди. Ты меня слышишь?

— Какого дьявола?

Оптические устройства затуманились: девушка резко повернула голову, давая Хейди возможность рассмотреть работорговцев и суперкотов, набившихся в рубку. Не заметив никого рядом, девушка снова уставилась на работорговца у панели управления. Хейди попробовала еще раз:

— Ты слышишь меня?

— Да!

На этот раз ее голова не дернулась.

— Ш-ш-ш, тише, пожалуйста. — Нужно сделать все, чтобы девушка не привлекала к себе внимания. — Не кричи. Я у тебя в голове.

Вжавшись глубже в кресло, девушка прошептала:

— Кто ты?

— Меня зовут Хейди, и я хочу тебе помочь. Не разговаривай вслух. Подмигни правым глазом, если хочешь сказать «да», и левым, если «нет». Ты девушка с контрабандного судна, на которое был совершен налет?

Девушка подмигнула правым глазом.

— Прекрасно. Как тебя зовут?

Она забыла, что на этот вопрос нельзя ответить «да» или «нет». Но девушка оказалась сообразительной: расстегнув рукав, она провела указательным пальцем под первой буквой ее приютского номера: К-9251949.

— Кей? Ты Кей?

Девушка мигнула правым глазом.

— И ты была в команде контрабандиста? — Хейди вспомнила, как жадно смотрела девушка на панель управления.

— Пилотом, — поджав губы, прошептала Кей.

— Превосходно. Ты сможешь управлять этой штукой, если мы до нее доберемся?

Девушка утвердительно мигнула.

— Нужно выждать подходящий момент. Держи связь.

Кей мигнула дважды. Да, и еще раз да.

Пока катер швартовался к «Артемиде», Хейди переключилась на камеры ангарной палубы, наблюдая, как на борт прибывают все новые работорговцы. Впереди шел Гесс, как всегда высокомерный и на этот раз во плоти. Дело плохо. Можно с уверенностью сказать: одурачить его будет в сто раз сложнее. С ними была Кей, выглядевшая маленькой и беспомощной среди мужчин и суперкотов. Она ступала бесшумно, молча, глядя прямо перед собой. Ее подвели к спасательной шлюпке и велели лезть внутрь.

— Лучше и быть не может! — просигналила Хейди. — Это означает, что они собираются сохранить тебе жизнь.

Она увидела, как Кей улыбнулась и огляделась, но люк тут же закрылся, скрыв ее из поля зрения: спасательная шлюпка не была частью «Артемиды» и Хейди не могла получить прямой доступ к бортовым системам. Сможет ли она уговорить Кей включиться в них? Возможно. И что тогда? Хейди вызвала план палубы, перебирая все возможности, пытаясь придумать, как поступить.

Яркий свет резанул глаза. Заслонив лоб ладонью, она заметила, что суперкоты открыли контейнер. Ей велели выходить. Когда она протискивалась мимо Меган, их глаза на секунду встретились, и она никак не могла придумать, что сказать. Черные губы Меган скривились в усмешке:

— Эй, Розочка, на случай если больше не увидимся: этот круиз был истинным удовольствием.

— Спасибо. — Она ответила слабой улыбкой. — Мы всегда стараемся угодить клиентам.

Мысленно приняв это как свой девиз, она последовала за суперкотами в пустое казино на прогулочной палубе. Вернее, почти пустое: у стойки восседал Гесс, с довольным видом изучавший бутылку двухсотлетнего виски. Казино без посетителей выглядело зловеще: застывшие голограммы безжизненно висели над мертвыми игровыми автоматами.

Гесс кивнул на угольно-черный диван.

— Посадите ее и можете идти, — приказал он суперкотам.

Они повиновались, и Хейди села, оглядывая темное гулкое помещение. К собственной радости, она обнаружила полное отсутствие трупов. Спасибо хоть за это!

Гесс протянул ей бокал с бледно-розовой жидкостью.

— Выпей. Как раз в тон твоим волосам.

Хейди взяла бокал и поставила на колени. Налив себе виски, Гесс устроился напротив и весело объявил:

— Знаешь, я мог бы приказать просканировать твой мозг.

Ничего не скажешь, прекрасной начало… Умеет же завязать беседу!

— Но я хочу, чтобы ты добровольно сказала правду, — продолжал он, — поэтому кое-что подсыпал в твою выпивку.

— Что именно? — выдохнула Хейди, в ужасе взирая на свой розовый напиток.

— Ничего страшного, — заверил Гесс, — это тебя не убьет, даже сознания не потеряешь, просто язык развяжется.

— Зачем?

— Для твоего же блага, — объяснил Гесс и, подавшись вперед, серьезно добавил: — Пока ты не готова довериться мне, от тебя никакой пользы.

Надо же, а она так надеялась быть полезной!

— Так что пей, — продолжал Гесс, — или я велю ввести это тебе в вену.

Гесс поднес бокал к ее губам. Хейди осторожно отхлебнула, почувствовав, как алкоголь мгновенно ударил в голову: ее последний обед был виртуальным пиршеством на Марсе. Меган права, невозможно навсегда сохранять маску жизнерадостного задора. Корчась от дурных предчувствий, она всей душой желала рассказать кому-то всю свою историю, пусть даже Гессу.

Тот протянул руку и провел пальцем по ее щеке.

— Ни шва от биоскульптуры. Значит, ты и в самом деле молода и красива… хотя не настолько молода, как утверждаешь. Да и сказочно богатой ты быть не можешь. Не вся же удача одной тебе, — рассмеялся Гесс.

И в самом деле, кому повезло больше? Анне Лу? Виктории Маке-вой? До чего жутко, когда беззастенчиво исследуют твое лицо! Словно у нее свидание с самим посланником ада, которому предстоит решить, взять ее с собой или прикончить на месте.

— Ты ведь не внучка «Орион-банка», верно? — небрежно осведомился Гесс, по-видимому, ничуть не расстроенный потерей сказочного выкупа.

Хейди вжалась в мягкий, сдувшийся диван, закрывая лицо бокалом и охваченная беспомощным ужасом. Вот оно. Гессу плевать на выкуп, потому что он понимает, никаких денег ему не получить. Просто хочет убедиться в своей правоте, прежде чем пристрелить ее.

Отставив свой бокал, Гесс сочувственно кивнул.

— Брось, нельзя же вечно лгать, это убивает душу. Сам я стараюсь по возможности говорить правду. Должно быть, очень одиноко, если не имеешь хорошего собеседника, который готов тебя понять.

Еще как!

Хейди кивнула, чувствуя, как трясутся руки.

Гесс погладил ее ладони, снова поднес бокал к ее вымазанным светлой помадой губам и сказал голосом заботливого, но строгого родителя:

— Выпьем за правду.

Хейди со слезами на глазах пригубила розовое зелье.

— Итак, — настойчиво повторил Гесс, — почему ты солгала?

У девушки перехватило горло. Язык отказывался повиноваться. Гесс ответил за нее:

— Ты хотела показаться более ценной добычей. Все это естественно и вполне понятно, так что никто тебя не осуждает. Я бы сделал то же самое.

Соленые капли покатились по щекам Хейди. Ее пожалели!.. Она начала всхлипывать, не заботясь о том, как выглядит, желая лишь одного — поскорее покончить со всем этим. Покончить со страхом и ложью. И будь, что будет.

Гесс обнял ее за плечи, словно желая утешить:

— Ты ведь член команды, верно? Служащая «Орион Лайнз»?

Не в силах выговорить ни слова, Хейди вытерла слезы, глядя в самодовольное жестокое лицо. И все-таки, борясь с собой, сумела спросить механическим голосом:

— Собираетесь… меня… убить?..

— Зачем же? — расплылся в сердечной улыбке Гесс. — Во всяком случае, не сейчас. Просто я хотел услышать от тебя правду.

— Спасибо… спасибо…

Она обмякла в его руках и облегченно всхлипнула, не заботясь о том, что находится в объятиях чудовища, убившего ее капитана, исполненная благодарности за то, что не умрет сама.

— Нет-нет, не благодари меня, — рассмеялся Гесс, похлопывая ее по спине. — Благодари свои волосы.

Он подозвал суперкотов, а она продолжала сидеть, не сбрасывая его руку, ощущая себя пресмыкающимся и слушая, как он наставляет котов:

— Эта женщина — член команды. Держите ее подальше от остальных. Заприте в контейнере. Одну. Ничего не оставляйте. Совсем ничего. Держите контейнер закрытым, пока мы не возвратимся на «Хайриу».

Он помог ей встать и спросил на прощанье:

— Ну как? Говорить правду оказалось не так уж страшно, верно?

В сравнении с чем? Быть застреленной на месте? Вероятно.

Впрочем, она ведь ничего и не сказала. За нее говорил Гесс. Хейди вытерла глаза и улыбнулась, попытавшись выдавить самую сладчайшую из своих улыбок.

— Конечно.

Гесс ухмыльнулся, поклонился, пожелал ей доброго дня и позволил суперкотам увести ее. Те открыли контейнер и помогли пленнице влезть внутрь.

Меган исчезла, оставив после себя аромат духов. Хейди надеялась: это не все, что осталось от девушки. Впервые — с тех пор как началось это безумие — она оказалась одна, предоставленная самой себе, в закрытом контейнере на обреченном корабле. Скоро ее увезут работорговцы. Подумать только: ее спас цвет волос! Что за удар по самолюбию! Хотя Гесс мог бы просто взять образцы тканей, но предпочел забрать ее с собой.

Теперь работорговцы будут владеть ее телом и душой. Оказавшись на «Хайриу», она должна беспрекословно подчиняться.

Что-то встряхнуло ящик… подняло в воздух. Установленные на ангарной палубе камеры показали, как мощный лифт грузит ящик в ту же «спасательную шлюпку, где была Кей, — посадочный модуль с гравитационным двигателем, предназначенный для эвакуации пассажиров в случае чрезвычайного происшествия. Работорговцы пользовались им, чтобы переносить пленников на «Хайриу», и как только трюм будет закрыт, они отчалят.

Хейди мысленно воззвала к Кей:

— Ты здесь?

— Где же еще? — выдохнула девушка, сидевшая в главной каюте шлюпки вместе с уцелевшими пассажирами. Впереди сидела Анна Лу, рядом с ней — Меган. С Соней Хард их разделял проход. На ее коленях устроился один из малышей Таликов. Все были пристегнуты к креслам. Каюту охранял суперкот, вооруженный гранатой с нервно-паралитическим газом и пистолетом. Малоутешительная картина, но они отправлялись на «Хайриу», где их ждала судьба куда ужаснее.

— Хорошо. Я нахожусь в закрытом грузовом контейнере в трюме под тобой. Проверь ручки кресла, там должна быть аварийная связь: небольшая спираль сверхпроводящего волокна, спрятанная в углублении на обратной стороне…

— Нашла! — едва не выкрикнула Кей.

Вполне достаточно было просто моргнуть!

— Тихо.

Она повторила еще раз:

— Включайся без шума.

Хейди неожиданно получила доступ ко всем бортовым системам спасательной шлюпки: освещению, камерам, управлению креслами, аварийным выходам, сигнализации, жизнеобеспечению… Только главная панель управления оставалась недоступной, поскольку автопилот был отключен, а суперкот управлял шлюпкой вручную. Два кота находились на борту — один в каюте, а другой у панели управления. И больше ни одного пирата. Должно быть, они посчитали, что двух охранников вполне достаточно для доставки груза, состоявшего из безоружных женщин и детей, привязанных к сиденьям или запертых в трюме. Хейди тихо сказала Кей:

— Послушай, я боюсь, по-настоящему боюсь. Нельзя позволить им доставить меня на этот корабль…

— Да неужели? — прошипела Кей. — Мне тоже не слишком хочется праздновать четырнадцатилетие на борту работорговца.

Так ей всего тринадцать?!

Кей тоже сходила с ума от страха, Хейди отчетливо чувствовала это, и сердце ее сжалось. Она старалась успокоиться, запрещая себе тащить за собой девушку в пропасть черного отчаяния.

— Пожалуйста, выслушай меня. Моргни, если можешь управлять этой шлюпкой.

Кей моргнула.

— Есть шанс добраться до панели управления и попытаться сбежать. Но это рискованно, и тебя могут убить.

Кей закатила глаза, словно пытаясь сказать: «Рискованнее чем это?!»

Что же, она права. У Кей не было ни гроша, чтобы внести выкуп, и она вполне справедливо боялась того, что с ней сделают работорговцы.

— Подмигни, если согласна.

Кей мигнула дважды.

Хейди глубоко вздохнула и проверила камеры. Гесс еще пожалеет, что не поместил ее контейнер в другую шлюпку.

— Прежде всего я собираюсь освободить тебя. Никак не реагируй, просто будь готова.

Кей снова мигнула. Хейди расстегнула путы Кей, отключив одновременно сигнализацию кресла. Она также задействовала аварийный сигнал, свидетельствующий о перегреве и декомпрессии. На панели управления ярким огнем загорелись красные индикаторы, и каюту наполнил отчаянный вой сирен, указывая на разгерметизацию корпуса.

Сидевший в рубке суперкот отодвинул находившуюся позади дверь, ступил в отсек со скафандрами, расположенный между рубкой и основным воздушным шлюзом: спасательная шлюпка была выстроена по подобию корабля и имела ту же конструкцию. Подняв задвижку, суперкот исчез в трюме, где начал проверять соединения и контакты. Хейди немедленно просигналила Кей:

— Быстрее натягивай скафандр.

Кей вскочила с места, пролетела мимо ошеломленной Анны Лу в отсек со скафандрами, где облачилась в самый маленький и туго подпоясалась. Едва она встала с кресла, Хейди потеряла прямое управление, и теперь ей приходилось выкрикивать приказы:

— Закрой и запечатай люк.

Кей заперла люк вручную, оставив суперкота в трюме.

— Теперь садись в кресло второго пилота! — крикнула Хейди. — И подсоединяй нас!

Закрыв дверь отсека, Кей отодвинула дверь кабины управления, забралась в пустое кресло второго пилота и подсоединилась к Хейди через штепсельное гнездо скафандра, снова вернув ей контроль над ситуацией.

Но тут встрепенулся второй суперкот. Выхватив пистолет, он яростно прорычал:

— Человек, вернись на свое место или буду стрелять!

Но прежде чем он успел нажать на спусковую кнопку, Хейди, обойдя две системы безопасности, нажала клавишу КАТАПУЛЬТИРОВАНИЕ. Кислородная палатка над креслом уныло обвисла. Катапульта сработала, выбросив пилота на орбиту Тифона. Воздух с шумом утекал из кабины.

Загерметизировав свою половину кабины, Кей заглушила тревожные сирены и крикнула Хейди:

— Что теперь?

Шептать больше не было необходимости, поскольку шлюпка оказалась в полном их распоряжении, если не считать единственного обозленного суперкота, метавшегося внизу и, к счастью, не подозревавшего, что причина его бед сидит, скорчившись, в ближайшем контейнере.

— Куда мы направляемся?

— Веди ее вниз. Прямо к Тифону!

Безопасность там — в верхушках безбрежных газовых облаков, за огромными кольцами. Звездные катера, такие, как «Хайриу», не приспособлены для посадки на газовые гиганты, а любые посадочные модули работорговцев будут немедленно атакованы флотом Тифона, как только войдут в атмосферу.

— Держитесь! — велела Кей перепуганным пассажирам по внутренней связи. — Власть сменилась! Говорит ваш капитан. Приготовьтесь к маневрам при большом ускорении.

Она выполнила первый разворот, целясь прямо в облачные вершины Тифона, таким образом, чтобы едва зацепить внутренний край A-кольца, пронизать пропасть между кольцами, созданную силой тяжести Тартара. Со всех сторон понеслись вызовы, забивая Сеть: полетный контроль Тифона, воздушная разведка, взбешенные работорговцы, служба новостей, взволнованные пассажиры. Кей словно приклеилась к панели управления, отвечая только службе полетного контроля, игнорируя все остальные вызовы.

— Хейди! — неожиданно крикнула она. — Гесс тебя вызывает! Потолкуй с ним!

Хейди соединилась с «Артемидой».

— Командир Гесс! Счастлива снова перекинуться с вами словом.

Особенно на расстоянии!

Гесс рассмеялся.

— Мне действительно следовало просканировать твой мозг.

Ну да, и при этом наверняка обнаружить ее имплантант!

— Но что не сделано, то не сделано… У нас есть две самонаводя-щиеся ракеты класса «Цербер» с боевыми головками из антиматерии и высоким ускорением. В данный момент они нацелены на вас. Предлагаю возвратиться.

Гесс не лгал: служба контроля утверждала, что две ракеты отделились от «Хайриу» и, набирая скорость, летят к спасательной шлюпке.

Они убили Тейлор, Де Рутера, и Бог знает, сколько еще народа! Теперь, когда она могла свободно говорить, гнев наконец вырвался наружу.

— Вы ведь в любом случае меня прикончите. Зато «Церберы» обойдутся вам в миллионы.

Похоже, Гесс не на шутку обиделся.

— Это глупо! Пожелай я убить тебя, то уже сделал бы это. Верни мою добычу, и клянусь: оставлю тебя в живых.

— Чтобы всю оставшуюся жизнь держать меня в камере и брать мои яйцеклетки, выращивая и продавая розововолосых младенцев?

— Ты меня побила. Конечно, нечестно, прибегнув к слезам и вранью. Женское оружие, но ты хорошо им владеешь. Прости, что недооценил тебя. Прими я минимальные меры предосторожности, сейчас не пришлось бы вести этот разговор… Клянусь, ты и твой маленький пилот получите свободу. Только катапультируй пассажирскую секцию на орбиту Тифона…

— Тогда вы наверняка собьете меня ракетой.

Отдай ему всех пассажиров-миллиардеров, и у Гесса не останется причин щадить ее.

— Что? Тратить дорогущие ракеты только лишь из злости? — снова возмутился Гесс. — Ну уж нет! Избавься от пассажирского модуля, и ты наполовину облегчишь свой вес и удвоишь ускорение, легко обогнав любую ракету, направленную на Тифон. Я предлагаю простой обмен: твоя жизнь за моих пленников. Катапультируй груз, и я отзываю ракеты. Ускорение и орбитальная механика помогут мне сдержать слово…

Черт, у Гесса в самом деле есть очередной дьявольский план. Вот ублюдок!

Хейди пыталась выиграть время. Она тоже недооценила своего врага. Сама Хейди ни за что не вернется, уж это точно. Но как насчет остальных? Один неверный шаг, и погибнут все. И что же делать? Провести голосование? Вряд ли… но она не может решать за них!

Попросив Гесса подождать, она задействовала внутреннюю связь шлюпки и сначала сообщила пассажирам хорошие новости:

— Мы захватили спасательную шлюпку и направляемся на Тифон.

Среди измученных пассажиров послышались слабые, но радостные возгласы.

— Но пираты запустили ракеты «Цербер», нацеленные прямо на нас.

Перепуганные ахи и вздохи.

— Мы сделаем все возможное, чтобы уклониться…

— Пропустите меня в кабину управления, — потребовала Анна Лу. Хейди немедленно освободила ее, и директор «Даун Системз» метнулась в рубку.

— Мы попытаемся избежать ракет, — продолжала Хейди, — но командир Гесс пообещал пощадить каждого, кто сдастся. Их освободят, как только пираты получат выкуп. Кто хочет вернуться?

Молчание. Поистине поразительно для испуганных, рассерженных, самоуверенных, своевольных и донельзя выведенных из себя женщин. Ни одна не пожелала попасть в тот ад, из которого чудом вырвалась. Живыми или мертвыми, никто не хотел возвращаться назад.

Хейди снова вызвала Гесса.

— Не примите на свой счет, но на борту все предпочитают ракеты «Цербер» вашему гостеприимству.

Если, разумеется, не считать запертого в трюме суперкота.

— На свой счет? Боже, упаси!.. «Церберы», с которыми ты так хотела встретиться, уже в пути. Удачи, Хейди.

Как всегда, безупречно учтив. Настоящий джентльмен.

Сидя во мраке грузового контейнера, Хейди переключилась на полетный контроль, наблюдая, как ракеты мчатся по небу с таким невероятным ускорением, что спасательная шлюпка, казалось, совершенно не двигается. Гесс не лгал: скорость была поистине неправдоподобной. Они менее чем в десяти килокликах отсюда… нет, скорее, в девяти. Восемь тысяч… Семь тысяч…

Кроме того, их боеголовки — из антиматерии, что позволяет пробить защитные экраны спасательной шлюпки. «Артемида» легко отразила бы нападение и послала в ответ кое-что похуже, но шлюпка может только удирать. К сожалению, не слишком резво.

— РАКЕТНЫЙ УДАР ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ, — объявил автопилот.

Переключившись на камеры рубки, она увидела, как Анна Лу нагнулась над панелью, лихорадочно перепрограммируя защитные экраны спасательной шлюпки на большую мощность. Шлюпка была не просто посадочным модулем, но и маленьким звездным кораблем, с экранами, предназначенными, чтобы выдержать поток радиации при околосветовой скорости. Анна перепрограммировала их на способность отталкивать или распылять небольшие частицы вещества кольца. Кей же готовилась обходить крупные препятствия: глыбы льда размером с дом и мини-луны, заполняющие лакуну между кольцами, которая образовалась силой тяжести Тартара.

Если они, разумеется, доберутся до этой лакуны.

Хейди снова принялась наблюдать за продвижением «Церберов». Они были уже в пяти тысячах кликов… четырех… трех…

— РАКЕТНЫЙ УДАР ЧЕРЕЗ ОДНУ МИНУТУ, — провозгласил услужливый автопилот.

Хейди, ужаснувшись, вызвала Кей.

— Мы никогда не доберемся до лакуны — они слишком быстро нас нагоняют.

— Черта с два!

Кей крикнула Анне Лу:

— Программируй так, чтобы не столкнуться с малыми лунами! Остальное я обойду!

— ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. ТРИДЦАТЬ СЕКУНД ДО РАКЕТНОГО УДАРА, — пробубнил автопилот.

Тридцать секунд. Что же делать? Кристалл в мозгу немедленно отозвался: нулевая программа. Ничего. Она уже сделала все, что могла: осталась жива, скрыла свои таланты, выждала, выбрав подходящее время, захватила спасательную шлюпку, то есть сотворила абсолютно невозможное. И все равно умрет в следующие несколько секунд…

— ДЕСЯТЬ СЕКУНД ДО РАКЕТНОГО УДАРА.

Спасательная шлюпка сделала очередной высокоскоростной поворот, и Хейди швырнуло к противоположной стене.

— Что случилось? — спросила она Кей.

— Держись! — заорала в ответ девушка. — Мы входим!

— ПЯТЬ СЕКУНД ДО РАКЕТНОГО УДАРА.

— Куда?

Хейди собралась, прижалась спиной к стене, уперлась ногами в противоположную стену, а руками — в потолок. Пять долбаных секунд: просто поверить невозможно!

— В кольцо, — крикнула Кей.

Лодка нырнула в широкое плоское A-кольцо, вернее, в огромное скопление замороженных частиц, вращавшихся на одной орбите вокруг Тифона, состоящее из мусора любых размеров, от микронной пылинки до гигантских ледяных валунов и маленьких лун. Частицы касались экранов и тут же сгорали, придавая шлюпке вид пылающего призрака. Камешки взрывались сверкающими искрами, образуя огненную корону.

— ДВЕ СЕКУНДЫ ДО РАКЕТНОГО УДАРА.

Хейди видела, как исчезают последние клики, когда ракеты устремились к ней: ПЯТЬДЕСЯТ кликов. Потом ТРИДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ, ДЕСЯТЬ…

Кольца, хоть и имели тысячи кликов в поперечнике, толщиной были всего несколько сотен метров: тонкие, как бумага, по космическим стандартам. Ярко освещая дальнюю сторону, спасательная шлюпка рвалась к Тифону, разбрызгивая во всех направлениях вещество кольца. Но «Церберы» продолжали надвигаться. Хейди в ужасе наблюдала, как двойные снаряды сокращают расстояние: пять кликов, четыре, три, два…

Оба снаряда ударили в A-кольцо, мгновенно взорвавшись в колоссальных вспышках радиации, разбившихся о защиту шлюпки и не причинивших никакого вреда. Сами «Церберы» имели всего лишь примитивные системы защиты и боевые головки с антиматерией, поэтому оказались совершенно беззащитны против быстрых частиц и неустанного потока вещества кольца. Хейди, скорчившись в темном контейнере, восторженно завопила. Ей ответила Анна Лу. Кей все еще была занята тем, как увернуться от случайных ледяных глыб, и никто не понимал, что случилось. Почти никто.

— Хейди, ты все еще там? Это Гесс.

— Да, — настороженно ответила она, надеясь, что он не успел придумать новой ловушки.

— Поздравляю. Надо же, не имея ничего, кроме розовых волос, ты оказалась самой ценной добычей. Хорошо бы нам встретиться, не находишь?

— Ни за что! — завопила Хейди и, поскорее прервав контакт, бессильно привалилась к стенке ящика. Она жива и свободна, ожидает мягкой посадки, которую произведет опытный пилот; помощником у него служит гений программирования, следящий за бортовыми системами. Так что вполне можно расслабиться. Сейчас 03:57:46, и вахта почти закончилась. В течение четырех часов она потеряла работу, коллег и едва не рассталась с жизнью: чертовски неприятное начало дня.

И лишь почувствовав, как они пронизывают первые слои атмосферы, она поняла, что наконец находится в безопасности. Она сделала это! Вернула живыми счастливцев, выживших на «Артемиде», да еще сохранила их капитал.

…Копы Корпорации Тифон открыли ее ящик. Вооруженные женщины-полицейские помогли Хейди выйти и приготовили робу, твердя, что она просто молодец, говоря это с оттенком гордости за нее, которую никогда не уловишь в мужской похвале, какой бы она ни была искренней.

Когда она наконец смогла показаться на людях, мужчины дружно хлопали ее по спине и все как один приветствовали ее. Все испытания Хейди, начиная с налета и кончая побегом, транслировались в прямом эфире, от первого MAYDAY до яростной атаки на вершины облаков Тифона, включая передачу 3V с «Артемиды», где работорговцы продолжали грабить каюты и салоны. Публика отказывалась смотреть что-либо другое, даже последний спектакль Сони Харт «Прощальное представление». Хейди спасла систему от выплаты громадного выкупа. Один лишь захват Анны Лу мог привести к катастрофическому падению рынка.

Всеобщая благодарность бледнела по сравнению с праздником, устроенным Соней Харт, которая для этого случая наняла плавучий аэростат, чтобы дать роскошный обед для выживших на «Артемиде». Студия Сони показала незабываемое звездное шоу из внутренней системы, и местные знаменитости танцевали с богатыми молодыми вдовами, вроде Виктории Макевой. Хейди неожиданно для себя оказалась на роскошном празднестве в реальном времени, причем ей не пришлось ничего организовывать. В кои-то веки она могла спокойно развлекаться, не волнуясь, хорошо ли проводят время остальные.

Это абсолютно неестественное состояние продолжалось, пока она не увидела Кей, одиноко стоящую на надувном балконе. Девушка с отрешенным видом обозревала безбрежную облачную равнину. Хейди решила удостовериться, что с ней все в порядке.

— В порядке? — рассмеялась Кей. — Да я всю свою жизнь мечтала попасть сюда. Надеюсь, мне позволят остаться.

— Ты это о чем?

— У меня нет ни кредита, ни работы, — пояснила девушка. — Я потеряла даже мамин скафандр. Мне должны были заплатить за доставку корабля на Тартар, но из этого так ничего и не вышло…

Двадцать четыре часа назад она была на Кладбище и согласилась вести «Мисс Бихейвин».

Хейди взяла руку девушки, думая о том, что между ними всегда будет существовать некая связь: жизнь обеих разительно изменились за последние сутки.

Кей рассказала Хейди об умершей матери и доноре спермы МСС-789439-Х18. Хотя Хейди годилась Кей в матери, она испытывала по отношению к девушке нечто вроде сестринских чувств, словно наконец нашла давно потерянную младшую сестренку, о существовании которой до сих пор не подозревала.

— Не волнуйся, можешь жить со мной. Или где захочешь. Ты богата. Настолько, что тебе никогда не придется больше работать, разве только сама захочешь.

Кей снова рассмеялась.

— Нет. Я единственный человек здесь, у которого нет ни денег, ни подходящего занятия.

Хейди покачала головой.

— Мы обе богаты. И Меган тоже. Офицер «Орион Лайнз» Мартин Де Рутер нанял тебя для нелегальной транспортировки груза на Тартар. Это квалифицируется как незаконная эксплуатация несовершеннолетней, в результате которой ее жизнь подвергается опасности. К тому же пиратское нападение на твой корабль тоже на его совести.

Хейди объяснила Кей, как Де Рутер пытался использовать работорговцев, а вместо этого сам оказался в их лапах.

Кей уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

— Но почему именно я? Что я такого сделала?

— Боюсь, тебя выбрали за фотогеничность.

И любовь к риску.

— Но я чертовски хороший пилот, — запротестовала Кей.

— Вне всякого сомнения, девочка. Эту историю еще долго будут рассказывать.

О том, как девочка-подросток, маленькая бродяжка, провела спасательную шлюпку «Орион Лайнз» через A-кольцо Тифона с целым состоянием на борту и двумя ракетами работорговцев на хвосте.

Кей грустно покачала головой.

— Значит, все это задумывалось как развлечение!..

— Реальность 3V.

— Что же, эти типы получили сполна за свои денежки!

— Это еще не все, — заверила Хейди. — Далеко не все. Предстоит чудовищный процесс, который продлится много лет, а пока все не уладится, тебя возьмут на полное обеспечение — как главную истицу и основного свидетеля.

— А после того, как выплатят компенсацию? — нервно спросила Кей, радуясь, что ей не придется заботиться о себе прямо сейчас.

— Тогда ты будешь сказочно богата. Если не веришь мне, спроси Анну Лу.

Хейди даже не пришлось объяснять подробности, хитрые зацепки и фокусы крючкотворства, ибо Кей тут же поверила ей. Когда кто-то бесцеремонно проникает тебе в голову, видит твоими глазами и слышит твоими ушами, ничего не остается, кроме как доверять ему.

Они вместе разглядывали сверкающий новый мир, в который только входили. Соня Харт стояла на сцене, с энтузиазмом представляя голографических друзей-звезд своим собратьям по испытаниям. Анна Лу в длинном блестящем платье что-то сосредоточенно говорила по переговорнику, пока официант наливал ей зеленый мятный ликер. Викторию Макевой держали под руки двое поклонников. А на танцевальной площадке богатые молодые женщины с упоением танцевали последний хит сезона — непристойный танец с планеты Ванир.

Кей не могла решить, что поразительнее: бескрайнее открытое пространство, раскинувшееся перед нею и окаймленное бесконечной облачной равниной, или ее невероятное будущее. Ощутив ее неуверенность, Хейди осторожна сжала тонкую детскую руку:

— Самое главное, что ты уже никогда не будешь одинока.

Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА

Сергей Дерябин

КОМПЬЮТЕР В ГОЛОВЕ

________________________________________________________________________

Знатоки без труда вспомнят старый рассказ М. Емцева и Е. Парнова «Приговоренный к наслаждению» (1966). Наверное, это первое в нашей фантастике произведение, в котором с помощью имплантированного в голову устройства можно было подавать импульсы в определенные точки мозга. С тех пор прошло немало времени, и теперь никого не удивишь «нейрочипами» или «биочипами». Если поверить фантастам, то в недалеком будущем в наших головах «серому веществу» практически не останется места…

Летописцы компьютерной эры начинают свой отсчет с 1946 года, когда заработала электронно-вычислительная машина ENIAC. Тогда 18 тысяч ламп и тактовая частота 100 килогерц считались великим достижением А кого сейчас удивляют гигагерцы ноутбука?

Но и в те далекие времена, и в наши дни существуют всего лишь два принципа обработки информации — последовательный и параллельный. В первом случае обрабатываются символы, например, компьютером, во втором — распознаются образы. Например, человеком.

И тогда же пытливые умы задумались — а нельзя ли воплотить хотя бы некоторые свойства человеческого разума в машине? И в середине пятидесятых годов прошлого столетия термин «искусственный интеллект» (artificial intelligence) перекочевал со страниц фантастических произведений в научные монографии и статьи. Разумеется, речь шла всего лишь о решении интеллектуальных задач. Предлагалось два пути развития, по которым до сих пор идут разработчики искусственного интеллекта. Первый — это реализация идеи так называемого «черного ящика». Грубо говоря, если устройство реагирует на информацию и решает поставленные задачи как человек, то не имеет значения, что у нее внутри — шестеренки, программа или «неонка», не важен и принцип ее работы. Собственно, уже сейчас, общаясь с незнакомцем в Сети, не сразу поймешь

— это живой собеседник или «бот»

— программа, имитирующая человека.

Второй путь — воспроизведение структуры человеческого мозга, моделирование его основных элементов. Элементом же мозга, как известно, является нервная клетка — нейрон.

В нашей голове более триллиона нейронов, связанных между собой синапсами — нитями, по которым передаются электрические импульсы различной силы и частоты. Эта сеть с огромным числом связей и есть homo sapiens. Малейшего повреждения иногда хватает, чтобы царь природы лишился слуха, зрения, превратился в тупую тушу. А порой и чудовищные травмы остаются без последствий. Известен случай, когда лом, пробивший дыру в голове человека, ни в малейшей степени не повлиял на его умственные способности. Вероятно, наша память не локализуется в определенном месте, а рассредоточена по всей нейронной сети, многократно дублируясь.

Создать искусственный нейрон очень просто. Его можно смоделировать на базе радиолампы, транзистора, микросхемы. Такая модель способна имитировать несложные операции по распознаванию сигналов. Но когда задача хоть немного усложняется, необходимо соединять нейроны в сети. Элементами сети являются простые нейроны-процессоры, каждый из которых может запомнить определенное количество информации. Такая сеть должна решать не только задачи, доступные обычному компьютеру, но также и нестандартные задачи, которые трудно или невозможно формализовать с помощью математики.

С середины 50-х и до середины 60-х было предпринято немало по-пыток создать нейросети. Например, перцептроны, имитирующие взаимодействие человеческого глаза с мозгом. В те годы проблема распознавания образов не была решена, возможности компьютеров были невелики. Более того, как позже выяснилось, в методологии имелись существенные изъяны.

Теория, впрочем, развивалась, и российским ученым удалось обойти тупики, в которые зашли их американские коллеги. Благодаря исследованиям наших ученых была разработана общая методика синтеза многослойных нейронных сетей. Возникла новая дисциплина — нейроматематика, позволяющая решать теоретические и прикладные задачи.

В конце 80-х годов, когда компьютерные технологии совершили рывок, осталось только воплотить теорию нейросетей в жизнь.

Итак, нейрокомпьютеры — это реализация нейросетей в «железе». Сердце такого компьютера — нейрочип, который представляет собой микропроцессор, как правило, на кремниевой основе. Его архитектура принципиально отличается от продукции AMD или Intel. Отличительные качества: массовый параллелизм вычислений, распределенное представление информации, адаптивность, способность к обучению и обобщению, высокая помехоустойчивость.

В этой сфере мы не только не отстаем, а даже впереди «планеты всей». Разработанный несколько лет назад одной московской фирмой микропроцессор NM6403 NeuroMatrix превосходит по своим параметрам все зарубежные аналоги. (Неудивительно, что западноевропейский филиал японского гиганта Fujitsu приобрел лицензию на производство этого микропроцессора.)

Сейчас к разработками в области нейрокомпьютерных технологий подключились сотни компаний, среди которых Intel, DEC, IBM, Motorola.

Нейрокомпьютеры позволяют решать проблемы в самых различных областях. В первую очередь — при постановке задач по обработке нечеткой и неполной информации, таких, как моделирование в научных экспериментах, прогнозирование экономических и финансовых процессов, распознавание летящих целей, медицинская диагностика, шифрование и дешифровка… Уже сейчас большая часть кредитных карточек в США обрабатывается с помощью нейротехнологий. Активно создается система массового видеоконтроля. Ведутся работы по использованию нейрокомпьютеров при управлении реакторами. Нейрокомпьютеры задействованы в системах информационной безопасности, в частности для обнаружения и предотвращения хакерских атак. Применяют их также для обработки изображений — например, космической фотосъемки. О военных аспектах и говорить не приходится: моделирование ядерных взрывов, обработка гидролокационных сигналов для обнаружения и определения типов подводных лодок… Словом, их применение весьма специфично, и в качестве «персоналок» они пока вряд ли нам пригодятся. Но жизнь нашу изменят в любом случае.

Но если нейрочип моделирует работу нейронной сети, то нельзя ли его использовать в качестве «протеза» для поврежденных участков мозга?

А там и до манипуляции сознанием рукой подать…

Для страхов есть основания. Проблемы имплантирования микрочипов в наш организм уже перешли из фантастики в сферу технических заданий. Причем самые впечатляющие достижения ожидаются там, откуда все начиналось — с распознавания образов, имитации процессов видения.

В Иллинойсе (США) уже проведены хирургические операции по имплантации силиконового микрочипа через роговицу глаза трем пациентам с поврежденным зрением. Микрочипы размером с игольное ушко офтальмолог Алан Чоу ввел под сетчатку через роговицы в белки глаз на самое дно глазной впадины. Питание чипа обеспечивается светом, попадающим в глаза. Сам чип — искусственная кремниевая сетчатка диаметром 2 мм, а толщиной — 0,025 мм. Три с половиной тысячи микроскопических, элементов преобразуют свет в электрические импульсы, заменив погибшие светочувствительные клетки сетчатки, не мешая работе здоровых клеток.

В ближайшие годы такие операции станут обычным делом. Правда, выяснилось, что такой чип не поможет при слепоте из-за глаукомы или сахарного диабета.

Впрочем, и с этим не будет проблем. Потому что разработан микрочип, который должен помочь восстановлению зрения у слепых.

Ученые из Гарвардского университета и центральной больницы штата Массачусетс выявили отделы мозга, отвечающие за формирование образов. У испытуемых-прав-шей большая часть образов возникала в правом полушарии головного мозга. Причем, образы разных размеров формировались в разных участках мозга. Стало ясно, куда направлять сигналы микрочипа. А сам микрочип уже создан исследователями отдела биоинжиниринга университета Юты.

Итак, кремниевый микрочип будет имплантирован в мозг, а к нему подведут кабель, по которому станут поступать сигналы, формируемые компьютером. Предполагается также разработка миниатюрной телекамеры, подключенной к этому кабелю. Специальные очки с миникамерами вернут людям зрение.

Можно восстановить зрение, вернуть обоняние и осязание. Но рано или поздно человек, подключенный к такому устройству, задумается: а что если мир, данный ему в ощущениях, создан хитроумными программистами? Много лет назад Станислав Лем предсказал появление фантоматов — устройств, полностью имитирующих реальность. Представьте себе, говорил он, вы покидаете зал фантомата с убеждением, что сеанс окончен, а тут вам на голову пикирует летающая тарелка, под ногами разверзается земля, из моря выходит чудовище… То есть шоу продолжается. Но с тех пор вы всегда будете сомневаться в реальности происходящего.

В ближайшем будущем начнется массовый выпуск чипов для имплантации их в тела животных. Станет возможным не только определять местонахождение животного, но и контролировать его поведение. Однако все вышеупомянутые технологии — только лишь попытки воздействия неживого, хоть и очень хитроумного, приспособления на живой организм. А чужеродное тело всегда можно распознать и обезвредить, как, например, это делает герой фильма «Вспомнить все».

Однако ученые вот уже много лет активно пытаются «срастить» живое и неживое. Причем небезуспешно.

В прошлом году исследователям из института им. Макса Планка (Мюнхен) удалось реализовать сенсационный проект. Впервые была создана работающая полупроводниковая цепь, соединяющая нейроны живого существа — улитки

— и кремниевый чип. Питер Фром-герц, директор факультета мембран и нейрофизики, экспериментировал в этой области более пятнадцати лет. Уже в 1990 году он и его коллеги сумели на короткое время срастить нейрон. пиявки с полупроводником. Проблемы возникли сразу же, поскольку нейроны, образуя сеть, перемещаются, разрывая контакт с неживым объектом. Решение хоть и было простым, но на техническое воплощение ушло почти десять лет. Наконец с помощью микрошпенечков из пластика удалось надежно зафиксировать нейроны улитки. Каждый нейрон теперь соединен не только с другими нервными клетками, но и с чипом. Устройство последовательно и параллельно обрабатывает сигналы, идущие с микрочипа к нейронам и от нейронов к чипу.

«Это просто фантастика — объединить элементы мозга и компьютеры», — радостно заявил Фромгерц. В ближайшее время он собирается приступить к работе с нейронами млекопитающих.

Так впервые появился биочип.

Ученые из Калифорнийского университета в Сан-Диего сумели вырастить живые нейроны мозга на кремниевых пластинах. Их целью было наблюдение за процессами, идущими в нейронах головного мозга во время процесса обучения. В традиционной методике используются электроды, контакт с которыми через несколько часов приводит клетки к гибели. Американцы же воспользовались фотопроводящими свойствами кремниевой пластины. Лазерный луч освещал участки между нейронами и полупроводником, изменяя его сопротивление в этом месте, фиксируя изменения в нейронах. С помощью такого биочипа удалось выяснить, что механизмы кратковременной и долговременной памяти обусловлены различными физическими процессами в нейроне и характером связей между ними. Обнаружилось, что кратковременная память — результат недолгого контакта между нейронами с помощью своих нитей-отростков. В свою очередь, долговременная память возникает в процессе образования новых нитей, которые крепко и надолго связывают нейроны между собой.

Термин «биочип» применяется также и для наименования устройств, не использующих кремниевую технологию. Это отдельное и весьма перспективное направление в биомедицине, изучающее методику быстрого и качественного анализа генетического материала. Технология создания биосенсоров базируется не на кремниевой, а на стеклянной подложке, на которую наносятся длинные или короткие фрагменты ДНК. Возникает небольшая матрица, а зафиксированные фрагменты ДНК реагируют на различные типы молекул. В итоге можно получить сведения о состоянии генов исследуемого организма, обнаружить и проанализировать генетическую активность, связанную с различными патологиями, а также с реакцией на лекарственные препараты.

Скоро будет создан биочип, с помощью которого можно прогнозировать воздействие потенциальных лекарственных препаратов на мозг.

Биочипы помогут исследователям создавать лекарства быстрее и дешевле. Планируется наладить выпуск чипов, предназначенных для исследования шизофрении, депрессии и болезни Альцгеймера. А компания Olimpus Optical, известная фотолюбителям, выпустила автоматический экспресс-анализатор на биочипах.

Цак видите, прогресс в создании нейрочипов, нейросетей и нейрокомпьютеров ускоряется с каждым годом. Чип, внедряемый в организм — реалия сегодняшнего дня. Что если подобно героям фантастических произведений мы сумеем существенно «расширить» свое сознание, а заодно и органы чувств, сделав ненужными громоздкие приборы и приспособления?

С другой стороны, развитие генной инженерии и нанотехнологий может в обозримом будущем привести к тому, что надобность в подобных «инородных телах» вообще отпадет. Ведь главное не носитель информации, не «железо», а способ переработки информации. И если нейросеть имитирует человеческий разум, кто нам запретит так перестроить генный материал нашего организма (причем, не обязательно мозга), что фрагмент размером с бородавку заработает как «нормальный» кремниевый процессор? Наверное, полезно иногда переключаться от красот образного мышления на сухую логику вычислений. Кстати, не здесь ли находится разгадка феномена так называемых людей-счетчиков, которые за какие-нибудь секунды умудряются манипулировать огромными числами? Может, это своего рода спонтанное возникновение в нейронной сети мозга небольшого участка, организованного по образу и подобию калькулятора? Что будет, если носители таких улучшений с помощью широко применяемой ныне технологии «Голубой зуб» смогут подключаться к компьютерам без всяких проводов?

Есть подозрение, что ответ на эти вопросы мы получим в ближайшее время.

Не исключено, что ответ нам не понравится.

Обеспамятев от страха и притом будучи отягощен спиртными напитками, стоял я безмолвен у порога, как вдруг господин градоначальник поманили меня рукою к себе и подали мне бумажку. На бумажке я прочитал: «Не удивляйся, но попорченное исправь». После того господин градоначальник сняли с себя собственную голову и подали ее мне. Рассмотрев ближе лежащий предо мной ящик, я нашел, что он заключает в одном углу небольшой органчик, могущий исполнять некоторые нетрудные музыкальные пьесы. Пьес этих было две: «Разорю!» и «Не потерплю!».

М. Е. Салтыков-Щедрин. История одного города.

Андрей Саломатов

ПОСТОРОННИЕ

Иллюстрация Владимира ОВЧИННИКОВА

И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали.

«Апокалипсис».

1.

На три дня город словно сошел с ума. Толпы разряженных, подвыпивших людей заполонили все центральные площади, улицы и переулки. Ночь мало чем отличалась от светлого времени суток. Дневное светило не успевало завалиться за горизонт, как его сменяли миллионы уличных фонарей, тысячи бесконечных гирлянд самых разных расцветок, ярко освещенные витрины ресторанов, кафе и баров. Огромные голографические изображения кинозвезд возникали прямо над головами горожан, посылали им воздушные поцелуи и распадались на фонтаны разноцветных брызг. Сотни мощных прожекторов чертили в ультрамариновом небе замысловатые фигуры и надписи. Бегущие строки возвещали, кто из гостей кинофестиваля прибыл, где остановился и даже какого цвета у него лимузин. И весь этот праздничный тарарам сопровождался музыкой, треском фейерверков, разрывами петард и восторженными воплями толпы.

Сверху все это напоминало гигантского спрута: от ярко освещенного центра города иллюминация расползалась по улицам. По мере удаления щупальца ее резко истончались и к окраинам почти сходили на нет.

Все питейные заведения города были переполнены посетителями. Жаждущих выпить было так много, что столиков на всех не хватало, и те, кому не повезло, располагались где попало: одни плотно, в два ряда лепились к стойке, другие сидели на подоконниках, третьи с полными стаканами отплясывали между столами, и никто не обижался на тесноту. Наоборот, горожане братались, пили на брудершафт с первым, кто подойдет, угощали друг друга и оставались счастливы.

Тише и спокойнее было в дорогих ресторанах, где собралась респектабельная публика: высокопоставленные горожане и участники кинофестиваля. Плотность посетителей на один квадратный метр здесь была значительно ниже, хотя гости также бродили от столика к столику, стояли небольшими кучками, танцевали, но чуть менее раскованно, чем в обычных кафе. Сюда не допускались ряженые и просто любопытные, пожелавшие поближе рассмотреть любимую кинозвезду и, если повезет, получить автограф. Чопорный швейцар с золотыми галунами и лампасами чувствовал себя героем дня. Сердито, а иногда и презрительно он отмахивался от наиболее назойливых горожан, которые пытались проникнуть в ресторан в обычных джинсах или даже шортах, потому что здесь все строго следовали этикету. Мужчины были одеты исключительно во фраки и безукоризненные смокинги, женщины красовались в вечерних платьях от лучших кутюрье мира и драгоценностях от известнейших ювелирных фирм. Тихая музыка здесь не глушила излишними децибелами, воздух в зале был чист и прозрачен, хотя многие курили. А бриллиантовый блеск придавал сборищу тот самый великосветский лоск, который является сильнейшим стимулом для молодых и не очень молодых, но ужасно амбициозных служителей искусства.

Дмитрий Самолетов добирался от тихой загородной гостиницы до ресторана «Астория» на красном лакированном «ланкастере», который он привез из Москвы. Еще днем на открытии кинофестиваля он выпил несколько бокалов шампанского, а в гостинице раз пять прикладывался к бутылке коньяка, но чувствовал себя достаточно бодрым, хотя и раздраженным. Рядом сидела его молодая жена Анна, еще не такая известная, как он, актриса, но уже заявившая о себе в двух нашумевших сериалах, где она блестяще сыграла диккенсовскую героиню — очень трогательную, благородную простушку, вознагражденную за добродетель богатым интеллигентным мужем.

До центра города Дмитрий с Анной добирались вдоль живописного берега моря и ориентировались на полыхающее зарево огней. Почти всю дорогу ехали молча, каждый по-своему переживал встречу с мировым кинобомондом, и разница в предвкушении была лишь в степени пресыщенности. Для Дмитрия это был восьмой по счету кинофестиваль, четыре из которых принесли ему первые премии за лучшую мужскую роль. Анна же играла в сериалах, впервые ехала на фестиваль как актриса и не могла рассчитывать на то, что ее работу отметят на таком престижном форуме.

Анна придирчиво рассматривала себя в зеркале, проверяя прическу и макияж. При этом иногда она чуть обиженно поглядывала на мужа.

— А почему мы не поехали в «Палас»? — наконец спросила она.

— Потому что там все эти устроители и старичье, а я от них устал, — несколько капризно, с ленцой ответил Дмитрий. — Я хочу просто выпить и поболтать. Там будет Березняков. Мы еще утром договорились.

— Ты сам говорил, что мне полезно побольше вертеться перед глазами у продюсеров и фестивального начальства, — пояснила она свое недовольство выбором мужа.

— Завтра будешь вертеться весь день. А сегодня отдохнем.

— Завтра все будут вертеться, — убирая зеркальце, ответила Анна.

— Не беспокойся, не все. — Дмитрий мельком взглянул на жену и серьезно добавил: — Да успокойся, получишь ты свою роль.

— Только много не пей, — после небольшой паузы попросила Анна.

— А ты не хватай меня за рукав, — раздраженно ответил Дмитрий.

— И не надо делать вот это вот… глазами. Ты выглядишь дурой.

— А ты много не пей.

До «Астории» Дмитрий с женой добрались лишь к полуночи, впрочем, время здесь не играло никакой роли. Когда они вышли из новенького «ланкастера», со ступенек ресторана к ним бросилась толпа телевизионщиков и окружила звездную пару плотным кольцом. Это спасло Дмитрия и Анну Самолетовых от куда более серьезной опасности. Вслед за вездесущими тележурналистами и операторами с разных сторон набежали ошалевшие от близости к своим идолам поклонницы с портретами актеров, блокнотами и просто клочками бумаги для автографов. Они кричали: «Самолетов!», «Это Самолетов!», «Дайте автограф!». Дмитрий отметил, что среди кричавших попадались очень даже симпатичные молодые девицы, хотя все они выглядели примерно одинаково — провинциалки. Тем не менее их восторженные вопли, горящие глаза и энергия, с которой они пытались прорваться к своему кумиру, грели душу, и Самолетов осознавал это. Его заводила страсть молоденьких горожанок, и сладостное ощущение славы приятно щекотало нервы.

Другое дело Анна — ей не кричали восторженные приветствия и не совали через головы журналистов портреты с ее изображением. При искусственном освещении восходящую звезду не признали еще и потому, что в сериале она играла скромную простушку, а здесь, в роскошном туалете с бриллиантовым колье, она тянула не менее чем на Царицу Савскую.

Выкрики и настойчивость, с которой девицы осаждали Дмитрия, вызывали в Анне почти ярость. Она по-настоящему ревновала и всех этих соискательниц счастливого случая считала если и не реальными соперницами, то потенциальными любовницами мужа. Впрочем, Анна даже не подозревала, что Самолетову достаточно того эффекта, который он производил на окружающих, и вполне хватало ее — обаятельной и молодой восходящей звезды.

Но Дмитрия и Анну мучили не долго. Четыре дюжих служителя ресторана мгновенно пробились к вновь прибывшим гостям и оттеснили как назойливых журналистов, так и поклонниц. Они взяли пару в каре, довели их до самой двери и, когда Дмитрий с Анной вошли в ресторан, не без труда просочились за ними. Оставаться на улице в ожидании следующих звезд было невозможно. Обиженные и разгоряченные обожательницы не очень церемонились с охраной. Они оскорбляли служащих, провоцировали на скандал и иногда швыряли в них всякую дрянь. В общем, хамили.

В ресторанных дверях лица четы Самолетовых заметно преобразились. Анна совершенно искренне радовалась возможности посидеть в дорогом ресторане, познакомиться и поболтать с мировыми знаменитостями и продемонстрировать свой необычный туалет, искусно вышитый мелкими сапфирами всех мыслимых оттенков. Дмитрий же весь вечер маялся без нормального партнера по выпивке и мечтал поскорее сменить свою постоянную спутницу на собеседника.

Как только Самолетовы оказались в ярко освещенном зале, для удобства пересервированном под фуршет, Дмитрий с Анной получили то, что желали, и именно так, как желали. По просьбе именитых фестивальных гостей журналисты с телекамерами в ресторан не допускались, зато знакомых лиц здесь оказалось более чем достаточно.

Едва Дмитрий с Анной вошли в зал, как тут же на всех площадях города бегущей строкой объявили о прибытии еще одной звездной пары. Над толпами людей в воздухе образовались две огромные голо-графические фигуры с обворожительными улыбками, и под восторженные вопли виртуальная чета Самолетовых поприветствовала праздничную толпу.

Дмитрий с Анной немного задержались в дверях, затем не спеша осмотрелись, и Самолетов поднял в приветствии руку. Несмотря на то, что Дмитрий не был новичком на подобных празднествах, роскошный интерьер богатого ресторана, фрачная элегантность мужчин и красота женщин захлестнули его, и Дмитрий вдруг с ужасом подумал, что уже никогда не сможет обходиться без всего этого. Что всемирное признание и тем более все, что оно дает, необходимы ему, как вода или воздух. И если когда-нибудь судьба сыграет с ним злую шутку, и он лишится своего положения, то не сможет смириться с прозябанием в обыденной жизни и наверняка наложит на себя руки.

Примерно такое же чувство испытала и Анна, но лишь на мгновение. Уже через несколько секунд ее закружило в водовороте праздничных событий, и она обо всем забыла.

Заметив вошедших, навстречу Дмитрию и Анне двинулись сразу несколько человек, и Анна лишь успела сказать мужу:

— Учти, я за тобой слежу.

— За собой последи, — с лучезарной улыбкой, предназначенной поспешавшим к ним друзьям, тихо ответил Дмитрий. И тут же кто-то из организаторов подал знак оркестру, и те на несколько секунд перестали играть. Затем в честь четы Самолетовых громко и весело грянула «Заздравная», и известный баритон с оплывшим апоплексическим лицом запел:

— Бокалы наливаются, в них отблеск янтаря, и лица разгораются, как вешняя заря. Нам в дружбе нет различия, живя семьей одной…

Откуда-то сбоку к Дмитрию с Анной заскользил официант с подносом, и бокалы с шампанским оказались у них в руках, как раз когда баритон запел:

— К нам приехал наш любимый, Дмитрий Александрович да-ра-гой!

Самолетовых обступили со всех сторон, и десятка два актеров и режиссеров хором затянули:

— Митя, Митя, Митя…

Этот дружелюбный и такой русский застольный ритуал так тронул Дмитрия, что в горле у него образовался комок и повлажнели глаза. Чтобы справиться с собой, он одним махом опорожнил бокал шампанского, лихо шваркнул его об пол и, раскрыв объятия, пошел обниматься и целоваться со всеми, кто вышел ему навстречу. Он уже не замечал ни Анны, которая занималась тем же самым, по очереди прикладываясь своей персиковой щечкой к таким же розовым от возбуждения щекам знакомых дам, ни сияющего, как яйцо Фаберже, роскошного банкетного зала. В ушах у него все еще звучало: «К нам приехал наш любимый…», а сумбурное кратковременное ликование в душе сменилось тихой радостью и благодарностью ко всем этим замечательным, симпатичным людям — его друзьям.

Изъявление признательности затянулось надолго. Самолетов переходил из рук в руки, от одной компании к другой, приветствовал старых и знакомился с новыми коллегами, с каждым непременно выпивал фужер шампанского, рюмку коньяку или водки и болтал, болтал, болтал. Он рассказывал анекдоты, удачно острил, направо и налево сыпал замысловатыми комплиментами… В общем, блистал. Но фонтанировал Дмитрий лишь до тех пор, пока не ощутил, что больше не в состоянии ни пить, ни говорить. Более того, Дмитрий давно заметил, но все никак не мог сконцентрироваться на этой мысли, что его давно никто не слушает. При встрече Самолетова фамильярно хлопали по спине, вежливо улыбались и, сказав какую-нибудь дежурную фразу, отходили. Некоторые удалялись заранее, лишь угадав его намерение подойти. Другие быстро отводили взгляд или отворачивались. И Дмитрий наконец понял, что опять здорово набрался.

После этого неприятного открытия Самолетов вдруг почувствовал, что смертельно устал. Сияние зала померкло, люди сделались ему неинтересны, как, впрочем, и все, что здесь происходило. Ему захотелось вернуться в гостиницу и забраться в постель.

Дмитрий поискал глазами жену, но не нашел. Перед глазами все двоилось, троилось и четверилось, словно мир распадался на простые составляющие. То, что он видел — совершенно посторонние кучкующиеся люди, — вызывало в нем непреодолимую скуку и желание закрыть глаза.

Самолетов качнулся было к выходу, но именно в этот момент к нему подошел Березняков, который сильно опоздал на празднество. Директор, он же генеральный продюсер крупнейшей в стране кино-компании, поздоровался, похлопал Дмитрия по спине и насмешливо произнес:

— Я никогда не видел памятника Вене Ерофееву, но, по-моему, он выглядит именно так. Что ж ты так нажрался?

— Вожжи выронил, — мрачно ответил Самолетов.

— Не пей больше, — осматриваясь по сторонам, сказал Березняков. — Завтра вручение. У тебя очень большие шансы.

— Больше не буду, — покорно проговорил Дмитрий. — Поеду в гостиницу. Ты Анюту не видел?

— Я только вошел, — ответил Березняков. — Кстати, я. договорился, Анюте дадут одну из главных ролей в «Дневнике вора» по Жану Жанэ. У Козлова уже готов сценарий. Так что ей повезло, Козлов снимает только стильное кино. А с тобой мы еще завтра поговорим. Есть очень интересное предложение.

— Спасибо, — равнодушно поблагодарил Самолетов.

— Из спасиба платья не сошьешь, — рассмеялся Березняков.

— Из моего можно, и не одно. Извини, я в сортир хочу. Где он здесь?

— Выйдешь из зала, направо, — ответил Березняков и добавил: — Не пей больше. Анюту я сейчас найду и пришлю сюда.

— Присылай, — сказал Дмитрий и, не удержавшись, рыгнул.

— Фу! — махнул рукой Березняков и поморщился. — Ну, ты и скотина. Прямо мне в лицо. Не пей больше.

Березняков медленно удалился, а Самолетов выбрался из зала и некоторое время пытался сориентироваться, в какой стороне находится туалет. Затем свернул направо, подошел к двери и взялся за ручку. Только после этого он поднял глаза и посмотрел на надпись. На двери висела табличка: «Посторонним вход воспрещен».

Надпись почему-то возмутила его.

— Это кто здесь посторонний? — набычившись, пробормотал Дмитрий, но ломиться в дверь не стал. Здравый смысл, остатки которого едва теплились в нем, подсказывал, что этого делать не стоит. Он лишь пнул дверь ногой и пошел дальше.

На обратном пути Самолетов снова набрел на злосчастную дверь с табличкой, отшатнулся от нее и выругался.

Когда Дмитрий вернулся в зал, Анна уже ждала его у дверей. Она выглядела утомленной, но вполне счастливой и еще поэтому не стала читать ему мораль. К тому же Самолетов был настолько пьян, что упрекать его было совершенно бесполезно.

— Машину поведу я, — сказала Анна.

— Не возражаю, — с трудом выговорил Дмитрий. На прощанье, не глядя, он помахал рукой в пространство, и они отправились к выходу.

Всю дорогу до гостиницы Самолетов спал, уронив отяжелевшую голову на грудь. Сон его был темным и душным, как и сама субтропическая ночь. Иногда Дмитрий тихонько стонал во сне, и тогда Анна поворачивала к нему свою красиво слепленную головку и смотрела на него странным отрешенным взглядом, в котором не было ни осуждения, ни досады, ни хоть какого-нибудь признака чувств. Она смотрела на него, как на предмет, чем он, собственно, сейчас и являлся.

У гостиницы Анна позвала на помощь служителя, и тот помог ей вытащить Самолетова из машины. Пока Анна получала у портье ключ, дюжий парень довел мировую знаменитость до лифта, и только когда открылись двери, Дмитрий проснулся. Он отпихнул от себя помощника, зашел в лифт и, не оборачиваясь, проговорил:

— Я сам.

Они с Анной поднялись на третий этаж.

Номер Самолетовых находился метрах в десяти от лифта. Дмитрий довольно крепко держался на ногах, и Анна немного обогнала его, чтобы открыть дверь. По дороге она уронила пластиковый ключ, затем приложила его к замку не той стороной. В общем, замешкалась. Дмитрий же, держась за стенку, медленно брел по коридору. В какой-то момент рука его соскользнула в дверной проем, и он взялся за ручку. Подняв глаза, Самолетов увидел табличку «Посторонним вход воспрещен». Неизвестно, что больше возмутило Дмитрия, то, что его, всенародного любимца, считали здесь посторонним, или сам запрет входить в эту обыкновенную, ничем не примечательную дверь.

Анна не успела ему помешать. Она бросилась к мужу, но Самолетов уже повернул ручку и настежь распахнул запретную дверь. То, что Дмитрий увидел, вначале озадачило его. В небольшой комнатке, нашпигованной всевозможной аппаратурой, в двух рядом стоящих креслах полулежали мужчина и женщина с поразительно знакомыми чертами лица. Самолетов не сразу догадался, что это они с Анной. А когда понял, стал стремительно трезветь. Головы у обоих были облеплены металлическими пластинами из тусклого металла. Глаза у двойников были закрыты, словно бы они спали. Выражение лица близнеца Самолетова было напряженным и каким-то туповатым. У двойника Анны на лице внезапно отразилось отчаяние. Последнее, что Дмитрий услышал у себя за спиной, это слова жены:

— Что ты наделал?!

После этого свет в его глазах померк, и Самолетов провалился в темноту.

2.

После того как Дмитрий с Анной очнулись в лаборатории Института мозга, испуганная немолодая лаборантка позвонила руководителю проекта, доценту кафедры виртуального взаимодействия полов, и сообщила, что испытуемые пришли в себя. Вместо южного солнца за окном все так же моросил холодный осенний дождь, который не прекращался вот уже несколько месяцев. На обоих Самолетовых были голубые комбинезоны с бахилами, и те восемь с небольшим лет звездной жизни, что они за каких-нибудь две недели пережили в состоянии гипнотического сна, сохранились в памяти лишь в виде необыкновенно яркого, пронзительного воспоминания.

И Дмитрий, и Анна восприняли пробуждение чрезвычайно болезненно, хотя физически чувствовали себя прекрасно. В первые минуты их состояние можно было сравнить с рождением, когда ребенка, помимо его воли, неведомая сила выталкивает из утробы матери на свет, хотя и Божий, но такой холодный и враждебный, что хочется кричать. Когда же Самолетовы освоились, вспомнили, кто они и что здесь делают, оба ощутили огромной силы разочарование и горькую обиду.

В лабораторию резко вошел руководитель проекта профессор Парамонов и, не глядя на Самолетовых, обратился к лаборантке:

— Вы получили уайтспирит?

— Да, — кротко ответила женщина.

— Смешайте один к одному со спиртом, — распорядился Парамонов и только после этого кивнул Дмитрию и Анне на дверь. — Идите за мной.

В кабинете руководитель проекта даже не предложил Самолетовым присесть. Тем не менее они устроились на диванчике и застыли в ожидании неприятного разговора. О том, что разбирательство будет крайне неприятным, легко было догадаться по выражению лица Парамонова — оно было злым и даже каким-то брезгливым. Ученый муж едва сдерживался, чтобы не сорваться и не наговорить этой парочке гадостей.

Плюхнувшись в кресло, профессор открыл сейф, достал бумаги и швырнул на письменный стол. Это демонстративное проявление недовольства произвело и на Дмитрия, и на Анну сильное впечатление. Оба почувствовали, что стоит кому-нибудь из них произнести хотя бы одно слово, и руководитель проекта взорвется, как атомная бомба. Поэтому они молчали и покорно ждали.

Наконец Парамонов поднял глаза и, едва сдерживая себя, спросил:

— Почему вы скрыли свою генетическую предрасположенность к алкоголизму?

— Ничего я не скрывал, — удивился Самолетов. — Я не алкоголик.

— Я не говорю, что вы алкоголик, — сделав ударение на «вы», сказал руководитель проекта. — Перед началом эксперимента во время собеседования вас спрашивали, были ли у вас в роду алкоголики, со стороны матери или отца — неважно. Вы ответили «нет».

— У меня не было в роду алкоголиков, — начиная нервничать, проговорил Дмитрий. — Я знаю точно. Мой отец…

— Не надо мне рассказывать свою родословную, — раздраженно перебил его Парамонов. Затем он сделал над собой усилие и монотонно продолжил: — Меня это уже не интересует. Вы сорвали нам дорогой эксперимент. В самом начале вы нарушили пункты договора 2.2 и 2.7. Первый — о кодовых фразах, второй — об употреблении спиртных напитков. Фразами мы блокировали ваши воспоминания о том, кто вы есть на самом деле. Надеюсь, что такое пьянство, говорить не надо? — Голос профессора набирал силу, и каждый произнесенный слог он четко отстукивал карандашом, словно читал лекцию по теории стихосложения. — Вас предупреждали, что если что-то запрещено, — значит, это запрещено. Вы читали договор и подписали его. А затем наплевали на него. Так что все, голубчик. Вы не выполнили условия договора, значит, никаких денег не получите. И скажите спасибо, что мы не требуем от вас компенсации за срыв эксперимента. Хотя, насколько я знаю, взять с вас нечего. Так что можете переодеваться в свое и отправляться домой. — Он швырнул бумаги назад в сейф и добавил: — Свой экземпляр договора можете засунуть… можете порвать.

— А я? — не свойственным ей фальцетом воскликнула Анна,

— Что вы? — не понял руководитель проекта.

— Я же ничего не нарушала, — подавшись вперед, с трагизмом в голосе произнесла она.

— Это не важно, — с досадой проговорил Парамонов. — Одна вы мне не нужны. Кроме того, что мы изучаем влияние виртуального времени на старение организма в реальной жизни, мы еще наблюдаем взаимодействие полов. Да что вы мне морочите голову? Вы тоже вошли в комнату.

— Что ж мне теперь делать? Я из-за вашего эксперимента уволилась с работы, — тихо сказала Анна, попутно пытаясь вспомнить, так ли это.

— Это не мое дело, найдете другую, — еще больше разнервничавшись, проговорил руководитель проекта и встал. Вместе с ним поднялся и Дмитрий. — Обратитесь по месту жительства в отдел социальной защиты. В бюро по найму, наконец. Я не занимаюсь трудоустройством. Жили же вы как-то две недели назад до начала эксперимента.

— Это было не две недели, а восемь с лишним лет назад, — едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, поправила его Анна.

— Для вас, — всем своим видом показывая, что разговор закончен, ответил Парамонов. — А для всех остальных две недели. Все, я больше вас не задерживаю. — Он подошел к двери, раскрыл ее и в ожидании, когда они покинут кабинет, закатил глаза к потолку.

— Две недели, — изумленно проговорил Дмитрий и пошел к выходу. — Неужели прошло всего две недели?

— Да, голубчик, — напоследок сказал профессор. — Так что вы немного потеряли.

После долгой нудной процедуры получения вещей из камеры хранения и молчаливого переодевания Дмитрий и Анна вышли из здания института и остановились под козырьком подъезда. Старая одежда, от которой они успели отвыкнуть, казалась им неопрятной и чужой, словно они вынуждены были надеть обноски с чужого плеча. Оба выглядели подавленными, и осенний дождь лишь усугублял отвратительное настроение. Дмитрий взглянул на жену и вдруг поймал себя на мысли, что не такая уж она молодая и красивая. Он вспомнил ту молодую красавицу Анну, встретился с женой взглядом и с досадой подумал, что после стольких лет пребывания в несуществующем мире, обживание этого будет нелегким.

Улица, где находился институт, была совершенно пустынна, порывистый ветер срывал с деревьев последние желтые листья, и те, прочертив в воздухе замысловатую кривую, шлепались на мокрый асфальт.

Подняв воротники плащей, Дмитрий с Анной молча разглядывали этот тихий печальный уголок реального мира, куда они неожиданно вернулись, и думали примерно об одном и том же.

— Не верится, что мы здесь пробыли всего две недели, — наконец произнесла Анна. — Я даже забыла, куда нам ехать.

— Да, — мрачно согласился Дмитрий. — Возвращеньице не из приятных. — Он нащупал в кармане ключи от квартиры, погремел мелочью и, обращаясь к самому себе, спросил: — Надеюсь, деньги остались те же?

— Две недели, — удивленно посмотрев на мужа, напомнила Анна.

— Две недели, две недели, — раздраженно повторил Дмитрий. — Нет, не две недели, а восемь с лишним лет! И все эти годы я просыпался каждое утро и чувствовал, что существую. По-настоящему живу. Я помню каждую прожитую секунду, потому что не воображал, что живу, как считает этот идиот профессор, а работал, работал, работал…

— Во сне, — вставила Анна.

— Не знаю, — сразу потеряв интерес к разговору, проговорил Самолетов и шагнул под дождь. — Может, это тоже сон, и из этого мира есть такой же выход через какую-нибудь дверь с дурацкой надписью.

Эта часть города, где находился институт, разительно отличалась от тех мест, откуда они вернулись каких-нибудь сорок минут назад. Дмитрий вдруг осознал, что давно привык передвигаться на собственных автомобилях и машинально крутит головой в поисках новенького лакированного «ланкастера». Он давно позабыл, как отвратительно выглядит бесконечный железобетонный забор с глупыми надписями вроде «Kiss-kiss» или «Бротва очистим город от коней». Идти пешком под холодным дождем вдоль такого ограждения было почти невыносимо. Внутри у Дмитрия клубился гнев, но виновником возвращения был он, и изливать злость на ни в чем не повинную Анну было просто неуместно и несправедливо. И тем не менее, когда Самолетов наступил дырявым ботинком в глубокую лужу, он сорвался.

— Зараза! — по-кошачьи тряся ногой, громко выругался Дмитрий.

— Могли бы заплатить хотя бы за две недели. За это время я бы давно нашел себе работу.

Не удержавшись, Анна скептически хмыкнула, и Самолетова прорвало:

— Заткнись! Я, по крайней мере, пишу, и меня иногда публикуют…

Анна едва удержалась, чтобы не хмыкнуть еще раз, но в том, как она резко отвернулась, Дмитрий уловил не прозвучавшую насмешку и распалился еще больше.

— А ты сколько лет… — Более чем восьмилетнее пребывание в виртуальном мире сбивало Самолетова с толку, он совсем запутался со временем и потому сделал паузу и смачно сплюнул на асфальт. — А ты все мечтаешь устроиться по профессии! Но такой профессии не существует, чтобы ни черта не делать и получать хорошую зарплату!

— В этом году… — начала Анна и остановилась, засомневавшись, в этом ли году это было. — В этом году я заработала больше тебя.

— Больше, — пробурчал Дмитрий, мысленно пытаясь перебросить временной мост между двумя далекими берегами настоящего, разделенными восемью годами фантастического сна.

Насчет заработка Анна сказала правду, и Самолетову ничего не оставалось делать, как перекинуться на Парамонова и его лабораторию.

— Если они изучают старение, зачем нас сделали кинозвездами? — продолжал он. — Зачем? Почему не инженерами, водителем и официанткой, наконец? Черта с два! Они хотели узнать что-то другое!

— Какая теперь разница? — устало проговорила Анна.

— А такая! — закричал Дмитрий. — Нас обманули! Мы согласились стать подопытными кроликами, крысами, и нам не заплатили! Это был другой эксперимент…

— Ну и что? Все равно мы никогда не узнаем, чего они хотели. А если и узнаем, что это даст?

— Сволочи! — продолжал неистовствовать Самолетов. Дмитрий прекрасно понимал, что жена абсолютно права, но его распирало от обиды, и он ничего не мог с собой поделать. — С людьми так не поступают. У нас денег только на дорогу и на хлеб.

— Можно поехать к твоей тетке и пообедать, — равнодушно ответила Анна и так же равнодушно добавила: — Если бы ты не пил…

— Заткнись! — заорал Дмитрий.

— Если бы ты не пил, — стиснув зубы, упрямо повторила Анна, — тебя бы не выгнали с работы, и нас не выкинули бы из эксперимента.

— Идиотка, — только и нашел, что сказать, Дмитрий и неожиданно прибавил шагу. Не разбирая дороги, он быстро шагал по улице, желая поскорее оторваться от жены, которая, впрочем, и не пыталась догнать его. Дмитрий вдруг до такой степени сделался ей противен, что она едва удержалась от злобного выкрика: «Ненавижу!».

Более чем за восемь лет благополучной, обеспеченной жизни в виртуальном мире Анна совершенно отвыкла от приступов ярости Дмитрия, не говоря уже о безденежье и неустроенности. К этому добавилось, что в реальном мире ее муж внешне мало соответствовал образу того баловня судьбы, с которым она прожила эти звездные годы. Он оказался старше, ниже ростом, имел более грубые черты лица и отвисшее брюшко. Невзрачную внешность дополняли дешевая, сильно поношенная одежда и жидкие грязные патлы.

«Боже мой! — вдруг с ужасом подумала Анна. — Наверное, здесь я такая же уродина!»

Дождевая вода стекала по ее лицу и смешивалась со слезами, которые давно душили ее, но прорвались только сейчас. Анна смотрела вслед удаляющейся фигуре мужа и мучительно вспоминала, как она выглядела до эксперимента. А Самолетов свернул за угол и отправился к автобусной остановке.

До окраины города, где они проживали, Дмитрий добирался больше часа, и все это время ему не давала покоя бредовая идея — разоблачить Парамонова и его компанию. Он прекрасно понимал, что его заводит лишь обида и желание отомстить за собственную оплошность, и тем не менее накручивал себя, строил план отмщения, в общем, фантазировал, чтобы не думать об оставленной на улице Анне и том безысходном положении, в котором они с женой оказались.

Самолетов давно отвык от пахнущего нечистотами метро, потного смрада толпы, заполнявшей вагоны, и полного равнодушия к собственной персоне. В какой-то момент Дмитрий испугался, что в толпе его узнают и начнут требовать автограф, но вспомнил: здесь, в этом мире, он никто, ничто и звать его Никак, а потому быстро успокоился. Это было, пожалуй, единственное преимущество, которое он осознал по возвращении домой. Хотя внимание почитателей ему всегда льстило, он любил покрасоваться перед своими зрителями, но только в том случае, если фанаты были отгорожены от него надежным заслоном.

Маленькая квартирка Самолетовых поразила Дмитрия своей запущенностью и убогостью. Он словно бы увидел ее впервые, присвистнул от удивления и оглянулся, забыв, что Анны рядом нет.

— Да, сортир у нас был больше и чище, — разглядывая единственную комнату, вслух произнес Самолетов и подошел к столу, на котором стоял его старенький компьютер. — А ведь могли бы прожить там еще лет двадцать пять — тридцать. А уж потом… черт с ней, с жизнью.

Дмитрий дал команду, и компьютер включился. Он открыл недописанный рассказ, брошенный перед самым экспериментом, и, чтобы как-то отвлечься, принялся читать его, но не осилил даже половины. Прошло всего две недели, а текст воспринимался, как написанный кем-то другим, абсолютно незнакомым человеком. «Боже мой, неужели этот бред принадлежит мне? — с ужасом подумал Самолетов и закрыл файл. — Неужели же я такой бездарный?»

Это поразительное открытие подкосило Дмитрия не меньше, чем внезапное возвращение к реальности. Словно замороженный, он сидел за столом, смотрел на экран монитора и про себя повторял: «Это конец, это конец, это конец…»

На экране замигал маячок телефона и выявился незнакомый номер, но Самолетов тупо смотрел на него и молчал. Затем включился автоответчик, и мужской голос сообщил, что Дмитрий должен срочно заплатить за телевидение и интернет, иначе его отключат от Сети. Эта угроза никак не подействовала на Дмитрия, и он не стал связываться с грозным диспетчером. Он не мог сейчас ни с кем общаться и не желал, чтобы кто-то увидел его в таком раздавленном состоянии.

Самолетов заказал канал новостей; и на экране появилась миловидная дикторша, которая равнодушно принялась перечислять катастрофы, случившиеся за день на планете. Затем снова принялся мигать маячок телефона, и кто-то слащавым женским голосом сообщил на автоответчик, что одна из лучших в Гагаринском районе Москвы пиццерия «Эльдорадо» в любое время суток доставляет пиццу на дом. А хорошенькая дикторша продолжала вещать свое: «В Парижском институте генетики произошел мощный взрыв, погибли три человека, восемь ранены…»

Анна не вернулась домой ни днем, ни вечером, и Дмитрий начал серьезно волноваться. Он уговаривал себя, что, скорее всего, она поехала к кому-нибудь из подруг, потому что родственников в Москве у нее не было. Когда они ссорились, жена не раз так поступала, так же делал и сам Самолетов — уезжал к тетке или двоюродной сестре.

Дмитрий лежал на диване и перебирал в уме, что могло случиться с женой. Вариантов было немного, и большая часть из них выглядела ужасно. По очереди он представил и как она решается на самоубийство, и как, ослепленная горем, попадает под машину или под поезд. Доведя себя почти до истерики, Самолетов принялся обзванивать подруг Анны, но ни одна не смогла сказать ему ничего утешительного. Все они расспрашивали, как закончился эксперимент, сколько Самолетовы получили, но Дмитрий торопливо выдавал им какую-нибудь грубость и, не дожидаясь ответа, отключался.

Исчерпав подруг жены, Самолетов неожиданно успокоился, а вернее, впал в прострацию. Чтобы защититься от всех этих кровавых видений, он лежал и вяло представлял жену в квартире любовника, о существовании которого давно подозревал. «Ну и хорошо, — размышлял Дмитрий. — Так даже лучше. Все равно у нас больше ничего не получится. Этот сволочной эксперимент уничтожил все, что я испытывал к ней. Наверное, с ней произошло то же самое».

Почти всю ночь Самолетов пролежал с закрытыми глазами, но без сна. В мельчайших деталях он восстанавливал свой последний день на кинофестивале и не переставал поражаться, насколько жизненны эти фантастические картины сна. Иногда он вставал и подходил к окну, за которым все так же лил холодный дождь и дул промозглый ветер. Темный пустынный двор наводил на него тоску и уныние, и Дмитрий возвращался на диван. Затем, включив лампу, он достал договор с Институтом мозга, рассеянно перечитал его и еще раз испытал то унижение, которое ему пришлось пережить утром. Дмитрий хотел было порвать бумаги, но вдруг его осенило. Он еще раз пробежал глазами заинтересовавший его пункт и задумался.

Уснул Самолетов часов в пять утра, но до этого он составил план, который собирался осуществить днем. План сложился у Дмитрия в голове после того, как он более внимательно изучил договор. После чего Самолетов сообразил, что у него появился шанс поправить свои дела.

3.

Во второй половине дня Дмитрий вышел из дома и отправился к автобусной остановке. Его слегка пошатывало от двухнедельной внутривенной диеты и голода, но выражение лица было предельно спокойным и сосредоточенным, словно он точно знал, куда и зачем идет, и не сомневался в успехе. В одной руке Самолетов держал зонт, в другой — кейс. Погода была столь же мерзкой, как и накануне. Правда, ветер и дождь прекратились, и в воздухе висела водяная пыль. Это совсем не было похоже на тот виртуальный рай, где Дмитрий с Анной провели более восьми лет. Тем не менее Самолетов уже свыкся с мыслью, что жизнь кинозвезды-миллионера с мировым именем закончилась и надо как-то приспосабливаться к существованию в реальном мире.

Самолетов дошел до конца дома и краем глаза заметил, как из-за угла вышел человек и последовал за ним. Дмитрий мельком подумал, что это всего лишь совпадение, и не стал оборачиваться, но человек шел за ним по пятам до самой автобусной остановки. И только остановившись, Самолетов развернулся и увидел, что это Анна.

— Ты где была? — разглядывая жену, спросил он. Вид у Анны был очень усталый, она сильно осунулась, под глазами темнели круги, а черты лица настолько обострились, что он испугался за нее.

— На вокзале, — не глядя на мужа, в воротник ответила Анна.

— Ты хотела уехать в Орел к родителям? У тебя же нет денег, — смягчившись, проговорил Дмитрий и почувствовал, как к горлу подступает комок. По ее покрасневшим припухшим векам он догадался, что она не спала или почти не спала, не обедала, не ужинала, не завтракала и, скорее всего, голодная все это время пробродила по вокзальным лабиринтам.

— Я не хотела идти домой, — ответила Анна и, помешкав, добавила: — Боялась. — Она наконец подняла взгляд и испытующе посмотрела на мужа. — Понимаешь… мне показалось, что я тебе больше не нужна.

В это время подошел автобус, и Дмитрий не успел ответить ей, что, впрочем, спасло его от сложных объяснений с примесью вранья и жалости.

— Иди домой, поспи, — забираясь в автобус, сказал он.

— Нет, я с тобой, — испуганно ответила Анна и последовала за мужем. — Я одна не пойду. — И только когда автобус тронулся, она вспомнила и спросила: — Можно?

В транспорте было много народа, и Дмитрий с Анной всю дорогу молчали. Анна частенько украдкой поглядывала на мужа, как будто изучала профиль, но едва он поворачивался, тут же опускала голову. Самолетов прекрасно понимал смысл и значение этих смущенных взглядов. Жена так и не получила ответа на свои сомнения, озвученные на остановке. Она не представляла, куда они едут, элементарно боялась, что Дмитрий во второй раз оставит ее на улице или в метро и на этот раз уйдет навсегда.

Через полтора часа Самолетовы добрались до тихой улочки, где находился институт, и Анна наконец робко поинтересовалась:

— Зачем мы сюда?

— Нужно, — раскрывая зонт, сурово ответил Дмитрий. В его планы не входило посвящать жену в подробности задуманной операции, но она была с ним, и это меняло дело. — Я хочу скачать всю информацию, которую они получили от нашего эксперимента, а у них в компьютере уничтожить ее, — пояснил Самолетов, и супруги двинулись вдоль бесконечного железобетонного забора. — Если эти данные им нужны, я предложу выкупить их. Если нет, хотя бы узнаю, что они из нас выудили. А может, удастся продать информацию на телевидение. Я вчера перечитал договор. Там написано: мы обязуемся не разглашать цели эксперимента.

— Можно подумать, эти цели нам известны, — сказала Анна.

— Вот именно, — ответил Дмитрий. — Это значит, они боятся, что мы проболтаемся. Пароль я запомнил, ассистентка ввела его при мне, перед началом эксперимента. Пароли вообще дурацкая штука. Выбирают что-нибудь попроще, чтобы не забыть. Это же не Министерство обороны и даже не служба безопасности. Паршивый институтишко, никакой дисциплины.

— Нас туда не пустят, — еще не разобравшись в замыслах мужа, проговорила Анна. — Там охрана.

— Предусмотрел, — коротко ответил Самолетов.

— Нас арестуют, это же воровство, — испуганно проговорила Анна.

— Может быть, — согласился Дмитрий. — Хотя я и это продумал. Если они делали что-то незаконное, значит, постараются не поднимать шума.

— А если все законно и мы попадемся? — не унималась жена.

— И это вероятно. Я тебя не тащу. Поезжай домой, — начиная раздражаться, ответил Самолетов и с досадой добавил: — Надо было тебе сразу остаться. Лично мне терять нечего.

— Мне тоже нечего, — немного помолчав, со вздохом ответила Анна. — Я пойду с тобой.

— Тогда делай, как я скажу, и никакой самодеятельности, — взглянув на жену, сказал Дмитрий и раскрыл перед ней ворота института. — Если повезет, все будет хорошо.

Они подошли к зданию, и Самолетов на несколько секунд задержался у входа. Он достал из кейса договор и убрал зонт. В кейсе у него громыхнуло что-то тяжелое, и Анна вопросительно взглянула на мужа.

— Делай, как я скажу, — тихо повторил Дмитрий, и они вошли внутрь.

Самолетов подошел к молодому, здоровому, как бык, охраннику, предъявил ему бумаги и пояснил:

— Нам к профессору Парамонову, он нас ждет. Мы участвуем в эксперименте. Вот договор с институтом. Мы — муж и жена. Ах, да, — спохватился Дмитрий. Он достал паспорт, протянул охраннику и как можно спокойнее обратился к Анне: — Давай свои документы, нас давно ждут. — Охранник взглянул на фотографии, затем на оригиналы и сверил фамилии с теми, что значились в договоре. Во время этой тяжелой, томительной процедуры Анна старалась не смотреть на вооруженного бугая и делала вид, что изучает на стене объявления для сотрудников института.

Эта минута, пока охранник разглядывал документы, показалась Самолетовым бесконечной. Они еще ничего не успели сделать, и если бы их разоблачили, то самое большее — выгнали бы на улицу. Тем не менее и Дмитрий, и Анна ужасно волновались, словно уже совершили тяжкое преступление. Возможно, поэтому охранник долго не выпускал из рук договор, но наконец вернул Дмитрию бумаги и, следуя инструкции, равнодушно спросил:

— Знаете, куда идти?

— Конечно, — поспешил уверить его Самолетов. — Мы не в первый раз. — Для полного правдоподобия он собрался было по-доброму пошутить по поводу солидных габаритов охранника, но тот презрительно отвернулся, и Дмитрий благоразумно отказался от этой идеи.

Они поднялись на второй этаж и пошли по длинному стерильному коридору в сторону лаборатории. Дмитрий мысленно молил Бога, чтобы не встретить кого-нибудь из знакомых и тем более самого руководителя проекта.

— Можно спрятаться в туалете, — частично разгадав план мужа, прошептала Анна.

— Нельзя, — торопливо и так же шепотом ответил Дмитрий. — Вечером его моют. Помнишь, в первый день я искал кабинет Парамонова и открыл дверь напротив? Это оказалась щитовая. В ней можно отсидеться, там же отключим свет и сигнализацию. Только я не знаю, открыта она или нет.

Так никого и не встретив, они дошли до кабинета руководителя проекта, и Дмитрий взялся за ручку двери, на которой висела табличка «Посторонним вход воспрещен». Анну даже передернуло от воспоминания о злополучной двери, из-за которой они вернулись в реальный мир. Но все обошлось благополучно. Щитовая оказалась незапертой, и Самолетовы быстро заскочили в сумрачное, пахнущее свежей краской и какой-то вонючей дрянью помещение.

Прикрыв за собой дверь, Дмитрий включил свет и окинул комнату взглядом. По всему периметру щитовая была заставлена громоздкими металлическими шкафами. Спиной друг к другу четыре таких же железных гроба стояли посреди комнаты. За ними удобно было прятаться, но так же легко было и обнаружить их. Посреди щитовой стоял большой железный стол, заставленный банками с красками и бутылями. Похоже было, что это помещении использовали и как обычную подсобку.

Усмотрев в углу между шкафами небольшую нишу, Самолетов кивнул на нее и шепотом скомандовал:

— Быстро туда!

Дождавшись, когда Анна забралась в щель, Дмитрий потушил свет и на ощупь проделал тот же путь.

Не прошло и пятнадцати минут, как дверь щитовой открылась, и Самолетовы услышали визгливый женский голос:

— Несите пока сюда. В бельевой ремонт. Завтра подсохнет и перетащим туда.

Зажегся свет, и Дмитрий с Анной услышали шарканье ног, многократный стук об пол картонных коробок и обрывки фраз: «Вон туда…», «Ставь, ставь…», «Отойди, задавлю!». Затем свет снова погас, дверь закрылась, и в наступившей тишине раздался тихий скрежет ключа в замке.

— Порядок, — когда все стихло, прошептал Самолетов.

— Они нас закрыли, — с тревогой в голосе проговорила Анна.

— Это очень хорошо, — ответил Дмитрий. — Дверь обычная, замок простой, против монтировки не устоит. Против лома нет приема, — тихо рассмеялся Самолетов. — В лаборатории сегодня никто дежурить не будет. Вряд ли они успели подобрать кого-нибудь для эксперимента. Помнишь, нас-мурыжили целых три дня. Все просто, как апельсин.

— Все равно я боюсь, — сказала Анна и посильнее прижалась к мужу.

— Я тоже, — сознался Дмитрий, хотя в голосе его чувствовалась какая-то неуместная веселость. — Только бояться уже поздно. Представляешь, мы сейчас начнем колотить в дверь и просить, чтобы нас выпустили. А когда откроют, скажем: «Извините, мы случайно забрались в щитовую и уснули в углу».

— И нас просто выгонят… — с надеждой начала Анна, но Дмитрий довольно грубо перебил ее:

— Все! Лучше садись, поспи. Ждать придется долго.

И ждать действительно пришлось долго. Анна как можно удобнее устроилась на грязном полу и почти моментально уснула. Самолетов уселся рядом с ней, слушал ее ровное посапывание и размышлял о надписи «Посторонним вход воспрещен». После того рокового вечера в ресторане «Астория» она приобрела для него куда более глубокий, философский смысл и сделалась чем-то вроде клейма первочеловека, пострадавшего от собственного неуемного любопытства. В конце концов, Дмитрий задумался о запретах в целом, которые по чьей-то подсказке свыше или по наитию человечество собственноручно накладывало на себя испокон веков и тем самым ограждало от многих несвоевременных шагов. Эта простая дверная табличка натолкнула Дмитрия на мысль, что любой запрет, озвученный или выраженный графически, — это не что иное, как указательный знак на стыках соседствующих миров, за которым находится лаз, соединяющий эти миры. И нарушив любой запрет, человек всего лишь перемещается из одной реальности в другую. Как это произошло с ним и Анной в виртуальном мире, и как это может произойти с ними сейчас, если их поймают и посадят в тюрьму. Правда, более страшной реальности, чем лишение свободы, Самолетов себе не представлял.

В щитовой царила кромешная темнота. Исчезла даже светлая полоска под дверью, что говорило о позднем времени. Дмитрий посмотрел на часы, и они высветили — 22:43. Самолетов подумал, что если начать прямо сейчас, то они вполне успеют добраться домой на городском транспорте. Он потряс Анну за плечо, и она тут же проснулась. За время сна она позабыла, что они прячутся в Институте мозга, и громко пожаловалась:

— Все тело болит. Дима, где мы?

— Тихо, тихо. — Желая успокоить жену, он ласково погладил ее по плечу и напомнил: — Мы в щитовой. Вспомнила? Вставай, нам пора. Все давно ушли.

— Боже мой, — всполошилась Анна и сама испугалась своего голоса. После этого она старалась говорить исключительно шепотом. — Почему у меня так сильно болит живот? — поднимаясь на ноги, спросила она. — Наверное, это от голода, да?

— Наверное, — выбираясь с кейсом из угла, усмехнулся Самолетов. Затем он помог жене и, сослепу наткнувшись на железный угол стола, громко выругался: — Черт! Я забыл взять фонарик! Вот что значит непрофессионал. Придется включать свет.

— Не шуми! — испуганно прошипела Анна и, наткнувшись бедром на тот же угол, вскрикнула: — Ой! Черт!

— Стой здесь, — распорядился Дмитрий. — А то пока я доберусь до выключателя, ты успеешь что-нибудь себе сломать.

Самолетов осторожно дошел до двери, включил свет, и после чернильной темноты они с Анной на какое-то время буквально ослепли. Перед глазами у Дмитрия еще плавали красно-синие круги, но он вернулся и осторожно уложил кейс на стол. При этом ему пришлось подвинуть несколько банок с красками и пятилитровую бутыль с прозрачной жидкостью. После этого Самолетов достал из чемоданчика плоскогубцы, отвертку и маленькие кусачки с резиновыми изоляторами на ручках.

— А ты сумеешь отключить сигнализацию? — с сомнением поинтересовалась Анна.

— Не знаю, — честно признался Дмитрий и подошел к одному из железных шкафов, на котором красной краской были начертаны две разящие молнии и предупреждающая надпись: «Не влезай, убьет!».

Самолетов открыл шкаф и даже удивился, как безобидно выглядели потроха этого железного убийцы со зловещим предупреждением. На некоторых кронштейнах виднелись какие-то загадочные буквы и цифры, но Дмитрию не удалось расшифровать ни одной надписи. Единственное, что здесь выглядело более или менее знакомым, — это большие керамические предохранители.

— Как ты думаешь, если я отключу во всем здании свет, в темноте мы сумеем отыскать нашу лабораторию? — обратился он к жене. — По-другому сигнализацию не отключить!

— Сумеем, я помню, где она находится, — уверенно ответила Анна и вдруг выдала нечто такое, от чего у Самолетова чуть не случилась истерика. — Только без электричества ты не включишь компьютер. К тому же охранник наверняка смотрит телевизор и переполошится.

Дмитрий едва сдержался, чтобы не накричать на жену, которая всего лишь высказала здравую мысль. Взяв себя в руки, он растерянно посмотрел на нее, затем растерянность на его лице сменила ярость, и Самолетов швырнул бесполезные инструменты на пол. Он вдруг совершенно ясно осознал, что не готов к операции, а значит, ничего у него не выйдет, и они напрасно рискуют свободой, а может, и жизнью.

— Я не знаю, как отключить эту сволочную сигнализацию, и есть ли она вообще в этом железном гробу, — упавшим голосом произнес Дмитрий и посмотрел на жену. При этом он лихорадочно искал выход из положения, пока ответ, пусть и сомнительный, не вызрел в его мозгу. — С охранником — черт с ним! Сам он сюда чинить свет не полезет, будет звонить начальству, в конце концов, вызовет электрика. — Пока он это говорил, новый план принял окончательную форму, Самолетов перевел дух и уже спокойнее продолжил: — Я не собираюсь переписывать информацию на диски. За это время можно успеть вырвать из компьютеров блоки памяти и смотаться. Уж это-то я смогу. Потом мы откроем окно и уйдем задами. Правда… — Дмитрий посмотрел на жену, запнулся и тихо закончил: — Придется прыгать со второго этажа.

Неожиданно Анна заплакала и этим еще больше разозлила Самолетова.

— Зачем мы сюда приехали? — едва слышно прошептала она. — Мы бы привыкли… мы же жили…

— Я тебя сюда с собой не тащил, — чеканя каждое слово, с ненавистью ответил Дмитрий. Он вдруг принялся открывать все шкафы подряд и, явно юродствуя, продолжил: — Да, я идиот. Идиот абсолютно во всем. Это я сорвал эксперимент, я привез тебя сюда. Я снова открыл дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», я же залез в этот подлый шкаф, на котором написано, что залезать в него нельзя. И при этом я не могу отключить сигнализацию! — Он остановился и всплеснул руками. — Я придурок! Подонок! Как тебе больше нравится?

— Никак, — вытирая нос, ответила Анна. — Мы бы привыкли…

— Я все равно сделаю, что задумал, — не обращая внимания на ее слова, сказал Самолетов. — Потому что, ко всему прочему, я упрямый и больше не хочу так жить. Не хочу привыкать. НЕ ХОЧУ! — истерично закричал Дмитрий. Он быстро подошел к кейсу и схватил монтировку.

— Не ори, не ори, не ори, нас услышат! — не переставала повторять Анна. Она бросилась к осатаневшему мужу, но было поздно. Самолетов уже вернулся к шкафу, размахнулся и со всей силы ударил монтировкой по предохранителям.

— Не надо, Дима! Не надо, — в последний момент закричала Анна.

Целый сноп искр отбросил Дмитрия назад, и он навзничь упал на железный стол. Одновременно мигнул и погас свет, бутыль на столе качнулась, полетела на пол и вдребезги разбилась между двумя большими картонными коробками с бельем. Щитовая сразу наполнилась удушливым запахом бензина и спирта, той самой смесью, которую по распоряжению Парамонова приготовила лаборантка.

Закрывая лицо руками, Самолетов отскочил от искрящего шкафа, но поскользнулся в пролитой жидкости и, стараясь удержать равновесие, отчаянно замахал руками. Он грохнулся в лужу в тот самый момент, когда горючая смесь полыхнула от искры красно-синим пламенем и огонь почти сразу охватил все пространство комнаты.

Истошно вопили оба, и Дмитрий, и Анна. Самолетов корчился в огне и даже не пытался подняться и выскочить из пламени. Он лишь вертелся в огромной горящей луже, перекатывался с боку на бок, со спины на живот и по-звериному выл, пока не потерял сознание. Анна же, отрезанная от запертой двери стеной огня, инстинктивно подалась назад в угол, где совсем недавно спала. Она забилась в него, сползла по стене на пол и обхватила голову руками. Какое-то время Анна еще жалобно упрекала мужа, просила его одуматься и звала на помощь. Затем едкий, ядовитый дым заполнил ее легкие, она закашлялась и замолчала.

Охранник на первом этаже не слышал криков Анны и Дмитрия Самолетовых. В его стеклянном скворечнике с кондиционером громко работал телевизор на аккумуляторных батареях, а сам он лежал на топчане, посасывал из бутылки пиво и сонно щурился на юную красавицу, восходящую кинозвезду, поразительно напоминавшую Анну в молодости.

Эпилог

Дмитрий и Анна ощутили себя одновременно и совсем рядом друг с другом. Они неслись на огромной скорости вперед, и то, что их окружало по бокам, напоминало колоссальную аэродинамическую трубу с туманными стенками. Ни он, ни она больше не чувствовали своих земных тел, хотя внешне оба выглядели такими же, как и при жизни. Даже одеты они были в ту же самую одежду, хотя и не чувствовали ни ее веса, ни прикосновения. Разница заключалась лишь в выражении лиц — оба казались удивительно спокойными. Исчезли куда-то и душевная боль, и чувство безысходности, которые за последние сутки не оставляли их ни на минуту. Они удивленно смотрели друг на друга, озирались по сторонам и ждали, чем закончится этот странный, незапланированный полет в неизвестность.

Впереди образовалась ослепительно белая точка, которая стремительно разрасталась. Вначале — в небольшое пятно, затем границы ее раздвинулись до размеров парашютного купола, и вскоре все пространство от горизонта до горизонта заполонило собой нечто невыразимо белое. Дмитрий попытался дать этому феномену более конкретное определение, но из всего запаса слов для его описания ни одно не подходило. Лишь заглянув внутрь себя, он понял, что по мере приближения к белому душа его наполняется чем-то очень светлым и теплым, словно после утомительного опасного путешествия он возвращался в родной дом.

Куда острее то же самое ощущала и Анна. Ей даже не пришлось подбирать нужные слова, чтобы как-то обозвать свое необычное состояние. Она просто чувствовала себя бесконечно счастливой. Крайняя степень умиротворения и любви переполняла ее изнутри и самым невероятным образом обволакивала снаружи.

Но все это длилось недолго. Испытав самое яркое в своей жизни чувство, они опустились на небольшой островок, по живописности превосходивший все виденное ими во сне и наяву. Этот чистый уголок нетронутой природы со всех сторон был окружен водой, и в какую бы сторону они ни посмотрели, кругом была лишь одна спокойная водная гладь. Единственным напоминанием о существовании цивилизации и, собственно, земной жизни было здание, рядом с которым они опустились. Вернее, зданием его можно было назвать лишь с большой натяжкой. При виде этого чуда привыкший к точным формулировкам Самолетов совершенно растерялся. Он никогда не видел ничего подобного и даже в воображении не мог представить, как все это соотносилось с такими привычными понятиями, как «жилье» или «учреждение».

Дмитрий с Анной ступили под колоннаду и пошли по сияющим белизной теплым плитам. Они не знали, куда и зачем идут и стоит ли вообще здесь куда-либо двигаться. Оба уже давно догадались, что произошло, но не заговаривали об этом, боясь, что фантастическое видение может исчезнуть так же внезапно, как и появилось.

Уже в самом конце сооружения, которое они, не сговариваясь, мысленно окрестили дворцом, Дмитрий скользнул взглядом по правой стене, и в груди у него похолодело. Между двумя колоннами виднелась белая, как девственный снег, дверь, на которой была укреплена табличка «Посторонним вход воспрещен».

Заметив, что Дмитрий остановился, Анна замедлила шаг и обратила внимание, куда он смотрит. Разглядев надпись, она взяла его за руку и мягко произнесла:

— Пойдем отсюда.

— Да, да, — испуганно ответил Самолетов, и они быстро пошли дальше.

Впереди, под горой, на самом берегу лазурного океана, виднелся небольшой каменный домик с красной черепичной крышей и верандой. Дом был окружен роскошным садом, точно таким, о каком Анна мечтала еще в детстве. В окнах дома отражалось восходящее солнце, и отсюда, сверху, казалось, что свет источает само жилище этого последнего… а может, промежуточного мира. □

Марина и Сергей Дяченко