/ / Language: Русский / Genre:det_history,

Бледна Как Смерть

Фиона Маунтин

...Однажды утром двадцатилетняя бетани покидает дом своего возлюбленного-фотографа, оставив ему свою единственную драгоценность – дневник женшины, которая, если верить семейным преданиям, была ее далеким предком. Исчезновение девушки непостижимым образом связано с жившей в середине XIX века Лиззи Сиддал, небесно прекрасной моделью художников-прерафаэлитов, женой Данте Габриэля Россетти, трагическая жизнь которой оборвалась вследствие передозировки настойки опия. Несчастный случай или самоубийство? Не одно поколение историков бьется над этой загадкой. Удастся ли героям романа раскрыть тайну прекрасной музы Россетти, распутать клубок собственных противоречивых желаний, найти исчезнувшую Бетани, заблудившуюся в мире одиночества и отчаяния, обрести надежду на счастье и уверенность в будущем?

2002 ruen Ю.В.Котельников08a1fed7-971e-102a-94d5-07de47c81719 det_history Fiona Mauntain Pale as the Dead 2002 en Roland roland@aldebaran.ru doc2fb, FB Writer v1.1 2007-08-08 OCR Anita 250142c2-971e-102a-94d5-07de47c81719 2 Бледна как смерть Книжный клуб Харьков 2004 966-8511-65-4

Фиона Маунтин

Бледна как смерть

И мать нашла три красных ягоды,

И сорвала их со стебля,

И сожгла их с первым пением петухов,

Чтобы мой дух не мог являться.

Элизабет Сиддал, «В конце концов»

Посвящается Тиму, Дэниэлу, Джеймсу и моей маме

О, бледная женщина с тяжелыми веками,

Почему твои щеки мертвенно бледны

и о чем боятся проговориться твои глаза?

И женщина ответила мне: «Я бледна, как мертвец,

Потому что мертвый любил меня

и я мечтаю о мертвом».

Артур Симонс, «Бледная женщина»

ОТ РЕДАКТОРА

Часто ли, глядя на картину талантливого художника, мы задумываемся о том, какой замысел, какие чувства он вложил в свое произведение? Как мы воспринимаем живопись? Кто-то моментально привешивает картине ярлычок соответствия определенному стилю или модному направлению в искусстве, у другого чудо понимания и сопереживания рождается в душе... Уверена, второй вариант славянскому сердцу роднее и ближе. Мы умеем ценить богатство и чистоту красок, боготворим женскую прелесть и мужскую строгую красоту, замечаем прекрасное в повседневном и дорожим каждой мелочью, будь то цветущая ветка черемухи или первое любовное послание, храним в сердце каждый фрагмент, из которых впоследствии сложится замысловатая мозаика жизни. Счастливой, трагичной, бурной, эгоистичной или же посвященной служению великим идеалам искусства и любви... С таким же трепетом мы храним воспоминания, лелеем родственные и дружеские связи, бережем чувства. Словом, многие из нас с достоинством и гордостью носят титул неисправимых романтиков.

Именно романтикам и истинным ценителям жанра психологического детектива будет приятно познакомиться с новой книгой талантливой английской писательницы Фионы Маунтин, в которой настоящее и будущее героев тесно переплетено с судьбами далеких предков, а украшением сюжета является переосмысленная автором легенда-быль о любви Данте Габриэля Россетти, поэта и одного из талантливейших художников-прерафаэлитов, к Элизабет Сиддал, вдохновившей его на создание волнующей галереи женских образов, пламенно-страстных и мечтательно-грустных.

Следует заметить, что, выбрав в качестве эталона манеру великих итальянских мастеров эпохи Раннего Возрождения, которая привлекала искренностью чувства, чистотой и простотой форм, пытливым отношением к миру, члены созданного в 1848 году «Братства прерафрэлитов» привнесли в английское искусство нечто ранее ему несвойственное, создали собственный оригинальный стиль – символический, декоративный, полный мистических отголосков. Краски являлись основой для передачи настроения и чувств, сутью которых были неопределенность и неуловимость. Чистые и ясные, освобожденные от темных тонов, они позволили создать прекрасный мир, наполненный ярким солнечным светом. Мир, населенный божественными образами прекрасных женщин и отголосками неземных чувств...

Не потому ли Данте Габриэля восхищали идеалы платонической любви к небесному женскому образу, воспетому итальянскими поэтами эпохи Возрождения? Петрарка и Лаура, Данте и Беатриче... Лиззи Сиддал, его возлюбленная, непостижимым образом повторила судьбу, уготованную музам великих поэтов. Суждено ли потомкам приподнять завесу тайны над обстоятельствами ее ранней и трагической смерти?

В память об ушедшей возлюбленной Россетти написал волшебную картину «Beata Beatrix» и полотно «Сон Данте», сюжеты которых навеяны мыслями о неразделенной вечной любви и смерти – единых в звездной красоте своей...

«Под аркой жизни, где любовь и смерть,
Ужас и тайна стерегут ее святилище, я увидел
Красоту, восседавшую на троне...»

ПРОЛОГ

Они полагали, что девочка слишком мала для того, чтобы понимать, однако они ошибались. Она понимает, что Шарлотта никогда не вернется и поэтому мама и папа все время такие мрачные, больше никогда не целуются, а только кричат друг на друга, как это происходит сейчас.

Она не поверила, когда папа сказал, что они устроят замечательный праздник и все будет в полном порядке. Солнце ярко светит и танцует на водной глади. Но теперь она знает, что самые плохие вещи могут происходить и в самые хорошие дни.

Так много ромашек – она никогда не сможет сорвать все до единой. Она дергает еще одну. Розовые кончики лепестков напоминают ей о том, что Шарлотта украдкой красила ногти, когда мама не видела. Если бы Шарлотта была здесь, она помогла бы сделать самую длинную цепочку из цветов и показала, как соединить ее концы, чтобы получился венок. «Твое имя немного похоже на имя королевы», – сказала она однажды. «А как зовут королеву?» – «Элизабет».

Мама надела красный купальник, ее длинные светлые волосы собраны в пучок. Она спускается к реке с таким видом, будто по-прежнему сердится. Она даже не останавливается, чтобы сказать «Привет».

Но, быть может, выйдя из воды, она с удовольствием возьмет букетик ромашек, чтобы поставить его в маленькую стеклянную вазочку на кухонном столе. Мама всегда улыбается, когда кто-нибудь дарит ей цветы. Даже сейчас.

Вверху, на берегу реки, растут лютики, они красиво сочетаются в букете с ромашками. Желтое и белое. Но не голубое. Как платье, которое было надето на Шарлотте, когда ее нашли лежащей здесь, в траве.

Папа сейчас в воде рядом с мамой, но он полностью одет. Он кричит еще громче, чем прежде. Он хватает маму то за волосы, то за руки, то за шею. Дергает, толкает, тянет. Ее белые руки время от времени появляются из воды, а глаза широко открыты. Она выглядит испуганной, но не произносит ни звука.

Потом ее голова откидывается назад, и волосы рассыпаются. Они плавают по воде, как золотые водоросли.

Он смотрит в сторону берега. Он думает, что маленькая девочка, которая спокойно стоит на берегу реки, закрыв глаза руками, слишком мала, чтобы разобраться в случившемся, но он ошибается. Она знает, что это произошло снова.

Она хочет вернуться домой.

Она прижимает к себе ромашки и бежит.

Бабушка говорит, что папа должен уехать на несколько дней по работе, но, если это так, почему его забирает полицейский? Почему полицейский стоит рядом с ним во время маминых похорон?

Куда бы ни ушли мама и Шарлотта, она хотела бы уйти вместе с ними.

Однажды она это сделает.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Наташа наблюдала, как девушка в старинном платье из темной парчи, расшитом тонкой серебряной нитью, шла босиком по влажной траве к Виндрашу. С венком из диких цветов на волосах, букетом, зажатым в руках, и оборкой юбки, волочащейся по кочковатому лугу, она была похожа на заблудившуюся невесту, растерянную, как если бы она не знала точно, где находится.

Она вошла в воду. Ее длинная юбка поднялась на поверхность, превратившись в огромный кринолин. Сквозь заросли тростника девушка пробиралась к свисающим веткам ивы. Вода и небо были стального цвета, свежий ветер беспрепятственно мчался по открытому пространству от Котсволдс Хиллз вниз, к группе безмолвных серых каменных домов Литтл Бэррингтона. Река была не больше четырех футов шириной, с тихими заводями. Иногда летом Виндраш высыхал до размеров ручейка, но сейчас, в первой половине декабря, он был полноводным. В середине реки поток мчался быстро, образуя воронки и завихрения.

Вскоре вода достигла талии девушки. Ткань промокшего платья стала ей мешать, отчего ее движения стали медленными, как во сне. Она сделала еще один шаг вперед, как будто шагнула с края обрыва в никуда, и неожиданно погрузилась по шею. Когда она легла на спину, положив голову на воду, как на подушку, ее волосы закружились вокруг бледного запрокинутого лица, сделав похожей на русалку.

– Это скоро закончится, Бетани. Больше не будет боли и печали.

Адам Мэйсон стоял на берегу реки в нескольких футах от Наташи. Его голос был мягким, низким, гипнотизирующим.

Бетани разжала пальцы: вода подхватила ромашки, рябчики, незабудки и маки, некоторые запутались в ее волосах и складках мокрого платья, которое, вздувшись пузырями, плавало на поверхности воды.

– Теперь ты никогда не состаришься.

Бетани изогнула шею и слегка приоткрыла губы, как будто собиралась беззвучно спеть свою последнюю песню.

Адам Мэйсон быстро двигался позади штатива. Разрушая чары, щелкнул затвор фотоаппарата.

Наташа поняла, что невольно задержала дыхание. Она быстро сомкнула пальцы вокруг ремешка на шее Бориса – ей хотелось быть уверенной в том, что пес не прыгнет в воду, испортив тем самым фотографию.

– Не стоит беспокоиться, – сказал Адам. – Утопление – самый спокойный путь к смерти.

Легко тебе говорить, – подумала Наташа. – Откуда ты это знаешь? Кто-то вернулся, чтобы рассказать об этом?

Бетани теперь осторожно гребла, и руки ее находились чуть ниже поверхности воды, вне видимости объектива, чтобы поддержать иллюзию движения по течению. С берега же казалось, что сама река осторожно несет ее неподвижное тело.

Однажды Наташа по глупости искупалась зимой в Виндраше. Холод воды бодрил, однако оставаться в ней долго было невозможно. Вспомнились уроки но спасению утопающих, когда-то полученные в бассейне. Кроме того, где-то в ящиках пылилась и золотая медаль, завоеванная на соревнованиях по плаванью. Наташа подумала, не снять ли туфли, так, на всякий случай.

Она взглянула на Адама Мэйсона, который слишком лениво, как ей показалось, наводил фокус фотоаппарата и устанавливал угол штатива для того, чтобы начать следующий цикл снимков. Cо светлыми кудрявыми волосами, одетый в черные джинсы и куртку, он выглядел так, будто лег спать на рассвете и постоянно жил на кофеине. Его лицо было почти таким же бледным, как лицо девушки. Оба они имели худощавое телосложение, только он был крепче, выносливее.

– Отлично, – сказал Адам.

Бетани перевернулась в воде и поплыла к берегу.

Это была одна из самых необычных встреч Наташи с потенциальным клиентом. Бетани Маршалл связалась с ней всего неделю назад, сказала, что приезжает в Котсволдс для фотосъемок, и предложила провести какое-то время вместе, чтобы обсудить возможность проведения исследования истории ее семьи. До этой минуты Наташе не представилось случая поговорить с ней об этом. Хотя она не слишком и торопилась. Ее стол был завален работой – свидетельства и родословные ожидали сортировки, но все они могли еще подождать. Сейчас она была рада побыть на свежем воздухе, как можно дальше от своего дома.

Бетани вышла из воды. С волос и платья стекала вода, губы стали почти синими, как у призрака человека, погибшего при кораблекрушении.

– У нас получилось, – сказал Адам, глядя поверх фото аппарата. Он на мгновение задержал взгляд на Бетани. – На этих снимках ты выглядишь действительно красивой.

Он сказал это, понизив голос до интимной глубины, как будто они с Бетани были наедине и никто больше не мог его услышать.

В ответ Бетани улыбнулась. Она выглядела потрясенной, как будто опыт оказался слишком реалистичным. Она могла бы замерзнуть до смерти, если бы не была осторожна.

Наташа схватила полотенце, лежавшее на земле, и передала девушке.

– Разрешите, я помогу вам снять платье.

– Спасибо.

Бетани промокнула концы волос и медленно повернулась к ней спиной. Расстегивая десятки крошечных кнопок, крючков и петелек, Наташа почувствовала, что девушка дрожит.

– Это было интересно! Я думала, фотограф просто попросит вас улыбнуться.

– Адам говорит, что сделать все по-настоящему можно, если войдешь в роль, как актриса.

– Это репродукция «Офелии» Миллеса, не так ли?

– Да.

Она вынула из волос пару ромашек. Ногтем пальца проделала аккуратное отверстие в одном из лепестков, маленькое, как ушко иголки.

– Вы учитесь в колледже? – спросила Наташа.

– Я работаю в цветочном магазине. Еще не решила, чем хотела бы заниматься в будущем. – Она вдела одну ромашку в другую. – Мне нравится, что люди всегда улыбаются, когда кто-то дарит им цветы.

Платье упало вокруг ног Бетани, она перешагнула через него, оставшись в белом бюстгальтере и трусиках. На шее у нее был черный шнурок с серебряным кельтским крестиком. Она была маленькой и хрупкой. Ребра и тонкий узор синеватых вен четко просвечивали сквозь бледную кожу. Стоя лицом к Наташе, она завернулась в полотенце.

– Вы, должно быть, думаете, что я сумасшедшая, как Офелия.

Наташа улыбнулась:

– Вовсе нет.

– Спасибо, что пришли. Извините, я заставила вас ждать.

– Никаких проблем.

Бетани нагнулась к вороху помятой одежды, достала просторную черную вельветовую юбку и черную рубашку, потом перекинула крестик на спину.

Наташа вспомнила, что такую одежду она носила, когда была студенткой.

– Я покопалась немного в родословных различных ветвей Маршаллов, – сказала она. – В основном, глочестерширских.

Бетани обхватила себя руками, взглянув через плечо на Адама, затем перевела взгляд на свои босые ноги. Она говорила очень тихо:

– Вам обязательно знать полное имя человека, чтобы исследовать историю его семьи?

– Да, это очень важно. – Наташа надеялась, что не совершила ошибки. Ей хотелось сделать первый шаг и не выглядеть при этом невежливой. – Для начала нужны подробные сведения о матери и об отце.

– Моя фамилия на самом деле не Маршалл.

Наташе пришлось приложить некоторое усилие, чтобы удержаться от вопроса: «А как же на самом деле тебя зовут?» Опыт научил ее, что молчанием можно скорее добиться ответа.

Однако этого не случилось. Бетани подняла руки, чтобы убрать мокрые волосы с шеи. Потом посмотрела на небо, на появившийся там тусклый серп луны, хотя был еще полдень.

– А вы знаете, что лунатик буквально означает «ударенный луной»? Считается, что именно лунный свет сводит с ума. Это вполне вероятно, если задуматься. Луна управляет приливами, а человеческое тело на восемьдесят процентов состоит из воды.

– Думаю, в этом что-то есть.

Наташа гадала, сколько Бетани лет – девятнадцать, или, быть может, чуть больше двадцати? Приблизительно столько, сколько ее сестре Эбби.

– Язычники думают, что луна обладает исцеляющей силой. Может, это означает, что быть немного сумасшедшим – признак здоровья.

Бетани слабо улыбнулась.

– Я лучше схожу за джемпером.

Она сунула ноги в черные матерчатые туфли и направилась к тому месту, где на дороге возле купы деревьев была припаркована машина, темно-серая «Лянча-Дельта».

Адам Мэйсон складывал штатив, упаковывал фотоаппараты.

Наташа осторожно подняла с земли тяжелое платье, расправила юбку, чтобы та поскорее высохла. Вышивка и ткань были превосходными. Похоже, платью было как минимум 150 лет. В те времена, когда королева Виктория еще не ввела в моду белые свадебные платья, такие, без сомнения, надевали только на балы или на свадьбы. Оно заслуживало лучшей участи, чем купание в зимнем Виндраше.

Подойдя к реке, она нагнулась и опустила пальцы в воду. Вода была ледяной. Вода притягивала. Она заставила бы твое сердце бешено колотиться, а кожу сжаться и покалывать. Ты бы почувствовала, как мышцы немеют, а воздух выдавливается из легких. Но через мгновение холод уже не так силен. Остается искрящееся чувство освобождения, оцепенения, успокоения – как будто душа почти покинула твое тело... У Наташи появилось искушение прыгнуть в воду прямо сейчас, не обращая внимания на то, что Адам Мэйсон стоит в нескольких метрах от нее.

Вместо этого она выпрямилась, вынула из кармана запечатанный плотный белый конверт с написанным на нем адресом, в котором лежала рождественская открытка для Маркуса и который так и не был отправлен. Она медленно разорвала его пополам, потом сложила половинки вместе и снова разорвала. Наташа разбросала обрывки по воде, они покачались на поверхности, словно лепестки роз, потом намокли и быстро исчезли, унесенные течением. По древнему обычаю она принесла жертву воде, отдала дань богам реки. Этот конверт почти неделю лежал в кармане, прожигая в нем дырку, вернее, в ее сердце. Уничтожив его таким образом, она почувствовала удовлетворение. По крайней мере в течение десяти секунд.

– Вы раньше здесь бывали?

Это были первые слова Адама Мэйсона, обращенные к Наташе, с момента их знакомства, состоявшегося полчаса назад. Она украдкой посмотрела на него:

– Не уверена. Иногда мне кажется, что все мы здесь бывали.

Он оставил свое занятие и уставился на нее широко открытыми глазами. Несколько секунд ей удавалось сохранять каменное выражение лица, но потом пришлось сдаться и улыбнуться.

Адам взорвался смехом.

Иногда даже глупая шутка творит чудеса. Семь лет назад, когда Наташа начала заниматься генеалогией, мысль о встрече с потенциальными клиентами или, того хуже, об интервью с кем-нибудь из дальних родственников делала ее больной. Ей всегда нелегко давались дипломатические разговоры. Еще труднее было задавать людям, которых она видела впервые в жизни, самые интимные вопросы о взаимоотношениях между родственниками, о семейных тайнах и преданиях, находить способы вытягивать из них самые дорогие, причиняющие боль воспоминания. Однако с самого начала Наташа решила, что любой ее собеседник должен считать, что для нее вести подобные беседы так же естественно и легко, как дышать. Как правило, так они и думали.

Она снова посмотрела на воду, на раскачивающиеся ветви ивы. Это напомнило ей другую картину. Когда она была подростком, на стене над ее кроватью висела гравюра Ватерхауза «Леди из Шалотта», изображавшая женщину, плывущую вниз по реке на своем корабле смерти. Наташа нашла эту картину в магазине в Бэйквеле, где продавались нарисованные вручную поздравительные открытки, антикварные карты и прочие вещи, которые всегда привлекали ее.

Щелчок фотоаппарата заставил ее вздрогнуть.

– Стойте там же, где стоите, – скомандовал Адам. – Не двигайтесь.

Глядя на него, Наташа невольно сделала шаг назад.

– А не то что? Вы будете стрелять?

Ладно, не слишком остроумная шутка, но мог хотя бы улыбнуться...

– Вы можете заставить собаку подойти к вам чуть ближе?

– Его зовут Борис.

Наташа нехотя пошарила в кармане, нашла печенье, положила его в сложенную лодочкой ладонь и поманила Бориса. Пес подошел и слизнул приманку.

– Смотрите на воду так, как делали это только что, как будто это окно в другой мир.

Он что, воображает себя Дэвидом Линчем?[1].

Наташа покорно наклонила голову. Раздался щелчок затвора.

Адам опустил фотоаппарат на крышку серебристого футляра, лежащего на траве.

– К вашим услугам, – произнесла Наташа саркастически.

Адам достал из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку, предложил Наташе, а когда она отрицательно покачала головой, взял сигарету в рот, щелкнул зажигалкой, ладонью защищая пламя от ветра.

– Вам не нравится фотографироваться?

– Не особенно.

– Вам должно это нравиться.

– Хорошо. Я подумаю.

Он щелчком бросил окурок в траву.

– Вы бы предпочли, чтобы я сказал, что вы красивы? Только если бы я это сказал, вы бы подумали, что я пытаюсь с вами флиртовать.

– А я должна так думать?

– Если бы я подошел к вам на улице и попросил, чтобы вы зашли в студию и позировали мне, вы бы отказались, не так ли?

Чертовски правильно!

Он подошел ближе, его голос стал тише.

– Вам не кажется досадным, что комплементы часто воспринимаются как угроза?

Она пожала плечами, стараясь не казаться растерянной.

– Такова жизнь.

Он протянул ей фотоаппарат:

– Взгляните.

Фотокамера была цифровая, одна из последних моделей, с маленьким экраном сзади.

Наташа увидела, какой она была всего несколько секунд назад: высокая и стройная, одетая в любимое пальто – длинное, черное, сильно зауженное в талии, с высоким воротником. Рядом ирландский сеттер Борис – яркое цветовое пятно на фоне огромного белого неба и бледного серебра реки.

– Вы были бы еще красивее, если бы держались проще.

Его дыхание щекотало Наташе ухо, она чуть не уронила фотоаппарат. Ей подумалось, что лучше бы он висел на ремешке на шее Адама. Он взял аппарат у нее из рук с ухмылкой, как будто ее гнев позабавил его.

– Держу пари, вы учились в частной школе! Увитый плющом старый дом с парком и площадкой для игры в теннис и катания на пони. Любящие заботливые родители. Чего вы не дополучили в детстве, чтобы вырасти такой злюкой?

Ерунда какая-то!

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Тем не менее я прав, не так ли? Относительно первоклассной школы? Можете расценивать это как комплимент. Вы прекрасно говорите. У вас есть стиль. Осанка. Что о вас писали учителя в характеристике?

– Я не помню.

– Нет, помните. Спорю, что в классе вы всегда были лучшей. Вы стремились к признанию, ко всеобщей любви...

Наташа чувствовала на себе его пристальный взгляд. Ей не нравилось, насколько близок к правде он был.

– Образцовая ученица? Впереди большое будущее? Это они писали?

Ей хотелось заставить его замолчать, сбить с него спесь.

– Знаете, – она ослепительно улыбнулась, – вы попали пальцем в небо. Может, они и говорили, что я способная. Способная, но иногда слишком проницательная. Так что в этом мы с вами очень похожи.

Он снова сосредоточился на фотоаппарате.

– Ну, так что она вам сказала?

Наташа инстинктивно солгала:

– Пока ничего.

– Вы меня удивляете.

Он перекрутил кадры назад и снова протянул ей фотоаппарат.

На снимке был ее профиль, снятый без ее ведома с близкого расстояния.

Несмотря на то что она не успела накраситься, постоянно забывала вовремя поесть и всю последнюю неделю мучилась бессонницей (после расставания с Маркусом), она выглядела очень хорошо: тяжелые, цвета темного золота волосы собраны свободным узлом на затылке, от влажного воздуха мелкие пряди у лица превратились в завитки. Большие миндалевидные глаза, четкий овал лица, маленький нос, высокий чистый лоб. Лицо, которое она никогда до конца не воспринимала как свое.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Наташа сидела напротив Адама у огромного камина, в котором горел огонь, под балками из черненого дуба, в гостинице «Фокс» в Литтл Бэррингтоне. Кроме трех путешественников в туристских ботинках, водонепроницаемых куртках с капюшонами и рюкзаками, и юной пары в нише, запивающей жареный картофель красным вином, в зале никого не было; до любого города было достаточно далеко, поэтому волна неизменных предрождественских корпоративных вечеринок сюда не докатилась. На маленьком столе перед Наташей и Адамом стояли водка с тоником, пинта «Доннингтона» и коктейль из белого вина с содовой для Бетани, которая сушила волосы в дамской комнате.

– Вы делаете фотографии для журнала?

– Для выставки. В Оксфорде.

Адам непрерывно курил, поставив локти на стол. Рукава его вельветовой куртки были длинноваты, они наполовину закрывали пальцы. На манжетах рубчики ткани стерлись.

– Идея – сделать серию фотографий в стиле прерафаэлитов. Если хотите, актуальная версия их полотен, в современном интерьере.

– А разве Джулия Маргарет Камерон[2] этого не сделала?

– Совершенно верно.

Эти слова были произнесены снисходительным тоном. Наташа даже удивилась, почему задает так много вопросов. Она напомнила себе, что это встреча с клиентом, и изобразила на лице подобающую случаю профессиональную улыбку.

– Творчество прерафаэлитов оказало влияние на работы Камерон, однако она была их современницей, – небрежно бросил Адам. – Никто за последние более чем сто лет не делал подобного, и я думаю, что результат будет интересным.

– Работы каких художников вы взяли за основу?

– Бетани больше всего хотела позировать в образе Офелии, потому что на оригинальном полотне изображена Лиззи Сиддал. Лиззи – ее навязчивая идея. – Он ссутулился на скамье. – Кроме того, мы не планируем делать точные копии картин. Скажем так, фотографии, композиции которых навеяны сюжетами, вдохновившими прерафаэлитов. Такие, знаете ли, мифологические, сверхъестественные, средневековые темы. Что-то в этом роде.

– Я вижу в вас Россетти двадцать первого века.

Действительно, в темных одеждах, с волосами настолько длинными, что пряди касались вельветового воротника, он походил на жителя девятнадцатого, а не двадцать первого века. Наташа с сожалением признала, что именно это вызывает интерес и привлекает ее.

Он поднял бокал с пивом, сделал глоток.

– Меня всегда интересовали идеи братства прерафаэлитов. Тайные общества...

– Меня тоже. С тех пор как прочитала «Таинственную семерку». – Она улыбнулась, но ответной улыбки не увидела.

– Я организовал такое общество, когда учился в колледже. Обычно мы собирались по вечерам и сидели при свечах, выпивая литры кофе или вина, слушали музыку и разговаривали об искусстве, литературе и философии. Это был хороший способ привлечь девушек.

– Еще бы. – Она сделала паузу. – Мысль организовать выставку просто великолепна. Оксфорд – идеальное место, ведь этот город многое связывает с прерафаэлитами.

Из уборной вернулась Бетани. Вокруг серых глаз были наложены тени, губы подкрашены бледно-розовой помадой. Она проскользнула на место рядом с Адамом и прижалась к нему. Он повернулся к ней, секунду пристально вглядывался в ее профиль, будто ожидая ответной реакции, но, даже почувствовав его взгляд, Бетани не захотела встретиться с ним глазами – уставившись прямо перед собой, она потягивала вино. Адам сердито допил пиво. Он встал, объявив, что идет к барной стойке, чтобы взять себе еще пива, и спросил Наташу, заказать ли ей коктейль. Та сказала «нет» раньше, чем успела задуматься, а действительно ли она не хочет спиртного.

Бетани посмотрела вслед уходящему Адаму. Наташа поняла этот взгляд. В нем была любовь, смешанная с грустью. Он заставил ее почувствовать нежное беспокойство о девушке.

– Вы бы лучше выпили виски.

Бетани сложила ладони лодочкой и подышала на них.

– Или лучше чашку горячего чая. Не думаю, что мне когда-нибудь удастся согреться.

– Может, поменяемся местами, чтобы вы были ближе к огню?

– Спасибо, – Бетани подошла и села на деревянный стул около камина. Наташа заняла ее место на скамейке.

– Вы сказали тогда, – напомнила Наташа, – что ваша фамилия на самом деле не Маршалл.

Бетани пребывала в нерешительности, как будто сожалела о проявленном доверии.

– Я думаю, что моей прародительницей была особа по фамилии Маршалл. Я не знаю ее имени, знаю только, что оно начиналось на букву «Джей». По-видимому, ее отец был врачом и дружил с прерафаэлитами. Ко мне попал ее дневник. Его мне оставила бабушка.

Легкая дрожь в голосе девушки заставила Наташу почувствовать по отношению к ней еще большую теплоту.

– Очень интересно. Адам говорил, что вы интересуетесь жизнью Лиззи Сиддал. Причина этому – дневник?

– Думаю, да. Мне хотелось бы когда-нибудь написать ее полную биографию. – Она повертела стакан, держа его за дно. – Я недавно предприняла кое-какие исследования...

– Одна из сотрудниц Государственного архива исследовала молодые годы Лиззи Сиддал, черпая сведения из переписки, справочных книг, свидетельств знавших ее людей, ее собственных произведений. Стоило бы ей позвонить.

Бетани поглядела на Адама, который стоял возле стойки и расплачивался за выпивку.

– Он ничего об этом не знает... Пообещайте, что вы не скажете ему о моей фамилии.

– Конечно.

– Так будет лучше, – сказала она решительно.

Люди меняют свою фамилию по разным причинам – если скрываются, если сделали что-то позорное, совершили преступление или стали свидетелями какого-либо происшествия и теперь боятся быть обнаруженными. Какой бы ни была причина, они стремятся забыть о прошлом. Наташа чувствовала, что Бетани никак не попадает в эту категорию. Она поставила свой стакан.

– Послушайте, с вами все в порядке?

Бетани заставила себя улыбнуться.

– Все хорошо.

Адам приближался к ним.

– Этот вопрос звучит действительно странно... – Она осеклась.

– В моих правилах задавать странные вопросы, – ответила Наташа. – Верьте мне.

– Как вы думаете... возможно ли... ну, что на некоторых семьях лежит проклятье?

Наташа задумалась на секунду – не потому, что не была уверена в ответе, а потому, что ее беспокоила подоплека вопроса. Ей не хотелось давать девушке напрасную надежду, но не хотелось и нагонять страх.

– Иногда, – произнесла она осторожно. – В той или иной степени.

Она хотела объяснить, но Адам со стуком поставил свое пиво на стол, и Бетани сделала явную попытку сменить тему, спросив, насколько далеко можно продвинуться в прошлое.

– Все зависит от того... – начала было Наташа и осеклась.

Адам не побеспокоился взять другой стул, а плюхнулся на маленькую скамейку возле нее. Она попыталась не обращать внимания на его худое бедро, сдавившее ей ногу, хотя на самом деле она была зажата так сильно, что не могла бы подвинуться ни на дюйм. Он делал вид, что не слушает их разговор, хотя явно был заинтересован.

– В общем, если у семьи был земельный участок, записи велись веками, – закончила Наташа.

– Как много времени это займет?

– Можно добраться до пра-пра-пра-родителей в течение месяца или около того.

Бетани понадобилось мгновение, чтобы осознать услышанное.

– Зачем люди хотят это узнать, как вы думаете?

Было странно слышать этот вопрос от человека, который проявляет интерес к прошлому.

– По разным причинам. Полагаю, что большинство хочет узнать, кто они есть на самом деле.

– Всегда ли это хорошо?

В глазах девушки мелькнул страх. Подобные чувства Наташа всегда четко улавливала.

– Я думаю, иногда это может здорово помочь.

– Продолжайте, – презрительно усмехнулся Адам. – Хороший способ добывать байки для развлечения своих сотоварищей по пабу. Например, вы можете похвастаться тем, что вашего давным-давно умершего дядюшку упекли в тюрьму за то, что он украл буханку хлеба. Какая, в конце концов, разница, чем занимался ваш пра-пра-прадедушка при жизни?

– О, я не знаю, – с улыбкой сказала Наташа. – Как говорится, привидения не отбрасывают тени, но на самом деле их тени – самые длинные.

– Что это значит?

– Синдром предков. – Она бросила короткий взгляд на Бетани. – Смысл в том, что все происходящее в твоей жизни – аварии, болезни, твои страхи и отношения с людьми – заложено в тебе при рождении, является расплатой за то, что происходило с твоими предками много лет назад.

– А мне нравится, – хихикнул Адам. – Выдержано в духе средневековья. Дайте-ка пофантазировать. Единственный способ изменить ход событий – понять, что было тому причиной. Прекрасная партия генеалогического товара на продажу, если вам интересно мое мнение.

Наташа повернулась к нему.

– Срабатывает всегда.

Бетани допила вино и поставила на стол пустой стакан.

– Я позвоню вам, наверное, после Рождества.

– Когда угодно. – Наташа была уверена, что она никогда больше не услышит Бетани. Очень жаль. Девушка ей понравилась, она была заинтригована. Кроме того, она инстинктивно чувствовала, что Бетани нуждается в помощи. Наташе всегда было трудно устоять перед этим соблазном. Но ведь в такой ситуации помощь могла быть расценена как вмешательство в личную жизнь – все зависело от точки зрения, которую ты выбираешь.

Адам допил второй бокал пива и встал.

Направляясь к двери, Наташа кивком головы попрощалась с хозяином гостиницы. Она посторонилась, пропуская вперед Адама, который устремился к автомобильной стоянке.

– Вы собираетесь вернуться в Лондон? – спросила она Бетани, когда они немного отстали.

– Мы останемся у друзей Адама в Оксфорде, пока не закончится выставка, – она говорила быстро, как будто не хотела обсуждать эту тему. В ее голосе не было ни капли энтузиазма. Она прижала волосы к ушам, защищаясь от сильного ветра. – Вы действительно считаете, что можно унаследовать ненависть?

– Это не более чем теория. Но она имеет смысл и определенно помогает объяснить, почему в некоторых семьях происходит больше трагедий, чем они этого заслуживают.

– Как?

– Допустим, если ваш предок стал жертвой ужасного преступления или несчастья, то вы почти ждете, что подобное может случиться и с вами. И поэтому по достижении того же возраста или с приближением какой-либо конкретной даты вы начинаете неоправданно рисковать, пребываете в депрессивном, подавленном состоянии, или сопротивляемость вашего организма болезни резко снижается... – Она видела, что привлекла внимание Бетани. – Когда подобная трагедия случается снова, это воспринимается как проклятие, но на самом деле речь идет о накликанной беде.

«Лянча» была всего в нескольких шагах, и Адам уже сидел за рулем. Наташа остановилась, повернулась к своему темно-синему «Санбиму-Элпайн».

– Случается, человек даже не знает ничего о том, первом, событии. Допустим, если в роду кто-то разбился, упав с крыши дома, страх высоты может передаваться через поколения. Или чувство стыда, даже если его причина хранилась в тайне или была забыта.

– Я понимаю, что вы имеете ввиду, – произнесла Бетани так, что Наташа пожалела, что вообще начала этот разговор.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Деревня Сноузхилл соответствовала своему названию. По мере того как Наташа продвигалась к Котсволдсу, маленькие белые хлопья все чаще летели навстречу фарам «Санбима». Поселок был расположен высоко в горах, поэтому на него часто обрушивалась непогода, на несколько дней отрезая от внешнего мира. Снег обычно долго лежал в расщелинах гор, хотя в округе таял без следа. Можно было спуститься в долину и увидеть зеленые пастбища, цветущие примулы и нарциссы, хотя в Сноузхилле по-прежнему стояла зима.

Наташин коттедж находился в конце короткой улочки, застроенной в семнадцатом веке. Больше всего ей нравилось, что внутри не было ни одной прямой линии: волнообразные потолки с низкими балками, толстые искривленные стены, крошечные косые окна и перекошенные скрипучие полы. Он назывался Садовым тупиком, хотя вокруг дома в помине не было никакого сада. Однако из окон верхнего этажа, выходящих на юго-запад, были видны Литтлвордский лес и долина Эвешэм, и Наташе нравилось думать, что кто-то выбрал для своего дома такое название, потому что весной ему нравилось любоваться облаками цветов на диких фруктовых деревьях, которыми когда-то славилась долина. И дом, и деревня идеально ей подходили. Ей нравились маленькие старинные поселенья, где можно прикоснуться к вечности и почувствовать свою причастность к происходящему.

Но она уже не ощущала Садовый тупик своим домом. Когда он был домом и для Маркуса, все было по-другому. Он прожил здесь три года, приезжая и снова уезжая. Каждый раз, когда он уезжал в Манчестерский университет, где работал на факультете медицинских наук, или за границу, Наташа была почти уверена в том, что он больше не вернется. Однако в обратном ее убеждал вид его вещей, разложенных в каждой комнате, ежедневные телефонные звонки и письма по электронной почте. С тех пор как он уехал две недели назад, поддерживающих надежду вещей в доме больше не было: остались только тишина и пустота там, где лежали его зубная щетка, бритва, лосьон после бритья, туфли и куртка.

Наташа припарковала машину у ворот, подождала, пока Борис спрыгнет с пассажирского сиденья, и вошла в переднюю дверь, наклонив голову, чтобы не задеть низко расположенную потолочную балку. Проверила автоответчик. Послание от Мэри, хозяйки паба «Сноузхилл Армз», которым она напоминала о своем приглашении на ужин. Второе – от Наташиного папы, Стивена. Последнее сообщение пришло от Уилла, бывшего коллеги из «Поколений», которого она не видела целую вечность. Он звонил, чтобы пригласить ее на новогоднюю вечеринку, которая состоится не раньше 7 января. Уилл, как всегда, в своем репертуаре.

Наташа быстро переоделась в куртку, заправила джинсы в высокие сапоги. Борис призывно залаял, постукивая о ее ноги хвостом. Теперь снег шел еще гуще, и это волновало девушку так же, как и собаку. Свежевыпавший снег всегда создает ощущение сказки, неважно, как часто ты видишь его. Она побежала вслед за Борисом, стремглав рванувшим к церкви, а потом вниз, по крутому переулку, к дорожке, которая вела через лес. Голые деревья были похожи на силуэты на негативе, белые от снега, который мягко ложился на ветви. Некоторые из обитателей деревни, чьи семьи веками жили в Сноузхилле, с наступлением темноты даже близко не подошли бы к дорожке между Мэйнором и Садовым тупиком. И все же именно Мэйнор привлекал в Сноузхилл туристов со всехуголков Соединенного Королевства, Америки и Японии. Когда Наташа рассказывала кому-нибудь, где живет, то всегда удивлялась, как много людей наслышано об этом маленьком особнячке. «Обиталище привидений», – чаще всего говорили люди и невольно вздрагивали, как будто атмосфера Мэйнора распространялась на всю деревню. «Дом для ночного посещения», как о нем было сказано в одном из путеводителей. Он околдовал Наташу с первого взгляда. Необычная коллекция его прежнего владельца, Чарльза Паджета Уэйда, заполняла все темные комнаты – панельная обшивка эпохи Тюдоров и средневековые камины соседствовали с жутким оружием самураев и ритуальными масками с острова Бали, подвесные светильники из Персии отбрасывали на стены таинственные сетчатые тени.

Сейчас Мэйнор пустовал и его окна были темными.

По мере того как она приближалась к треугольной деревенской площади, чудесный пряный запах древесного дыма становился все сильнее, яркие огни «Сноузхилл Армза» казались все более манящими.

Однако зайти в паб означало лишь ненадолго убежать от пустоты дома, которая до недавних пор совсем ее не пугала. И она решительно прошла мимо. Сумерки были самым тяжелым временем – короткий период между днем и ночью, когда зажигаются огни, но занавески еще не задернуты и каждое окно превращается в дразнящую витрину семейного счастья.

Наташин коттедж замерзал. Неисправная система центрального отопления простаивала слишком долго, чтобы снова начать функционировать, но она никогда не заботилась о том, чтобы ее заменить.

Она включила свет, открыла бутылку водки и налила в стакан изрядную порцию, не добавив ни капли тоника. Борис с надеждой ждал тепла, сидя на выцветшем персидском ковре возле камина, пока она мяла старый экземпляр «Индепендент» для растопки. В корзине осталось всего три полена. Надо не забыть набрать еще дров.

Она стянула с дивана бархатные и гобеленовые подушки. Борис подошел, улегся рядом и, положив голову ей на колени, удовлетворенно засопел. Комната сразу приобрела уютный вид: блики огня освещали мебель темного дуба, насыщенные красные, коричневые и золотые тона тканей, оловянные подсвечники и разные безделушки, которые она постоянно выискивала в антикварных лавках.

Наташа включила телевизор. Это тоже вошло в привычку. Дом заполнили чужие голоса и лица. Пощелкав по каналам, она обнаружила только праздничные шоу и мыльные оперы, затем последовала местная программа новостей. Ее внимание привлек сюжет о самаритянах, деятельность которых зимой была самой активной. «В канун Рождества самоубийств больше, чем в любое другое время года...».

Очень мило.

Она почувствовала, что водка ударила в голову. Она столкнула морду Бориса и пошла на кухню, чтобы еще раз наполнить стакан. Треть сегодняшнего дня она помнила. Но первая часть вспоминалась с трудом. Так что она не в счет.

Борис потащился за ней, и она бросила несколько печений в его миску. Положила в тарелку макарон с томатным соусом и взяла ее с собой в комнату, где на столе стоял «Макинтош». Подключившись к Интернету, проверила, что происходит в двух – трех чатах на тему генеалогии, потом кликнула на сайте МР3 и загрузила пару музыкальных дорожек.

Сделай что-нибудь полезное.

Она прошла в прихожую, где под лестницей стоял книжный шкаф. Книги в нем были расставлены без соблюдения алфавитного или какого бы то ни было иного порядка. Она провела пальцами по корешкам и сосредоточилась на том, что искала. Том монографий «Сны прерафаэлитов», одна из тех книг, которые ее мать Анна выгребла из старой спальни Наташи во время очередной уборки.

На превосходной обложке был запечатлен образ, который стал частью массовой культуры, украшением бесчисленных сборников викторианской поэзии, поздравительных открыток и плакатов. Девушка с иссиня-черными волосами, задрапированная в ярко-зеленый шелк, с большими глазами и страстными алыми губами, держащая в руке зрелый красный надкушенный плод. «Прозерпина» Россетти. Моделью была Джейн Моррис, в девичестве Берден.

Наташа полистала страницы, чтобы найти картину Миллеса «Офелия», для которой позировала Лиззи Сиддал. Прекрасная, чарующая картина: глубокая темнота фона и лицо Лиззи, реалистичное, как фотография. Неудивительно, что Бетани и Адаму захотелось воспроизвести ее. На обороте страницы была репродукция «Беаты Беатрикс», причем обе картины по стилю поразительно отличались от «Прозерпины». Одновременно чувственная и смиренная, с лицом, обращенным к небесам, с губами, сложенными для пения, и глазами, закрытыми то ли в молитве, то ли в экстазе, Лиззи была похожа на икону.

Наташа заглянула в предметный указатель в конце книги. Д-р Маршалл там упомянут не был. Но она особенно и не рассчитывала обнаружить там эту фамилию.

Она не ложилась спать, пока дрова в камине не превратились в догорающие угольки и холод не начал пробираться в комнату. Она не остановила Бориса, когда он незаметно прокрался по ступенькам вслед за ней, и не прогнала, когда он рискнул запрыгнуть на кровать.

В последний раз, когда Наташа посмотрела на часы, они показывали полтретьего ночи. Что ж, по крайней мере не три, как вчера или позавчера.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Прошло две недели. Наташу разбудил звук падающей в ящик почты. Смесь рождественских и именинных поздравительных открыток. Она быстро просмотрела их. И была разочарована, когда ни на одной не увидела почерка Маркуса. Она почти потеряла надежду получить от него письмо. Почти.

Она вскрыла конверты с открытками. Нетрудно было догадаться, что все они пестрели изображениями шампанского, птичек и оленей. Плохо, когда день рождения приходится на Рождество. Как правило, праздник его поглощает. Но это совсем ее не беспокоило. Она бы с удовольствием забыла об этом дне, если бы не одна мелочь.

Наташа опустилась на колени перед черным дубовым сундуком, стоящим в ногах кровати, и отодвинула засов. Это стало своего рода ритуалом. Она разрешала себе открывать этот сундук раз в году, именно в этот день.

Впервые Наташа увидела его около пяти лет назад в витрине антикварного магазина в Стоу-он-Уолд и сразу влюбилась в него. Это было изделие времен короля Якова I, с витиеватыми украшениями в виде роз и листьев аканта и маленьким единорогом, вставшим на дабы посередине крышки. Она знала, что эта вещь будет всегда соответствовать ее настроению.

Девушка открыла крышку и прислонила ее к ножке железной кровати. Достала со дна сверток, сняла обертку из папиросной бумаги. Кончиками пальцев коснулась шали. Она была холодной и податливой, как замерзший мох или ледяные узоры на стекле зимним утром. Наташа отогнула угол и достала открытку с изображением витража святой Катерины в оксфордском кафедральном соборе Христа, на обороте которой была единственная фраза, написанная иссиня-черными чернилами.

– Мы всегда храним все, что было оставлено с брошенными детьми, – сообщила Наташе женщина из социальной службы с утрированным сочувствием в голосе. – Мы возвращаем эти вещи, когда тем, кто этого хочет, рассказана их история. Когда они становятся достаточно взрослыми, чтобы понимать...

Когда ты наконец станешь достаточно взрослой для того, чтобы понять подобное?

Наташе восемнадцать. Несколько дней назад она узнала, что является приемным ребенком, что ее младенцем оставили в больничной палате. Она отнюдь не примирилась с фактами, особенно с последним. Детей бросали только в старинных романах. Приюты – этот термин не вписывался в действительность 70-х годов XX века.

Однако позже она узнала, что это не так. Подкидышей становилось все больше; «трагичный симптом современности» – так писали об этом газеты. Подростковый секс, кризис института семьи и недостаточная социальная поддержка одиноких матерей, прогрессирующий раскол общества... Статистика показывает, что в Соединенном Королевстве каждую неделю одна мать отказывается от ребенка.

Мы всегда храним все, что было оставлено с брошенными детьми. Единственное свидетельство их семейной истории.

Наташа подписала документы, став владелицей маленького свертка. Потом она увидела, что именно было написано на куске картона, прикрепленного к шали изнутри.

«Ее зовут Наташа».

На девушку нахлынули воспоминания, стремительные и разрушительные, как приливная волна. Вот однажды воскресным утром она сидит на кухне со своими приемными родителями, Анной и Стивеном. Они выбирают имя для будущего братика или сестренки. Если родится девочка, Стивен предложил назвать ее Абигаль. Положив руку на круглый живот, Анна сказала, что Абигаль – отличное имя.

– А мое имя тоже ты выбрал? – спросила Наташа у Стивена.

Он глянул на нее сверху вниз, глаза его потеплели, но в них была грусть, причина которой была ей непонятна.

– Твоя мама выбрала для тебя имя.

Ей очень хотелось, чтобы он ответил утвердительно, но она совсем не расстроилась и была довольна и радостна. Она перевела взгляд на Анну, ожидая увидеть утвердительную улыбку. Но Анна отвела глаза.

Это была правда. Единственная правда во всей этой лжи. Имя ей выбрала ее мать, ее настоящая мать. По какой-то причине для нее было очень важно, чтобы ее ребенка называли именно этим именем – Наташа.

Стивен и Анна выполнили ее желание, не опустившись до того, что обычно делает большинство приемных родителей, называя ребенка именем, которое выбирают сами.

Она пробежала пальцами по буквам. Ей так хотелось верить, что по почерку можно определить характер человека. «Н» четкая, вычурная, а перекладина на «Т» волнистая и резкая, как препятствие.

Она положила открытку обратно под шаль, обернула ткань папиросной бумагой и вернула сверток на место, на дно сундука.

«Наташа. Русское. Краткое от Наталья.» Она наизусть знала статью в «Словаре имен». «Наталья. Русское. Происходит от латинского Natalis, в переводе – рождение, в частности Рождество Христово. Отсюда – традиция называть этим именем родившихся в этот день

Наверное, так оно и было.

Позже Наташа уже направлялась по дороге к коттеджу, примыкавшему к «СноузхиллАрмз». Тушеный барашек разогревался на плите, на деревянном столе лежали венки из ветвей остролиста, украшенные свечами. Мэри встретила ее стаканом подогретого вина с пряностями. Она казалась меньше ростом, одетая в спортивную сине-красную рубашку, принадлежавшую, судя по всему, Джеймсу, которая, хотя и была ей велика, не скрывала ее округлившегося живота.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Наташа.

– О, прекрасно. Как кит, выбросившийся на берег.

Ростом чуть выше пяти футов, с крошечным восьмым размером, Мэри обычно носила одежду, предназначенную для младших подростков. Она выглядела слишком юной, чтобы быть матерью, и сама казалась еще ребенком.

– Осталось выходить еще четыре недели.

Джеймс проверил, не готов ли барашек, перебросив прихватки через плечо.

– Я представляю, как он появляется прямо в рождественский вечер, помешав нашему ужину! – Он широко улыбнулся. – Ясное дело, он бы не задумался о том, что портит нам праздник!

Наташа маленькими глотками пила приготовленный Мэри глинтвейн.

Как только они уселись за стол, зазвонил Наташин мобильный телефон. Она выудила его из сумки:

– Алло.

– Это Наташа Блэйк?

– Да. О, Адам, привет! – Наташа поймала заинтригованный взгляд Мэри и состроила в ответ гримасу.

Это не то, что ты думаешь.

– Мне необходимо с вами поговорить, – сказал Адам. – Это касается Бетани.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На следующий день, уступив настойчивой просьбе Адама, Наташа оказалась на берегу другой реки.

По ее подсчетам, он опаздывал уже на полчаса. Она терпеть не могла торопиться на свидания или на поезд, часто проклинала насущную необходимость то и дело сверяться с часами. Однако нельзя сказать, чтобы она никогда не опаздывала, поэтому старалась не слишком выходить из себя.

Зарождающаяся Темза стремительно неслась вперед, наполнившись водами недавних проливных дождей, которые двигались со стороны гор и только сейчас достигли Оксфорда.

Оксфорд. Он показался ей городом из легенды, когда она, восемнадцатилетняя, впервые приехала сюда поездом из Дербишира, захватив с собой в дорогу два пузатых чемодана и сумку, полную книг.

В студенческие годы во время лодочных прогулок они с друзьями часто останавливалась в этом увитом плющом пабе под названием «Верховья реки», чтобы пропустить по стаканчику. Над столиком, за которым она сидела, был яркий зонтик, закрепленный в отверстии в центре стола.

Она повернулась и увидела Адама, неторопливо идущего к ней по вымощенным ступеням с серебристым кейсом под мышкой. Он быстро и крепко пожал протянутую ею руку.

– Извините, я опоздал. – В его голосе не было и тени сожаления.

– Не беспокойтесь. Как правило, опаздываю я, – призналась Наташа, тут же пожалев, что произнесла это извиняющимся тоном. – Терпеть не могу часы.

Он равнодушно повел бровями и уставился на Бориса.

Наташа ободряюще потрепала шелковистые каштановые уши собаки. Ее раздражение между тем нарастало.

Адам засунул сигарету в рот, не удосужившись предложить ей закурить или хотя бы спросить на то разрешения.

– Не могли бы мы перейти к делу? У меня не очень много времени.

Ну и убирайся куда подальше! Она ругала себя за то, что была слишком хорошо воспитанна, чтобы сказать это ему в лицо.

Он воспользовался ее любопытством и сочувствием, чтобы заманить ее сюда в сочельник, сказав, что дело срочное, а теперь явно не видит необходимости быть с ней элементарно вежливым.

Будто почувствовав, что ее темные глаза мечут молнии, он посмотрел в сторону, на воду, стремительно несущуюся под каменными арками моста Фолли. Девушка толкнула одну из вращающихся дверей паба, и навстречу ей выкатилась волна шума. Наташа знала, что бар заполнен до отказа.

– Не зайти ли нам? – предложила она неохотно.

Адам осмотрел пустующие садовые скамейки.

– Я не против того, чтобы остаться здесь.

– Тогда сделаем по-другому.

Наташа пошла в бар, чтобы купить выпивку. Когда она вернулась, Адам закуривал очередную сигарету. Дул сильный ветер, и ему никак не удавалось прикурить. Когда он закрыл рукой пламя, Наташа заметила, что его пальцы слегка дрожат.

– Вы сказали, что хотите поговорить со мной о Бетани.

– Она ушла.

Ничего удивительного, если вспомнить о напряженности в их отношениях.

– Куда?

– Я хочу, чтобы вы ее нашли для меня.

– Постойте-ка, – Наташа увидела безумие, мелькнув шее в глазах Адама. – Послушайте, я рада буду помочь, если смогу, но боюсь, что вы обратились не по адресу. Я не разыскиваю живущих ныне людей.

– Вы говорите, как охотник за привидениями.

Она не смогла удержаться от смеха.

– Надо признаться, иногда у меня возникает такое чувство, – она посмотрела на него. – Может, она не хочет, чтобы вы ее нашли.

Он проигнорировал ее слова. Нагнувшись, он поднял с земли кейс, положил его на стол, щелкнул замками и открыл крышку. Потом достал книгу в оливковом кожаном переплете и положил перед Наташей.

– Я нашел это на кухонном столе утром, в тот день, когда она ушла. Через несколько дней после той фотосъемки, на которой присутствовали вы. Никакой записки, только это и несколько цветов в банке из-под джема.

Наташа с внутренним замиранием взяла в руки зеленую книгу. Она знала, что найдет в ней, еще до того как открыла ее. Ломкие страницы были покрыты тусклыми коричневатыми пятнами времени. Это был дневник, о котором говорила Бетани, и страницы его пестрели многочисленными исправлениями и чернильными кляксами. Год нигде не значился, но дневник был очень старым. Когда Наташа с величайшей осторожностью стала переворачивать страницы, от них повеяло слабым затхлым запахом, от которого у нее всегда по спине бегали мурашки. Это был запах всех старых книг, запах чердаков и древних домов, выцветших платьев, годами запертых в деревянных сундуках, запах дневников, старых фотографий и писем. Каждый раз, держа в своих руках сокровенные отзвуки давно забытых чувств и прошедших времен и представляя руки, которые прикасались к этим страницам, Наташа испытывала трепетное волнение.

Несколько более или менее различимых фраз на странице привлекли ее внимание. Папины пациенты. Картины в академии. Она вернулась к началу, заметив на внутренней стороне обложки инициалы – «Дж. М.»

Бетани ушла от Адама, но хотела, чтобы это осталось у него. Нечто, что передавалось в ее семье из поколения в поколение, что было, возможно, самым ценным, во всяком случае именно для нее.

Наташа закрыла дневник.

– До сих пор не понимаю, чем я могу вам помочь.

Он сунул руку в карман и достал обрывок фальцованной бумаги.

Она расправила ее, увидела свою фамилию, адрес, телефон и адрес электронной почты, написанные синей шариковой ручкой. Почерк изящный, с наклоном, почти каллиграфический.

– Это было вложено между первыми страницами дневника, – объяснил Адам. – Как будто Бетани хотела, чтобы я связался с вами, хотела, чтобы я попросил вас найти ее. С помощью дневника, я думаю. Если эти записи сделала одна из ее прародительниц, то он может привести к ней или к ее родственникам. Может, вам удастся найти их адреса, номера телефонов? И мы сможем связаться с ними?

– Хм-м-м. Мягко говоря, необычная идея, но вполне реальная, я полагаю. Если она хотела, чтобы вы или я сделали это, тогда почему она ушла?

Он раздавил окурок в пепельнице.

– Я не знаю.

Она понимала, что Адам старается избежать разговора об их взаимоотношениях. Парадокс: мы ожидаем, что кто-то будет любить нас больше всего на свете, но при этом отталкиваем его, надеясь, что он не захочет оставить тебя и будет бороться, чтобы завоевать любимого снова. Наташе пришло в голову, что таким же способом она проверяла чувства Маркуса.

– Может, есть более простой способ найти ее?

– Она ничего не рассказывала мне о своей семье, я даже не знаю, где она живет. Я не представляю, что делать. Взять телефонный справочник и обзвонить всех Маршаллов, живущих в Великобритании?

Она отвела взгляд. Нужно ли говорить, что это не сработает? Она пообещала Бетани, что никому не скажет о том, что это не настоящая ее фамилия. А обещания надо держать. То, что рассказала Бетани, еще раз убедило Наташу в том, что девушка не хочет, чтобы ее преследовали, какой бы ни была причина. Особенно это касалось Адама.

– Есть ли у вас какое-нибудь предположение, почему она ушла? – Она внимательно всмотрелась в его лицо и заметила, что он колебался всего лишь долю секунды, после чего старательно избегал ее взгляда.

– Нет, – ответил он уверенно. Слишком уверенно.

– В таком случае ее можно считать пропавшей без вести. У полиции больше шансов разыскать ее, чем у меня.

– Я не могу обратиться в полицию.

Она ощутила, что сердце тревожно екнуло.

– Почему?

– Они ничего не станут делать.

– Давайте рассуждать здраво. Она вправе уйти от вас. Вы не можете утверждать, что у вас есть малейший повод тревожиться о ее безопасности. Или у вас все-таки есть для этого повод?

– Действительно, нет.

– В общем, я вам не верю.

– Вряд ли это можно считать поводом – так, довольно глупая ссора. Я попросил ее переехать ко мне, а она не на шутку рассердилась. Бетани сказала, что со мной у нее разовьется клаустрофобия, что я не должен рассчитывать на то, что она постоянно будет рядом.

Он пристально посмотрел на Наташу.

– Вы, вероятно, собираетесь сказать мне, что это делает поиски еще более бессмысленными. – Он сделал паузу. – Если бы она не оставила дневник, я бы согласился с вами. Но он для нее слишком много значил. И эта записка с вашими данными, вложенная в тетрадь. По-моему, я правильно истолковал ее желание.

Вовсе нет. Наташа не была уверена в том, что клочок бумаги оставлен в дневнике нарочно.

– Как долго вы были вместе?

– Шесть недель, – в его глазах мелькнул вызов. – Да, кажется странным, что я не слишком много о ней знаю, но Бетани мало о чем рассказывала и ей не нравилось, когда я задавал вопросы. Легче было прекратить выпытывать. Это в известном смысле делало ее еще привлекательнее. Вы меня понимаете?

– Откровенно говоря, нет. Боюсь, я не настолько изысканна в своих чувствах. Если ты кого-то любишь, то хочешь знать о нем каждую мелочь, не так ли?

Кроме того, было еще кое-что. Скрытным людям нельзя полностью доверять. Как той девушке, которая называлась вымышленным именем и потом исчезла. Спустя шесть часов ушла из родильного отделения больницы Джессоп в Шеффилде за день до Рождества двадцать восемь лет назад, оставив там свою новорожденную девочку. В больничных записях она фигурировала как Кэтрин Форестер. Она сказала, что живет в Шеффилде, в переулке Трои, дом 9. Которого не существовало. Как и самой Кэтрин Форестер.

Становилось холодно. Изо рта при дыхании выходило облачко пара, кожа на кончиках пальцев приобрела синеватый оттенок. Она засунула руки в рукава пальто, как в муфту, намереваясь предложить хотя бы теперь войти в помещение паба.

– На самом деле, мы разговаривали о многом, – произнес Адам. – Это удивительно занятно – не вдаваться в детали. Нет необходимости ворошить прошлое человека для того, чтобы почувствовать, что ты его знаешь. То, что случилось до нашей встречи, казалось неинтересным, оно относилось к другой жизни. – В его голосе больше не было глухого раздражения, как раньше. – Только настоящее и будущее имеет значение. Мечты важнее, чем воспоминания, вы так не думаете?

Наташу его слова застали врасплох, и на секунду она забыла, что должна ответить.

– Я бы осталась без работы, если бы все считали, что прошлое не имеет значения.

Но ведь совсем недавно она сама так думала. Прошлое может стать помехой, преградой, которая остановит твою жизнь. Так просто возложить всю ответственность на предыдущие поколения и избежать ответственности за свой характер и свои поступки. Сказать: «Во всем виноваты гены, воспитание и судьба, данная при рождении».

В голове у Наташи закружился вихрь вопросов. Рассказывала ли Бетани о своей работе, друзьях, школе или колледже, о том, где она выросла? Она начала анализировать обрывочные сведения, складывая их вместе, пытаясь заполнить пробелы, как будто уже согласилась взяться за эту работу. Ее вопросы, полностью лишавшие смысла все сказанное Адамом относительно малой значимости прошлого, могли показаться ему бестактными.

– Где вы с ней познакомились?

Он откинулся назад.

– В кафе недалеко от студии, где я обычно работаю в Лондоне.

– Она говорила, что работает в цветочном магазине. Вы не пытались искать ее там?

– Я никогда точно не знал, где это. Я обошел все ближайшие магазины с ее фотографией, но никто никогда ее не видел.

Наташа живо представила себе Адама, с фотографией наполовину утонувшей в реке девушки обходящего заставленные цветами помещения одно за другим. Он показывает снимок людям, а те в ответ только качают головами.

Адам положил ладонь на дневник, как будто давал клятву.

– Сейчас я живу в Оксфорде, снимаю квартиру со студией в Иерихоне до тех пор, пока не закончится выставка. Бетани приезжала туда на выходные. Однако на прошлой неделе она взяла на работе отгул и приехала на фотосъемку в Литтл Бэррингтон. В пятницу вечером мы поужинали в итальянском ресторане, в который заходили довольно часто. Я сказал ей, что был бы рад, если бы она всегда была рядом со мной. Как я уже говорил, мы повздорили. Но я думал, что ничего страшного не произошло. Мы вернулись домой, выпили бутылку вина, занимались любовью. – Он сделал паузу. – Когда я проснулся утром, она уже ушла, забрав с собой все свои вещи, кроме этого.

Он посмотрел на руку, по-прежнему лежавшую на тетради оливкового цвета.

– Я не связался с вами сразу, потому что думал, что Бетани вернется. Я думал, что мы проведем Рождество вместе.

– Вы расспросили ее друзей?

– Она никогда не называла их имен.

– Где она любила бывать?

Он махнул рукой, как будто расспросы до крайности его утомили.

– Галереи, парки, старинные здания.

– Я имею в виду места, куда она сейчас могла бы поехать: другие районы страны, за границу?

– Я не знаю таких мест.

– Вы не очень-то стараетесь помочь, – заметила Наташа. – Если я вообще могу что-то сделать, я должна получить ответы на эти вопросы.

– Она рассказывала, что любит путешествовать, поскольку это позволяет с разных позиций взглянуть на происходящее. Потому что в путешествии дни кажутся длиннее. Недавно она была во Франции, да и в Италии тоже. Я думал, что мы могли бы куда-нибудь поехать вместе, но Бетани наотрез отказывалась говорить о будущем. Я думал, что между нами на самом деле что-то было, – добавил он спокойно. – Все, что я хочу – это просто поговорить с ней.

Она посмотрела на его пальцы, которые беспрестанно вертели пачку сигарет.

– Я понимаю.

– Так вы мне поможете? – В его тоне была нотка неприязни, как у человека, которому неловко просить о помощи.

Наташа посмотрела на Бориса, с настороженным видом сидящего у ее ног. Она была в замешательстве. Ее внутренний голос подсказывал: зная о Бетани так мало, не стоит браться за поиски. Проблема заключалась именно в этом. Но, к своему удивлению, она почувствовала также жалость по отношению к Адаму. К тому же глупо отрицать, что эта история ее заинтересовала.

Она взвесила все «за» и «против». На столе ее ожидает гора работы, впереди – длинные зимние вечера. Она была рада, что работы уже более чем достаточно, чтобы заполнить их. Приближение нового тысячелетия, казалось, спровоцировало у простого обывателя приступ ностальгии, призывающей ковать цепи, связывающие его с прошлым; все знакомые специалисты по генеалогии были завалены заказами. Однако этот проект вносил свежую струю, был необычным, возможно невыполнимым. До сих пор трудности ее никогда не останавливали.

Поиски родственников Бетани наверняка займут массу времени. Цена успеха в генеалогии – не что иное, как рутинные, кропотливые и дотошные исследования. Редко у кого хватает усидчивости, чтобы выполнить подобную работу. Но у Наташи такая возможность была. Спасибо маленькому наследству, оставленному ей матерью Анны, которое, благодаря правильному вложению средств, за пятнадцать лет возросло почти вчетверо. Из этих денег Наташа смогла купить Садовый тупик, сразу выплатив запрашиваемую прежними владельцами сумму. Оно обеспечило определенную свободу действий: ей не придется постоянно заботиться о получении заказов, позволяющих заработать на кусок хлеба с маслом. Покупка собственного дома позволила ей легче принять наследство, которое она хотела до последнего фунта отдать Эбби, поскольку считала, что той оно принадлежит по праву рождения. Но Анна, всегда безупречно честная, настояла, чтобы Наташе отошла половина, и Стивен поддержал ее, сказав, что глупо «себе вредить, чтоб другому досадить».

– Вот что я вам скажу, – обратилась она к Адаму. – Если вы разрешите мне взять дневник на праздники, я просмотрю записи, проведу кое-какие исследования. Не могу ничего обещать, но посмотрим, может, удастся что-нибудь сделать.

– Спасибо. – Адам спросил, сколько это может стоить.

– Мы поговорим об этом позже. – Позже, когда станет понятно, насколько реально сделать то, о чем он ее просит.

Наташа открыла ковровую сумку, осторожно положила дневник в один из внутренних отделов.

– Она говорила мне, что этот дневник ей отдала бабушка.

– Да, бабушка – единственный член семьи, о котором Бетани когда-либо вспоминала. Однажды она рассказала, что, когда была маленькой, лет восьми, бабушка поведала ей историю о Лиззи Сиддал, тело которой эксгумировали для того, чтобы Россетти мог извлечь на свет божий стихи, которые похоронил вместе с ней.

Эту историю Наташа знала. Россетти положил в гроб своей возлюбленной рукопись нового сборника стихов, которая существовала лишь в одном экземпляре, со словами, что в них нет необходимости, раз она умерла. Спустя годы он изменил свое мнение и захотел извлечь ее из могилы.

Поговаривали, что люди, вскрывшие могилу, после рассказывали, будто хрупкая красота Лиззи не исчезла и молодая женщина выглядела так, словно умерла не несколько лет, а всего несколько часов назад. Наташа всегда находила эту историю слишком мрачной.

– Такие рассказы должны были оказать странное воздействие на воображение маленького ребенка, не правда ли? – спросил Адам.

– Наверное.

С малых лет Наташа знала о мертвецах больше, чем принято было считать нормальным. Она улыбнулась, вспомнив истории, которые рассказывал ей приемный отец Стивен. О трупе тысячелетней принцессы, чьи волосы и кожа вмерзли в лед и вечную мерзлоту Монгольских гор. И о болотах Северной Европы, откуда извлекли сохранившиеся в дубильной кислоте останки человеческих жертв, принесенных кельтскими племенами, глотки которых были перерезаны от уха до уха. О египетских пирамидах, в которых мумифицированные фараоны пролежали века, пока их не потревожили исследователи и грабители, ставшие впоследствии жертвами проклятия: первые – за любознательность, вторые – за жадность.

Это не принесло ей никакого вреда. Скорее наоборот, многое объяснило.

– Мы разговаривали о цветах, – Адам понизил голос. – Я сказал ей тогда, что некоторые люди ошибочно полагают, будто срезанные цветы некрасивы, потому что мертвы. – Он посмотрел на Наташу. – Но в смерти есть красота. То, что увидели люди, раскопав могилу Лиззи Сиддал, лишнее тому подтверждение.

Наташе внезапно захотелось укрыться от взгляда его задумчивых и от этого не менее красивых синих глаз.

– Нет ли у вас фотографии Бетани, которую я могла бы взять с собой?

– Да, конечно. – Адам опустил руку в карман, извлек маленький черно-белый снимок и протянул Наташе через стол. Наташа заметила, что он не сразу отпустил фото, словно не хотел с ним расставаться.

Она сначала не узнала Бетани. Порыжевшая бумага и волнистые края карточки, одежда, небрежная поза и торжественное выражение лица натурщицы должны были создавать впечатление, что фотографии как минимум сто лет. Она стояла в каменном дверном проеме, увитом плющом. Фотография была сделана с использованием вспышки. Дверь открыта, но свет падал на порог, не позволяя рассмотреть внутреннее убранство помещения. За спиной девушки была только темнота. На ней было бледное прозрачное платье, ниспадавшее до пола. Длинные волосы убраны в прическу, с какими обычно изображают героинь средневековых сказок – две косы, спускавшиеся от висков к шее, красиво обрамляли ее лицо. С головой, слегка наклоненной в сторону, и опущенными вниз глазами она была красива какой-то замогильной красотой. Изображение было слегка смазанным, словно во время проявки была допущена ошибка.

– Это был один из первых снимков, предназначавшихся для выставки, – объяснил Адам.

– Он восхитителен. – Наташе вдруг пришла в голову мысль, что поведение Бетани было противоречивым: как может девушка, которая так тщательно оберегает свой внутренний мир, так старается оградить свою личность от посягательств, испытывать безграничное счастье оттого, что ее фотографии будут выставлены на всеобщее обозрение?

– Бетани была увлечена работой для выставки?

– Да.

Она точно знала, что он лжет, ведь сама еще тогда, у реки, отметила у Бетани полное отсутствие энтузиазма.

– Это был совместный проект, то, что мы делали вместе. – Он пропустил сквозь пальцы прядь волос. – Она знала, насколько это для меня важно. Мой шанс реализовать свою задумку. Перестать фотографировать девчонок для рекламы хрустящих пакетов и баллонов лака для волос. Я оплатил все расходы. Я просто не мог поверить в то, что она не останется хотя бы до открытия выставки.

Разве что Бетани исчезла, пока могла это сделать, пока не увидела свое лицо, растиражированное на стенах выставочного зала...

Наташа вложила снимок в дневник.

– Я позвоню вам после Нового года. – Она встала, собираясь уходить. Борис вскочил с земли.

– Наташа и Борис, – вскользь заметил Адам. – Я полагаю, в вашем генеалогическом дереве есть русская ветвь?

Ей пора бы давно привыкнуть к вопросу, на который, по мнению окружающих, человеку ее профессии ответить легко. Наташа должна была привыкнуть, но каждый раз, когда ее спрашивали об этом, в ее душе открывалась бездна.

– Мне нравится так думать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Замечание Адама о русских корнях висело в воздухе, когда тем же вечером Наташа наливала водку в стакан. Ей в самом деле следовало бы остановить свой выбор на каком-нибудь другом напитке – виски или джине. Привычка, которая родилась из протеста, утверждения собственной независимости в подростковом возрасте, со временем стала походить на глупую ироничную шутку, направленную против себя самой, провоцируя очередного Адама сделать замечание: «Было бы странно, если бы девушка с таким именем, как у вас, пила что-нибудь другое». Однако сейчас был не лучший момент для того, чтобы менять привычки. Ни один алкогольный напиток, казалось ей, так не способствовал расслаблению и не проскальзывал внутрь так легко, как водка. Слишком легко.

Но сегодня и водка была бессильна. Сочельник. Ее родители и сестра, должно быть, выезжают из Дербишира и направляются к Котсволдсу. Пока еще слишком рано выбираться в паб, иначе все поймут, что она на грани отчаяния.

Вместо этого Наташа подошла к компьютеру. На экране был открыт «блокнот» с длинным списком дел, которые необходимо закончить; дат и адресов, которые нужно отследить; сертификатов, которые придется разыскивать; задач, для решения которых требовалось время. Один быстрый щелчок мышью, и все они исчезли. На время.

Сотни веб-страничек были посвящены историям семей и жизнеописанию людей по фамилии Маршалл. Наташа просмотрела основные. Английские Маршаллы происходили из рода докторов. Среди них встречались ветеринары, конюхи и коновалы. Фамилия происходила от одного из наиболее влиятельных семейств средневековья. Основатель, Джон Маршалл, чей сын был третьим графом Пемброка, какое-то время являлся регентом Англии. Затем династия зачахла – все наследники титула умерли ранней или насильственной смертью.

Согласно одной из хроник, на фамилии Маршалл лежало проклятье.

В голове Наташи прозвучал голос Бетани, заставив ее непроизвольно вздрогнуть. Как вы думаете, возможно ли, что на некоторых семьях лежит проклятье? Но Бетани сказала, что ее фамилия не Маршалл; она просто полагала, что является их потомком.

Далеко не все члены клана пострадали. Многие весьма преуспели, добившись успехов в области искусства и медицины. Чарльз Маршалл, художник-декоратор и специалист по специальным эффектам, впервые использовал на театральных подмостках друммондов свет. Два Маршалла-медика были удостоены особого внимания: Генри Маршалл, родившийся в Стирлингшире в 1775 г., реформировал медицинское обслуживание солдат, а Джон, анатом и хирург, в числе первых заговорил о взаимосвязи между заболеванием холерой и зараженной питьевой водой. Кроме того, упоминалось, что Джон Маршалл был другом Форда Мэддокса Брауна, одного из прерафаэлитов. Он умер в 1891 году, на Новый год, и был похоронен в Или, Кембриджшир.

Возможно, это был ее муж. Или отец.

Джон Маршалл. Дж. М. Те же инициалы, что и в дневнике.

Потом Наташа загрузила компакт-диск с программой «Поиск семей». Она приблизительно подсчитала возможную дату рождения потомка, который мог быть у Джона Маршалла. Он умер в 1981 году, так что, как и прерафаэлиты, должен был жить в середине XIX века. Она быстро пробежала взглядом по наиболее распространенным женским именам, разыскивая какую-нибудь Дженнифер, Джейн или Джоанну Маршалл, родившуюся между 1830 и 1870 в Лондоне, отца которой звали бы Джоном. Список составил более 100 имен. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она извлекла диск и вынула из сумки дневник.

Несмотря на то что у Наташи была хорошая подготовка в области палеографии, у нее ушло несколько минут на прочтение одной-единственной страницы, написанной неразборчивым почерком. Накануне, в поезде, по дороге из Оксфорда в Мортон-он-Марш, она прочла около двенадцати страниц, от души посмеявшись над некоторыми отрывками.

«Обычно я выгляжу посредственно, а иногда – просто чудо как хороша. Это правда без тени тщеславия или ложной скромности», – писала Дж. М. Затем добавляла, что в детстве ее называли Солнышком, потому что она много улыбалась. Наташа на мгновение представила себе эту девушку. Целеустремленная и немного лукавая. Из тех, с кем приятно проводить время до тех пор, пока вы не встанете у нее на пути.

К чтению дневника трудно относиться как к работе. Но это работа, поэтому сосредоточься на деле. Необходимо найти ключ, любую отмычку, которая помогла бы установить личность Дж. М. Отправная точка, от которой возможно было бы проследить путь, ведущий к Бетани или ее родителям.

Стиль записей был живым и непринужденным, иногда слегка язвительным. Множество интересных подробных описаний одежды, музыки, путешествий и флирта. На протяжении двадцати страниц Дж. М. пережила два разрыва отношений, чем сначала была явно расстроена, но потом стоически преодолела свое огорчение. Молодец. Первый роман был с молодым человеком по имени Джон Вуд, который присылал семейные билеты в оперу, чтобы, как предположила Наташа, наслаждаться близостью возлюбленной, сидящей в соседнем кресле. Он продолжался до тех пор, пока мать Дж. М. не встревожилась и не отослала очередную партию билетов с извинениями, что они принимали предыдущие приглашения. «Какой нестерпимый стыд и удар!» – жаловалась Дж. М.

Наташа перешла на другую страницу. Здесь вскользь упоминалась тетя Джулия. «Идеальная компаньонка. Она сидит около камина и закрывает на все глаза!»

Наташа перелистала несколько страниц. Дж. М. описывала свои переживания по поводу других кавалеров. К счастью, она даже подвела некие итоги.

«Первый, Джон Вуд. Около тридцати, называл меня «дорогая», пока мама не стала вставлять палки в колеса. Он отступил и через шестнадцать месяцев женился. Второй, Гарольд Арчер, за тридцать, кроткий и преданный. Шесть раз танцевал со мной, и это все. Третий, Арчибальд Лесли Иннес, лейтенант Кембридширского полка, около двадцати четырех, казалось, любит меня очень сильно. Отбыл на Цейлон. Ни гроша за душой. Четвертый, Герберт Томас, высокий, рыжий, но очень умный, под сорок. Постоянно произносит нескромные речи, очень нервный и неуклюжий. Словом, все неблагоприятные симптомы. Папа не поощрял его ухаживаний. Этот женился через десять месяцев. Вот и все!»

Можно читать старый документ с чувством, что все, о чем говорит автор, устарело, умерло. Но иногда слова соскакивают со страниц, как будто они были написаны только вчера. Наташа практически чувствовала, что Дж. М. разговаривает непосредственно с ней, иногда слышала ее голос. Это был добрый знак.

«Нужно сказать, странные создания эти мужчины», – приходит к выводу Дж. М.

Это в очередной раз заставило Наташу подумать о том, как мало люди изменились за прошедшие века. Характеры остались теми же, прежними были эмоции, драмы разыгрывались снова и снова.

Огорчало это или обнадеживало?

Наташа вынула фотографию Бетани из-за обложки дневника и наклонила к свету настольной лампы.

В правом углу рамки, там, где художники обычно подписывают свои работы, она увидела две маленькие, едва различимые буквы инициалов. Т. К. Странно, ведь Адам сказал, что сам сделал этот снимок. Пусть хотя бы он окажется тем, за кого себя выдает!

Она собиралась положить фотографию обратно в дневник, когда заметила еще кое-что. Форзац обложки был неровным, сквозь него виднелись края квадрата, словно там что-то спрятали.

Она отогнула уголок. Он отошел на удивление легко, из чего стало понятно, что так поступали и раньше. Под обложкой находился клочок линованной бумаги, вырванный из скрепленного спиралью блокнота. Он был сантиметров десять в ширину, сложен вдвое и походил на листок, на котором Бетани записала ее адрес и который остался у Адама. Почерк был тот же – изящный, с наклоном и завитушками. Настоящий фрагмент средневековой рукописи, написанный синей шариковой ручкой. Легкая рука, не оставившая никаких отступов на полях.

Наташа вздрогнула, когда один из первых клиентов сказал ей: «Вы возвращаете мертвых к жизни». С тех пор она много раз слышала эти слова и пришла к выводу, что самое ценное в ее работе – сделать так, чтобы прошлое и предки человека стали для него реальными, найти тех, кто был погребен и забыт. Когда она начала читать записку, вспомнились ее собственные слова: «Я не разыскиваю живущих ныне людей».

В ее мозг ворвалась Бетани в образе Офелии, потерявшей рассудок после того, как возлюбленный отверг ее, входящей в реку, чтобы утопиться.

Не прощайся со мной,
Я ухожу в неведомую землю,
Где наконец ты станешь моим.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В рождественское утро Наташу разбудило яркое солнце, но оно было обманчивым и тепла едва хватало на то, чтобы растопить снег. Когда она вывела Бориса на прогулку на Бродвей-роуд, оно быстро исчезло с пронзительно-голубого неба. Звуки капели, вода, со звоном падающая с черных веток и образующая ручейки в переулках, глухие удары снега, соскальзывающего с крыш и обваливающегося на землю.

Две маленькие девочки, живущие на другом краю деревни, шли вприпрыжку по дорожке в расшитых блестками высоких сапожках. На голове у них красовались блестящие короны, а за плечами были бумажные ангельские крылья. Их папа шел сзади, он пожелал Наташе веселого Рождества.

По пути домой Наташа зашла в церковь – низкое маленькое здание с квадратной башней, способное противостоять вездесущим ветрам. Она разрешила Борису войти вместе с ней. Вряд ли Господь был против того, чтобы созданные им твари заходили в Его дом.

Борис бесшумно прошел между рядов скамеек, потом встал: его мышцы напряглись, он поднял морду вверх и принюхался.

Наташа заметила мистера Николсона, смотрителя, занятого в ризнице приготовлениями к рождественской службе.

– Тише, – шепнула Наташа Борису, когда он шумно потянул носом воздух. – Сидеть.

Борис предпочел проигнорировать команду и продолжал стоять, высунув язык, с полным пренебрежением уставившись на серебряное распятие.

Наташа тоже подняла на него глаза.

Ее всегда влекло в церковь. Атмосфера священной таинственности. Красота витражей и свечей, распятий, статуй и надгробий, парящих готических арок. Она перестала посещать церковь регулярно с тех пор, как уехала из родительского дома, но по роду своей деятельности часто бывала в пустынных молельнях, продуваемых насквозь ризницах, разросшихся кладбищах. Маленькие, древние, отрезанные от мира места, где даже сейчас можно услышать шепот молитв, произносимых людьми из прошлого. Она черпала в этих местах успокоение, своего рода уверенность в том, что ты никогда не останешься абсолютно одиноким, что весь мир разделяет с тобой невысказанную беду и страдания.

Она на мгновение закрыла глаза. Будь осторожна с мечтами, они могут сбыться. Может быть, это верно и в отношении молитв?

Общепринятое представление об удаче суеверно, антирелигиозно. Однако не было сомнения в том, что в генеалогии удача играет определенную роль. Иногда годы уходили на то, чтобы разыскать человека, а бывало, она сразу натыкалась на ключевые моменты, которые помогали двигаться вперед.

Именно это было ей необходимо в случае с Бетани. Поэтому Наташа помолилась о маленькой удаче. Может статься, молитва сбудется.

Она попросила бога еще об одном, о том, что не могла выразить словами. О том, чтобы у них с Маркусом все наладилось. Бог сам знает, как это устроить. «Если ты выполнишь мою просьбу, дай мне знать, хорошо?»

Она почти была уверена в том, что услышит ответ. Церковные служители уверяют, что Господь всегда отвечает тем, кто молится. Просто иногда он отвечает «Нет». Очень удобно.

Она поглядела на лучи света, которые, пройдя сквозь синие, зеленые и красные стекла витражей с изображением Марии Магдалины, Распятия и Вознесения, превращались в сломанные радуги. Взгляд Наташи упал на дощечку, до этого прочитанную ею много раз. Поименный список членов одной из наиболее именитых семей Сноузхилла, которым были посвящены церковные витражи. Маршалл.

Джон Маршалл, умер 1 июля 1864 года.

Конечно, это не тот Маршалл. Их разделяло шесть степеней родства. Каждый в этом мире предположительно связан с любым прохожим посредством цепочки, состоящей не более чем из шести взаимных знакомств или родственных связей. Где же сноузхиллский Маршалл пересекался с предками Бетани? В списках Ассоциации специалистов по генеалогии и архивному делу были перечислены десятки квалифицированных экспертов, сотни объявлений рекламировали их услуги на обложках журналов, посвященных составлению родословных. Наташа удивлялась, почему выбор Бетани остановился именно на ней. Быть может, это как-то связано со Сноузхиллом. Наташе вдруг захотелось, чтобы под обложкой дневника нашлось еще что-нибудь.

Спасибо, Господи. Большое спасибо за то, что направил мой взгляд на эту дощечку именно сейчас. Это именно то, что нужно.

Она развернулась и вышла на залитую ярким солнечным светом улицу, прислонилась к камню, который оказался удивительно теплым на ощупь.

Не прощайся со мной,
Я ухожу в неведомую землю,
Где наконец ты станешь моим.

Было почти очевидным, что Бетани играет роль Офелии, и поэтому стихотворные строки были запиской о самоубийстве, конечно же. Самовнушение, или как там еще это называлось. Хуже всего то, что это действительно объясняло, почему Бетани ушла, оставив самое ценное из того, что у нее было. Почему она так поступила? Потому что дневник больше не был ей нужен. Или она хотела, чтобы Адам так думал.

Адам сказал, что Бетани не оставила записки. Как бы эти строки не оказались ее прощальным посланием.

Может, эти строки – не более чем угроза, крик о помощи, требование внимания, как это обычно бывает с записками неудавшихся самоубийц? В Наташиной голове пронеслись ее диалоги с Бетани. Не удастся ли отыскать ключ в том, что она тогда говорила? Почему речь зашла о роке и каком-то унаследованном ею от предков проклятии?

Возможно, Бетани оставила дневник и записку, потому что хотела получить от Адама доказательства преданности и любви, хотела вынудить его искать и снова завоевывать ее, а теперь выжидала, проверяя, будет ли он встревожен ее исчезновением.

Бетани тогда спросила Наташу: «Как много времени это займет?» Наташа ответила, что, для того чтобы достичь уровня пра-пра-прародителей, может потребоваться месяц. Ее обычный ответ. Пра-пра-прародители, четыре поколения назад, что означает приблизительно середину 80-х годов XIX в. Если взять за отправную точку момент, когда Дж. М., по всей видимости, начала вести дневник, исследование приведет в наше время, к ее живущим ныне потомкам. Если Бетани действительно хотела, чтобы Адам ее разыскал, воспользовавшись сведениями из дневника, возникал следующий вопрос: сколько времени она ему дала? Месяц? Месяц, начиная с сегодняшнего дня? Нет. Она исчезла спустя несколько дней после их с Наташей знакомства. В середине декабря. В середине января будет уже месяц. И до Нового года Наташа вряд ли сможет что-нибудь предпринять.

Конечно, послание могло иметь совершенно невинное объяснение. Своего рода интимная шутка или намек, который Адам должен был понять, если она действительно стала ему дорога. Наташа оставила для Адама сообщение на автоответчике, но он не отреагировал на звонок. Может, не заботится о том, чтобы регулярно проверять сообщения во время праздников. Наташа сказала ему, что не будет звонить до Нового года. Возможно, ей следует обратиться в полицию. И все-таки это была крайняя мера.

Адам сказал, что полиция ничего не станет предпринимать, поскольку у них с Бетани не было ничего серьезного; она имела полное право уйти. Но записка с намеком на самоубийство, если только Наташина догадка верна, может все изменить.

Наташа провела поиск в Интернете, хранилище всех знаний, и обнаружила на одной из страничек веб-сайта Министерства внутренних дел описание полицейской процедуры в отношении пропавших людей. Взрослые люди, которые исчезли без всякого принуждения, по собственной воле, подпадали под определение «неуязвимых». Дети и старики были включены в «группу риска». Но угроза самоубийства и риск психической неустойчивости взрослых также делали их «уязвимыми», причем с наибольшим приоритетом. В этих случаях следовало обратиться в больницы, провести детальное расследование, привлекая к нему друзей и родственников. Стражи порядка обязательно найдут Адама вне зависимости от того, где он проводит Рождество, чтобы задать ряд вопросов. Поэтому Наташа ни в коем случае не могла подать в официальный розыск, не поговорив для начала с ним. О подоплеке записки можно только догадываться, конкретно о самоубийстве там нет ни слова. И что мог Адам рассказать полиции? Он даже не знал настоящего имени девушки!

Полиция, естественно, стала бы копать дальше и смогла бы обнаружить причину, по которой Бетани скрывала свое настоящее имя. Наташа не была уверена в том, что имеет право вытянуть это странное дело на свет божий, не зная мотивов Бетани.

Нет. Она должна просто дождаться ответного звонка Адама. Постараться пока не думать об этом. Сказано – сделано.

Вернувшись домой, она не смогла удержаться от того, чтобы не пробежать глазами еще несколько страниц дневника, пока сушила волосы после душа. И невольно вскрикнула, когда обнаружила то, что искала. Упоминание о посещении родственников в Или. «Будьте уверены, воскресенья здесь тихие и благопристойные. Люди такие мелкие (и не только телосложением) и ограниченные».

Лишнее подтверждение тому, что отцом Дж. М. был Джон Маршалл, сведения о котором Наташа нашла в Интернете, семья которого происходила из Или и который похоронен здесь, в Сноузхилле.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В дверь постучали. С дневником в руке Наташа пошла открывать.

На пороге стояла Мэри, держа в руках красивую бутылку «Смирнофф», перевязанную подарочной ленточкой, и серебряный бокал с гравировкой.

– Просто зашла пожелать тебе веселого Рождества.

– Время пить кофе?

– Нет, но я бы выпила чашечку.

По пути в гостиную Мэри вынула из Наташиной руки дневник.

– Что это? Ну конечно, она и сейчас работает! Ты когда-нибудь делаешь паузы?

– Помнишь того парня, Адама, который позвонил, когда мы с вами ужинали? Он попросил меня воспользоваться этим, чтобы разыскать его подругу, которая исчезла. Дневник принадлежал одной из ее прародительниц.

Наташа часто обсуждала свои заказы с Мэри и не считала, что нарушает этим данное клиенту обещание сохранить подробности дела в тайне. Стойкости Мэри обычно хватало до конца исследований, и она всегда хранила информацию в секрете.

Мэри настояла на том, чтобы оставить школу, заявив, что ее оценки всегда были посредственными. Она сдала один-единственный экзамен по одной-единственной дисциплине – домоводству. Ее отец, плотник и фанат спорта, у которого не было времени на академические занятия, всегда внушал ей, что в жизни важнее всего иметь хорошие руки и уметь управляться с мячом. Несколько лет Мэри следовала его совету, играя в нетбол за Глочестершир, обучаясь парикмахерскому делу и в свободное время экспериментируя на кухне.

Она встретила Джеймса, вышла за него замуж, и они стали владельцами «Сноузхилл Армз». Мэри очень нравилось управлять пабом. Интерес к генеалогическим расследованиям проснулся, когда она узнала, что их с Джеймсом заведение построено на месте старого монастыря и по уверению местных жителей в нем живет привидение монаха в клобуке, которое бродит по пабу и по переулкам в окрестностях Мэйнора. С того момента, как Мэри поселилась в новом доме, ей раз шесть «посчастливилось» увидеть привидение, и уже это, по собственному ее утверждению, стимулировало интерес к истории.

Наташа считала, что разговоры о привидении преследовали другую цель – заставить новых хозяев продать заведение и уехать. За годы работы у нее сформировалось довольно прагматичное отношение к призракам. Она верила в них так же твердо, как и в Бога. Они были вполне сопоставимы, поскольку ей не довелось увидеть ни призраков, ни Всевышнего, несмотря на частые посещения кладбищ, склепов и мнимых домов с привидениями. Наташа не знала, как бы она справлялась со своей работой, если бы была так же чувствительна к подобным вещам, как Мэри, которая могла зайти в комнату и почувствовать присутствие в помещении «чего-то потустороннего».

– Современная пропавшая без вести, – сказала Мэри на этот раз. – Разве искать ее не дело полиции?

– Она на самом деле не пропала, просто ушла от своего любовника. Не думаю, что полиция захочет вмешиваться всякий раз, когда такое происходит с влюбленными.

– Однако звучит интригующе. Могу ли я чем-нибудь помочь?

– Я сбросила тебя со счетов на несколько ближайших месяцев.

– И не думай. Просто придется связать много пинеток и чепчиков, вот и все.

Неужели? На секунду Наташа представила, насколько она была бы рада сидеть у камина, прислушиваясь к ребенку, растущему внутри нее, рядом с преданным мужем, с удовольствием готовящим для нее чашку чая. Эта мысль ее потрясла. Возьми себя в руки.

– Так что там произошло? – поинтересовалась Мэри. – Разрыв случайной связи?

– Не совсем.

– Поскандалили?

– Что-то вроде этого.

– Тогда будь осторожна.

– Не беспокойся, я справлюсь, – Наташа еще крепче сцепила пальцы вокруг чашки. – Что ты имеешь в виду? Что может случиться?

– Сразу видно, что ты не смотришь телевизионные детективные шоу. Когда пропадает человек или кто-то умер при странных обстоятельствах, подозрение падает в первую очередь на человека, который поднял тревогу.

К своему ужасу Наташа поняла, что не может отнестись к сказанному с юмором. Она почувствовала беспокойство. Ей не следует выкладываться полностью, не нужно показывать Адаму найденную в дневнике записку. Она ему не доверяет.

– Так что этот Адам все-таки из себя представляет?

– Артистичный. Интересный. Парень из тех, о ком говорят: «В тихом омуте черти водятся». Но не мой типаж, – добавила она.

– Артистичный, интересный и полный псих, это уж точно. По-моему, абсолютно твой тип.

На часах почти десять. Если она не поторопится, то может опоздать на рождественский ужин с родителями и Эбби.

Наташа быстро оделась. Длинная черная бархатная юбка, черные сапоги на шнуровке, темно-красный корсаж на косточках. Она нетерпеливо провела щеткой по непослушным волосам и скрепила их на затылке серебряной заколкой. Несколько прядей выпали из прически, обрамляя лицо, но она торопливым движением вернула их на место.

Борис стремительно пронесся к двери, задев Наташину юбку и оставив на черной ткани полоски мерцающей медной шерсти.

– Я думаю, что сегодня ты можешь поехать со мной.

Она открыла свой «Санбим» и пропустила пса на заднее сиденье. Собакам, как правило, путь в гостиницу был закрыт, но Борис давно привык ждать хозяйку в машине, когда она брала его с собой в свои исследовательские путешествия.

В любую погоду и в любое время года и суток Чиппинг Кэмпден выглядел приветливо со своей главной, извилистой и широкой улицей, украшенной двумя рядами магазинов, домиков с остроконечными крышами и больших лавок торговцев шерстью. Наташа была согласна с тем, кто назвал эту улицу самой красивой улицей Великобритании. Величественная и впечатляющая, но совсем не надменная.

Время близилось к полудню, но город казался пустынным. Здесь совсем не было снега, только местами на тротуарах лежал иней.

В гостинице, напротив, было шумно. Ее выбрала Анна. Наташа знала, что Стивен предпочел бы остаться под древними балками «Лигон Армз», но Анна отдала предпочтение отелю «Котсволдс Хауз», с величественным парадным входом, изящной архитектурой английского ампира и знаменитой лестницей с витражами.

Увидев Стивена, она почувствовала прилив счастья. На голову выше окружающих, он выглядел здоровым и загорелым и был одет в слегка примятые хлопчатобумажные брюки и темную рубашку, резко выделяясь на общем фоне по-зимнему бледных английских лиц и форменной одежды. Он заключил ее в крепкие объятия.

– С Рождеством, дорогая.

Люди оглядывались, чтобы посмотреть на них. Стивену природа дала внешность, которая делала его «персоной номер один» в любом помещении. И раскатистый голос, который он и не пытался приглушить. Наташа вдохнула его крепкий запах – запах человека, проводящего много времени на открытом воздухе, смешанный с ароматом лосьона после бриться, горького кофе и пива. Когда этот запах касался ее ноздрей, Наташа снова видела себя маленькой девочкой, бегущей ему навстречу, когда он возвращался после долгих путешествий, взлетающей высоко над землей в его сильных руках.

– Веселого Рождества, – ответила Наташа.

В виде протеста, который сейчас казался ей жестоким, она престала называть его папой с тех пор, как узнала правду о своем рождении. Она поняла, что не может произносить это слово без чувства неловкости. Она была уверена в том, что он не станет возражать, если она назовет его по имени. Он обычно подписывал так свои письма и открытки? «Со всей моей бесконечной любовью к тебе, Стивен».

– Анна и Эбби спустятся, как только закончат прихорашиваться. – Он оглядел ее с головы до ног. – Восхитительна, как всегда.

Наташа почувствовала теплую волну удовольствия. У нее всегда возникало особое ощущение, когда она думала о том, что Стивен наблюдал за тем, как она росла, зная, что она чужая, а не часть его. Теперь, когда он делал ей комплименты или говорил, что любит ее, девушка не знала, как к этому относиться.

Он пробежал взглядом меню, отбросил его в сторону.

– Виски меня вполне удовлетворит. А ты не будешь возражать против водки с тоником?

Она усмехнулась:

– Не буду.

Они вместе подошли к стойке бара и сделали заказ.

– Проглоти-ка это, – сказал Стивен, прикасаясь к ее стакану своим, отчего стекло зазвенело. – Если мы выпьем быстренько, то сможем сделать еще по глоточку, прежде чем начнем вести себя пристойно.

– Ты когда-нибудь ведешь себя пристойно?

– Всегда. Это ты сбиваешь меня с пути истинного. Ты плохо на меня влияешь.

– Должна же я была у кого-то научиться таким гадостям...

– Рад, что научил тебя кое-чему полезному.

Она посмотрела на его ладонь, сжимавшую стакан. Она была грубой, мозолистой, с растрескавшимися ногтями. Наташа никогда не могла заставить себя доверять мужчинам с гладкими наманикюренными пальцами, постукивающими по клавиатуре.

Появилась Эбби, загорелая и хорошенькая. «Привет!» Она обняла Наташу, протянула ей открытку и подарок. Наташа сняла упаковочную бумагу и увидела книгу об обычаях аборигенов.

– Замечательная книга, спасибо, – Наташа поцеловала ее в щечку.

– Надеюсь, она тебе понравится.

Когда Наташа развернула открытку, Эбби добавила:

– Это тоже из Австралии.

На открытке был изображен карикатурный Санта-Клаус с санками, которые ему пришлось тащить по залитому солнцем песчаному пляжу. Как нелегко убедить австралийских детишек в своем существовании, когда на тебе такая неподходящая одежда и путешествуешь ты на транспорте, никак не соответствующем местному климату!

Рядом со Стивеном появилась Анна, как всегда безмятежная и прекрасная, одетая в облегающее темно-синее платье с шифоновой отделкой на плечах и тонким пояском на тонкой талии. Ее пепельные волосы были схвачены шарфом цвета сапфира. В своих плакавших по щетке сапогах, рядом с ней Наташа почувствовала себя неловко. Все так, как и раньше.

Когда она однажды пригласила родителей погостить в Садовом тупике, постоянные уборки и чистки пылесосом, устраиваемые Анной, сводили Наташу с ума, как и тогда, в детстве. Наташе и Абигаль никогда не разрешалось появляться перед матерью с малейшим пятнышком шоколада, краски или грязи на руках или лице. Нельзя сказать, что Анна проявляла чрезмерную строгость в воспитании, – она всегда была готова их обнять, рассказать сказку на ночь или помочь выполнить домашнее задание. Идеальная мама. Она стремилась во всем быть идеальной.

Замужество идеальной женщины по определению должно было быть идеальным. Наверное, поэтому Анна закрывала глаза на проделки Стивена и никогда не жаловалась, когда муж возвращался домой после шестинедельного путешествия и сразу прикладывался к бутылке. Может, так было, потому что она решила, что сама этого хотела. Или просто она любила его. Стивен притягивал к себе людей, как магнит, одной только силой своей личности. Раз оказавшись в сфере его влияния, трудно было вырваться на свободу.

Вот так, растешь и думаешь, что с твоими родителями все в полном порядке. Пока не увидишь другие семьи и не поймешь, что твоя семья странная. Тогда приходишь к выводу, что твоя семья нормальная, потому что странная. И этой мысли Наташа, благодаря роду своей деятельности, постоянно находила подтверждение.

Анна и Стивен подходили друг другу, хотя стороннему наблюдателю могло показаться, что они совершенно разные. Стивену нравились умные образованные женщины, однако в нем было что-то старомодное, некий сбивающий с толку двойной стандарт, заставлявший его, с одной стороны, гордиться Наташиной профессией и тут же в шутку заявлять, что он никогда не женился бы на такой дамочке, как она. Анна изучала историю, училась на дизайнера по интерьерам, потом работала хранителем музея. Она достигла определенных успехов в карьере, однако мать Анны, умершая пятнадцать лет назад, однажды сказала Наташе, что единственным стремлением ее дочери было иметь мужа и дом с большой кухней и садом. И много детей. Это накрепко запало в Наташину память. Наташа ощущала, что даже после успешного зачатия Абигаль она была для Анны напоминанием о времени, когда та считала, что не состоялась как женщина.

– Расскажи мне об Италии, – попросила Наташа Стивена, когда они сели за маленький столик в углу холла. Последняя его поездка растянулась на два месяца.

– Ты была бы в восторге. Мы нашли остатки храма с братской могилой.

Стивен замолчал, ожидая, пока официант передаст дамам меню в темно-зеленых кожаных обложках.

– Ты опять туда поедешь? – спросила она.

Он бросил взгляд на Анну. Она никогда не интересовалась, как долго он планирует провести вдали от дома. Наташа не могла избавиться от впечатления, что он был благодарен жене и одновременно это его огорчало.

– А что, ты тоже хочешь поехать?

Наташа всегда интересовалась работой Стивена. С малых лет, сколько она себя помнила, она упрашивала его взять ее с собой в археологическую экспедицию. Вместо того чтобы лежать, растянувшись, на пляже, она с удовольствием проводила летние каникулы, стоя по колено в илистой яме с лопатой или ситом в руке или карабкаясь по крошащимся стенам какого-нибудь замка.

– Слишком много работы.

– Ну, так в чьих шкафах ты последнее время разыскиваешь скелеты? – спросил он.

Наташа начала было вкратце рассказывать об Адаме и Бетани, когда официант вернулся с блокнотом и ручкой, чтобы принять заказ. Стивен попросил бутылку кларета, и их проводили в ресторан с большими французскими окнами, где вокруг рояля стоял немногочисленный хор. Певцы были одеты в красные с белым костюмы, и каждый держал в руке высокую свечу. Звучало «Холодное зимнее солнцестояние».

– Кажется, стихи написала Кристина Россетти? – спросила Анна. – Да, я уверена, именно она.

Анна всегда обращала большое внимание на то, что происходило вокруг, поэтому Наташа поверила ей, не колеблясь ни минуты. Ей всегда очень нравился именно этот рождественский гимн.

– Я этого не знала.

Потом Стивен подарил ей свой подарок – старинное серебряное колье с гагатом, которое выбрал сам. Он помог ей надеть украшение, приподняв волосы так, чтобы они не попали в замочек. Когда он сказал, что колье ей очень идет, Наташа опустила глаза, избегая встречаться взглядом с Анной, которая в этот момент смотрела прямо на нее. Возможно, Стивен действительно не замечал или предпочитал игнорировать факт, который всегда был для Наташи очевидным: Анна обижалась, видя, что Стивену Наташа ближе, чем Эбби. Где-то в глубине сознания Наташа задавалась вопросом, ревновала ли она или же их привязанность давала повод к худшим подозрениям.

Она поспешно вручила свои подарки: шелковый шарф для Эбби, раннее издание «Семи столпов мудрости» для Стивена, найденное ею через Интернет, и фигурку из венецианского стекла для Анны, которую Наташа раскопала в антикварной лавке в Стоу.

Анна сказала, что фигурка восхитительна, потом отложила ее в сторону.

– Эбби уже рассказала тебе о своей новой работе? – спросила она.

– Я собираюсь работать в РR-компании в Лондоне.

– В самом деле? – Наташа повернулась к сестре.

– Это одна из крупнейших компаний, – продолжила свой рассказ Анна. – Правда, замечательно?

Родительская гордость в голосе Анны болью отозвалась в ее сердце, но Наташа по обыкновению предпочла не выказывать своих эмоций.

Однако ей не удалось полностью совладать с собой.

– Я думала, ты хочешь, чтобы Эбби поселилась недалеко от дома.

– В Дербишире по-прежнему слишком холодно, – сказала Эбби. – Мы с мамой ездили в Лондон, чтобы подыскать для меня жилье. В Уимблдоне мы нашли большую квартиру. Ты обязательно должна приехать и пожить у меня.

– С удовольствием. Я рада, что ты не собираешься эмигрировать. Я думала, это может случиться.

– Она никогда этого не сделает, – резко произнесла Анна.

К тому времени, когда принесли пудинг, увенчанный голубым пламенем горящего бренди, Наташе стало жарко, ее клонило в сон. Она извинилась, сказав, что не мешало бы выгулять Бориса перед тем, как приступить к кофе с рождественским пирогом. Анна заявила, что ей надо поправить макияж, а Эбби захотела вздремнуть. Стивен предложил Наташе сопровождать ее. Как раз об этом она хотела его попросить.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наташа выпустила Бориса из машины, и они направились в ту часть города, которая нравилась ей больше всего – от Гревелз Хауза вверх по переулку Синдер-Хилл. Красный шар солнца висел низко над горизонтом, яркий свет отражался от флюгера на церковной башне.

– Маркус последнюю неделю работал в нашей экспедиции в Италии, – сказал Стивен, старясь идти с Наташей шаг в шаг.

– Правда? – Она хотела, чтобы голос прозвучал равнодушно, смотрела прямо перед собой, но вряд ли ей удастся его обмануть. – С ним все в порядке?

– Похоже, что так. Хотя с ним трудно общаться. Маркус – закрытый человек. Но он, по крайней мере, обладал чувством юмора до... всего этого. – Оттенок упрека в голосе Стивена она узнала безошибочно. Наташа была уверена, что их разрыв огорчает его. По мнению Стивена, личная жизнь человека может быть сколь угодно беспорядочной, но только до тех пор, пока это не мешает работе. А с его слов выходило, что Маркус тоже был несчастен.

– Конечно, я – последний, с кем бы он стал говорить на эту тему, – сказал Стивен. – Будем надеяться, что наше общение не прервется совсем.

Его явное раздражение передалось Наташе. Конечно, возникает определенная натянутость в отношениях с коллегой, с которым у твоей дочери был роман. Но что она, по его мнению, может с этим поделать?

У нее также было подозрение, что он не слишком расстроен финалом, к которому пришли их с Маркусом отношения. Тончайший намек на «я тебя предупреждал» прозвучал в его словах.

Стивен не сделал ничего для того, чтобы разлучить Наташу и Маркуса, но он никогда не пытался помочь им встретиться. Они неизбежно должны были расстаться. Стивен преподавал в Шеффилдском университете, Маркус работал на факультете медицинских наук в Манчестере. Они сотрудничали в нескольких проектах, связанных с музеями и средствами массовой информации. Она неожиданно оказалась на лекции, которую они проводили вместе, когда случайно заехала в Манчестер на консультацию. Втроем они поужинали в индийском ресторанчике в Рашолме. Потом, когда Наташа останавливалась в доме родителей, Маркус всегда напрашивался на ужин. После этого он одно время работал в Оксфорде и часто наведывался к ней, проезжая через Сноузхилл. Это было три года назад. Сейчас она чувствовала себя другим человеком.

Они обогнули Черч-стрит и около Сент-Джеймс оба остановились, вдыхая морозный воздух и рассматривая, или притворяясь, что рассматривают, богато украшенные ворота и башенки Камден Хауза, красивого здания приюта для бедных сэра Баптиста Хикса.

– Он спрашивал о тебе, если тебе это интересно.

– В самом деле?

Она почти кричала.

Она жаждала узнать, нет ли у Маркуса кого-нибудь, но одна часть ее души не пережила бы, если бы ответ оказался таким, какого Наташа ожидала. И она бы прокляла себя, если бы спросила об этом Стивена.

– Он не звонил тебе?

– Нет.

– В начале января он собирается уехать в Канаду, по обмену с Ванкуверским университетом, на шесть месяцев.

Наташа почувствовала, что глаза застилают слезы. Стивен посмотрел на нее.

– Послушай, Наташа. Если ты хочешь поговорить...

С чего ей начать, если она слишком многое не понимает в самой себе?

– Я думаю, мы слишком похожи. – Даже проговорив это, она поняла, насколько банально прозвучали ее слова.

Стивен нашел палку и бросил перед собой, чтобы Борис принес ее обратно, потом бросил еще раз, пробежав немного вперед.

Существует расхожее мнение, что дочери хотят выйти замуж за мужчин, похожих на отца. Стивен всегда был для Наташи героем. Она подсознательно сравнивала с ним любого мужчину, которого встречала в жизни. Сейчас она сравнивала их с Маркусом. Стивен был наставником Маркуса, этим можно было объяснить сходство их личностных качеств и взглядов. Они и внешне были похожи – оба высокие и поджарые, с выразительными, глубоко посаженными глазами, заостренными чертами лица и густыми темными волосами.

– Так между вами действительно все кончено?

– Да.

Наташу не оставляло ощущение, что Стивен удовлетворен ее ответом, несмотря на то что сам он в общении с Маркусом теперь испытывал определенные трудности. Но она не хотела с ним спорить.

– Ты рассказывала, – начал Стивен, – о девушке, которую пытаешься найти с помощью дневника.

Девизом Геральдической палаты – наиболее почитаемого заведения среди специалистов по генеалогии, в котором Наташа начинала работать по специальности, – были слова «Старание и тайна». В какой-то степени она выходила за рамки дозволенного. Ей всегда было неудобно хранить чужие тайны, даже если это предполагало только конфиденциальность и благоразумие. Однако она придерживалась этого девиза в работе со своими клиентами. Стивен же был «над всем этим».

Они всегда доверяли друг другу и обсуждали запутанные моменты своей работы, и ни разу не пожалели об этом.

– В дневнике я нашла записку, – осторожно сказала Наташа, – написанную почерком Бетани Маршалл. Мне кажется, она может оказаться предсмертным посланием самоубийцы.

– Боже правый! И что ты сделала?

– Пока ничего. Я хотела сначала поговорить с ее парнем. Записка двусмысленная. Я могла поспешить и сделать неправильные выводы.

– Неужели так бывало?

– Постоянно.

– Это непрофессионально. – Это было правдой. – Ты в любом случае должна сообщить полиции.

– Я сообщу. Скоро. После разговора с Адамом.

– Однажды я познакомился с девушкой по имени Бетани. Хорошенькая штучка, очень хорошенькая. Кстати, она была приятельницей Маркуса.

Наташа не обратила на его слова никакого внимания. Они медленно брели по улице, и после недолгой паузы Стивен задумчиво произнес:

– Она позирует для фотографа, изображая Лиззи Сиддал, а потом убивает себя. История повторяется. Преднамеренно или нет.

Наташа рассматривала здание Ист Банкетин Холла, глядя на который можно было представить себе, как выглядел Кэмпден Хауз до того, как погиб в огне гражданской войны.

– Никто не знает, действительно ли Лиззи Сиддал покончила жизнь самоубийством. В свидетельстве о смерти врач написал, что имела место случайная передозировка, не так ли?

– Более вероятно, что об истинной причине предпочли умолчать.

До недавнего времени суицид называли «убийством себя», и кара за него была жестокой: самоубийцу хоронили на перекрестке, предварительно вогнав ему в грудь деревянный кол.

В наше время самостоятельный уход из жизни уже не считается позорным, ужасным преступлением. Хотя и сейчас мы говорим о суициде не иначе как «совершил самоубийство». «Совершил преступление» звучит похоже, правда? Стивен дотронулся до ее руки, дав понять, что пора возвращаться в гостиницу.

– Конечно, она похоронена на освященной земле, которая должна стать местом покоя, но Россетти нарушил ее покой, не так ли?

– Ты считаешь, что он поступил неправильно?

– Да, я так думаю.

Наташа была поражена. Стивен постоянно разрушал могилы и захоронения.

– Как ты можешь так говорить? Ты же постоянно это делаешь!

– Телам, которые я разрушаю, тысячи лет. Ну, в крайнем случае, несколько сотен.

– Я не вижу никакой разницы.

Ей всегда нравились дискуссии и словесные перепалки со Стивеном.

– Но в этом и заключается вся разница.

Наташа знала, на что он намекает. Работа Маркуса заключалась в реконструкции лиц по черепам. Невозможно без волнения наблюдать за трансформациями, за тем, как в его руках постепенно возникало лицо, видеть процесс, обратный разложению. Мышцы ложились на кости, за ними следовала плоть. Когда ты мог видеть людей такими, какими они были при жизни, это заставляло смотреть на останки совершенно по-другому.

Стивен произнес:

– Когда они открыли гроб Лиззи Сиддал, то увидели, что она так же красива, как в день своей смерти.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Наташа считала, что может позволить себе эту роскошь. Глубокий плавательный бассейн в парке, затененный деревьями летом и подогреваемый зимой так, что над водой поднимался пар. Второй приятной мелочью был абонемент в плавательный бассейн в гостинице «Лигон Армз». Бассейн был окружен светильниками с мягким голубым светом, балкончиками и деревьями в кадках, а потолком служил высокий стеклянный купол, который раскрывался в теплую ясную погоду. Наташа любила бывать здесь поздно вечером, когда в бассейне никого, кроме нее, не было и она могла лежать в воде и глядеть на звезды, мерцающие высоко в черном небе.

Когда она вернулась домой, в темноте светился огонек автоответчика. «Адам. В ответ на ваш звонок».

Черт! Неужели она его пропустила! Она набрала 1471. Он звонил в шесть, из студии в Оксфорде. Сейчас было почти девять. Она опоздала на три часа.

– Алло, – коротко ответил мужской голос, не похожий на голос Адама.

– Я могу поговорить с Адамом?

Секундное молчание.

– Боюсь, не сейчас.

– Это его номер?

– Кто его спрашивает?

– Наташа Блэйк. Он...

– Здравствуйте, Наташа.

– Здравствуйте. Он звонил мне.

– Недавно? Тогда вы – еще одна девушка, о ком он мне не рассказывал.

– Простите?

– Прощаю. С вами приятно разговаривать. Надеюсь, у нас будет возможность как-нибудь встретиться?

– Я не...

– Как насчет того, чтобы сказать мне, о чем вы хотите поговорить с Адамом?

В его тоне появилась легкая угроза.

– Боюсь, я не могу...

Он снова не дождался окончания фразы:

– Попробуйте позвонить на мобильный телефон.

Он быстро продиктовал номер. Пошли гудки.

Наташа, нахмурившись, положила трубку. Что это все означает?

Она попыталась позвонить на мобильный телефон, подождав гудков десять. Потом гудки прервались: «Да?» В трубке слышалась музыка, тяжело ухали басы.

– Это Наташа Блэйк, – сказала она.

Адам произвел на нее впечатление человека, который запросто мог знать пару-тройку девушек с таким же именем.

– Так вы поможете мне найти ее или нет? – голос Адама был далеким и глухим.

Она совсем забыла, что официально еще не дала согласие на участие в поисках. Теперь она не видела причин для отказа. Но ей не хотелось рассказывать о записке по телефону, тем более что, по всей видимости, Адам был на предновогодней вечеринке. Поблизости от него звенел женский смех.

– Я уже начала, – сказала она, стараясь придать голосу оптимистические нотки. – Я почти уверена в том, что мне удалось идентифицировать отца девушки, которой принадлежал дневник.

У нее было ощущение, что Адаму неинтересны подробности, но она все равно вкратце о них рассказала.

– Я поеду в архив сразу после Нового года, в понедельник. Можно выяснить, на ком он был женат и была ли у них дочь с именем, начинающимся на «Джей». Потом надо будет разыскать данные о замужестве этой девушки, рождении ее детей, об их последующих браках и потомстве, проследив цепочку до наших дней по нескольким ветвям генеалогического дерева, пока мы не найдем Бетани.

– Я понимаю.

– Не уверена, что так же понятлив парень в студии, с которым я разговаривала только что. У меня сложилось впечатление, что он неверно истолковал ситуацию.

– Что он вам сказал? – его голос прозвучал неожиданно громко. Она слышала его отрывистое дыхание, как будто он прижал трубку вплотную к губам.

– Что-то вроде того, что вы не рассказывали ему обо мне.

– Какого черта я должен был это сделать?

А я откуда знаю? Звук в трубке снова стал приглушенным, как будто связь на секунду прервалась.

– Послушайте, мне необходимо встретиться с вами, – сказала она. – После того, как я проведу основную работу в архивах.

– Хорошо. – Секунда молчания. – Я буду в Оксфорде в течение следующих двух недель.

– Отлично.

Наташа предложила встретиться в «Опиум Ден».

Телефон зазвонил, когда Наташа выходила из душа. Она завернулась в полотенце, побежала в спальню, схватила трубку. Звонила Мэри.

– Просто хочу убедиться в том, что ты придешь к нам до того, как часы пробьют полночь. Или превратишься в тыкву.

– В нее превратилась карета.

– А, ну да!

– Тебе бы следовало почитать сказки, раз уж ты у нас будущая мама.

– Ты права. Я, пожалуй, пойду. Я оставила Джеймса одного за стойкой бара. От местных жителей нет отбоя. Мы заключаем с посетителями пари: кто останется верным своим новогодним зарокам до конца февраля, вечером сможет выпить за счет заведения.

– А просто запретить алкоголь нельзя?

– Конечно, нет. Невыгодно для бизнеса.

– Тогда понятно.

После Рождества Наташа провела несколько приятных дней, совершая длительные прогулки, ужиная со старинными приятелями, выпивая бесконечно количество чашек чая у Мэри на кухне, наверстывая упущенное в чтении и работе с документами. Пару раз после обеда они с Мэри ездили поплавать в «Лигой Армз», потом делали массаж и отправлялись за покупками в Челтенхэм.

Наташа надела купленное накануне облегающее платье на бретельках, с заниженной талией и скроенной по косой юбкой длиной почти до пола, сшитое из атласа темно-пунцового цвета. Накинула на плечи темную вязаную шаль с блестками и бисером, заколола тяжелые волосы на затылке и почувствовала себя намного лучше.

Это удивительно: сменив наряд, чувствуешь себя совершенно другим человеком. Наташа всегда предпочитала винтажную одежду и старинные вещи, потому что на них уже лежал отпечаток личности других людей, и ей казалось, что она ненадолго может его позаимствовать.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В пабе «Сноузхйлл Армз» было непривычно многолюдно и шумно. Снаружи царил холод, а здесь было тепло и душно. Сияние медных висячих светильников и разноцветные огоньки праздничных гирлянд придавали залу сходство с таинственной пещерой.

Наташа вошла в помещение и оглянулась по сторонам. Пробираясь сквозь лес ног, Борис кратчайшим путем устремился к камину. Сквозь толпу Наташа поприветствовала свекра Мэри, Арнольда Хьятта, сидевшего по обыкновению на трехногой пастушьей табуретке возле огня. В ответ Арнольд поднял свою пивную кружку в молчаливом приветствии. Арнольд, старый сноузхиллский мудрец, редко выбирался за пределы Челтенхэма, не говоря уже о далеких путешествиях.

– Привет, чужестранка, – сказал он Наташе.

Это была его давняя шутка. Арнольд, семья которого занималась фермерством на землях Сноузхилла как минимум четыре сотни лет, придерживался твердого убеждения, что чужестранцем является всякий, чьи родители и дедушки-бабушки не похоронены на кладбище Св. Барнабюса.

– Ты-то мне и нужна. Мы с моим маленьким внуком поспорили. Вот ты мне можешь сказать, из чего сделаны алмазы? Я тут вспомнил, что ты этим зарабатываешь на жизнь, поэтому сможешь помочь.

Наташа подавила смешок. Геология. Генеалогия. Достаточно легко перепутать.

– Насколько я помню, алмазы – кристаллическая форма углерода.

– То, что надо.

Наташа протолкнулась к стойке бара, где Джеймс и Мэри стояли на своем посту.

Джеймс оторвал взгляд от наполняемой кружки пива.

– Твоя выпивка греется. Еще час назад налил тебе стаканчик, – он окинул взглядом столешницу. – Какой-то негодяй уже его стащил. Тебе как обычно?

Наташа отрицательно покачала головой.

– Я лучше выпью виски, спасибо.

Джеймс лишь внешне был похож на Арнольда. В свое время он стал причиной ужасного переполоха в семье, когда объявил, что предпочитает наблюдать пиршества поздними вечерами в роли управляющего деревенским пабом, чем в одиночестве встречать морозные рассветы, работая фермером. Арнольд так до конца и не простил сына, но, поскольку кровь гуще воды, справедливо заключил, что бессмысленно терять и сына, и землю. Кроме того, у него было достаточно здравого смысла, чтобы не лишать себя возможности бывать в заведении, в котором его ожидало самое большое в жизни удовольствие.

Подошла Мэри, мастерски удерживая в руках восемь пустых пивных кружек и высоких стаканов, которые она со звоном поставила на полку позади стойки.

Когда была налита порция «Гленфиддиша», Наташа полезла в карман за деньгами, но Мэри только махнула рукой.

– Выпей вместо меня, – сказала она, похлопывая себя по животу.

Джеймс вернулся с пустой кружкой Арнольда, и Наташа заметила, как он на мгновение положил руку поверх живота Мэри. В этом жесте сочеталось покровительство и гордость. Наташа почувствовала внезапную острую боль. Она дала себе клятву, что, придя сюда, ни разу не задумается о том, как Маркус проводит этот вечер. О том, уехал ли он в Манчестер или проводит вечер в уютном маленьком кафе, похожем на это, с другой женщиной.

– Твоя клиентка нашла тебя? – спросил Джеймс.

Проблеск надежды.

– Нет. О ком ты говоришь?

– Молодая девушка. Никогда не видел ее здесь раньше. Худая и бледная, однако производит впечатление. С длинными волосами. Она заходила незадолго до твоего прихода, спрашивала о тебе. И была явно не по погоде одета – серое платье и ничего сверху.

Наташа тотчас же подумала о Бетани. Неужели что-то случилось?

– И тебе все-таки удалось узнать ее имя, правда?

– Боюсь, что нет, – ответил он. – Не хотел ее напугать. Она выглядела так, словно только что увидела привидение. Зашла, спросила, где находится Садовый тупик, сказала, что ищет Наташу Блэйк, а потом исчезла.

– Ты напускаешь слишком много таинственности, милый. – Мэри протерла столешницу влажной тряпкой, заменила подставки под стаканами.

– Она не заходила, – проговорила Наташа. – Вернее, я думаю, что не заходила. Я была дома большую часть дня.

– Тогда это не настолько важно.

Мэри протянула Наташе лист бумаги и ручку.

– Напиши здесь свой новогодний зарок.

Мэри заглянула через Наташино плечо, читая вслух по мере того, как та писала: «Я обещаю никогда больше не давать зароков, которые я не смогу сдержать».

– Плутовка, – неодобрительно заметила Мэри.

В полночь Мэри и Джеймс обнесли всех шампанским и тарелками с волованами и маленькими пиццами. После чего Джеймс взял Наташу за руку, и они повели всех на улицу водить хоровод и петь «Доброе старое время».

Холодный колкий воздух был настоян на запахе древесного дыма от костра, разожженного в палисаднике Ната-шиных соседей. Начался фейерверк. Сначала уши резанул звук, похожий на завывание привидения, потом раздался хлопок, как от ружейного выстрела, а потом в небо с шипеньем взвился сноп звездочек.

Уже под утро все разбрелись по домам. Наташа шла к коттеджу, чувствуя себя немного пьяной и сонной.

Когда она открыла дверь, Борис неистово залаял и зарычал.

– Сумасшедший пес, – она похлопала его по голове. – Что это ты расшумелся?

Он немного успокоился и прижался к ее ногам, опустив хвост.

Она прошла в гостиную.

До того как включить свет, она заметила красное мерцание автоответчика. Маркус? Она бросилась вперед, чтобы включить его. После сигнала последовало несколько секунд полного молчания. Потом магнитофон включился снова. Она набрала 1471. Автоматический голос сообщил, что в десять пятнадцать был звонок, однако номер определить не удалось.

Девушка в сером платье? Наташа вернулась в гостиную. Может, записку прикрепили к почтовому ящику и ее сдуло под коврик или в угол потоком воздуха, когда она открывала дверь. Но там ничего не было.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В поезде, отправлявшемся в 7.15 из Моретона в Паддингтон, в праздничные январские дни было намного меньше пассажиров, чем обычно. Наташа чувствовала прилив оптимизма, была довольна тем, что снова занята работой и едет в Лондон. Когда живешь в глуши, посещение столицы – большое событие.

Ассоциация специалистов по генеалогии размещалось в последнем здании в непрерывной череде домов Чартерхайз Билдингз. Его можно было найти по блестящей черной табличке на стене, которая создавала ложное впечатление роскоши. Внутри здания атмосфера была вполне в духе Диккенса. Темное, тесное и слегка запущенное помещение, но Наташа чувствовала себя здесь как дома. Она была уверена, что увидит знакомые лица служащих в архивах и библиотеках, где она по роду деятельности постоянно бывала.

Фрэнк Силлз был одним из ее любимцев. Он работал за прилавком маленького книжного ларька, в котором продавались все необходимые орудия труда: библиотечные справочники, программное обеспечение, регистрационные карточки и таблицы для составления родословных. Он приветливо кивнул Наташе, когда она проходила мимо него к гардеробу, снабженному индивидуальными запираемыми ячейками. Фрэнк был похож на отставного военно-морского капитана, несмотря на экстравагантную манеру одеваться.

– Как вы считаете, не слишком кричаще?

Он с улыбкой показал ей свой галстук: ярко-красный с золотыми и черными гербами, дополненными шевронами и львами.

– Он ослепителен, Фрэнк, – поддразнила Наташа. – Каждый, приходящий сюда, должен быть признателен вам за лишнее напоминание о семейных узах.

Раскаты хохота Фрэнка преследовали Наташу, пока она шла мимо нижней библиотеки, уставленной кабинками для просмотра микрофишей[3] и биндерами.

В верхней библиотеке шеренгами выстроились книжные стеллажи. Каталог свадеб Бонда, зарубежные документы, книги пэров, указатели фирм.

Наташа прошла прямо к рядам синих медицинских реестров за 1858 – 1920 годы, расставленных в хронологическом порядке. Она отошла в сторону, миновала длинный узкий стол, за которым длинноволосый молодой человек в пиджаке цвета мха рассматривал брошюру с пожелтевшими страницами и черно-белыми изображениями паровозов.

Она выбрала каталог за 1861 год и нашла букву «М». Провела пальцем вниз по странице.

В Лондоне было всего три врача по имени Джон Маршалл. Первый из них жил на улице Альдеман, 27а, второй, Джон Брейк Маршалл, проживал на улице Принцес, Ганноверская площадь. Третий был членом Королевской коллегии хирургов. Маршалл Джон, Сэвил Роу, 10.

Она опустила детали, закрыла указатель, вернула его на место, потом перешла к записям о последующем десятилетии, до 1871г. Том потолще, больше врачей, больше Маршаллов. Однако вот то, что нужно. Десять лет спустя он по-прежнему жил на Сэвил Роу.

Этого достаточно, чтобы набросать очерк о его судьбе и потом раскрасить его в цвета. Джон Маршалл шел по жизни, по крайней мере на первый взгляд, прямым и стабильным путем. Не менял места жительства как минимум двадцать лет. В 1881 году он по-прежнему жил в том же доме. Его практика расширялась либо, наоборот, пациентов становилось меньше, по мере того как доктор старел, становился более уважаемым и разборчивым в клиентуре. Однако он остался верен Сэвил Роу.

Наташу часто «заносило» в сторону от основной цели поисков, когда она находила информацию о каком-либо конкретном человеке и принималась воссоздавать в уме его характер. Снова пришлось напоминать себе о том, что, может статься, это не тот Джон Маршалл, которого она ищет. Ей нужен отец девушки с инициалами Дж. М.

Зал для членов общества напомнил ей старую комнату отдыха для шестого класса, с низкими мягкими удобными креслами, фотокопиями постеров, прикрепленными к доске объявлений, несколькими замусоленными журналами.

Тоби Кертис, исследователь, заглянул в один из шкафов из жаростойкого пластика в кухонном закутке. Потом подошел и расцеловал ее в обе щеки.

– Отлично выглядишь, – сказал он, всматриваясь в нее из-под длинной светло-коричневой челки.

Тоби питал мальчишескую страсть к открытому космосу, компьютерным играм и любым безделушкам подобного рода. Он первым из Наташиных знакомых приобрел персональный органайзер «Псион», хотя в повседневной жизни носил дешевые аррановские свитера и вылинявшие вельветовые брюки. Однажды он приготовил для нее ужин в домике смотрителя конюшен в Хэмпстеде, частном владении его отца, а потом они выпили по одному или по паре стаканов портвейна. Как дети, которые играют во взрослых.

Младше Наташи на два года, Тоби был красив какой-то неуклюжей мальчишеской красотой, и она дразнила его своим младшим братом, которого у нее, впрочем, никогда не было. Отчасти это было правдой, но также и мягким предупреждением не переходить определенной границы в общении. Он никогда не показывал, что увлечен ею с тех самых пор, когда его брат, приехав в Оксфорд вместе с Наташей, их познакомил.

Тоби часто помогал Наташе, когда она по работе приезжала в Лондон.

– Так что тебя сюда привело? – спросил Тоби, наливая кипяток.

– Запах кофе, – Наташа плюхнулась в одно из кресел. – Я пытаюсь установить личность одной особы, написавшей таинственный дневник в девятнадцатом веке, в надежде, что это позволит мне найти еще более таинственную девушку, пропавшую в двадцать первом веке.

Она сдвинула стопку брошюрок, напичканных рекламой Ассоциации специалистов по генеалогии, лекций и музеев, чтобы освободить место на кофейном столике, поскольку Тоби уже принес две чашки.

– А почему полиция не пытается ее разыскать?

– Я бы хотела, чтобы меня перестали об этом спрашивать. Длинная история.

– В банке хватит кофе и для длинной истории.

– Может, в другой раз. А чем ты занимаешься?

– Ну, ты знаешь, сижу, размахиваю волшебной палочкой в надежде, что появится красивая девушка.

Он спросил, как она провела Рождество, потом угостил несколькими анекдотичными историями, случившимися с ним в горнолыжном лагере, где он проводил праздники с компанией друзей.

– Для того чтобы найти эту девушку, тебе придется проследить линию потомков этой Дж. М., а не предков, так? – спросил Тоби задумчиво. – Говорят, прошлое не вернешь, но в этой игре намного проще вернуться, чем идти вперед.

– Похоже на метод, которым ты пользуешься для того, чтобы в делах о наследстве определить обладателя преимущественного права на поместье.

– И я так думаю. Разве что случай незаурядный. Тоби надорвал пакет мятных конфет, предложил Наташе. – Если кто-то и сможет найти ее, то это ты.

Наташа положила конфету в рот.

– Хотелось бы надеяться на твою конфиденциальность.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Путь от здания Ассоциации специалистов по генеалогии до Архива семейных записей в Клеркенвелле занимал не больше пятнадцати минут пешком.

Несмотря на частые посещения, Наташа по-прежнему не могла свыкнуться с видом нового здания – огромная «гармошка» из красного кирпича, с широкими окнами зеркального стекла, – расположенного на безопасной пригородной улице. Во времена Шекспира Клеркенвелл был районом красных фонарей и традиционно ассоциировался с французскими часовщиками и итальянскими эмигрантами, но все попытки Наташи найти подтверждение экзотического прошлого этих улиц или почувствовать их атмосферу неизменно заканчивались неудачей.

Данные по результатам переписи населения хранились в Поисковом отделе Государственного архива на первом этаже, представлявшем собой громадное помещение, в котором были также размещены реестры пошлин на завещания и наследства. Вдоль стен комнаты тянулись ряды каталожных шкафчиков с микрофильмами, в центре стояла вертушка для микрофишей. Данные переписи за 1841 – 1891 гг. были расположены по разделам, с подписанными указателями фамилий и индексацией адресов.

Наташа методично выбирала пронумерованные черные ящики на полках в общем поисковом секторе, потом нашла необходимое устройство для чтения микрофишей. Сначала она подошла к сектору с синими файлами, содержащими результаты переписи 1861 года. Особенно не надеясь на успех, проверила списки лондонских улиц, для которых сохранились результаты переписи необходимого десятилетия. Полные результаты переписи населения Лондона не удавалось найти в течение многих лет, и лишь совсем недавно их обнаружили в глубине шкафа в палате лордов. Однако значительная часть информации отсутствовала.

Естественно, Сэвил Роу упоминалась в числе улиц, результаты переписи обитателей которых не сохранились. Ничего страшного. Маршаллы никуда не переезжали в течение последующих десяти лет. Наташа перешла к коричневым файлам за 1871 год, проверила указатель названий улиц и нашла, в какой регистрационный район была включена Сэвил Роу. Оказалось – Вестминстер Сент-Джеймс. Она записала классификационный код и номер страницы, вынула микрофильм из футляра, взамен вставив туда черный ящичек, чтобы впоследствии легко найти это место.

Она вернулась к читающему устройству, включила аппарат, вставила пленку, прокрутила и нажала на пуск, следя за именами и датами, скользящими в окошке. Потом повернула диск, чтобы замедлить движение пленки. Увидев нужную страницу, сфокусировала изображение.

И здесь он был. Джон Маршалл. Семейное положение: вдовец. Возраст: 52 года. Место рождения: Или, Кембридж, Англия. Владелец дома. Профессия: хирург. Данные были записаны от руки, но Наташины натренированные глаза довольно легко прочитали написанное. В доме по адресу «Сэвил Роу, 10» вечером 2 апреля 1871 года находилось трое слуг: Сара Моррис, повариха; Эмили Купер, экономка, и Альфред Данкли, лакей. Присутствовало также четверо детей Дж. Маршалла. Три дочери: Эллен, 29 лет, Ада, 21 год, и Элеонора, десяти лет. Единственный «Дж.» оказался сыном доктора Маршалла, естественно, Джоном, которому было двадцать пять лет.

У Наташи упало сердце. Проклятье! Ни одной дочери, чье имя начинается с «Дж». Она свирепо уставилась на экран, словно надеялась силой воли вызвать из прошлого еще одно имя.

И тогда ей в голову пришла блестящая мысль. В викторианские времена существовала традиция первенцам обоих полов давать имя одного из родителей, но в кругу семьи этих детей называли средним именем во избежание путаницы. Так что вполне вероятно, что умершую жену доктора Маршалла звали Эллен. Также вероятно, и даже вполне возможно, что старшей дочери при рождении дали второе имя, которое начиналось с буквы «Джей». Или могло случиться так, что миссис Маршалл звали не Эллен, и у нее была другая, самая старшая дочь – Джейн, Дженни или Джоан, которая вышла замуж и уехала из родительского дома до переписи 1871 года.

Наташа прокрутила пленку обратно, подошла к фотокопировальному аппарату и отпечатала нужную страницу.

Она спустилась по лестнице и, сделав в голове мгновенное умозаключение, толкнула тяжелую стеклянную дверь, ведущую в читальный зал Национального управления статистики. Здесь всегда было подчеркнуто тихо, словно из уважения к мертвым. Чтобы посетитель не забывал о том, что он окружен ими – тысячами имен и тысячами историй жизни.

Как всегда, здесь роились исследователи: старательно изучали обширные каталоги, переговаривались шепотом. Лишь изредка глухо постукивали латунные углы тяжелых переплетов, которые аккуратно извлекали или ставили на место в бесконечных рядах бледно-серых металлических шкафов.

Найти запись о рождении Эллен было относительно легко. В 1871 году ей было двадцать девять, значит, она родилась в 1842 или 1843 году.

С тех пор как Наташа прослушала курс геральдики – основное требование к специалисту в этой области, – она не видела ни одного цветового обозначения, которое автоматически не отражало бы суть того, что должно было символизировать, намеренно или нет. Официальные записи о рождении были заключены в красные переплеты – в геральдике цвет силы духа. Цвет магии. А также цвет крови. Каталоги с записями о заключении браков были зелеными – цвет подобран как нельзя лучше, если учесть, что зеленый на гербах обозначал любовь. Реестры смерти, стоящие вдоль задней стены, были черными, что тоже неудивительно – черный, цвет траура и скорби, в геральдике трактовался как цвет мудрости. В углу, почему-то рядом с каталогами записей о смерти, а не о регистрации рождения детей, что было бы гораздо более уместным, находился еще один маленький сектор – записи об усыновлении в двуцветных, красных с темно-желтым переплетах. Наташа однажды заглянула туда, но не открыла для себя ничего нового, и больше к ним не обращалась.

Она подошла к красным реестрам в правом дальнем конце зала и начала поиск с марта 1842 года. Наташа ухватилась за покрытую потертой и слегка засаленной тканью рукоятку, дернула ее вниз, повернула и опустила на деревянную наклонную полку, которая тянулась вдоль всего прохода. Перевернула несколько скрепленных ниткой вощеных страниц с надписями, сделанными черными чернилами. В районе Вестминстер Сент-Джеймс не родилось ни одной Эллен Маршалл. Она просмотрела все записи вплоть до июля. Ни одной нужной строчки. Исследование сведений, отражавших третий и четвертый кварталы 1842 года, не прояснило ситуацию. Как и каталоги за 1843 год.

Наташа решительно перешла к следующему году. В те времена законом не был установлен срок, в течение которого родителям вменялось в обязанность зарегистрировать рождение ребенка. Такой закон появился намного позже. Вполне вероятно, в случае с Дж. М. Наташина гипотеза окажется верной. Нужная запись нашлась только во втором квартале 1844 года – Маршалл Эллен Дж.

Каждый раз, обнаружив в каталоге, каком-нибудь неразборчивом манускрипте или старой книге нужное ей имя или упоминание о разыскиваемом человеке, Наташа испытывала нервное возбуждение. Люди часто заболевали генеалогией, и этому была причина – обжигающее чувство удовлетворения. Однако она не хотела останавливаться на этом. Ей хотелось вдохнуть в давно ушедших в небытие людей жизнь, хотя бы посредством этих бумаг, которые отображали, пусть даже очень смутно, их характеры, радости и печали. Наташа знала, что те же чувства испытывает Стивен, когда ведет раскопки и находит керамический горшок, монету, фундамент здания или кости, этот кусочек самой истории, который веками пролежал в земле. Маленькие, очень индивидуальные детали прошлого, не имевшие ни малейшего значения для своих современников – мужчин, женщин или детей, которые жили тихой, ничем не примечательной жизнью.

Загадочная Дж. М., по всей вероятности, и была Эллен Дж. Маршалл. Однако Наташа сдержала порыв радостного возбуждения. Она ни в коем случае не должна допустить ошибки. Исходя из горького опыта своих первых шагов в профессии, она точно знала: очень легко принять желаемое за действительное, а потом тратить часы и месяцы, прослеживая неправильную ветвь, а то и штрих за штрихом рисуя изначально неверное генеалогическое древо. На этот раз в ее распоряжении не было и месяца. Скорее всего, у нее есть две недели, если, конечно, теория относительно того, как долго Бетани намерена ждать, пока Адам разыщет ее, близка к истине. И если только она не опоздала. Наташа отогнала эту мысль, быстро заполнила форму заказа на срочную копию свидетельства о рождении и протянула вместе с деньгами в окошко.

Она почти доказала, что автором дневника была Эллен Дж. Маршалл.

Наташа прошла в фойе и поискала в сумке мобильный телефон. Набрав номер Королевского общества хирургов, попросила соединить с библиотекой. Архивариус, пожилой джентльмен с мягким выговором и легким уэльским акцентом, вежливо повторил то, что она, имея богатый опыт подобных звонков, ожидала услышать. Да, сотрудники с удовольствием предпримут поиск биографии члена своего общества. Если он был знаменитостью, то есть шанс, что имеется и некролог. Однако они буквально завалены заявками на получение подобной информации. Ей следует написать подробную заявку, и тогда они позвонят ей тотчас же, как только найдут имеющиеся в архиве данные. Затем, после получения чека, ей будет предоставлена информация.

– О, я понимаю, – она постаралась, чтобы ее голос прозвучал достаточно удрученно, но смиренно. – Тогда мне придется отложить это дело. Я так надеялась что-нибудь обнаружить до того, как мой дядя улетит обратно в Америку. Вы – моя последняя надежда.

Минутное колебание.

– Хорошо, если это настолько срочно, может, нам удастся немного ускорить процесс. Почему вы не позвонили мне утром?

Телефон зазвонил снова, как только она закончила разговор.

– Моя любимая девочка...

Она ясно увидела Стивена за столом в своем кабинете, окруженного стопками книг и археологических журналов, откинувшегося на спинку стула, чтобы забросить на стол ноги в пыльных ботинках.

– Звоню, чтобы поинтересоваться, как у тебя дела. Ты нашла свою девушку?

– Нет.

– Я полагаю, ты, как обычно, полностью проигнорировала мой совет?

Она не ответила.

– Мне в свое время доводилось встречать нескольких своевольных эксцентричных скитальцев, но ты превзошла их всех. – Имеешь полное основание так говорить! – Чем ты занималась, когда я брал тебя на раскопки? Я надеялся, что они, по крайней мере, научили тебя работать в команде.

Его голос звучал сердито, чего она терпеть не могла. Наташа ненавидела, когда он ее отчитывал, неважно, что в мягкой форме. Она ненавидела любые выговоры, особенно если у нее было смутное подозрение, что ругают ее за дело.

– Ты прекрасно знаешь, что единственный спорт, который я люблю – это плавание. Командные игры не для меня. Именно поэтому я ушла из Геральдической палаты и «Поколений», если ты помнишь. Я знала, что в одиночку мне будет легче работать.

Стивен понимал ее достаточно хорошо, чтобы осознавать, насколько непродуктивно заставлять ее дать обратный ход.

– Я понимаю, ты всегда уверена в том, что сделаешь работу лучше, чем кто-либо другой. Обычно это тебе удается... Возможно, ты права насчет смысла той записки и доберешься до автора вовремя. А что, если эта девушка на самом деле умерла? Если ты единственная знала об этом, вся ответственность ляжет на тебя. Нет смысла спорить, если ты уже приняла решение. Я просто надеюсь, что дело стоит усилий, вот и все.

Она задала вопрос о возвращении в Италию.

– На следующей неделе буду в Лондоне, предстоит решить вопрос о финансировании, – ответил Стивен. – Было бы хорошо увидеться с тобой до отъезда.

– Посмотрю, что можно придумать.

Купив рулет в буфете цокольного этажа, Наташа по-прежнему пребывала под впечатлением от разговора со Стивеном и всех тех скрытых переживаний, которые он вызвал. Воспоминания о бурных годах отрочества, когда она постоянно спорила с ним и Анной, отказывалась принимать их советы или правила, бросала им слова, которые – она уже тогда знала – были недобрыми и несправедливыми. «Как вы смеете указывать мне, что делать? Вы – не мои настоящие родители!»

Она знала, что по приезде домой найдет на мониторе электронное письмо от Стивена с извинениями за прочитанную нотацию. Он был резок только потому, что беспокоился о ней. Почему ей так трудно это принять?

Ты всегда уверена в том, что сделаешь работу лучше, чем кто-либо другой. И в этом была основная проблема. Она может создавать видимость благополучия, но никто не знает, что происходит у нее в душе. «Замечательно, что ты так уверена в себе, но не позволяй, чтобы уверенность превратилась в заносчивость», – вот что обычно он ей говорил. А она возмущалась: кто он такой, чтобы ее поучать?

К тому же умение выглядеть уверенно в глазах окружающих – залог успеха.

Она пролистала записную книжку, вернулась к странице, где были заметки о Маршаллах. Две дочери, Эллен и Элеонора. Без сомнения, в схожести имен был какой-то смысл. Она могла поспорить, что была права насчет миссис Маршалл. Обе дочери названы в ее честь. Что могло привести к тройной путанице. Четыре женщины в одном доме. И две из них носят имя Эллен. Две Эллен и Элеонора. К тому же есть еще два Джона. Неудивительно, что Эллен номер два называли средним именем. А Элеонора намного младше, чем ее сестры и брат. Поздняя, незапланированная беременность? Может, старшая Эллен умерла во время родов? И маленькую Элеонору назвали так в память о матери?

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

– Интуиция вас не обманула, – сказал Наташе архивариус Королевского общества хирургов, когда она позвонила на следующее утро, как было условлено. – Жену доктора действительно звали Эллен.

Будь он близко, она бы с удовольствием его расцеловала.

– Фантастика! Не могу выразить, какая это для меня удача!

– Рад был помочь, – в голосе прозвучало удивление и удовольствие, как будто он не привык к подобным откровенным выражениям благодарности. – В «Жизнеописаниичленов Королевского общества хирургов Англии» Пларра я нашел запись на двух страницах. Если хотите, я отправлю быстрой почтой копию. Вы также можете получить информацию сейчас, поскольку книга лежит передо мной.

– Да, конечно.

– Никогда не знаешь, когда что может пригодиться.

Конечно, может. Но у нее уже были необходимые сведения. Жену доктора Маршалла звали Эллен, из чего с максимальной вероятностью следовало – инициалы Дж. М. принадлежат старшей из дочерей. А это, в свою очередь, подтверждало гипотезу, что именно Эллен Дж. Маршалл была хозяйкой дневника.

Получить доступ к результатам переписи 1881 года оказалось нетрудно. Единственная перепись, вся информация по которой была тщательнейшим образом перенесена на магнитные носители при поддержке церкви «Святые наших дней». Четко классифицированные по фамилиям и районам, записи хранились на компакт-дисках. Наташа быстро вставила в дисковод диск под номером пять с данными по Лондону и напечатала ключевые слова: «Маршалл, домовладелец». Таких оказалось 200. Она пробежала курсором по списку и нашла нужного человека. Третье апреля 1881 года. Экономка Эмили по-прежнему служит в доме. Элеонора по-прежнему живет на Сэвил Роу. Джон, Ада и Эллен выехали.

Отлично. Огромным подспорьем для генеалогии был тот факт, что в старину люди меньше переезжали с места на место. Дочери, как правило, оставались в доме родителей до тех пор, пока не выходили замуж, и затем, поскольку не было противозачаточных средств, вскоре обзаводились первенцем. Случалось, дети рождались непосредственно перед свадьбой.

Один из соседей Тоби по квартире ответил на ее звонок. Наташа услышала звуки популярной музыки по радио, звяканье столовых приборов, потом голос Тоби.

– Насколько я понял, ты хочешь, чтобы я помог тебе найти пропавшую девушку? С такой же энергией я разорял сегодня утром гробницы вместе с Ларой Крофт. Ты знаешь, она напоминает мне тебя!

– В твоих устах это звучит как настоящий комплимент! – Наташа не упустила случая поддеть его. – Девушку зовут Эллен Дж. Маршалл. В 1871 она еще жила с отцом на Сэвил Роу, а в 1881 переехала.

– То есть я должен просмотреть записи о бракосочетаниях за десять лет для того, чтобы выяснить, когда и с кем она уехала. Оригинальное задание. Насколько я тебя знаю, ты бы хотела, чтобы она была сделана еще вчера.

– Вовсе нет. Сегодняшнее утро вполне подойдет. Ее свидетельство о рождении, должно быть, уже ждет меня в архиве.

Профессии, как и имена, в семьях передавались по наследству. Сыновья адвокатов становились адвокатами, плотников – плотниками, у военных дети и внуки тоже шли служить в армию. Зачастую эта традиция сохранялась на протяжении нескольких поколений. Наташу интересовало, не стали ли дочери Маршалла или Джон-младший врачами или медсестрами.

Появилась еще одна идея. Когда Бетани сказала ей, что работает в цветочном магазине, пока не определилась с планами на будущее, не имела ли она в виду карьеру медика? Бетани упоминала о том, что луна контролирует психику человека, поскольку его организм на восемьдесят процентов состоит из поды. Наташа не могла сказать, была ли эта цифра правильной. Наташа обладала почти фотографической памятью, детали очень редко выпадали из поля ее зрения, но естественные науки никогда не были ее сильной стороной. Может, то, что сказала тогда Бетани, свидетельствует об особом интересе к анатомии и о том, что она изучает биологию? Может, ее отец был врачом и настаивал, чтобы она пошла по его стопам? А Бетани не была уверена, что это ей по душе? И если это действительно так, то, узнай она о докторе Маршалле, ей стало бы проще определиться с решением?

Наташа не раз наблюдала подобную картину: люди приходили с крошечной справкой о своих предках, крепко сжимая или пристально глядя на клочок бумаги, будто это было самое важное открытие; нечто, что может полностью изменить их жизнь. Она могла представить, что чувствует человек, узнавший, что его прапрадед погиб в море или что кузина, пусть даже очень дальняя, вышла замуж в семнадцать лет и произвела на свет двенадцать детей. Знание подобных вещей придает смысл их жизни. Не правда ли, вполне объяснимая потребность – знать о своих корнях, о том, откуда ты родом?

Наташа была уверена, что даже эти крохи информации о Джоне Маршалле и его семье могли поразить Бетани. Внезапно Наташе очень сильно захотелось рассказать ей об этом.

Тоби позвонил около двух.

– Боюсь, у меня плохие новости.

– Ты не смог найти ее?

– Нет, я нашел ее. Однако не там, где ты меня просила.

– Она оставила дом отца не для того, чтобы выйти замуж?

– Не в этом дело.

Оставалась только одна вероятная причина того, почему Эллен Дж. Маршалл могла выехать из дома номер 10 по Сэвил Роу. Наташа почувствовала, как под ложечкой засосало.

– Ты проверил реестры записей о смерти.

– Да. Она умерла в первом квартале 1873 года.

– Проклятье!

– Я заказал копию свидетельства. Хотя я полагаю, мы вряд ли узнаем что-нибудь новое. Она умерла незамужней. Нет сомнений в том, что детей у нее тоже не было. Какая жалость, не правда ли?

– Как говорится, вернулась на небеса непорочной.

Тоби рассмеялся.

– И что ты теперь собираешься делать?

– Проверю брата и сестер. Джона, Анну и маленькую Элеонору.

Для того чтобы проследить до наших дней потомков всех троих, потребуется уйма времени. По некоторым причинам вряд ли будет правильным ограничиться одним потомком доктора Маршалла.

– Я заодно забрал свидетельство о рождении. «Джей» означает Дженет.

Значит, Дж. М. была названа в честь обоих родителей. Дженет – женский вариант имени Джон. Эллен Дженет Маршалл.

Повесив трубку, Наташа открыла дневник. Она посмотрела на фотографию Бетани. Было бы лучше, если бы Адам дал ей нормальную фотографию, а не это маленькое, трагическое, призракоподобное лицо.

Кто ты? Где ты? Все ли с тобой в порядке?

Потом она вслух произнесла:

– Я не дам тебя в обиду, обещаю.

Она вложила фотографию между тонкими страницами дневника и подумала об энергичной особе, характер которой просвечивал сквозь строки. Дж. М., Дженет. Ей тогда было чуть больше двадцати, она вела подвижную, наполненную событиями и любовными переживаниями жизнь. И через несколько лет умерла.

Всего в тридцать лет. Незамужняя. Бездетная.

В буквальном смысле мертвый конец, тупик.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Наташа импульсивно решила оставить «Санбим» в Сноузхилле. «Опиум Ден» находился в пяти минутах ходьбы от Оксфордского вокзала. Пока она шла по Стэйшн-роуд, ей казалось, что ноги становились тяжелее по мере того, как она приближалась к ресторану, словно ей пришлось бежать несколько часов.

Ресторан был заполнен наполовину, в основном парочками студентов и молодых специалистов. Адам сидел за столиком «для некурящих» около окна, дымя сигаретой. Перед ним лежал закрытый журнал, стояла откупоренная бутылка «Шираза» и два стакана. Один был наполовину пустым.

Не улыбаясь и не думая приветствовать Наташу, он просто смотрел, как она приближалась к столику.

– Здравствуйте.

Он продолжал смотреть перед собой, потом поднял на нее глаза.

– Вы шли как танцовщица, – он плеснул вина в пустой стакан.

Она сняла пальто, перебросила через спинку стула и села.

– Я занималась балетом до пятнадцати лет.

– Тогда понятно. У меня была идея сделать серию фотографий балетных сценок. Как вы на это смотрите?

– Я уже говорила вам, что не люблю фотографироваться.

– Жаль. Фото, которое я сделал в тот день, получилось хорошо. Вы выглядите очень эффектно.

– В подобном преступлении меня не обвиняли с тех пор, как мне стукнуло семнадцать.

– Вы меня удивляете. Полагаю, что быть влюбленным в вас – большое испытание. Как и всякая стоящая вещь.

Она предпочла промолчать. Вместо этого откусила кусок креветочного крекера.

– А фотографии Бетани получились хорошо?

– Могли быть и лучше, – он вдавил окурок в пепельницу. – Не знаю, в чем дело. Может, проблема с экспозицией. Какая-то тень. Черно-белые снимки не удались.

– Жаль. А выставка скоро?

– Слишком скоро.

– Когда открывается?

– 16 января.

Через две недели. Крайний срок, который определила Наташа для того, чтобы найти Бетани.

– Две последних съемки назначены на эту пятницу. Я должен был сделать это неделю назад.

Это было сказано с явной неохотой. Под черной вельветовой курткой Адама оказалась мятая белая футболка. Волосы всклочены, как будто он только что встал с постели. Кроме того, ему не мешало бы побриться.

Он взял палочку для еды и зажал между пальцами, как ковбой из вестерна – пистолет. Стукнул ею по столу, потом отложил в сторону.

– Ну, как продвигаются дела у вас?

Выбора не было, кроме как выложить все Адаму.

– Автора дневника звали Эллен Дженет Маршалл. Ее отец, Джон, практиковал на Сэвил Роу.

– Хорошо сработано. – Он смотрел ей в лицо. – Что-нибудь еще?

– Дженет умерла в тридцать лет. Незамужней.

Он зло затянулся сигаретой, выдохнул, посмотрелв окно.

– Тогда у нее должен быть незаконнорожденный ребенок.

Парочка за соседним столиком посматривала в их направлении.

– Это возможно.

Действительно, тот факт, что Дженет умерла незамужней, не означает, что у нее не было прямых потомков, которым она могла бы оставить свой дневник. Такую ошибку делали неопытные специалисты по генеалогии, которые, обнаружив свидетельство о браке, искали факты, связанные с рождением первого ребенка в последующие годы, хотя двигаться нужно было в обратном направлении. В викторианские времена в десяти процентах случаев браки заключались после рождения первенца, а многие пары вообще но регистрировали свой брак.

– Вся беда в том, что незаконнорожденных детей обычно не регистрировали. И уж точно не фиксировали факт усыновления. Так что найти такую информацию практически невозможно.

Адам уткнулся в меню, возведя барьер между собой и тем, чего он не хотел слышать.

Зачем я подвергаю себя всему этому?

Наташа огляделась вокруг. Подслушивающие соседи вернулись к своим разговорам, когда поняли, что речь идет об умерших. Окружающих интересуют только «современные» скандалы.

Стивен был прав. Не стоит взваливать всю ответственность на себя. Но, взглянув на лицо Адама, в котором под ожесточением пряталась боль, она не нашла слов, чтобы рассказать ему о записке. Что произойдет, если и он не сможет ее объяснить? Вдруг он придет к тому же выводу, что и Наташа? Было бы слишком жестоко сообщить об этом сейчас, когда он только что узнал, что практически не существует способа разыскать Бетани.

Все же в глубине души жило подозрение, что она не до конца честна с собой. Тому была причина – ее не покидало ощущение, что Адам что-то от нее скрывает.

Она наблюдала, как он курит, пытаясь примерить на него комментарии Мэри. Такие парни часто отталкивают от себя или просто отделываются от девчонок.

К своему ужасу, Наташа осознала, что и то, и другое не так уж невозможно в случае с Адамом.

Адам швырнул меню на стол.

– Ну ладно, – бросил он. – Лучше скажите, сколько я вам должен.

– Нисколько. Я не сделала того, о чем вы меня просили. Послушайте, мы можем попытаться сделать еще одну вещь.

– Что именно?

Она сделала глубокий вдох, обдумывая несколько позитивных предложений.

– Женщины в то время крайне редко оставляли завещание. Однако ее часть наследства должна была отойти кому-нибудь из сестер или брату. Я хочу отследить всех трех.

Казалось, он не особенно обрадовался услышанному. Как и Наташа, которая знала, что напрасно тратит время. Бетани могла ошибочно полагать, что является потомком девушки, написавшей дневник.

Единственный верный вариант – отнести записку в полицию. Полсекунды она размышляла, можно ли это сделать, не поставив в известность Адама. Конечно же, нет.

– Послушайте, только из-за того, что нет прямого кровного родства с Дженет, дневник нельзя считать совсем уж бесполезным. Я хочу еще раз его просмотреть, может, найду что-нибудь. Какой-нибудь ключ, ну, я не знаю, упоминание какого-нибудь адреса или кого-нибудь из пациентов доктора...

Подошла официантка с записной книжкой. Наташа заказала королевских креветок в кокосовом соусе и рис, приготовленный на пару – то, что она уже здесь пробовала. Адам сказал, чтобы ему приготовили то же самое, потом откинулся на спинку стула.

– А что, если я в корне не прав? – Его тон вызвал у Наташи предчувствие, что его дальнейшие слова ей не понравятся. – Россетти положил свои стихи в гроб Лиззи Сиддал в качестве последнего «прости», своего рода большой жертвы. Так? Допустим... я просто рассуждаю. А что, если дневник – это попытка Бетани повторить историю Россетти и Лиззи? Я не удивился бы, если бы она сделала что-либо подобное. Что, если она хотела, чтобы у меня оставался символ, эдакий памятный подарок?

Наташа наполнила оба стакана, стараясь не поддаваться впечатлению от сказанного Адамом.

– Послушайте, – настаивал он, – я благодарен вам за то, что вы сделали. Но, может, нам следует поставить на этом точку? Признать поражение.

Она протянула Адаму стакан.

– Боюсь, это не то, чему меня учили и с чем я могу согласиться.

В награду она получила слабую улыбку, первую за этот номер.

– Это я понимаю.

Как он воспримет, если с Бетани действительно что-нибудь произойдет? Как ты сама сможешь это пережить?

– Расскажите мне о ней побольше.

– Что вы хотите узнать? – в его тоне опять появилась скука.

– Я точно не знаю. Что-нибудь. Все. Какую музыку она любила?

Музыка всегда служила ключом к пониманию души человека.

– Тhe Doors. Джима Моррисона.

Отлично. Джим Моррисон покончил жизнь самоубийством. Но у Наташи тоже были все его альбомы. И виниловые пластинки, и компакт-диски.

– Ей нравилась ее работа?

– Я полагаю, очень. Она знала о цветах много интересного.

Наташа подалась вперед, поставив локти на стол.

– Например?

Он пожал плечами.

– Она рассказывала мне о цыганских похоронах. В частности, о том, что они укладывают цветы в форме «разбитого сердца», с зигзагом из красных роз, символизирующим трещину. Во время Второй мировой войны, говорила она, существовал запрет на транспортировку цветов по железной дороге. Тогда в Ковент-Гарден придумали провозить анемоны контрабандой, в корзинах с брокколи. Я никогда не думал, что у цветов такие поэтические названия: «Звезда Вифлеема», «Крылья Ангела», «Амарант Прекрасный». – Он раскурил еще одну сигарету. – У нее была жестяная коробочка со старинной картинкой, такая, знаете, из-под грушевого мыла или чего-то подобного. Я нашел ее в гардеробе, где она хранила одежду, когда оставалась у меня. Она хранила любую мелочь. Там были билеты – свидетельства наших походов в художественные галереи, снимки-«полароиды», оставшиеся после съемок, клочок бумаги с номером моего телефона, который я дал ей при первой нашей встрече. Она сохранила даже этикетку от капуччино, который купила в тот день, когда мы познакомились.

Бетани его очень любила. Почему же она ушла?

Наташа вспомнила маленькую музыкальную шкатулку с секретным механизмом, в которой в детстве хранила конфеты. Теперь в ней лежали кусочки фольги, оставшиеся от конфеты в форме звезды, которую Маркус купил в Сту Фаер, когда они впервые вместе проводили уик-энд. Она чувствовала себя ненормальной, сохраняя их, но не могла заставить себя выбросить этот мусор.

– Она дала мне фотографию, которую сделала сама в двенадцать лет, – сказал Адам. Он извлек бумажник из кармана и вытащил моментальный снимок, изображавший канал с несколькими лодками.

Наташа перевернула карточку. Икс Бетани – аккуратно было написано черными чернилами на обороте.

Была ли фотография сделана где-нибудь поблизости от того места, где она жила, куда приезжала на каникулы? Куда она сейчас поехала? В Оксфорд? В Кембриджшир, откуда происходят Маршаллы? Сколько каналов в Британии? Слишком много.

– Я спросил, кто научил ее фотографировать, – сообщил Адам. – Был ли это ее отец. Она ответила, что ее отец не научил ее ничему, что она хотела бы узнать. Мы в это время были в кафе, она отказалась доесть ужин. Вместо этого мы сразу ушли, но она так и не сказала, что ее расстроило. Я усвоил урок. И в разговорах старался никогда не упоминать о ее семье.

Она ответила, что ее отец не научил ее ничему, что она хотела бы узнать. Что может заставить человека отказываться говорить о своей семье и зайти так далеко, чтобы сменить фамилию?

– А как вы оказались вместе? Я знаю, что вы встретились в кафе, но что...

– Я купил ей еще чашку капуччино. Потом я предложил пойти ко мне домой. Она сказала «Да».

– Вот так просто?

– Вот так просто! – эхом повторил Адам, передразнивая Наташу. – Она доверяла мне.

Он сделал короткую паузу.

– В Бетани сочетались странные вещи. Иногда у нее возникали сумасбродные идеи. Но во многом она была старомодной. Придерживалась всяких традиций. Ей нравилось ходить и один и тот же ресторан по пятницам, завтракать со мной вместе перед уходом в студию. Она говорила, что ей нравится иметь возможность заглянуть в будущее, которое не слишком далеко. Она терпеть не могла, если я в последнюю минуту менял планы. Что мне приходилось делать довольно часто. Мы никогда не расставались без примирения... Она всегда злилась, просто закипала от гнева, если я опаздывал. И это тоже я делал постоянно. Она буквально выходила из себя, рыдала...

Наташе не нравилось то, что она слышала, но она могла это понять. Страх разлуки. Одна из проблем, от которых страдают приемные дети. Она глотнула немного вина.

– Однажды она попыталась ударить меня, в другой раз по-настоящему упала в обморок, – продолжал Адам. – Потом ужасно извинялась, обещала никогда не переходить границы. Я говорил ей, что не нужно давать обещаний, которые не сможешь сдержать. Что они ничего не значат. Однако, по-видимому, ее это действительно беспокоило.

– В тот день, когда она ушла, вы не заметили ничего необычного?

– Нет. Разве что...

– Что именно?

– Накануне вечером она целую вечность висела на телефоне. У нас один из аппаратов установлен в ванной комнате, она заперлась там, вместо того чтобы использовать телефон в гостиной. Я спросил, с кем она болтала, а она ответила, что ни с кем. Я тогда сказал, что разговаривать сама с собой – первый признак сумасшествия, но она не отреагировала на шутку.

Принесли еду, и разговор прервался. Наташа отодвинула журналы, освобождая место на столе. Она бегло взглянула на заголовки, интересуясь выбором Адама, пока перекладывала прессу на подоконник. «Индепендент» и три глянцевых женских ежемесячника.

Она подняла брови.

– Покупаю их только для того, чтобы посмотреть фотографии.

На стол легла тень, и Наташа посмотрела вверх. Мгновение она пыталась вспомнить, где могла видеть этого мужчину. Потом до нее дошло – Ассоциация специалистов по генеалогии. На нем был тот же пиджак цвета мха поверх черной футболки и брюки в стиле милитари.

Очевидно, он не узнал ее.

– Ну, Адам, ты не собираешься представить нас друг другу?

– Джейк Ромилли, – пробормотал Адам. – Наташа Блэйк.

– А, Маленькая Тайна Адама, – он протянул руку. – Приятно, наконец, с вами познакомиться.

Его голос показался знакомым. Человек, который отвечал по телефону в студии? Он оглядел ресторан. Высокий, крепко скроенный, с зелеными жестокими глазами.

– Хорошее местечко, – он повернулся к Адаму, который взял один из журналов и принялся угрюмо его просматривать. – Я поджидаю подругу, но, похоже, она опаздывает.

– Или не пришла на свидание.

– Может, я тогда присоединюсь к вам?

– Увидимся позже, – сказал Адам тоном, не допускающим возражений.

– Ваш друг? – весело спросила Наташа, когда Джейк Ромилли ушел.

– Своего рода партнер.

– Похоже, вы не слишком его любите.

– Мы очень разные. Хотя он талантливый парень, только очень ленивый. Бросил Итон из-за наркотиков. Считает, что мир обязан ему жизнью. Держится вызывающе со всеми, кто успешнее его в работе, у девушек, в чем бы то ни было.

– Могу поклясться, что видела его в Ассоциации специалистов по генеалогии позавчера.

Адам издал недоверчивый смешок.

– Кого, Джейка? Сомневаюсь.

Наташа подтолкнула к нему тарелку с рисом. Адам переложил сигарету в левую руку, откинулся на спинку стула, изучающе глядя на нее.

– Итак, на чем мы остановились? Теперь, я полагаю, наша очередь, – сказал он тихо. – Расскажите о себе.

– Зачем?

– Потому что я хочу знать. Вы учились в университете здесь, в Оксфорде?

– Да, в колледже Магдалины. Изучала древнюю и новейшую историю. – Она посмотрела на него. – Я думала, мое прошлое не имеет значения.

– Для вас, возможно. – Он посмотрел на нее. Его глаза были невероятно голубыми. – Где вы выросли? В каком-то диком и ветреном месте, я полагаю?

– Не уверена, что вообще выросла.

Старые, как мир, приемчики. Комплименты, личные наблюдения и вопросы, которые заставляют девушку думать, что она интересная, особенная. Адам, по всей видимости, достиг в этом искусстве большого мастерства. Наташа с досадой отметила, что, догадавшись об игре, которую он вел, все-таки попалась на удочку. Поэтому поспешила вернуть разговор к главной теме.

– Вы сказали, что воспоминания не так важны, как мечты. Рассказывала вам Бетани о своих мечтах?

– Она говорила, что у нее нет времени на мечты. Есть ли у вас братья или сестры?

– Как странно... Именно эти вопросы мне задают все клиенты.

– Вы когда-нибудь отвечаете прямо на поставленный вопрос?

– Нет, если я ничего не могу с ним поделать. – Она уже вполне утолила голод, но, продолжая начатое движение, положила себе немного креветок. Соус был густым, от него исходил сладковатый запах. – У меня есть младшая сестра. Родители живут в Дербишире, в краю достаточно диком и ветреном. Этого хватит?

– У них счастливый брак, как вы считаете?

– Странно, что вы об этом спрашиваете. Я думаю, он их устраивает. Мой папа часто бывает в отъезде. Почему вам это интересно?

– Где вы проводили каникулы, когда были маленькой девочкой?

– Последний вопрос, договорились? – У нее было ощущение, что ей не следует все это рассказывать, однако она не была уверена. Почему? Какой вред это может нанести? – Мы ездили в кемпинги на юг Франции, иногда отдыхали в коттедже на побережье в Уитби.

– Идиллическое детство.

– В некотором роде. А как насчет вас?

– Весьма далеко от идиллии, – Адам достал следующую сигарету. – Я полагаю, ваша обычная работа не такая сложная?

Ты можешь сказать это еще раз.

– Нет.

– Бетани говорила, что как-то прочитала, будто генеалогия является самым популярным хобби в Великобритании.

– Более полумиллиона человек увлечено этим делом.

– Профессионалы относятся к любителям с изрядной долей презрениея?

– «Титаник» был создан профессионалами, а Ноев Ковчег построили любители. На самом деле любители составляют главный источник моих доходов. Когда они заходят в тупик или хотят получить совет. Как правило, люди не оставляют генеалогию. Раз начав, ты увлекаешься.

– Я лучше не буду за это браться. – Он изучал янтарный огонек на кончике своей сигареты. – Я – увлекающаяся личность.

– Вы когда-нибудь пытались отказаться от вредной привычки?

Он покачал головой и продолжил:

– Меня никогда не привлекала старина. Наслаждайся, пока можешь, и к черту все последствия.

– Звучит несколько эгоистично.

– Не слишком, если это не вредит окружающим.

– Это всегда мешает.

– Я никак не могу понять, что вы за человек.

Мы оба не можем это понять.

– Почему?

– Вы не похожи на историка. Я удивился, увидев вас в Литтл Бэррингтоне. У вас спортивный автомобиль с открывающимся верхом. Я думал, вы работаете кем-то вроде тележурналистки или рекламного агента.

– Я – сплошной комок противоречий. Хотела стать археологом. Но моя жизнь так или иначе проходит среди руин.

– Жаль это слышать, – он медленно улыбнулся. – Полагаю, вам нравится сообщать своим парням, что они ушли в историю?

– М-м-м. Часто бывает грустно.

– Это почему?

– Хотела бы я сама это знать.

– Может, вы проводите слишком много времени среди старых заплесневелых документов?

– Нет. Современные специалисты по генеалогии имеют хорошую техническую базу и очень сексуальны. Генеалогии сейчас посвящено больше веб-страничек, чем каким-либо другим темам, за исключением, разве что, порнографии.

– Тогда в этом действительно что-то есть. Может, я туда как-нибудь загляну.

– В генеалогию или в порнографию? – Она не поверила, что произнесла эти слова.

– Туда, где, по вашему мнению, веселее.

Наташа уставилась в тарелку. Она почувствовала интерес. Для каких еще фотографий Бетани позировала Адаму?

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Наташа привыкла прокручивать разговоры в голове, чтобы проверить, можно ли было более эффективно вести диалог. Вечер с Адамом ей понравился, и это ее беспокоило. Роман с ним ей ни к чему.

Она добралась домой в половине одиннадцатого, однако не чувствовала усталости. Задернула занавески, разожгла камин, уселась на диван и достала дневник. Совсем другое дело, когда знаешь имя автора. Имя определяет, кто ты есть, причем в то й же степени, что и фамилия. Забавно – женщина, которая выходит замуж и берет фамилию мужа, как будто становится другим человеком. Фотография Бетани лежала между последними страницами дневника.

Через две страницы сестра Дженет, Ада, заболела. Доктор Маршалл поставил диагноз – «брюшной тиф». Дженет всю ночь провела у постели больной.

«Папа сказал, что Ада спрашивала обо мне. Я вошла к ней в комнату и по просьбе папы села так, чтобы мое лицо было хорошо освещено. Я сказала: «А вот и я, милая». Ада открыла глаза очень широко, как будто пыталась что-то разглядеть, но во взгляде не было никакого выражения. Когда я ее поцеловала, ее кожа была холодной и липкой. Мы все постоянно плакали. В семь тридцать вечера вошла мама и пронзительно закричала: «Она умерла!» Я утешала ее, как могла, и налила немного вина. Этим утром мистер Уокинс зашел, чтобы сфотографировать Аду в гробу. Она выглядела очень красивой».

Еще одна ветвь древа обрублена.

В Наташином мозгу всплыла фраза: «В середине жизни мы сталкиваемся со смертью». На самом деле это не относилось к нашему Времени, по крайней мере, к странам Запада. Если ты не медсестра или владелец похоронного бюро, ты далек от смерти до тех пор, пока она не приблизится к тебе самому. Среди Наташиных знакомых-сверстников мало кто близко сталкивался со смертью, иные даже никогда не бывали на кладбище. До того как пять лет назад умерли обе ее бабушки, единственным Наташиным соприкосновением со смертью были похороны старой тети.

Мать Дженет вряд ли предполагала похоронить кого-нибудь из своих детей. Дженет лицом к лицу столкнулась со смертью задолго до своей преждевременной кончины.

Наташа снова взяла в руки дневник.

«Крышка была закреплена парафином. Я всегда думала, что там должны быть гвозди, или винтики, или что-нибудь в этом роде». Простое наблюдение было удивительно впечатляющим. Дочь врача, небрезгливый, прямолинейный врачебный подход.

Все это очень интересно, однако... Изучая рукописи Дженет, Наташа без конца вспоминала о своих словах: «Может быть, в дневнике спрятан еще какой-нибудь ключ». Я хотела бы, чтобы так было.

Аду похоронили на церковном кладбище в Или. По обычаю тех времен женщины не присутствовали на похоронной церемонии, поэтому Дженет, ее младшая сестра и мать остались дома.

Наташа поймала себя на том, что успела привязаться к Дженет. Она надеялась, что та встретит любовь и узнает, что такое счастье, до того как умрет. Через страницу девушка писала: «Мне снилось, чтоятанцую, обнявшись, с мистером Брауном; ужасно неприлично, но кто может запретить видеть сны!»

Наташа положила дневник на колени, откинула голову, расслабила плечи. Лицо Адама всплыло в ее воображении, она прогнала его.

Около трех лет назад, после неприятного и болезненного разрыва с другим человеком, Наташа снова обратилась к психологу. Она уже общалась с ним раньше, когда узнала о своем удочерении, по настоянию родителей. Она осознавала, что это плохая идея и что с ней все в порядке. С отвращением отвечала на надоедливые вопросы. Как насчет физической стороны ваших отношений? Все нормально, спасибо. Как вы считаете, почему вы повели себя именно так, а не иначе? Если бы я это знала, я бы к вам не пришла, не так ли? Она с трудом переносила вмешательство психолога в свою личную жизнь. Конечно, с его точки зрения случай был просто хрестоматийный – приемный ребенок с его нереалистичными ожиданиями, постоянно нуждающийся в том, чтобы проверять чувства каждого, кто приближается к нему, потому что он лишен безусловной любви единственного человека на свете, способного на такую любовь. Приемный ребенок, который обладает запасом любви, но боится любить, потому что даже тот единственный человек предал его. Приемный ребенок, который твердо убежден в том, что не заслуживает любви вообще. И поэтому его влечет к неподходящим, недостижимым людям. Если разложить все вот так, по полочкам, то кажется, что этот комплекс нетрудно преодолеть.

Но следовать старому стереотипу проще. Неподходящий, недостижимый. Адам Мэйсон, безусловно, соответствует этому определению. Она никогда не сможет доверять ему. Наташа снова взялась за дневник. Следующая запись была посвящена забавной сценке с поклонником, мистером Сэндвеллом, чьи ухаживания Дженет явно не приветствовала. Речь шла о «чудовищном» письме, которое поклонник ей прислал.

«Мама прочитала его вслух под восклицания ужаса всей семьи.

Он пишет: «Дорогая мисс Маршалл», извиняется за то, что не написал раньше и сообщает мне, что он намного ниже меня положением (о чем я прекрасно осведомлена). Затем продолжает, чтобы сообщить, что присматривался ко мне несколько месяцев. Он сравнивает меня со звездой в небесах, чувствует, что недостаточно хорош для меня (совершенно верно), но предлагает надеть ливрею и стать моим лакеем или, в качестве компромисса (о, кошмар из кошмаров!) стать и лакеем, и мужем. Письмо заканчивается еще большей чепухой, и, наконец, «Ваш смиренный слуга» – единственная фраза из всего письма, не лишенная смысла!»

Наташа прервала чтение. Она представила себе Бетани, маленькую девочку, которой бабушка показывает дневник, добавив при этом, что с ним надо обращаться очень аккуратно, и которая потом сидит спокойно и ровно, как делают дети, когда боятся разлить молоко или что-нибудь сломать, держа дневник на коленях, не осмеливаясь перевернуть страницу. Почерк, который для детских глаз так же непонятен, как иероглифы.

Пыталась ли она прочитать сама, или бабушка помогала ей, рассказывая о прошлом, может, какие-то истории о Маршаллах и прерафаэлитах? Несомненно то, что подвиги Дженет стали еще более значимыми, когда сама Бетани начала встречаться с мальчиками. Она сравнивала свою жизнь с жизнью Дженет, искала сходство, воспринимала Дженет как друга.

Почему же Бетани оставила дневник?

Почему так дорожила им? Если владелица дневника не была связана с Бетани и ее семьей по прямой линии родства, то должна же быть какая-нибудь другая причина, по которой ее предки передавали эти записи из поколения в поколение?! Он, без сомнения, был для них важен.

Через пятьдесят страниц она обнаружила то, что искала. Замечание, от которого у нее перехватило дыхание.

«Ходила в Академию посмотреть картины Россетти. Перед изображением леди в зеленом платье, перед «Голубой беседкой», стояло вульгарное, примитивное создание – Фанни, которая жила с Россетти и из-за которой его бедная жена покончила с собой. Папа был врачом Россетти. Буквально позапрошлой ночью мистер Мэддокс Браун поднял папу в два часа, потому что у Россетти случился припадок. Он вел ужасную жизнь с тех пор, как его жена умерла, приняв яд. Они были женаты всего два года, потом она обнаружила, что ей больше нет места в сердце супруга. Без сомнения, его горе – не более чем угрызения совести, и два года привидение Лиззи является к нему каждую ночь».

Адам говорил, что Бетани была увлечена именно Лиззи Сиддал, о которой бабушка наверняка ей рассказывала. Лиззи. Примеру которой, по словам Адама, пыталась следовать Бетани. А Лиззи, как утверждают, покончила жизнь самоубийством.

«Из-за которой его бедная жена покончила с собой». По каким-то причинам Дженет, в отличие от современников, не придерживалась распространенного мнения о том, что Лиззи умерла в результате несчастного случая. «Без сомнения, его горе – не более чем угрызения совести».

В некотором роде самоубийство – отличный способ возмездия.

В голове у Наташи всплыла картинка: Бетани в длинном старинном платье, идущая к воде, очень похожая на Лиззи Сиддал, которая в свое время позировала для «Офелии». Две последних лишили себя жизни.

Если Бетани обнаружат мертвой или покончившей жизнь самоубийством, в момент открытия выставки, гвоздем которой станет фотография, изображающая ее бездыханной, ее смерть произведет фурор.

Она встала, подошла к книжному шкафу, достала «Сны прерафаэлитов». Взгляд упал на тонкую книжку в белом переплете, о которой она совсем забыла. Альбом набросков, выставочный каталог из галереи Раскина в Шеффилде, под названием «Портреты Лиззи Сиддал в исполнении Г. Россетти».

Она взяла обе книги, вернулась к столу, открыла предметный указатель в большой книге и нашла два упоминания о Лиззи в главе под названием «Цветок смерти».

«Элизабет Сиддал была олицетворением той красоты, которую прерафаэлиты обессмертили в ряде наиболее выдающихся произведений. Она сохраняет репутацию загадочной, трагической фигуры. Безмолвная, малокровная и болезненная, с копной медно-рыжих волос и печатью меланхолии на лице, она умерла через два года после того, как вышла замуж за Россетти, от передозировки настойки опия, которую она принимала, чтобы облегчить свой недуг».

На титульных страницах были репродукции «Офелии» и «Беаты Беатрикс».

Наташа переводила взгляд с одной картины на другую и видела между ними признаки явного сходства.

В «Беате Беатрикс», посмертной дани Лиззи, дикая птица роняет в ее открытые ладони опиумный мак – символ лекарства, которое убило молодую женщину. Однако цветок смерти не только символизирует память о ней. В ее наиболее известном изображении в виде тонущей Офелии, нарисованном несколькими годами раньше, он выпадает из ее пальцев как предзнаменование.

Под иллюстрацией было написано:

«В выражении ее лица – различные оттенки печали, как будто печать ранней смерти лежит на всей ее жизни», – писал Шарп, в то время как Рикеттс называл Лиззи «хрупким видением, призраком в доме живых». Эвелин Воу считала, что «... ее блеклая красота несла в себе оттенок подспудного разрушения. Она привнесла в произведения Россетти леденящее дыхание разложения и смерти».

Этот образ заставлял поверить в легенду об эксгумации Лиззи, о том, как мало изменений претерпело лицо умершей. Не удивительно, ведь даже при жизни ее красоту сравнивали с красотой покойницы.

Наташа закрыла книгу, взяла сборник портретов и пробежала глазами по тонким карандашным наброскам. Сотни различных вариантов одного и того же лица. На некоторых из портретов изображена голова и плечи в анфас, на других Лиззи нарисована в полный рост. То она откинулась в кресле, с руками, сложенными на коленях, то читала, склонив голову; сидела на полу с поджатыми под себя ногами; или в плетеном кресле, в профиль, на фоне окна. Всегда в одной и той же блузке с высоким воротником и простой длинной серой юбке.

Наброски говорили гораздо больше о художнике, чем о модели, которая на некоторых изображениях казалась почти ужасной. Может, это впечатление возникало оттого, что, как и в случае с Дженет, конец зрителю был уже известен.

Однако Наташа искала не Лиззи Сиддал. Ее интересовала Бетани Маршалл. Как бы ее ни звали.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В детстве Наташа иногда гуляла во сне. Стивен находил ее бродящей ночью по темным коридорам дома, приносил и укладывал обратно в кровать. Иногда утром она обнаруживала, что ноги грязные и поцарапанные, из чего было понятно – ночью она босиком выходила в сад.

Наташа была твердо уверена в том, что много лет с ней этого не случалось. Но когда она проснулась около семи часов утра и спустилась, чтобы сделать чашку чая, то испугалась, не началось ли это снова. Когда она дошла до прихожей, поток холодного воздуха ударил ей в лицо. Воздух был морозным, кроме того, из гостиной доносился шум, легкое постукивание. Она толчком распахнула дверь. На улице было еще темно.

Окно было широко открыто, тяжелые шторы легонько покачивались. Звук, который она услышала, издавали металлические крючки занавесок, позвякивавшие на рейке. На столе лежала открытая книга с набросками Лиззи Сиддал, страницы гуляли туда-сюда. Наташа замерзла, стоя в одной футболке. Наверное, ослабла защелка и окно само по себе открылось от ветра. Наверное.

Она накрепко заперла щеколду. Защелка была крепкой. Какой же силы должен быть толчок, чтобы она открылась сама по себе? Внутренний голос ответил: этого быть не могло. Тогда что случилось? Если бы она ходила во сне, то это был первый раз, когда она пыталась войти в окно, а не в дверь.

Наташа плотно задернула занавески, взглянула на портрет Лиззи. С треском захлопнула книгу. Чувствуя себя, как актер на сцене, взяла с подоконника большой оловянный подсвечник. Обошла кухню, заглянула за дверь. Потом поднялась наверх. В доме кроме нее никого не было.

Она полностью проснулась, хотя по-прежнему слегка дрожала. Вернулась на кухню, сделала большую чашку чая, подошла к письменному столу и включила компьютер. Яркий экран придавал уверенность. Дожидаясь, пока загрузится программа, Наташа смотрела на заставку, которую установила на рабочий стол – цветы и спирали.

Она быстро написала имя «Маргарет Вуд», обвела его кружком. Маргарет работала архивариусом в Государственном архиве в Кью. Она, как сказала Наташа Бетани там, у реки, занималась углубленным изучением жизни и семьи Лиззи Сиддал, используя результаты переписи и сертификаты Государственного архива. Может, позвонить ей – неплохая мысль. Хотя вряд ли нормальный человек так рано приезжает на работу.

Она загрузила электронную почту, просмотрела сообщения, начиная с тех, которые были выделены красным.

Ей нравилось получать письма и открытки от Стивена, когда он был в экспедициях. Раньше они с Маркусом постоянно обменивались письмами по электронной почте. Шутки и анекдоты о том, что с ними происходило, просто слова приветствия. Теперь – только маленькие уколы разочарования каждый раз, когда ящик оказывался пустым.

Макинтош просигналил, что получены новые сообщения. В первом письме содержалось новое деловое предложение, на которое Наташа быстро ответила, указав срок исполнения и стоимость проекта. Была также короткая записка от Стивена, сообщающего о получении согласия библиотеки Шеффилдского университета на использование ее фондов в качестве источника интересных исторических фактов. Забавное письмо от друга с парой шуток. Цитата из «Тайдсвилл Пэриш Ньюз»: «Приносим свои извинения за типографскую ошибку в последнем издании, в котором мы рассказали о мистере Томе Роджерсе как о детективе полицейских сил. Он, конечно же, является детективом полицейского фарса». И наконец, записка от Уилла, напоминавшего ей о том, что в субботу состоится вечеринка.

Она распечатала шутку и повесила на доске над столом, записала заявки и переписала университетские материалы в папку для входящих документов. Ответила Уиллу, что увидится с ним на выходных.

В начале своих исследований Наташа ознакомилась с информацией, содержавшейся в директории генеалогических расследований, разослала электронные письма пол-дюжине исследователей, которые указывали, что интересуются семьей Маршаллов. Последние письма пришли от двух из них – парня из Кентербери, который сообщил, что делал кое-какую работу по глочестерширским Маршаллам и не обнаружил никаких записей о связи между ними и Маршаллами с Сэвил Роу. Его не интересовали ныне живущие потомки Маршаллов.

Второе письмо было от женщины из Кембриджа. Она писала:

«Здравствуйте, Наташа! Была рада получить ваше письмо. Моей маме сейчас за девяносто, и ее разум, к сожалению, не настолько светел, как раньше. В молодости она провела много времени, изучая наше генеалогическое древо, и я очень хорошо помню из детства, что мне показывали могилу доктора Джона Маршалла в Или, говорили, что он – из нашей семьи. К сожалению, моя мама этого не помнит, поэтому я не могу вам больше ничего сказать в этой связи. Однако когда-то мама мне рассказывала, что общалась с родственниками из некоторых ответвлений семьи Маршаллов. Она говорит, хотя я должна снова подчеркнуть ее возраст и состояние здоровья, что помнит о том, что слышала о маленькой девочке по имени Бетани».

Одно только прочтение этого имени вызвало у Наташи ощущение радостного подъема.

«Я попыталась проверить некоторые из маминых контактов, хотя, боюсь, многие из них устарели. Если из этого что-нибудь выйдет, я, безусловно, сообщу вам об этом».

Наташа написала ответ со словами благодарности.

Борис стоял у двери в ожидании прогулки. Наташа быстро оделась, схватила яблоко, чтобы съесть его на ходу.

Становилось все светлее, появились первые проблески солнечного света – тоненькая полоска бледно-голубого неба на горизонте над деревьями. Низко опустившийся туман придавал Сноузхиллу сходство с королевством в облаках.

Когда Наташа ложилась в постель вовремя, ей нравилось просыпаться рано утром. Зарождающийся день был таким чистым... Однако сегодня, как обычно в последнее время, рассвет принес усталость и головную боль. Поэтому свежесть казалась сыростью, возникало ощущение, что ее вырвали из тепла и безопасного уюта.

Лиззи Сиддал тоже страдала бессонницей, а потом она уснула навсегда.

Люди с давних времен связывали понятия сон и смерть. Смерть часто называют сном в эпитафиях, стихах и молитвах. Весь смысл в том, что сон – это своего рода смерть, а смерть – долгий сон, от которого можно однажды проснуться. Существовало поверье, что во время сна душа отделяется от тела и отправляется к другим духам.

Она помогла Борису перебраться через забор, – немного смешная процедура – потом перелезла сама, пошла размеренным шагом. Ходьба сродни плаванью: если задашь себе правильный ритм, то кажется, что можно идти вечность.

У нее нет времени сидеть на месте и ждать, придет ли какая-нибудь информация через директорию генеалогических расследований. Должен быть еще какой-нибудь способ, которым она могла бы воспользоваться.

Борис помчался за палкой, брошенной маленьким мальчиком, одетым в школьный пиджак, который выгуливал немецкую овчарку. Обе собаки достигли ее одновременно, но Наташа позвала, и Борис вернулся. Маленький мальчик прокричал «спасибо», а Борис помчался к большой луже и с брызгами пронесся по своему отражению в воде.

Наташа приняла решение. Если не удается найти искомое там, где оно находится с наибольшей долей вероятности, ищи в неожиданных местах. Она позвонит Маргарет Вуд и договорится о встрече. Потом она спросит Мэри, сможет ли та совершить путешествие в архивы в Глочестере, чтобы проверить наличие записей о брате Дженет, Джоне, и маленькой сестре Элеоноре, которые обладали преимущественным правом на наследство. И она пошлет электронное письмо Тоби с просьбой произвести кое-какие раскопки в архивах прерафаэлитов в его излюбленном месте, Британской библиотеке, чтобы найти какое-нибудь подтверждение связи между Лиззи Сиддал и Маршаллами. Закончив с этим, она поедет на Бродвей-стрит поплавать. Может, пригласит Мэри и Джеймса на ужин. Заодно возьмет Мэри с собой в бассейн, если та согласится.

Наметив план действий, она почувствовала себя лучше.

Вернувшись домой, Наташа открыла в компьютере архив телефонных номеров, нашла номер Маргарет и поставила отметку о встрече с ней завтра в десять.

Она сняла трубку и заметила, что на автоответчике мерцает огонек. Еще одна ранняя пташка объявилась, пока она гуляла. Она нажала на клавишу «Воспроизведение».

Застыла.

Молодой, резкий, слегка приглушенный голос мужчины, который явно не хотел быть узнанным: «Она не хочет больше с ним быть никогда. Отвяжитесь от нее, понятно? Оставьте ее в покое».

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Набрав в легкие воздуха, Наташа плыла под водой.

Она вынырнула на воздух, в свет и шум.

Она никогда раньше не чувствовала, что глубина так реальна.

Она должна сделать это прямо сейчас. Сказать Адаму, что ничем не может ему помочь.

Во что она позволила себя впутать? Простая размолвка между влюбленными, с определенной долей вероятности приведшая к самоубийству... Однако могло статься, что Бетани ушла от Адама к другому мужчине и боялась сказать ему об этом. И то, и другое предположение имело под собой реальные основания.

Попытайся снова. Кто-то не хочет, чтобы ты совала нос в это дело, не хочет, чтобы Бетани нашли. Телефонный звонок был предупреждением. Наташа теперь поняла, о чем пыталась сказать ей Мэри. Ну чем не сюжет для очередного детективного телешоу? «Записка о самоубийстве» была надувательством, фикцией. Потому что Бетани уже мертва и некто пытается создать впечатление, будто она по собственной воле ушла из жизни.

Все это выглядело нелепо. Тогда почему она позволила себя напугать?

Мэри подошла к краю бассейна, спустилась по ступенькам. Ее круглый живот скрылся под водой. Она доплыла до глубокого места, перевернулась и откинула голову назад. Белизна кожи на фоне голубой воды, глаза открыты, волосы облаком окружили лицо.

В тот день Адам сказал Бетани, что утопление – самый спокойный путь к смерти.

Потрясение в глазах Бетани, когда она вышла из Виндраша. Неужели, пройдя через этот опыт, она поняла, как это происходит в реальности?

Конечно, однажды каждый оказывается на волосок от смерти... Одно время Наташа училась задерживать дыхание под водой, считая секунды, проверяя, как долго она может оставаться без воздуха. И однажды замешкалась... Запас воздуха был израсходован, давление в грудной клетке увеличилось, она почувствовала головокружение. Она едва не утонула, прекратив издеваться над собой буквально за пару секунд до беды.

Неожиданно ей захотелось увидеть фотографии, которые Адам сделал в Литтл Бэррингтоне.

Если она сейчас пребывает в нерешительности, то только потому, что напугана. Нельзя позволять кому-то контролировать твои действия. Лучше бы она разозлилась, это более конструктивное чувство. Наташа попыталась разбудить в себе ожесточение. Он смел ей угрожать! И посмел вообразить, что сможет ее запугать!

Она позвонила Адаму в студию из фойе гостиницы. Ответил самоуверенный женский голос. Девушка представилась: Энджи, помощница Адама.

– К сожалению, его сейчас нет.

– Вы не знаете, свободен ли он завтра?

– Он будет занят в течение следующих двух дней.

– Как насчет пятницы?

– По плану у нас съемка, которая может закончиться около пяти.

Последние дни перед открытием выставки.

– Пожалуйста, передайте, что я бы хотела увидеться с ним.

– Конечно, передам. Однако в случае с Адамом не стоит надеяться, что вы обязательно увидитесь. – Ее тон был недоброжелательным.

– Не беспокойтесь, я как-нибудь с этим разберусь.

– Ваше имя?

– Наташа Блэйк.

На другом конце повисло секундное молчание, по которому Наташа догадалась, что девушка ждала дальнейших указаний. Но она сказала только «спасибо и до свидания».

Интересно, не встречались ли Энджи и Бетани в студии? Почему-то ей подумалось, что Адам должен был бы сделать все возможное, чтобы этого не случилось.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Как правило, Наташа бывала в Лондоне пару раз в месяц, иногда – раз в неделю. Поэтому она привыкла организовывать свой маршрут так, чтобы с максимальной пользой использовать время. Она уже свыклась с ощущением «постоянного пассажира». Она приехала достаточно рано, чтобы припарковать машину возле здания вокзала и присоединиться к остальным вояжерам в вагоне-ресторане. Она вспомнила, как Арнольд однажды сказал: «Ты ездишь в город на хорошо оплачиваемую работу, чтобы приобрести домик в деревне. Мир сходит с ума».

Она выпила чашку обжигающе-горячего кофе и стала смотреть на поля, сменившие пригороды. Водонапорные башни в Дидкоте вырисовывались на фоне равнины как фантастические космические корабли. Зазвонил мобильный телефон, причем номер не был зафиксирован в меню. Она нажала на кнопку «ответить», сказал «Алло!», однако ответа не последовало. Она вслушалась в потрескивающую тишину. Подождала несколько секунд, потом нажала на сброс. 1471. Номер не отвечал. Она подумала, не тот ли это человек, который оставил сообщение на автоответчике. Еще одна попытка нагнать на нее страху?

– Боюсь, я ее не знаю, – сказала Маргарет Вуд, изучая фотографию, которую дала ей Наташа.

Они купили по упаковке овощей, жаренных во фритюре, и по пластиковому стаканчику горячего шоколада и устроились на скамейке неподалеку от Государственного архива. Лебеди, гуси, утки и самка шотландской куропатки выбирали корм из зарослей камышей. Темза находилась сразу за полотном железной дороги, за живой изгородью, близкая, но невидимая. Прямо перед ними раскинулось искусственное озеро, с насыпным островом посередине, и бетонным водопадом, окруженное мощеной площадкой и лужайками, за которыми выстроились светлые кирпичные здания Государственного архива, содержавшего в своих стенах девяносто три мили документов, о чем только что напомнила ей Маргарет.

Здесь было бы очень мило, если бы не громкий рев аэробусов, идущих на посадку в Хитроу. Они летали так низко, что Наташе захотелось помахать пассажирам рукой.

Она забрала у Маргарет фотографию.

– Ее зовут Бетани Маршалл. Скажите, пожалуйста, может быть, она звонила или писала вам?

– Да, был один звонок. Сама я с ней не говорила – коллега подробно записала ее просьбу. Это было перед Рождеством. Девушка хотела, чтобы я прислала ей...

– Информацию о Лиззи Сиддал.

Маргарет выглядела несколько озадаченной.

– Да..

Наташа едва сдерживала волнение.

– Значит, она дала вам свой адрес.

– Только электронный.

Естественно. В кибер-пространстве ты можешь представиться кем угодно.

– Не могли бы вы дать его мне?

– Почему бы и нет, – Маргарет сощурила глаза. – Я знаю вас достаточно давно, чтобы доверять. Я попросила ее позвонить мне, чтобы договориться о встрече, во время которой я могла бы передать необходимые материалы. Однако с тех пор она не объявлялась. Вы хотели спросить меня о...?

– Да, действительно, я хотела поговорить с вами именно о Лиззи Сиддал.

– Эта точно не позвонит.

Наташа улыбнулась.

– Что подтолкнуло вас к изучению ее жизни?

Маргарет сделала глоток.

– Друг пригласил меня на выставку прерафаэлитов в Тейте. Несколько лет назад. Там была одна картина с Лиззи Сиддал, называлась она «Клерк Саундерс». Сценка из «Песеншотландской границы» Вальтера Скотта: женщина стоит перед призраком своего казненного возлюбленного. Картина производила большое впечатление, образы были слишком жесткими и резкими, но по-своему красивыми, очень насыщенными. Меня поразил один факт – Лиззи была единственной женщиной на всех картинах. Я прочитала о ней в каталоге, нашла сведения в паре книг. Ее личность заинтриговала меня, тем более что все биографы и современники считали ее весьма загадочной особой. Однако разные источники предлагали читателю прямо противоположную информацию. И я подумала: раз уж она считается выдающейся женщиной-художницей викторианской эпохи, то кто-то же должен составить очерк ее жизни! Не правда ли?

– Да.

– Я начала с исследования обстоятельств ее рождения, замужества и смерти, как обычно. Имя ее отца упоминается в каталоге торговых фирм – он торговал ножами и сопутствующим товаром в Шеффилде, а затем переехал в Лондон. Согласно данным переписи Лиззи Сиддал проживала в доме по Олд-Кент-стрит. Тут же находим запись о ее замужестве, указание профессии – художник-живописец, Четмен Плейс, 10. Упомянута также ее подруга, Эмма Мэддокс Браун, которая находилась в доме во время переписи. – Маргарет сделала паузу, дожидаясь, пока мимо прогремит поезд на Ричмонд. – Конечно, когда генеалогия не была такой популярной, люди не видели в приходских метрических книгах и результатах переписи источник достоверной в историческом плане информации. Я написала об этом в статье для журнала «Семейные истории». Эту статью я отослала Бетани.

Наташа заметила, что, помимо обручального кольца и перстня с сапфиром и бриллиантом, Маргарет носила третье, усыпанное крошечными изумрудами, сверкавшими подобно кошачьим глазам – кольцо вечности, символ бесконечной любви, которое, казалось, давно вышло из моды. Оно создавало интересный контраст с деловыми манерами Маргарет.

– Могу найти заметки, которые я делала, пока писала статью, если они вам пригодятся, – сказала Маргарет. – Мне понадобится день-два. Я знаю, где они находятся, или, по крайней мере, в каком ящике, дело только в том, чтобы найти время. Сейчас у меня гостит дочь со своими малышами, они останутся до выходных, так что вечера у меня довольно беспокойные.

Она отломила кусок хлеба и бросила его в воду. Утка жадно схватила его, что послужило сигналом для остальных. Птицы дружно устремились к этому краю водоема. Утка торопливо тормошила хлеб.

– Судьбу Лиззи было довольно легко проследить, – продолжала Маргарет. – Я удивлялась, почему никто не сделал этого до меня. Исследование заняло немного времени, но я довела дело до конца, хотя, должна признать, в итоге получился сырой набросок, не более того. – Она улыбнулась. – А что интересует вас, Наташа? Эта девушка, Бетани, она ваша клиентка?

– Своего рода. Для Бетани Лиззи – кумир, навязчивая идея. – А что, если дневник явился средством для повторения истории Лиззи и Россетти? Вполне в ее духе...

– Я предположила, что, больше зная о Лиззи, я смогу лучше понять Бетани. Кроме того, в Лиззи Бетани могла увидеть пример для подражания.

Эта мысль пришла к Наташе спонтанно, и она поняла, что одновременно надеялась на это и страшилась этого.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

– Люди викторианской эпохи превращали смерть в торжественный ритуал. Обряд погребения был преобразован в роскошную торжественную церемонию. Даже представителей низших сословий хоронили с большой помпой. Родственники умершего надевали черные одежды, вуали и креповые ленты, в катафалки впрягали черных лошадей, головы которых украшались высокими черными плюмажами из страусовых перьев.

Экскурсовод сделал паузу. Наташа стояла между ним и вторым (и единственным) членом экскурсионной группы на широком мощеном дворе в западной части лондонского кладбища Хайгейт. По Свэйн-Лейн они дошли до красиво оформленного входа, украшением которого служила неоготическая часовня с зубчатыми парапетами, стрельчатыми окнами, башенками и витражами. Неподалеку была расположена восьмиугольная колокольня с центральным арочным проходом, витиеватыми двустворчатыми железными воротами, через которые когда-то двигались похоронные кавалькады.

В ранних январских сумерках подобные картины легко вставали перед глазами.

Выйдя из Государственного архива, Наташа изучила схему метро, подсчитала число остановок до Пэддингтона. С каким бы удовольствием она уехала поездом в два пятнадцать! Однако на этот раз ее глаза искали на сложной схеме черную, северную линию, петляющую наверх, в противоположном направлении, к Хайгейту.

Экскурсоводом был мужчина лет сорока пяти с волосами песочного цвета, по имени Майкл. Кроме нее прослушать экскурсию изъявил желание молодой человек в длинном твидовом пальто, назвавшийся Найджелом Муром. Врач, недавно назначенный в больницу в Миддлэсексе, с добрым, внушающим доверие лицом и круглыми очками, глядя на которое легко представить, какое облегчение приносит больным общение с ним.

Их подвели к лестнице с широкими пролетами, ведущей к покрытому лесом кладбищу.

– Кладбище открыли в двадцатых годах девятнадцатого века, – объяснял Майкл, пока они шли. – Однако со временем на церковном дворе не осталось свободного места. С ростом населения участки были буквально переполнены, возникла реальная угроза того, что разлагающиеся трупы приведут к распространению болезней. Эпидемия холеры 1865 года вспыхнула исключительно оттого, что гниющие в земле тела заразили питьевую воду. Тот случай, когда мертвые убивают живых. Хайгейт отличался от других мест массовых захоронений тем, что был спроектирован архитекторами и дизайнерами по ландшафтам.

Наташа обычно с интересом разглядывала могилы, останавливалась, чтобы прочитать надписи. Часто это было необходимо ей для работы, но иногда она делала это просто так. Ей нравилась наводящая на размышления неповторимая красота кладбищ, истории, которые ей рассказывали камни. Она никогда не боялась оставаться здесь одна, даже если на окрестности опускалась темнота.

Однако это кладбище несколько отличалась от других – огромное, таинственное, наводящее ужас.

Вечнозеленые деревья разрослись до гигантских размеров. Их ветви походили на подсвечники и скорее ограждали могилы от света, чем давали тень. Все вокруг было увито вездесущим плющом, темными ползучими растениями и переплетенными стрелами подлеска. Статуи ангелов-хранителей с распростертыми крыльями, изогнутые кельтские кресты и готические шпили наклонились под разными углами, крученые, опрокинутые, оторванные от земли разросшимися стволами и корнями, отчего создавалось впечатление, будто обитатели могил восстали из мертвых и попытались сбежать.

Майкл рассказывал о растущей популярности крематориев, толкающей кладбища к финансовому краху, следствием чего являлось полное запустение территории и отсутствие должного ухода за растениями. «Места вечного отдыха» часто подвергались набегам отважных гуляк, которые забирались сюда в День всех святых. Имели место и случаи вандализма: негодяи вскрывали склепы, взламывали гробы. Хайгейт стал меккой оккультизма, вуду, черной магии и охотников за вампирами.

Легко понять, почему.

– Было принято решение закрыть кладбище, вывезти останки и застроить эту землю, – добавил Майкл. – Однако группа добровольцев добилась его отмены, и благодаря им Хайгейт получил статус природного заказника, стал приютом для сотен насекомых, редких бабочек, лесных цветов и папоротников.

На протяжении экскурсии Найджел Мур постоянно заглядывал в путеводитель, держа его очень близко к лицу, проявляя живой интерес к захоронениям многочисленных известных медиков.

– Да, хорошенькое место, чтобы болеть, когда ты уже умер, – улыбнулся Майкл. – Множество духов выдающихся докторов придут поприветствовать тебя: Роберт Листон, который первым провел операцию под эфирным наркозом; Генри Джеймс, ратовавший за свежий воздух; Роберт Хилл, настоявший на том, чтобы душевнобольных перестали считать отбросами общества.

– А нет ли здесь могилы доктора Джона Маршалла? – спросила Наташа.

Молодой врач проверил список. Фамилия «Маршалл» в нем не значилась.

– Он ваш родственник?

Наташа объяснила, что она специалист по генеалогии, исследующий родословную клиента.

Однако такого «жильца» на кладбище не оказалось.

– Египетская аллея, – объявил Майкл.

Наташа взглянула в указанном направлении. Руины экзотического замка или, быть может, древних пирамид, увитые плющом и диким виноградом. Вход в аллею был выполнен в форме арки, покоящейся на гигантских колоннах с каннелюрами. Здесь все напоминало о былом величии.

Наташино сердце учащенно забилось, когда они ступили на эту длинную узкую улицу Мертвых. Подобно туннелю, прорытому в крутом склоне горы, она была занавешена темной листвой. Вдоль дорожки тянулись металлические воротца, ведущие к приподнятым террасам склепов.

Она смотрела на имена тех, кто покоился здесь. Мечта специалиста по генеалогии. Полный набор призраков членов целостных кланов, до дюжины в одной семье, в течение столетий собиравшихся здесь, даже если при жизни им никогда не довелось встретиться.

– Хайгейт замечателен тем, – продолжал рассказывать Майкл, проследив за ее взглядом, – что здесь посетитель получает возможность постичь реальный смысл семейных уз – именно здесь все члены рода, все поколения наконец объединяются.

Может, именно это и происходит на небесах? Возвращались они другим путем. Наташа спросила Майкла, давно ли он здесь работает.

– Десять лет. Я – один из немногих постоянных работников. Сейчас числюсь управляющим участком. Раньше я работал в Сити.

– Необычная смена профессии.

– Я искал то, что будет мне интересно.

«Да, весьма необычное пристрастие», – подумала Наташа.

– Намного лучше, чем просиживать целый день в офисе. Целый день я на свежем воздухе, проверяю, все ли в порядке, организую похороны.

– Здесь по-прежнему хоронят? – спросил Найджел Мур.

– Время от времени.

Они подошли к овальной аллее, окружавшей луг дикорастущих цветов. Потом свернули на дорожку, уводящую в сторону от поляны, и пошли гуськом, пробираясь через густые заросли молодых деревьев и кустарников.

Майкл остановился и повернулся к ним.

– А вот и она.

Наташа подошла поближе и остановилась у него за спиной. Ее первой реакцией было смутное разочарование – она ожидала увидеть нечто более изысканное. Маленькая могила, отсутствие каких-либо украшений, нет даже памятника или статуи. Она едва разобрала имя Лиззи, поскольку надпись, выгравированная на плоском камне, местами стерлась и растрескалась.

Когда читаешь о ком-то или исследуешь чью-то жизнь, всегда тянет посмотреть место, где упокоено тело человека. Наташа на мгновение задумалась о жизни Лиззи, пытаясь отделить живую женщину от легенды.

– Здесь произошло одно из наиболее известных и романтических событий в истории искусства, – сообщил Майкл.

Они втроем встали вокруг маленькой могилы в сгущающейся темноте, так, как однажды люди уже стояли здесь.

Наташа успела прочесть отчет об эксгумации Лиззи Сиддал в путеводителе, ожидая начала экскурсии. Октябрьской ночью 1869 года пятеро мужчин пришли к ее могиле. Должно быть, сначала ненадолго замерли в молчании. Наверняка они взялись за это дело с неохотой. Погода соответствовала месту и настроению – тоскливая осень, моросящий осенний дождь, свет фонарей и небольшого костра, который они разожгли рядом с могилой, чтобы согреться.

Данте Габриэля Россетти, приказавшего извлечь из земли гроб с останками жены, здесь не было.

Вполне понятно, почему присутствие на кладбище той ночью было для него невыносимым. К тому времени он наверняка уже успокоился и успел тысячу раз пожалеть о своем безрассудном порыве любви и скорби.... Снова и снова возвращался к нему образ мертвой жены, лежащей в открытом гробу в мастерской. Он подошел к ней, держа в руке маленькую книжечку в сером переплете, – единственный рукописный экземпляр сборника стихотворений. Он положил книгу в изголовье, на ее знаменитые золотисто-рыжие волосы, сказав, что ему больше не нужны эти стихи.

С того момента прошло шесть лет, и на смену благородному порыву пришли другие устремления, другие желания. Но шесть лет – достаточно долгий срок, и люди, присланные выполнить эту работу, были поражены состоянием, в котором обнаружили тело и книгу. Трудно представить себе, о чем думали мужчины, нанятые похоронной компанией, когда сдвигали тяжелую могильную плиту. Какое-то время ушло на извлечение гроба Лиззи из земли. Когда появилась надпись на черной дощечке, в яму опустили веревки, обвязали ими гроб и общими усилиями вытянули его из могилы. Потом они должны были выполнить самую страшную часть задания – открыть крышку.

Кому-то пришлось просунуть руку в гроб и извлечь книгу. Его пальцы, должно быть, наткнулись на волосы покойной. По словам очевидцев, в свете огня они сохранили свой чудесный цвет и блеск. Яркая, как пламя, прядь обвила книгу. Россетти пытался оправдать свои действия, говоря, что если бы Лиззи могла, то сама бы подняла крышку гроба, чтобы вернуть рукопись на свет божий.

Находясь в подобном месте, эту картину легко представить: бледная бесплотная рука поднимается из гроба и между темных деревьев распространяется запах тлена. Чувствуется присутствие чего-то, что не несет в себе злобы, но и не ассоциируется с покоем и умиротворением.

Что должен был почувствовать Россетти, когда снова увидел эту маленькую серую книжицу, пропитанную могильной сыростью, поточенную червями, источающую запах разложения?

По крайней мере, он не видел ее лица в мерцающем свете фонарей. Было бы намного страшнее увидеть нетронутую тленом женскую красоту, чем столкнуться с ожидаемым видом голого черепа или разложившейся плоти. Не был ли рассказ о ее нетленном теле мифом? Дата смерти Лиззи – 11 февраля 1862 года. Наташа непроизвольно сжала в кармане желтый листок, на котором Маргарет написала адрес электронного почтового ящика Бетани. Он мог показаться бесполезным, но давал ощущение реальной связи, делавшее Бетани по крайней мере чуточку ближе.

Наташа начала изучать надписи на могильных камнях и осознала, что некоторые из дат погребения были совсем недавними. Стертые временем письмена расшифровать оказалось труднее, однако во многих случаях этого и не требовалось. На надгробиях повторялась одна и та же фамилия. И это ее поразило. Габриэль Россетти, его отец. Фрэнсис Лавиния Россетти, его мать. Кристина Россетти, сестра. Вильям Майкл Россетти, брат. Габриэла, дочь двадцатого века, – маленькая девочка, названная в честь своего знаменитого предка. Еще один Габриэль Россетти, умерший менее тридцати лет назад, в 1974 году. Они все были здесь. Все его кровные родственники. И к ним он прислал свою жену, которую судьба связала с ним узами непродолжительного брака и которая при жизни никогда не была с ними близка. Но при весьма примечательном повторении единственной фамилии еще более заметным было отсутствие самого важного члена клана.

– Какая жалость, что самого Россетти здесь нет, – заметил Майкл. – Безусловно, он должен был быть похоронен здесь. Каждый, кто сюда приходит, удивляется, не найдя могилы знаменитого художника.

– Где он похоронен?

– В Бирчингтоне, в Кенте. Он дал четкие и определенные инструкции не хоронить его здесь ни в коем случае.

Вполне понятно, из каких соображений.

Неужели Россетти боялся духа Лиззи? Чувствовал вину за ее смерть или стыдился того, что избегал ее могилы? Не потому ли на протяжении остатка жизни его преследовал призрак умершей жены, и он боялся, что его душа не обретет покоя, если их тела будут лежать рядом? А может, потому, что после надругательства над ее могилой Хайгейт стал постоянным героем его ночных кошмаров?

Около надгробия она заметила еще кое-что. Имя Лиззи заслоняла маленькая баночка со свежими маками. Наташа судорожно вздохнула.

– С вами все в порядке? – озабоченно спросил Найджел Мур.

Мгновение она не могла поднять глаза, пока не почувствовала прикосновение его руки.

– Все нормально, – она вымученно улыбнулась. – Спасибо.

Майкл тоже встревоженно смотрел на нее. Наташа вдруг вспомнила, для чего пришла сюда. Она вынула из кармана фотографию и протянула ему.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить, не эта ли девушка принесла сюда цветы?

Он неодобрительно нахмурился.

– С начала недели вы – второй человек, который спрашивает меня о ней.

– Что вы этим хотите сказать?

– Один парень приходил сюда и показывал мне похожую фотографию.

Адам?

– Как он выглядел?

Майкл напрягся.

– Довольно молодой. Темноволосый. Слегка неряшливый. В бейсболке и джинсах.

Не Адам.

Он еще раз посмотрел на фотографию.

– С ней связано что-то необычное?

– Хотела бы я это узнать.

– В общем, я сказал тому парню, что не видел ее здесь раньше. Однако я не совсем в этом уверен. Каждый, кто сюда приходит, хочет увидеть могилу Лиззи Сиддал, но если это большая группа, то мы не можем за всеми уследить. Как видите, многие посетители приносят букеты. Но чаще всего в этом нет необходимости. Видели бы вы это место весной! Всюду ковер из первоцветов и калужниц.

Но сейчас-то здесь не было цветов, только несколько срезанных маков...

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наташа сидела перед экраном компьютера почти целый час. Она набрала уже с десяток сообщений, но, подумав, стерла все до единого. «Привет, Бетани. Пишу, чтобы поинтересоваться, к какому решению Вы пришли после нашей встречи». Слишком официально. «Привет, Бетани. Я провела кое-какие исследования, смогла идентифицировать автора вашего дневника». Потом просто написала: «С вами все в порядке?» и, не задумываясь, выбрала опцию «Отправить».

Модем был все время включен, однако новых сообщений не поступало. Молчала и Сью Мелланби из Кембриджа, мама которой полагала, что помнит маленькую девочку по имени Бетани.

Уже почти стемнело, когда Наташа приехала в Оксфорд. Как всегда по пятницам на улицах было полно студентов уезжавших из города, которые, смеясь и болтая, толпились в ресторанах, винных погребках и кинотеатрах. Иногда, особенно по вечерам, Наташа скучала по городской жизни. Стоя на тротуаре Бьюмонт-стрит, она на мгновение испытала острое желание снова стать частью шумной студенческой толпы, для которой и этот вечер, и вся жизнь была наполнена будоражащими кровь безграничными возможностями. Но, когда она жила той жизнью, половинка ее души стремилась стать взрослее и мудрее, стремилась к определенности и стабильности. В общем, с тех пор она повзрослела.

Дом стоял на несколько метров дальше Рэйлхауза, в середине Редженси-стрит. Слева к нему притулился офис бухгалтерской фирмы, справа – кабинет дантиста, о чем прохожих извещали блестящие латунные таблички. Надпись на канареечно-желтой двери, перед которой она остановилась, гласила: «Архитекторы Беннет и Гибсон». Наташа засомневалась, этот ли дом ей нужен.

Неожиданно дверь открылась и вышла девушка с мелированными светлыми волосами в синем брючном костюме, с трудом удерживая под мышкой огромную пачку конвертов. Повернувшись, чтобы закрыть дверь, она все-таки их уронила – конверты разлетелись по ступенькам и по тротуару. Девушка выругалась. Наташа бросилась на помощь, и спустя мгновение они вместе ползали на корточках по земле.

– Спасибо. Я забыла сделать это утром. Все эти документы необходимо отправить сегодня, – объяснила девушка с благодарной улыбкой.

Наташа помогла ей донести конверты до почтового ящика, расположенного на противоположной стороне улицы. Когда они возвращались, она спросила, нет ли в здании фотостудии.

Девушка окинула ее скептическим взглядом:

– Вы ищете Джейка или Алекса?

– Нет, Адама.

– Вы фотомодель?

– К сожалению, нет.

– Его студия в подвале.

Вниз, минуя решетку, вели узкие каменные ступеньки, слабый свет проникал через полуподвальное окошко. Наташа с трудом разглядела едва заметную табличку – полоску белой бумаги под плексигласом с надписью «Студия. Т.R. Пожалуйста, звоните».

Она нажала хромированную кнопку, и домофон ожил: металлический женский голос отчеканил:

– Алло?

– Наташа Блэйк. Назначена встреча с Адамом Мэйсоном.

Несколько секунд молчания, затем:

– Входите.

Щелкнул замок, Наташа толкнула тяжелую дверь.

В темноте этой пещероподобной комнаты, с единственной ослепительной точкой света посередине, она сразу потеряла ориентацию. Потом с трудом различила во мраке силуэты гигантских зонтиков, покрытых серебристым материалом, и женскую фигуру с бледным лицом и красными губами. Она была одета в черный бархатный плащ с капюшоном, длинные светлые волосы обрамляли лицо.

Адам стоял в тени. Казалось, он не заметил, как она вошла.

– Сейчас ночь, – вкрадчиво произнес он, и огромное пустое помещение повторило его голос театральным эхом. – Я восстал из мертвых, чтобы снова увидеть тебя. – Щелчок фотоаппарата. – Ты не знаешь, рада ты или напугана, не можешь решить, броситься ко мне или убежать прочь. – Быстрая очередь щелчков, как выстрелы пистолета. – Потом я уйду. Ты знаешь, что увидишь меня только после собственной смерти.

Кроме них в комнате находилась хорошенькая девушка со стрижеными, встрепанными светлыми волосами. Ноги ее были плотно обтянуты лайкрой, на плечи наброшена оранжевая кашемировая шаль. Предположительно, Энджи. Безо всякого сигнала со стороны Адама она шагнула в круг света, сняла с головы фотомодели капюшон, расправила складки, сбрызнула лаком волосы, припудрила ее фарфоровые щеки и отошла, чтобы оценить свои усилия. Потом добавила еще немного грима.

– Какой мрак!

Фотомодель говорила с сильным эссекским акцентом. Контраст между утонченно-меланхоличной соблазнительной улыбкой, только что блуждавшей по ее темно-красным губам, и этой развязной усмешкой был обескураживающим.

– Я просил тебя быть естественной, – сказал Адам. – Продолжим работу?

Наташа уловила взмах очень длинных ресниц.

– Как скажешь.

Девушка самодовольно улыбнулась.

– Теперь повернись немного, но продолжай смотреть на меня. Смотри через плечо. Стоп. – Так, как сейчас, поняла? – Адам надавил двумя пальцами себе на глаза. – Поверни голову еще немного... Вот так! Наклонись вперед, как будто хочешь убежать, но что-то тебя удерживает.

Девушка наклонилась. С того места, где стояла Наташа, ее поза выглядела неуклюжей. Адам, по все видимости, думал о том же. Он подошел к ней, встал сзади и обнял за плечи, потом наклонил ее туловище вперед, слегка подталкивая ее. Не следовало бы стоять к ней так близко! Он поднял руку девушки, согнул, потом положил свою руку поверх ее руки на горловину плаща.

– Холодно. Завернись в плащ.

Потом он придвинулся к ней вплотную, сжал ладонями ее лицо и слегка наклонил к себе. Он сказал ей слова, которых Наташа не услышала. Девушка ответила улыбкой.

Каков прохвост! Наташа с неприязнью вспомнила о его попытках флиртовать с ней в «Опиум Ден», и это при том, что говорили они о Бетани, о его любви к ней. Но здесь, похоже, дело зашло еще дальше. Почему же ее это так беспокоит?

Адам вернулся к фотоаппарату. Энджи подошла к нему, легко прикоснулась к руке, чтобы привлечь к себе внимание. Или для того, чтобы заявить свои права на него.

Он повернулся к ней, она что-то шепнула. Он кивнул. Она направилась в другой конец комнаты, откуда вернулась с белой лилией, которую протянула фотомодели.

– Ночь, – начал Адам еще более холодным голосом. – Ты бежишь через лес. Ты уверена в том, что тебя преследуют. Ты поцеловала меня, но знаешь, что не должна была этого делать. Оглянись чрез плечо. Так, хорошо. Теперь ты видишь в темноте мое лицо. Я схватил тебя.

Снова трель щелчков. Побледневшее лицо, частично скрытое пышными фалдами капюшона, застывшее в момент вспышки.

– А теперь мечтательная и соблазнительная.

– Как будто занимаюсь любовью с камерой?

– Будь моей гостьей.

О, пожалуйста!

Последняя вспышка потухла, оставив на Наташиной сетчатке мерцающий образ, яркий, как солнечный блик.

– Отлично, Диана, – сказал Адам. – Мы закончили.

– О, дорогой, не говори так, я не смогу этого вынести! – Она скользнула к нему, подол платья и небольшой шлейф плаща протянулись по полу, и ей пришлось повернуться, чтобы выпутаться. Энджи хлопотала вокруг Адама, собирая одежду, потом отошла, чтобы повесить все на вешалку.

Наташа вежливо кашлянула.

– Извини, – обратилась Энджи к Адаму, указывая взглядом на Наташу. – Я забыла тебе сказать.

Выражение лица Адама было красноречивым: не иначе как он спрашивал себя, как долго она здесь стоит. Он выглядел виноватым, что служило лишним подтверждением Наташиных подозрений. И все-таки в ее намерения не входило дать ему возможность легко соскочить с крючка.

– Я бы хотела с вами поговорить. Если, конечно, не помешаю вашей работе.

– Я освобожусь буквально через минуту.

Он посмотрел в сторону черной стенки. Наташины глаза уже привыкли к темноте, и она увидела возле нее стул.

– Присаживайтесь. Я попрошу Энджи приготовить вам кофе.

– Да, спасибо.

Она осталась стоять.

Вынырнув из темноты, Энджи мило улыбнулась Наташе и исчезла в задней комнате студии. Она вернулась через несколько секунд с двумя дымящимися чашками, одну из которых протянула Наташе. Кофе был довольно густым. Если Наташа желает, есть молоко и сахар. «Спасибо». Но взгляд девушки был прикован к кругу света.

Адам стоял на границе света и темноты. Энджи подошла к нему с чашкой кофе, который, без сомнения, был сделан точно в соответствии с его вкусом.

Интересно, подумала Наташа, присутствовала ли Бетани в студии, когда Адам снимал других девушек? Ревновала ли она Адама к Энджи, которая, казалось, знала его очень хорошо, поскольку успевала предупредить любую его просьбу и явно была близка с ним, проводила рядом большую часть его жизни. Как это банально... Люди проводят большую часть времени на работе, в кругу коллег. И именно коллеги делят друг с другом львиную долю неприятностей и успехов.

Наташа сделала глоток. От горького вкуса язык занемел.

Пока Диана приводила себя в порядок в уборной, Адам складывал фотоаппарат, отсоединял провода. Наташа с неодобрением посматривала на Энджи, которая как будто нарочно не торопилась уходить, находя все новые и новые дела – перебирала катушки пленки, стирала заметки на наклейках, разбирала кучи снимков, сделанных «Полароидом». Наташа едва удержалась от язвительного замечания: «Не беспокойтесь. Как мужчина Адам меня не интересует».

Не интересует? Ты можешь это отрицать, но он «интересует» тебя в любом смысле этого слова. Однако он живет сложной жизнью, это очевидно. Возможно, Бетани была независимой натурой, не склонной давать волю собственническому инстинкту? Вот только можно ли любить кого-нибудь и не ревновать при этом?

Судя по всему, Адам давал Бетани множество поводов для ревности. Не решила ли она, что их с Адамом отношения слишком похожи на отношения Россетти и Лиззи, приведшие последнюю к трагическому финалу? Бетани вряд ли горела желанием повторить судьбу своего кумира. Даже увлекшись человеком, схожим с Россетти, творческим, переменчивым, тем, кто не принес ее сердцу покоя...

Не исключено, что ее сердце уже разбито.

Наконец ты станешь моим.

Адам приблизился к Наташе. Энджи с явным нежеланием натягивала джинсовую куртку. Потом она подошла, подставила щеку, которую он клюнул быстрым поцелуем. На мгновение она обвила его плечи руками, потом отступила, обронив:

– Приятного вечера.

Взгляд, адресованный Наташе, говорил абсолютно противоположное.

– Это было великолепно, – неожиданно возникнув в студии, сказала Диана. Она скользила по полу как по льду.

Она подняла светлые волосы наверх, закрепив их серебристой заколкой. Высокая и худенькая, одетая в узкие джинсы и белую футболку с надписью «Ваbу» на груди, сделанной розовыми блестками.

Адам взял ее за руку:

– Ты была великолепна.

– Так же, как и ты. Позвонишь мне, когда можно будет их увидеть?

– Конечно.

– Блестящая идея. Удивляюсь, почему она не пришла никому в голову раньше.

– Спасибо. – Его голос прозвучал уныло.

– И я очень рада, что ты решил продолжить работу после того, как... – она кивнула в сторону Наташи, и понизила голос. – Да, Джейк рассказал мне, что происходит. Я его успокоила: вы можете на меня рассчитывать. Как жалко Бетани... Мне она нравилась. Выставка будет иметь невероятный успех. Я в этом уверена.

Она сжала его руку, заморгала глазами и проговорила хриплым голосом:

– Приходи скорее меня повидать, хорошо?

Диана вышла в ту же дверь, что и Энджи, оставив Наташу наедине с Адамом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Адам подождал, пока закроется дверь.

– Рад вас видеть.

Затемненная комната с точкой света создавала волнующе интимную атмосферу, как во время прогулки лунной ночью.

– Вы выглядите усталой, и это вам идет.

Не надо мне вешать лапшу на уши!

Он двинулся по направлению к ней, протянул руку через плечо, почти прижимая ее к стенке. Щелкнул выключатель: точечный огонек погас и комната погрузилась в полную темноту. Наташа замерла, ее охватил страх. Можно кричать во всю силу своих легких, и никто не услышит тебя. Как плохо...

Зажегся другой свет, более слабый, источник которого находился прямо над головой.

– Здесь не происходило ничего плохого. Просто я хотел, чтобы она выглядела на фото как можно естественнее.

Могу поспорить, ты этого добился.

– Это абсолютно меня не касается. Могу ли я увидеть фотографии Бетани, которые вы сделали в тот день?

После секундного колебания Адам ушел в заднюю комнату. На двери, которую он открыл, Наташа прочла надпись «Темная комната», но она больше походила на офис – маленькая, теплая, с единственной обшарпанной деревянной скамейкой, прикрепленной под углом лампой и картотечными шкафчиками. На полированных поверхностях стояли реактивы и кюветы. Наташе когда-то довелось видеть, как реставрируют и воспроизводят старые фотографии, и ей не удавалось избавиться от мысли, что в этом есть нечто мистическое – выплывая со дна кюветы с раствором, на черной бумаге проявляется изображение. Цифровое изображение в этом смысле не может конкурировать с традиционным методом.

На столе она заметила компьютер.

Сзади, за ее спиной была еще одна дверь, закрытая на засов.

– Джейк тоже работает в этой студии?

– Иногда и недолго.

Адам подошел к одному из трех шкафов, осторожно достал папку из верхнего выдвижного ящика. Веером разложил на столе ворох больших матовых черно-белых фотографий.

– Взгляните-ка сначала на это!

Из-за того что свет освещал только стол, им пришлось встать близко друг к другу. Наташа чувствовала, как его волосы щекочут ее лицо, чуть ниже виска, уловила их запах – свежий, лимонный. Интересно, какие они на ощупь? Куда подевалось все ее негодование, когда пришло это желание? Не говоря уже об осмотрительности... Она отодвинулась, и Адам, словно поняв намек, последовал ее примеру.

Наташа взяла одну фотографию. Это был увеличенный вариант той, которую Адам отдал ей раньше. Фото было черно-белым, хотя глаз различал разные оттенки серого – тонкие, туманные, едва уловимые.

Она отложила снимок в сторону. Под ним оказалось фото лица Бетани, появляющегося из темноты, образ, выхваченный слабым светом. Простота композиции лишила ее лицо каких бы то ни было возрастных признаков. Следующая фотография была почти такой же, только лицо было еще более размытым, «угасающим». Создавалось впечатление, что девушка находится в состоянии транса.

Наташа вспомнила, какие слова произносил Адам полчаса назад, чтобы вызвать у фотомодели необходимые ему чувства, и ей стало интересно, что именно он говорил Бетани, добиваясь от нее такого взгляда.

– Красивые снимки, – сказала она.

В правом нижнем углу она увидела инициалы, такие же, как на той, первой, фотографии.

– Что означает Т.R.?

Он забрал у нее снимок.

– Просто код.

– А вы планируете выставлять фотографии мужчин?

Она подумала о фотографиях Камерон в Национальной галерее портретов. На них были изображены мужчины – бородатый лорд Теннисон с растрепанными волосами, брат Россетти Вильям, со светлым пристальным взглядом чародея.

– Джулии Маргарет Камерон лучше всего удавались мужские портреты, не так ли?

– Верно. Но фотографировать девушек гораздо интереснее. – Он по-прежнему стоял вне границ света, с лицом, затемненным, как у великого инквизитора. Трудно было определить, шутил он или говорил серьезно.

– Ну конечно, ведь прерафаэлитов помнят прежде всего по женским портретам. Они выбирали свои модели так, чтобы их лица и переживания совпадали с настроением картин.

Лиззи в роли Офелии, девушки, сошедшей с ума от неразделенной любви; Беатриче, небесная возлюбленная Данте. И Бетани?

– Бетани нравилось то, что вы в ней видели?

– Я не знаю.

– Адам, вы беспокоитесь о ней?

– Что вы имеете в виду?

– Как по-вашему, Бетани может что-нибудь с собой сделать?

Он повернулся к ней.

– Никогда!

Он был взбешен. Наташа не предполагала, что он способен на такие сильные эмоции. Она сделала вид, что верит ему. И все же у нее создалось впечатление, что Адам нервничает, потому что пытается убедить в этом не ее, а себя.

– Извините. Я должна была задать этот вопрос.

Она медленно перебирала снимки. Изображения девушки на всех фотографиях были неясными, призрачными. Печальными. Не это ли качество Адам ценил в Бетани? Качество, которое викторианские художники подметили у Лиззи Сиддал, некий ореол, предвещающий раннюю смерть? Или это не более чем авторская манера фотографа?

– На той фотографии, которую вы мне дали, нечеткость изображения появилась в результате неправильной проявки, правда?

– На самом деле вы недалеки от истины. У Камерон такие снимки сначала тоже появились случайно. – Он наклонился вперед, чтобы достать с полки над столом тяжелую книгу, открыл ее на странице с фото девушки в саду. – А потом она стала пользоваться линзой с длинным фокусным расстоянием, которая позволяет ограничить глубину резкости. – Он обвел пальцем туманный каскад волос фотомодели, потом дотронулся до четко очерченного профиля. – И коллоидная эмульсия, которую применяли в то время, также придавала готовому снимку слегка размытый вид. Множество деталей теряется из-за невероятно длинной экспозиции – дыхание или медленные движения, почти незаметные невооруженным глазом, сказываются на четкости изображения.

Неожиданно он стал другим человеком – оживленным, увлеченным. Совсем как Стивен, когда разговор заходил об археологии. Есть что-то притягивающее в людях, страстно увлеченных чем-либо, стремящихся поделиться с окружающими своими знаниями...

– В общем, я использую один старинный, не научный метод, – добавил он. – Трюк со светом. Если задрапировать тканью окно или лампу, то рассеянный свет создает вокруг натурщицы своего рода сверхъестественное свечение. – Он захлопнул книгу, поставил обратно на полку. – Я вас утомил.

– Совсем нет, – сказала она правду. – Это так захватывающе!

Они обменялись улыбками.

– А какое внутреннее качество вы разглядели в девушке, которую сегодня фотографировали?

– В Диане? О, она точь-в-точь снежная королева, ледяная и хищная.

– Она ваша подруга.

Я бестактна?

– Не в том смысле. – Адам усмехнулся. – Она хочет стать актрисой. Считает, что участие в съемках пойдет ей на пользу. Мы... я встретил ее на вечеринке около года назад. Первое, на что я обратил внимание, – ярко-красные губы. Казалось, они кричали, даже когда она молчала. Викторианцы считали, что в чертах лица запечатлен характер. Думаю, в этом что-то есть.

Картинка из прошлого была очень яркой. Маркус, его руки, колдующие над черепом. Глаза, губы и скулы, обретающие форму под его пальцами. Их голоса накладывались друг на друга, когда они обсуждали, как мог выглядеть челочек при жизни. Получалось, что они вместе работали над проявляющимся лицом. Она прогнала воспоминание.

Адам снова поглядел на нее.

– Не собираетесь ли вы меня спросить, – сказал он, – какие черты характера я вижу в вас?

– Не уверена, что хочу об этом узнать.

– Это сделать довольно трудно. Предполагаю, у вас много общего с хамелеоном – привычка меняться в зависимости от обстоятельств.

– Очень тонкое наблюдение, – она вернула фотографии. – Я всегда считала, что черно-белые снимки намного красивее цветных. Старые фотографии производят более сильное впечатление, чем современные моментальные снимки.

– Цветное слишком реалистично. Черное и белое дает больше пищи воображению. Вы хотели увидеть фотографии из Литтл Бэррингтона, не так ли? – Он отвернулся, открыл шкафчик и выдвинул еще один ящик. – Как я уже говорил, черно-белый снимок не получился, поэтому для выставки я сделал цветной. Думаю, и такой сойдет.

Фотография была намного больше остальных, на глянцевой бумаге, цвета – почти «Техниколор»[4]. Создавалось впечатление, что лицо Бетани покрыто слоем белой пудры. Наташа уже не совсем понимала, что она ожидала увидеть, чего надеялась добиться.

Она положила фотографию на стол.

– Меня не оставляет мысль о том длинном телефонном разговоре перед тем, как она ушла. Я бы хотела узнать, с кем она говорила. Не думаю, что у вас есть телефонный счет с указанными номерами...

Как по сигналу, зазвонил телефон. Оба чуть не подпрыгнули. Адам схватил трубку.

– Да? Я могу отправить их завтра?

Он положил папку на стол, взял блокнот и ручку.

Из конверта показался угол другой фотографии, – единственного снимка, который Адам оставил в папке. Машинально Наташа открыла папку.

Смысл изображения на снимке дошел до нее мгновенно.

Адам повесил трубку.

– Я сделал его вечером накануне ее ухода, – сказал он. – Она изображала Спящую красавицу.

Наташа взглянула на него, потом стала внимательно рассматривать снимок. Бетани лежала на спине на узкой плоской поверхности, которая больше походила на гроб, чем на кровать. Веки были опущены, голова слегка наклонена в сторону, волосы разбросаны вокруг лица. Руки свободно скрещены на груди. Со стола свешивалось шелковое покрывало. На девушке было платье из органзы, легкое и прозрачное. Складки платья и бескровный цвет кожи придавали изображению холодное изящество. Она была похожа на мраморную статую, лежащую в саркофаге.

– Где это было снято?

– На квартире. Она попросила меня дождаться, чтобы она уснула по-настоящему. Бетани говорила: «Единственное, чего нельзя увидеть, – это как ты выглядишь, когда спишь. Разве что кто-то сфотографирует тебя в этот момент».

В этом было что-то невероятно интимное. Наблюдать за спящим – дело любовника или близкого родственника. Однако на этот раз на Бетани смотрели не глаза влюбленного, а холодный, безразличный глаз объектива камеры.

Адам вытянул фото из руки Наташи. Его глаза были холодны, лицо – непроницаемо. Хотя в голосе слышались печаль и сожаление:

– Она сказала, что было бы интересно увидеть выражение своего лица, когда ей снятся сны. Теперь он смотрел на фотографию и шептал, словно рядом спала та, кого он боялся разбудить.

Наташа с усилием произнесла:

– Она выглядит так, будто...

– Я знаю, – отрезал он. – Это было частью замысла. Вы знаете, с чего начиналась коммерческая фотография?

Наташа знала, но отрицательно покачала головой. Она хотела услышать эту историю от него.

– Первые фотографы, которые получили деньги за свою работу, фотографировали покойников. Задолго до того, как появились свадебные фотографии и студийные портреты, фотографии умерших, особенно если это были дети или молодые люди, родственники покупали на память для своей семьи. Их называли похоронными фотографиями. Это звучит жутко, но я их видел. Некоторые невероятно красивы. – Он положил снимок обратно в папку и теперь смотрел на Наташу. – То, что мертвые похожи на спящих, не совсем правда. Это не детский сон, невинный и мирный. Безусловно, викторианцы были озабочены темой смерти. Почти так же, как мы сейчас озабочены сексом. Только секс уже утратил часть своей таинственности, не правда ли? Смерть – единственное, на чем еще лежит табу.

Наташа вспомнила, какие указания Адам давал моделям во время обоих сеансов фотосъемки. Идея смерти увлекла его. В какой-то мере она могла его понять. Тогда почему реализация этой идеи повергала ее в состояние ужаса?

– Я думаю, что в этом кроется одна из причин популярности творчества прерафаэлитов, – заметил Адам. – Они охватили все. Секс и смерть, а также наркотики. – Он замолчал, извлекая файл с фотографиями. – Видите ли, принято считать, что Россетти рисовал Беату Беатрикс после похорон Лиззи. Однако бабушка Бетани рассказывала, что в качестве модели он использовал труп Лиззи. Если это правда, картина превращается в своеобразное похоронное фото. – Он взглянул на нее. – Вот уж ирония...

– Что?

Ее вопрос прозвучал слишком напряженно. Она попыталась скрыть свои эмоции, проговорив:

– О чем вы?

– Если бы я сумел передать разницу между реальным и притворным сном, то Бетани могла бы сейчас быть здесь.

– Что вы этим хотите сказать?

– В ту ночь она, должно быть, притворилась, что уснула. Если бы я не выпил тогда вина, я не спал бы так крепко.

– Я точно знаю – легко заставить кого-нибудь поверить, что спишь. Я часто так делала.

– Зачем?

– Я всегда страдала бессонницей. А моя мама никогда не понимала этого. Как правило, мои ночные бдения ее не на шутку расстраивали. Когда она поднималась в мою спальню, я притворялась, чтобы не огорчать ее.

– Наверное, самая тоскливая вещь на свете – бессонница.

Он открыл каталожный шкаф, чтобы вернуть папку на место. Она вытянула шею, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь еще. Заполнен до отказа. Наташа прочла надписи на указателях других папок. Анна. Кристин. Эмма. Фрэнсис. Как минимум, десяток женских имен.

Адам что-то говорил о лишении сна как одном из видов пыток, но она его не слушала. Ей необходимо увидеть остальные фотографии и узнать, что находится в двух других шкафах...

Еще до конца не осознав, что делает, Наташа шагнула назад, протянула руку за спину и потрогала дверь. Холодная, металлическая. Потом ее пальцы наткнулась на тонкий металлический предмет. Она нащупала выступ и сдвинула засов в сторону.

Потом сказала, что ей пора идти, и почувствовала на талии пальцы Адама, подталкивающие ее к выходу.

Подъем из подземной комнаты показался пробуждением.

Снаружи шел дождь, улица была оживленной и яркой. Огни автомобильных и уличных фонарей, полоски света, льющегося из окон, отражались в мокром асфальте. Мимо двигался бесконечный поток людей с зонтиками, в теплой одежде.

– Мечтаю, что вы позволите сфотографировать вас как следует, – недвусмысленно произнес Адам.

Наташа отшатнулась, подумав о Бетани.

– Ни за что.

– А в виде шутки? – Он указал взглядом на домофон. – Перефразированная цитата великого Россетти.

Т.R. До нее дошло. «Братство прерафаэлитов». Впервые Наташа задумалась о том, боится ли она привидений.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Она доехала до транспортной развязки Пиэ Три, потом повернула обратно. Возвращаясь в город, Наташа еще не знала, что ей делать дальше. И не знала даже, чего бы ей сейчас хотелось.

Завсегдатаи стояли возле игорного дома, ожидая, пока откроются двери. В офисе архитекторов по-прежнему горел свет. С улицы через незакрытые жалюзи была видна знакомая девушка в синем брючном костюме, она сидела перед экраном компьютера, и на лице у нее лежал отблеск голубого электрического света. Полуподвал был погружен в полную темноту. Чтобы быть полностью уверенной, Наташа надавила на кнопку звонка. В ответ – тишина.

Вернувшись на улицу, она позвонила в желтую дверь. Девушка открыла, держа в одной руке кипу бумаг, в другой – степлер. На лице у нее появилась растерянная улыбка.

– Здравствуйте еще раз, – проговорила Наташа самым легкомысленным тоном, на какой была способна. – Видите ли, мне очень неловко вас беспокоить, но я оставила свой телефон внизу в студии. Похоже, Адам все закрыл и ушел. Нельзя ли попасть туда через ваш этаж?

– Нет, разве что они оставили дверь черного хода незакрытой.

– Вы не возражаете, если я попытаюсь? – Девушка колебалась. – Я думаю, вы меня поймете – нет ничего важнее мобильного телефона. Без него я чувствую себя отрезанной от мира.

Девушка неопределенно пожала плечами – она слишком спешила, чтобы спорить. Потом провела Наташу через элегантный офис к деревянной двери с надписью «Пожарный выход», откуда открывался вид на лестницу с бетонными ступеньками.

– Она сразу справа, если, конечно, открыта.

– Спасибо.

Девушка оставила верхнюю дверь открытой, так что света было достаточно для того, чтобы Наташа могла ориентироваться. Она протянула вперед руки, наткнулась на ножку стула, потом нащупала холодный металл каталожных шкафов и подошла к столу. На ощупь нашла выключатель и включила свет. Положила телефон на одну из полок. На всякий случай. Сердце бешено стучало.

Что я здесь делаю?

На столе лежала адресная книга формата А4, с черными и белыми спиралями на обложке. Наташа перелистала пару страниц. Поставщики реквизита, галереи, отделы маркетинга и продаж косметических компаний, дома моды. Закрыла книжку, потянула за ручку один из выдвижных ящиков. Скрепки для бумаг, канцелярские принадлежности, резиновые ленты. Второй ящик. Еще одна адресная книга, меньшего размера, переплетенная в черную кожу, с серебряным обрезом. Одним словом, маленькая черная книжечка. Как романтично! Девушки были записаны в алфавитном порядке первых букв их имен, а не фамилий. В том же порядке, что и папки каталога. Однако в указателе не было буквы «Б». Она провела пальцем по корешку изнутри книжки. Страницу, в которой должны были быть данные о Бетани, вырвали.

Она схватила карандаш, аккуратно провела грифелем по пустой странице, которая следовала в блокноте за вырванной страничкой. Она не занималась этим с тех пор, когда ребенком играла в частного сыщика. Поднесла книжку поближе к свету. Наташа удивилась, разобрав получившуюся надпись. Четкий отпечаток слова «Блэкфраерс». И это все. Ни одного номера телефона.

Блэкфраерс. Было ли это слово каким-либо образом связано с местом, где жила Бетани? Но Адам сказал, что не знает, где она живет.

Она села за компьютер, включила, нашла ящик входящей корреспонденции, щелкнула в меню, чтобы отсортировать его содержимое по адресатам. Никаких посланий для Бетани.

Наташа переключила свое внимание на шкафчики с каталогами, открыла один наугад. Девушка стоит в длинном платье на развалинах замка. На другом снимке – особа, похожая на девушку с первого этажа. Кристин. На ней было надето бархатное платье, она играла на лютне. Следом шла великолепная фотография той же девушки, стоящей в круге огня, с волосами, растрепанными, как у колдуньи. В углу каждого снимка стояли инициалы Т.R.

Однако ни в одном из снимков не было ничего дурного. Все до единого выполнены со вкусом, они были по-настоящему красивы.

Наташа проверила другие выдвижные ящики. Бумаги в одном, негативы в другом. Парковые пейзажи, сова, сфотографированная во время полета.

Нижний ящик следующего шкафа был заполнен негативами и снимками спортивных автомобилей, стоящих на пляже, потом на вершине горы, художественными фотографиями бутылок с вином и шипучих напитков. На одной из них была наклейка с именем Джейка Ромилли. В другой папке ютились снимки красавца в джинсах верхом на лошади. Несколько слов в качестве комментария на наклейке. Она быстро пересмотрела средний ящик. Разнообразные черно-белые фотографии – мотоцикл, разрезающий пляж, выбрасывающий струи песка, водяная пыль вокруг статуи в фонтане, следы босых ног на снегу.

В нижнем ящике она снова обнаружила фотографии женщин. Некоторые из них повторялись. Кристин на барже, в образе «Леди из Шалотта»; Диана, стоящая возле озера, «появившаяся из тумана», задрапированная в тунику, подобно греческой богине. Еще один снимок, где она стоит, подбоченясь. А вот она же с руками, поднятыми над головой, с волосами, туго стянутыми сзади, в венке из роз с шипами.

Наташа взяла адресную книгу, нашла ручку и переписала телефоны Дианы и Кристин на тыльной стороне руки. Она найдет повод, чтобы им позвонить... Она вспомнила слова, сказанные Дианой в студии. «Джейк рассказал мне, что происходит. Я его успокоила: вы можете на меня рассчитывать». Было бы интересно узнать, что она имела в виду.

Наташа еще раз посмотрела на фотографии. Они едва уловимо отличались по стилю от тех, которые лежали в другом шкафчике – четкие, с меньшим налетом мистики, однако тематика оставалась неизменной. Другой фотограф, один проект. Плагиат? Если так, то вряд ли бы оригиналы и копии с них хранились рядом. Тогда что? Адам не говорил, что выставляется один. Выставочные экспонаты Джейка Ромилли?

Никаких наклеек ни на одной из фотографий. Только везде Т. R. в углу. Адам сказал, что это просто код. Зачем?

Она затолкала файлы обратно, чтобы просмотреть те, которые были впереди. Бет. Бетани. Папка была пухлой, картонная обложка порвалась там, где под весом содержимого она отогнулась от металлического кронштейна, прикрепленного к верхнему краю.

Прежде всего ее поразило обилие дублированных снимков. Последовательность кадров, на которых обстановка и костюм натурщицы не менялись. Едва уловимо менялись только поза и выражение лица Бетани. При виде лица, на котором отражались десятки нюансов одного и того же чувства, невольно возникало ощущение тревоги. Ее лицо, отраженное в овальном зеркале, создавало впечатление заточения в какой-то башне. Еще одна серия снимков – Бэклит. Силуэт ее хрупкого тела. И последние кадры были сняты на Мосту Вздохов в Оксфорде.

Был ли Джейк Ромилли увлечен Бетани? Он ли звонил, чтобы сказать, будто Бетани не хочет быть с Адамом? Если так, что это – обман или правда?

За стенами студии послышались мужские голоса и шаги. Она быстро сложила фотографии в папку, засунула ее в ящик и сильно его толкнула. Она схватила телефон в тот момент, когда открылась дверь.

Вошел Джейк Ромилли в сопровождении парня в байкерской одежде, с коротко остриженными светлыми грязными волосами. Джейк держал закупоренную бутылку. Даже на таком расстоянии Наташа уловила исходящий от него запах пива.

Он поглядел на Наташу сверху вниз, потом широко улыбнулся, скрестив руки на груди и поставив одну ногу перед другой, ожидая, что она ему скажет.

– Я забыла свой телефон, – она показала им телефон.

– Это сейчас? А до этого вы были здесь с Адамом, я полагаю? Вам не кажется, вы слишком часто бываете вместе?

– Я подруга Бетани, – она знала, что искушает судьбу.

– Да? – Он открыл бутылку. – Видел ее пару раз.

Откровенная ложь, если судить по фотографиям.

– Да, и когда?

Секунда молчания.

– В последний раз непосредственно перед Рождеством.

У Наташи появилось ощущение, что ее присутствие заставляет его нервничать.

– Я как раз собиралась уходить.

– Присоединяйтесь к нам, – он покачал бутылкой. – Оставайтесь и выпейте с нами.

– На этот раз я пас, спасибо.

Она уже была на выходе из студии, когда он сказал, глядя мимо нее:

– Маленький шумный котенок, не так ли? Помните, к чему привело любопытство?

Вернувшись домой, Наташа забралась в кровать с «Именем розы» Умберто Эко. Она пыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Выключила свет, легла на спину и уставилась в потолок. Потом повернулась на бок и постаралась уснуть.

Перед глазами появилось изображение Бетани, лежащей на спине. Как можно спать в такой позе, скрестив руки на груди? Адам сложил ей руки или она притворялась, что спит? Хотела, чтобы Адам сфотографировал ее именно в этой позе, перед тем как оставить его?

Спящая красавица. Еще один излюбленный сюжет прерафаэлитов.

И снова Лиззи Сиддал, ее могила, спрятанная в зарослях плюща. Трагическая сказка наоборот. Не поцелуй возлюбленного пробудил ее, а его скупость.

Она натянула джемпер, спустилась по лестнице, зажгла все лампы и поставила на плиту кастрюльку с молоком. Удивилась, заметив, что дрожит. Проблема всех старых домов – сквозняки дуют изо всех щелей, и не определишь, откуда именно. На всякий случай она плеснула в молоко виски, пронаблюдав за тем, как золотистая, цвета жженого сахара капля растворилась в белой жидкости.

Обхватив руками теплую кружку, Наташа прошла через гостиную. «Сны прерафаэлитов» валялись на полу, там, где она ее оставила. Наташа просмотрела все картины с изображением Лиззи Сиддал, нарисованные Девереллом, Миллесом, Россетти.

Наверное, нет ничего необычного в том, что группа Адама пользуется услугами одних и тех же фотомоделей.

Она закрыла книгу. На обложке было изображение Джейн Моррис, второй музы Россетти, которая вдохновляла его после смерти Лиззи. Джейн вышла замуж за лучшего друга Россетти, художника Уильяма Морриса, для того чтобы, согласно общепринятой легенде, «быть принятой в семью».

Внезапно вкус молока с виски вызвал у Наташи легкую тошноту. Россетти и Моррис делили Джейн не только как модель. А только ли для фотографий использовали красоту Дианы, и Кристин, и Бетани Адам и его друзья?

Было ли это обстоятельство связано с исчезновением Бетани? А что, если Бетани была не единственной фотомоделью, с которой спал Адам? Какая странная фраза... Спала, спал – эвфемизм не только для смерти, но и для секса.

Ей захотелось поговорить с кем-нибудь, у кого ее звонок в два ночи не вызовет негативных эмоций. Уехал ли он в Ванкувер? Учитывая разницу в часовых поясах, для Канады это самое «правильное» время для звонков. Хотя это не имеет значения. Маркус никогда не возражал против ее звонков среди ночи...

Она услышала мягкое постукивание лап Бориса, спускавшегося по деревянным ступенькам.

– Привет, мой мальчик, – сказала Наташа, когда он подошел и уткнулся носом ей в колени.

Она обняла его, и он взглянул снизу вверх, проверяя, все ли с ней в порядке. Иногда Наташе казалось, что он единственный, кто ее понимает, единственный, кто будет любить ее, что бы ни случилось. Она нашла его в спасательном центре маленьким щенком, сидящим в углу загона.

– Бросили на обочине дороги, – сказала Наташе женщина, ухаживавшая за питомцами. Она нагнулась, чтобы взять его на руки и прошептала ему в самое ухо:

– Значит, мы с тобой в одной лодке.

Она потерлась щекой о его бархатистую рыжую макушку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Наташа просидела за рабочим столом большую часть утра, принимая телефонные звонки, электронные письма, распечатывая отчеты и заметки. Она позвонила другому клиенту, мужчине средних лет, ожидающему рождения первого внука. Как это часто случалось, приход представителя нового поколения пробудил в нем интерес к тем, кто жил в этом мире до него. Наташа сказала, что обнаружила дальних кузенов в Элис-Спрингс.

– Вы меня действительно порадовали, – сказал он ей. – Теперь я могу начать планировать свой отпуск. Всегда хотелось совершить путешествие в Австралию, но путь казался мне слишком далеким. Но если у меня там есть родственники, то это все меняет, не так ли?

Звонок наполнил утро радостью. Она сделала перерыв, чтобы пообедать на Бродвей-стрит со старой соседкой по лондонской квартире, которая заглянула к ней по пути в Уорчестер, где жили ее родители. Они зашли в кафе, много смеялись и объедались омлетом и чипсами, после чего закусили пышным пудингом с заварным кремом. С той памятной встречи это был один из редких дней, когда Наташа позволила себе отвлечься от работы. И именно благодаря недолгому отдыху она осознала, несколько это дело захватило ее. Поиски Бетани стали своего рода поиском себя. Как будто успешное завершение этого дела могло каким-то образом восстановить баланс, завершить дела прошлого, доказать, что люди не могут просто так растворяться в воздухе.

Наташа с утра пыталась дозвониться Диане. Она набрала номер в третий раз и наконец услышала ответ.

– Здравствуйте. Это Наташа Блэйк. Мы недавно виделись в студии Адама Мэйсона.

– Да, я помню.

– Адам предложил мне позировать для фотографий. Звучит забавно, но я никогда не делала этого раньше. Я подумала, что вы могли бы дать мне пару полезных советов.

– В этом нет ничего особенного.

– Неужели все девушки считают, что позировать фотографу просто?

– Вам бы следовало спросить у них.

– Адам показывал мне фотографии Бетани. Они такие милые.

– М-м-м.

– Вы сказали, что знаете ее. Какая она?

– Если честно, не знаю. Она – вещь в себе.

– Вы и для Джейка позировали?

Диана колебалась.

– Много раз, – сказала она. – Чем больше практики, тем лучше для меня.

– Тогда, я полагаю, мне следует сказать «Да»?

– Смотря что он вам предложил...

Наташа не нашлась, что ответить.

Для вечеринки выбрали квартиру Уилла, напротив «Монпелье Гарденс», в Челтенхэме. Интересно, какая компания там соберется? Конечно, приедет Эмили и другие коллеги из «Поколений». Хорошая идея – встретиться вот так, всем вместе.

Около семи она приняла душ и задумалась, что бы надеть. В конце концов выбор пал на темно-пунцовое платье с шалью, которые висели на дверце гардероба с Нового года. По всей видимости, она опоздает минимум на сорок минут. Нет смысла менять устоявшиеся привычки.

Заняв место в длинном ряду машин, Наташа ехала по направлению к Тоддингтону. На дороге виднелись опасные островки черного льда, в воздухе висели клочки тумана. Может, поэтому красная «Тойота-Селика» всю дорогу следовала за ней по пятам, уцепившись за свет задних фар ее машины. Это начинало ее раздражать. Если придется резко затормозить, «Селика» может врезаться в ее «Санбим».

Наташа не боялась садиться за руль в плохую погоду. Вождение в неблагоприятных условиях будоражило ее, позволяло сохранять форму. Она надавила на педаль, ощутила движение мощного двигателя, который был старше нее почти на десять лет, приготовившись к рывку. Близость к земле усиливала приток чистого адреналина, скорость дарила наслаждение. Впереди показался поворот. Наташа сбавила скорость, крепко ухватившись за узкий руль.

Кровавая «Селика» по-прежнему находилась сзади.

Она въехала на окраину города, включила «правый поворот» и свернула на Престбари-роуд. «Селика» повторила маневр. Наташа прибавила скорость, давая возможность другим машинам вклиниться между ними. В зеркало заднего вида она увидела, что «Тойота» наконец отстала. Лицо водителя за ветровым стеклом в слепящем свете огней разглядеть не удалось. Она притормозила у магазина спиртных напитков. Нарочно задержалась, ступив на тротуар, чтобы увидеть, как «Селика» промчится мимо.

Извини, теперь сам ищи дорогу!

Она купила большую бутылку австрийского «каберне». Положив ее на пассажирское сидение, Наташа снова примкнула к череде движущихся автомобилей, проверила, нет ли в зеркале знакомых огней. Сжала руль. Огни стали желтыми. «Санбим» миновал перекресток. «Селика» ехала сразу за ним.

В новой квартире Уилла она была только раз, на новоселье. Если не подводит память, дом должен был быть где-то рядом. Проехала музей «Холт Бертплейс», справа остался ряд магазинов, потом «Империал Гарденс». «Селика» скользила за ней, как тень.

Теперь к «Монпелье Променад», мимо маленьких винных баров, ресторанов и бутиков и, наконец, по прямой к Уиллу. Наташа решила припарковаться как можно ближе к дому, однако перед тротуаром выстроился непрерывный ряд машин. Можно оставить авто дальше по улице и вернуться назад. Однако не сделала ни того, ни другого. Место для ее авто все-таки нашлось. За секунду привела себя в порядок, захлопнула дверцу, перебежала дорогу, и, не удержавшись, оглянулась.

Эмили, с которой Наташа когда-то делила комнату, вышла ей навстречу с бокалом шампанского в руке. Ей очень шел белый шелковый наряд, ее короткие темно-рыжие волосы были зачесаны назад.

– Привет, рада тебя видеть.

Она обняла Наташу, помогла ей снять пальто, взяла из рук бутылку вина. Когда Наташа в последний раз виделась с Эмили, та собиралась переехать к Уиллу. Похоже, именно в эту квартиру.

Наташа прошла в просторную гостиную. В окружении знакомых лиц, в приятной обстановке, случай с «Селикой» казался смешным. Забудь о ней. Случайная машина, которая ехала в том же направлении, не более того.

Уилл, который в тот момент стоял у камина, двинулся ей навстречу, чтобы заключить в объятия. Он был на три года старше Наташи и работал в отделе «Поколений», специализировавшемся на генеалогических исследованиях, связанных с генетикой. Специалисты задались целью исследовать случаи передачи по наследству заболеваний крови, болезни Альцгеймера, муковисцидоза в надежде, что полученные данные будут полезны врачам и, кроме того, людям, желающим узнать о генах, которые они могут передать своим детям, либо заглянуть в прошлое, чтобы быть уверенным в своем будущем. Это была область генетики, которую Наташа предпочитала избегать.

Несмотря на это, она всегда с интересом слушала Уилла, с восторгом рассказывавшего о том, что генетика позволит открыть новую страницу в генеалогии, придаст ей новое значение, станет ее научной сестрой. И о том, что с помощью генетики откроются новые пути в генеалогических изысканиях. Например, используя генетику, можно восполнить пробелы в родословной, проследить общих предков, углубившись в прошлое на сотни, нет, на тысячи лет, до викингов и кельтов.

Эмили присоединилась к ним, наполнила Наташин стакан.

– Счастливого Нового года! – произнесла тост Наташа.

– С Новым годом, – улыбнулась Эмили.

Эмили, когда-то вместе с Наташей обсуждавшая начальников и общих знакомых, и по сей день снабжала ее сведениями о некоторых международных контактах компании.

– Ты же знаешь, без тебя все не так, – сказал Уилл. – Мы скучаем по твоим перепалкам с большими начальниками, по твоим необычным нарядам. Я не выпиваю и половины чашек чая и кофе с тех пор, как ты ушла, так-то.

– Тебе нет прощения. Ты можешь заехать на чашечку, когда тебе вздумается. Чайник всегда включен.

– Ну, как дела там, в большом мире?

– Отлично.

Прозвучало не слишком убедительно.

– Тебе стоит попробовать.

– В отличие от тебя, я слишком привязан к моему счету, на который регулярно капает зарплата.

– В том-то и дело.

– Ты когда-нибудь вернешься? – спросила Эмили.

Уилл ответил вместо Наташи:

– Вряд ли.

В его голосе было легкое сожаление. Наташа отлично понимала, что он имел в виду. Разрыв их отношений. Как обычно, по ее инициативе. Сначала увлеченность работой их разъединила, потом она поставила последнюю точку. Он раз или два предлагал начать отношения с чистого листа, еще до появления Маркуса, но она сказала ему, что в их случае это не сработает. Гораздо лучше остаться друзьями.

Странная ситуация, очевидная для всех. Думая об этом, Наташа чувствовала легкое отчуждение и одновременно ностальгию. Трудности, связанные с работой в большой компании, забываются быстро: и необходимость соответствовать требованиям руководства, и рутина, и бюрократизм... Когда уходишь, вспоминаются только приятельская болтовня за чашкой кофе и возле фотокопировального устройства, добродушные шутки и моральная поддержка коллег.

Если бы Адам обратился к ней в то время, когда она работала в «Поколениях» или в Геральдической палате, то она могла бы на законных основаниях поделиться своими тревогами о записке Бетани с полудюжиной человек. Но тогда почти наверняка у нее не было бы возможности заниматься этим делом в первую очередь. И не было бы приличного заработка. И вообще возможности заработать.

Она была бы не прочь рассказать обо всем этом Уиллу или Эмили. Но момент явно был неподходящий.

Ближе к девяти вечера в дело пошли крепкие напитки. Наташе пора ехать домой, поэтому она с извинениями распрощалась.

На пути к машине она внимательно осмотрела дорогу, исследовала взглядом ограду парка, словно ожидая увидеть кого-нибудь, выпрыгивающего из-за деревьев. Она проверила, правильно ли установлено боковое зеркало. На дороге она была одна. Наташа облегченно вздохнула. Открыла окно, чтобы холодный воздух не дал ей задремать.

Пронзительный звонок мобильного телефона дал ей понять, что она была недалека от того, чтобы заснуть за рулем.

Телефон лежал на пассажирском месте. Звонки следовали один за другим, а она все не решалась поднять трубку. Почему, черт побери, нельзя проигнорировать разрывающийся телефон?

– Вы передумали?

Это был Адам.

– О чем вы?

– Вы согласны позировать?

Она сразу поняла, почему он решил позвонить. Ее мысли устремились вперед. Она сбросила скорость, чтобы сосредоточиться.

– Диана сказала, что вы обратились к ней за советом.

– Это правда.

Ничего не вышло, она позволила загнать себя в ловушку.

– Где вы?

– На полпути между Челтенхэмом и Бродвеем.

– Приезжайте прямо сейчас.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Наташа ехала на юг, к Бурфолду, пытаясь навести порядок в собственных мыслях. Как могла она согласиться – одна, поздно вечером – приехать в студию к Адаму? Самое страшное – ответить на вопрос, кому она доверяет в меньшей степени – Адаму или себе, – ей не удавалось...

Она попыталась проанализировать свои чувства. Бетани ушла от Адама, освободив его от каких-либо обязательств. Нет смысла притворяться, изображая благородную девицу, «которая ни за что не станет принимать ухаживания от парня подруги». Она согласилась позировать Адаму не потому, что разговор с Дианой помог побороть сомнения. Нет, она хотела этого. Уж не подражает ли она Стивену, который удивительно легкомысленно относится к противоположному полу, порой переходя границу дозволенного легкого флирта?

Адам впустил ее в студию. Заглянув в комнату через его плечо, Наташа отметила, что осветительные приборы уже расставлены по местам и все готово к съемке. В световом пятне стояла простая деревянная скамья.

Воспоминания разом пронеслись перед ее мысленным взором: встреча с Джейком и его приятелем, угрожающие нотки в голосе, записанном на автоответчик, следующая по пятам за «Санбимом» «Тойота-Селика»... Может ли Адам иметь к этому отношение? Нет, нужно думать о том, что происходит здесь и сейчас.

Он протянул ей бокал красного вина.

– Я пила вино на вечеринке у друзей.

– Выпейте еще немного, вреда не будет. Наоборот, вино поможет вам расслабиться.

Наташе это было необходимо, но, с другой стороны, ей хотелось сохранить способность мыслить здраво. Какого лешего я здесь делаю? Этот вопрос следовало задать себе намного раньше.

Вино и ощущение внутренней свободы, которое оно могло подарить, оказалось слишком большим соблазном. Она пригубила бокал.

– В темной комнате висит костюм. Вы можете переодеться там.

Адам казался далеким и холодным. Она едва сдерживалась, чтобы не спросить, виделся ли он сегодня с Джейком Ромилли, знает ли о том, что она рылась в бумагах в его отсутствие. Она могла уйти сейчас, сию минуту – если бы он позволил.

Наташа вошла в маленькую дверь.

– Небольшое предупреждение, – сказал Адам. – Ткань немного влажная. Я потом объясню.

Влажная – это было мягко сказано. Костюм висел сзади на двери – длинная белая греческая туника, сшитая из тонкой хлопчатобумажной ткани. Капли воды стекали с подола, образовав лужу на лакированном полу.

В этом платье она будет практически обнаженной. Оно подчеркнет каждую линию, каждый изгиб ее тела.

Она вынесла тунику в студию, держа в вытянутых руках.

– Вы, похоже, шутите.

– Я окунул ее в теплую воду, и свет лампы будет согревать ее. Вы не замерзнете.

– Да, понятно. – Она повесила платье обратно на дверь. – Наверное, это была не очень хорошая мысль.

– Неужели вам не интересно узнать, что я хочу сделать?

Она фыркнула.

– Полагаю, что идея достаточно хороша.

– Ваш отец археолог. Он водил вас в Британский музей, когда вы были маленькой?

– Да.

– Он показывал вам коллекцию античных скульптур лорда Элджина?

– Да, конечно.

– Он рассказывал вам их историю? Как лорд Элджин вывез их из греческого Парфенона в девятнадцатом веке, как греки боролись за их возвращение на родину?

– Да.

– А знаете, как создавались классические скульптуры? – Он медленно приблизился к ней. – Они надевали на натурщицу мокрую одежду.

Когда их лица отделяли считанные сантиметры, он остановился.

– Я хочу сфотографировать вас в виде одной из античных скульптур.

– Поясните.

– Только если вы пообещаете остаться.

Наташа скрестила пальцы за спиной.

– Обещаю.

Она прошла вслед за ним в темную комнату. Он снял с полки книгу и показал ей фотографию одной из скульптур Элджина – две безголовые женские фигуры в туниках, склонившиеся друг к другу. На странице с ней соседствовала фотография Камерон: женщины, сидящие на скамье в тех же позах, что и статуи.

Адам передал книгу Наташе.

– Эта композиция изначально находилась в восточном фронтоне Парфенона, – пояснил он. – Камерон выбрала ее именно потому, что у женщин нет голов. Персонажи из мифов и легенд, – он взглянул на нее, – но из-за того, что голова отсутствует, нельзя установить, какие именно. И это, как вы понимаете, очень хорошо. Каждый видит в них то, что хочет.

Он говорил не о Бетани. Он говорил о ней.

– Когда мы встретились во второй раз, вы высказали интересную мысль. Я спросил, нет ли в вас русской крови, помните? Вы сказали тогда: «Мне нравится так думать». Я знал, что у вас не было способа выяснить это. Вы легко вписываетесь в картинку: одетая в меховую шубку девушка с гривой светлых волос и черными глазами, стоящая на Красной площади, а вокруг кружится снег... – Он протянул ей тунику. – Что ж, вернемся к мраморным скульптурам.

Вырванная из естественного окружения. Спасенная археологом. Личность неизвестна. Очень четко и изящно.

– Идея и правда хороша.

– Я рад.

Она взяла из рук Адама костюм и вернулась в темную комнату. Закрыла дверь, сняла платье и туфли. Решила, что нижнее белье тоже придется снять, поскольку оно наверняка будет просвечивать сквозь тонкую ткань. Раздевшись полностью, она на мгновение замерла и прислушалась, но из студии не доносилось ни звука. Интересно, чем занят Адам? Потом натянула мокрое платье. Прикосновение прохладной материи не было неприятным, по коже пробежала дрожь, как при погружении в холодную воду.

Она не знала, что сделать с волосами. Осмотрелась в поисках зеркала, потом вспомнила, что видела одно в дальнем конце комнаты. Наташа оглядела себя: влажная ткань обтянула узкую талию, выступающие костяшки бедер, не говоря уже о сосках. С удивлением отметила, как мало ее это беспокоит.

Она слегка одернула платье и открыла дверь. Адам расположился на скамейке, опершись локтями о колени. Перед ним лежала раскрытая газета.

Увидев, что она вошла в студию, он сложил газету, медленно осмотрел ее с головы до ног. Встал, приблизился, коснулся ее волос.

– Можно мне?

Она кивнула.

Он встал позади нее. Она почувствовала, как он взял ее тяжелые волосы рукой, закрутил, поднял и закрепил свободным и опытным движением на макушке. Потом поправил складки платья, оголив ей плечи. Его теплые пальцы касались ее кожи, отчего ткань платья казалась еще более холодной.

Адам вынул из кармана контурный карандаш для глаз.

– Закройте глаза.

Она почувствовала, как остро заточенный карандаш прошелся по векам.

– Отлично. – Он кивнул в сторону ослепительно-яркого светового пятна. – Теперь пришла ваша очередь.

Наташа пошла в указанном направлении. Пол холодил босые ноги, в голове пульсировала мысль: «Смотрит ли он на меня?»

Наташа села на скамейку. Лицо Адама спряталось за камерой. Казалось, она ждала целую вечность. Или даже дольше, так что тело успело занеметь, придавая ей сходство с настоящей статуей. Однако исходящее от слепящей лампы тепло было приятным, как солнечный свет. Она чувствовала, как высыхает платье.

Потом она заметила Адама, вернее его силуэт, стоящий в тени – он настраивал камеру, направлял на нее объекта и как оружие. Внезапно она почувствовала себя уязвимой. Ради всего святого, он же фотограф, а не Джеймс Бонд! В реальном мире оружие принято прятать, а это всего лишь фотоаппарат.

– Немного откиньтесь назад. Поднимите одну ногу на скамейку, как в книге, помните? Вот теперь хорошо.

Он снова исчез. Последовала ослепительная вспышка. Наташа была уверена в том, что моргнула.

– Приподнимите голову. Хорошо. Теперь проведите рукой вниз по груди. Расслабьтесь.

Еще вспышка.

– Теперь смотрите в сторону.

Вспышка.

– Совершенно новый поворот в игре в статуи! Почему я не слышу указаний по поводу эмоций? Я думала, это ваш стиль работы.

– Вам они не нужны. У мраморной статуи нет личности. Идея в том, что вы можете интерпретировать их так, как захотите. – Ослепленная, она с трудом различала смутные контуры его фигуры, движущейся позади фотоаппарата. Он шагнул в круг света, подошел к ней, согнулся, чтобы быть на одном с ней уровне, взял ее за подбородок, чтобы слегка запрокинуть ей голову. – Все, что мне нужно от оригинала – это идея классической красоты и благородства, отражение былых героических времен. В вас все это есть. – Он провел ее рукой вниз по ее телу.

Он продолжал смотреть на нее, медленно поднимая фотоаппарат на необходимую высоту, потом поднял руку, чтобы настроить объектив, осторожно и медленно, как если бы боялся спугнуть редкую птицу. Камера застыла в нескольких сантиметрах от ее лица.

– Расскажите мне о своей матери.

Она опустила глаза, потом взглянула прямо в объектив, едва удержавшись, чтобы не оттолкнуть его.

– Я ничего не знаю о ней... – Щелчок. – ... кроме того, что однажды ночью в 1973 году она была в больнице Джессоп в Шеффилде.

Ее удивляло, как легко она произносит эти слова. Камера придвинулась еще ближе.

– Что бы вы хотели получить от нее? Любовь?

– Понимание.

Камера повернулась. Еще щелчок.

– Когда вам сказали о том, что вы – приемный ребенок?

– Мне бы не хотелось говорить об этом.

– Вам никто об этом не говорил? Вы сами узнали?

– Да.

– Сколько вам было лет?

– Восемнадцать.

Наташа никогда и никому этого не рассказывала. Ни единой живой душе. Звук собственного голоса в пустой комнате производил удивительное очистительное действие. По идее, ее должно смущать и беспокоить постоянное присутствие объектива, нацеленного прямо на нее, но эффект был противоположным: он давал ощущение удаленности от людей, убеждал в анонимности, как если бы она писала дневник. Только камера была более требовательной... До этого момента она не понимала, как люди могут приходить на телевидение, чтобы обсуждать свои самые интимные проблемы.

– Для оформления документов на поездку во Францию мне было нужно свидетельство о рождении. У всех моих друзей был полный комплект документов. И метрики в том числе – длинные и узкие, разделенные на три части, с указанием данных об отце и матери, их профессиях и адресе.

– А у вас такого не было.

– Нет. Его пришлось специально заказывать. Моя подруга Рэйчел сказала, что я – приемный ребенок. В шутку. Мы часто дурачились, считая факт усыновления прекрасным объяснением, почему наши родители не понимали нас... ну, и всякое такое. Обычно мы подшучивали друг над другом, сравнивали себя с родителями, находя массу отличий во внешности, манерах, индивидуальных привычках. Мы выдумывали для себя необычных предков. Сочиняли истории о том, что настоящие матери бросили нас ради блестящей карьеры. – Она сделала паузу. – Когда я получила свое свидетельство, оказалось, что записей в нем вполовину меньше, чем у остальных ребят. В нем были указаны только мое имя и дата рождения, остальные графы были пустыми.

«Бери инициативу в свои руки. Работай сама на себя». Не этому ли учил ее Стивен? Поэтому Наташа отправилась в ближайшую библиотеку. Там ей указали на маленький шкаф, где хранились пособия по генеалогии. Там она нашла книгу, посвященную вопросу усыновления. В розово-голубом переплете, с заголовком, написанным большими буквами. Автор не обошел вниманием вопрос о свидетельстве рождения приемного ребенка, посвятив ему целую главу. Оказалось, сокращенная форма свидетельств о рождении была введена, чтобы скрыть факт усыновления. Обычно подобные документы подписывал секретарь бюро регистрации гражданского состояния, свидетельства же для приемных детей должен был заверять представитель вышестоящей организации. При этом свидетельству присваивался порядковый номер согласно реестру усыновленных детей, а не министерства здравоохранения, как у «нормальных». В книге были приведены примеры оформления обоих свидетельств. Она сделала копии и того, и другого и, придя домой, сравнила со своим документом.

Странно, что она ничего не почувствовала. Словно нашла подтверждение тому, о чем всегда знала.

Как сказал Маркус: «Ты всегда знала, что настоящая мать бросила тебя. Это было в твоей глубокой памяти. Ты должна знать. Ты была там, когда она уходила».

Щелчок затвора заставил ее вздрогнуть.

Голос Адама:

– Вы восстали против них.

Она села ровно, глаз объектива последовал за ней:

– Да.

Семья собралась внизу, на кухне. Анна стояла около плиты, помешивая в кастрюльке дымящийся соус. Абигаль сидела за обеденным столом с домашним заданием по физике, рядом с ней сидел Стивен, он помогал ей решать задачу. Стакан, наполненный виски с содовой, стоял на столе у его локтя.

Они были рядом, до каждого можно было дотронуться, но Наташе казалось, что она смотрит на них через телескоп, с расстояния нескольких миль, с другой планеты. Для того чтобы увидеть, что они тоже сморят на нее, понадобилось какое-то время. Бросив последний взгляд на зажатый в ладони лист бумаги, Наташа порвала его.

– Папа улыбнулся мне. Что удивительно, он не заметил произошедшей во мне перемены. Он не заметил, что я перестала быть его маленькой девочкой.

В тишине знакомые предметы приобрели особенно четкие очертания: большие кухонные часы, по которым она училась узнавать время, занавески в цветочек, веревка, натянутая из кухни в сад через окно.

Мама, которая вовсе не была ее мамой, молча смотрела на нее через густую пелену пара. Стивен подошел и обнял ее. Она хотела оттолкнуть его, но оказалось, что у нее недостаточно для этого сил.

– Мы собирались сказать тебе. Когда тебе исполнится двадцать один год, – сказал Стивен, как будто дело было только в том, что они столько лет держали ее в неведении.

Через его плечо Наташа смотрела на Абигаль. Сестра улыбалась, не понимая, что происходит. Чужая. Которая всегда была любимицей матери. Теперь все встало на свои места.

Потом она вспомнила о розово-голубой книге в библиотеке. В ней несколько глав были посвящены теме поиска настоящих родителей.

– Я любила свою маму. Я говорю о своей приемной матери. Я по-прежнему ее люблю. Но она без устали твердила, что в младенческом возрасте я часами плакала по ночам. А когда она брала меня на руки, я брыкалась и плакала еще громче, отвергая каждый раз ее ласки.

Настоящая мать вела бы себя по-другому.

Потом Стивен тоже сорвался. Он вывел ее из теплой кухни в холодную бледно-голубую гостиную Анны. Там они сели друг против друга на обитые ситцем стулья.

– Он сказал, что, когда она ушла из больницы, были предприняты попытки разыскать ее, к поискам подключились полиция и власти. Но она больше не объявлялась. Анна и Стивен подали заявку на удочерение в январе, меня передали им, а бумаги были подписаны через два месяца, 12 марта. Мои родители никогда не организовывали больших праздников на мой день рождения. Слишком близко к Рождеству, говорили они. Я просмотрела свой дневник. Мы всегда устраивали что-нибудь особенное 12 марта – ходили в ресторан, в кино. Они никогда не говорили мне, какое событие мы отмечаем.

– Тот день, когда мы принесли тебя домой... – сказал Стивен. – Мы с Анной сказали друг другу, что это самый счастливый день в нашей жизни.

Позже Наташа узнала, что они удочерили ее, придя к выводу, что у них никогда не будет своих детей.

– Чего вы больше всего боитесь? – голос Адама был еле слышен.

Она пристально посмотрела в объектив.

– Того, на что я могу быть способна. Того, что я несу в своей крови, о чем я могу никогда не узнать.

Он опустил фотоаппарат, чтобы она поняла, что он не смотрит на нее, чтобы продолжала рассказывать.

– Так вот почему вы так жестко контролируете себя...

– Наверное.

– Вы когда-нибудь позволяете себе расслабиться?

– Честно говоря, не знаю. Может, если немного выпью.

– Есть способы получше спиртного.

Теперь, когда они с Адамом стояли лицом к лицу, Наташа с трудом верила в то, что минуту назад рассказывала ему о своем прошлом. Она встала, ощутив в теле странную легкость. Прикосновение туники было приятным. Она полностью высохла и теперь мягко касалась кожи.

Она взяла фотоаппарат из рук Адама, приблизила к своим глазам, навела на него объектив и нажала кнопку.

Потом его рука закрыла объектив, стало темно. Он забрал у нее камеру, положил ее на пол, не спуская с нее глаз.

Создавалось впечатление, что, направив на него фотоаппарат, она заставила его почувствовать растерянность, которую испытывает человек, постоянно находящийся «на мушке» объектива, – ощущение, постоянно навязываемое им другим. А еще было чувство, будто он испытывает ее. Кто первый отведет взгляд?

Она намеренно проиграла. Однако с чувством, что победа осталась за ней.

Она вернулась в темную комнату, чтобы переодеться. Скинула тунику, натянула свое платье. Нагнувшись в поисках колготок, Наташа обратила внимание на полную мусорную корзину. Негативы и фотографии. Черно-белое изображение Бетани в образе Офелии. Фотографии, о которых Адам сказал: «Они не получились».

Она медленно достала их из корзины. Тот же смазанный фокус, создающий удивительное впечатление нереальности происходящего. Однако на этом снимке было нечто сверхъестественное, от чего Наташу бросило в дрожь, – тень, о которой говорил Адам. Своими светящимися контурами она обрисовывала фигуру девушку с длинными волосами, едва различимая, но при этом совершенно реальная. Как аура. Как привидение, невидимое невооруженным глазом, но пойманное чувствительным оком камеры. Что же на самом деле она видела? Привидение Бетани? Или, быть может, призрак другой женщины?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Тоби прислал электронное письмо, в котором сообщал, что «исследовал досье прерафаэлитов» в Британской библиотеке. Он предлагал встретиться где-нибудь в кафе, в среду.

Стивен тоже собирался в среду быть в Лондоне, чтобы присутствовать на встрече со спонсорами. Они смогут увидеться, уладив свои дела.

Около половины десятого из своего офиса позвонила Эбби, чтобы дать Наташе новый номер телефона.

– Как жизнь?

– Сплошное веселье. Организую теннисный турнир с участием звезд мирового спорта.

– Для чего?

– Для рекламы цемента.

Наташа даже не пыталась вникнуть в то, о чем рассказывала сестра.

Турнир назначен на среду, так что в этот день Эбби будет занята. Они обменялись неопределенными предложениями как-нибудь встретиться.

На обратном пути из Глочестера позвонила Мэри.

– Джон младший умер, когда ему было за сорок. Завещал все свое имущество своей жене Эллен. У них была единственная дочь, тоже Эллен, которая вышла замуж за парня по имени Дэйвис. К сожалению, на свете миллионы Дэйвисов. Посмотрю, может, сумею сорвать джекпот, но не обещаю.

– Спасибо, Мэри. Ты блестяще справилась с задачей.

– Если мне не повезет, попытаюсь разобраться с младшей сестрой Дженет, Элеонорой. Просмотрю свидетельства о рождении, но боюсь, ничего не выйдет.

– Не надо искать так тщательно, – попросила Наташа. – Переходи сразу к замужеству.

До беременности Мэри с большим энтузиазмом относилась к поручениям, за которые бралась, и часто давала Наташе очень дельные советы. Сама того не желая, Наташа огорчилась, отметив, что сегодня подруга работает вполсилы.

– Я позапрошлым вечером заглянула к тебе, – сказала Мэри. – Тебя не было дома.

– Да, я уезжала.

– И?

– И... ничего. Вернее, много чего. Я согласилась позировать Адаму.

Мэри присвистнула.

– Ты согласилась на что? Но... подожди-ка. Более важный вопрос, для чего ты позировала?

– Изображала греческую богиню. Как и она, я потеряла голову. Не в буквальном смысле слова, как выяснилось позже.

– Давно пора. И?

– Я уже сказала. Ничего.

Мэри вздохнула с явным облегчением. Вспоминая о том вечере, Наташа испытывала внутреннее недовольство своим поступком.

– Он мой клиент.

– Ну и?

– Он нанял меня, чтобы я разыскала его девушку, помнишь?

– Тогда это мяч в твои ворота. Ты могла бы быть менее рассудительной, чем обычно. Скажи ему, что делаешь все, что в твоих силах.

– У меня может не остаться выбора.

– Послушай, Нат, я знаю, что ты всегда отдаешь себя всю работе, но на этот раз ты перегибаешь палку, согласна? Почему ты позволила себе настолько увлечься этим делом?

– Разве?

– Ты и без меня знаешь, что это так.

Наташа надавила пальцами на закрытые веки. Сказать Мэри правду? Для нее Бетани – девочка, которая исчезла, а сама она уже достаточно взрослая, чтобы что-нибудь предпринять.

– Раньше я имела дело с людьми, которые умерли много лет назад. Это намного легче. Ты никак не можешь повлиять на прошлое.

– Ну, я не знаю. Я думаю, что именно этим вы, историки, занимаетесь постоянно.

Наташа немного прибралась в доме, потом взяла дневник Дженет. Случайно она могла найти что-нибудь еще. Живые и непосредственные замечания Дженет послужат ориентиром в поисках.

«Опишу очаровательного джентльмена, которого мы встретили сегодня в Гайд-Парке. Он адвокат. Выше шести футов ростом, красивая походка, каштановые, слегка вьющиеся волосы, маленькие усики. Очень красивые сине-зеленые глаза. Нос не совсем правильной формы, однако tout ensemble[5] очень приятный, даже при том, что у него совсем неромантичная фамилия – Браун».

Затем следовало подробное описание того, как пути господина Брауна и Маршаллов пересеклись на воскресной прогулке, и миссис Маршалл рассказала ему, где можно приобрести билет на лекции ее мужа в Академии. Потом господина Брауна пригласили на чай на Сэвил Роу.

«Мама спросила меня сегодня, как я отношусь к его знакам внимания. Я не рискнула высказать свое мнение, хотя, кажется, ему было приятно видеть меня вчера вечером. Но то, что должно случиться, – случится, и нет смысла беспокоиться об этом.

Маленькая Элеонора в постели с температурой, которая, слава Богу, к утру прошла».

Наташа отметила, что на страницах дневника Дженет довольно редко упоминала о младшей сестре.

«Все были приглашены в Эт Хоум к Форду Мэддоксу Брауну. Там собралось множество художников в своих странных костюмах. Печальные леди и похожие на сумасшедших джентльмены. Дженни Моррис с дочерьми была тут же. Она очень хороша в кремовом наряде из крепа с высоким воротником, отделанным старинным золотым атласом, и с белой индийской шалью на плечах. Когда она молчит, ее лицо прекрасно и обворожительно, но, когда она говорит, впечатление портится».

Хроникеры прерафаэлитов много бы дали за эту зарисовку. Если бы Бетани когда-нибудь собралась написать биографию Лиззи, у нее уже был бы ценный материал.

«Папа, мама и я были приглашены в студию г-на Россетти. Его картины отличались от тех, что я видела раньше, мне они очень понравились. Хотя я не совсем понимаю, в чем секрет привлекательности всех этих кровавых королев и ведьм. Лучше всех – «Прозерпина». Картина темная, и папа сказал, что этот портрет прославит миссис Моррис. Лицо нарисовано прекрасно, но фигура в целом нехороша – уж очень низкая талия. Г-н Россетти был очень мил, разговаривал приветливо, всем было хорошо, но он выглядел более дряблым и неопрятным, чем обычно, и намного старше своих лет. Если бы не его глаза, которые очень проницательны, было бы трудно угадать в нем гения.

На пути домой папа сообщил мне ошеломляющую новость: г-н Россетти хочет нарисовать меня в образе Жанны Д'Арк, если, конечно, мы согласны, папа и я. Он поражен моей внешностью, и, судя по тому, как папа и мама усмехались, он сказал в мой адрес много лестного, но они не стали мне этого пересказывать. Я никогда не думала, что выгляжу такой мрачной».

Этому портрету не суждено было появиться, как стало понятно из записей Дженет несколькими страницами позже.

«К сожалению, г-н Р. заболел. Папа сопровождал брата г-на Р., Вильяма, в Бирчингтон и вернулся на следующий день. Он сказал, что г-н Россетти был абсолютно синим от отравления крови вследствие застоя в почках. Папа завернул его в мокрые рубашки и в течение пяти часов ухаживал за ним, хотя сомневался, что сможет ему помочь. Бедный, он был скорее мертв, чем жив.

Папе пришла телеграмма, в которой сообщалось, что г-н Россетти умер. Огромная утрата. Очень грустно думать об этом. Если бы он вел хорошую и правильную жизнь, он мог бы процветать. Будем надеяться, что теперь он счастлив.

Я повела себя достаточно по-дурацки, пролив немного горьких слез скорби во время вечерней лекции. Невозможно было слушать, как папа в присутствии г-на Брауна описывает мышцы тела».

Наташа закрыла тетрадь. Неудивительно, что девушки, которых прерафаэлиты использовали в качестве моделей, показались Дженет скандальными и экзотическими. Модели часами проводили в студиях художников, в то время как обычно влюбленные пары должны были ждать помолвки, чтобы получить возможность просто взяться за руки. С тех пор прошло более ста лет!

Она поглядела на экран. Окно программы-ежедневника по-прежнему было открыто. Встреча с Тоби назначена на 10 января. Стивен говорил, что Маркус улетает в Канаду в первую неделю января. Похоже, он не собирался ей звонить до отъезда.

Звонок телефона. Она подождала, пока сработает автоответчик, и услышала голос Адама.

– Я хочу вам кое-что показать. Вы свободны сегодня вечером?

Она взяла трубку.

– Боюсь, что занята.

Ложь.

– Очень плохо.

– Что вы хотите мне показать?

– Сюрприз.

– Ненавижу сюрпризы.

– Тогда не приходите.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Адам сказал, что встретит ее возле колледжа Эксетер в семь часов. Она оставила машину на Брод-стрит, прошла по Терл-стрит к высоким воротам в каменной стене, служившим главным входом. Резная дверца была открыта и вела во внутренний дворик.

Через секунду после ее прихода появился Адам. Можно подумать, что он следил за ней. В сумерках его кудрявые волосы казались более светлыми, чем обычно.

– Лучше сделать, чем потом жалеть, что не сделал.

– Надеюсь, что так оно и есть.

Они пошли по усыпанной гравием дорожке вокруг идеально подстриженного газона, травы которого в темноте были похожи на бархат. Миновали увитую плющом террасу семнадцатого века, ведущую к французской готической часовне, прошли к выставочному залу. Маленькая дверь через короткий пролет каменных ступеней вела в устланный коврами коридор. Там разместился указатель с надписью «Залы для совещаний и конференций», справа была табличка – «Зал Морриса».

– Закройте глаза, – попросил Адам совсем как в тот вечер, в студии.

Наташа протянула ему руку и разрешила провести себя вперед, потом налево. Она сделала еще шаг и почувствовала, что он отпустил ее. Она услышала, как скрипнула дверь. От залившего комнату света ее закрытые веки стали розовыми.

– Открывайте.

Они стояли на пороге длинной комнаты, в конце которой виднелись высокие узкие стрельчатые окна, занавешенные темно-красным бархатом. Стены были выкрашены белым, по углам стояли красивые стулья с витыми железными ножкими и готическими изогнутыми спинками, с сиденьями, обитыми роскошным красным бархатом с геральдическими лилиями, в тон занавескам. Вместо точечных светильников, которые обычно можно было встретить в выставочных помещениях, галерею переполняли свечи. Кованые люстры свисали с потолка, высокие напольные подсвечники расставлены повсюду в комнате. Общая атмосфера была магической, мрачновато-таинственной.

Снимки были развешены рядами, и неровный свет свечей усиливал впечатление, производимое таинственными, сверхъестественными образами, запечатленными на них. Обрамленные тонкими серебристыми полосками фотографии Бетани, отобранные из обеих папок, найденных Наташей в темной комнате. На противоположной стене – фото, для которых позировала Диана. Наташа узнала многие из них – «Девушку с арфой», «Леди из Шалотта», Кристину, стоящую в кольце огня.

– Вам нравится?

Наташа чувствовала, что он смотрит на нее.

– Это ошеломляет. – Она повернулась к нему. – В буквальном смысле. Мне не доводилось видеть ничего подобного.

Он положил руки ей на плечи и бережно повернул. На фотографии она увидела собственное лицо, встретила взгляд своих собственных глаз, полночно черных. Их выражение было сосредоточенным, задумчивым, тревожно-чарующим. Сфокусированным на Адаме. Влажная туника облегала тело, как вторая кожа.

– Она еще не закончена, – пояснил Адам. – Многие фотографии до сих пор в работе, не достает сопроводительных надписей. Но я хотел, чтобы вы первая увидели это.

Наташа посмотрела на него, поймав себя на мысли, что польщена и в то же время расстроена.

Она отошла в другой конец комнаты. Шаги прозвучали громко и гулко, пламя свечей танцевало вокруг нее. В комнате их было около сотни. Сколько же понадобилось времени, чтобы зажечь все?

Еще неделя – и выставка откроется. И со дня исчезновения Бетани пройдет месяц.

Она оглянулась вокруг:

– А где...

Адам шагнул к двери, закрыл ее и отошел на шаг, преграждая ей путь.

Наташа посмотрела в его сторону и увидела то, что искала. Бетани в образе «Офелии». Фотография была спрятана за дверью. Снимок был в два раза больше любой другой фотографии, живые цвета эффектно контрастировали с черно-белым фоном.

– Идея заключается в том, чтобы увидеть ее уже на выходе, – сказал Адам.

Она по-прежнему не могла постичь одной вещи – как можно прятаться за чужим именем и в то же время выставлять себя на всеобщее обозрение?

Глядя на эту фотографию, Наташа вспомнила, с какой неохотой Бетани говорила о выставке. Согласилась ли она позировать, просто чтобы сделать Адаму приятное или потому, что хотела помочь ему в работе? Или потому, что любила его? Или чего-то ждала? Что он не оставит ее, пока не закончит работу над выставочным материалом?

Взгляд Наташи снова обежал комнату.

– Все фотографии ваши?