/ Language: Русский / Genre:sf_horror, / Series: Враг

Рожденный Дважды

Фрэнсис Вилсон


Ф. Пол Вилсон. Замок Цетрполиграф Москва 1996 5-218-00080-9 Francis Paul Wilson Reborn Adversary – 4

Фрэнсис Пол Вилсон

Рожденный дважды

Уильяму Слоуну, одному из первых, сумевшему соединить науку со сверхъестественным

Пролог

Воскресенье, 11 февраля 1968 года

Теперь он называл себя мистером Вейером, Гастоном Вейером, и сегодня он никак не мог заснуть. Не давала покоя смутная тревога, назойливая мысль сверлила мозг, пробуждая старые воспоминания и прошлые кошмары. Но он не оставлял попытки забыться сном. Он сумел выровнять дыхание и вскоре овладел ускользавшей добычей. Но стоило ему погрузиться в сон, как что-то рывком вернуло его к яви.

Свет. Он таился где-то в конце холла. Мистер Вейер поднял голову и посмотрел: свет шел из бельевой кладовки. Бело-голубое сияние струилось из-под закрытой двери.

Осторожно, чтобы не разбудить жену, мистер Вейер выскользнул из постели и босиком пошлепал через холл. Суставы его скрипели, протестуя против перемены положения. Старые травмы, старые раны; они напоминали о себе, отдаваясь эхом прошлого. Похоже, у него развивается артрит. Нет ничего удивительного. Его тело выглядело шестидесятилетним и по своему состоянию соответствовало этому возрасту.

Он помедлил, взявшись за ручку двери кладовки, затем резко открыл ее. Казалось, самый воздух внутри светился; он сиял и клубился, образуя подобие водоворотов в горящей жидкости, но был холодным. Мистера Вейера обдало ледяным холодом.

Что порождает это сияние? Оно исходило из дальнего угла нижней полки; там, под одеялами, свет казался особенно ярким. Мистер Вейер нагнулся и вытащил их. И тут же, вскрикнув от боли, поднес руку к глазам; яркое сияние будто пронзило его мозг.

Потом оно стало угасать.

Когда к нему вернулось зрение, когда он осмелился снова посмотреть, он нашел источник сияния. Запрятанное среди полотенец, простынь и одеял, лежало то, что выглядело как большой железный крест.

Он улыбнулся. Она сохранила его. Прошло много лет, но она все еще цеплялась за него.

Крест по-прежнему излучал холодное голубое сияние, когда Вейер, привычным движением взявшись обеими руками за низ вертикальной планки, поднял его вверх, удерживая на весу. Это был не крест, а эфес меча, когда-то серебряный с золотом. Сослужив свою службу, он стал железным. Из сияющего железа.

Почему? Что это означает?

Внезапно сияние совершенно погасло. Вейер теперь глядел на тусклый серый металл, который вдруг тоже начал меняться на его глазах: поверхность становилась неровной, на ней появились маленькие трещины, потом он начал крошиться, буквально за секунды превратившись в грубый порошок, утекающий сквозь пальцы Вейера, точно песок.

Что-то произошло. Что-то не в порядке! Но что именно?

Вейер растерянно стоял с пустыми руками в темноте, вдруг ощутив, как тихо стало в окружающем мире. И только рев пролетающего на большой высоте реактивного самолета нарушал царившую вокруг тишину.

* * *

Родерик Хэнли ерзал в кресле, стараясь дать отдых затекшим мышцам и унять боль в спине. Полет из Лос-Анджелеса был долгим и утомительным; широкое кресло в салоне первого класса оказалось тесным для его крупного тела.

– Скоро посадка, доктор Хэнли, – сказала стюардесса, склоняясь над ним. – Могу я предложить вам что-нибудь до того, как закроется бар?

Хэнли подмигнул ей.

– Можете, но оно не числится в баре.

Смех ее прозвучал искренне.

– Нет, серьезно...

– Как насчет еще одного коктейля с водкой и лимонным соком?

– Так, посмотрим. – Она потерла подбородок. – Водка и лимонный сок – четыре к одному и чуточку куантро. Верно?

– Замечательно.

Она дотронулась до его плеча.

– Сейчас же принесу.

Мне скоро семьдесят, а я все еще умею нравиться им.

Он пригладил седовласую шевелюру, расправил плечи, обтянутые сшитой на заказ охотничьей курткой из английского твида. Он часто думал: что же так привлекает к нему – аура богатства, которую он излучает, или броская внешность, скрывающая годы? Он гордился и тем и другим, не собираясь недооценивать могущество первого обстоятельства и давно не испытывая ложной скромности в отношении второго.

То, что он Нобелевский лауреат, тоже не мешало.

Он взял у нее стакан и сделал большой глоток, надеясь, что алкоголь снимет нервное напряжение. Полет казался бесконечным, но наконец они приближались к Айдлуальду. Нет, ведь теперь он называется «Аэропорт Кеннеди». Хэнли никак не мог привыкнуть к перемене названия. Но, как бы ни назывался этот аэропорт, они скоро благополучно окажутся на твердой земле.

Давно пора.

Полеты в коммерческих самолетах – просто мука. Точь-в-точь как на вечеринке в собственном доме. Тебе может не нравиться компания, но встать и уйти нельзя. Хэнли предпочитал собственный – такой удобный и подвластный ему самолет «лирджет». Но вчера утром стало известно, что в ближайшие три, а то и пять дней самолет не сможет подняться в воздух из-за отсутствия одной необходимой запчасти. Торчать еще пять суток в Калифорнии среди лос-анджелесцев, с недавних пор походивших не то на хиппи, не то на индусов или на тех и других, было выше его сил. Поэтому он рискнул купить билет на этот «боинг», похожий на бегемота.

Впервые – только в этот раз – они с Эдом путешествуют вместе.

Он взглянул на своего спутника, мирно дремавшего рядом. Эдвард Дерр, доктор медицины, на два года моложе его, но выглядящий старше, привык к таким путешествиям. Хэнли толкнул его в бок, потом еще раз. Дерр открыл глаза.

– Что случилось? – спросил он, выпрямляясь в кресле.

– Скоро садимся. Хочешь чего-нибудь, пока не приземлились?

Дерр потер помятое после сна лицо.

– Нет. – Он снова закрыл глаза. – Разбуди меня, когда долетим.

– Как, черт возьми, ты можешь спать в этих креслах?

– Привычка.

Тридцать лет они регулярно бывали вместе на конференциях по проблемам биологии и генетики во многих странах и ни разу не летали на одном самолете. До сегодняшнего дня.

Нельзя было допустить, чтобы они умерли одновременно.

В доме на Лонг-Айленде хранились записи и дневники, которым было еще рано увидеть свет. Вряд ли в ближайшем будущем мир созреет для того, чтобы принять их. Иногда Хэнли удивлялся себе: почему он просто не сжег их и не покончил со всем этим делом? Из сентиментальности, догадывался он, или из эгоцентризма, или из-за того и другого. Какова бы ни была причина, не мог заставить себя расстаться с ними.

Стыдно сказать, они с Дерром внесли вклад в историю биологии, но должны хранить это в тайне. Таково условие договора, который они заключили тогда, в начале января 1942 года. И еще они дали обещание, что, если один из них умрет, другой сразу же уничтожит все записи.

Уже четверть века существует этот договор, и Хэнли пора бы к нему привыкнуть. Но нет. Он не находил себе места все время с момента вылета из Лос-Анджелеса. Однако путешествие подходит к концу. Им осталось только приземлиться. Все в порядке.

Самолет внезапно сильно тряхнуло, раздался скрежет рвущегося металла и «семьсот седьмой» совершил какой-то невероятный крен.

Сидящий сзади пассажир крикнул, что отрывается крыло, и самолет, бешено вращаясь, стал падать камнем вниз.

На мгновение в голове Хэнли мелькнула мысль о смерти, и тут же ее – и все другие – вытеснило ясное сознание того, что некому будет уничтожить записи.

– Мальчик! – крикнул он, вцепившись в руку Дерра. – Они узнают о мальчике. Онвсе узнает о себе.

И тут самолет развалился на части.

Глава 1

1

Вторник, 20 февраля 1968 года

Нечто формировалось из темноты: тени сливались, создавая некую зловещую субстанцию. И она двигалась. В полной тишине мрак материализовался и заскользил в ее сторону.

Джим Стивенс откинулся на спинку стула и уставился на листок бумаги, вставленный в пишущую машинку. Получалось не так, как он хотел. Он знал, что именно хочет сказать, но слова не выражали его мысль, казалось, ему нужны новые слова, новый язык, чтобы выразить задуманное.

Он почувствовал искушение разыграть сцену из голливудского фильма – вырвать страницу из машинки, скомкать ее и швырнуть в мусорную корзину. Но за четыре года ежедневной работы он научился не выбрасывать ни единой странички. В рукописях, так и оставшихся неопубликованными, может отыскаться сцена, образ, оборот речи, которые пригодятся в дальнейшем.

К сожалению, недостатка в неопубликованном он не испытывал. Два готовых романа стояли в аккуратных картонных папках на верхней полке в чулане. Он предлагал их везде, всем нью-йоркским издательствам, выпускавшим художественную литературу, но никто не проявил интереса.

Нельзя сказать, что его вообще не печатали. Он посмотрел туда, где в одиночестве стоял роман под названием «Дерево», о привидениях, украшая пустую полку книжного шкафа, предназначенную для «своих» произведений. Издательство «Даблдей» купило его два года назад и выпустило прошлым летом. Затраты на рекламу, как для большинства произведений начинающего автора, равнялись нулю. Немногие рецензии на роман были столь же вялыми, как и читательский спрос, и книга канула в неизвестность. Ни одно издательство, выпускающее книги в мягких обложках, не пожелало переиздать ее.

Рукопись четвертого романа лежала в дальнем левом углу его стола. Сверху на ней лежало письмо из «Даблдей», отвергавшее ее. Он надеялся, что ошеломляющий успех «Ребенка Розмари» откроет дверь и его роману, но напрасно.

Джим потянулся за письмом. Оно было от Тима Брэдфорда, редактировавшего его роман «Дерево». Хотя Джим знал письмо наизусть, он снова перечитал его.

"Дорогой Джим,

сожалею, но я вынужден вернуть «Анжелику». Мне нравится язык романа и его персонажи, но сейчас нет рынка для книг на такую тему. Никого не заинтересует современная ведьма, соблазняющая мужчин во сне. Повторю то, что сказал в прошлом году, когда мы вместе обедали: Вы талантливы и перед Вами как писателем откроется большое, может быть, великое будущее, если Вы перемените тему – откажетесь от романов ужасов. Этот жанр бесперспективен. Если Вы хотите писать про таинственное и сверхъестественное, попробуйте обратиться к научной фантастике. Я знаю. Вы не можете не думать о том, что «Ребенок Розмари» все еще в списке бестселлеров, но это ничего не значит. Успех книги Левина – случайность. Романам ужасов пришел конец. Их низвергла атомная бомба. Спутник и другие достаточно страшные реальности нашей жизни..."

Может, он и прав, подумал Джим, бросая письмо на стол и отгоняя воспоминание о том горьком чувстве разочарования, которое охватило его, когда он получил в субботу это письмо.

Но что же ему делать? «Таинственное и сверхъестественное» – единственное, о чем он хочет писать. Он читал научную фантастику, будучи мальчишкой, и она ему нравилась, но писать на эту тему он не намерен. Черт побери, ему хотелось пугать людей!

Он вспомнил, какой испытывал страх и потрясение, читая книги таких писателей, как Блох и Бредбери, Мэтисон и Лавкрафт, в пятидесятые и в начале шестидесятых годов. Он мечтал, чтобы у его читателей так же захватывало дух, как у него, когда он читал этих мастеров.

Джим твердо решил держаться своей темы, он был уверен – у него найдутся читатели. Нужен был только издатель, достаточно смелый, чтобы отыскать их. Пока этого не случится, он готов мириться с отказами. Он знал, еще когда начал писать, что они – неотъемлемая часть писательского ремесла. Не знал он только, что отказы могут так сильно ранить.

Джим закрыл свое исследование о сатанизме и колдовстве и встал. Время сделать перерыв. Может быть, дело пойдет лучше, если он побреется и примет душ. Самые удачные мысли приходили ему в голову под душем.

Вставая, он услышал лязг крышки почтового ящика и направился к входной двери. По дороге, проходя через гостиную, включил проигрыватель. Там стояла пластинка «Роллинг Стоунз». Зазвучала мелодия песни «Вдоль дороги по одному». Мебель в гостиной осталась от родителей Кэрол – это был их дом: жесткие кушетки, тонконогие стулья, неправильной формы столики, много пластика – так называемый «современный стиль» пятидесятых. Он обещал себе, что, когда у них будут деньги, он купит мебель, пригодную для людей. Или, может быть, стереопроигрыватель. Но все его пластинки моно. Так что, наверное, лучше сначала купить мебель.

Он поднял с пола почту. Ничего интересного, за исключением чека от «Монро экспресс» – на этой неделе порядочная сумма, – они наконец заплатили ему за серию политических статей «Бог умер». Замечательно. Он может повести Кэрол куда-нибудь поужинать. Наконец он добрался до ванной. «Привет, Волк», – сказал он в зеркало.

Темно-каштановая шевелюра, закрывавшая лоб до самых бровей, кустистые бакенбарды во всю щеку, пучки вьющихся волос у воротника рубашки и щетина, которая у любого другого могла вырасти только дня за три, делали его школьное прозвище как нельзя более подходящим. Ему дали его в футбольной команде средней школы в Монро. И конечно, прежде всего из-за обросших волосами кистей рук. Волк Стивенс, лучший нападающий команды, всякий раз бешено таранивший линию защиты противника. За исключением нескольких несчастных случаев – с другими, – футбольные годы остались в его памяти как счастливые. Очень счастливые.

Последнее время он изменил прическу – стал носить длинные волосы. Они закрывали уши, которые торчали несколько больше, чем ему хотелось.

Намазывая свою жесткую щетину кремом, он думал, что хорошо бы кто-нибудь изобрел крем или что-то другое, задерживающее рост щетины на неделю или больше. Он заплатил бы за такое средство сколько угодно, лишь бы не подвергаться мучительному ритуалу бритья ежедневно, иногда дважды в день.

Джим долго водил бритвой «Жиллетт» по лицу и шее, пока они не стали приемлемо гладкими, потом провел бритвой по тыльной стороне ладоней. Когда он протянул руку к горячему крану, из гостиной донесся знакомый голос:

– Джимми? Ты здесь, Джимми?

Из-за сильного акцента, присущего жителям Джорджии, это звучало как «Джимме? Ты здесь, Джимме?».

– Да, я здесь.

– Забежала кое-что принести.

Она была в кухне и выкладывала на стол яблочный пирог, когда Джим вышел из ванной.

– Что это за ужасная музыка? – спросила она.

– Группа «Стоунз», ма.

– Через четыре года тебе будет тридцать. Не слишком ли ты взрослый для такой музыки?

– Не-а! Мы с Брайаном Джонсом однолетки, а Уоттс и Уайман даже старше меня.

– Кто они такие?

– Не важно.

Он пошел в гостиную и выключил проигрыватель. Когда он вернулся, она уже сняла с себя тяжелое суконное пальто и перекинула его через спинку одного из стульев у обеденного стола, оставшись в красном свитере и серых шерстяных брюках. Эмме Стивенс – невысокой, хорошо сложенной женщине – было под пятьдесят. Несмотря на легкую седину в каштановых волосах, на нее еще заглядывались мужчины. Она употребляла несколько больше косметики и носила немного более обтягивающую одежду, чем Джим хотел бы видеть на женщине, которую называл матерью. Но в глубине души он знал, что она хранительница домашнего очага и свое счастье видит в том, чтобы прибирать в доме и стряпать.

Она являла собой сгусток энергии и охотно принимала участие во всех благотворительных мероприятиях, будь то сбор пожертвований во славу Скорбящей Божьей Матери или в пользу оркестра средней школы Монро.

– У меня остались яблоки от пирога, который я пекла отцу, и я сделала такой же и для вас с Кэрол. Яблочный пирог всегда был твоим любимым.

– Он и сейчас самый любимый. – Джим наклонился и поцеловал ее в щеку. – Спасибо.

– Я еще принесла витамины «Паладек» для Кэрол. Последнее время она неважно выглядит. Пусть ежедневно принимает витамины, сразу почувствует себя лучше.

– Кэрол в порядке, ма.

– По ее виду этого не скажешь. Она осунулась. Не знаю даже, как это репетировать. А ты?

– Интерпретировать, ма. Интер...

– Интер... интерпретировать? Не знаю. Звучит как-то странно.

Джим прикусил губу.

– По крайней мере, в этом мы согласны.

– Вот именно! – сказала она, стряхивая с рук воображаемые крошки и оглядывая кухню. Джим знал, что она инспектирует кухонную мебель и полы, чтобы убедиться, что Кэрол по-прежнему отвечает высоким стандартам блюстительницы чистоты, каковой являлась сама Эмма, сколько Джим себя помнил. – Как дела?

– Хорошо, ма. А у вас с папой?

– Все хорошо, папа на работе.

– И Кэрол тоже.

– Ты писал, когда я пришла?

– Угу.

Это не совсем соответствовало действительности, но какого черта! Ма все равно не считала литературную работу не по найму настоящей работой.Когда Джим на полставки работал ночным редактором в газете «Монро экспресс», это была настоящая работа,потому что ему там платили. Он мог сидеть часами и бить баклуши, ожидая, чтобы в поселке Монро (имевшем статус города) на Лонг-Айленде произошло что-нибудь достойное опубликования в новостях, но ма считала это настоящей работой.

Просиживать дни дома за машинкой, выуживая из головы фразы, которые не даются и сопротивляются, это совсем другое дело.

Джим терпеливо ждал. Наконец она спросила об этом.

– Есть новости?

– Нет, ма, новостей нет. Почему ты все время вяжешься ко мне с этим?

– Потому что такой мой родимый долг.

– Родительский, ма, родительский.

– Я именно так и сказала: родимый долг для матери все время спрашивать, когда она станет бабушкой.

– Поверь, ма, когда об этом узнаем мы, сразу же узнаешь и ты, обещаю тебе.

– О'кей, но помни, – она улыбнулась, – если Кэрол в один прекрасный день забежит и скажет мне: «Да, между прочим, я уже на четвертом месяце», я тебе этого никогда не прощу.

– Наверняка простишь. – Он поцеловал ее в лоб. – Теперь, если не возражаешь, я должен...

Раздался звонок в дверь.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спросила мать.

– Нет, не ждал даже тебя.

Джим пошел к входной двери и обнаружил на пороге почтальона.

– Доставка с нарочным, Джим: Чуть не забыл, – сказал он, протягивая: письмо.

У Джима забилось сердце, когда он расписывался на квитанции.

– Благодарю, Карл.

«Может быть, они изменили решение там, в „Даблдей“?» – с надеждой подумал Джим.

– Доставка с нарочным? – спросила мать, когда он закрыл дверь. – Кому могло понадобиться...

Все его надежды развеялись, когда он прочитал обратный адрес.

– Это от какой-то адвокатской фирмы в городе.

Он открыл конверт и пробежал глазами короткое извещение. Дважды. Но так ничего и не понял.

– Ну что там? – спросила мать в нетерпении, протянув руку за письмом. Сгорая от любопытства, она произнесла последнее слово «та-а-м».

– Ничего не понимаю, – ответил Джим. Он передал ей письмо. – Тут говорится, что на будущей неделе я должен присутствовать на оглашении завещания доктора Хэнли. Я один из его наследников.

Бред какой-то! Доктор Родерик Хэнли – один из самых богатых жителей Монро. Или был им, пока не погиб в авиакатастрофе в прошлое воскресенье. Он – своего рода местная знаменитость. Приехал сюда, в деревню Монро – тогда это действительно было не больше чем деревня, – вскоре после Второй мировой войны и жил в одном из роскошных особняков на набережной. Всемирно известный генетик, составивший состояние на научных открытиях, которые разработал лабораторным путем и запатентовал; лауреат Нобелевской премии за достижения в области генетики.

Джим знал все о Хэнли, потому что ему было поручено написать некролог для «Монро экспресс». Известие о смерти доктора стало новостью номер один в Монро. Готовя некролог, Джим установил, что состояние Хэнли равнялось примерно десяти миллионам долларов.

Но Джим ни разу даже не виделся с этим человеком. Почему тот упоминает его в своем завещании?

Если только...

В головокружительной вспышке озарения все вдруг стало Джиму совершенно ясно.

– Боже, ма, ты не думаешь?..

Одного взгляда на ее потрясенное лицо было достаточно, чтобы он понял: она пришла к той же мысли.

– О, ма, не надо...

– Я должна сейчас же поговорить с твоим отцом... Ионой, – сказала она быстро, возвращая ему письмо и отворачиваясь.

Она схватила свое пальто и пошла к двери, на ходу натягивая его на себя.

– Послушай, ма, ты же знаешь, что это ничего не значит. Все останется как было.

Она задержалась в дверях, в глазах ее блестели слезы. Она была потрясена... и испугана.

– Ты это всегда говорил. А вот теперь проверим, так ли будет.

– Ма! – Он сделал шаг к ней.

– Я поговорю с тобой позже, Джимми.

Она шагнула за порог и заторопилась по дорожке к своей машине. Джим стоял у входной двери и наблюдал за ней, пока его частое дыхание не затуманило дверное стекло. Ему совсем не хотелось ее расстраивать.

Когда она отъехала, он отошел от двери и еще раз перечитал письмо.

Сомнений нет, он наследник Хэнли, гениального доктора Родерика Хэнли. Его объял благоговейный восторг. Рука, державшая письмо, дрожала. Ожидавшее его состояние ничего не значило по сравнению с тем, о чем умалчивалось – не могло не умалчиваться – в письме.

Он бросился к телефону, чтобы позвонить Кэрол. Она будет так же радостно взволнована, как он. Его многолетние поиски наконец завершились, он должен немедленно сообщить ей об этом.

2

– Когда меня отпустят домой? – требовательно проговорил старик.

Кэрол Стивенс посмотрела на него: Калвин Додд, возраст – семьдесят два года, пол – мужской. Транзиторная ишемия мозга.

Вид у него был совсем не тот, что неделю назад, когда его привезла «скорая». Обросшего семидневной щетиной, в потертом халате, заляпанном остатками еды и провонявшем застарелой мочой. Сейчас он лежал в чистой постели, одетый в накрахмаленную больничную пижаму, был чисто выбрит (санитарками) и пах лосьоном.

У нее не хватило духу сказать ему правду.

– Мы отпустим вас, как только будет можно, мистер Додд, обещаю вам.

На вопрос старика она, по существу, не ответила, но по крайней мере не солгала.

– В чем задержка?

– Мы ищем способы вам помочь.

В этот момент вошел санитар Бобби из службы питания, чтобы забрать у Додда поднос от завтрака. Он бросил на Кэрол оценивающий взгляд и подмигнул ей.

– Отлично выглядите, – сказал он с улыбкой. Ему исполнилось двадцать, и он отчаянно пытался отрастить бакенбарды. Бобби заигрывал со всеми женщинами подряд, включая и «более старших», как он однажды отозвался о Кэрол.

Кэрол рассмеялась и через плечо показала большим пальцем на дверь.

– Отвали, Бобби.

– Волосы у вас что надо, – сказал Бобби и ушел.

Кэрол пригладила свои длинные белокурые волосы. Пару лет назад она носила короткую стрижку, но теперь отпустила волосы. Ей, тоненькой, с продолговатым лицом, такая прическа шла больше, хотя порой она сомневалась, стоит ли это стольких забот. Так трудно, чтобы длинные волосы оставались в порядке и не путались.

Додд оттянул нейлоновую сетку-жилет, надетую на него и прикрепленную к кровати.

– Если вы и впрямь хотите помочь мне, снимите с меня эту штуку.

– Мне очень жаль, мистер Додд. Она надета по указанию вашего врача. Он опасается, что вы встанете с кровати и снова упадете.

– Я никогда не падал. Кто это вам наврал?

Согласно истории болезни, Додд трижды умудрился перелезть через решетку вокруг своей кровати, пытался ходить и каждый раз, сделав два-три шага, падал. Но Кэрол не стала ему возражать. За короткое время работы в государственной больнице Монро она научилась не спорить с больными, особенно с пожилыми. А что касается Додда, она была уверена, что он просто не помнит о том, что падал.

– Я все равно не имею права снять с вас эту сетку.

– А где мои родные? – заговорил он уже о другом. – Им что, не разрешают видеться со мной?

У Кэрол сжалось сердце от жалости к старику.

– Я это выясню... ладно?

Она повернулась и пошла к двери.

– Какая-нибудь из дочек обязательно навестила бы меня один или два раза за то время, что я здесь.

– Я уверена, что они скоро придут к вам. А я зайду завтра-.

Кэрол вышла в холл и в изнеможении прислонилась к стене. Она не рассчитывала на легкую жизнь, когда поступала в отдел социального обслуживания при этой больнице, но была совершенно не готова к каждодневным переживаниям, с которыми здесь столкнулась.

Подходит ли она для такой работы? – задумывалась Кэрол. На курсах, которые она прослушала для получения диплома работника социальной сферы, ее не учили самому важному – как эмоционально отстраняться от клиента. Она либо самостоятельно одолеет эту премудрость и будет не задумываясь вести себя так с клиентами, либо свихнется.

Она непременно научится. Это хорошая работа, другую такую поискать. Приличный оклад и хорошие условия. В конце концов, им с Джимом не много и надо, чтобы прожить, – она унаследовала от родителей дом, полностью выкупленный, но, пока Джим не сделает карьеры как писатель, именно она должна зарабатывать на масло к хлебу. Только порой...

Проходящая мимо медсестра вопросительно взглянула на нее. Кэрол выдавила из себя улыбку и выпрямилась.

Она просто устала, вот и все. Она плохо спала последние несколько ночей... беспокойно. Ей снились какие-то кошмары, которые она смутно помнит.

Она справится с этим.

Кэрол направилась к маленькому офису отдела социального обслуживания на первом этаже.

Кэй Аллен была на месте. Тучная брюнетка за сорок, она без всякого стеснения курила одну сигарету за другой. Кэй возглавляла отдел в государственной больнице Монро почти двадцать лет, была здесь ветераном. Когда Кэрол вошла, Кэй подняла глаза от кипы историй болезни на своем столе.

– Что мы можем сделать для Додда? – спросила Кэрол.

– Того старика, что нам подсунули на улице Три-Норт?

Кэрол поморщилась.

– Как вы можете, Кэй?

– А разве не так? – возразила Кэй, закуривая новую сигарету. – Родные нашли старика на полу в его квартире, вызвали «скорую», спихнули его нам и отправились домой.

– Я знаю, но об этом можно сказать по-другому. Он больной и старый человек.

– Уже не такой больной, как был.

Это действительно так. Доктор Бетц сделал все возможное, и теперь Додд – забота отдела социального обслуживания. Еще один «зависший» случай: старик недостаточно болен для больницы, но недостаточно здоров, чтобы жить в одиночестве. И никогдане будет настолько здоров. Он не может вернуться в свою квартиру, а ни одна из дочерей не хочет взять его к себе. Больница не имеет права выбросить его на улицу, вот он и оказался за их отделом.

– Давайте называть вещи своими именами, Кэрол. Додда спихнули на нас.

Кэрол не хотела признавать правоту начальницы, во всяком случае, согласиться с ней вслух. Это означало бы первый шаг на пути к тому, чтобы стать такой же, как Кэй, – жесткой и циничной. Однако Кэрол понимала, что жесткость Кэй – всего лишь защитный роговой панцирь, неизбежный результат необходимости из года в год иметь дело с потоком Доддов.

– Никогда не привыкну к тому, что дочери могут бросить отца, – сказала Кэрол. – Они даже не навещают его.

Впрочем, она понимала, почему они не приходят – из чувства вины. Дочери живут тесно, отцу места у них совсем нет. Если он опять потеряет сознание, им придется день и ночь ходить за ним. Им не хватает духу сказать ему, что они не могут взять его к себе, поэтому они его избегают. Подобное случается на каждом шагу. Кэрол все это понимала, но смириться не могла.

Боже, были бы живы мои родители, я никогда не бросила бы их!

Выходит, надо потерять родителей, чтобы по-настоящему их оценить?

Возможно, и так. Но сейчас речь не о том. Они с Кэй должны раздобыть для Додда место в доме для престарелых. Трудность состояла в том, что у старика не было денег платить за него, поэтому сначала надо, чтобы Додд был взят на государственное обеспечение, а потом придется ждать очереди на одну из немногочисленных бесплатных коек для таких, как он.

И вот все закрутилось: они писали бумаги, неустанно сражались с бюрократами. Система патронажа существовала всего три года, но уже вызвала к жизни уйму волокиты. А Додд между тем занимал койку в больнице, которая могла быть отдана больному, остро нуждавшемуся в ней.

– Если бы я могла взять его к себе! – воскликнула Кэрол. – Он так нуждается в уходе.

Кэй рассмеялась:

– Кэрол, дорогая, вы слишком чувствительны. – Она протянула Кэрол пачку бумаг. – Вот, раз вам не терпится с кем-то нянчиться, поищите транспорт для этого больного.

У Кэрол защемило сердце, когда она поняла, что этот больной – ребенок.

– Куда его направляют?

– В Слоун-Кэттеринг. У него лейкемия.

Взяв себя в руки, Кэрол направилась в педиатрический флигель.

Через двадцать минут она сидела на краю кровати Дэнни Джакоби и, украдкой поглядывая на мальчика, разговаривала с его матерью.

Неужели он знает, что скоро умрет?

Мальчик сидел на полу и целился стрелами с присосками в механического динозавра по имени Король Зор. Семилетний вихрастый Дэнни был болезненно худ. У него выпали два передних зуба, а новые еще не выросли, и поэтому он шепелявил. Голубые глаза на его мертвенно-бледном лице были обведены темными кругами; такие же темные, огромные синяки покрывали его руки и костлявые тоненькие ножки.

Она знала, что никто его не бил. Это от лейкемии. Число белых кровяных шариков в его костном мозге росло с сумасшедшей скоростью, вытесняя красные кровяные шарики и тромбоциты, способствующие свертыванию крови. Малейший удар, даже сидение на полу, как сейчас, вызывало синяки.

– Разве его нельзя лечить здесь? – говорила миссис Джакоби. – Слоун-Кэттеринг ведь в городе.

– Доктор Мартин считает, что там у него больше шансов вылечиться.

Женщина посмотрела на сынишку.

– Ну что ж, раз это лучше для Дэнни, – сказала она.

Кэрол показала ей, где поставить подпись, чтобы получить перевозку и быть принятыми в Слоун-Кэттеринг, а потом они сидели и смотрели, как играет мальчик, оставивший воображаемую охоту на динозавра и складывающий теперь из кубиков Микки-Мауса.

У Кэрол мелькнула мысль: что хуже – вовсе не иметь ребенка или потерять его от такой страшной, коварной и чертовски непредсказуемой болезни, как лейкемия? И тут же пришел ответ: нет никакого сомнения, лучше иметь ребенка, конечно, лучше!

Кэрол молила Бога, чтобы она была способна иметь ребенка, и поскорее.

Они с Джимом мечтали создать полноценную семью, и она надеялась, что сможет внести в это дело свою лепту.

У ее матери были затруднения по этой части. Она не скоро понесла Кэрол, и, хотя после рождения дочки не оставляла усилий родить еще, второй ребенок так и не появился.

Видимо, Кэрол унаследовала от матери подобного рода проблемы. Так говорил доктор Галлен. Месячные у нее всегда приходили нерегулярно, и хотя они с Джимом следовали указаниям доктора Галлена уже почти год – вели график ее менструальных циклов и всякое такое, – ничего не получалось.

Может быть, ничего и не получится. Страшная эта мысль преследовала ее день и ночь.

Боже, пожалуйста, сделай так, чтобы у нас родился ребенок. Пусть будет один-единственный. Мы не станем жадничать. После этого мы возьмем приемных детей, тех, кому нужна семья. Но дай нам хоть одного собственного ребенка.

Дэнни сложил картинку, но ему не хватало кусочка левого уха Микки. Мальчик посмотрел на них.

– Кушочка не доштает, – сказал он, показывая на картинку.

Я помню, как это огорчительно,подумала Кэрол.

– Миссис Стивенс! – Мать Дэнни вывела ее из задумчивости. – Кажется, вас зовет вон та медсестра.

Кэрол подняла глаза и увидела дежурную сестру с телефонной трубкой в руках. Та поочередно показывала на телефон и на Кэрол.

Звонил Джим, голос его звучал взволнованно.

– Кэрол, у меня замечательные новости: мы с тобой богаты!

– Джим, о чем ты?

– Я нашел своего настоящего отца! Приходи домой, и я все тебе расскажу!

Настоящего отца?

Джим, я не могу. Что все это...

– Забудь свою работу. Приходи домой! У нас много дел! Я жду!

И он повесил трубку, не слушая ее возражений. И тут в сумятице ее мыслей всплыла одна его фраза.

Я нашел своего настоящего отца.

Почему это не потрясло ее? Она знала об отчаянных попытках Джима отыскать своих кровных родителей. Они оставались безуспешными. Теперь она должна бы радоваться за него.

Вместо этого она почувствовала, как от страха у нее побежали по спине мурашки.

3

Пока Кэрол ехала домой, мысли ее метались между Прошлым, настоящим и будущим. Она подумала о том, как счастлив должен быть Джим. Он так долго искал своих настоящих родителей. Что же сегодня произошло? Как он нашел отца? Эта новость пробудила в ней воспоминание о своих родителях, умерших уже почти десять лет назад. В тысячный раз она задумалась о том, как бы отнеслись родители к ее браку с Джимом Стивенсом. Им не очень-то нравились Иона и Эмма Стивенс, хотя они их мало знали. Отец с матерью, без сомнения, предпочли бы Билла Райана, но он стал священником.

Кто бы мог подумать, что Кэрол Невинс, сама «Мисс католическая школа», кончит тем, что выйдет замуж за Волка, чокнутого на футболе? Только не Кэрол!

Но видели бы вы его в ту пору в игре! Сам он редко забивал голы. Чаще расчищал дорогу другим нападающим, и делал это с явным удовольствием, оставляя за собой на поле сбитых с ног игроков – некоторых с серьезными травмами.

Но мог Джим оказаться и удивительно отзывчивым. Именно такого Джима полюбила она в том страшном для нее 1959 году, когда ее родители погибли дождливой туманной ночью при лобовом столкновении с трейлером на скоростном шоссе. В одно мгновение – как только раздался звон бьющегося стекла и скрежет металла – она стала сиротой. Горе буквально раздавило ее, заставило замкнуться в себе, а ужас при мысли, что она внезапно осталась одна-одинешенька на свете, делал ее отчаяние еще более безысходным.

Ее спас Джим. До того он был просто однокашником и другом, героем футбольных битв, которому она изредка назначала свидания. Ничего серьезного. Никто из мальчиков в школе не значился тогда в ее поклонниках. За несколько месяцев до этого она перестала встречаться с Биллом Райаном. Между ними не раз пробегала искра, но его застенчивость и сдержанность сразу же гасили пожар любви, не давая ему разгореться. Когда мир вокруг нее готов был рухнуть, Джим оказался рядом. Многие из друзей Кэрол выражали ей сочувствие и пытались утешить; тетка Грейс, единственная сестра отца, работавшая в городе медсестрой, взяла отпуск и поселилась с ней. Но только Джим, казалось, понимал ее, чувствовал то, что чувствует она.

Именно тогда Кэрол смутно ощутила, что он тот человек, за которого она хочет выйти замуж. Однако прежде, чем это произошло, они провели вместе четыре года в новеньком Университете штата – Стоуни-Бруке. И только когда они учились на третьем курсе и лежали вместе в постели в местном отеле, Джим признался ей, что он приемыш. Он скрывал свое происхождение много лет, боясь, что это может повлиять на ее отношение. Она помнила, как удивилась его опасениям. Какое ей дело до его предков? Разве кто-то из них лежал рядом с ней в постели в ту ночь?

И вот наконец окончание университета; они – выпускники Стоуни-Брука 1964 года. Джим с дипломом журналиста, она – работника социальной сферы. Они начали трудиться, уже не расставались и в 1966 году поженились. Свадьба была скромной. Джим, облаченный в смокинг, с трудом выдержал церемонию венчания. Ему, столь не похожему на других, пришлось следовать общепринятым правилам; атеисту – давать обет перед священником лишь в угоду Кэрол и ее тетке Грейс; человеку, который отвергает ритуалы, – участвовать в одном из самых первобытных.

– Все в порядке, – сказал он ей перед началом церемонии. – Значение имеет только то, какова будет дальнейшая наша совместная жизнь, которая последует за этим шаманством.

Она не забыла тех его слов. Они лаконично отражали сочетание цинизма и искренности – все то, что она любила в Джиме Стивенсе.

Кэрол повернула на подъездную дорожку и увидела их дом. Она выросла в этом аккуратно оштукатуренном одноэтажном белом домишке с черными ставнями. Зимой садик при нем выглядел уныло – голые деревья и розовые кусты, поникшие от холода рододендроны.

Весна, весна, я не могу тебя дождаться.

Но в доме было тепло, а Джим, словно ребенок накануне Рождества, только что не стоял на голове от возбуждения.

В свежей сорочке и обтягивающих джинсах, пахнущий лосьоном «Олд спайс», с волосами, еще мокрыми после душа, он схватил ее в объятия, едва она переступила порог дома, и закружил по комнате.

– Ты не поверишь! – кричал он. – Мой отец – старый доктор Хэнли! Ты замужем за малым, у которого гены Нобелевского лауреата!

– Успокойся, Джим, остынь немножко, – сказала Кэрол. – Что ты несешь?

Он поставил ее на пол и, захлебываясь, рассказал о письме и о «железных» выводах, которые из него сделал.

– Ты уверен, что не увлекаешься, Джим? – сказала она, снимая пальто.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Боюсь показаться тебе занудой, но ведь пока никто еще не называет тебя молодым мистером Хэнли, не так ли?

Его улыбка погасла.

– И не будет так называть. Я останусь Джеймсом Ионой Стивенсом до конца своих дней. Не знаю, почему Хэнли подкинул меня в приют, и то, что он богат и знаменит, не имеет никакого значения. Иона и Эмма Стивенс усыновили и вырастили меня. Для меня мои родители – они.

Тогда почему ты так долго и упорно искал своих кровных родителей? -вертелось у Кэрол на языке. Странно, что Джим, долгие годы одержимый этой мыслью, теперь рассуждает по-другому.

– Пусть так, Джим. Но я не хочу, чтобы ты снова тешил себя надеждами, а потом испытал боль разочарования. Сколько раз ты брал ложный след и всегда очень огорчался, когда он заводил тебя в тупик.

Она вспомнила, как много дней на протяжении учебы в колледже и после него они провели, роясь в старых архивах приюта Святого Франциска для мальчиков. После их женитьбы Джим наконец отказался от поисков. Она думала, что он навсегда оставил мысль выяснить, кто были его настоящие родители.

И тут вдруг эта история с письмом.

– Но теперь все иначе, разве ты не видишь? Не я разузнаю, ищу, а меня ищут. Представь себе, Кэрол, что получается. Я был найденышем. Мне не исполнилось и двух недель, когда меня в буквальном смысле нашли на ступеньках приюта. Не хватало только завывающей вокруг метели, чтобы все выглядело, как литературный штамп. Никаких следов моих родителей, и вот теперь, через двадцать шесть лет, человек, которого я лично не знал, никогда даже не встречал, упоминает меня в своем завещании. Знаменитый человек. В сороковые годы, такие далекие по духу от хиппи и свободной любви наших дней, известный ученый вроде него мог опасаться скандала. – Джим замолчал и посмотрел на нее. – Уяснила картину?

Она кивнула.

– Хорошо. Теперь скажи мне, любимая, что в таком случае сразу же приходит в голову, когда стараешься понять, почему богатый старик упоминает в своем завещании найденыша?

Кэрол пожала плечами.

– Ладно, очко в твою пользу.

Он широко улыбнулся.

– Так-то! Я не псих!

Его улыбка всегда обезоруживала ее.

– Нет, ты не псих.

Зазвонил телефон.

– Это, вероятно, меня, – сказал Джим. – Я звонил в адвокатскую фирму, и они обещали перезвонить мне.

– О чем ты спрашивал?

Он бросил на нее робкий взгляд.

– О моем настоящем... кровном отце.

По его репликам она почувствовала, как он расстроен тем, что у адвоката нет никаких сведений на этот счет. Наконец Джим закончил разговор и повернулся к ней.

– Знаю, что ты сейчас скажешь. Ты спросишь, почему это так для меня важно? Какое это имеет значение?

Она сочувствовала ему и в то же время не понимала. Ей хотелось сказать: «Ты – это ты. Твое происхождение ничего не меняет».

– Я спросила бы об этом не впервые, – сказала она.

– Да, ты права. Я хотел бы бросить все это, но не могу. Как тебе объяснить? Это похоже на то, как человек, утративший память, оказался в одиночестве на корабле, который занесло в Марианскую впадину; он старается остановить судно, бросает якорь, но тот не достает до дна, и корабль по-прежнему несет в неизвестном направлении. Человек думает: знай он откуда началось плавание, он смог бы сообразить, куда плывет. Он оглядывается назад, а там только пустынное море, и у него рождается ощущение, что он лишен прошлого. Это своего рода генетическая и социальная амнезия.

– Джим, я понимаю. Я чувствовала то же самое, когда погибли мои родители.

– Нет, то было другое. Случилась трагедия: их не стало, но ты, по крайней мере, их знала. И если бы даже они погибли на другой день после твоего рождения, все равно это было бы другое. Потому что ты могла бы потом рассматривать их фотографии, говорить с людьми, которые их знали. Они существовали бы в твоем сознании и подсознании. У тебя остались бы корни, которые вели в Англию, Францию, куда-нибудь еще. Ты была бы каплей могучего потока, участвовала бы в общем движении. У тебя было бы прошлое, которое подталкивало бы тебя вперед.

– Но, Джим, я никогда не думаю о подобных вещах. Никто о них не думает.

– Потому что они у тебя есть. Ты принимаешь их за данное. Много ты думаешь о своей правой руке, ведь нет? Но если бы ты родилась без нее, тебе бы ее недоставало каждый день.

Кэрол подошла и обняла его. Он прижал ее к себе, и она почувствовала, как отступает охватившее ее волнение. Джим умел это делать, умел заставить ее ощутить себя спокойной и уверенной.

– Я буду твоей правой рукой, – нежно сказала она.

– Ты всегда ею была, – прошептал он в ответ. – Но, чувствую, я нашел, что искал. Скоро это будет известно наверняка.

– Полагаю, что тогда я тебе больше не буду нужна, – сказала она, притворно надув губы.

– Это будет праздник, а ты останешься нужна мне всегда!

– Да уж, смотри, чтоб так и было. Иначе я просто отправлю тебя назад в приют Святого Франциска!

– Боже! – воскликнул он. – Приют! Почему я о нем не подумал? Может быть, нам не придется ждать до оглашения завещания. Может быть, удастся все выяснить прямо сейчас!

– Послушай, Джим, мы смотрели эти архивы по меньшей мере тысячу раз!

– Да, но ведь мы не искали там упоминания о Родерике Хэнли.

– Нет, но...

– Пошли. – Он протянул ей пальто и сорвал свое с вешалки. – Мы отправляемся в Куинс.

4

Эмма Стивенс в нетерпении ждала у служебного входа бойни. В этой маленькой промозглой комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тиканьем контрольных часов. Эмма не переставала растирать руки, чтобы согреть их, но она не сомневалась, что, будь сейчас даже июль, она делала бы то же самое. Казалось, охватившая ее тревога заставляла руки двигаться помимо ее воли.

Почему Иона так долго не идет? Она просила передать, что ждет его. Ей не хотелось беспокоить его на работе, но она не в силах удержаться. Она должна поговорить с ним о том, что произошло. Иона единственный, кто может дать этому объяснение. Где он застрял?

Эмма посмотрела на часы на руке и увидела, что прошло всего несколько минут. Она сделала глубокий вдох.

Успокойся, Эмма.

Она отвернулась к маленькому, затянутому сеткой окошку входной двери. Служебная автостоянка выглядела почти пустынной в сравнении с тем, какой она была до сокращения. А теперь шли толки о том, что бойня вообще закроется к концу года. Что они тогда будут делать?

Она больше не могла ждать. Толкнув дверь, она прошла через небольшой холл и распахнула другую дверь, которая вела в помещение самой бойни. Эмма застыла на месте при виде только что освежеванной полутуши коровы; от мяса на холоде валил пар, на пол капала кровь, туша качалась и крутилась на цепи, перемещаясь по верхнему конвейеру. Почти сразу за ней двигалась следующая туша. В зале стоял запах крови, запекшейся и еще теплой, струившейся из только что перерезанного горла. Снаружи глухо доносилось мычание коров, ожидавших в загоне своей очереди.

Эмма подняла глаза и вдруг увидела, что Иона стоит рядом, в резиновом фартуке, сером рабочем комбинезоне, черных резиновых перчатках и в забрызганных кровью суконных ботах с налипшими клочьями шерсти. Он смотрел на нее сверху вниз. Ему только что исполнилось пятьдесят, но он выглядел гораздо моложе – подтянутый и сухощавый, единственный глаз его не утратил яркой голубизны, а черты лица – твердости. Даже после тридцати лет брака при виде его у нее замирало сердце. Если бы не черная фетровая повязка на левом глазу, он был бы просто копией американского актера в одном из снятых в Италии вестернов, который они видели в прошлом году.

– В чем дело, Эмма? – Голос у него был таким же резким, как черты лица, южный акцент – сильнее, чем у нее.

Она почувствовала прилив раздражения.

– Здравствуй, Эмма, – произнесла она с сарказмом. – Как хорошо, что ты пришла. Что-нибудь случилось? Все в порядке, Иона, спасибо.

– У меня всего несколько минут, Эмма.

Она спохватилась, что он боится потерять работу, и ее раздражение прошло. К счастью, было трудно найти человека, готового взять на себя обязанности Ионы на бойне, иначе он мог бы оказаться безработным уже несколько месяцев назад, как многие другие.

– Извини, но я подумала, что случившееся слишком важно, чтобы отложить разговор. Джимми получил сегодня письмо от каких-то адвокатов. Он упомянут в завещании того доктора Хэнли, что погиб в авиакатастрофе на прошлой неделе.

Иона подошел к ближайшему окну и уставился в грязное стекло. Он молчал, как ей показалось, очень долго. Наконец повернулся к ней и улыбнулся одной из своих скупых, едва заметных, улыбок.

– Некто грядет.

– Кто грядет?

– Тот.

Эмме сразу стало не по себе. Неужели Иона опять начинает свои безумные речи? Он странный человек, ее Иона. Даже после всех этих лет вместе Эмма до конца не понимала его, но не переставала любить.

– О чем ты говоришь?

– Я почувствовал это больше недели назад, но как-то странно неясно. Я не был уверен, а теперь знаю точно.

За долгие годы Эмма научилась верить предчувствиям Ионы. Он обладал каким-то сверхчутьем, иногда просто невероятным. Порой казалось, что он даже видит своим отсутствующим левым глазом. Самым поразительным был случай в 1942 году, когда он почувствовал, что ребенок, которого им предстоит усыновить, уже находится в приюте Святого Франциска для сирот.

Воспоминание об этом дне вернулось к ней как озарение. Ветреное январское утро всего через месяц после нападения японцев на Пёрл-Харбор; ослепительно яркое солнце, солнечные блики на мокрых от тающего снега тротуарах. Иона не находил себе места от волнения: предыдущей ночью у него снова было видение. То самое, которого он ждал с тех пор, как они переехали в Нью-Йорк.

Куинс! Ему было знамение, куда они должны направиться в Куинсе. И непременно оказаться там рано утром.

Иона верил этим видениям. Он руководствовался ими в своей жизни, в жизни их обоих. За годы до того он получил знак переехать вместе с ней из Миссури в Нью-Йорк и начать там новую жизнь, объявив себя католиками. Эмма не поняла тогда, зачем все это; она вообще редко понимала мотивы поступков Ионы, но, как всегда, не перечила ему. Он был ее мужем, она – его женой. Если он хочет, чтобы она отказалась от баптизма, пусть будет так. Она все равно не была примерной баптисткой.

Но зачем переходить в католичество?

С того дня, как она с ним познакомилась, Иона никогда не выказывал интереса к религии, но теперь он настаивал, чтобы они зарегистрировались в католическом приходе, каждое воскресенье ходили в церковь и сделали все, чтобы их запомнил священник.

Зачем все это было нужно, Эмма узнала в то январское утро 1942 года. Когда они подъехали к приюту Святого Франциска для мальчиков, Иона сказал, что ребенок, которого они хотели, уже находится там, а войдя в приют, чтобы подать заявление об усыновлении младенца, они сообщили, что всю жизнь исповедовали католическую веру.

Никто не мог доказать обратного.

Ребенок, о котором мечтал Иона, попал в приют накануне. Иона внимательно осмотрел ребенка, в особенности его ручки. Эмме показалось, что муж убедился – ребенок тот, которого он ждал.

Они прошли через мучения бесконечных проверок, в том числе их родословной, бытовых условий, и прочую ерунду, но все это окупилось. В конце концов они стали счастливыми родителями мальчика, которому дали имя Джеймс. Мальчик – величайшее счастье в жизни Эммы Стивенс, большее даже, чем Иона, хотя она преданно любила мужа.

И теперь она верила видениям Ионы так же безоглядно, как он сам. Потому что без них она никогда не имела бы Джима.

– Значит, знаменитый доктор Хэнли – его отец, – сказал Иона, главным образом обращаясь к себе. – Интересно. – Потом он повернулся к Эмме. – Это знамение. Вот оно, начало. Близится наше время. Тот начинает обретать власть и богатство. Это знак, Эмма, добрый знак.

Эмме хотелось обнять его, но она удержалась из-за покрывавшей его одежду крови. Добрый знак – так он сказал. Хорошо, если он добрый для Джимми. Волна противоречивых чувств захлестнула ее, она расплакалась.

– В чем дело? – спросил Иона.

Эмма покачала головой.

– Не знаю. После всех этих долгих поисков... в конце концов дать ему, возможность узнать, кто его настоящие родители... – Она снова зарыдала. – Я не хочу его терять.

Иона снял перчатку и ласково положил руку ей на плечо.

– Я понимаю твои чувства, но теперь осталось ждать недолго. Мы скоро будем вознаграждены за все.

Вот снова он ходит вокруг да около.

Она схватила его руку обеими руками и стала молить Бога, чтобы никто не отнял у нее Джимми.

Глава 2

1

– Отец Билл! Отец Билл!

Отец Уильям Райан, член ордена иезуитов, узнал голос взывавшего к нему. Это был Кивин Флаэрти, шестилетний местный ябеда и разносчик новостей. Райан поднял глаза от текста своей ежедневной проповеди и увидел мчавшегося к нему через холл рыжего мальчишку.

– Они опять дерутся, отец Билл!

– Кто?

– Никки и Фредди! И Фредди сказал, что обязательно убьет Никки!

– Передай им, чтобы они немедленно перестали драться, иначе обоих ждет плетка.

– Они до крови подрались, святой отец!

Билл вздохнул и захлопнул требник. Придется самому разбираться. Фредди был на два года старше Никки и примерно на сорок фунтов превосходил его в весе. К тому же стоило его разозлить, и он бросался на обидчика, как разъяренный бык. Похоже, язык Никки снова доставил ему кучу неприятностей.

Выходя из кабинета, Билл прихватил висевшую в углу у дверей плетку, которой так боялись его воспитанники. Кивин бежал впереди. Билл поспешно следовал за ним, делая вид, однако, что вовсе не торопится.

Он нашел их в коридоре возле спальни в окружении остальных мальчишек, оравших и подзадоривавших драчунов. Один из зрителей, заметив его приближение, закричал:

– Большой Злой Билл идет! Сматываемся!

Болельщики испарились, оставив соперников на полу. Фредди, навалившись на Никки, занес кулак для очередного удара по окровавленному лицу поверженного врага. Увидев отца Билла, они сразу забыли о своих разногласиях и кинулись бежать вслед за остальными. На полу остались только очки Никки.

– Николас! Фредерик! – крикнул Билл.

Они замерли на месте и обернулись.

– Да, святой отец? – сказали они хором.

Он ткнул пальцем перед собой.

– Подойдите сюда немедленно! Немедленно!

Мальчики подошли и остановились перед ним, глядя на носки своих ботинок. Билл взял Никки за подбородок и поднял его голову. Лицо десятилетнего Никки, деформированное от рождения, покрывали царапины и синяки. Левая щека и подбородок были в крови, алая струйка все еще бежала из одной ноздри.

Билл почувствовал, как в нем закипает гнев, который усилился, когда священник, подняв за подбородок голову Фредди, не обнаружил на его круглом веснушчатом лице с голубыми глазами ни малейших следов драки. Биллу нестерпимо захотелось дать Фредди отведать того же, чем тот угостил своего соперника, но он сдержался и заставил себя спокойно заговорить сквозь стиснутые зубы.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не пускал в ход кулаки? – сказал он Фредди.

– Он обругал меня плохим словом, – испуганно пролепетал Фредди дрожащим от страха голосом.

– Он выбил у меня из рук книги! – вскричал Никки.

– Погоди-ка... – прервал его Билл.

– Он обозвал меня скрофулезным!

На секунду Билл онемел, затем повернулся к младшему из соперников.

– Как ты назвал его? – спросил он, кусая губы, чтобы не расхохотаться. Этот парнишка просто бесподобен. – Где ты слышал это слово?

– Прочел однажды в книге, – ответил Никки, вытирая кровь из носа рукавом белой рубашки.

Однажды.Никки никогда ничего не забывал. Ничего.

Ты хоть имеешь представление, что это значит?

– Конечно, – последовал немедленный ответ. – Это туберкулезное заболевание, которое характеризуется хроническим набуханием желез. Билл неуверенно кивнул:

– Верно.

Лично он знал только, что это какая-то болезнь, но упаси Бог дать понять Никки, что мальчишка знает больше его, Билла. Ребенок станет невыносим, стоит ему почувствовать это.

Билл поднял красную плетку и легонько постучал ею по левой ладони.

– Хорошо, дети, вы знаете, что вас ждет. Фредерик, созывай всех остальных, пока Николас выяснит, что сталось с его очками.

Перепуганный Фредди бросился к двери в спальню. Никки нагнулся и подобрал свои толстые очки в черной оправе.

– Ой, они опять сломались! – сказал он, показывая на левую заушницу.

Билл протянул руку.

– Дай их мне. Мы потом починим. – Он сунул очки в боковой карман сутаны. – Так, а теперь отправляйся к стене и подожди Фредди.

Взгляд Никки будто вопрошал: «Вы ведь на самом деле не собираетесь наказывать меня, правда?»

Билл негромко сказал:

– Не жди особого к себе отношения, Никки. Ты знаешь порядок, поэтому принимай шишки, как все остальные.

Никки пожал плечами и отвернулся.

Неужели для этого я вступил в орден? -подумал Билл, стоя посреди коридора и делая усилие, чтобы не сорвать злость на детях. Стать нянькой для орды озорников! Не таким представлял он свое будущее.

Совсем не таким.

В орден его привели писания Пьера Тейарда де Шардена. Билл уже чувствовал в себе призвание стать священником, но труды Шардена настолько поразили его необъятным интеллектом их творца, что он решил – он должен вступить в-орден иезуитов, давший миру такой великий ум.

Иезуиты достигли величайших высот как в теологии, так и в светских науках. Они стремились к совершенству во всех своих начинаниях и преуспели в этом.

Он мечтал быть причастным к секте со столь славными традициями, и вот теперь он причастен к ней.

В известном смысле.

Орден менялся так же быстро, как сама Церковь, да и мир вокруг. Но в приюте Билл оказался в стороне от большинства событий.

Ничего, это не будет длиться вечно, снова и снова мысленно повторял он,как заклинание, как молитву, помогающую прожить еще один день в приюте Святого Франциска.

Старший надзиратель – такова его должность.

На самом деле это значило, что он стал нянькой и зачастую заменял отца обитателям одного из последних католических приютов для мальчиков в Нью-Йорке.

Я заменяю отца? Просто смешно!

Билл оглядел выстроившихся перед ним воспитанников – два с половиной десятка мальчиков в возрасте от шести до тринадцати лет. Фредди уже стоял рядом с Никки у окна. Все молчали.

Пора приступать.

Это была та часть обязанностей Билла, которую он меньше всего любил. Порку плеткой. Но такова была традиция в этом приюте. Существовал определенный устав, и он в ответе за его соблюдение. Стоит ему пренебречь своим долгом, и в приюте сразу же воцарится анархия.

И как бы ему ни хотелось попробовать установить здесь демократию, она бы не прижилась. Хотя большинство воспитанников – хорошие дети, некоторые уже успели хлебнуть столько горя, что стали трудновоспитуемыми. Отпусти вожжи, и они превратят приют в малый филиал ада. Отсюда и правила, соблюдение которых требовалось неукоснительно обеспечивать. Каждый из мальчиков знал, где проходит черта, которую нельзя переступать, знал, что, переступив ее, рискует встретиться с плеткой. Что же до драки, то устав гласил: «Кто бы ее ни начал, наказаны будут оба противника».

– Ладно, ребята, – сказал он Фредди и Никки. – Вы знаете, что делать. Спускайте штаны и встаньте, как полагается.

Оба мальчика покраснели и стали расстегивать ремни. С мучительной медлительностью они спустили до конца свои синие форменные штаны, повернулись и, наклонившись, взялись руками за лодыжки.

На трусах Фредди, обтянувших его ягодицы, обозначилось небольшое коричневое пятнышко. Кто-то из воспитанников сказал:

– Глядите-ка, следы отходов.

Остальные засмеялись. Билл строго посмотрел на них.

– Кажется, кто-то хочет присоединиться к тем, кто у стены?

Воцарилась мертвая тишина.

Билл подошел к провинившимся и поднял плетку, думая о том, как нелепо таким образом наказывать за драку.

Не совсем соответствует учению Ганди, верно?

Но и не совсем бесполезно. Будь устав менее строгим, а наказания не такими жестокими, Большой Злой Билл и плетка могли бы сплотить воспитанников, не подавляя их личности. Он помог бы им объединиться, стать членами одного братства, дать им ощущение общности, чувство единства. Это им так нужно – ведь у них нет иной семьи, кроме приюта Святого Франциска.

Билл начал с Фредди. Плетка была пустотелой и сделана из легкого винила. Он хлестнул по заду старшего мальчика. От удара пластиком по человеческому телу раздался громкий звук, который разнесся по всему холлу.

Это больно, но не очень. Билл это знал. Окажись плетка в руках человека с садистскими наклонностями, наказание могло быть очень болезненным. Но смысл его не в том, чтобы причинить физическое страдание. Возможно, стыда, вызванного необходимостью спускать штаны и выставлять зад на виду у товарищей, было бы достаточно, но Билл не мог не прибегнуть к плетке. Она являлась символом власти в приюте и не должна пылиться на стене, когда нарушается устав.

Он ударил Фредди четыре раза и столько же ударов досталось Никки, хотя Билл несколько умерил их силу.

– Ладно, – сказал он, когда отзвучало эхо последнего удара. – Представление окончено. Все – в спальни!

Мальчики побежали в спальни, и вместе с ними Фредди, застегивавший на ходу ремень штанов. Никки, немного приотстав, обернулся к Биллу.

– Вы почините мои очки, святой отец?

– О, конечно, я совсем забыл!

Без очков Никки выглядел еще уродливей. Голова его была обезображена выпуклостью над левым ухом. В его карточке значилось, что незамужняя мать пыталась спустить младенца сразу после рождения в унитаз, повредив ему хрупкий череп и едва не утопив его. С того времени Никки жил на попечении государства и католической церкви. Наряду с деформированным черепом, у него была к тому же плохая кожа, покрытая угрями, и слабое зрение, требовавшее очков с линзами толщиной с бутылочное стекло.

Но не физические недостатки в первую очередь выделяли Никки среди других воспитанников, а его умственные способности. Тесты показали, что он чрезвычайно одарен, и Билл все явственнее подмечал в нем презрение к более слабым умам. Именно это было причиной драк и делало особенно трудной задачу найти ему приемных родителей – по своему развитию он намного превосходил большинство своих возможных приемных родителей, обращавшихся в приют Святого Франциска.

Но, несмотря на невыносимое поведение этого гения-недомерка, Билл не мог отрицать, что привязался к нему. Возможно, потому, что у них было нечто общее – интеллект Никки обособил его от других мальчиков так же, как призвание Билла отдалило его от поколения сверстников. У них вошло в привычку по меньшей мере раз в неделю играть в шахматы. Биллу удавалось выиграть большинство партий, но он знал: это только благодаря его большому опыту. Через год дай Бог ему добиваться ничьей.

Вернувшись в кабинет, Билл достал небольшой набор инструментов и принялся чинить очки. Никки слонялся по маленькой комнате, заглядывая во все углы. За время работы в приюте Святого Франциска Билл успел заметить, что Никки, обладая ненасытным любопытством к миру в целом и к тому, как работают различные устройства, нисколько не заинтересован сам делать что-нибудь, чтобы они работали.

– Как насчет партии в шахматы? – спросил Никки, уже усевшись за шахматную доску.

– Ты хочешь сказать: «Как насчет партии в шахматы, святой отец»? Как видишь, я сейчас немного занят.

– Отдайте мне коня, и я вас разгромлю за двадцать минут!

Билл взглянул на него.

– ...святой отец, – наконец добавил мальчик.

Никки вел своего рода игру, пытаясь понять, насколько далеко он может зайти в своей фамильярности. Как ни симпатичен был ему мальчик, Биллу следовало соблюдать известную дистанцию. Приют являлся, для этих детей всего лишь временным пристанищем. Покидая его, воспитанникам не должно казаться, будто она оставляют дом родной. Напротив – будто они отправляются домой.

– Не получится, парень. Мы играем по субботам. Кроме того, дать тебе фору все равно что дать возможность Кассиусу Клею ударить правой.

– Он теперь называет себя Мухаммед Али.

– Как бы ни называл. Помолчи, я пытаюсь починить твои очки.

Билл сосредоточенно занялся винтиком, закреплявшим заушницу на оправе. Он почти закончил работу, когда услышал голос Никки:

– Значит, в Лойоле вам отказали?

Билл поднял голову и увидел, что мальчик держит в руке листок бумаги. Он узнал бланк колледжа Лойолы.

– Положи на место! – взорвался он. – Это личное письмо.

– Извините.

Билл направлял прошения в Духовное управление ордена о переводе в какой-нибудь колледж и запрашивал Фордэм, Джорджтаун, Бостонский колледж и другие места о вакантной должности преподавателя. Его специальностью была история и философия. Как только где-нибудь откроется вакансия, он уйдет отсюда и займется наукой, о чем мечтал все годы в семинарии.

Служить Богу с помощью интеллекта -таков был его девиз, начиная со второго года обучения в семинарии.

Он предвидел, что работа в приюте Святого Франциска вряд ли даст много пищи для ума. Два томительных года в качестве старшего надзирателя подтвердили это.

Отупляющая, иссушающая душу работа. Он чувствовал, как буквально истощаются, испаряются его творческие возможности. Ему было двадцать шесть, и он растрачивал здесь самые плодотворные годы своей жизни. Мир – и в особенности колледжи – сотрясали великие перемены. Общество бурлило, самый воздух был пропитан новыми идеями, духом перемен. Биллу хотелось участвовать во всем этом, пробиться в центр событий.

Застряв здесь, в приюте Святого Франциска для мальчиков – этом осколке прошлого, он мог ловить лишь отголоски бурных событий, происходящих за его стенами. Во время прошлого уик-энда он сумел уехать на два дня. Вместе кое с кем из друзей по семинарии они переоделись в светскую одежду и ехали всю ночь, чтобы принять участие в предвыборной кампании Юджина Маккарти в Нью-Хэмпшире. До первичных выборов оставалось всего несколько недель, и, похоже, сенатор Джин обойдет президента Джонсона по всем статьям.

Боже, как там было интересно! Все молодые хиппи сбрили бороды и коротко постриглись. «Вести себя чинно ради Джина» – таков был лозунг дня, они ходили по домам, агитировали за своего кандидата. Осознание высокой цели, ощущение себя творцами истории – все это создавало особую наэлектризованную атмосферу. Он был очень подавлен, когда в воскресенье вечером им пришлось уехать.

И вернуться ко всему тому, что олицетворял собой приют Святого Франциска.

Билл твердо верил, что любой опыт прибавляет человеку мудрости, и, хотя толком не знал, чем именно обогатило его пребывание в приюте Святого Франциска, был убежден: всю ту мудрость, которую можно там почерпнуть, он почерпнул. Дальше он обречен топтаться на месте, а потому должен сняться отсюда и двинуться вперед.

Ну что ж. Господи, я исполнил свой долг. Эта глава пройдена мною. Перевернем страницу и откроем следующую, ладно?

Но ему придется подождать, когда будет дан зеленый свет. Кроме обета бедности и безбрачия, став иезуитом, он также принял обет послушания. Он должен служить там, куда направлял его орден. Оставалось надеяться, что орден скоро отзовет его отсюда.

– Ты не смеешь рыться в моих бумагах.

Никки пожал плечами.

– Верно, но становится легче, если знаешь, что не нас одних, здешних ребят, отвергают. Не обижайтесь. Я-то вечный отказник.

– Мы найдем тебе приемных родителей.

– Не бойтесь быть честным со мной, святой отец, Я знаю, вы старались выбраться отсюда с самого первого дня. Все в порядке. Вы такой же, как все остальные, кто попал сюда, когда ему еще не стукнуло сто лет.

– Откуда ты это знаешь? – возмутился Билл, уязвленный наглостью мальчишки.

– Ми имеем очень интерешные шпошобы ушнафать о фещах, о которых ми хотим шнать, – ответил мальчик, довольно похоже имитируя речь Арти Джонсона в роли немецкого солдата.

Билл заметил, что Никки всегда сидит в первом ряду, когда мальчики смотрят передачу «Смейтесь с нами» по понедельникам. Билл не знал точно, что привлекает Никки, юмор или девушки в бикини.

Зазвонил телефон.

– Здравствуйте, мистер Уолтерс, – ответил Билл, узнав голос, и тут же пожалел, что назвал имя собеседника. Никки сразу же насторожился и стал напряженно прислушиваться. Мистер и миссис Уолтерс хотели усыновить ребенка, и Никки провел у них несколько дней на предыдущей неделе.

Уолтерс повторил все то, что до него говорили другие: да, Никки – славный мальчик, но он вряд ли приживется в их семье. Они вообще, возможно, откажутся от идеи усыновления ребенка. Скованный присутствием Никки, ловившего каждое его слово, Билл попытался переубедить Уолтерса, однако в конце концов был вынужден оставить эту затею. Сошлись на том, что Уолтерсы перезвонят после того, как еще немного подумают.

Никки с вымученной улыбкой спросил:

– Джордж и Эллен тоже не хотят брать меня, верно?

– Николас...

– Все в порядке, святой отец. Я вечный отказник, я же вам сказал.

Но Билл заметил, что у мальчика дрожат губы и на глаза навертываются слезы. Билл приходил в отчаяние от того, что это повторялось из раза в раз. Не только с Никки, но и с некоторыми другими мальчиками.

В голосе Никки слышалось рыдание.

– Я... я не нарочно. Так получается.

Билл обнял мальчика за плечи. Это вышло неуклюже, далеко не с той теплотой, как ему хотелось.

– Не беспокойся, малыш, я найду тебе семью.

Никки вырвался из рук Билла, выражение отчаяния на его лице сменилось злостью.

– Да, конечно, найдете! Мы вам безразличны! Единственная ваша забота – это как бы поскорее выбраться отсюда.

Упрек больно ранил Билла. На мгновение он лишился дара речи. Дело не в том, что мальчик вел себя столь неуважительно. Гораздо важнее то, что это был крик души и что сказанное мальчишкой – правда. Билл действительно не отдавался целиком своей работе. Он работал неплохо, но, конечно, не так хорошо, как следовало бы.

Это потому, что мое место не здесь, я создан для чего-то другого.

Верно. Пусть так. Но он мог бы, по крайней мере, делать все, на что способен. Это его долг перед воспитанниками и перед орденом. Постоянные неудачи Никки не давали Биллу покоя.

– Скажи мне, Никки, а сам ты стараешься?

– Конечно, стараюсь.

Билл сомневался в этом. Не потому ли от Никки каждый раз отказываются, что он намеренно срывает смотрины? По существу, отвергает потенциальных родителей прежде, чем они могут отказаться от него?

Неожиданно для самого себя Билл вдруг сказал:

– Обещаю тебе, Никки, что не уйду отсюда, пока не найду тебе приемных родителей.

Мальчик удивленно взглянул на него.

– Вы вовсе не должны этого делать. Я же сказал, не подумав...

– Но я хочу, чтобы ты немного больше старался расположить к себе. Трудно ожидать, что ты кому-то понравишься, если ты ведешь себя, как Клифтон Уэбб в роли мистера Бельведера.

Никки улыбнулся.

– Но мне нравитсямистер Бельведер.

Билл это знал. "Никки смотрел эту пьесу по меньшей мере раз десять. Он всегда листал «Телепрограмму», чтобы узнать, покажут ли ее на этой неделе. Линн Бельведер – его герой.

– В жизни-то все не так. Никто не хочет жить с десятилетним мальчиком, который знает ответы на все вопросы.

– Но ведь обычно я оказываюсь прав.

– Тем хуже. Знаешь, взрослым тоже иногда хочется быть правыми.

– Ладно, я попробую.

Билл про себя помолил Бога, чтобы никогда не пожалеть об обещании, данном Никки. Но, похоже, он ничем не рисковал. Пока что он никуда не уезжает. Везде, куда он обращался по поводу преподавательской работы, ему отказывали. Видимо, придется пробыть в приюте еще некоторое время.

Зазвонил внутренний телефон. Билл услышал голос сестры Мириам:

– Пришла молодая пара. Они хотели бы посмотреть старые документы об усыновлениях в нашем архиве.

Билл быстро затянул винтик на очках Никки и отослал мальчика из кабинета.

– Я мигом вернусь.

2

Вот здесь,подумал Джим, пока они ждали в прихожей приюта Святого Франциска, здесь начинается моя биография.

Всякий раз, входя в приют, он ощущал комок в горле. Он многим обязан здешним монахиням и священникам. Они подобрали его, когда он оказался не нужен своим настоящим родителям, и нашли семью, в которой он стал желанным ребенком. Джим обычно подозрительно относился к альтруизму, но не мог не признать, что многим обязан приюту, которому ничего не сумел дать взамен. Очевидно, это имели в виду монахини в школе, говоря о «добрых делах».

Прихожая, продуваемая сквозняком, была такой же убогой, как и остальные помещения приюта. Все здание выглядело достаточно неприглядно – гранитные наружные стены потускнели от времени, с деревянных оконных рам и дверей облупилась краска; резные карнизы и рамы красились и перекрашивались столько раз, что резьба превратилась просто в неровности.

Джима била дрожь не столько от февральского холода, от которого его плохо защищал вельветовый пиджак, сколько от ожидания того, что он сможет наконец вернуться назад, к тому дню, когда его оставили здесь. Во время всех его прежних посещений приюта Святого Франциска этот день в январе 1942 года оставался непреодолимым препятствием, упорно не поддававшимся его атакам. Но сегодня он нашел ключ, возможно, он сумеет открыть эту дверь.

– Это постепенно становится для меня реальностью, – сказал он Кэрол.

– Что именно?

– История с Хэнли.

– А для меня – нет. Я все еще не могу в это поверить.

– Нужно, чтобы прошло время, но для меня откроются все двери Я наконец узнаю о своем происхождении, я чувствую это.

Кэрол озабоченно взглянула на него.

– Надеюсь, усилия не окажутся бесплодными.

– Возможно, я смогу думать о будущем, если перестану оглядываться назад и гадать, что было в прошлом.

В ответ Кэрол лишь улыбнулась и сжала его руку.

Может быть, ему будут лучше удаваться романы, если он найдет ответы на все «почему», теснящиеся в его мозгу.

Например, почему отец подбросил его в приют?

Если доктор Родерик Хэнли действительно его отец, это вполне понятно; старик полагал, что признание внебрачного ребенка повредит его репутации.

Прекрасно. Джим готов с этим смириться.

Но как насчет матери? Она-то почему отказалась от новорожденного? Он был убежден, что она имела для этого серьезные причины, не могла не иметь. Он не станет держать на нее зла, он просто хочет знать.

Разве он хочет чересчур многого?

И еще: ему необходимо выяснить кое-что, касавшееся лично его, кое-что, о чем он никогда не говорил с Кэрол, получить ответы на вопросы о некоторых темных сторонах его души.

Вдруг Кэрол потянула его за рукав.

– Джим, взгляни! Боже, посмотри, кто идет!

3

Кэрол не поверила своим глазам. Ее поразила привлекательная внешность молодого священника – коротко, как у студента, остриженные густые каштановые волосы, ясные голубые глаза, широкие плечи и стройная фигура, которую не могла, скрыть даже похожая на женское платье сутана. И вдруг она поняла, что знает его.

Билли Райан из Монро!

Увидев его, она с теплотой вспомнила, как впервые обратила внимание на Билли в школе, одиноко стоявшего в углу на танцах, которые устраивала Организация католической молодежи в храме Скорбящей Божьей Матери. Она ощутила отзвук того чувства, которое толкнуло ее, когда был объявлен белый танец – конечно, медленный, – пригласить его танцевать. Она даже вспомнила музыку – чудесную песню «Это было так давно» Пастелсов. Билл оказался застенчив, как никто.

И вот теперь он смотрит на нее, пораженный, как и она, неожиданной встречей.

– Кэрол? Кэрол Невинс?

– Теперь Стивенс. Помнишь?

– Конечно, помню, хотя не смог прийти на свадьбу. – Он пожал Джиму руку. – А этот малый, ведь заросший густой растительностью, без сомнения, Джим. Теперь ты действительно похож на Волка. Боже, как давно это было!

– По меньшей мере четыре года назад, – улыбаясь, сказал Джим.

Билл похлопал Джима по животу.

– Семейная жизнь, видно, идет тебе впрок. – Он повернулся к Кэрол. – И тебе тоже, Кэрол. Выглядишь замечательно.

Кэрол подавила в себе желание обнять его. Прошло почто десять лет со времени их последнего свидания. Они много обнимались и целовались после первой встречи тогда на танцах, но теперь Билли Райан стал священником. Отец Райан. Она не знала, прилично ли обнять его и как он отнесется к этому.

– Что, Боже правый, привело вас сюда? – спросил Билл.

Пока Джим вкратце излагал Биллу свою биографию, Кэрол разглядывала Райана. Ровные зубы, красивая улыбка, точеная линия носа, волосы, слегка вьющиеся у висков, из-под его расстегнутого ворота сутаны виднеется белая футболка... Боже, он все еще неотразим.

Какое бесполезное растрачивание себя!

Кэрол поразило, что она так подумала. Что это на нее нашло? Билл поступил так, как считал нужным, жил той жизнью, которую избрал, посвятив себя Богу. Почему она принижает его выбор?

Но она не могла отделаться от мысли, что в каком-то смысле нелепо, когда такой крепкий, сильный мужчина не имеет права вступить в брак и стать отцом. И еще: она вынуждена признать, что ее волнует одно его присутствие.

– Я горжусь тобой, Билл, – вдруг сказала Кэрол, может быть, излишне громко, когда Джим закончил свой монолог. – Я имею в виду твою работу здесь с бездомными детьми. Она, наверное, приносит большое удовлетворение.

Он посмотрел на нее спокойными голубыми глазами, и ей показалось, что на мгновение взгляд его омрачился.

– Да... бывают счастливые моменты. – Он снова повернулся к Джиму. – Значит, тебя оставили здесь, в прихожей приюта Святого Франциска?

Джим кивнул.

– Правильно, это произошло четырнадцатого января, чтобы быть точным. Здесь решили, что мне немного больше недели, поэтому посчитали днем моего рождения шестое января.

– Я ничего об этом не знал, – сказал Билл, качая головой. – Не знал даже, что ты – приемный ребенок.

– Ну, это не совсем тема для разговоров в школьной раздевалке.

– Да, конечно.

Пока Кэрол рассеянно размышляла, о чем же говорят мальчики в школьной раздевалке, Билл привел их в небольшую комнату с письменным столом и несколькими стульями. Из предыдущих посещений приюта с Джимом в поисках документов об усыновлении она знала, что в этой комнате происходят первые собеседования с потенциальными родителями, желающими усыновить ребенка.

– Чем же приют может помочь тебе теперь?

Кэрол заметила, как оживился муж, рассказывая Биллу о приглашении присутствовать при чтении завещания Хэнли и о выводах, к которым он пришел в связи с этим.

– Поэтому, думаю, мне надо просмотреть старые финансовые документы и выяснить, жертвовал ли Хэнли какие-нибудь деньги приюту.

– Мы никому не разрешаем смотреть эти документы, – сказал Билл.

Кэрол не могла не отметить это «мы». Билл действительно принадлежал какому-то иному миру, где не было места ни ей с Джимом, ни всем остальным.

– Для меня это так много значит.

– Я знаю. Если хочешь, я сам быстро просмотрю документы.

– Очень буду благодарен, Билл.

Билл улыбнулся.

– Для чего же на свете существуют друзья? Напомни, какой это был год?

– Сорок второй. Я оказался здесь в январе сорок второго.

– Посмотрю, может быть, что-нибудь найду. Присядьте. Это недолго.

4

– Подумай только... Билл Райан, – услышал Джим голос Кэрол, когда они остались одни.

Он искоса посмотрел на нее и театральным шепотом, будто скрывая тайну порочной страсти, проговорил:

– Все еще сохнешь по нему?

Кэрол ударила его по руке. Сильно и больно. Она так и хотела.

– Это даже не смешно. Он священник.

– Тем не менее, он красивый парень.

– Я готова услышать это еще раз, – сказала Кэрол, подмигнув ему и улыбаясь.

– Обойдусь. Одного раза достаточно, благодарю.

Джим закрыл глаза и стал прислушиваться к дыханию старого дома. Приют Святого Франциска для мальчиков. Последнее из таких заведений, насколько он знал.

Он бывал здесь много раз в юности, но не помнил его в свои детские годы.

Да этого и не могло быть. Он провел здесь всего несколько недель до того, как Иона и Эмма усыновили его. Какое совпадение: уже через несколько часов после того, как его нашли на пороге, Стивенсы оказались здесь, чтобы усыновить мальчика! Примерно за шесть недель до этого Соединенные Штаты вступили в войну, и количество заявлений об усыновлении резко сократилось. Найденыш нашел семью и стал Джеймсом Стивенсом, когда ему не исполнилось еще и двух месяцев.

Везунчик!

Еще больший везунчик теперь, когда он стал наследником богача.

А как насчет других, не столь удачливых? Как насчет всех остальных бездомных детей, которых судьба или чья-то воля оставила без родителей, – тех, что провели здесь долгие годы в попытках найти дом в разных семьях и не находя его, пока где-нибудь не приживались или не становились достаточно взрослыми, чтобы начать самостоятельную жизнь?

Джим болел за них всей душой.

Какая ужасная жизнь!

Верно, но могло быть и много хуже. Монахини из монастыря Лурдской Божьей Матери, расположенного рядом с приютом, учили воспитанников в приходской школе, меняли им белье, стирали их вещи, а священники старались заменить им отца. Это было надежное пристанище с крышей над головой, чистой постелью и едой три раза в день. Но это не было домом.

Каким-то образом в 1942-м Джиму повезло. Он думал о том, в какой мере ему повезет при оглашении завещания на следующей неделе.

Если получу пару миллионов, усыновлю всех до одного мальчишек из приюта Святого Франциска, всех этих несчастных подкидышей.

Он не удержался от улыбки.

Да, подкидышей, вроде меня.

Чему ты улыбаешься? – спросила Кэрол.

– Просто думаю, – ответил он. – Гадаю, сколько я могу получить из наследства Хэнли. Возможно, достаточно для того, чтобы мы могли позволить себе на время куда-нибудь уехать и всерьез заняться делом, чтобы потом услышать в нашем доме топотание маленьких ножек.

По лицу Кэрол пробежала тень. Она положила руку на его ладонь.

– Возможно.

Он знал, как ее волнует, сможет ли она наконец забеременеть. Они сотни раз обсуждали это. То, что у ее матери были с этим проблемы, вовсе не означает, что Кэрол ждет то же самое. Все врачи, с которыми она советовалась, в один голос утверждали, что у нее нет причин беспокоиться, но Джим знал – эта мысль гложет ее.

И его тоже. Все, что тревожило Кэрол, еще в большей степени тревожило его. Джим любил ее беззаветно, иногда до боли. Он знал, что это звучит как литературный штамп, но порой, глядя на нее, когда она читала или делала что-то на кухне, не замечая его взгляда, он чувствовал настоящую боль в сердце. Ему хотелось только, чтобы она была такой же счастливой оттого, что он принадлежит ей, как был счастлив он, зная, что она принадлежит ему.

Этого не купишь за деньги, но наследство даст ему по крайней мере возможность одарить ее всем, что она захочет, дать ей жизнь, которой она так заслуживает. У него самого есть все, что ему нужно, как бы банально это ни звучало. А Кэрол... и все-таки деньги не помогут приобрести то, чего она желает сильнее всего.

– И даже если у нас не будет своего ребенка, – сказал он, – можно взять из этого приюта.

Она лишь рассеянно кивнула в ответ.

– Во всяком случае, – снова заговорил он, – работу в больнице, раз она тебя так угнетает, ты сможешь оставить. Не надо будет надрываться.

Она лукаво улыбнулась.

– Не заносись слишком далеко в своих надеждах. При нашем везении на оглашении завещания в очереди окажется тысяча других «сыновей».

Джим рассмеялся. В Кэрол говорила ирландка. На всякое белое облачко обязательно должна быть черная грохочущая громом туча.

– Билл поступил очень мило, предложив заняться поисками документа для тебя, – сказала Кэрол через некоторое время. – В особенности если учесть, что мы не пришли на церемонию его посвящения в сан.

– Ради Бога, у тебя же был аппендицит!

– Это знаем мы с тобой, но знает ли он? Я вот что имею в виду: Биллу известно, как ты относишься к религии, и он мог решить, что мы придумали предлог, чтобы не приходить на посвящение. Может быть, он обижен. Мы ведь не виделись с ним много лет.

– Он выше этого. Просто заговорило твое ирландское чувство вины.

– Что за глупости!

Джим улыбнулся.

– Верно говорю. Хотя ты была в больнице, ты чувствуешь себя чертовски виноватой, что не пришла на посвящение его в сан.

– Отличный выбор слов и сочетание выражений, Джим!

5

Билл торопливо шел обратно в комнату для собеседований, сам не понимая, почему он так торопится. Ему нечего им сказать. Он искал только час, но был уверен, что просмотрел все самым тщательным образом.

Значит, это из-за Кэрол?

Она очень хороша, что верно, то верно.

Волосы она теперь носила длиннее, чем раньше, и без завивки, но лицо осталось прежним – тот же вздернутый острый носик, тонко очерченные губы, тот же яркий естественный цвет лица.

Что же, значит, он спешит, чтобы снова увидеть ее?

Не похоже. Она была увлечением мальчишеских лет, этапом на пути его взросления. Все это позади, с этим покончено.

Тогда откуда это настойчивое желание поскорее вернуться туда, где она ждет?

Войдя в маленькую комнату, он отбросил этот вопрос. Он обдумает его позже.

– Сожалею, – сказал он, опускаясь на стул. – Ничего не смог найти.

Джим стукнул себя кулаком по бедру.

– Черт побери! Ты уверен?

– Я стал искать примерно начиная с записей за три года до того, как тебя оставили здесь, и внимательно просмотрел данные за каждый последующий год. Фамилия Хэнли мне ни разу не попалась.

Джим, по-видимому, не был удовлетворен. Билл догадывался, что у него на уме. Он, вероятно, искал способ деликатно выразить сомнение в том, возможно ли за час с лишним внимательно просмотреть документы за три десятилетия.

– Прошло так много лет, Билл, я просто не уверен...

Билл улыбнулся.

– Много лет, верно, но вовсе не много пожертвований, к сожалению. Кроме того, фамилия Хэнли не встречается ни в одном из наших указателей; ее нет и в списке наших корреспондентов. – Увидев, как сник Джим, он добавил: – Но...

– Что «но»?

– Но ровно через десять дней после того, как тебя подкинули, приют получил анонимное пожертвование в десять тысяч долларов. Грандиозная для того времени сумма.

– Не пустячная и в наши дни, скажу я тебе, – проговорил Джим, оживившись. – Анонимная, говоришь? Насколько необычно получить такую сумму анонимно?

– Ты что, шутишь? Даже сегодня мы иной раз получаем анонимно только двадцать пять или пятьдесят, редко сто долларов. А обычно все жертвователи хотят получить расписку для предъявления в налоговую инспекцию. Пятизначная цифра анонимного пожертвования, не учтенная при льготах на налоги, это просто неслыханно!

– Деньги во искупление вины, – сказал Джим.

Билл кивнул.

– Тяжкой вины.

Билл взглянул на Кэрол. Она не сводила с него глаз. Почему она так на него смотрит? Он почувствовал какую-то неловкость.

В этот момент у двери из холла появился почтальон. Он протянул конверт.

– Вас не затруднит расписаться здесь, святой отец? Письмо заказное.

Билл взял конверт, положил его на стол и стал расписываться на квитанции. Когда он обернулся, то увидел, что вплотную к нему стоит Джим и держит конверт в руке.

– Посмотри на обратный адрес! Флетчер, Корнуолл и Бутби! Та же адвокатская фирма, что связалась со мной! – Он пододвинул конверт к Биллу. – Вскрой его!

Билла заразило нетерпение Джима, он разорвал конверт. Пробежав глазами поразивший его текст письма, он протянул его Джиму.

– Они просят, чтобы приют прислал кого-нибудь на оглашение завещания Хэнли.

Джим взглянул на письмо и усмехнулся.

– Такое же, как получил я. Я знал! Все сходится! Давайте отпразднуем. Я угощаю ужином! Что скажешь, Билл?

Билл взял у него письмо и покачал головой.

– Извини, я не могу сейчас уйти. Может быть, в другой раз.

Отчасти это была правда. Отца Энтони сейчас нет на месте, и он, Билл, не может оставить мальчиков без присмотра. Конечно, если хорошенько постараться, он нашел бы кого-нибудь себе на замену, но почему-то был рад предлогу отказаться. Билл чувствовал, что его преследует настойчивый взгляд Кэрол.

Вот и сейчас, глядя ему в глаза, она проговорила:

– Все равно приглашение остается в силе. Ужин за нами.

– Конечно, я буду очень рад.

Прощание было долгим. Рукопожатия и взаимные заверения в непременной встрече в ближайшее время. Билл с облегчением вздохнул, когда наконец закрыл за ними дверь, надеясь, что смятение чувств в его душе скоро уляжется.

Но этого не случилось.

6

Кэрол ждала, пока Джим заведет машину, но он неподвижно сидел за рулем, уставившись в пространство.

Она дрожала от холода.

– Если мы никуда не едем, Джим, может быть, включишь зажигание, чтобы заработала печка?

Он покачал головой и улыбнулся.

– Прости, я просто задумался.

Он повернул ключ зажигания, и десятилетний «нэш-рэмблер» ожил и затрясся. Джим повернул к проспекту Куинс.

– О чем же ты думал?

– О том, что головоломка начинает складываться. Уже скоро я узнаю, кто я такой.

Кэрол нагнулась и поцеловала его в щеку.

– Кто ты такой, знаю я. Почему ты меня не спросишь?

– Ладно. Кто же я такой?

– Человек, которого я люблю. Отличный парень, талантливый писатель и самый лучший любовник на всем Восточном побережье. – И она действительно так считала.

Он тоже поцеловал ее.

– Спасибо. Но только на Восточном? А как насчет Западного?

– Я там никогда не была.

– Ах так?! – Он остановился у светофора. – Где же будем есть?

– Мы действительно можем себе это позволить?

– Конечно. Я сегодня получил гонорар за серию «Бог умер». Мы в «сытом городе», как любит говорить наш президент.

– Наконец-то они собрались тебе заплатить!

Именно поэтому он предложил ей поужинать в ресторане. Джим придерживался вполне современных взглядов, но, как только речь заходила о трате на развлечения из жалованья Кэрол, оказывался в трясине предрассудков пятидесятых годов.

– Можем поехать туда, – он показал рукой в восточном направлении, в сторону дома, – и поесть даров моря у «Мемисона». Или еще куда-нибудь в городе. – Теперь он махнул рукой в сторону заходящего солнца.

Кэрол не была голодна, она вообще последнее время страдала отсутствием аппетита. Ее не прельщало ни одно блюдо, но она знала, что Джим любит макароны.

– Давай поедем в «Маленькую Италию». Сегодня я чувствую себя итальянкой.

– Странно... Ты совсем не похожа на итальянку.

– Ладно тебе. Поезжай, – сказала она.

Когда они подъехали к изящному мосту Куинсборо, у Кэрол внезапно возникла идея.

– Знаешь, еще немного рано ужинать. Ну, а раз мы уже все равно направляемся в город, давай заедем к тете Грейс.

– Куда угодно, только не к ней, – простонал Джим. – Я готов поехать с тобой даже в модный магазин.

– Перестань, она такая милая, а для меня особенно много значит.

Кэрол любила свою тетку. Старая дева была ей вместо матери в студенческие годы, была ее семьей, «домом», где она могла проводить праздники и летние каникулы. Кэрол всегда хорошо ладила с ней. Однако о Джиме этого не скажешь.

– Да, но от ее обители меня бросает в дрожь.

– Тебя ни от чего не бросает в дрожь, а потом, мне совестно иметь столько свободного времени, находясь в городе, и не заехать на минутку к ней.

– Ладно, – сказал он, когда они переехали Ист-Ривер и спустились по пандусу в Манхэттен. – Едем в Грэмэрси-парк. Но обещай мне, что, как только она попытается начать спасать мою душу, мы уедем.

– Обещаю.

ИНТЕРЛЮДИЯ В ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ПАРКА – I

Сначала мистер Вейер не совсем понял, что это такое.

Это произошло, когда он полусидя-полулежа почти дремал на софе в гостиной перед новеньким цветным телевизором. На девятнадцатидюймовом экране маршировали американские войска – шла специальная передача новостей о новогоднем наступлении во Вьетнаме. Вейер вдруг почувствовал нечто в ромбовидном мозгу: покалывание, зуд. Он не знал, как назвать это ощущение, но было в нем что-то зловещее.

Предостережение?

Чем сильнее оно становилось, тем казалось все более знакомым. Как что-то из прошлого, нечто, известное ему прежде, но не встречавшееся уже много лет.

Чье-то присутствие?

Внезапно его охватила тревога; он стряхнул с себя дремоту и сел.

Нет, этого не может быть!

Он поднялся с софы, подошел к окну и стал глядеть вниз на голые деревья Центрального парка. Парк купался в оранжевом сиянии заходящего солнца. Темной оставалась только часть перед зданиями, высившимися вдоль западной его части. Дом, в котором жил Вейер, отбрасывал широкую полосу тени в оранжевое зарево.

Зловещее чувство росло, становилось сильнее, определеннее. Оно исходило с востока, с противоположной стороны города.

Этого не может быть!

Он увидел свое расплывчатое отражение в оконном стекле: крупный мужчина с седыми волосами и морщинистым лицом. Он выглядел на шестьдесят, но в тот момент ощущал себя много старше.

Больше не оставалось сомнений в том, что это за чувство. Но как это может быть? Это невозможно.

– Что случилось, милый? – спросила жена по-английски, с сильным акцентом, когда вернулась из кухни.

Это он! Он жив! Он здесь!

Глава 3

1

Грейс Невинс вытирала пыль с самой большой из своих скульптур Младенца и одновременно жевала хрустящую ржаную галету. Двенадцатидюймовая фарфоровая статуэтка изображала скорее не младенца, а юношу в золотой короне с земным шаром в руках, на верхушке которого красовался крест. Таких скульптур у нее было четыре. Они стояли в гостиной по углам в направлении четырех сторон света и все еще были облачены в рождественские одеяния. Однако скоро предстоит переодеть их. Близится Великий пост; в следующую среду – его первый день. Пост предписывал темные пурпурные облачения.

Грейс перешла к распятиям. Всего их у нее насчитывалось двадцать два, и на тех, что были богато украшены резьбой, собиралось особенно много пыли. Затем Грейс занялась восемью скульптурами Божьей Матери, начиная с небольшой, всего в шесть дюймов, которую она привезла из Национального собора в Вашингтоне, и кончая мраморной красавицей высотой в три фута, стоявшей в собственном миниатюрном гроте в углу против двери. В гостиной также висело шесть картин с изображением сердца Иисуса. Освященные пальмовые ветви, почти год обрамлявшие их рамы, потемнели от времени и стали ломкими. Ну что ж, не беда, в любом случае они отжили свой срок. В начале апреля, когда наступит Вербное воскресенье, она украсит картины свежими ветвями.

Грейс собиралась приступить к скульптурам, изображавшим молитвенно сложенные руки, и святым реликвиям, как вдруг раздался зуммер домофона. Кто-то стоял у входа в дом. Грейс услышала голос Кэрол, и сердце у нее забилось от радости. Она нажала кнопку и впустила ее.

Всегда приятно увидеться с единственной племянницей.

Пока Грейс ждала, когда Кэрол одолеет три этажа лестницы, она ощутила какое-то смутное беспокойство, растущее смятение, беспричинное и необъяснимое. Она попыталась отмахнуться от него.

– Кэрол! – сказала она, когда племянница появилась, и Грейс потянулась, чтобы обнять и поцеловать ее. – Как я рада тебя видеть!

Грейс была на четверть века старше и на три дюйма ниже ростом, чем Кэрол, но весила, вероятно, вдвое больше. Одно время Грейс была обеспокоена своим излишним весом. Дело дошло до того, что она даже начала заниматься в группе «Мы следим за своим весом», но потом решила не утруждать себя понапрасну. На кого она хочет произвести впечатление? Мужчине не было места в ее жизни, а Господу, разумеется, будет безразлично, сколько она весит, когда предстанет пред ним на Страшном Суде. Она говорила себе: чистота души важнее размера талии.Гораздо важнее печься о состоянии своей души. Смотри-ка, замечательная тема для религиозной дискуссии: «Мы следим за чистотой свой души». Очень броское название.

– Ну, как ты, тетя Грейс? – спросила Кэрол. – Надеюсь, мы не помешали. Мы оказались в городе и...

– Мы?

– Да, Джим тоже здесь.

Радость Грейс по поводу неожиданного визита несколько поугасла при виде Джима, выглядывавшего из-за спины племянницы, но ничто не могло погасить ее окончательно.

За исключением растущего в ней беспокойства. Она подавила его.

– Привет, тетя Грейс, – сказал Джим, протягивая руку.

Грейс быстро пожала ее.

– Привет, Джим. Это сюрприз для меня, что вы приехали... оба.

– А мы вообще в городе из-за Джима, – весело сказала Кэрол.

Грейс провела их в квартиру. Беря у них пальто, она со страхом ждала, что Джим, как всегда, пройдется по поводу ее религиозных реликвий. Через минуту он действительно заговорил.

– Есть ли прибавления в вашей коллекции, тетя Грейс?

– Да, несколько.

– Это хорошо.

Она ожидала очередного скептического замечания, но он молча стоял, заложив руки за спину, и вежливо улыбался.

Это было совсем не похоже на Джима. Возможно, Кэрол предупредила его, чтобы он вел себя как можно лучше. Кэрол такая душечка! Да, дело, очевидно, в этом. Иначе ее муж насмешничал бы, как в прошлый раз, когда он прохаживался относительно дурного вкуса Младенца по части выбора одежды и предостерегал о пожарной опасности, которую представляли собой старые сухие пальмовые ветви.

Она глубоко вздохнула. Смятение буквально душило ее. Ей требовалась помощь. Она подошла к стеклянному бюро и достала недавно приобретенное ею сокровище: кусочек темно-коричневого дерева на шелковой подстилке в прозрачной пластиковой коробочке. Она молила Бога, чтобы прикосновение к нему изгнало душившее ее беспокойство. Но этого не произошло. Она протянула коробочку Кэрол.

– Посмотри, это – святыня, частица животворного Креста Господня.

Кэрол кивнула:

– Да? Я очень рада. – И передала реликвию Джиму.

Грейс увидела, как лицо его побагровело, он прикусил нижнюю губу. Кэрол бросала на мужа предостерегающие взгляды. Он сдержался и проговорил:

– Замечательно.

– Знаю, что вы думаете, – сказала Грейс, беря у него реликвию. – Вы думаете, что если собрать все проданные кусочки Креста Господня, получится древесины не меньше, чем в лесу Шварцвальд в Германии. – Она положила коробочку назад в бюро. – Многие религиозные авторитеты тоже относятся к этому скептически. Возможно, они правы. Но я предпочитаю считать это одним из чудес, которые творил Иисус. Таким же, как чудо с рыбой и с хлебами, помните?

– Конечно, – сказал Джим. – Тот же принцип.

На этом они закрыли тему. Она предложила им чаю, но они отказались. Когда все сели, Грейс спросила:

– Что привело вас в город из просторов Лонг-Айленда?

Грейс заметила, что Кэрол вопросительно взглянула на Джима. Он пожал плечами и сказал:

– Расскажи ей. Все равно это станет общеизвестно на той неделе.

Грейс стала рассеянно слушать о смерти доктора Родерика Хэнли, о приглашении Джима на чтение его завещания и о том, почему у них есть основания считать, что Джим – сын Хэнли.

Грейс было трудно сосредоточиться на рассказе Кэрол. Внутреннее напряжение ее достигло предела. Она едва с ним справлялась. Но дело было вовсе не в новости, услышанной ею, беспокойство охватило ее без всякой причины. И с каждой минутой становилось все нестерпимее.

Грейс не хотела, чтобы Кэрол заметила ее состояние, но в то же время чувствовала, что ей необходимо выйти из комнаты, хоть на несколько минут.

– Как интересно! – сказала она, поднимаясь с места. – Пожалуйста, извините меня на минутку.

Грейс потребовалась вся ее воля, чтобы не побежать, когда она направлялась в ванную. Она заставила себя осторожно закрыть дверь и прислонилась к раковине. Сияющие белизной плитки и фарфор замкнутого, похожего на камеру, пространства только усилили ее мучительные ощущения. В зеркале отразилось бледное, покрытое капельками пота лицо.

Грейс зажала чудотворный медальон в одной руке и ладанку – в другой. У нее было такое чувство, будто ее сейчас разорвет. Она изо всех сил прижала кулаки к губам, едва удерживая рвущийся крик. Она никогда не испытывала ничего подобного. Неужели она сходит с ума?

Нельзя, чтобы Кэрол и Джим видели ее такой. Она должна отослать их. Но как? И тут же пришло решение.

Она заставила себя вернуться в гостиную.

– Я хотела бы обсудить с вами все это, дорогая, – сказала она, моля Бога, чтобы у нее не сорвался голос, – но в это время дня я все недели перед постом читаю «Розарий». Вы не хотите присоединиться ко мне? Сегодня я читаю «Тайну пятую славных тайн».

Джим вскочил и посмотрел на часы.

– Ого! Уже время отправляться ужинать.

Кэрол сразу же поддержала его.

– Мы в самом деле должны уходить, тетя Грейс, – сказала она. – Поедем вместе с нами поужинать. Мы собирается на Малберри-стрит.

– Спасибо, дорогая, – ответила Грейс, доставая их пальто из стенного шкафа, – но у меня сегодня спевка хора, и потом, я дежурю с одиннадцати, до семи на Ленокс-Хилл.

– Все еще остаешься медсестрой? – улыбаясь, спросила Кэрол.

– И буду ею до самой смерти. – Грейс сунула им пальто, сдерживаясь, чтобы не закончить: «Уходите! Уходите, пока я не лишилась рассудка у вас на глазах».

Как жаль, – пробормотала она, – что вы спешите!

Кэрол заколебалась. Она раскрыла рот, намереваясь что-то сказать, но Грейс выхватила из кармана благословенные самим Папой любимые хрустальные четки.

– Да, да, – подхватила Кэрол. – Мы спешим. Я скоро заеду к тебе. Приглашение на ужин остается в силе.

– Я буду очень рада.

Кэрол задержалась у дверей.

– С тобой все в порядке?

– Да, да. Со мной Иисус.

Она поцеловала Кэрол, помахала на прощание рукой Джиму, закрыла за ними дверь и бессильно прислонилась к ней. Чем это кончится – судорогами или истерикой? Что с ней происходит?

Что бы это ни было, лишь бы не на глазах у других. Она понимала, что остаться одной в таком состоянии опасно для жизни, но вдруг она скажет нечто неподобающее, не предназначенное для посторонних ушей. Она не может пойти на такой риск, чем бы это ей ни грозило.

Постой-ка...

Смятение... страх, тревога... Они отступали. Так же беспричинно, как появились. Они постепенно покидали ее.

Грейс с рвением стала читать «Розарий».

2

– Как по-твоему, она в порядке? – спросила Джима Кэрол, когда они вышли на холодную, продуваемую ветром Восточную Двадцатую улицу. – Мне показалось, с ней творится что-то неладное.

Кэрол искренне любила эту маленькую толстушку с сияющими голубыми глазами и красными, как яблочки, щечками. Грейс – единственная ее родня.

Джим пожал плечами.

– Может, это из-за меня, или на нее действует вся эта бутафория, среди которой она живет.

– О Джим!

– Поверь, Кэрол, хотя она меня не любит, я считаю, что Грейс – милая старушка. Тем не менее она фанатично религиозна, и, возможно, это как-то на ней сказывается. Посмотри на ее гостиную? Она набита парнями, приколоченными к крестам! Со всех столиков тянутся молитвенно сложенные руки, отсеченные от туловища. И не одно, а шесть изображений кровоточащего сердца на стенах.

– Ты прекрасно знаешь, что это – сердце Иисуса. – Она подавила улыбку. Стоит поощрить Джима, и он разойдется вовсю. – Хватит, Джим! Серьезно, я беспокоюсь за нее. Она выглядела нездоровой.

Он внимательно посмотрел на нее.

– А ты и вправду волнуешься за нее. Знаешь, похоже, она в самом деле была немного не в себе. Может, нам стоит вернуться?

– Нет, мне показалось, что сегодня гости ей в тягость. Может быть, я заеду к ней завтра, чтобы узнать, как она себя чувствует.

– Хорошая мысль. Возможно, надо было настоять, чтобы она поехала с нами чего-нибудь выпить.

– Ты же знаешь, она не пьет.

– Да, но зато пью я, и в данный момент с удовольствием выпью стаканчик. Двастаканчика. Многостаканчиков.

– Не переусердствуй, – предупредила она, чувствуя, что он настроен хорошенько кутнуть.

– Ладно.

– Я серьезно, Джим. Хоть раз заговоришь о раках, и мы немедленно уедем домой.

– О раках? – спросил он с видом оскорбленного достоинства. – Я никогда не говорю о раках.

– Ты прекрасно знаешь, что говоришь, когда выпьешь лишнего.

– Что ж, может быть, но выпивка не имеет к этому никакого отношения.

– Ты никогда не говоришь о них, когда трезв.

– Просто эта тема не возникает.

– Поехали поедим, – вздохнула она, пряча улыбку.

3

Позже, успокоившись, Грейс присела на край кровати и стала обдумывать то, что Кэрол сказала ей о Джиме, будто он наследник Хэнли.

Она чувствовала себя хорошо: «Розарий», тарелка горячего густого грибного супа, и будто ничего с ней не было. Уже через несколько минут после отъезда Кэрол и Джима все как рукой сняло.

Приступ безотчетной тревоги – вот что это было. Она столько раз видела такие приступы за время работы медсестрой в отделении «Скорой помощи», но никогда не думала, что подобное может случиться с ней. Немного фенобарбитала, несколько добрых слов, и больная, обычно худенькая, много курившая молодая женщина (я-то, конечно, совсем не похожа на такую),отправляется домой с явными признаками улучшения.

Но что же могло вызвать такой приступ?

Комплекс вины?

Очень может быть. В журналах для медсестер она читала статьи о том, что в большинстве случаев чувство тревоги возникает от сознания вины.

Конечно, оснований чувствовать себя виноватой у нее предостаточно.

Но Грейс не хотелось думать ни о прошлом, ни о нервном срыве, который она только что пережила. Она обратила свои мысли к тому, о чем говорила Кэрол. Удивительное дело, оказывается, Джим – сирота, о чем Грейс не имела ни малейшего представления. Оказывается, он упомянут в завещании.

В завещании доктора Хэнли.

Грейс смутно помнила, что в первые дни Второй мировой войны работала у какого-то доктора Хэнли, ухаживала за новорожденным мальчиком в доме ученого, примерно в двадцати кварталах от центра в Тёртл-Бэй. Она состояла при ребенке няней и жила там. Мать младенца вообще не появлялась. Доктор никогда не упоминал о ней, словно ее вовсе не существовало.

Не тот ли самый это доктор Хэнли?

А младенец? Может, это Джим Стивенс?

Это казалось невероятным, но по времени все сходилось. В годы войны Джим был младенцем. Джим Стивенс вполне мог быть тем самым ребенком.

Надеюсь, что это не он,подумала Грейс.

Потому что с тем ребенком было что-то не так, и дом тоже был какой-то странный. Грейс не могла понять, почему ей было там не по себе, но определенно обрадовалась, когда работа закончилась всего через несколько дней.

Вскоре после этого она оставила дурную стезю и вернулась в лоно Церкви.

Она хотела, чтобы Кэрол тоже обратилась к Церкви. Ее огорчала мысль, что ее единственная племянница больше не католичка. Она винила в этом Джима. Кэрол утверждала, что Джим тут ни при чем. Просто Церковь больше «не соответствует духу времени». Похоже, все теперь только и толкуют что о «духе времени». Но разве Кэрол не видит, что Церковь как орудие Божественного промысла выше, чем нечто столь преходящее, как «дух времени».

Нет, все это похоже на рассуждения Джима. Он – неизлечимый скептик. Церковь учит, что нет человека без надежды на спасение, но Грейс была убеждена, что Джим подвергает это утверждение тяжкому испытанию. Она только уповала на то, что общение с ним не грозит погибелью душе Кэрол.

И в самом деле, Кэрол, по-видимому, счастлива с ним, она выглядит счастливее, чем когда-либо прежде после гибели родителей. А ведь это очень похвально, если человек делает другого счастливым.

Может быть, Джим небезнадежен. Грейс пообещала себе молиться за души обоих.

Заботу о душе человеческой, особенно о своей собственной, Грейс почитала первейшим своим долгом. Ведь до того, как вернуться в лоно Церкви, когда ей было под тридцать, она едва не погубила свою душу. С тех пор она трудилась над тем, чтобы очистить ее, налагая на себя епитимью, совершая добрые дела и взыскуя отпущения грехов.

Снискать прощения Господа была труднее всего. Она много раз получала отпущение грехов у приезжавших в Нью-Йорк епископов, но не была уверена, что благоволение, о коем она молила Всевышнего, снизошло на нее и душа ее чиста от скверны прошлых грехов. Груз их так велик! В молодости она совершала грехи, о которых даже страшно подумать. Это были такие ужасные прегрешения, что она стыдилась признаться в них даже на исповеди. Сколько жизней она отняла! Грейс была твердо убеждена: узнай кто-нибудь из священников о совершенных ею в молодости грехах, ее безусловно отлучили бы от Церкви.

Это убило бы ее. Церковь оставалась для Грейс теперь единственным источником душевного покоя.

Она взглянула на часы, стоявшие у кровати; циферблат был вмонтирован в руки, сложенные в молитве. Если не поторопиться, она опоздает на спевку хора. Грейс не хотела лишить себя этой светлой радости. Она испытывала такое умиротворение, когда славила Господа пением!

4

– Похоже, переусердствовали сегодня с чесноком, – сказал Джим, крутя вилку с макаронами в густом золотистом соусе из моллюсков.

Они открыли для себя «Амалию» в прошлом году. Это был маленький ресторан на Хестер-стрит, рядом с Малберри-стрит, где официантов не шокировала привычка Джима есть мясное блюдо до макаронного. Все посетители «Амалии» ели за одним длинным столом, покрытым скатертью в красную клетку. Однако сегодня Стивенсы сидели в уголке, отдельно от остальных.

– Так вкусно! – сказал Джим. – Ты уверена, что не хочешь попробовать хотя бы немножко?

Кэрол покачала головой:

– Доедай сам.

Глаза у него покраснели от обилия выпитого. Коктейль перед ужином и вино к столу. Кэрол, которая едва притронулась к еде, выпила только один бокал соаве, а теперь, когда ужин подходил к концу, на столе осталась пустая бутылка из-под соаве и почти пустая от кьянти.

– Трудно поверить, что я наконец нашел своего отца, – говорил Джим. – А на будущей неделе я, возможно, узнаю также, кто моя мать. Ведь это здорово, правда?

Кэрол заботливо вытерла салфеткой пятнышко соуса с подбородка Джима, думая о том, как она любит этого зрелого мужчину и того маленького потерянного мальчика в нем, который все еще ищет своих мамочку и папу.

Он взял ее руку и поцеловал пальцы.

– А это за что? – спросила она, тронутая его лаской.

– За то, что терпишь меня.

– Что за глупости!

– Нет, я серьезно. Я знаю, насколько эгоцентричен, когда речь заходит о поиске моих родителей. Тебе это должно быть скучно. Поэтому спасибо за то, что поддерживаешь меня... Как всегда.

– Все, что важно для тебя, важно и для меня.

– Это легко сказать, произнести эти слова, но ты так действительно думаешь.

– Легко сказать, когда любишь.

– Я в этом не уверен. Ты поощряешь меня продолжать писать романы, которые никто не печатает.

– Это только вопрос времени. – Она хотела, чтобы он не терял надежды и писал, даже если издательства регулярно возвращали бы ему рукописи.

– Будем надеяться, что это так. Но самое важное другое – ты никогда не давала мне почувствовать, что я должен бросить писать, и никогда не попрекала меня моими неудачами, когда мы ссорились.

Она подмигнула ему.

– Это долгосрочная инвестиция. Я знаю, ты станешь известным писателем, разбогатеешь, и хочу, чтобы ты считал, будто обязан этим мне.

– А, значит, в основе финансовые соображения? Думаю, что в таком случае... Подожди минутку.

Он внезапно отпустил ее руку и стал копаться вилкой в остатках соуса. Потом подцепил небольшой кусочек и положит ей на тарелку.

– Как по-твоему, похож на рака?

– Вот именно! – ответила она, отталкивая его руку, протянутую к бутылке кьянти.

– В чем дело? – возмутился он. – Что случилось?

– Время пить кофе.

У него загорелись глаза.

– С ликером?

– Просто черный, без ничего. Даже, пожалуй, эспрессо!

– Ой-ой-ой!

5

Грейс была сегодня в ударе. Она слышала, как ее голос сливается с мощными звуками органа, наполнявшего своды собора Святого Патрика. Она брала высокие ноты так звучно, как ей редко удавалось. «Аве Мария» – ее любимый гимн. Она просила поручить ей сольную партию, и регент пошел ей навстречу. Теперь она старалась оправдать его ожидания.

Грейс обратила внимание, что другие хористы остались сидеть за ее спиной и слушают ее. К радости, которую она обычно испытывала от возможности славить Господа пением, добавилось чувство гордости. Ведь когда репетировал солист, другие хористы чаще всего выходили покурить или тихо беседовали где-нибудь в дальнем углу. Но сейчас все с восхищением слушали ее пение.

«Полный голос» – так сказал регент хора. Грейс нравилось это выражение. Да, у нее был сильный, полный голос. Он соответствовал ее сильному полному телу. Последние двадцать лет из своих пятидесяти трех она посвящала пению все свободное время, и годы труда дали хорошие плоды. Ее «Аве Мария» станет украшением пасхальной мессы.

Грейс в упоении вся отдалась пению, как вдруг заметила, что органист перестал играть. Она оглянулась и увидела искаженные ужасом лица своих коллег-хористов.

И тут Грейс услышала: одинокий высокий чистый голос выводил в молчании церкви простую, всего из нескольких нот, мелодию, похожую на псалом. Четвертная нота, за ней две восьмых и опять четверть. Фаре-фа-ми... фа-ре-фа-ми... -отдавалось у нее в ушах.

Потом она услышала слова: «Здесь Сатана... Здесь Сатана...» Они повторялись снова и снова.

Кто это поет?..

И внезапно Грейс поняла, что это выводит ее высокий мелодичный голос, и она не может остановиться. Она еще испытывала восторг, но к нему примешивался ужас, а голос пел все быстрее и быстрее.

«Здесь Сатана... Здесь Сатана... Здесь Сатана...»

6

В машине было тепло, и Джим задремал рядом с ней. Кэрол удерживала тяжелые веки, стараясь не заснуть; она вела старый «рэмблер» по Третьей авеню, мимо Пятидесятых улиц к мосту Куинсборо.

Кэрол с тревогой думала, как там тетя Грейс. Сейчас тетка, вероятно, на спевке хора, всего в нескольких кварталах к западу отсюда, в соборе Святого Патрика. Она выглядела неважно, но Кэрол надеялась, что все обойдется – она любила эту круглолицую маленькую старую деву.

Кэрол нашла въезд на мост и поехала через Ист-Ривер, ища глазами указатель выезда на скоростное шоссе на Лонг-Айленд. За их спиной в прозрачном ночном воздухе сверкал огнями город.

Особенно сильный порыв ветра пронесся через мост, и машина вильнула.

– Ты в порядке? – сонно спросил Джим, выпрямляясь на сиденье.

– Конечно, – ответила она, не отводя глаз от дороги. – Все хорошо, просто немного устала.

Кэрол не призналась, что ее тоже клонит в сон из-за выпитого за ужином вина.

– И я тоже. Хочешь, я поведу машину?

– Нет, благодарю, мистер Бонвиван.

– Молодец!

Джим любил кутнуть, и в таких случаях машину вела Кэрол.

Чтобы не заснуть, Кэрол включила радио. Здорово, если бы в их машине можно было ловить новую станцию, как в некоторых шикарных моделях. Ей нравились музыкальные передачи этой станции, но она охотно примирилась с группой «Гуд бойз» на WMCA. Любимая подростками бодрящая мелодия «Зеленый тамбурин» заполнила машину.

– Вот это был ужин! – воскликнул Джим.

– Один из лучших за последнее время.

Он обнял ее за плечи и прошептал ей на ухо:

– Люблю тебя, Кэрол.

– И я люблю тебя, милый.

Он устроился поближе к ней в уютном тепле машины. «Лемон пайперс» закончили петь, и Пол Маккартни начал «Хэлло, гуд-бай».

ИНТЕРЛЮДИЯ В ЗАПАДНОЙ ЧАСТИ ЦЕНТРАЛЬНОГО ПАРКА – II

– Ты что, собираешься стоять у окна всю ночь?

– Еще минутку, дорогая, – ответил жене мистер Вейер.

Ощущение смятения прошло или почти прошло. Он не был уверен. Он смотрел вниз на темное пятно парка, перерезанное полосами освещенных поперечных улиц, сейчас, этой ветреной ночью, почти пустых. Пуста была и улица прямо внизу, и Колумбус-Сёркл в стороне направо.

Тревога, гнездившаяся в самой глубине его подсознания, наконец улеглась, но это мало его утешало. Ее источник мог все еще существовать, просто его воздействие смягчено расстоянием. Возможно, оно усиливается где-то за пределами его восприятия.

А если это всего лишь дурной сон? Он задремал перед телевизором, и пригрезившийся ему кошмар запал в сознание.

Да, видимо, дело в этом. Дурной сон. Так юн и сказал жене.

Тот не может вернуться. Это невозможно.

Но в какой-то момент...

Нет, это просто кошмар, и ничего больше.

А если я ошибаюсь?

Его охватила дрожь. Если он ошибается, немыслимые беды ждут не только его, но и всех живущих сейчас и тех, кто еще должен родиться.

Он повернулся к жене и выдавил из себя улыбку.

– Что там сегодня по телевизору?

Глава 4

Суббота, 24 февраля

Ты с наслаждением наблюдаешь, как иудейских младенцев вырывают из рук вопящих матерей. С теми, кто противится, римские воины, которыми ты командуешь, расправляются быстро и жестоко. Отцам, бегущим на помощь, грозят мечами, а тех, кто не подчиняется, просто рубят в куски. Крики родителей и младенцев звучат для тебя, как музыка, их боль и страдания слаще амброзии.

Только младенцы, которым меньше месяца, и только в этом городке к югу от Иерусалима и вокруг него, отданы в твою власть. Ты хотела бы уничтожить всех детей на много миль вокруг, но предел установлен не тобой.

Наконец беспомощные вопящие младенцы свалены в кучу на лужайке в центре ближайшего поля. Воины не решаются выполнить полученный приказ. Ты кричишь на них и требуешь выполнения их долга. Ты вырываешь меч из рук ближайшего воина и погружаешь его в клубок крохотных рук и ног. Ты орудуешь коротким широким лезвием меча, как косой, ощущая, как она проходит через мягкую плоть и кости так же легко, как нагретый нож сквозь мягкий сыр. Там и тут поднимаются фонтанчики крови, обрызгивая тебя. От разбросанных внутренностей в холодном воздухе поднимается пар.

Ты хохочешь. Не важно, пусть солдаты отступят, ты с радостью закончишь дело собственными руками. А почему бы и нет ? Разве ты не имеешь на это права ? Разве не ты оповестила этого одряхлевшего глупца Ирода, что, по слухам, две недели назад где-то в здешней округе родился Царь Иудейский? Разве не ты убедила Ирода, что лишь таким единственно верным способом он сможет впоследствии передать этот маленький уголок Вселенной в руки своих сыновей, как он мечтал ?

В конце концов жажда крови захватывает и воинов, и они присоединяются к тебе в бойне. Ты отходишь в сторону и наблюдаешь за их действиями, ибо нет для тебя сладостнее зрелища, чем видеть, как по твоей милости в бездну зла погружаются другие.

Ты смотришь, как они рубят... рубят... рубят...

~~

Кэрол с криком проснулась.

– Кэрол! Кэрол! – повторял Джим, обнимая ее. – Господи, что случилось?

Она лежала рядом, вся в поту. К горлу подступала тошнота.

– Джим! Это было ужасно!

– Это всего лишь сон, только сон, – повторял он шепотом, пытаясь успокоить ее.

Но ужас не оставлял ее. Все было так реально, реально! Как будто она была там. Избиение младенцев. Она лишь смутно помнила, что о нем говорилось в одном из Евангелий. Почему сегодня это сказание возникло в ее подсознании?

– Успокоилась? – через некоторое время спросил Джим.

– Да, – солгала она. – Наверное, это от пиццы с перцем.

– Раньше она не вызывала у тебя кошмаров.

– А теперь вот вызвала.

– Иди сюда, прижмись ко мне и согрейся.

Она прильнула к нему. Ей стало лучше, но она не могла забыть...

...рубят... рубят... рубят...

Ты вся дрожишь. В следующий раз не будем есть пиццу с перцем.

Но пицца здесь ни при чем. Дело в чем-то другом, она не знала, в чем именно. В последнее время ей часто снились кошмары. Обычно они были расплывчатыми, смутными. Она плохо их помнила, оставалось лишь ощущение страха и неопределенности.

Но этот...

Джим вскоре задремал, но Кэрол не сомкнула глаз до самого утра; она боялась заснуть.

Глава 5

1

Понедельник, 26 февраля

Когда их провожали в конференц-зал, Джим рассматривал картины на стенах холла. Это были сельские пейзажи темно-зеленых приглушенных тонов, населенные собаками и всадниками.

– Мне почему-то кажется, что мы не увидим на этих стенах картин Питера Макса, – сказал Джим, едва разжимая губы.

Кэрол предостерегающе сжала его руку, причем так сильно, что он поморщился.

Офис Флетчера, Корнуолла и Бутби на Парк-авеню выглядел солидным и тихим. От его высоких потолков, темных дубовых панелей и толстых ковров цвета доллара разило истеблишментом. Приближался конец дня, и большинство сотрудников явно готовились закончить работу.

– А вот и Билл! – услышал Джим восклицание Кэрол, когда они вошли в конференц-зал.

Точно. Билл уже сидел за длинным столом красного дерева и выглядел, как и подобает отцу Уильяму Райану из ордена иезуитов, представителю приюта Святого Франциска для мальчиков, явившемуся на оглашение завещания, – сутана его на этот раз была глухо застегнута, каштановые волосы тщательно приглажены.

В конце стола сидела также пожилая пара и группа из четырех человек – по виду явно адвокатов, – которые тихо переговаривались между собой. Один из них – коренастый, темноволосый, энергичный мужчина, лет примерно тридцати, – лишь только появились Стивенсы, покинул остальных. Он подошел к ним, протягивая руку для рукопожатия.

– Мистер Стивенс? Я – Джо Кеттерли. Мы с вами говорили по телефону на прошлой неделе.

– Помню, – сказал Джим, пожимая ему руку. – Моя жена Кэрол.

– Здравствуйте! Ну что ж, вы – последние. Можем перейти к делу. Садитесь, пожалуйста. – Он выдвинул два стула из-под стола и усадил Джима и Кэрол.

Они оказались рядом с Биллом. Джим снова оглядел сидящих у стола. Кроме него самого и одного или двух адвокатов, в зале не было никого достаточно молодого, чтобы оказаться еще одним отпрыском Хэнли.

– Не вижу здесь своих потенциальных братьев и сестер, – прошептал он Кэрол.

Она кивнула:

– Похоже, ты единственный.

Возбуждение охватило его еще сильнее, когда старший из адвокатов, представившийся Гарольдом Бутби, надел очки и приступил к оглашению завещания. Сначала шла масса заумной юридической терминологии, но потом началось интересное – что кому завещано. Чистый миллион был завещан бессменному ассистенту Хэнли доктору Эдварду Дерру. Адвокат, державшийся в стороне от остальных, сделал пометку и сказал что-то насчет перехода завещанной суммы к жене Дерра миссис Дерр, в соответствии с его завещанием. Джим догадался, что адвокат представляет миссис Дерр. Пожилая пера – экономка и садовник Хэнли – получили каждый по четверти миллиона. Женщина разрыдалась. Приют Святого Франциска тоже получил четверть миллиона.

Билла, по-видимому, потряс размер этой суммы.

– Нам не истратить такие деньги! – сказал он хрипло.

У Джима взмокли ладони.

Остался только я.

«И наконец, – проговорил мистер Бутби, – я оставляю все прочее мое состояние, всю мою собственность и капитал Джеймсу Ионе Стивенсу».

У Джима пересохло горло.

– Что... что составляет это «все прочее»?

– Мы еще не рассчитали размер состояния с точностью до пенни, – сказал мистер Бутби, глядя на Джима поверх очков, – но полагаем, что ваша доля составит примерно около восьми миллионов долларов.

Джим почувствовал себя так, будто из зала внезапно выкачали весь воздух. Он услышал, как рядом коротко вскрикнула Кэрол, сразу же прикрывшая рот рукой. Билл вскочил на ноги и хлопнул Джима по плечу.

– Неплохое «примерно»! – крикнул он.

В следующие несколько минут на Джима обрушились улыбки, поздравления и рукопожатия. Он воспринимал все это словно сквозь туман. Ему бы прийти в восторг, танцевать от радости на столе, но он чувствовал себя обманутым и не мог скрыть разочарования. Чего-то не хватало.

Наконец они с Кэрол остались в зале наедине с Джо Кеттерли, который с умопомрачительной скоростью заученно говорил:

– ...поэтому, если вам понадобится юридический совет о том, как распорядиться вашей долей наследства, вообще любой совет, прошу без колебаний обращаться ко мне.

Он сунул Джиму в руку свою визитную карточку. Джим вдруг понял, почему ему оказывается такое почтение: он теперь потенциальный богатый клиент.

– Вы ведь хорошо знакомы с делами Хэнли? – спросил он, глядя на карточку.

– Да, очень хорошо.

– Есть ли какое-нибудь упоминание в его бумагах о том, по какой причине он оставил такое большое наследство именно мне?

– Нет, – ответил Кеттерли, покачав головой. – Причина не упоминается. Вы хотите сказать, что не знаете ее?

Джиму не терпелось уйти отсюда. Найти тихое место и наедине с Кэрол поговорить обо всем, что произошло. Восемь миллионов долларов! Неожиданно он стал богачом, и это чертовски пугало его. Теперь все будет по-другому, именно это его и страшило. Он не хотел, чтобы деньги изменили их с Кэрол жизнь.

– Можно мне получить копию завещания?

– Разумеется.

– Благодарю. А дом? Он теперь мой?

– Да. – Он протянул Джиму конверт. – Тут ключи. Нам придется попросить вас прийти сюда еще раз, чтобы подписать документы для официального вступления в наследство, но...

Джим взял конверт.

– Прекрасно, будем поддерживать связь.

Он потянул Кэрол из зала в холл и обрадовался, заметив, что Билл еще не ушел, но радость его померкла, когда он увидел, с кем Билл разговаривает, стоя у лифта.

2

– Проклятье! – выругался сквозь зубы Джим.

Кэрол взглянула на него. Он, казалось, был сейчас взвинчен даже больше, чем до чтения завещания. Она надеялась, что он станет самим собой – сдержанным, ироничным Джимом, но вместо этого он стал мрачен и раздражителен.

Возможно, у него еще не прошел шок. Что до нее, то, видит Бог, она не может прийти в себя от потрясения. Восемь миллионов долларов! Невообразимая сумма. Мозг отказывался осмыслить ее. Ясно было одно – наследство изменит всю их жизнь. К лучшему, молила, она Бога.

– Что не так, Джим?

Он указал рукой:

– Смотри, кто с Биллом.

Кэрол узнала высокого, неряшливого вида мужчину с длинными черными волосами и прыщеватым лицом.

– Джерри Беккер? Что он тут делает?

Джим не успел еще ответить, как Беккер повернулся к ним, приветственно раскинув руки.

– Джим Стивенс! Наследник состояния Хэнли! То, что надо! Не двигайтесь с места!

Он поднял висевшую у него на шее камеру и успел сделать снимок. Кэрол только дважды видела Джерри Беккера – оба раза на рождественских вечеринках в «Монро экспресс», – но он не понравился ей с первого взгляда. Он был нестерпимо навязчив: затаскивал собеседника в угол и, дымя ему в лицо, болтал о себе, всегда только о себе. Гости на вечеринках спихивали его друг другу. Он был тучен, но это не мешало ему носить облегающие рубашки. Складка жира нависала над его кожаным, трехдюймовой ширины поясом. Хотя его возраст приближался к тридцати годам, он будто оптом приобрел все, что отличало хиппи – бороду, длинные волосы, замшевую куртку с бахромой, рубашку цвета галстука, брюки-клеш и отвращение к мылу. Недоставало только пары вязок бус.

Кэрол, в принципе, не отвергала хиппи и потому свою неприязнь к нему могла объяснить лишь тем, что он воплощал для нее всех, кого ее мама называла «скользкий тип». Кэрол знала, что Джим тоже не любит Беккера.

– Привет, Джерри, – сказала она, стараясь быть вежливой.

В этот момент перед Биллом остановился лифт. Джим потянул ее за руку, и они вошли вслед за ним.

– Пока, Джерри, – сказал Джим.

Но они были недостаточно расторопны. Беккер успел-таки втиснуться между смыкающимися створками.

– Эй, парень, ты ведь не собираешься удрать от меня без интервью, правда, Стивенс?

– Что ты тут делаешь, Джерри?

– Ты что, шутишь? Самый богатый житель Монро гибнет в катастрофе, а один из моих коллег из «Экспресса» оказывается в числе его наследников! Это ли не сенсация?!

Стоя теперь близко, Кэрол видела чешуйки перхоти в грязных волосах Беккера. Кожа в его проборе и над бровями была красной, раздраженной и тоже в перхоти. А еще она подумала: «Когда, интересно, он в последний раз чистил зубы?» – и отодвинулась к стенке лифта.

– Я разговаривал со святым отцом, – кивнул Беккер в сторону Билла, – и рассказывал ему о своей работе в «Трибьюн». Оказывается, его приют получил хорошее наследство. А как ты себя теперь ощущаешь? – обратился он к Джиму.

Кэрол взглянула на Билла. Он улыбнулся в ответ и округлил глаза, будто спрашивая: «Где вы отыскали этого типа?»Она неожиданно осознала, что с момента, когда они пришли, он впервые смотрит ей прямо в глаза. За все утро он ни разу не взглянул на нее и упорно отводил глаза, стоило ей посмотреть в его сторону.

– У меня все в порядке, – осторожно ответил Джим.

– Прекрасно! – Беккер вытащил блокнот. – А нельзя ли подробнее?

– Послушай, Джерри, – сказал Джим. В нем росло раздражение. – Я не хочу обсуждать это сейчас. По правде говоря, ты несколько навязчив.

Лицо Беккера скривилось в гримасу, которую он ухитрился сделать и презрительной, и обиженной.

– О, понятно, Стивенс. Не успел ты получить в наследство немного денег, как сразу же отворачиваешься от друзей.

Кэрол почувствовала, как напрягся Джим, и положила руку ему на рукав. В это время лифт остановился на нижнем этаже, и двери открылись. Выходя в вестибюль, Джим сказал:

– Не сейчас, Джерри. Приходи завтра примерно в полдень в особняк Хэнли, и я дам тебе эксклюзивное интервью...

– В особняк Хэнли? Неплохо. Почему туда?

– Теперь он принадлежит мне.

Беккер, по-видимому, был слишком ошарашен, чтобы последовать за ними, когда они быстро вышли на улицу.

– Полагаю, необходимо отпраздновать это дело, – сказала Кэрол, когда они свернули за угол и убедились, что он их не догонит. Солнце уже стояло низко, и на Парк-авеню лежали холодные темные тени. Она потянула Билла за рукав. – И на этот раз ты идешь с нами, никаких оправданий.

Билл выглядел взволнованным.

– Я правда не могу. Я должен вернуться, и потом... – Он расстегнул пальто и показал на свою сутану. – Вы ведь не хотите, чтобы зануда священник пошел с вами и испортил весь праздник?

– Так, – сказала Кэрол, – подумаем. Мы на полпути между «Ксавье» и «Риджисом». Безусловно, в одном из них должен быть иезуит твоего роста, который одолжит тебе светскую одежду.

– Да, я знаю одного парня в «Ксавье» примерно моего сложения, но...

– Тогда все решено. – Она посмотрела на Джима. – Верно?

Джим хитро улыбнулся и достал ключи от машины.

– Едем в город. «Дж. Кэрролл» нас повезет.

– Джон Кэрролл?

– Нет, «Дж. Кэрролл». Это машина, а не иезуит.

На лице Билла появилась гримаса боли.

– Надеюсь, это не модель «нэш»?

– Именно.

– Какой ужас! – Билл усмехнулся. – Ладно. Но только, если вы уверены, что вас не атакует еще один журналист – будущий лауреат Пулитцеровской премии, вроде этого Джерри.

Они дружно рассмеялись и направились к гаражу. Впервые в этот день, безотносительно к неожиданно привалившим миллионам, Кэрол почувствовала себя счастливой.

3

РЕСТОРАН АМАЛИИ «МАЛЕНЬКАЯ ИТАЛИЯ» (ДАРЫ МОРЯ)

– Помнишь Джерри Шауэра? – спросил Джим, наворачивая спагетти на вилку. Он наконец начал успокаиваться. Они сидели только втроем на этом конце стола. На другом – увлеченно беседовала шепотом чернокожая пара. Кьянти подали хорошее, спагетти с чесночно-масляным соусом – такие, как он любил.

– Конечно, помню, – ответил Билл с полным ртом – он ел скунгилли «фра дьяволо». В свитере с вырезом лодочкой и вельветовых штанах в широкий рубчик, которые одолжил у приятеля, он напоминал студента-старшекурсника. – Наш центральный защитник.

– Правильно. Женился на Мэри Эллен Ковач. В прошлом году у них родился ребенок.

– Правда?

– Да. Они назвали ее Эйприл.

– Красивое имя, – сказал Билл и тут же чуть не подавился. Не может быть, Эйприл Шауэр? Получается «апрельский ливень»? Он посмотрел на Кэрол в поисках подтверждения. – Это что, шутка?

Кэрол покачала головой, потом рассмеялась. И вот они уже хохочут все трое. Джим не мог понять, почему им так весело сегодня. Может быть, из-за вина? Три раза у них начинались приступы смеха. Наконец они успокоились.

Все было, как в прежние времена. Джиму вспомнился Билл Райан таким, каким он знал его в юности. Длиннорукий парнишка, самый быстрый на футбольном поле в команде «Ястребы» школы Скорбящей Божьей Матери, Скорбящей по футболу, как называли ее ребята. Билл здорово умел перехватывать мяч, а Джим был неутомимым форвардом при нападении и защитником на линии при обороне. Он удерживал инициативу в своих руках на протяжении всей игры. Билл обезоруживал противников своей быстротой и тем, как обрабатывал мяч ногами, Джим пугал их непобедимой силой, когда блокировал мяч, и свирепостью, с которой овладевал им. Он до сих пор не мог избавиться от чувства вины, вспоминая, с каким удовольствием буквально таранил игроков другой команды, и слыша, как они кричат от боли, когда он расшвыривал их или бросал на землю. Он толкал их сильнее, чем это было необходимо, бил изо всех сил. И причинял увечья многим из них, некоторым очень серьезные. Теперь он был рад, что в колледже Стоуни-Брук не было футбольной команды. Иначе он, вероятно, играл бы в ней, и бойня продолжалась бы. Повзрослев, он научился сдерживать свою склонность к насилию. В этом помогла женитьба на Кэрол.

Интересно, доктором Хэнли тоже владела страсть к насилию? Сумел ли он побороть ее, как это сделал Джим?

Он снова стал думать о Билле. Райан был уважаемым членом футбольной команды, но никогда по-настоящему не принадлежал к их компании. Когда разговоры в раздевалке переходили от школьных дел и спорта к тому, кто последний щупал Мэри Джо Манси, Билл незаметно уходил. Тем не менее он был нормальным парнем. Он творил чудеса с карбюраторами и ходил на танцы Организации католической молодежи, танцевал там с девушками и даже в течение нескольких лет довольно постоянно встречался с Кэрол. Но он всегда оказывался на шаг в стороне от остальных ребят, у него как-то не получалось петь с ними хором. Он был одним из тех, кто слышит другую, свою музыку.

Некоторые из ребят дразнили его за то, что он такой правильный, но Джим никогда в этом не участвовал. Билл ему всегда нравился. С Биллом он мог обсуждать проблемы, о которых другие ребята и понятия не имели. Серьезные вещи, идеи.Они оба очень много читали и часто обсуждали книга. Он до сих пор помнил их спор о книге Эйна Рэвда «Атлас пожал плечами» сразу после того, как она вышла в свет. Они редко соглашались в чем-нибудь. Именно поэтому их разговоры были такими интересными. Билл всегда воспринимал вещи возвышенно. Джим называл его идеалистом, а Билл окрестил Джима циником. Сначала Джима поразило, что Билл после школы поступил в семинарию иезуитов.

– А я-то думал, ты пойдешь в механики, – вспоминал он свою шутливую реплику в адрес Билла. Но, поразмыслив, Джим пришел к выводу, что этого следовало ожидать. Он ведь знал, что Билл верит в Бога и в Человека, в добродетель и порядочность как воздаяние. Верил тогда и, очевидно, верит и теперь. В этом было нечто обнадеживающее в наш век, когда Бог умер.

А теперь Билл служит в приюте Святого Франциска. Забавно, как все возвращается на круги своя.

– Приятно видеть, что ты смеешься, старик, – сказал Билл.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты выглядел довольно мрачным для парня, только что ставшего богачом.

– Сожалею, – ответил Джим, зная, что Билл прав, и действительно не желая омрачать своим видом радостное событие. – Да, Хэнли этим завещанием отвалил мне кучу денег. Жаль только, что он не добавил к ним парочку слов.

– Таких, как «моему сыну»? – сказал Билл.

Джим кивнул. Ему было приятно, что Билл настроен на его волну. Старая связь, не подверженная помехам, волна дружбы, на которой они всегда общались, продолжала действовать.

– Да, это было бы здорово.

– Вряд ли кто-нибудь станет сомневаться, что ты его сын.

– Но этого недостаточно. Я хочу знать о себе все. Какой я национальности? При звуках какого гимна я должен салютовать? Вскакивать при первых нотах Марсельезы или плакать от умиления, когда слышу «Дэнни бой»? Должен ли я прятать в спальне свастику и каждый вечер тайно возглашать «Зиг хайль» или мне следует поехать на несколько лет в кибуц? Если мой родитель – Хэнли, откуда, черт побери, родом он сам?

– Если судить по твоим гастрономическим пристрастиям, – сказала Кэрол, – ты, хотя бы отчасти, итальянец.

– По крайней мере, ты знаешь, кто твой отец, – сказал Билл. – Кто былтвой отец. Ясно, что он никогда не забывал тебя.

– Да, но он мог узаконить меня в письменном виде.

Он почувствовал, как Кэрол накрыла его руку своей.

– Ты вполне законный для меня, – сказала она.

– Я тоже считаю, что ты вполне законный, – добавил Билл. – Чего еще ты хочешь?

– Ничего, – ответил Джим, не в силах сдержать улыбку. – Может быть, только сообразить, кто моя мама.

Билл возвел глаза к небу.

– Боже, научи этого человека довольствоваться тем, что он имеет... хотя бы на сегодняшний вечер. – Он посмотрел Джиму в глаза. – А позже я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь.

– Замечательно! А что, если мы слиняем отсюда и направимся в Гринвич-Виллидж? В кафе «Что?» сегодня вечер любительских групп.

4

Кафе «Что?» В Гринвич-Виллидже

Билл потряс головой: в ушах у него звенело. «Что?» представляло собой длинную узкую комнату. У левой стены посредине была устроена сцена. Квартет типа группы «Любители полных ляжек», называвший себя «Пурпурная пастель Гарольда», освобождал сцену от своих инструментов для следующего выступления.

– Громко, но неплохо, – сказал Билл Джиму и Кэрол. – Довольно гармонично. И мне понравился номер на стиральной доске.

– Они не перспективны, – возразил Джим, одним глотком допивая бутылку пива. – Немного от «Роллинг Стоунз», немного от «Ложек», кое-что от «Битлов», чуточку «Бирдсов». Мне лично они понравились, но хороших сборов они не сделают. Не то звучание. Какая-то мешанина. Но все же лучше тех, что выступали первыми и исполняли Халила Джибрана в стиле ядреного рока. Ух!

Билл не удержался от смеха.

– Джим Стивенс – самый строгий в мире критик. Джибран не так уж плох.

Кэрол тронула Билла за руку.

– Давай вернемся к тому, о чем ты говорил, пока эта музыка не оглушила нас. Насчет поездки в Нъю-Хэмпшир. Ты действительно считаешь, что у Маккарти есть шанс на первичных выборах?

– Думаю, да.

Он потянулся за пивом не потому, что хотел сделать глоток, а для того, чтобы избежать прикосновения руки Кэрол. Оно было так приятно – ее рука, теплая и мягкая, пробуждала воспоминания, которым лучше было не просыпаться. Он посмотрел на Кэрол.

Кэрол Невинс – теперь Стивенс. Девочка, неужели я когда-то был влюблен в тебя? Водил в кино, держал тебя за руку, обнимал за плечи и за талию, целовал на прощание. Не больше. Детская любовь. Теперь ты – женщина. У тебя изменилась прическа, фигура стала женственней, но твоя улыбка так же дразнит, а глаза у тебя все такие же лучистые и голубые.

Билл понимал, что Кэрол станет для него проблемой. Уже стала. Сколько ночей он не мог уснуть в обычное для себя время из-за эротических мыслей о Кэрол!

Все годы в семинарии он старался приучить себя к автоматическому соблюдению обета целомудрия, к тому, чтобы стать в известном смысле бесполым. Это оказалось не так трудно, как он думал. Сначала он научился подходить к этой проблеме как к форме добровольного откладывания исполнения желаний на более поздний срок. День за днем он откладывал сегодняшние сексуальные порывы на завтра, но это завтра никогда не наступало. Откладывание было бесконечным.

С годами это стало проще. Потребовалось время, но теперь он умел мысленно отгораживаться от соблазнов и желаний, грозящих бедой, и предавать их забвению до того, как они проникнут в его сознание или повлияют на его либидо.

Так почему же это не получается, когда дело касается Кэрол? Почему он оказался не в силах не допускать ее в свои мысли с тех пор, как увидел на прошлой неделе?

Может быть, потому, что Кэрол была из прошлого. Ни одна женщина не могла занять места в его сердце сегодня, но Кэрол жила в саду его души до того, как он окружил его стеной. Он думал, что его чувства к ней давно умерли и ушли в прошлое, но, очевидно, ошибался. Старые корни еще не засохли.

Разве не глупость все это целомудрие?

Сколько раз он слышал этот вопрос... от других, от себя самого! Кто-то, настроенный враждебно, даже процитировал Маркса, мол, очень просто стать святым, если не хочешь стать мужчиной. Билл в ответ только пожал плечами. Целомудрие входило в комплект, было частью обета, который он взял на себя перед Богом: ты отказываешься от власти, богатства, секса и всего другого, что мешает отдать свою энергию целиком Богу. Самоотречение укрепляет веру.

Билл осознавал глубину своей веры. Она переполняла его сердце и владела его разумом. Он гордился тем, что не был ни аскетом, устремленным в небеса, ни мальчиком-переростком, прислуживающим при алтаре. Обеими ногами он стоял в реальном мире. Его вера была зрелой, опиралась на интеллект, не полагаясь на библейские мифы и притчи. Он, конечно, читал жития святых и их писания и, разумеется, де Шардена, но он еще штудировал Хайдеггера, Киркегаарда, Камю и Сартра.

Он без труда справился с ними. Но может ли он справиться с Кэрол?

– Я не верю Маккарти, – говорил Джим.

Билл не мог не рассмеяться.

– Ты снова стал циником?

– Он никогда и не переставал им быть, – заметила Кэрол.

– Будем говорить серьезно, – сказал Джим, наклоняясь к нему. – Я просто не доверяю кандидатам, зацикленным на одной проблеме. А по существу, я не доверяю кандидатам вообще, вот и все. Политика, похоже, портит любого, кто ею занимается. Люди, которые могли бы стать лучшими кандидатами, не обладают достаточно дурным вкусом, чтобы участвовать в выборах.

– Мне кажется, что Юджин Маккарти – исключение, – возразил Билл. – И я считаю, что у него есть все шансы победить в Нью-Хэмпшире. Новогоднее наступление во Вьетнаме повернуло большую часть общественности страны против войны.

Джим покачал головой.

– Надо сначала навести порядок в собственном доме и поблизости, а уж потомзаботиться об остальном мире. Поступай мы все так, у нас меньше оказалось бы хлопот с делами в мире. Хочешь еще пива?

– С удовольствием, – ответил Билл.

– Ладно. Послушаем следующую группу. Если они будут ужасны, я знаю более тихое местечко, куда можно пойти.

5

Эмму Стивенс буквально вырвало из объятий сна внезапное движение рядом с ней. Иона вдруг сел в кровати.

– Что случилось?

– Я должен уйти!

Голос его звучал резко и встревоженно. Это испугало Эмму. Иона никогда не делал поспешных движений, не выказывал беспокойства. Казалось, он рассчитывал все свои поступки. Можно было подумать, что у него нервы из медного кабеля.

Но сейчас он был напряжен. Она видела, как он сидит в темноте, прикрыв ладонью здоровый глаз, и всматривается в ночь слепым глазом, будто что-то видит им..

– У тебя было видение?

Он кивнул.

– И что ты видел?

– Ты не поймешь.

Он вскочил с кровати и начал натягивать одежду.

– Куда ты?

– Ухожу из дому. Мне надо торопиться.

Эмма сбросила с себя одеяло.

– Я с тобой.

– Нет! – Это прозвучало, как удар хлыста. – Ты только помешаешь. Оставайся дома и жди.

И он выбежал из комнаты.

Эмма снова натянула на себя одеяло. Она дрожала. Она даже не могла вспомнить, когда в последний раз видела, чтобы муж торопился. Нет, вспомнила. Зимой 1942 года... он тогда спешил в приют.

6

Иона бежал по Глен-Коув-роуд.

Может случиться непоправимое.

Иона не был уверен, каким именно образом, но Тот скоро окажется в смертельной опасности. Возможно, по чисто житейской случайности, а может быть, это козни другой стороны. Он точно не мог сказать, но ему надо спешить, иначе вся прожитая им жизнь потеряет смысл.

Он закрыл рукой правый глаз. Да... вот... на западе красное свечение – знак опасности, зримый левым глазом.

Вся моя жизнь потеряет смысл.

Ему казалось, что он всегда готовился к этому, к тому, что происходит в эти дни. Но нет, не всегда. Только после того, как ему исполнилось девять лет. Именно тогда Иона узнал, что он не такой, как другие.

Он вспомнил тот день в 1927-м, когда река с грохотом ворвалась на улицы их города во время наводнения, которое потом в книгах по истории было названо разрушительным наводнением в Большой долине Нижней Миссисипи. До этого он думал о себе – когда вообще о себе думал, – что он обыкновенный мальчик с фермы, как все. Он сжигал живьем жуков, отрывал крылья у бабочек, мучил и убивал котят не больше и не меньше, чем другие мальчишки, и получал от этого удовольствие. У родителей он вызывал беспокойство, и они даже побаивались его. Но разве детство дано нам не для того, чтобы узнавать, пробовать? Он считал, что все ребята ведут себя так же, как он, но не знал наверняка, так как у него не было ни братьев, ни сестер, ни настоящих друзей.

Великое наводнение изменило все его ощущения и представления. К счастью, он был вне дома, у сарая, когда хлынула вода. Двор представлял собой море грязи после многодневных дождей. Он услышал грохот, похожий на шум большого поезда, мчащегося с уклона, поднял глаза и увидел стену грязной коричневой воды, бешено крутившей какие-то обломки и устремившейся в его сторону.

Он сумел вовремя добраться до гигантского дуба, стоявшего посреди двора. Вода уже лизала подошвы его ног, когда он взобрался на нижние ветки дуба. Толстый ствол качался и стонал под ударами вздымавшейся воды, но корни удерживали его.

Он услышал треск, похожий на взрыв, и посмотрел в сторону дома. До его высокого убежища донесся пронзительный вопль матери, но он не услышал голоса отца, и тут же толща воды раздавила в лепешку и разнесла в щепки их дом. Сарай рухнул, и его унесло вместе со скотом и обломками дома.

Однако Иона не избежал увечья. Особенно большая волна смыла его с ветки, на которую он опирался. Падая, он изо всех сил вцепился в какой-то сук, и торчащая ветка вонзилась в его левый глаз. Боль молнией ударила в мозг, он взвыл от этой муки, но не отпустил сук, нашел новую опору и подтянулся наверх, куда не доходила вода. Потом он забрался еще выше и закрыл рукой кровоточащую глазницу вытекшего глаза. Его рвало, он раскачивался взад и вперед от боли, которая жгла, как раскаленный уголь.

Вода поднималась все выше, но дерево стояло твердо. Постепенно день угасал, переходя в вечер. Точно так же острая боль в глазу сменилась ноющей. Стремительный поток воды замедлился: теперь он превратился в небыструю реку, текущую на юг.

Мимо стали проплывать предметы, самые разные, в том числе живые: кричащий ребенок, в ужасе цеплявшийся за конек крыши; рыдающая женщина на бревне; тонущий скот, мычащий и захлебывающийся; мужчина, спрыгнувший с каких-то обломков и плывший к дереву, на котором сидел Иона, но напрасно – его унесло течением, и он пропал из виду.

Маленький Иона, сидя высоко и оставаясь сухим, смотрел на все это своим уцелевшим глазом из безопасного убежища на ветке дуба. По всем правилам, он должен был испытывать ужас, печаль и отчаяние, лишившись родных и своего дома, потерять дар речи и даже впасть в ступор от травмы, которую получил, и от разрушений и смертей вокруг.

Но ничего этого не случилось. Напротив, он чувствовал, как бедствие придает ему сил. Он цеплялся за ветки дуба и жадно вглядывался в каждый проплывающий мимо труп, в каждого, кто пытался спастись. А когда стало совсем темно, он вслушивался в звуки ночи, в крики отчаяния и боли, в вопли ужаса, набираясь от них сил.

Муки и страх других действовали как бальзам на его собственную рану, унимая боль. Он еще никогда не чувствовал себя таким сильным, таким жизнеспособным.

Он хотел, чтобы это продолжалось.

К его огорчению, вода спадала слишком быстро. Вскоре подплыла лодка, и сидевшие в ней солдаты сняли его с ветки, как беспомощного котенка. Солдаты отвезли его в церковь в горах, превращенную во временную больницу. Там ему обработали кровоточащую глазницу и уложили спать.

Но он не мог спать! Он должен был бодрствовать, ходить и смотреть, упиваясь разрушениями, потерями, смертями вокруг. Он бродил среди руин по кромке медленно спадавшей воды. Он видел детей, плакавших о собственных родителях, братьях и сестрах, видел взрослых, оплакивающих своих детей и близких. Он видел сотни мертвых животных – собак, кошек, коров, коз, цыплят, а иногда ему попадались трупы людей. Если никого не было рядом, он тыкал мертвецов палкой, чтобы выяснить, можно ли проколоть насквозь их вздувшиеся останки.

Иона наслаждался гнетущей атмосферой, из всех сил стараясь скрыть свой восторг и не разразиться счастливым смехом.

Он знал, что должен вести себя тихо, выглядеть угрюмым и потерянным, как все окружающие. Потому что понял: он не такой, как люди вокруг него. Вообще не такой, как остальные люди.

Долгие годы проб и ошибок научили его скрывать свою непохожесть. Со временем он нашел законное, даже полезное применение своим страстям. С годами он узнал, что обменял один вид зрения в левом глазу на другой. Именно это другое зрение подняло его с постели сегодня ночью.

Его здоровый глаз сверкал; Иона с силой вдавил акселератор в пол.

7

«Бэк Фенс», Гринвич-Виллидж

Кэрол с облегчением посмотрела на Джима, возвращавшегося из туалета. Стоило им с Биллом остаться на несколько минут наедине, и они сразу почувствовали неловкость. Билл делался таким скованным, когда они были одни!

– Как насчет того, чтобы выпить еще? – спросил Джим.

Кэрол уже перешла на пепси, и Джиму пора бы остановиться, считала она. Кэрол сказала бы об этом, но не при Билле, чтобы не выглядеть женой, которая пилит Мужа. Поэтому она промолчала.

Кроме того, Джим пока не заговорил о раках.

– Еще по стакану, – сказал Билл, – и отчаливаем.

Они оба как бездонные бочки,подумала Кэрол. И как это в них столько вмещается?

А ты, Кэрол? – спросил Джим, показывая на ее стакан.

Она посмотрела на коричневую жидкость, уже согревшуюся до комнатной температуры, на тонкую маслянистую пленку на ней – кто здесь моет посуду? -и решила ограничиться тем, что осталось в стакане.

– С меня хватит. И мне кажется, с вас обоих тоже.

– Не-а, – смеясь, ответил Джим. – Мы только начинаем.

Он заказал еще два пива, затем повернулся к Биллу и ткнул в него пальцем.

– А ну быстро! «Теология – это антропология».

– Уф! – Билл сощурился. – Думаю, что Фейербах.

– Верно. А как начет: «Мы идет к тому времени, когда вовсе не будет религии»?

– Бонхёффер.

– Я поражен, – сказал Джим.

– Не прослеживается ли в этих цитатах одна и та же мысль? Что хочет ею сказать главный атеист местного значения?

Кэрол стала думать о своем. При том, как мало они обращали на нее внимания, она могла бы остаться дома, в Монро. Здесь было потише, в этом «Бэк фенс», на углу Бликер и еще чего-то. Никаких музыкантов, только пластинки. В данный момент тихо звучало «Вдоль по Бродвею». Сравнительная тишина дала возможность Джиму и Биллу поговорить, и они увлеклись, как два первокурсника, занятых поисками смысла жизни и смысла вещей вообще.

Может быть, это мужское дело. Мужские контакты – так это, кажется, называют.

Билл взглянул на нее и радостно улыбнулся, по-видимому, при Джиме чувствуя себя лучше в ее присутствии. Похоже, он в гармонии с собой. Человек, который знает себя, идеалист, убежденный, что строит свою жизнь именно так, как хочет. Кэрол была уверена, что он не чужд амбиций, и ему конечно же знакомо чувство неудовлетворенности, но это никак не проявляется, не то что у ее мужа – бушующие в нем страсти всегда выплескиваются наружу. Джеймс – скептик, отвергальщик (есть такое слово?) общепринятых истин и расхожих суждений.

Как ни странно, ей нравились обе крайности.

Она сказала:

– Я счастлива, что вы не спорите уже целых десять секунд подряд.

– Разве ты не знаешь, Кэрол, – спросил Билл, отводя от губ<свой стакан, – что мы с Джимом очень давно договорились ни в чем не соглашаться между собой?

– Чертовски верно он говорит! – крикнул Джим, и они оба расхохотались.

Джим вдруг перестал смеяться. Лицо его стало серьезным.

– Но это никогда нас не доводило до драки...

– Раки? – тут же насторожилась Кэрол. – Он сказал «раки»?

– Конечно, – ответил Билл, – разве ты не слышала? Мы весь вечер говорили про драки во Вьетнаме.

– А не поступить ли мне на бизнес-курсы? – сказал Джим. – Как думаешь, примут меня в Ракинге?

Билл энергично закивал головой:

– Хорошее место, чтобы заниматься любовью, но не для драки.

– Ну хватит! – воскликнула Кэрол. – Оба хороши! Ни капли больше ни тот, ни другой. Для вас бар уже закрыт. Поздно, и мы отправляемся по домам, как только вы допьете свои стаканы. А машину поведу я!

8

Кэрол крепко держалась за руку Джима, когда они вышли и оказались на ледяном ветру по дороге к машине, которую Джим поставил справа от Вашингтон-сквер. Внезапно он вырвался, оставил ее с Биллом и побежал в открытую всю ночь кулинарию. Он тут же вернулся с тремя апельсинами в руках и, дойдя до тротуара, стал жонглировать ими. Он пошел впереди, останавливаясь под каждым фонарем, и, словно циркач, жонглировал в луче света, а потом двигался дальше. По крайней мере один раз между двумя фонарями апельсины у него падали.

– Где ты этому научился? – спросила Кэрол, удивившись, что он умеет жонглировать.

– В нашей гостиной, – ответил Джим, каким-то образом ухитрившись на этот раз не уронить апельсины в темноте.

– Когда?

– Я практикуюсь, когда пишу.

– Как это возможно?

– Не все сразу пишется на машинке. Многое сочиняется в голове до того, как садишься печатать.

Кэрол вдруг почувствовала беспокойство. Ей показалось, что в начале вечера здесь не было так темно. Тогда улица выглядела безопасной.

– Знаешь, Джим, – сказал Билл, – мне всегда хотелось научиться жонглировать. Я отдал бы правую руку, чтобы жонглировать, как ты.

Джим расхохотался, и апельсины раскатились по мостовой. Кэрол тоже засмеялась.

Какой-то странный, гнусавый голос прервал ее смех:

– Эй, ты смеешься надо мной, парень?

Кэрол огляделась и увидела с полдюжины фигур, темневших на краю пустой площадки слева от них.

– Нет, – добродушно ответил Джим и показал на Билла. – Я смеюсь над ним, он – псих.

– Да, парень? А я вот так не думаю. Я мыслю, ты смеялся надо мной!

Кэрол почувствовала, как Билл сжал ее руку выше локтя.

– Пошли к машине, Джим, – сказал он.

– Давай.

Джим взял другую руку Кэрол, и они двинулись дальше по улице. Они не прошли и нескольких шагов, как их окружила вся банда, если это была банда. Все эти люди одеты легко, не по погоде, заметила Кэрол, щуплые, все меньше ростом, чем Джим и Билл, бывшие футболисты, но их шестеро.

– Послушайте, – сказал Джим, – мы не хотим неприятностей.

Голос его дрогнул. Посторонний человек мог опрометчиво решить, что Джим испугался, но Кэрол знала, что это – гнев. Джим умел владеть собой, но когда он выходил из себя, тормоза отказывали ему полностью.

– Да? – протянул тот же гнусавый голос. – А мы, возможно, хочем.

Кэрол посмотрела на говорившего: длинные спутанные волосы, жалкое подобие бороды, лишь тронувшей темной щетиной щеки. Похоже, он не мог стоять спокойно. Руки его дергались, он качался из стороны в сторону, шаркал ногами. Она посмотрела на остальных – они выглядели так же.

Они набрались амфетамина!

Кэрол вдруг вспомнила статью, которую читала в «Таймс», где говорилось, что амфетамин сейчас – главное увлечение наркоманов в Гринвич-Виллидже. Теперь она воочию убедилась в этом.

– Ладно, – сказал Джим, отходя от нее. – Если у вас какие-то претензии ко мне, давайте потолкуем, а их пропустите.

Кэрол открыла рот, чтобы возразить, но замолчала, почувствовав, что Билл сжал ее руку.

– Не получится, – сказал вожак наркоманов, улыбаясь и показывая на Кэрол, – мы хотим ее.

Кэрол ощутила спазм в желудке. И тут, как при замедленной съемке, она увидела, что Джим улыбнулся и изо всех сил ударил вожака ногой в пах. Тот завопил от боли, и все дальнейшее было подобно аду.

9

С самого начала встреча со шпаной ослабила действие выпитого за вечер пива. Когда он ударил их усмехавшегося вожака в пах, в голове у Джима окончательно прояснилось. Казалось, он должен, как в прошлом, получить удовольствие от нанесенного им удара, но все чувства заслонил страх за Кэрол.

В темноте он смутно разглядел, что тип слева от него вытащил что-то из кармана. Когда после щелчка у парня в руках оказался блестящий прут примерно в три фута длиной, Джим понял, что это антенна от автомобильного радио – чертовски опасное оружие, когда с нее снята головка на конце. Надо подойти ближе, не теряя время, иначе тот хлестнет его по глазам.

Джим нагнулся и сделал рывок вперед, ударив этого подонка плечом в солнечное сплетение и буквально вдавив его в стену какого-то здания. Было почти как тогда на футболе. Но эти ребята играли на жизнь.

За его спиной взвизгнула Кэрол.

Джим крикнул Биллу:

– Уведи ее к машине!

Это было важнее всего – защитить от опасности Кэрол.

И тут его чем-то ударили по голове, и на секунду у него потемнело в глазах, но он не потерял сознания. Джим двинул кулаком в сторону, откуда последовал удар, и услышал стон. Кто-то другой прыгнул ему на спину, и Джим упал на одно колено. Где-то в его подсознании животный страх нашептывал, что его забьют до смерти здесь, на этой темной улице без названия, но он не слышал этого предостережения. Его били и пинали, но Джим знал, что, хоть не тренировался с футбольных дней в школе, он все еще в лучшей форме, чем любой из этих говнюков. И некоторые из них очень пожалеют, что связались с ним.

Он стряхнул с себя того типа, что прыгнул ему на спину, и откатился в сторону, как раз когда другой начал раскручивать над его головой тяжелую цепь.

10

Билл минуту стоял неподвижно, пораженный зрелищем драки не на жизнь, а на смерть. Казалось, о них с Кэрол позабыли: вся банда обрушилась на Джима. Кэрол закричала и шагнула вперед, чтобы помочь ему, но Билл схватил ее за руку и потащил к машине.

Он разрывался между желанием отвести ее в безопасное место и стремлением помочь Джиму. Он не хотел оставлять Кэрол, но понимал, что Джим долго не продержится в этой схватке.

– Иди в машину и заведи мотор, – сказал он, подталкивая ее вперед, – я приведу Джима.

Все это не для меня, подумал он, возвращаясь на поле боя. Я человек Божий, мое дело – проповедовать, а не драться на улицах. Участвовать в маршах – да, но не драться.

Потом он увидел, как сверкнула в воздухе сложенная вдвое никелированная цепь, занесенная над вопящим клубком тел. Он бросился вперед и схватил цепь, когда она стала опускаться, развернул к себе державшего ее парня и с силой двинул его кулаком в лицо.

Прости меня. Господи, но это было приятно.

Джим вскочил на ноги, и они встали спиной к спине. На минуту наступила тишина, и Билл услышал шепот Джима:

– Кэрол в безопасности?

– Почти.

– Надеюсь, что так!

И тут банда снова бросилась в атаку.

11

Что мне делать? -думала Кэрол, роясь в сумке в поисках ключей. Что лучше, поехать за помощью или подогнать машину к месту драки и включить фары? Может быть, яркий свет и включенный сигнал разгонят подонков, как крыс.

– Внезапно кто-то вырвал сумку у нее из рук.

– Отдай мне, детка.

Кэрол закричала от страха. Обернувшись, она увидела рядом с собой обросшего волосами молодого парня. В этой части квартала было достаточно светло, чтобы увидеть его плотоядный взгляд из-под надвинутой на лоб грязной шерстяной шапки. Она потянулась за сумкой.

– Отдайте сумку!

Он бросил сумку на капот машины и схватил Кэрол. Грубым движением он повернул ее, обхватил руками за шею и с силой притянул ее спиной к себе. Она почувствовала через пальто, что он шарит руками по ее груди.

– Будет здорово! – сказал он. – Трахну тебя трижды наилучшим способом, и тебе очень понравится.

Кэрол изо всех сил отбивалась, пытаясь ударить его в пах и вырваться, но он оказался сильным, несмотря на свой хлипкий вид. Он тянул ее в щель между двумя машинами.

– Детка, когда я трахну тебя, ты попросишь еще. Ты...

Кэрол услышала глухой звук удара, почувствовала, как парень дернулся, застыл и отпустил ее. Она вырвалась и, оглянувшись, увидела, как он падает лицом на тротуар. В тусклом свете Кэрол сумела разглядеть вмятину на его голове и кровь, просачивающуюся сквозь шапку, а чуть дальше над крышами припаркованных машин темнела высокая фигура, скользнувшая туда, где шла драка.

12

Джим задыхался. Он лежал на боку, прижатый к земле. Один из парней набросил цепь ему на шею и затягивал ее, другой бил его ногами в живот.

Он понимал, что умрет. Его покинула прежняя слепая ярость футбольных дней, которая заставила бы этих мерзавцев звать на помощь мамочку. Сейчас, когда злость была так нужна, ее больше не стало.

Где же Билл? Он тоже сбит с ног? Джим надеялся, что Кэрол спаслась. Может быть, она сумеет кого-нибудь позвать на помощь. Может быть... Он дернулся. Если бы только ему удалось сделать полный вдох! Один-единственный, и он еще немного продержится. Вдох...

Внезапно цепь вокруг его шеи ослабла. Он жадно вдохнул воздух и поднял голову. Тот, кто бил его, остановился и глядел куда-то в сторону. В этот момент слева появилось нечто расплывчатое и ударило этого подонка по голове с такой силой, что он упал как подкошенный.

Куски чего-то теплого и мокрого брызнули на Джима. Он, и не глядя, понял, что это мозг.

Он перевернулся и увидел на тротуаре за собой еще два лежащих тела. Одно было неподвижно, в конвульсивно сжатой руке другого тихо позвякивала свисающая цепь.

Джим услышал глухой звук удара и увидел высокую темную фигуру, ударившую чем-то по голове еще одного типа, который стоял над Биллом. Обмякшее тело парня осело на землю.

Последний из нападавших бросился бежать, но черный человек погнался за ним.

Джим поднялся и, качаясь, остановился над Биллом.

– Ты в порядке?

– Боже мой! – задыхаясь, пробормотал Билл. – Что это было?

– Джим! -Кэрол подбежала и обняла его за шею. – Ты цел?

– Кажется, цел. Билл, как ты?

Билл, качаясь, стоял рядом. Джим не мог разглядеть выражения его лица, но голос Билла дрожал:

– Я... не знаю... меня...

Он повернулся и, спотыкаясь, отошел на несколько шагов в сторону. Там в темноте его рвало. Через несколько минут он вернулся.

– Извините.

– Все в порядке, Билл. Я, кажется, сейчас последую за тобой.

– Лучше нам уйти отсюда, пока эти парни не очухались и не...

– По-моему, они мертвы, – сказал Джим.

Он нагнулся и стал щупать пульс на шее ближайшего парня. Джиму никогда не приходилось делать это прежде. Он видел только по телевизору. Пульса он не нащупал, но разбитый череп и открытые мертвые глаза говорили сами за себя.

Он вскочил на ноги.

– Пошли отсюда.

– Разве мы не вызовем полицию? – спросила Кэрол.

– Вызовем, из автомата, где-нибудь подальше. Я не намерен оставаться здесь, чтобы нас обвинили во всем этом.

– Но кто это сделал? Кто это был?

Странно, но таинственная темная фигура чем-то показалась Джиму тревожаще знакомой.

– Он помог и мне.

На секунду у Джима застыла кровь в жилах.

– Тебе?

– Один из них схватил меня возле машины. Если бы этот человек с дубиной не...

Джим прижал ее к себе. Он знал: если что-нибудь случится с Кэрол, он просто сойдет с ума.

– Возможно, у кого-то из нас есть ангел-хранитель, Кэрол.

– Это был не ангел, – сказал Билл.

Джим не стал спорить.

– Пошли к машине.

13

Кэрол удавалось держать себя в руках, пока Джим вел машину кругами. Она держалась, хотя ее начало сильно трясти уже в ту минуту, когда она опустилась на заднее сиденье машины... Она не могла унять леденящий озноб, несмотря на включенную на полную мощность печку. Но когда Билл пошел к телефонной будке, которую они разыскали в Хустоне в районе Бауэри, чтобы позвонить и она осталась наедине с Джимом, из самой глубины ее существа вырвались громкие рыдания.

– Все в порядке, – утешал ее Джим, прижимая к себе. – Мы в безопасности.

– Но нас могли убить!

– Знаю. Никогда не прощу себе, что подверг тебя такой опасности.

– Это не твоя вина!

– В следующий раз заплатим за гараж или за стоянку рядом с главной улицей. Никакого скряжничества, когда речь идет о безопасности.

Его объятия будто поглощали ее страх. Рыдания стали тише. Она почти пришла в себя, когда вернулся Билл.

– Позвонил, – сказал он.

– Ты ведь не назвал наших фамилий?

– Я же тебе сказал, что не назову, но мне это не нравится.

– Да, ты говорил. Но помни, пожалуйста: если кто-нибудь спросит, почему ты в синяках, говори, что поскользнулся на льду и упал. Я буду говорить то же самое.

До этого они поспорили, сообщать ли в полицию. Билл был «за», Джим – «против». Оба стояли на своем, но Джим сумел в конце концов переубедить Билла, представив все в самом мрачном свете.

– Ради всех нас, Билл, тебе не следует идти в полицию.

– Почему это? – спросил Билл с заднего сиденья.

– Мы ведь не знаем, возможно, эти подонки – только часть большой банды. Если это так, как насчет их дружков?

– А при чем тут их дружки?

– Что, если они нас же и обвинят в случившемся? Сочтут для себя унизительным, что полдюжины их товарищей так легко отправились на тот свет, и решат сравнять счет, чтобы восстановить свою честь? В полиции будут значиться наши фамилии и адреса. Что, если они захотят нам отомстить?

Билл молчал, но Кэрол от этой мысли пробрала дрожь.

А Джим продолжал:

– Не знаю, как ты, а я бы не хотел, чтобы они ворвались в мой дом и сотворили с Кэрол то, что намеревались. А ты хочешь, чтобы они однажды ночью забросили бутылку «молотовского коктейля» в спальню мальчишек в приюте Святого Франциска?

– Возможно, ты прав, – негромко ответил Билл после долгого молчания. – Но позволь мне по крайней мере сделать анонимное сообщение. Ведь это мы может сделать?

Джим кивнул.

– Конечно, раз не будут названы фамилии.

Теперь Билл уже позвонил, и они снова ехали. Джим повернул к востоку на Четырнадцатую улицу.

– Кто-то убил пятерых... – начал Билл.

– Ты хочешь сказать – пятерых убийц, -перебил его Джим. – Пятерых типов, которые прикончили бы нас с тобой и изнасиловали Кэрол, если бы кто-то не вмешался!

– Возможно, шестерых, если тот человек догнал последнего парня.

– Пусть так, – согласился Джим. – Но я не уверен, что хочу посадить нашего спасителя за решетку. Я чувствую себя его должником.

– Это было хладнокровное убийство, Джим! – сказал Билл.

– Согласен. Но чем я могу помочь расследованию? Сказать, что он напомнил мне моего отца?

У Кэрол перехватило дыхание. Высокая темная фигура, которую она видела, действительно напоминала Иону Стивенса. Но ведь это невозможно!

– О Джим, – сказала она легким тоном, даже сумев улыбнуться, – твой отец не совсем мистер Добряк, но он не убийца. К тому же он, безусловно, не слоняется по Ист-Виллиджу.

– Я не слишком хорошо помню твоего отца, Джим, – сказал Билл, – но ты, наверное, валяешь дурака. Тот человек знал дело и был жесток.Я хочу сказать, он убивал одним ударом.

– Ты знаешь, чем занимается мой отец? Он работает на бойне, но не мясником. Целый день он делает одно и то же, и, по-моему, очень хорошо это умеет. Когда подводят очередную корову, его дело, прежде чем ей перережут горло, раскроить ей череп кувалдой.

14

Эмма услышала, как машина Ионы поворачивает на подъездную дорожку. Она пыталась подавить охватившее ее возбуждение, гадая, в каком настроении он сегодня возвращается. Иногда он уходил поздно вечером, вернувшись, сидел в гостиной, не зажигая света, и пил пиво.

Но бывало, что...

Интересно, куда он ходит во время этих коротких отлучек? Что он там делает, что ищет? Как и о многом другом, связанном с Ионой, она научилась об этом не спрашивать. Все равно ничего не добьешься.

Сейчас ее не очень заботило, для чего он уходил. Просто она надеялась, что он нашел то, за чем ушел. Потому что бывали ночи, когда, вернувшись домой, он не сидел в гостиной, а направлялся прямо в спальню. И в таких случаях он всегда хотел ее, хотел яростно.

А когда на него находило такое, он ввергал ее в пучину наслаждения, которому не было равных.

Эмма слышала; как он вошел в кухню из гаража.

– Все в порядке?

– Все прекрасно, Эмма, просто прекрасно.

Когда она услышала, что Иона прошел мимо гостиной и пересекает холл, у нее забилось сердце. А когда он вошел в спальню и начал раздеваться, между ногами у нее стало влажно. Она слышала частое дыхание Ионы и физически ощущала его растущее возбуждение; казалось, сам воздух в комнате становился знойным.

Иона скользнул в постель и прижался к ее спине. Конечная плоть его была напряженной и твердой, будто из дуба или железа. Она повернулась к нему и почувствовала, как его руки обнимают ее, скользят по бедрам и задирают ночную рубашку.

Это будет одна из технезабываемых ночей, может быть, самая сладостная.

Глава 6

1

Среда, 28 февраля, первая неделя поста

«Помни, человек, ты – прах, и в прах обратишься».

Грейс думала об этих словах священника, когда он, погрузив большой палец в золу прошлогодних пальмовых ветвей, начертил на ее лбу маленький крест. Она перекрестилась и пошла по центральному проходу храма Святого Иоанна к выходу.

Она стояла наверху каменной лестницы, когда почувствовала, что кто-то коснулся ее руки. Грейс вздрогнула.

– Вы ведь Грейс Невинс, верно?

Она повернула голову и увидела рядом худого молодого человека, примерно вдвое моложе себя.

У него было очень бледное нервное лицо; сквозь светлые волосы, очень тонкие и жидкие, на голове просвечивала кожа. Бледность его лица подчеркивало темное пятно золы на лбу. Рот казался слишком большим для его липа, а нос – слишком маленьким. В палето, которое он стягивал на себе, могло поместиться двое таких, как он. Пальто было дорогое, но не его размера.

– Кто вы такой?

– Я Мартин Спейно. Мы вас разыскивали.

Грейс сразу забеспокоилась: кому она могла понадобиться?

– Вот вы меня и нашли.

– Это оказалось непросто. Я ждал после каждой мессы в храме Святого Патрика в прошлое воскресенье. Но вас там не было. Святой Дух направил меня обратно в центр. Здесь как раз мой приход.

– Что вам нужно?

– Брат Роберт узнал о том, что случилось на прошлой неделе на спевке хора в храме Святого Патрика.

Грейс повернулась и стала спускаться по ступенькам.

– Я не хочу говорить об этом!

Она не была в этом храме после того ужасного вечера. Теперь она ходила к мессе сюда, к Святому Иоанну. Этот храм ближе к ее квартире. И потом, зачем туда ходить? Ясно, что регент хора не доверит ей соло. Она пыталась переубедить его; она не понимает, что на нее нашло, она и в мыслях не имела петь эти ужасные слова, но это лишь укрепило его в принятом решении: если такое происходит помимо ее воли, как можно быть уверенным, что это не случится на Пасху?

Он, конечно, прав. Она со стыдом убежала из храма.

Молодой человек пошел за ней по ступенькам до Тридцать первой улицы.

– Найти вас было непросто, Грейс. Вы должны меня выслушать, вы – одна из нас!

Это ее остановило.

– Я даже не знаю, кто вы, мистер Спейно...

– Зовите меня, пожалуйста, Мартин.

– ...так как же я могу быть одной из вас?

– Брат Роберт говорит, доказательство этому то, что случилось с вами на спевке. Вы почувствовали присутствие Духа зла. Вы знаете, что он среди нас!

Грейс окаменела.

– Вы что, поклоняетесь дьяволу? Я не хочу иметь ничего общего с...

– Нет, нет! Как раз наоборот, я один из числа Избранных.

– Избранных?

Кажется, она видела в книжных лавках на обложке бестселлер с таким названием.

– Избранных кем?

– Конечно, Господом. Святым Духом. Мы получили весть, что грядет Антихрист. Нам должно предупреждать об этом народы Земли. Мы должны разоблачить Духа зла, когда он явится!

Какое-то безумие!

– Мне это ни к чему!

Мартин осторожно взял ее за руку.

– Вы боитесь, я сам боялся, когда впервые узнал, какую ответственность Господь возлагает на мои плечи. Но это ответственность, от которой никто из нас не может уклониться. Брат Роберт объяснит вам все это.

– Кто такой этот брат Роберт, на которого вы все время ссылаетесь? Я никогда о нем не слышала.

У Мартина загорелись глаза.

– Мудрый и святой человек. Он хочет встретиться с вами. Пойдемте. Что-то в настойчивости молодого человека пугало Грейс.

– Я... я не знаю...

Он решительно сжал ее руку.

– Прошу вас, это займет совсем немного времени.

Грейс хотелось убежать от странного незнакомца, однако в его словах была надежда найти ответ на то, что мучило ее со злополучного вечера, когда в храме Святого Патрика она запела о Сатане вместо того, чтобы петь о Святой Деве. С той поры она плохо спала.

– Хорошо, но только на минуту.

– Я рад. За мной, пожалуйста.

Он повел ее по Пятой авеню в сторону от центра мимо великолепного Эмпайр-Стейт-Билдинг в стиле «Артдеко», затем к востоку по Тридцать седьмой улице в район Мюррей-Хилл, где высились ряды величественных особняков, пребывавших в той или иной стадии ремонта. На полпути между Лексингтон и Парком Мартин остановился перед одним из таких трехэтажных особняков.

– Это здесь, – сказал он.

К парадной двери на первом этаже вели ступени из красноватого песчаника. Более короткая лестница справа поворачивала вниз в цокольную часть здания. Там на двери красовалась надпись от руки: «Зал собраний». Слева одиноко росло тонкое чахлое деревце. Голые стебли плюща цеплялись за оштукатуренный фасад.

– На каком этаже ваша квартира?

– На всех этажах, это мой дом.

Грейс подумала, что если она связалась с каким-то ненормальным, то этот псих по крайней мере достаточно состоятелен.

Он повел ее к тяжелой застекленной дубовой двери в райски теплую прихожую, а затем по узкому холлу с вощеным буковым паркетом, не покрытым коврами. Шаги их отдавались эхом от ослепительно белых стен и потолка холла, который вел в ярко освещенную гостиную, такую же уныло белую и голую: в ней стояло несколько предметов ультрасовременной мебели и висели абстрактные картины.

У окна стоял и смотрел на улицу мужчина. Грейс сразу же по одежде признала в нем монаха-систерсианца. Он был в бежевом облачении с широким кожаным ремнем и в длинной коричневой пелерине с откинутым капюшоном, открывавшим тонзуру на голове. Монах выглядел невероятным анахронизмом среди всего этого стекла, хромированных поверхностей и абстрактных полотен. Однако он, по-видимому, чувствовал себя как дома. Обрамлявшие блестящую тонзуру седеющие волосы закрывали уши и доходили почти до плеч. Роста он был среднего, но очень сухопар. Он обернулся к Грейс, и у него оказалась аккуратно подстриженная густая борода с проседью. При сухопарой фигуре лицо его было неожиданно круглым и пухлым. Темно-карие глаза излучали доброту. Когда он сделал шаг в ее сторону и улыбнулся, от уголков глаз по дряблой коже побежали морщинки.

– Мисс Невинс, – сказал он глубоким, густым, как горячий шоколад, голосом с французским акцентом. – Как любезно с вашей стороны прийти сюда. Я брат Роберт.

Он произнес свое имя как «Роб-э-р».

– Я могу пробыть здесь буквально минуту, – пробормотала Грейс.

– Разумеется. Я просто хотел иметь возможность лично пригласить вас присоединиться к нашему маленькому кружку. И открыть вам глаза на вашу исключительность.

Его взгляд... такой мудрый... такой ласковый и добрый...

– Исключительность? Не понимаю.

– Господь избрал вас, чтобы вы провозгласили предупреждение в его собственном доме. Должно быть, вам предназначена особая миссия в его замысле победы над Антихристом.

Мне? Почему Господь избрал меня?

Над Антихристом?

– Да. Слова в песнопении тогда в храме были предупреждением от Господа всем нам. Святой Дух коснулся вас, и вам открылось, так же как Мартину, мне и нескольким другим Избранным, что дьявол уже существует во плоти и живет среди нас.

Грейс и не предполагала, что знает что-нибудь подобное.

– Но почему это открылось мне?

Брат Роберт пожал плечами.

– Кто осмелится толковать пути Господни?

– Может быть, вы придете на службу сегодня вечером? – спросил Мартин нетерпеливо.

Грейс заколебалась. И вдруг ее словно озарило: возможно ли, что ее молитвы услышаны, что ей ниспослана возможность искупить вину, получить отпущение всех прошлых грехов? Прощение за то, что она отняла столько жизней! Может быть, Господь предлагает ей спасение?

Вот почему она исказила слова чудесного гимна, вот в чем причина недомогания, которое она пережила недавно. Сатана пришел в этот мир, и Господь избрал ее одним из воинов своей армии для битвы с ним.

И все же она не решалась. Она недостойна!

– Я... я не знаю...

– Если не сегодня вечером, вы можете прийти к нам сюда в любое воскресенье днем после трех.

– Сюда?

– Мартин отдал в наше распоряжение для молитвенных собраний нижний этаж этого дома.

– Я постараюсь, – сказала Грейс, направляясь к холлу. Она должна уйти, остаться одна, хорошенько все обдумать. Ей нужно время. – Не сегодня. Возможно, в воскресенье, но не сегодня.

– Вы не можете оставаться в стороне, – услышала она за своей спиной голос Мартина. – Вы призваны. Нравится вам это или нет, вы теперь – одна из нас.

2

Брат Роберт подошел к окну и наблюдал, как низкорослая толстушка торопливо семенит по тротуару.

Стоявший рядом Мартин сказал:

– Она испугалась.

– Этого следовало ожидать, – ответил брат Роберт.

– А я не боюсь. Это битва Господня, и я готов умереть за Его дело!

Брат Роберт посмотрел на своего молодого друга. Мартин – верный помощник, он предан делу и горяч, иногда слишком горяч. Его воинственность порой несколько чрезмерна.

– Я пойду к себе и помолюсь, чтобы она не отвернулась от нас.

– Вы пообедаете позже?

Он покачал головой:

– Сегодня я пощусь.

– Тогда и я буду поститься.

– Как хотите.

Брат Роберт поднялся на второй этаж, где четыре голые стены с одним окном служили ему жилищем. В углу на полу лежала солома, покрытая одеялом, – его постель. Он поднял край своего облачения и встал коленями на неочищенный рис, который рассыпал по паркету, когда поселился здесь. Он смотрел через окно на холодное голубое небо и с тоской вспоминал свое аббатство в Эгюбелле, тамошнюю келью... Как ему хотелось бы туда вернуться! Ему недоставало молитвенных бдений по ночам, повседневных забот, простых совместных трудов, долгих медитаций, близости к Богу, тишины.

Не слабость плоти увела его оттуда, а скорее слабость духа. Благочиние, безбрачие, пост были ему не в тягость, а в радость. Нет, его снедала ненасытная страсть – жажда знаний. Он хотел знать, он жаждал ответов. Эта жажда приводила его в самые отдаленные, самые неизведанные уголки Земли, где он познал слишком много.

В конце концов она привела его сюда, к кучке католиков-пятидесятников, которые собирались в этом старинном особняке. По какой-то причине эти люди были избраны Святым Духом и оповещены, что Антихрист проник в наш мир, как тать в ночи. Все они – и Грейс Невинс тоже – были призваны, так же как был призван он сам. Он уже не мог возвратиться в свое аббатство. Он должен оставаться здесь с ними и ждать, когда Святой Дух поведет их на исполнение воли Божьей, поведет их к Армагеддону:

Он молился, чтобы у них хватило сил для предстоящих ужасных испытаний.

3

– О, я просто не дождусь! – вскричала Эмма.

Джим стоял в небольшой гостиной своих родителей и улыбался матери, по-детски радовавшейся перспективе осмотра особняка Хэнли.

– Да, там есть на что посмотреть, – ответил он.

И это была правда. Вчера они с Кэрол осмотрели это викторианское чудовище. Она всегда восхищалась викторианскими домами, и он всей душой радовался ее восторгу.

– Папа еще не пришел? – спросил Джим.

– Нет. – Она взглянула на часы. – Уже почти четыре. Возможно, его задержали на работе.

Джим рассеянно кивнул, и на мгновение в памяти ожили воспоминания о событиях вечера в понедельник. Они с Кэрол всем объясняли свои синяки тем, что поскользнулись на льду и вместе грохнулись оземь. Это оградило Джима от дальнейших расспросов окружающих, но не от вопросов, донимавших его самого.

Кто спас их два дня назад? И почему?

Он не мог избавиться от навязчивого впечатления, что именно Иона Стивенс так виртуозно орудовал дубиной или чем-то вроде того. Но ведь это абсурд! Откуда могло быть ему известно, где они находятся, не говоря уже о том, чтобы знать, что они в опасности? Как мог он так кстати там оказаться? Безумное предположение.

И все же...

– А чем вы с папой занимались в последнее время? – спросил он. – Бывали в городе?

Она посмотрела на него как-то странно.

– Конечно нет. Ты же знаешь, отец не любит никуда выходить.

– Что же, просто торчали дома?

– Почему ты спрашиваешь?

– Сам не знаю. Когда мы были в центре вечером, в прошлый понедельник, мне показалось, что я видел отца или кого-то чертовски похожего на него.

Теперь Джиму показалось, что она вся сжалась. Впрочем, возможно, это просто его домыслы.

– Что за глупость, Джим! Отец был со мной весь вечер. А что делал... тот человек?

– Просто проходил мимо, ма.

– А... В понедельник вечером мы сидели дома, смотрели по телевизору кино – «Уголовный розыск», и «Пэйтон плейс». – Она вздохнула. – Как почти всегда по понедельникам.

Казалось бы, вопрос исчерпан. И тут ему в голову пришла мысль.

– Скажи, дверь в гараж не заперта?

– Думаю, что нет, – ответила Эмма. – Зачем тебе?

– Могу ли я там взять на время... – Джим лихорадочно соображал, что именно он мог бы там взять, – рулетку? Я хочу замерить некоторые помещения в особняке.

– Конечно, можешь. Пойди посмотри. Я подожду в машине с Кэрол.

– Прекрасно!

Когда Эмма вышла из дому, Джим быстро направился через кухню к двери, которая открывалась прямо в гараж. Он стал искать на стене, где у Ионы были развешаны на крюках и гвоздях все его инструменты. Там висели молотки и топоры и даже резиновая колотушка, но все они были слишком малы по размеру. Их спаситель в понедельник вечером действовал более длинным и тяжелым орудием, причем одной рукой – тут требовалось нечто увесистое. Джим взял железную монтировку и взвесил ее на руке. Эта штука могла послужить орудием, но все-таки она не очень подходит.

Что ему взбрело в голову?

Его отец, Иона, не имеет никакого отношения к тому жуткому происшествию. Он, конечно, странный человек, холодный, отстраненный, замкнутый – разве Джим долгие годы безуспешно не пытался сблизиться с ним? – но он не маньяк-убийца.

На самом деле Иона больше чем замкнут, он, черт возьми, почти непознаваем. Возможно, ма имеет какое-то представление о том, что творится за этой непроницаемой гранитной оболочкой; он, Джим, – нет. И вовсе не уверен, что хочет это узнать, потому как чертовски вероятно, что открывшееся ему не понравится. Хотя Джиму никогда не доводилось быть свидетелем проявления жестокости со стороны Ионы, он чувствовал, что именно эта черта доминирует в характере его приемного отца. Это всплыло на поверхность однажды, когда Джим учился в старших классах в школе. Во время матча, отбирая мяч у центрального защитника противника, он сломал ему руку. Дома Джим со стыдом признался, как приятно ему было слышать хруст ломающейся кости, и тогда Иона, до той поры безразличный к футболу, стал с живым интересом слушать его и расспрашивать о подробностях.

После этого Иона не пропускал ни одной игры.

Однако в семейных отношениях недостаток теплоты и сочувствия он восполнял надежностью. Иона обладал богатым жизненным опытом, был трудолюбив, умел обеспечить семью. Он никогда не направлял приемного сына в выборе пути, предоставляя ему самостоятельно принимать решения. Он вел себя скорее как опекун, а не как отец. Джим не мог сказать, что любит приемного отца, но он безусловно считал себя обязанным ему.

Джим уже собрался вернуться в дом, но увидел в углу стальной лапчатый лом. Когда он взял его и взмахнул им над головой, он понял, что это самое подходящее орудие. Не именно этот лом, но такой же. Он был уверен, что ничего не найдет, но все же осмотрел загнутый конец лома и улыбнулся про себя.

А как я поступлю, если обнаружу запекшуюся кровь и кусочки кости?

Вроде будет непросто измерить комнату такой штукой, – послышался за его спиной низкий голос.

Джим с бьющимся сердцем резко обернулся. Силуэт в дверях почти точно напоминал высокую худощавую фигуру того, кто спас их в тот понедельник.

– Папа! Ты меня ужасно испугал!

Иона вошел в гараж. Его скупая улыбка выглядела невеселой, а глаза сверлили Джима.

– Что это ты так подскочил?

– Ничего. – Джим быстро сунул лом обратно в угол, надеясь, что сумел скрыть смущение. – Где ты хранишь рулетку?

Иона протянул руку к ящику с инструментами и вытащил оттуда пятифутовую рулетку.

– Там, где всегда. – Он махнул рукой в сторону двери. – Лучше пойдем, женщины ждут нас.

– Пошли.

Джим шел к входной двери первым и думал о том, какой он псих, что это дело все еще не дает ему покоя. Мать ведь сказала ему, что Иона весь вечер сидел дома, а лом оказался совершенно чистым. Что еще нужно?

Ничего. За исключением того, что лом был слишкомчистым. Все другие инструменты в гараже за зиму покрылись тонким слоем пыли... кроме лома. На его шестиугольной рукоятке не было ни грязи, ни смазки, как будто кто-то пару дней назад тщательно протер ее.

Джим решил больше не думать об этом.

4

Джим открывал чугунные ворота, а Кэрол с переднего сиденья машины смотрела на особняк Хэнли, поднимавшийся за высокой каменной оградой. Прутья ворот высотой в восемь футов были украшены у основания орнаментом и угрожающе заострены вверху. Открывшийся взору дом был прекрасен. Она и не мечтала, что когда-нибудь будет жить в таком. Когда Джим вернулся в машину и въехал во двор, дом предстал во всем своем великолепии, и у Кэрол снова, как вчера, перехватило дыхание.

– Какой красивый! – воскликнула Эмма, сидевшая сзади.

Иона, находившийся с ней рядом, промолчал, но Кэрол и не ожидала от него громогласных восторгов. Она упивалась представшим перед ней видом большого трехэтажного особняка в смешанном стиле – итальянском и Второй империи, – уютно расположившегося среди ив и сосен на фоне глади пролива Лонг-Айленд.

Черепица была кремового цвета, а деревянная отделка и крыша мансарды – темно-коричневого. Четырехугольная башня в пять этажей поднималась над передним портиком. Окна третьего этажа и эркеры по сторонам дома украшал освинцованный орнамент в виде цветов и фруктов. И наконец, картину довершало полукруглое окошко над входной дверью.

Кэрол поднялась по трем ступенькам к портику, где справа висела на цепях плетеная скамейка-качели, а слева стояли плетеные стулья. На стеклах стройных фонарей по обе стороны входной двери были выгравированы грациозные журавли и гнущийся на ветру тростник.

Эмма осталась на подъездной дорожке и рассматривала дом.

– Пошли, ма, – позвал ее Джим.

– Обо мне не беспокойся, я, как всегда, переплетусь сзади всех.

Кэрол остановила Джима взглядом.

– Я не стану ее поправлять, не бойся, – прошептал он.

За массивной дубовой дверью открылся узкий холл, уставленный напольными лампами и растениями в кадках на низких столиках. Кэрол потратила большую часть предыдущего дня, поливая жаждущие влаги плющи и пальмы. Справа наверх и в глубь дома вела лестница, покрытая дорожкой, в начале каждого марша прикрепленной к полу бронзовыми прутьями. Слева стояла резного ореха вешалка с зеркалом, предназначенная для шляп и зонтиков.

– Обратите внимание на первую гостиную, – сказала Кэрол, ведя их направо.

– О Боже! – ахнула Эмма, останавливаясь на пороге. – Она так... так...

– Набита, -подсказал Джим. – По-моему, это подходящее слово.

– Настоящий викторианский дом всегда набит, -заявила Кэрол.

Обследовав дом, она пришла к выводу, что Хэнли не пожалел ни сил, ни денег, чтобы вернуть ему пышный стиль былой эпохи. Полосатые обои, цветастые ковры, лампы с кистями, кружевные чехлы на каждом стуле и многоярусные этажерки с растениями по углам. Эркер представлял собой настоящие джунгли. Стены были увешаны картинами и старыми фотографиями. На всех возможных поверхностях – столах, американском органе и на каминной полке из каррарского мрамора – лежали открытки, стояли шкатулки, безделушки и сувениры. Горничной такое могло присниться только в страшном сне!

– Заявляю, что моя метелка из перьев не продержится здесь и дня, – сказала Эмма.

– Пойдем, пап, я покажу, тебе библиотеку внизу, – позвал Джим.

– Внизу? Ты хочешь сказать, что здесь не одна библиотека?

– Две. Наверху что-то вроде научной библиотеки. Но нижняя богаче.

– Кому нужно несколько библиотек? – спросил Иона, возвращаясь вслед за Джимом в холл.

– Подожди, ты еще не видел стерео.

А Кэрол сказала Эмме:

– Подождите, вы еще не видели кухню.

– Боже правый, надеюсь, она не такая... как это?.. аутентичная, как гостиная?

Кэрол рассмеялась и повела ее через холл.

– Никакого сравнения!

Кухня была просторной, с двойной электрической плитой, большим холодильником и морозильником. Часть пола покрывала плитка, другую – сосновые дощечки. В центре кухни стоял массивный прямоугольный дубовый стол шести футов длиной на ножках в виде звериных лап.

Кэрол и Эмма встретились с мужчинами в столовой, которая поражала яркими витражами в окнах.

– Кто мог подумать, что наш сын станет владельцем такого дома? – проговорила Эмма, сжимая руку Ионы. – А это только первый этаж.

– Вот что я хочу вам сообщить, – объявил Джим. – Я решил поделиться с вами своим наследством.

Эмма в удивлении широко раскрыла глаза.

– О Джимми...

– Нет, я в самом деле этого хочу, – прервал ее Джим. – Я никогда не смогу отплатить вам за все то, что вы для меня сделали, но я хочу, чтобы вы жили в комфорте и не должны были думать об увольнениях, налогах и, обо всяком таком. Я даю вам миллион долларов.

Эмма расплакалась. Кэрол ласково обняла ее за плечи. Они с Джимом обсуждали это прошлым вечером. Он надеялся получить ее одобрение, и она поддержала его. Как бы она хотела, чтобы и ее родители были живы и разделили с ними щедрый дар Хэнли.

Джим продолжал:

– Папа, ты можешь оставить работу и бездельничать, если хочешь.

Иона мгновение смотрел на них обоих, потом медленно проговорил со своим южным акцентом:

– Ты очень щедр, сын, и, конечно, будет приятно не думать о том, что могут уволить, но, полагаю, я не брошу работу. Мужчина должен работать.

– По крайней мере, ты можешь заняться более седативной работой, – сказала Эмма.

– Надо сказать «сидячей», ма.

– Я так и сказала. Такой, где он сможет сидеть спокойно и не надрываться.

– Пока что я останусь на прежнем месте, – твердо произнес Иона. – Если никто из вас не против.

Кэрол кольнул сарказм в его ответе, но раздражение тут же заглушило чувство отвращения при мысли о том, чем именно занимается Иона, и осознании того, что эта работа ему слишком нравится, чтобы он оставил ее.

Глава 7

1

Суббота, 2 марта

Слон и ферзь Никки загнали его короля в западню, но Билл считал, что нашел выход. Он сделал такой ход оставшимся конем, что тот представлял потенциальную угрозу ферзю Никки.

– Твой ход.

– Не подгоняйте меня, – сказал мальчик. – Здесь надо подумать.

Прошло пять дней с того ужасного инцидента в понедельник вечером. При глубоком вдохе Билл все еще чувствовал острую боль между ребрами, там, где его били ногами, но он был в состоянии исполнять свои обязанности. Все поверили истории о том, как он поскользнулся на льду. Его физическое состояние постепенно улучшалось, но душевное... Ему казалось, что оно никогда не придет в норму.

«БОЙНЯ В ВИЛЛИДЖЕ» – так это назвала «Дейли нъюс». Шесть трупов – четыре в середине квартала и еще по одному в начале и в конце. Каждая жертва убита одним сокрушительным ударом по голове. Полиция приписывала это «разборкам хиппи из-за наркотиков», поскольку обнаружила, что все жертвы находились под действием амфетамина.

Жертвы! Какая ирония судьбы! Мы едва не стали их жертвами, и возможно, они хотели сделать с нами то, чем кончили сами.

И все же Билл не находил себе места. Хотя он и не мог ничем помочь полиции раскрыть преступление, он чувствовал себя плохо, скрывая свою связь со случившимся. Билл твердо верил, что все в жизни должно быть на виду, открыто и честно. Он знал, что это недостижимый идеал, над которым будут смеяться, но, именно руководствуясь им, он хотел прожить свою жизнь.

Однако его мучил еще один вопрос. Кто их спаситель? Почему он помог им? Какой-то современный линчеватель – общественный страж порядка? Или человек, которому просто нравится убивать? Или и то и другое?

Билл пытался отмахнуться от этих вопросов. Он слишком устал бороться с ними. В любом случае на них не найти ответа. По крайней мере, ему. Последнее время он спал меньше, чем обычно. Образ Кэрол, дразнящий, соблазнительный, не покидал его мыслей и слишком возбуждал, чтобы он мог заснуть.

Этому надо положить конец!

Билл с трудом вернулся к своей еженедельной шахматной партии с Никки.

– Есть человек, с которым я хочу тебя познакомить, – сказал Билл.

– Кто такой?

– Впервые обратился к нам, хочет усыновить мальчика.

Никки не поднял глаз.

– Это бесполезно.

– Мне кажется, эта пара как раз для тебя. Их фамилия Кэлдер. Он второй профессор в Колумбийском университете, а его жена – писательница. Им не нужен младенец. Они ищут толкового мальчика до двенадцати лет. Я подумал о тебе.

– А вы сказали ему, что моя голова похожа на грейпфрут, на котором слишком долго посидели?

– Прекрати! Думаю, им это безразлично.

По крайней мере, они так сказали, когда Билл говорил с ними. Это была молодая, солидная, образованная пара. Они прошли собеседования, проверку домашних условий и имели соответствующие рекомендации. Они сказали, что их больше интересует, что в голове у их будущего ребенка, чем то, какой она формы.

– Избавьте нас обоих от лишних забот и найдите им кого-нибудь еще, – сказал Никки и сделал ход ферзем. – Шах.

Билл переставил своего короля на одну клетку влево.

– Ни в коем случае. Ты – то, что им надо, мальчик. Эту пару не отпугнут твои выходки в духе Линна Бельведера.

Никки, все еще не поднимая глаз, спросил безразличным тоном:

– Вы вправду думаете, что эти люди могут меня взять?

– Мы узнаем это, только когда вы познакомитесь.

– Ладно.

Всего одно слово, но Билл услышал в нем надежду.

Никки склонился над доской, изучая позицию и в задумчивости ковыряя угри на лице. Затем он выбросил вперед руку, взял с другого конца доски слона, поставил его и, подняв глаза, усмехнулся:

– Мат! Вот!

– Черт побери! – пробормотал Билл. – Надеюсь, профессор Кэлдер хорошо играет в шахматы. Кто-то должен научить тебя вести себя поскромнее. И перестань ковырять лицо, иначе этот угорь превратится в прыщ, если будешь его трогать.

– Он называется комедон, черный угорь, – сказал Никки. – Маленькие белые называются «закрытыми», а черные – «открытыми». Множественное число от них «комедоны».

– Точно?

– Да, это латынь.

– Я несколько знаком с этим языком, но никогда не знал, что ты специалист по угрям.

– По комедонам, с вашего разрешения, святой отец. Как мне не быть специалистом! У меня их полно. Можно сказать: «Имею комедоны, следовательно, существую».

Громкий смех Билла оборвала острая боль между ребрами. Но на душе у него было тепло. Он любил этого парнишку и был уверен: Никки станет прекрасным добавлением к семье Кэлдеров.

2

– О Боже!

Это был голос Кэрол. Джим бросился в нижнюю библиотеку.

– Что случилось?

Она сидела в большом темно-зеленом кресле с широкими, как столики, подлокотниками, в котором казалась очень маленькой. Но в нижней библиотеке Хэнли, с ее высоким потолком и бесконечными рядами книг, все казались меньше ростом.

– Только посмотри! – показала она на страницу в книге у себя на коленях.

Джим опустился на колени рядом с ней. Книга, по-видимому, представляла собой университетский ежегодник. Джим посмотрел на черно-белую фотографию, на которую указывала Кэрол. Это была фотография черноволосого юноши со старомодной прической и пробором посредине головы, с внимательными глазами, квадратной челюстью и немного торчащими ушами. Под снимком стояла подпись: «Родерик С. Хэнли».

Джим впервые видел фотографию Хэнли в молодом возрасте, да и вообще он до сих пор не видел ни одного его фотоснимка.

– И что?

– Ты разве не видишь?

– Не вижу чего?

– Коротко подстриги себе волосы и бакенбарды, и на этом фото – ты!

– Брось!

Кэрол вынула свой бумажник и вытащила из него снимок. Он был цветной – маленький отпечаток их свадебного фото, того, что висело у них в спальне. Она положила его рядом со старой фотографией Хэнли.

Джим ахнул. Сходство оказалось поразительным.

– Мы как будто близнецы! Интересно, он играл в футбол? – А если играл, нравилось ли ему ломать руки и ноги противникам?

Здесь об этом не говорится.

– Значит, вероятно, не играл.

– Так, – сказала Кэрол, – мы пока не знаем, кто была твоя мать, но, судя по этому снимку, ты вылитый Хэнли. Если прежде были какие-то сомнения, он ли породил тебя, теперь о них можно навсегда забыть.

– Вот это да! – раздался чей-то возглас.

Джим поднял глаза и увидел Джерри Беккера, наклонившегося через подлокотник с другой стороны кресла. Джим прикусил язык. Беккер слонялся по дому весь предшествующий день и появился здесь утром, вскоре после того, как они с Кэрол сюда приехали. Джим собирался выпроводить его, но Джерри заявил, что готовит «очерк» о Джиме для «Экспресс» и что ему нужно побольше биографического материала. Мысль о таком очерке понравилась Джиму. Возможно, его распространят телеграфные агентства. Может быть, очерк увидит его мать и свяжется с ним. И еще это может сделать ему рекламу, и какой-нибудь издатель, глядишь, решится взять его новый роман.

Кто знает? Возможно, так и получится. Но если для этого требуется каждый день общаться с Беккером, стоит ли игра свеч? Беккер и так днюет и ночует у них.

– Точно две горошины в одном стручке, – сказал Беккер. – Когда я работал в "Триб...

– Ты, по-моему, был наверху, – перебил его Джим, стараясь скрыть раздражение.

– Верно. Но я спустился, чтобы узнать, чем вы так взволнованы. – Он показал на фото в ежегоднике. – Вот что, если вы найдете экземпляр твоего ежегодника... какого это колледжа?

– Стоуни-Брук, выпуск шестьдесят четвертого.

– Да, Стоуни-Брук. Мы сможем поместить эти фото рядом в газете. Получится здорово. Как вы думаете, вам удастся найти ежегодник Стоуни-Брука, где есть фото Джима, Кэрол?

– Поищу, когда приду домой, – ответила Кэрол.

– Обязательно найдите, ладно? Я задумал грандиозный очерк, по-настоящему грандиозный!

Джим перехватил взгляд Кэрол, молившей спасти ее от этого назойливого типа. Он знал, как ей противен Беккер.

– Пошли, Джерри, вернемся в верхнюю библиотеку.

– Идем. Не забудьте, Кэрол. Я завтра вам напомню, ладно? Или сегодня попозже, когда вы оба вернетесь домой?

– Я сама скажу вам, Джерри, когда найду фото, – проговорила она с такой вымученной улыбкой, что лучше бы она вовсе не улыбалась.

3

Противная баба! -думал Беккер, поднимаясь по лестнице вслед за Джимом. Жена Джима воображает, что ее дерьмо не воняет. Подумаешь, важная персона. Всего лишь провинциальная бабенка из захолустного городишка на Лонг-Айленде, мужу которой вдруг повезло. Большое дело!

Джерри держал все это в себе. Он должен был сохранять добрые отношения с Джимом, пока не получит все, что ему нужно для его очерка. Да, очерк о Джеймсе Стивенсе, неожиданном наследнике состояния доктора Родерика Хэнли, с эксклюзивным интервью непризнанного сына знаменитого ученого – одного этого достаточно для сенсации.

Но Джерри чуял: здесь кроется нечто большее, чем еще одна история типа «из грязи в князи».

– Ладно, – сказал Стивенс, когда они вернулись в верхнюю библиотеку. – Продолжим оттуда, на чем остановились.

– Конечно, – отозвался Джерри. – Давай.

Остановились они ни на чем. Стивенс искал мамочку, а Джерри помогал ему. Отнюдь не из глубокой симпатии к Стивенсу, а потому, что это очень много прибавило бы к портрету его героя и здорово оживило бы очерк.

Но на самом деле Джерри искал чего-нибудь «жареного». Хэнли, известный в научных кругах как новатор, чьи изобретения имели коммерческий интерес, оставался в большой мере загадкой и всегда избегал интервью. Поскольку Хэнли прожил жизнь холостяком и все время проводил в обществе доктора Эдварда Дерра, Джерри заподозрил в нем гомосексуалиста. Конечно, он был отцом Стивенса – два фото, которые он только что видел, не оставляли в этом сомнений, – но, возможно, Хэнли лишь на короткое время изменил свою сексуальную ориентацию. Или, может быть, он был двустволкой? Нюх Джерри подсказывал ему, что в частной жизни Родерика Хэнли скрывалось что-то необычное и скандальное. Ему надо было только найти парочку «жареных» фактов, и его очерк станет по-настоящему сенсацией.

Такой очерк, попав в сообщения агентств, вызволит его из провинциальной ямы вроде «Монро экспресс» и вернет обратно в главное русло журналистики. Может быть, в «Дейли ньюс» или даже в «Таймс».

Джерри уже бывал в главном русле. Более молодые ребята, такие как Стивенс, моложе его всего на несколько лет (но сейчас это равнялось поколению), довольствовались онанизмом вроде сотрудничества в местном листке и сочинением романов в свободное время, внося свою лепту в «великую американскую литературу». Но это было не для Джерри. Единственное, чем стоит заниматься, считал он, это репортаж. Джерри уже был на пути к успеху в «Трибьюн» и, хотя жил на четвертом этаже без лифта, медленно продвигался по службе, занимаясь тем, чем хотел. Затем «Трибьюн» закрылась, так же как «Уорлд телеграф энд сан». Наступили черные дни. Остались только «Ньюс», «Пост» и «Таймс», а вокруг них толпились в изобилии журналисты, более опытные, чем Джерри. Некоторое время он пытался работать в «Лайт», надеясь на высокий пост после таинственного исчезновения редактора. Но назначили кого-то другого. Еженедельник не соответствовал стилю его писаний, поэтому он связался с ежедневной газетой и стал ждать своего часа.

Этот час настал.

Беккер сунул блокнот обратно – туда, где он стоял. С этой полкой покончено. Ничего, кроме заметок, набросков, уравнений и рефератов научных статей, наклеенных каждая на отдельную страницу. Ни любовных писем, ни порнографических открыток – ничего «жареного».

Надо переходить к следующей полке. Чертовски скучно, но что-нибудь должно подвернуться, и Джерри намеревался быть здесь, на месте, когда это случится.

Он стал вытаскивать том из следующей секции полок, но не мог сдвинуть его с места. Присмотревшись, он понял, в чем дело, и почувствовал внезапное волнение. Он уцепился сверху за корешки сразу нескольких книг и потянул их на себя.

Целый ряд томов одновременно и целиком выдвинулся вперед.

Только это были не книги, а старые корешки, приклеенные, к доске.

Стивенс рядом с ним спросил:

– Что там у тебя, Джерри?

В глубине полки, отражая падающий из окна свет, тускло поблескивала серая металлическая поверхность.

– Мне кажется, тут нечто вроде сейфа, притом большого, Джим. Но где же шифр?

Глава 8

1

Первое воскресенье марта. Великий пост

– Приглашаем вас присутствовать на службе, Грейс.

Грейс улыбнулась брату Роберту и оглядела помещение. Они собрались в овальном зале нижнего этажа в доме Мартина на Мюррей-Хилл.

Этот небольшой зал совсем не походил на все другие помещения в доме. Он выглядел гораздо уютнее, флюоресцентные лампы светили с бежевого подвесного потолка сквозь разноцветные стеклянные плафоны, создавая впечатление витражей. Пол был целиком застлан ковром, а стены отделаны панелями из хорошо мореной первоклассной сосны с великолепным рисунком древесины. Вокруг небольшого возвышения в дальнем углу полукругом стояли ряды стульев; там же на стене висело распятие. Оно и скульптура Святой Девы слева были задрапированы пурпурной тканью, как это делается во всех церквах во время Великого поста. Но это была не церковь.

В зале собралось десятка два людей, они стоя беседовали между собой. Ничего особенного в них Грейс не заметила. Избранные выглядели как рядовые горожане среднего достатка. Мужчины – в костюмах, женщины – в платьях, кое-кто в джинсах. Одна женщина, чьи ноги этого вовсе не позволяли, щеголяла в мини-юбке. И все они были очень дружелюбны, все приветствовали ее с искренней теплотой.

– Да, оставайтесь с нами, – подхватил Мартин Спейно.

– Право, не знаю, Марти...

– Не называйте меня, пожалуйста, Марти, – мрачно заявил молодой человек, – никто не зовет меня Марти. – Затем он поспешил улыбнуться. – Ну, что вы думаете о нашей маленькой общине?

– Все кажутся мне очень хорошими людьми.

– Поверьте мне, такие они и есть.

Его отозвал какой-то Избранный, и он отошел, оставив Грейс наедине с братом Робертом.

– Вы будете служить мессу? – спросила она.

– О нет, – ответил он с заметным французским акцентом. – Просто почитаем Библию, некоторые места из Ветхого и Нового Завета. Церковь ведь не признает такие общины, как наша. Они безусловно католические, но монсиньоры, епископы и другие, вроде них, считают, что они немного... ну, знаете, как у вас, в Америке, говорят... – он покрутил указательным пальцем у левого виска, – сбились с голоса.

– О Боже! – прошептала Грейс.

Она сомневалась, что ей стоит связываться с такими людьми. Примерно год или больше назад она слышала о подобных общинах, их называли католиками – пятидесятниками и боговдохновенными.

– Я не встречался ни с чем подобным нигде в мире и нахожу эту общину очень привлекательной, поистине необыкновенной. В некотором смысле она возвращает всех нас к истокам христианства. – Он сделал жест рукой в сторону присутствующих. – Верующие собираются у кого-нибудь в доме, чтобы послушать слово Божье, чтобы проникнуться присутствием Святого Духа. Таким и должно быть христианство. Эти люди избрали меня своего рода пастырем, по крайней мере, на какое-то время, но я здесь не священник, я просто один из числа Избранных. Они не утверждают, что происходящее здесь есть таинство или хотя бы заменяет таинство. Это дополнение к ним.

– А почему Церковь возражает против таких общин?

– Она не возражает, но и не одобряет их. Церковь их не признает, но я полагаю, что она недооценивает подобные общины. Их немного, но число их растет. Их члены посещают мессы, исповедуются и причащаются, как все остальные верующие, как каждый из нас сделал сегодня утром. Но всякий раз в воскресенье днем и в среду вечером, когда они собираются, как мы сейчас, они остаются наедине со Святым Духом. И происходят удивительные вещи.

– Какие?

Он коснулся ее руки.

– Останьтесь и увидите.

Грейс осталась.

Она сидела в последнем ряду и слушала чтение текстов из Евангелия и книг Ветхого Завета, главным образом из Экклезиаста – устрашающих, а потом – проповедь брата Роберта. Его голос завораживал. В своей пламенной и трогательной речи он призывал Избранных, которых называл Армией Господа, всегда быть на страже, чтобы обнаружить дьявола во плоти – Антихриста.

Во время его проповеди некоторые сидели и слушали молча, другие повторяли «аминь», а кое-кто стоял, подняв руки, раскачиваясь в такт ему одному слышной музыке. Грейс все это шокировало. Это было похоже на собрания протестантов-"возрожденцев", которых так часто показывают по телевидению.

Потом все стали молиться, а молились они, взявшись за руки. Сидевшая впереди женщина обернулась и протянула Грейс руку, но та покачала головой и сложила руки перед собой. Как это можно держаться за руки во время молитвы! Что за молитва получится?

И тут произошло нечто неожиданное.

Женщина в твидовом костюме в первом ряду, вся дрожа, поднялась со своего места и сразу же в конвульсиях упала на пол. В Грейс проснулась медицинская сестра.

– У нее припадок эпилепсии! – крикнула она и шагнула вперед. Люди вокруг остановили ее:

– С ней все в порядке, ей явился Святой Дух, с ней Святой Дух.

И действительно, через минуту женщина перестала биться и села. Глаза ее блуждали, а язык, когда она заговорила, двигался как-то странно. Произносимые ею слова были непонятны; Грейс никогда не слышала ничего подобного.

Вдруг справа от Грейс вскочил мужчина в клетчатой фланелевой рубашке. Он не бился в конвульсиях, но бормотал на каком-то неведомом языке, подобном речи первой женщины. Завершив непонятную тираду, он уставился невидящим взглядом в пространство, беззвучно открывая и закрывая рот.

– Вы слышали их? – раздался шепот возле ее уха.

Она обернулась: рядом стоял брат Роберт.

– Что происходит?

– Они говорят на языке божественного откровения, точно как апостолы в седьмое воскресенье после Пасхи, когда им явился Святой Дух. Разве это не поразительно?

Еще одна женщина встала и начала бормотать.

– Трое! – воскликнул брат Роберт. – Сегодня Святой Дух посетил троих из нас. И все говорили на одном и том же языке! Я слышал, что в других общинах осененные божественной благодатью говорят на разных языках. Но здесь Избранные изрекают слово Божье только на одном языке.

Грейс вдруг бросило в жар, от слабости подкосились ноги. Это был не тот понятный ей, безобидный, благопристойный католицизм, который она знала, с его привычными обрядами и предсказуемым поведением верующих. Это было похоже на исступленный фанатизм протестантских «возрожденцев», которые пугали ее своей несдержанностью.

– Я хочу на воздух!

– Конечно, – ответил брат Роберт. Она позволила ему взять себя под локоть и отвести наверх, к входной двери, в прохладную, но надежно защищенную от холодного мартовского ветра и мелкого дождя прихожую.

– Сейчас мне лучше, – сказала она, чувствуя, как приходит в норму ее пульс.

– Я знаю, что поначалу наши молитвенные собрания производят гнетущее впечатление, – сказал брат Роберт. – Я сам не мог разобраться во всем этом, когда впервые появился здесь. Но они доказывают, что Святой Дух с нами, на нашей стороне, что он побуждает нас идти вперед.

Грейс ни в чём подобном не была сейчас уверена.

– Именно это делает Святой Дух? Он побуждает вас?

– Да, – ответил брат Роберт, и взгляд его стал непреклонен. Это – война! Грядет Зло, какого еще не видел мир. Сатана в человеческом облике появится здесь, чтобы отнять не только наши жизни, но и наши души. Это – война, Грейс Невинс! И вы – воин избранной Господом армии. Святой Дух призвал вас, и вы не можете сказать «нет».

В данный момент Грейс вообще ничего не могла сказать. Брат Роберт внушал ей страх.

– Посмотрите, – сказал он более мягким тоном, показывая сквозь стеклянную дверь на улицу. – Даже сейчас за нами следят. На этой неделе я видел его несколько раз.

Грейс посмотрела через стекло и увидела седого мужчину лет шестидесяти, который стоял на другой стороне улицы лицом к ним. Заметив ее пристальный взгляд, он повернулся и ушел.

2

Мистер Вейер шел на запад по Тридцать седьмой улице, поливаемый дождем, от которого его не могли защитить деревья, скинувшие листву. Он в растерянности качал головой, не в силах осмыслить явственно ощутимое смятение, завладевшее окружающим миром.

– Что происходит?

Недалеко, в восточном направлении, пульсировал, как открытая гнойная рана, эпицентр этого смятения. Столько мирных лет – и вот вдруг... Как? Почему? Чем это вызвано?

Вопросы без ответов, по крайней мере, желаемых. Ибо ответы могут быть только удручающими, больше чем удручающими.

Однако здесь, на Восточной Тридцать седьмой улице, он ощутил благостное свечение. Оно и раньше чуть заметно касалось его своими теплыми лучами, но сегодня оно было необычно сильным, неудержимо притягивая его сюда.

В большом доме происходило нечто, противодействующее болезненной дисгармонии на востоке. Те, кто там жили, получили предупреждение, они трактуют его по-своему, украшают собственными домыслами, но по крайней мере откликаются на него.

Это вселяло в него некоторую надежду, но небольшую. Снова противоборствующие силы подступили к разграничительной линии. Но для чего? Для стычки или для генерального сражения? Есть надежда, что община в большом доме даст миру знаменосца. Не то чтобы это имело значение лично для него. Он свое отслужил. Кто-то другой должен взять на себя бремя происходящего. Для него это позади, позади навсегда.

Дойдя до Лексингтон-стрит, он остановился и поднял руку, надеясь поймать такси. Обычно в дождливый день это напрасная надежда. Но как раз в этот момент к тротуару, где он стоял, подъехала видавшая виды желтая машина и высадила двух пожилых женщин. Мистер Вейер придержал для них дверь.

– Вам куда, приятель? – спросил водитель.

– Запад Центрального парка.

– Залезайте.

Забираясь на заднее сиденье, мистер Вейер подумал, что, верь он в приметы, он счел бы это почти чудесное появление такси за хороший знак.

Но он уже очень давно перестал верить в приметы.

3

– Я знаю, о чем пойдет разговор, – сказала Кэтрин, старшая и более тучная из сестер. – Но мы не может забрать его к себе, по крайней мере, я не могу.

Кэрол сидела с двумя дочерьми мистера Додда в своем кабинете в муниципальной больнице Монро. Ей потребовалось полторы недели, чтобы собрать их вместе. Сегодня был единственный день, когда это оказалось возможным. Кэй Аллен, ее начальница, отправила бы Кэрол на психиатрическую экспертизу, если бы узнала, что она в воскресенье на работе.

– И я не могу, – подхватила Морин.

– Он подавлен мыслью о доме для хроников, – проговорила Кэрол. В конце концов все бумаги, требующиеся для получения бесплатного места, были оформлены, и Кэрол получила для него койку в «Санни вэли» в Глен-Коув. Его должны были перевезти туда в четверг. Она заметила быстрое ухудшение в состоянии здоровья старика после того, как тот узнал, что теперь он «на пособии», как Додд это называл, и обречен доживать свой век у доме для хроников, среди чужих людей. Он перестал есть, бриться, стал ко всему безразличен.

– Он подавлен не больше, чем мы, из-за того, что нам приходится отдавать его в дом для хроников, – произнесла Кэтрин таким тоном, что Кэрол отважилась настаивать: она чувствовала, что за враждебностью скрывается чувство вины, и понимала сестер. Они считали положение безвыходным.

– Он в состоянии самостоятельно одеться, поесть, помыться, встать утром и лечь в постель вечером. Ему не нужен дом для хроников. Ему надо, чтобы для него готовили еду, стирали ему белье и общались с ним. Словом, ему нужна семья, – убеждала их Кэрол.

Кэтрин встала со стула.

– Мы уже обсуждали все это по телефону. Ничего не изменилось. Мы с сестрой и наши мужья работаем. Мы не можем оставить отца одного в доме на целый день. Доктор сказал, что у него плохо с памятью. Он может поставить на огонь воду для кофе или супа и забыть об этом, а потом одна их нас вернется к себе и увидит вместо дома полыхающий костер.

– Эту проблему можно решить, – возразила Кэрол. – У вас есть возможность нанять женщину, которая будет при нем в течение дня, – на первое время мы получим для вашего отца пособие на оплату такой приходящей домработницы. Поверьте, всегда можно найти выход, и я помогу вам в этом, если вы решитесь попробовать. – Тут она решила пойти своей козырной картой. – К тому же ведь это не навсегда. Ему семьдесят четыре. Сколько лет ему осталось жить? Вы можете сделать эти годы счастливыми для него. Вы сможете с ним попрощаться.

– Что вы хотите этим сказать?

– Большинство людей не имеют возможности попрощаться со своими родителями, – сказала Кэрол, проглотив подступивший к горлу комок.

Как всегда бывало в таких случаях, она подумала о своих родителях. Подумала обо всем том, что должна была сказать им, пока они были живы, и не в последнюю очередь о словах прощания перед концом. Ей казалось, что она проживет всю свою жизнь с чувством так и не исполненного долга. Она считала освобождение других от этого бремени дополнительным, хоть и неписаным, необъявленным правилом своей работы в больнице.

– Я хочу сказать, – продолжала она, – что сегодня они здесь, а завтра их нет с нами.

Морин вынула платок и вытерла глаза, потом посмотрела на Кэтрин.

– Может быть, мы смогли бы...

– Морин!

– Я серьезно, Кэти. Давай я поговорю с Дональдом. Подумаем все вместе. Наверняка мы можем что-то сделать, вместо того чтобы запихивать его в дом хроников.

– Вот и подумай, Мо. И поговори с Дональдом. Я-то и сейчас знаю, что скажет Том.

Кэрол сочла, что наступил подходящий момент, чтобы закончить разговор. По крайней мере одна из сестер задумалась в поисках выхода.

Они дрогнули, мистер Додд! Я все-таки верну вас обратно в семью.

Когда сестры ушли, Кэрол тяжело опустилась на стул. Ее радость была бы больше, если бы она лучше чувствовала себя физически. Эти сны! Каждую ночь кровь и насилие, боль и страдания. Все не так явственно, как в тот понедельник, но она все равно просыпалась в холодном поту от страха и, дрожа, цеплялась за Джима. Она не могла вспомнить подробности, а только общее впечатление. От мыслей о том, что произошло в Гринвич-Виллидже, ей делалось еще хуже.

К тому же что-то неладное творилось и с желудком. Постоянно было кисло во рту. Ни с того ни с сего появлялся волчий аппетит, но от одного вида и запаха пищи начинало тошнить. Если бы она не знала, как обстоят дела, она бы подумала...

Боже мой! Может быть, я беременна?

Грейс побежала к лифтам. Оба стояли внизу, и она поднялась на второй этаж пешком, а там поспешила по коридору к лаборатории.

– Мэгги! – окликнула она сидевшую за столом молодую женщину, довольная, что в этот уик-энд дежурит кто-то знакомый.

Рыжие волосы Мэгги мелко вились, и лицом она не вышла, но всегда побеждала чудесной улыбкой.

– Кэрол? Привет! Как здесь очутилась в воскресенье?

– Мне нужно сделать анализ.

– Какой?

– Ну... на беременность.

– У тебя задержка?

– У меня они никогда не приходят вовремя, как же мне знать насчет задержки?

Мэгги искоса посмотрела на нее.

– Ты чего хочешь: «Боже, надеюсь, ничего нет» или «Боже, надеюсь, я беременна»?

– Беременна, беременна!

– Прекрасно. Полагается делать анализ только по назначению врача, но сегодня воскресенье, так кто узнает? Верно? – Она протянула Кэрол запечатанную в пластик баночку. – Налей-ка сюда немного, и мы посмотрим, «нет» или «да».

Кэрол старалась не возлагать чрезмерных надежд на положительный результат. Она не могла себе этого позволить. Анализ – палка о двух концах: слишком понадеешься, и отрицательный ответ окажется убийственным.

С бьющимся сердцем она направилась к двери с надписью «Для женщин».

4

Джим готов был биться головой о стенку от отчаяния, что никак не может открыть сейф. Тогда он решил заняться другими делами. Перенес все дневники с личными записями Хэнли из верхней библиотеки в нижнюю и расставил их на отдельной полке. Получился длинный ряд серых кожаных папок с датами на корешках. По отдельной папке на каждый год, начиная с 1920-го и кончая 1967-м. Посредине оставалось место для нескольких отсутствующих.

– Папку за этот год он, наверное, имел при себе в самолете, когда разбился, – рассуждал Джим, – но где остальные четыре?

– Ума не приложу, – ответил стоявший рядом Джерри Беккер. – Мы перерыли все полки в доме.

Джим кивнул. Он просмотрел многие из дневников. Они содержали резюме проектов Хэнли, его планы на будущее и ежедневные записи и наблюдения, касающиеся его личной жизни. Они давали бесценную возможность заглянуть в личную жизнь его отца, но где же 1939, 1940, 1941 и 1942 годы? Четыре самых важных года – три года до его рождения и год, когда он родился, те, где должно быть упомянуто имя его матери. Они отсутствовали.

Чертовски обидно.

– Возможно, они в сейфе, – сказал Джим. Он посмотрел на Кэрол, сидевшую в большом кресле. – А ты что думаешь, дорогая?

Она смотрела в пространство. Весь вечер она оставалась мрачной и замкнутой. Джим не знал, что и подумать.

– Кэрол?

Она встрепенулась.

– Что?

– С тобой все в порядке?

– Да, да. Все хорошо.

Джим не поверил ее заверениям, но не мог расспрашивать при Беккере, который все еще околачивался в доме. Он стал здесь просто частью обстановки, и это страшно надоело.

– Взгляни сюда, – сказал Беккер. Он проглядывал том за 1943 год и сунул его Джиму. – Прочитай второй абзац справа.

Джим сощурился, разбирая трудный почерк Хэнли:

«Мы с Эдом немного посмеялись над жалкими попытками Джэззи шантажировать нас. Я сказал ей, что последнее в своей жизни пенни от меня она уже получила в прошлом году и чтобы она убиралась».

– Джэззи! – воскликнул Джим. – Я видел это имя... постой-ка, где же? В папке за 1949 год. – Он вытащил ее и стал перелистывать.

– Где же это я видел? Вот.

Он прочитал вслух:

«Прочел сегодня в газете, что Джэззи Кордо умерла. Ирония судьбы! Какое несоответствие между женщиной, какой она стала, и той, какой могла быть. Мир никогда не узнает...»

Джим стал лихорадочно соображать. Джэззи Кордо! Француженка... Новый Орлеан? Может ли она оказаться его матерью? Ее имя было единственным женским именем, связанным с годами, задокументированными в отсутствующих папках. Он должен открыть этот сейф!

– Пожалуй, я смотаюсь, – сказал Беккер. – Я чертовски устал.

– Да, – сказал Джим, стараясь скрыть чувство облегчения, – и я тоже. Слушай, давай на время сделаем перерыв. Мы не оставили в этом доме живого места!

Беккер пожал плечами:

– Я согласен. Возможно, посмотрю для тебя архивы некоторых газет. Вдруг что-нибудь найду. Звякну тебе через пару дней.

– Прекрасно, очень тебе благодарен. Ты знаешь, как выйти.

Услышав стук захлопнувшейся двери, Джим повернулся к Кэрол и улыбнулся:

– Наконец-то! Он ушел.

Она рассеянно кивнула.

– Милая, что случилось?

Лицо Кэрол сморщилось, глаза наполнились слезами. Она расплакалась. Джим бросился к ней и схватил ее в объятия. Кэрол чувствовала себя такой маленькой и хрупкой в его сильных руках.

– Мне показалось, что я беременна, но нет, – сказала она, всхлипывая. Он крепко держал ее и, как ребенка, покачивал из стороны в сторону.

– О Кэрол, любимая, не принимай это так близко к сердцу. У нас еще полно времени. Теперь у нас нет другого дела, кроме как дать миру маленькое существо, чьи ножки будут топотать по этому старому большому дому.

– А вдруг этого никогда не будет?

– Будет!

Джим повел ее к входной двери. Ему невыносимо было видеть ее несчастной. Нежданно свалившееся богатство не стоило и гроша, если Кэрол несчастлива.

Он поцеловал ее.

– Пошли. Заберемся в нашу собственную постель в нашем собственном маленьком доме и займемся домашним заданием.

Она улыбнулась сквозь слезы.

– Так-то лучше!

Глава 9

1

Понедельник, 4 марта

Брат Роберт преклонил колени на холодном, посыпанном рисом полу у окна и прочитал про себя утреннюю молитву. Закончив, он не поднялся с колен. Окно выходило на восток, и брат Роберт смотрел на светлеющее небо.

Зло становилось все сильнее. С каждым днем оно все больше погружало его душу во мрак. И исходило оно, казалось, с востока, откуда-то с Лонг-Айленда. Мартин объехал с ним на машине весь остров, но брат Роберт не смог точно определить, где находится его источник. Чем ближе он к нему оказывался, тем расплывчатое тот становился, пока брата Роберта буквально не поглотила какофония Зла.

Знак, Подай мне знак, Господи, укажи мне, кто это, покажи мне врага твоего.

И что же тогда произойдет? Как будет он сражаться с Сатаной во плоти?

Ты научишь меня, Господи?

Он просто молился, у него не было плана борьбы, не было стратегии. Он не умел разрабатывать операции. Он был не генералом, а монахом, предающимся медитации, ушедшим от мирских забот, чтобы стать ближе к Богу.

Прости мою дерзость, Господи, но, может быть. Ты ошибся, избрав меня поводырем этой паствы? Бремя велико, а плечи мои слабы.

Возможно, он не до конца отрекся от всего мирского. Он постился, молился и работал на монастырских землях, но он все еще хотел знать.

Страсть к знанию побудила его обратиться к самому Верховному аббату с просьбой разрешить ему отправиться на поиски других монашеских орденов, чтобы составить их перечень. Не бенедиктинцев и подобных им известных орденов, а меньших численностью, менее известных, могущих дать что-то новое монашеству в целом.

Ему было позволено отсутствовать два года, но он превысил этот срок. Его путешествие по странам мира оказалось бесконечно увлекательным. Он встречался с несколькими братствами орфиков и с пифагорейцами в Греции. Он нашел остатки братства иудейских мистиков и анахоретов на Среднем Востоке и даже трех столпников, предававшихся аскезе на каменных столбах в пустыне Гоби. На Дальнем Востоке он изучал разного толка буддийские монашеские секты, а в Японии встречался с последними двумя уцелевшими членами ордена монахов, исповедующих служение Богу путем нанесения себе увечий.

Он выполнил свою миссию. Составленный им перечень монашеских орденов и описание их образа жизни были уже самыми полными в мире, но ему этого оказалось недостаточно, он пошел дальше. Его влекли слухи о темных тайнах, похороненных в древних развалинах и в запретных книгах. Он вел раскопки в этих развалинах и прочитал некоторые из древних мистических книг.

И навсегда стал другим.

Он больше не жаждал знаний. Он мечтал вернуться в свое аббатство и спрятаться от всего мира и от того, что узнал.

Но этому не суждено было свершиться. Перемены, происшедшие в нем, привели его сюда, к католикам-пятидесятникам. Тайны вот-вот должны были раскрыться, и он чувствовал, что Господь хочет его присутствия там, где это произойдет.

Но окажется ли он в силах ответить на брошенный ему Злом вызов? Ни его детство на ферме в Реми, ни зрелые годы в монастыре ордена созерцателей не подготовили его ни для чего подобного.

2

– Тебе еще нравится группа «Джефферсон эйрплейн»? – спросила Кэрол, сидевшая в большом кресле в библиотеке Хэнли. Она уже привыкла считать это кресло своим.

Сегодня с утра она чувствовала себя лучше. Джим был так нежен, когда прошлой ночью они занимались любовью, шептал ей такие чудесные слова, что она перестала чувствовать себя никудышной женщиной, которая не способна иметь детей. Она взяла с собой в особняк пару пластинок Лауры Найро, и теперь из скрытых колонок стерео доносился чудесный голос и изысканные стихи, делая большой особняк немного более похожим на обитаемый дом.

Впрочем, ее так же тошнило, она чувствовала себя такой же разбитой, как с недавнего времени всякий раз по утрам. Очередной кошмар с морем крови этой ночью тоже не улучшил ее состояния.

С ней творится что-то непонятное. Утром она решила, что договорится с доктором Альбертом о полной проверке. Если он ничего не найдет, она пойдет к гинекологу и по-настоящему займется упорядочением своих месячных.

Но сейчас она выбросила из головы все неприятные мысли, удобно устроилась и стала читать отдел «Искусство и свободное время» во вчерашней «Санди таймс». Она только теперь добралась до него. Джим заставил ее позвонить на работу и сказаться больной, так как с самого утра она чувствовала себя усталой.

Он хотел, чтобы она вообще оставила работу. Им, мол, теперь не нужны эти деньги, так зачем ей тащиться каждое утро в больницу? Убедительно и логично, но Кэрол не хотела уходить. Не сейчас. Не раньше, чем у нее появятся дети, чтобы сидеть с ними дома. А пока в больнице есть люди, которым она нужна. Такие, как Додд.

Кэй позвонила ей утром из больницы и сказала, что Морин Додд согласилась взять отца к себе. Она заберет его завтра. Эта новость сделала утро счастливым для Кэрол.

– "Джефферсон эйрплейн"? – переспросил Джим, входя в комнату и жуя. В одной руке он держал наполовину съеденное яблоко, в другой – один из дневников Хэнли. Он с самого утра только и занимался тем, что копался в этих дневниках. – Я равнодушен ко многим из их новых композиций. Почему ты спрашиваешь?

– О, просто хотела знать. На распродаже у Корветта «После купания у Бакстера» продается за два тридцать девять.

Джим проглотил кусок и рассмеялся.

– На распродаже? Любимая, мы больше не должны думать о распродажах. Если захотим купить ее, выложим полную сумму в четыре семьдесят девять. У нас будет стерео, и нам больше не понадобятся пластинки моно. Ты что, не поняла? Мы ведь богаты.

Кэрол мгновение обдумывала все это. Они проводили уйму времени здесь, в особняке Хэнли, но все еще спали, если и занимались любовью в своем маленьком доме. Может быть, пора перестать называть эти хоромы особняком Хэнли? По закону, это теперь особняк Стивенса.

– Я не чувствую себя богатой, – призналась она. – А ты?

– Я тоже, но я собираюсь научиться этому, хотя мне страшновато.

– Что ты имеешь в виду? – Неужели Джиму так же страшно, как и ей?

– Богатство. Не хочу, чтобы оно изменило нас.

– Не изменит, – твердо сказала она.

– Я знаю, что оно не изменит тебя. Речь обо мне. Вдруг я перестану писать, потому что деньги сделают мою жизнь слишком хорошей? Вдруг наступит пресыщение, и я размякну?

Кэрол не удержалась от улыбки. Как часто это с ним бывало: он сбрасывал личину упрямого скептика и становился очень уязвимым. В такие минуты она особенно сильно любила его.

– Ты? Размякнешь?

– Может случиться.

– Никогда!

Он улыбнулся ей в ответ.

– Надеюсь, что ты права, но, между прочим, что скажешь, если во время уик-энда мы отправимся на Бродвей?

– Смотреть спектакль?

– Конечно! На лучшие места. Дни, когда мы считали мелочь, позади.

Найро перешла к другой песне.

– Ты слышишь? Она поет про нас. Это мы спрыгнули с поезда бедности. У тебя газета, выбери спектакль, любой, и мы на него пойдем.

Кэрол стала просматривать первую страницу. Она увидела анонсы спектаклей: «Я никогда не пел для отца», «Что же теперь, Доу Джонс?», «Ты хороший человек, Чарли Браун». Ни один из них не вызвал у нее особого интереса. Тут она дошла до анонса на целую полосу с цитатами из восторженных рецензий на последний спектакль Нила Симонса.

– Давай пойдем на «Апартаменты на площади».

– Уже идем. Я позвоню агенту по распространению билетов – пусть раздобудет пару хороших мест. Цена не имеет значения.

Кэрол нерешительно проговорила:

– Как ты полагаешь, мы сможем попасть на дневной спектакль?

– Думаю, что сможем, а почему?

– Знаешь, после прошлого понедельника...

– Конечно, – ответил Джим, успокаивая ее улыбкой. – К тому времени, когда стемнеет, мы уже будем за пределами города. Вернемся сюда и поужинаем у «Мемисона». Как это тебе?

– Замечательно!

В порыве чувств она раскрыла объятия, и Джим упал в них. Ей захотелось близости с ним прямо здесь, в этом старом большом кресле. Она поцеловала его, запустив руку в его густые бакенбарды. Он на секунду оторвался от нее, чтобы положить дневник Хэнли на подлокотник кресла. В этот момент Кэрол заметила внизу обложки какую-то надпись.

– Что это такое? – спросила она, показывая на папку.

Джим снова взял ее.

– Я этого не заметил.

Он поднес папку ближе к глазам. Внизу была напечатана комбинация цифр и букв: ЗЗР-211-47Р-16I.

– Боже, Кэрол! – воскликнул он, вскакивая. – Это шифр сейфа. И он написан на обложке дневника за 1938 год, непосредственно предшествующего тем, что отсутствуют! Должно быть, это шифр от верхнего сейфа.

Кэрол внезапно охватило дурное предчувствие. Она удержала Джима за руку.

– Давай не станем открывать его.

Джим искренне удивился:

– Но почему?

– Потому что, если Хэнли, твой отец, так засекретил шифр сейфа, возможно, он и должен оставаться запертым. Может быть, там хранится нечто такое, что он хотел скрыть от других, материалы, которые он бы уничтожил, если бы знал о грозящей гибели.

– Что бы ни хранилось в сейфе, это правда. И я должен знать правду о том, кто моя мать или кем она была, и об отношениях с ней моего отца.

– Какая разница? Это не изменит твоего происхождения.

– Мне необходимо мое прошлое, Кэрол. Половина во мне от Хэнли. Теперь мне нужна вторая половина, та, что от матери. Эта Джэззи Кордо, которую он упоминает, может быть моей матерью. Независимо от того, что Беккер раскопает насчет нее, я смогу только гадать, мать она мне или нет. Но у меня верное чувство, что, когда мы откроем сейф, я буду это знать.

Кэрол прижала его к себе.

– Надеюсь, что ты об этом не пожалеешь. Не хочу, чтобы тебе стало больно.

– Я справлюсь с этим. Не знаю, что прячет Хэнли. Возможно, правда неприглядна, но она должна быть извлечена из сейфа. – Он улыбнулся. – Как говорится, «правда сделает тебя свободным». Таково мое отношение к тому, что находится в этом сейфе. А потом, что же там может быть такого уж плохого?

Он встал и протянул ей руку.

– Пошли, откроем его вместе.

Кэрол затошнило еще сильнее, когда она встала и пошла вслед за ним вверх по лестнице.

3

Поиски какой-нибудь информации об убийстве Джэсмин Кордо заняли у Беккера почти полдня. В конце концов, в один голос твердили все полицейские, это случилось почти двадцать лет назад.

Да, ну и что с того? -хотелось ему закричать.

Но он держал себя в руках и продолжал мило улыбаться. Особенно рассчитывать на журналистскую карточку не приходилось, учитывая его длинные волосы и все остальное. Длинноволосые любили обзывать полицейских свиньями, а те не очень-то любезно реагировали на это.

Клерк-полицейский отвел его на нижний этаж и, показывая на ряды шкафов с делами, сказал, что если дело об этом старом убийстве вообще сохранилось – а так ли это, никому неизвестно, – он найдет его в одной из этих папок.

Возможно.

Опять дурацкая работа.

До этого все утро Джерри провел в отделе периодики Нью-йоркской публичной библиотеки, просматривая нескончаемую череду микрофильмов с некрологами и местными новостями. Он твердо решил разыскать Джэззи Кордо.

Потому что Джэззи Кордо – мать Джима Стивенса.

Тут нет сомнений. В глубине души Беккер был так же уверен в этом, как в том, что его зовут Джерри. И это еще не все. Случайное замечание в дневнике о ее «жалкой попытке шантажа» не оставляло сомнений, что Хэнли и эту бабенку Кордо связывала какая-то грязная история, что-то пикантное тут наверняка можно раскопать.

Но что?

Это и делало поиски такими интересными и все утро удерживало его у экрана с микрофильмами, несмотря на резь в глазах и головокружение от мелькавших перед ним газетных страниц.

Наконец он нашел то, что искал: в самом нижнем правом углу вечернего выпуска от 14 октября затерялся один-единственный абзац:

ЖЕНЩИНА УБИТА НОЖОМ В ЦЕНТРЕ ГОРОДА

Тело молодой женщины, позже опознанной как некая Джэсмин Кордо, было обнаружено в переулке неподалеку от Сороковой улицы, между Восьмой и Девятой авеню, сегодня рано утром. Она умерла от многочисленных ножевых ран. Кошелька при ней не оказалось.

Вот оно! Джэсмин – Джэззи. Иначе быть не может!

Он все еще был под впечатлением от этого сообщения. Умерла от ножевых ран.Почему ее убили? Чтобы заставить молчать? Чтобы положить конец еще одной «жалкой попытке шантажа»?

Джерри потер свои потные руки и взялся за папки с делами. Несмотря на предстоящую нудную работу, его стал захватывать азарт охоты. Это будет здорово! За всем этим что-то есть. Даже сейчас, через двадцать лет, он чувствовал запах скандала.

В течение двух часов, согнувшись в три погибели и присев на корточки, он перелистывал папки, пока руки у него не почернели от пыли и не стала разламываться спина, и наконец нашел какой-то листок, где речь шла о Джэззи Кордо. И то случайно. Он был вложен между другими делами и, видимо, попал туда по ошибке.

Он поднес его поближе к голой лампочке, свисавшей с потолка, и, прочтя, выругался. Никакого толку! Это была страница из заключения следователя. В ней говорилось, что Джэсмин Кордо умерла от глубокой рваной раны левой сонной артерии и многочисленных ножевых ранений в верхней части грудной клетки, вызвавших разрыв передней стенки миокарда.

Итак, ей перерезали горло и нанесли удар ножом в сердце. В этом не было для него ничего нового, за исключением того, что кто-то очень хотел, чтобы мать Джима Стивенса умерла. Но кто? Беккера интересовало именно это. Кто такая Джэззи Кордо и кто убил ее?

Он понес страницу в отдел архивов. Тамошний сержант не слишком удивился, что Джерри не нашел дело Джэззи. Он бросил взгляд на листок и проворчал:

– Когда, говорите, это случилось?

– 14 октября 1949 года на Западной Сороковой улице.

– Возможно, Келли сумеет вам помочь. Он когда-то был участковым в том районе.

– А где мне найти этого Келли?

– СержантаКелли. Прямо здесь. Он заступает на смену. Явится через пару минут.

Беккер сел и стал гадать, почему полицейский, бывший участковым двадцать лет назад, сейчас дослужился только до сержанта отдела архивов. Когда лысеющий тучный Келли наконец вошел, Беккер получил исчерпывающий ответ на заданный самому себе вопрос – все помещение сразу же наполнилось благоуханием дешевого виски.

Джерри подождал, пока прошла смена дежурных, дал Келли возможность осмотреться и подошел к нему. Он показал сержанту свою журналистскую карточку и заключение следователя.

– Мне сказали, что вы можете помочь мне найти остальные бумаги этого дела.

– Надо же, ему сказали! – буркнул Келли, едва взглянув на него, и затем посмотрел на листок. Начав читать, он рассмеялся. – Джэсмин Кордо? Это же старое-престарое дело. Ее я знал хорошо. Зачем такие, как вы, ищут сведения о таких, как она?

Беккер подумал, что, сказав немного правды, сможет вызвать симпатию у старого пьянчуги.

– Мой друг – он сирота – имеет основания думать, что она может оказаться его матерью.

– Да что вы? Джэззи – чья-то мать? Не похоже. В свое время она была одной их самых классных шлюх в центре города.

– Шлюха? – Беккер почувствовал жар в крови. Мать Стивенса была проституткой! Какой материал для очерка! – Вы уверены?

– Конечно, уверен. Одних приводов у нее на протокол в милю длиной.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой. И становится все лучше.

– А убийцу ее нашли?

Келли покачал головой.

– Не-а, какой-то тип прикончил ее и сбежал. Прирезал и забрал у нее выручку.

Что-то здесь не сходилось.

– Если она была такая дорогая штучка, что она делала в переулке возле Сороковой?

– Это она сначала была дорогой, но пристрастилась к героину и покатилась вниз. В конце концов стала промышлять в переулках. Обидно! В свои лучшие годы она была красоткой.

– Что случилось с папкой, где ее дело?

– Хотите взглянуть? – спросил Келли, поднимаясь из-за стола. – Пошли, я покажу.

Они спустились обратно в затхлый подвал, но на этот раз пошли в отгороженный угол, где Келли снял кусок материи, закрывавшей от пыли сравнительно новый шкаф для бумаг.

– Мои личные папки, – объявил он. – Все случаи, с которыми я имел дело, все жертвы и преступники, которых я знал. Держу здесь их дела.

– То, что надо! – Какая удача! – Зачем это вам?

– Для моей книги. Да, я собирался написать книгу о том, как был участковым, обходил свой участок в центре. Думаете, такую станут покупать?

– Зависит от того, как ее написать, – сказал Беккер, чувствуя, куда клонит собеседник, и опасаясь этого.

– Вы ведь писатель, верно? Может, поможете мне?

– Конечно. Первоклассный материал, выглядит очень интересно, – сказал Беккер, стараясь, чтобы это прозвучало искренне. – А папка Кордо у вас есть?

– Конечно.

Келли открыл свой личный шкаф, порылся в верхнем ящике – Беккер заметил в глубине его полупустую бутылку виски – и вытащил папку из плотной бумаги. Он открыл ее и стал перелистывать. Беккер еле удерживался, чтобы не вырвать папку у него из рук.

– Все на месте?

– Вроде да. Я просто хотел проверить, не потерялось ли ее фото восемь на десять. Ее сняли, когда она была танцовщицей, до того, как узнала, что шлюхи зарабатывают больше. Да вот она! – Он протянул Беккеру снимок. – Ну что, хороша?

Минуту Беккер смотрел на снимок в немом изумлении. А потом, несмотря на сокрушительную неудачу, не смог удержаться и расхохотался.

4

У Джима вспотели ладони и дрожали пальцы. Ему пришлось трижды повторить комбинацию цифр, прежде чем в двери сейфа щелкнуло.

Почему я придаю этому такое значение?

Он повернул рычаг направо и, потянув, открыл дверцу. Внутри он увидел три полки. Две из них были совершенно пусты, а третья почти пуста.

– Выглядит, как холодильник у заядлого приверженца диеты.

Он освободил третью полку и перенес все ее содержимое на ближайший стол. Оно состояло из четырех дневников по годам, таких же, как те, что он уже нашел, небольшого томика в черном переплете и очень большой зеленой книги. Кроме этого, имелся еще только незапечатанный плотный конверт, в каких пересылают официальные документы. Джим открыл его и обнаружил внутри несколько сот долларов в десяти– и двадцатидолларовых купюрах.

Заначка,решил Джим.

Кэрол раскрыла большую зеленую книгу.

– Посмотри-ка.

Джим глянул ей через плечо и увидел выцветший черно-белый снимок Хэнли без рубашки, держащего на руках младенца, явно новорожденного. На фото стояла дата: «6 янв. 1942».

– Ручаюсь, что это я! – воскликнул Джим. – Этот новорожденный – я.

– Смотри, какой он волосатый, – сказала Кэрол. – Он никого тебе не напоминает!

Джим улыбнулся:

– Интересно, росли ли волосы у него на тыльной стороне ладоней?

С удивлением смотрел он на улыбающееся лицо Хэнли. Счастливый отец, иначе не назовешь. Джим перевернул страницу и увидел другой снимок: кирпичный фасад многоэтажного здания. Он сразу узнал его.

– Это Харбор-Террес-Гарденс. Мы жили там в квартире, пока мне не исполнилось семь лет.

За этим следовало несколько нечетких больших фотографий неизвестного ребенка, игравшего перед многоквартирным домом. Затем их ждал шок: групповое фото с надписью теперь уже знакомым почерком Хэнли: «Детский сад, 1947».

– Это моя группа! А это я в Конце второго ряда!

На каждой следующей странице помещалось по одной групповой фотографии и по отдельному портрету.

– Где он это брал? – спросила Кэрол. – Думаешь, Иона и Эмма...

– Нет, уверен, что они ничего не знали о Хэнли. Он мог запросто пойти в фотографию и купить там отпечатки, правда?

– Конечно, видимо, так и было, – ответила Кэрол как-то натянуто.

Джим взглянул на нее.

– Что не так?

– У тебя не возникло неприятного чувства, когда ты узнал, что он все время тайно наблюдал за тобой?

– Вовсе нет. Наоборот, в каком-то смысле мне это приятно. Это говорит о том, что, хотя он отказывался от меня, отцовского чувства не утратил. Большую часть жизни – вплоть до 1942 года – он прожил в доме на Манхэттене. Потом внезапно продал его и переехал в Монро. Теперь я знаю почему. Чтобы наблюдать за тем, как я расту.

При мысли об этом на сердце у Джима потеплело.

Он не растил меня, но никогда не забывал обо мне, и значит, в конечном счете, не отверг, был всегда рядом, наблюдая за мной.

Идем дальше, – сказала Кэрол со смешком, который прозвучал натужно. – Футбольные годы.

Последовали многие страницы с газетными вырезками. Хэнли не пропускал ни одного упоминания имени Джима, даже если это был только список игроков, участвовавших в матче. Он подчеркивал его имя и наклеивал вырезку в этот альбом.

Джима поразила ирония ситуации, связанной с его увлечением футболом. Иона и Эмма каждую игру сидели на трибуне. Мысленным взором он видел, как оборачивается к трибуне и приветствует своих родителей – всех троих, потому что прямо за ними сидел доктор Хэнли, горячо болевший за «Ястребов» из школы Скорбящей Богоматери, и прежде всего за одного из них, желая ему победы.

Странно. И по-своему трогательно.

Он пытался представить себе, как Хэнли реагировал на то, что его сын частенько калечил соперников на футбольном поле. Содрогался ли он при виде увечий, нанесенных сыном, или хотел, чтобы их было больше?

После футбольных шли фотографии, вырезанные из ежегодников Стоуни-Брука, а потом даже статьи Джима из «Монро экспресс».

– Он любил доводить всякое дело до конца, верно?

– Да. Почитав его дневники, я чувствую, что теперь знаю его. Он, безусловно, не был человеком, который останавливается на полпути.

Раздался звонок в дверь.

Кто это еще, черт побери...

Джим подошел к окну и посмотрел вниз на подъездную дорожку к главному входу. Он узнал ржавую машину марки «Битл».

– О Боже! Это Беккер.

– Он вроде несколько припозднился.

Джим вспомнил, чем занимался сегодня Беккер, и решил, что лучше поговорить с ним.

– Может быть, он что-нибудь узнал насчет Джэззи Кордо.

Он поспешил вниз вместе со следовавшей за ним Кэрол. На третий звонок Джим открыл дверь. Перед ним стоял Беккер и усмехался.

– Ну, что слышно, Джерри?

Продолжая усмехаться, Беккер вошел в прихожую.

– Все еще думаешь, что Джэззи Кордо могла быть твоей матерью?

– Что ты выяснил?

– Кое-что.

Джим непроизвольно сжал кулаки и напрягся. Он хотел первым узнать, кто его мать, раньше всех других, в особенности раньше Беккера. А теперь Беккер тут выпендривается.

– Так что же?

Она была проституткой.

Джим услышал, как за его спиной вскрикнула Кэрол. Гнев его нарастал, подогреваемый насмешливым тоном Беккера.

– Очень смешно.

– Нет, это правда. У меня надежные источники, прежде всего, сержант Келли из департамента нью-йоркской полиции, а потом его старый друг, который когда-то работал в полиции нравов. Она была самой лакомой штучкой в центре города в тридцатые годы и на протяжении войны. За исключением некоторого времени перед самой войной, когда она выпала из их поля зрения почти на год. Некоторые говорят, что в последние годы жизни, когда героин для нее стал, как для меня пепси, она рассказывала, что у нее где-то есть ребенок, но ни кто его никогда не видел. Время сходится. Думаешь, этим ребенком мог быть ты, Стивенс?

Гнев перерос в едва сдерживаемую ярость при виде того, как Беккер наслаждается всем этим. Джим заставил себя спросить спокойным тоном:

– Это все, что у тебя есть?

– Не-а. Есть ее фото, когда она занималась стриптизом. – Он вынул фото из конверта и протянул Джиму. – Что скажешь? Может она быть твоей мамой?

Джим смотрел на снимок стройной молодой женщины в поясе из блесток. Она была красива, но никак не могла быть его матерью, потому что была чернокожей, притом очень черной.

Беккер загоготал.

– Здорово я тебя купил, верно? Я был уверен, что нашел ее, и вдруг оказывается, что она черная, как пиковый туз. Разве это не забавно?

Что-то взорвалось в груди у Джима. Он переложил фото в левую руку и ударил Беккера в лицо. Пытаясь сохранить равновесие, тот нелепо взмахнул руками, потом, спотыкаясь, отступил за дверь и растянулся навзничь на крыльце. Из носа у него закапала кровь. Он поднял глаза и ошарашенно посмотрел на Джима.

– За что?

– За то, что ты такой зловредный подонок, – проговорил Джим сквозь стиснутые зубы.

– Ты что, шуток не понимаешь?

– Это не смешно, идиот! А теперь убирайся отсюда ко всем чертям и не вздумай возвращаться!

Он захлопнул дверь и, обернувшись, увидел, что Кэрол потрясенно смотрит на него.

– Извини, – сказал он.

– Все в порядке, – ответила она, обнимая его за плечи. – Он в самом деле поступил с тобой гнусно, но надо ли было тебе...

– Бить его? – Джим покачал головой. – Думаю, что не надо было. – Он сам не получил от этого удовольствия. Возможно, это добрый знак. – Знаешь поговорку...

– Знаю. «Сила есть – ума не надо».

– Прошу сделать для меня исключение из этого правила.

– Просьба удовлетворяется.

– Также прошу приготовить мне какую-нибудь выпивку.

– Тоже удовлетворяется.

Джим взглянул на черное стройное тело Джэззи и ее соблазнительную улыбку.

– Ух! Сделай мне двойную порцию.

5

– А вот и я!

Кэрол внесла пакет с бутылками кока-колы, жареной картошки и чизбургерами в библиотеку. Джим по-прежнему был там, где она оставила его. Усевшись в большое кресло, он углубился в один из вновь найденных дневников Хэнли.

– Эй-эй! – позвала она. – Я пришла. И нечего тут рассиживаться. Это мое кресло.

Джим поднял на нее глаза, но не улыбнулся. Он был явно подавлен, и взгляд его блуждал где-то далеко.

– Что-нибудь случилось? – спросила Кэрол.

– А? – проговорил он, выпрямляясь в кресле. – Нет... Нет, все в порядке. Просто мне немного трудно разобраться в кое-какой научной терминологии, вот и все.

Он был не очень-то разговорчив во время обеда, если, конечно, полуостывшие, вязкие чизбургеры от Уилсона заслуживали такого названия, и она заметила, что перед тем, как выпить кока-колу, он вылил в нее свою порцию виски. Он не завел никакой беседы за столом, что было совершенно не похоже на него. Джим всегда находил темы для разговора. Это могла быть какая-нибудь фантастическая идея или филиппика в связи с тем или иным аспектом текущей политической или общественной обстановки. Но сегодня он безусловно был чем-то поглощен, отвечая на ее попытки разговорить его односложными фразами.

Как только он прожевал свой третий и последний чизбургер, Джим встал и одним глотком допил кока-колу.

– Послушай, надеюсь, ты не против, но я хотел бы вернуться к этим новым дневникам.

– Конечно, иди. Уже нашел там что-нибудь хорошее?

С мрачным лицом он повернулся и пошел в сторону библиотеки.

– Нет. Ничего хорошего.

Кэрол доела второй чизбургер и смахнула обертки и пакетики от жареной картошки обратно в мешок. Потом она пошла в библиотеку. Джим, сгорбившийся над дневником, не поднял глаз. Кэрол побродила вдоль полок в поисках какой-нибудь книги. Здесь стояло много классики, от Эсхила до Висса, но у нее не было настроения приниматься за что-нибудь пространное и серьезное. Она остановилась у кресла, где сидел Джим, и заметила на столике рядом с ним маленький черный дневник. Кэрол вспомнила, что видела его, когда они открыли сейф. Она взяла дневник и заглянула в него. На первой странице большими печатными буквами стоял заголовок:

"ПРОЕКТ «ГЕНЕЗИС»

– Что это такое? – спросила она.

Джим резко поднял голову.

– Что именно?

У Джима расширились глаза, когда он увидел, что держит Кэрол, и он вырвал черную книжку у нее из рук.

– Дай сюда!

– Джим! – удивленно вскрикнула Кэрол.

– Извини, – спохватился он, не в силах скрыть волнение. – Я... я пытаюсь сопоставить все факты, и у меня... не получится, если... они все не будут под рукой. Понимаешь? Прости, что я сорвался. Извини.

Она заметила, что, говоря это, он закрыл дневник, который читал, и сунул черную книжку под него. Она никогда не видела его таким смущенным, таким растерянным, и ей стало не по себе.

– Джим, что случилось?

– Ничего, Кэрол, – ответил он, вставая с кресла.

– Я не верю тебе. Что-то в дневниках волнует тебя. Скажи мне, поделись со мной.

– Нет, нет. Все нормально. Просто чтение идет трудно. Когда я сам во всем разберусь, я подробно расскажу тебе. А сейчас... Я должен сосредоточиться. Я пойду с дневниками наверх, а ты почитай или посмотри телевизор.

– Джим, прошу тебя!

Он повернулся и пошел к лестнице.

– Не беспокойся, Кэрол. Просто дай мне немного времени побыть одному с этими материалами.

Она заметила, что по дороге из библиотеки он прихватил с собой и виски.

Время ползло медленно.

Кэрол пыталась чем-нибудь заняться, но это оказалось не просто. Одержимость Джима этими дневниками и то, как он только что набросился на нее ни с того ни с сего, не давали ей покоя и мешали читать или даже смотреть новый цветной телевизор, стоявший в углу библиотеки. Большую часть вечера Кэрол переключала его с одного канала на другой. «Мстители» показались ей скучными, «Деревенщины из Беверли» и «Зеленые акры» еще более нудными, чем обычно, и даже «Шоу Джонатана Уинтерса» не сумело выдавить из нее улыбки.

Около одиннадцати она не выдержала и поднялась в верхнюю библиотеку, чтобы оторвать Джима от этих проклятых дневников.

Дверь оказалась запертой.

Уже встревоженная, Кэрол стала стучаться в нее.

– Джим, с тобой все в порядке?

Она услышала шелест страниц за дверью, потом Джим открыл ей. Он стоял в дверном проеме, не давая ей войти. Вид у него был затравленный.

– Что тебе? – пробормотал он.

От него пахло виски.

– Уже поздно, – сказала она, стараясь говорить спокойно, – давай на сегодня закончим.

Он покачал головой:

– Не могу, я должен еще задержаться.

– Вернешься сюда утром со свежей головой. Тебе все тогда может представиться в ином...

– Нет! Я не могу сейчас остановиться! Еще не могу! Ты поезжай домой. Возьми машину, а я останусь здесь. Приду домой позже.

– Ты собираешься идти пешком? Это несерьезно! Ты замерзнешь!

– Идти-то всего милю. Мне будет полезно прогуляться.

– Джим, это безумие. Что случилось? Почему ты не можешь сказать мне, что...

– Прошу тебя! – ответил он. – Уезжай домой и оставь меня одного. Я не хочу сейчас, обсуждать это.

С этими словами он закрыл перед ней дверь. Она услышала, как щелкнул замок.

– Замечательно! – воскликнула Кэрол.

Она спустилась вниз, схватила пальто и поехала домой на «Дж. Кэрролл». Где-то в пути ее злость сменилась тревогой и страхом. Джим выглядел испуганным.

Глава 10

1

Вторник, 5 марта

Ты идешь сквозь туман по грязным улицам Страсбурга и слышишь стоны из-за стен чумных бараков. Два месяца назад, когда ты приехала из Генуи, улицы этого города кишели людьми. Теперь ты можешь пересчитать прохожих по пальцам одной руки. В отличие от тебя, они спешат мимо, прижимая к лицу букетики, чтобы защититься от заразы и не чувствовать запаха тления, окутывающего город, точно саван.

Страх. Страх удерживает немногих оставшихся в живых жителей в домах за наглухо закрытыми ставнями и запертыми дверьми. Они выглядывают наружу только через щели; ими владеет страх заразиться чумой, которая неизвестно как и откуда появилась, страх, что наступает конец света.

Может быть, так оно и есть. Двадцать миллионов Мертвых за последние четыре года – епископы и нищие, князья и крестьяне, ибо чума косит все сословия. Не хватает крестьян, чтобы обрабатывать поля, не хватает рыцарей, чтобы заставить работать оставшихся в живых. Ты видишь, как рушится весь общественный строй Европы.

Страх. Воздух пропитан страхом, сдобрен печалью, приправлен смертными муками свирепствующей болезни. Люди винят Бога, винят расположение планет, винят евреев.

Страх. Ты глубоко вдыхаешь его, пьешь, как животворный бальзам.

Ты находишь нужный тебе дом и решительно входишь внутрь. В доме семь человек – двое взрослых и пятеро детей, но никто не задерживает тебя. Нет, уцелевшие молят тебя о помощи. Еще двое умерли после того, как ты заходила накануне вечером. Теперь живы только отец и одна из дочерей... У обоих мокнущие опухоли величиной с яйцо в паху и под мышками. Глаза их лихорадочно блестят, щеки ввалились, язык и губы распухли и потрескались. Хриплым шепотом они молят тебя о глотке воды.

Ты на мгновение склоняешься над ними, упиваясь их страданиями, потом отходишь и направляешься дальше в заднюю комнату. Ты поднимаешь с пола плетеную крысоловку, в которую вчера положила для приманки сыр, и чувствуешь тяжесть визжащей добычи.

Крысы. Их две. Хорошо! Теперь у тебя достаточно больных грызунов. Можно двигаться дальше.

А тебе надо двигаться дальше. Болезнь начинает идти на убыль, распространение ее замедляется. Ты не можешь этого допустить. Чума слишком прекрасна, ты должна продлить экстаз, который она тебе дарит.

Ты направляешься обратно на улицу. Твоя лошадь и нагруженная повозка ждут в конюшне. Тебе обязательно нужно ехать в Нюрнберг, где, говорят, нет чумы.

Ты это исправишь.

Но ты задерживаешься в первой комнате около отца и дочери. Их мучения так совершенны! Ты подвигаешь стул и садишься, чтобы наблюдать их...

~~

Кэрол проснулась в холодном поту, вся дрожа. Еще один отвратительный кошмар. Она теперь боялась ложиться спать. Кэрол протянула руку к Джиму и смертельно перепугалась, не обнаружив его рядом.

Вчера вечером она допоздна ждала его в постели, пытаясь отвлечься новым бестселлером Флетчера Небеля, но даже «Исчезнувшие» не помогли ей бодрствовать. Она уснула до того, как пришел Джим.

А пришел ли он?

Она стала его искать. Поиски в доме всего с двумя спальнями заняли немного времени. Не на шутку встревожившись, она позвонила в особняк, и с каждым ответным сигналом телефона росло ее волнение. Наконец Джим взял трубку. Судя по хриплому голосу, он сильно выпил, язык его заплетался.

– Как ты там? – спросила она, стараясь говорить весело и бодро.

– Ужасно.

– Может быть, похмелье. Ты здорово набрался вчера.

– Нет, недостаточно здорово.

– Что же, ты наконец разобрался в материалах этих новых дневников?

– Думаю, что да, если им можно верить. Все это неприглядно.

– А что не так? Узнал ты, кто была твоя мать?

– Да. Никто.

– Прекрати, Джим! Это я, Кэрол. Не темни со мной, это не похоже на тебя.

– Не похоже на меня? Любимая, а ты точно знаешь, что на меня похоже? Я не уверен даже, что сам это знаю.

– Я знаю, что люблю тебя.

– И я люблю тебя. И сожалею о том, как вел себя вчера.

– Тогда почему ты не вернулся домой?

– Был слишком измучен, чтобы идти пешком. Я читал эти дневники всю ночь.

– Ладно, я приеду за тобой, мы где-нибудь позавтракаем, и ты мне все расскажешь.

– Позже. Мы поговорим позже. Иди на работу. Я должен еще раз просмотреть дневники и все тебе объясню, если это возможно объяснить, когда ты днем придешь с работы, ладно?

– Я не могу столько ждать.

– Прошу тебя, не приходи сюда сейчас. Я должен еще осмыслить некоторые вещи.

– В чем все-таки дело, Джим?

– Все это невероятно, Кэрол, просто сверхъестественно. Увидимся позже.

Кэрол повесила трубку и села у телефона, сбитая с толку и обеспокоенная настроением Джима. Уже бывало, что, когда возникали проблемы, он замыкался в себе, обдумывал их, но потом приходил с готовым решением. Но он так подавлен!Она не помнила, чтобы он когда-нибудь был в таком ужасном состоянии.

Кэрол взяла себя в руки и встала. Что бы там ни случилось, вдвоем они с этим справятся. Она отработает день в больнице, а вечером они все решат. Кэрол пошла в душ. Сегодня дочери Додда должны забрать его домой.

Хотя бы что-то хорошее случится сегодня утром!-подумала Кэрол.

Она позвонила Джиму еще раз в десять пятнадцать, в свой перерыв на кофе, из будки в вестибюле больницы, где можно было говорить относительно без посторонних, в отличие от помещения отдела социальной службы. Но Джим по-прежнему что-то недоговаривал и был взвинчен, возможно, еще больше. Она подумала: не сумеет ли помочь Билл? Ему Джим признается, в чем дело.

Когда она вынимала из кошелька еще одну монетку, через главный вход вошли дочери Додда Кэтрин и Морин. Кэрол стала торопливо набирать номер.

2

Профессор Альберт Кэлдер и его жена Джейн показались Биллу снобами из тех, кто считает себя интеллектуально выше большинства других представителей рода человеческого. Но это неплохо, в особенности если они усыновят Никки; они и должны быть выше, чтобы шагать в ногу с этим парнишкой.

Пока что Билл присутствовал на двух встречах потенциальных родителей с мальчиком здесь, в приюте, и они прошли хорошо. На Кэлдеров произвел впечатление живой ум мальчика, а Никки почувствовал, что может вести себя в своей обычной манере вундеркинда, не опасаясь отпугнуть взрослых. Характеристики, представленные Кэлдерами, показывали, что они солидная бездетная пара с приличным доходом и, хотя не очень активны в своем приходе, по крайней мере, регулярно ходят к мессе.

Все выглядело как союз, заключенный на Небесах.

Теперь предстояло пребывание Никки в семье во время уик-энда. Кэлдеры явились к Биллу, чтобы обсудить это.

– Хорошо, святой отец. Мы обо всем договорились, – сказал профессор Кэлдер. – Я заберу его в пятницу после школы.

Кэлдеру было за тридцать. Он носил сильные очки в роговой оправе, аккуратную вандейковскую бородку и длинную стрижку, его темные волосы, тронутые ранней сединой, закрывали уши. На локтях его твидового пиджака были нашиты замшевые заплаты. Всем своим видом Кэлдер демонстрировал свою принадлежность к высокому званию преподавателя колледжа.

Джейн Кэлдер была невысокой, улыбчивой, полной женщиной с рыжими волосами.

– Мы просто не дождемся, когда он появится у нас, – сказала она.

– Я знаю, что Никки тоже ждет этого с нетерпением.

Зазвонил внутренний телефон, раздался голос сестры Мириам.

– Личный звонок вам, святой отец, по второму аппарату.

– Скажите, чтобы подождали.

Профессор Кэлдер встал и крепко пожал ему руку.

– Отец Райан, нам было очень приятно познакомиться с вами.

– Взаимно, уверяю вас, профессор. – Он обменялся рукопожатиями с миссис Кэлдер и проводил их в холл. Они знали, где выход.

Билл был в прекрасном настроении. Сомнений нет, вопрос с Никки решен – он покидает приют Святого Франциска и уходит в семью, где найдет пищу для ума и тела и духовную поддержку. Конечно же, прежде всего предстоящее усыновление вызывало у Билла радость. А кроме того, ему вчера звонили из мэрилендского управления ордена, чтобы уточнить некоторые моменты его биографии. Это могло означать, что либо Лойола, либо Джорджтаун заинтересовались им. В любом случае он окажется в столице или близко от нее, в самой гуще событий.

Никки, старина, мы оба выбираемся отсюда!

Он взял трубку:

– Отец Райан слушает.

– Билл, это Кэрол, Кэрол Стивенс. Мне нужна твоя помощь.

При звуке ее голоса он невольно ощутил радость, хотя голос этот звучал взволнованно и напряженно.

– Что-нибудь случилось?

– Это насчет Джима. Он читал дневники доктора Хэнли, надеясь выяснить, кто была его мать. Мне кажется, то, что он обнаружил, совершенно вывело его из равновесия.

– Что именно?

– Не хочет ничего мне говорить. Я очень беспокоюсь, Билл. Такое впечатление, что у него не выдержат нервы. Мы договорились обсудить все сегодня вечером, но этого так долго ждать! Я подумала: возможно, ты сумеешь...

– Сейчас же ему позвоню, – сказал Билл.

Облегчение, которое она испытала, ощущалось даже по телефону.

– Ты позвонишь! О, благодарю. Мне совестно взваливать это на тебя, но...

– Кэрол, для того и существуют друзья. Не думай больше об этом.

Записав номер телефона и попрощавшись, Билл немного посидел, держа руку на трубке и обдумывая услышанное.

Снова Кэрол.Казалось, от нее невозможно убежать. Когда он уже решил, что сумел справиться с собой, достаточно было ей сказать несколько слов по телефону, и он снова пылает. Это должно прекратиться, он должен положить этому конец.

Но прежде всего следует заняться Джимом.

Билл снял трубку и в нерешительности помедлил. Будучи священником, он давал советы на исповеди. Но то были чужие люди, и они сами шли к нему за советом.

В данном случае все по-другому. Джим – его старый друг, и, насколько Билл понял, он не хочет говорить о том, что вывело его из равновесия.

Джим... на грани срыва? Трудно представить. Обычно Джима Стивенса нелегко чем-то пронять.

За исключением истории его происхождения.

Билл понял из их разговоров на прошлой неделе в городе, что Джим буквально одержим проблемой своего происхождения, и, таким образом, это ранимая сфера его психики.

Ну вот, Билл Райан из ордена иезуитов, доморощенный психоаналитик, сел на своего конька!

Но он действительно много занимался психологией в семинарии. Он пришел к мысли, что взаимосвязь между человеческим разумом и эмоциями – есть источник веры. Чтобы воззвать к вере человека, надо знать ее механизмы. А лучше всего можно понять веру, лишь обращаясь к человеческой психике.

Что же мог узнать Джим, что так потрясло его?

Билл почувствовал прилив безотчетной жалости к своему другу. Неужели этот твердолобый, точно каменная стена, рационалист натолкнулся на нечто такое, что не в состоянии пережить? Как печально!

Он набрал номер, который ему дала Кэрол. Услышав в трубке хриплый голос Джима, он сказал самым дружеским тоном, на какой был способен:

– Джимми! Это Билл Райан. Как дела?

– Великолепно. – Джим не дал себе труда скрыть иронию в этом ответе.

– Привыкаешь к роли богатого члена нашего истеблишмента?

– Стараюсь.

– Что нового?

– Мало чего.

Это ни к чему не вело, и Билл решил прямо перейти к делу.

– Нашел что-нибудь новое о своих единокровных родителях?

– Почему ты спрашиваешь? -Слова прозвучали так, будто их вырвали у Джима из горла. Впервые с момента, как он взял трубку, в его голосе послышался намек на какую-то эмоцию.

Наконец-то!

– Мне просто интересно. Когда мы ужинали на прошлой неделе, мне показалось, что ты убедился в отцовстве Хэнли и собирался прочесать весь особняк, чтобы выяснить, кто твоя мать.

Голос Джима оставался хриплым.

– Да, верно, может быть, я тогда не знал всего, а думал, что мне уже все известно.

О чем это он?

Прости, Джим, не понимаю.

Но Джим ушел от этой темы.

– Минутку, – сказал он, – что, это Кэрол поставила тебя в известность?

– Ну, она беспокоится, Джим. Она...

– Вое в порядке, Билл. Я знаю, что она беспокоится. Я вел себя с ней нечестно, но я сегодня же все исправлю... Надеюсь.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Думаю, мне никто ничем не может помочь.

Билл ощутил на том конце провода безысходную, всесокрушающую печаль.

– Ну, наверняка...

– Мне пора, Билл. Спасибо. Пока.

Он положил трубку.

Билл понуро сидел у телефона, горько сожалея о том, что его старый друг нашел корни, которые так долго искал, и то, что он обнаружил, разрывает ему сердце.

3

Подъехав по набережной к особняку Хэнли, Джерри Беккер увидел, что чугунные ворота с остроконечными пиками заперты, а на подъездной дорожке не видно машины. Но это не означало, что Стивенса нет в доме. Джерри остановился у обочины, но некоторое время продолжал сидеть за рулем, глядя на большой дом; приятно пригревало послеполуденное солнце, по радио диск-жокей болтал что-то в промежутках между записями.

Беккер посидел еще немного, наслаждаясь ощущением весны, исходившим от ясного мартовского неба, пока диск-жокей не поставил «Он верит в мечты» в исполнении «Монков». Четверо придурков прямо с улицы, эти «Монки», получили деньги и славу на блюдечке. Точно как Джим Стивенс. Обидно!

Он решил: хватит тянуть, пора приниматься за дело, надо довести до конца задуманное.

Придется поесть дерьма.

Он толкнул ворота, прошел по дорожке, поднялся на крыльцо и, собравшись с духом, позвонил.

Ему ужасно не хотелось все это затевать. Ведь этот псих вчера набил ему морду. Возможно, с его стороны было не очень тактично подать результаты своих трудов, на которые он убил целый день, именно в такой форме. Но это не давало Стивенсу права бросаться на него с кулаками. Что же, он думает, ему все дозволено, раз он теперь богат?

Но он, Джерри, должен сохранить хорошие отношения со Стивенсом. Он не собирается из-за одного недоразумения отказываться от своего очерка и возможности попасть в сообщения пресс-агентств. Если ему придется съесть сегодня немного дерьма, чтобы получить эксклюзивные права на эту историю, что ж, передайте горчицу.

Но когда все это кончится и очерк будет напечатан за его подписью, он пошлет Джима Стивенса куда подальше.

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, и на пороге появился Джим Стивенс.

– Какого черта тебе нужно? – спросил он.

Тон его был враждебным, но в глазах стояло что-то другое. Беккер не совсем понял, что именно.

– Я приехал извиниться.

– Все уже забыто.

– Нет, послушай. Я вел себя очень глупо, просто невероятно бестактно.

– Выбрось это из головы, – произнес он ровным тоном, почти равнодушно.

Смотри-ка, все идет лучше, чем он мог надеяться. Вполне гладко и особо унижаться даже не надо. Хорошо бы войти в дом – на улице холодновато, но Стивенс лишь чуть приоткрыл дверь и не собирался приглашать его войти.

– Спасибо. Очень благородно с твоей стороны, Джим. Нашел ты что-нибудь новенькое для нашего очерка?

В глазах Джима снова появилось это странное выражение. Он сказал:

– Можешь выбросить из головы мысль об этом очерке, Джерри.

Беккер онемел.

– Не понимаю тебя, – проговорил он, обретя дар речи.

– Я хочу сказать, что не желаю больше видеть тебя здесь.

– Но мы же договорились!

– У тебя уже есть материал для очерка.

– Только половина.

– Это все, что ты можешь получить. Об остальном забудь!

– Мы ведь собирались выяснить, кто была твоя мать! Без этого очерк получится незаконченным.

При упоминании о матери странное выражение в глазах Стивенса стало еще заметнее.

– Мне очень жаль. Тебе придется обойтись тем, что ты имеешь. Или еще лучше вообще откажись от этого очерка.

– Ни за что на свете, сукин ты сын! Этот очерк – мой счастливый билет, возможность бросить к чертовой матери «Экспресс». Ты не отнимешь ее у меня!

– До свидания, Джерри!

Он захлопнул дверь. В ярости Беккер пнул ее ногой и поспешил назад через ворота к своему «битлу», готовый заорать от бешенства. И тут он понял, что было во взгляде Стивенса.

Он боится меня?

Эта мысль ему сразу понравилась. Он не мог вспомнить случая за всю свою жизнь, чтобы его боялись. Было так приятно почувствовать себя сильным.

Поведению Стивенса могло быть лишь одно объяснение: он нашел в своем прошлом какие-то факты, которые не хотел разглашать. Все дело в этом.

Джерри Беккер поклялся не мытьем, так катаньем добраться до этих фактов.

4

– Джим?

Никакого ответа.

Похоже, дома его нет. Кэрол поняла это, как только вошла, но все же окликнула Джима.

Так тихо! В лучах послеполуденного солнца, светившего в окна фасада, блестели и кружились пылинки. Кэрол поискала записку. Не найдя ее, она сразу направилась к телефону звонить в особняк.

Кэрол по-настоящему рассердилась. Она не в силах больше все это переносить. Этот день должен был стать одним из самых радостных в ее жизни. Она проводила счастливого и благодарного Додда и его дочерей домой – он будет жить у Морин, а Кэтрин будет брать его на уик-энды. Кэрол чувствовала бы себя на седьмом небе, если бы не все эти тайны и увертки Джима.

Она уже хотела набирать номер, когда услышала какой-то шелест из кабинета.

Сделав всего один шаг и вытянув шею, она увидела профиль Джима: он сидел на диван-кровати.

Джим смотрел в пространство. Он выглядел таким потерянным, таким несчастным, что она чуть не расплакалась. Шагнув к нему, Кэрол увидела, что он закрыл глаза и откинул голову на спинку дивана. Дыхание его замедлилось и стало ровным, с лица исчезло напряженное выражение – он уснул.

Несколько минут Кэрол смотрела на мужа. У нее не хватило духу разбудить его. По крайней мере на время он убежал от тех демонов, что преследовали его.

А потом она увидела, откуда взялись эти демоны – дневники из сейфа лежали на подушке рядом с Джимом. Ее первым движением было схватить их и самой выяснить, что могло так потрясти его, но она заколебалась. Вдруг он проснется и увидит, как она крадется из комнаты, унося эти дневники? Что он тогда подумает о ее попытке вторгнуться в нечто глубоко личное для него?

Но, черт возьми, это ведь касается и ее!

На цыпочках она подошла к дивану и тихонько стащила папки с подушки. В какой-то момент, когда она поднимала всю кипу папок, маленькая черная книжка почти выскользнула у нее из рук и чуть не упала на колени Джиму, но она удержала ее и бесшумно выскользнула из комнаты, не разбудив его.

Она понесла дневники в спальню и дрожащей рукой стала перелистывать одну из серых папок.

5

Джерри Беккер остановился у тротуара через улицу примерно в пятидесяти футах от дома Стивенсов. До этого он ехал за Джимом, когда тот шел пешком из особняка Хэнли. Беккера так и подмывало разогнать машину и переехать чванливого ублюдка. Это положило бы конец всему дерьмовому делу. Он мог завершить свой эксклюзивный очерк некрологом.

Но тогда слишком много вопросов осталось бы без ответа.

Поэтому он немного поездил после того, как жена Стивенса вернулась домой, а теперь, когда хорошенько стемнело, вернулся на прежнее место. Он решил сидеть здесь на холоде и наблюдать за домом, пока не станет ясно, что супруги отправились спать. А потом на рассвете он вернется с термосом кофе, чтобы вести слежку, ездить вокруг, не теряя Стивенса из виду и терпеливо ожидая, не выдаст ли он себя чем-нибудь.

Джерри закурил сигарету с марихуаной и завернулся во взятое с собой шерстяное одеяло. Он не спускал глаз с освещенных окон, убежденный, что, если будет здесь рядом достаточно долго, его время придет. Он был уверен, что стоит ждать.

6

Прошло много часов, а Джим все еще крепко спал, возможно, впервые с понедельника. И слава Богу, потому что Кэрол ничего не удавалось найти. Она в отчаянии встряхнула головой, берясь за очередную серую папку. Записей было слишком много и, не имея представления, что именно она ищет, Кэрол могла до утра разбирать трудный почерк Хэнли, так ничего и не узнав.

Она открыла посредине черную книжку, и у нее перехватило дыхание при виде обращения на первой странице текста. Она инстинктивно почувствовала – это то, что она искала.

Кэрол стала читать.

Глава 11

6 ЯНВАРЯ 1963

"Дорогой Джим!

Сегодня день твоего совершеннолетия. Тебе исполнился двадцать один год. Я намерен в течение нескольких ближайших дней писать тебе это письмо, которое, я молю Бога, ты никогда не прочтешь.

Но если ты сейчас держишь его в руках, значит, случилось нечто ужасное.

Я очень об этом сожалею.

Ты не должен был ничего знать о своем происхождении. Ты должен был жить нормальной, счастливой, созидательной жизнью, а потом, может быть, повторяю – может быть, после того, как я давно буду покоиться в могиле, а ты умрешь естественной смертью, то, что ты сейчас узнаешь, будет обнародовано.

Но, если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых, и Дерра тоже, и все, что я задумал, приняло совсем неожиданный оборот.

Вот почему я пишу это письмо. Пишу, чтобы поставить все на свои места. В папках, запертых в шкафу, ты найдешь те же факты, записанные день за днем гораздо более подробно, но почти или вовсе не дающие понятия о перспективах. (Обращаясь к прошлому, скажу: представляй я тогда эти перспективы, вряд ли зашел бы так далеко.) Это письмо – краткое изложение всего, что произошло.

То, что ты сейчас прочтешь, покажется тебе совершенно невероятным. Если ты решишь этому не поверить, я буду только рад. Возьми папки с записями и это письмо и сожги их, ничего дальше не читая. Твоя тайна останется нераскрытой. Но я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, и поэтому уверен, что ты на это не согласишься. Ты станешь искать и копать, гоняться за фактами и не успокоишься, пока не найдешь все ответы. В конце концов, именно так поступил бы я.

Для меня все началось в 1939 году.

Уверен, что правительство к этому времени уже несколько лет вынашивало подобную идею. Не надо было быть евреем, чтобы не остаться равнодушным к гитлеровскому бряцанию оружием в тридцатые годы и бесконечным разглагольствованиям о тысячелетнем рейхе во главе с чисто арийской расой господ. Все это беспокоило многих в нашей стране, в том числе и меня. Вопросы евгеники (этот термин вышел из употребления в наши дни, он означает совершенствование рода человеческого путем селекции), так вот, эти вопросы тогда очень занимали меня и, полагаю, нередко обсуждались на приемах и коктейлях в Госдепартаменте.

Вот таким образом и стала формироваться идея исследовать возможность селекционировать совершенного (или, по крайней мере, наилучшего) американского солдата. Возможно, что это ни к чему бы не привело, не напиши я летом 1939 года письмо на эту тему президенту Рузвельту и не выйди Гитлер за границы своего государства.

Не хочу хвастать, Джим, но в расцвете сил я был личностью. Родился я в 1901 году, значит, в ту пору мне еще не исполнилось сорока, но я уже составил себе состояние (и, учти, в период Великой депрессии), запатентовав несколько диагностических методик для коммерческих лабораторий. Я также произвел большой шум среди тогдашних биологов своими работами о генной инженерии путем селекции и экспериментами по искусственному оплодотворению яйцеклеток приматов.

О, в те годы я был самоуверенным малым. А почему бы и нет? Мир принадлежал мне... Я никогда не знал бедности, упорный труд и интуиция сделали меня богатым и независимым в то время, как люди вокруг разорялись. Это был период, когда ум человеческий мог вооружиться всеми (подчеркиваю – всеми) имеющимися знаниями в такой области, как генетика, и прорваться в еще неизведанные ее сферы.

У меня были деньги, слава и известность, я вовсю наслаждался жизнью богатого холостяка. Поэтому, когда я почувствовал сильную озабоченность тем, что Гитлер занялся генетической чисткой (если можно так выразиться) в масштабах всей страны, я не стал обращаться к посредникам, а написал прямо президенту. Я сообщил ему, что, возможно, Америка в состоянии создать превосходного в генетическом отношении солдата, не прибегая к погромам и концлагерям. Требовались только достаточные ассигнования, преданность делу и подходящий человек, чтобы возглавить проект, а именно доктор философии Родерик С. Хэнли.

Я вовсе не знал, что в тот момент Альберт Эйнштейн пишет подобное же письмо Рузвельту относительно разработки атомной бомбы.

Как я уже сказал, все это ни к чему бы не привело, сиди Гитлер в своей Германии. Но его нападение на Польшу в сентябре того года подвигло Рузвельта начать два секретных исследовательских проекта. Атомный проект получил кодовое название «Манхэттен» и был передан для разработки Оппенгеймеру, Ферми, Теллеру и Бору. Евгенический проект был поручен твоему покорному слуге и талантливому молодому врачу по имени Эдвард Дерр. Наш проект получил название «Генезис».

Мне не выделили больших ассигнований, но это не имело значения. Когда не хватало государственных денег, я добавлял свои. Я занялся этим не ради денег. У меня их было больше, чем я мог потратить. Я занялся этим ради самого дела.

Мне так важно, Джим, чтобы ты понял этот аспект моей личности. Это была новая область, целина, терра инкогнита. Как Руальд Амундсен, первым ступивший на снега Южного полюса, я хотел быть первооткрывателем. Кто-то может назвать это духом пионерства, кто-то – манией величия. Назови это, как хочешь, я мечтал сделать то, что никто до меня еще не делал.

Когда я начинаю исследования, меня ничто не может остановить. Проект «Генезис» не составлял исключения. Я даже заразил Дерра своей одержимостью. Мы работали как заведенные, иногда оставаясь сутками без сна, неделями без передышки. Правительство нас не торопило. До Пёрл-Харбора оставалось еще два года. Нам никто не поставил конечного срока, мы сами подгоняли себя.

Видишь ли, в известном смысле мы пытались заново изобрести колесо. Сначала мы обратились к естественному отбору, то есть к тому, как сама природа создала наиболее приспособленных особей и поместила их в экологические ниши, и пытались перенести это на тип человека-воина. Мы быстро разработали теорию и возможные решения проблемы выведения суперсолдата путем селекции, для проверки которых потребовались бы поколения.

А посему мы отвергли эту теорию.

Меня больше не удовлетворяла сама идея селекции. Несомненно, в основе этой неудовлетворенности лежала моя нетерпеливая натура. Я хотел результатов немедленно, а не через несколько поколений. Но еще более важной оказалась непредсказуемость генетического скрещивания, представлявшаяся непреодолимым барьером.

Позволь преподать тебе азы генетики. Каждая клетка человеческого организма диплоидна, это означает, что она имеет 46 хромосом. Сочетание и расположение генов в этих хромосомах образует генотип, который в свою очередь определяет фенотип, физические проявления этих генов: имеются в виду физические характеристики каждого индивида – пол, цвет кожи, телосложение, в известной мере даже свойства натуры. Если бы наличия одного гена было достаточно для того, чтобы создать суперсолдата, не возникло бы никакой проблемы: евгеника дала бы нам высокий процент успеха.

К сожалению, дело обстоит иначе. Фенотип суперсолдата может появиться только при наличии очень специфического и чрезвычайно сложного генотипа, определяющего такие характеристики индивида, как крупный скелет, сильная мускулатура, подвижные мышцы, быстрые рефлексы, высокий болевой порог, послушный и в то же время агрессивный характер и так далее.

Это означает, что становится неприглядной сама идея селекции. Мы, млекопитающие, размножаемся путем соединения женской половой клетки (яйцеклетки) с мужской половой клеткой (сперматозоидом). Каждая половая клетка гаплоидна; это означает, что она имеет только 23 хромосомы (половину нормального набора). Соединившись, они образуют совершенно новую диплоидную личность с 46 хромосомами. Трудность для нас, будущих селекционеров, состояла в том, что, когда диплоидная клетка распадается на две гаплоидные половые клетки, мы не можем контролировать, какие гены попадут в каждую из них. Это беспорядочный (случайный) процесс. Поэтому возможно всякое. Это чудесная возможность дать человеческому роду почти бесконечное разнообразие в пределах параметров нашего вида, таким образом позволяя нам приспосабливаться к различной среде и разным обстоятельствам. Но это создает адские трудности для всякого, кто пытается многократно воспроизводить один и тот же генотип и фенотип.

Вот тебе наглядный пример: давай спарим гунна Атиллу с Жанной д'Арк. Мы могли бы получить сильного, смелого, свирепого идеального солдата. Или анемичного бухгалтера весом в 98 фунтов. У Атиллы и Жанны, независимо от того, насколько они сильны, смелы и агрессивны, в хромосомах могут таиться рецессивные гены анемичного бухгалтера, и, если мы возьмем у каждого из них гаплоидную половую клетку с большим числом генов анемичного бухгалтера и спарим их, мы можем получить такого бухгалтера. Соединение любых случайных половых клеток каждого из них может привести к возникновению чего угодно между двумя этими крайностями. Перевес может быть в нашу пользу при тщательном изучении родословного древа, но в любом случае это остается случайностью, как в азартной игре. И поскольку люди не плодятся, как мыши или кролики, потребуется много поколений, чтобы вывести армию суперсолдат.

Требовалось найти способ переносить желаемый генотип нетронутым из одного поколения в другое (и слово нетронутый имеет здесь первостепенное значение). Другими словами, мы должны были найти метод сотворения двойняшек, тройняшек или любого числа близнецов в поколении, следующем за тем, с которого начали.

Нам требовалось создать серию существ, генетически идентичных своему родителю. (Обрати внимание на единственное число.)

Если хочешь, клонов.

Мы должны были найти способ произвести на свет бесполым путем человеческое существо, человека-клона.

Теперь, когда отвлекаешься от азарта тех поисков и рассматриваешь эту затею без лишних эмоций, она представляется пугающей. Но в ту пору мы с Дерром были целиком захвачены азартом. Нами двигала страсть и пыл первооткрывателей. Нас ничто не пугало. Проблемы этики и чувство ответственности не волновали нас.

Единственным волновавшим нас вопросом было «как это сделать».

Выращивание культуры тканей исключалось. Человеческий организм – сложная система, состоящая из множества различных тканей. Мы не могли выращивать отдельные органы, а потом собирать их воедино на манер современного Франкенштейна.. Нам нужен был способ побудить человеческий яичник образовать яйцеклетку с диплоидным, а не с гаплоидным ядром. В результате путем девственного размножения появится клон, но только женского пола. Однако будет положено начало. И вот случайное замечание Дерра толкнуло нас на верный путь: «Очень плохо, что мы не можем взять яйцеклетку и поместить в нее нужный нам генотип».

Это был один из редких моментов взаимного озарения. Вы удивленно смотрите друг на друга, вскакиваете на ноги, бегаете по комнате и, как безумные, выкрикиваете различные идеи. Так было с Дерром и со мной.

Оглядываясь сегодня назад, я думаю, что мы действительно лишились рассудка.

Но это было восхитительное безумие. Нет слов, чтобы описать охватившее нас возбуждение. Я не променял бы то незабываемое время ни на что на свете. Нас обоих охватило чувство «всеспособности». Не знаю, есть ли в словаре такое слово, но если нет, его надо придумать.

Мы чувствовали, что стоим на пороге чего-то эпохального, что совсем близко от наших ищущих рук лежит разгадка тайны творения.

И эта разгадка принадлежит только нам двоим. Именно это обстоятельство было особенно волнующим. Только Дерр и я владели Великим открытием. С нами, конечно, работали лаборанты, но задачи каждого из них были узко ограничены. Мой трехэтажный городской дом мы частично превратили в две лаборатории. Одни сотрудники работали в лаборатории на третьем этаже, другие – в лаборатории в подвале. Только мы знали цель отдельных исследований. Результат в целом представлял собой нечто значительно большее, чем сумма его отдельных частей.

Мы начали с малого, стали искать водяную яйцеродную рептилию с достаточно большими яйцами. Мы остановились на земноводных. Это была идея Дерра. Он учился в Европе, где для опытов часто используются лягушки. Мы приобрели большой запас лягушек – зеленых и чисто белых альбиносов. Можно было приступать к работе.

После многих проб и ошибок мы разработали технику удаления гаплоидного ядра из яйцеклетки зеленой лягушки и замены диплоидным, взятым из клетки альбиноса. Теперь вся генетическая информация из лягушки-альбиноса находилась в яйцеклетке зеленой. В известном смысле эта яйцеклетка была оплодотворена. После многих неудач и срывов нам наконец удалось получить то, что мы хотели. Вскоре мы были буквально завалены белыми головастиками.

Это было открытие, которое вызвало бы скандал в научных кругах (и, конечно, также в религиозных и философских). Подумай только: мы добились размножения, не прибегая к половому контакту. Это было грандиозным достижением.

Но мы не могли его опубликовать. Все, что мы делали в рамках проекта «Генезис», классифицировалось как сверхсекретное. Наша работа в полном смысле этого слова принадлежала правительству. Не скажу, что нас это не огорчало. Безусловно, мы огорчались, но считали, что можем подождать. Мы не имели права опубликовать результаты немедленно, но когда-нибудь сможем это сделать. В тот момент мы совершенно искренне считали, что слишком заняты для того, чтобы тратить время на подготовку документов, которые потребуются для публикации нашей работы.

Усовершенствовав нашу микрометодику, мы перешли к млекопитающим. Я не стану утомлять тебя скучными деталями относительно каждого вида, с которым мы работали, – все это день за днем задокументировано в серых папках. Достаточно сказать, что после казавшейся нам бесконечной повседневной утомительной работы мы сочли, что готовы заняться яйцеклеткой человека.

Естественно, что первостепенной проблемой являлось получение исходного материала. Нельзя просто послать заказ на гросс человеческих яйцеклеток в магазин, снабжающий лабораторным оборудованием и материалами. Мы вступили на очень зыбкую почву. Нам пришлось бы продвигаться вперед очень осторожно, даже если бы мы ни от кого не зависели, но дополнительное бремя секретности, взваленное на нас правительством, связало нас по рукам и ногам.

Тут мне пришла в голову блестящая мысль обратиться за помощью к самому правительству. Я сказал нашему куратору из военного министерства, что нам нужны человеческие яичники. Полковник Лофлин был одним из немногих в правительстве, знавших о существовании проекта «Генезис». Он помолчал буквально мгновение, потом спросил:

– Сколько?

Очень скоро мы были обеспечены регулярными поставками человеческих яичников в замороженном физиологическом растворе. Некоторые из них были поражены раком, но многие оказывались только кистозными и давали нам небольшое количество жизнеспособных нормальных яйцеклеток. Мы занимались микропересадкой, поместив их в питательную среду.

Оказалось, что яйцеклетка человека не переносит большого количества манипуляций. Двойная травма при извлечении ядра и введении вместо него другого оказалась непосильной нагрузкой для клеточной оболочки. Мы разрывали одну яйцеклетку за другой. Тогда мы разработали метод инактивации генетического материала внутри яйцеклетки с помощью ультрафиолетового облучения. Теперь мы могли оставлять старое гаплоидное ядро на месте и вводить новое в цитоплазму непосредственно рядом с ним.

Наконец пришло время найти диплоидные ядра человека для трансплантации их в яйцеклетки. С этим должны были возникнуть проблемы. В ходе работы, когда мы с Дерром постепенно продвигались через исследование тканей млекопитающих к человеческим тканям, мы выяснили, что не можем использовать любое ядро из любой клетки в организме млекопитающего. Как только такая клетка полностью дифференцируется (то есть становится частью кожи, печени или другого органа), ее ядро теряет способность регенирировать организм в целом. Пришлось обратиться к первоисточнику половой клетки – к диплоидной клетке, которая делится на две гаплодные половые клетки, то есть сперматоциты первого порядка. А чтобы получить его, мы должны были проникнуть в здоровое функционирующее яичко человека.

Я добровольно согласился на это.

Назови это проявлением охватившего нас безумия. Или прагматизмом.

Полковник Лофлин прислал нам все яички, какие мог, но они не годились. Найти нетронутые здоровые яички было трудно.

Кроме того, у меня был ряд причин желать введения в яйцеклетку моего собственного генотипа. Первая из них – эгоцентризм. Я признаю это, не извиняясь. Весь проект был задуман мною. Я хотел, чтобы моя работа имела результатом появление целого поколения новых Родериков Хэнли. Вторая причина носила более практический характер: мне нужна была уверенность в расовой принадлежности генотипа донора. Не вставай на дыбы, не обвиняй меня в расизме, узнав это. Я имел на то свои причины, и скоро ты их узнаешь.

Через полковника Лофлина мы привлекли армейского уролога для иссечения под местной анестезией кусочка моего левого яичка. (Он также перевязал беспокоившую меня вену семенного канатика, так что, с его точки зрения, вся эта процедура была не бесцельной.) Дерр взял иссеченную ткань и отобрал сперматоциты первого порядка. Помещенные в питательную среду, они оставались живыми и активными, и мы могли перейти к следующему этапу работы.

Пришло время найти инкубатор – женщину, которая примет подготовленную нами яйцеклетку и выносит ребенка.

Дерр и я сочли, что она должна отвечать следующим требованиям: быть молодой, здоровой, незамужней и с безупречно регулярным менструальным циклом. И непременно негритянкой. Как я уже упоминал выше, этот последний критерий не определялся расистским предубеждением. Он опирался на продуманное научное соображение. Мы планировали ввести диплоидное ядро одного из моих сперматоцитов первого порядка в человеческую яйцеклетку и затем поместить ее в матку женщины. Мы должны были быть уверены, что рожденный ребенок (если все пойдет, как мы надеемся) действительно появится из клетки, которой мы манипулировали.

У меня был безупречный белый генотип. Мои родители приехали с Британских островов в конце прошлого века, и я сомневаюсь, чтобы они до того даже видели негров, не говоря уж о половой связи с кем-нибудь из них. Поэтому, если через девять месяцев наша мать-инкубатор родит мальчика даже с намеками на негритянские черты, мы сможем быть уверены, что у ребенка нет моего генотипа. (Если родится девочка, она тоже, по определению, не будет нашей.)

Хотя нельзя говорить о полном совпадении, мы делали с человеком то же самое, что прежде с лягушками, когда мы только начинали исследования, вводя генотип альбиноса в яйцеклетку зеленой лягушки. Точно так же, как белый головастик доказывал наш успех с лягушками, чисто белый мальчик от негритянки должен был подтвердить наш успех с человеческим генотипом. (Согласен, что можно столкнуться с очень редким исключением, но нам приходилось мириться с тем уровнем контроля, который имелся в нашем распоряжении.)

Доказав, что можем этого достигнуть, мы будем готовы сообщить о своем успехе правительству. Военное министерство тогда сможет приступить к поискам мужчины, который даст генотип для будущего американского суперсолдата.

Найти женщину было предоставлено мне. И на это имелась убедительная причина. Когда мы начали работу над проектом «Генезис», я стал вести поистине целомудренный образ жизни. В нем не было места для секса – проект, только проект! Да, но до этого я был настоящим сердцеедом, жуиром, светским человеком. Я имел множество друзей во всех слоях общества, знавших, что независимо от того, где и когда они устраивают вечеринку, можно рассчитывать, что Род Хэнли появится там. Меня знали в самых шикарных ночных клубах и в низкопробных дешевых барах. Я был знаком с людьми, поставляющими женщин, готовых за деньги почти на все что угодно.

Так мы познакомились с несравненной Джэсмин Кордо. У меня нет ее фотографии, но, если бы ты мог ее увидеть, ты понял бы, что я имею в виду. Она была потрясающе красивой негритянкой, черной как ночь. А фигура! О женщине с такой фигурой может только мечтать каждый настоящий мужчина. Прямо из болот неподалеку от Нового Орлеана она перебралась в Нью-Йорк и стала популярной экдизиасткой. (Стриптизерка сейчас гораздо более употребительное слово для описания того, чем она занималась на эстрадах ночных клубов на окраинах, которые я когда-то посещал.) Но в связи с дальнейшим углублением Великой депрессии, несмотря на клятвенные обещания Франклина Делано Рузвельта, ей пришлось, чтобы прожить, заняться проституцией.

Мы с Дерром на время облегчили ей существование.

Я знал ее «менеджера», а попросту говоря – сводника, который торговал ею. После того как гинекологическое обследование подтвердило, что у нее нет венерических заболеваний, я убедил этого «менеджера» уступить ее нам на два года. При условии, что он будет получать все это время по тысяче долларов в месяц и не станет задавать никаких вопросов. Он очень охотно согласился. (Если двенадцать тысяч долларов в год кажутся щедрой суммой сегодня, представь себе, как велика она была в начале 1941 года.)

Нам оставалось только уговорить Джэззи, как она себя называла. Мы встретились с ней и объяснили, что нам нужно: она должна позволить нам искусственно вызвать у нее беременность и выносить плод до родов. В течение всего этого срока она будет жить у нас в комфорте и холе, но ни при каких условиях не покидать мой городской дом без сопровождения одного их нас – Дерра или меня.

Понятно, что сначала Джэззи не соглашалась. Она привыкла к активной жизни и по понятным причинам не хотела беременности. Профессиональную стриптизерку кормит ее фигура. Естественно, Джэззи стремилась сохранить ее. Она боялась растолстеть, ее страшила мысль о растянутой на животе коже.

Но и оставаться проституткой она тоже не хотела. Таким образом, поскольку депрессия продолжалась, у нее не было выбора. «Девушка должна что-то есть», – любила повторять она. Мы обещали, что она будет хорошо есть, что мы поможем ей ухаживать за своим телом во время беременности и что, если она родит нам, как мы надеемся, ребенка, она получит десять тысяч долларов.

Джэззи согласилась.

Мы отослали лаборантов, заплатив им вперед месячное жалованье, с тем чтобы остаться одним в городском доме.

Мы были готовы начать.

Процедура предстояла достаточно известная нам и сравнительно простая. Дерр и я «оплодотворим» инактивированную яйцеклетку (см. выше) – извлечем диплоидное ядро из одного из моих сперматоцитов первого порядка и введем его в эту яйцеклетку. Когда мы успешно осуществим три последовательных переноса, мы оставим ее на сохранение до того времени, как у Джэззи наступит овуляционная фаза менструального цикла. Тогда мы положим Джэззи на гинекологическое кресло, чтобы она могла принять нужное положение, затем введем тонкую резиновую трубку в шейку матки и вольем в матку раствор, содержащий три «оплодотворенных» яйцеклетки.

Дальнейшее от нас не зависит. Нам оставалось лишь надеяться, что одна из яйцеклеток дойдет до эндометрия – слизистой оболочки матки – и внедрится в него. Теоретически, конечно, существовала угроза, что внедрятся все три яйцеклетки и Джэззи родит тройню. Но мы не очень-то тревожились на этот счет, понимая, что внедрение даже одной яйцеклетки будет большой удачей.

В первый раз мы осеменили ее в середине декабря 1940 года. В день Нового года у нее начались месячные. Мы сделали новую попытку в середине января, но месячные Пришли точно в срок в конце месяца. И так продолжалось всю зиму до весны. Каждый месяц мы, затаив дыхание, ждали наступления срока месячных, и каждый раз, к нашему разочарованию, они с болями приходили.

Очередной срок выпадал на конец апреля. Наступило первое мая, а месячных не было. Я перестал верить в Бога в восьмилетнем возрасте, но помню, что в те дни молился про себя. Второе и третье мая – по-прежнему ничего. Однако примерно в полночь третьего мая она сильно нас напугала. Она почувствовала усталость и поэтому рано легла. Внезапно дом содрогнулся от громкого вопля ужаса. Мы побежали к ней и, когда увидели, что она буквально согнулась пополам в постели и держится за живот, испугались худшего – выкидыша. Но физически Джэззи была в порядке. Оказывается, ее напугал какой-то страшный сон. Должно быть, он был действительно ужасен: бедняжка дрожала так, что сотрясалась ее кровать. Потребовалось много времени, пока мы в конце концов успокоили ее и она снова уснула. Четыре дня задержки превратились в неделю, потом в две. Джэззи жаловалась, что у нее затвердели груди и тошнит по утрам. Тест на беременность оказался положительным. Джэззи ни на минуту не покидала дом, и ни один из нас не имел с ней половых контактов.

Мы добились своего!

Какой праздник мы устроили! Шампанское, икра и танцы под радио. Мы веселились все трое, как безумные. Дерр и я отметили это событие не менее торжественно, чем встречу Нового года. Ведь мы знали, что в известном смысле это и был канун новой эпохи для человечества. Мы сделали первый шаг к устранению факторов случайности из процесса репродукции, шаг к возможности для человека сказать свое слово в процессе Творения и переделать человечество по нашему плану, по нашему образу и подобию.

Я не хочу сказать, Джим, что мы возомнили себя богами, но что мы подобны им, черт побери, конечно, считали.

Время ползло медленно. От месяца к месяцу Джэззи становилась все капризнее, у нее постоянно менялось настроение, она то и дело впадала в бешеную ярость. Мы заметили изменения в ее психике. Ей не нравилось быть беременной, она ненавидела то, что происходит с ее телом. Она непрестанно грозилась улизнуть из дому и сделать аборт. Поэтому мы не спускали с нее глаз, обхаживали ее и улещали, говорили, чтобы она держалась, что все это только до января, а потом она получит толстую пачку денег и сможет отправиться, куда захочет.

Я помню, как иногда по вечерам, если Джэззи была настроена миролюбиво, она позволяла нам с Дерром встать на колени по обе стороны кровати, где она возлежала, обнажив свой растущий живот, и по очереди слушать феталскопом слабые быстрые удары маленького сердца внутри. (Феталскоп похож на обычный стетоскоп, только чашечка его закреплена на металлической ленте, окружающей голову того, кто выслушивает. Это дает возможность слышать не только с помощью обычных наушников, но и костной проводимости.)

Мы клали руки на шелковую кожу Джэззи, ощущали толчки под ней и смеялись от радостного удивления.

Ей оставалось носить только месяц, когда японцы напали на Пёрл-Харбор. Довольно скоро после этого с нами связался полковник Лофлин. Он сказал, что, поскольку США сейчас официально в состоянии войны со странами «Оси», установлены строгие приоритеты в финансировании исследовательских работ. Он сообщил нам, что если мы хотим видеть проект «Генезис» жизнеспособным (он так радовался этой незатейливой игре слов), то должны представить что-нибудь более существенное, чем лягушки-альбиносы; следует продемонстрировать прогресс на пути создания суперсолдата или показать по крайней мере что-нибудь, работающее на войну.

(Позже я узнал, что почти все отведенные на исследования средства были направлены проекту «Манхэттен», и «Генезису» в любом случае не на что было рассчитывать. Тем и кончилось.)

Не вдаваясь в подробности (за долгие годы я научился никогда не обещать больше, чем мог с уверенностью дать; научился обещать меньше, а потом выдавать что-нибудь сногсшибательное!), я сказал ему, что завершается большой эксперимент и что мы получим результаты в ближайшие шесть-семь недель. Он ответил, что это выходит за рамки установленных сроков, но что он может не закрывать проект, если мы управимся до середины января, но не позже.

Это нас вполне устраивало: Джэззи должна была родить в самом начале года.

Ты не можешь себе представить наше волнение, напряжение, вызванное ожиданием, когда стало приближаться время родов. Мы были уверены в успехе. Даже если ребенок родится мертвым, но совершенно белым и мальчиком, мы сочтем наш эксперимент полностью успешным. А чего другого можно было ожидать, кроме полного успеха? Мы своими руками имплантировали измененную диплоидную яйцеклетку, Джэззи не имела возможности забеременеть иным путем, жизнеспособный плод в ее матке может быть только моим клоном, и все же...

И все же нас одолевали сомнения. Никто прежде не делал такого эксперимента и даже не пытался его делать. Ум отказывался понять, что мы можем оказаться первопроходцами. Мы смотрели в лицо бессмертию. Наши имена станут всемирно известны; они будут упомянуты во всех будущих учебниках – ведь то, что мы сейчас делаем, определит дальнейший ход истории.

Что-нибудь должно пойти не так.

По натуре ни один из нас не был пессимистом, но нам казалось, что все идет слишком гладко, и мы все время ожидали катастрофы. Именно ожидание убивало меня. Дерр по крайней мере был занят консультациями в отделении родовспоможения на Пятой авеню. Я же оставался дома в одиночестве и караулил Джэззи, пока он совершенствовался в области последних достижений акушерства.

Наконец, примерно в конце дня 5 января, у нее начались схватки. Сразу же лопнул плодный пузырь, хлынула теплая жидкость, и начались роды. Сами по себе они не вызывали у нас опасений. Схватки стали более длительными и частыми, как и должно быть. У Джэсмин был широкий таз, ребенок находился в нормальном положении. Мы не ожидали никаких сложностей. Оставался только один вопрос: что она родит?

Наконец под аккомпанемент стонов и криков родильницы Дерр увидел головку, а потом принял ребенка. (Мальчика! Часть пути мы, таким образом, прошли.) Дерр перерезал пуповину, хлопнул младенца по заду, чтобы тот закричал, и передал его мне для обмывания. Когда я осторожно вытирал кровь и снимал остатки пленок с дрожащего, вопящего комочка, сердце у меня билось так, будто было готово вырваться наружу. Я внимательно рассмотрел младенца. Как и у всех новорожденных, кожа у него была сморщена и покрыта пятнами, но он принадлежал к индоевропейской расе, как я и Дерр.

Как я!

Я держал на руках себя! Этим младенцем был ты, Джим, но ты – это я. Я не был молодым отцом, баюкающим дитя, в котором сочетались он и его жена. Это дитя было целиком моим! Оно было мной!

Я завернул его в приготовленное фланелевое одеяльце. Мальчик был волосатым, волосатым, как я. Даже на кистях рук у него росли пучочки волос. Мне хотелось узнать, росли ли у меня такие пучочки, когда я родился. Я подумал, что надо спросить об этом мою мать, и вдруг понял, что она – и его мать тоже!

Я прижал его (тебя, Джим) к себе, и меня захлестнула волна эмоций. До этого момента ты представлял собой только еще один эксперимент, признаю, очень важный, но всего лишь эксперимент, кульминацию долгого процесса, который мы начали с лягушек, перейдя потом к крысам и свинкам. Ты являл собой результат эксперимента, вещь, нечто. Сначала эмбрион, потом плод, но никогда ты не был человеком!

Все изменилось, когда я держал на руках тебя, орущего во всю силу легких. Я смотрел на твое личико, и чудовищность того, что мы натворили, безмерно потрясла меня. Я вдруг понял, что ты личность, человеческое существо, которому предстоит прожить жизнь в нашем обществе. Как озарение, передо мной прошло то, что может ожидать тебя в будущем как первого человеческого клона. Детство у всех на виду, когда за тобой наблюдают, как в микроскоп; не меньше испытаний ожидает тебя в юности. Для людей ты выродок, объект шуток, нападок фанатиков, презрения, насмешек, а возможно, и ненависти со стороны наиболее фанатичных религиозных сект.

И после стольких психологических травм в юности, каким человеком ты можешь стать? Твоя измученная душа наверняка ожесточится. Мне представилось, как ты ненавидишь меня, как думаешь, что лучше бы тебе никогда не родиться. Мне привиделось, что ты покончишь с собой.

И тогда я понял, что не могу позволить этому случиться. Когда Дерр принял послед, я спросил Джэззи, хочет ли она подержать тебя, но она не желала иметь с тобой ничего общего. Кажется, она тебя боялась. После того как Дерр ввел ей что-то болеутоляющее, я передал тебя ему. Взяв пищащего младенца, он посмотрел на меня. Лицо его выражало удивление, радость и триумф. Но какое-то сомнение промелькнуло в его взгляде. Помню наш разговор так, будто это было вчера.

– Мы добились своего, – сказал он.

– Да, конечно, но теперь, когда он у нас есть, что мы будем с ним делать?

Он покачал головой и проговорил:

– Не знаю, не думаю, что мир готов принять его.

– И я тоже не думаю, – вздохнул я.

Мы напоили тебя сахарной водой, уложили в колыбель и разговаривали до поздней ночи. Впервые после начала проекта «Генезис» мы представили себе в перспективе то, чего добивались и чего достигли. До этой минуты мы являли собой одержимых ученых, о каких пишут в дешевых журнальчиках. Твой плач подействовал отрезвляюще, но мы все еще не могли прийти к согласию о своих дальнейших шагах. Я хотел сказать Лофлину, что у нас ничего не получилось, и просить его закрыть проект. Дерр считал, что это слишком решительный шаг. По его мнению, я преувеличивал реакцию общества на появление клона.

Наш спор накалялся все больше, и Дерр в раздражении выскочил из гостиной и направился на второй этаж проверить, как себя чувствует Джэззи. Хорошо, что он сделал это. Наша ссора помогла избежать трагедии.

Услышав, как Дерр наверху зовет Джэззи, я подошел к лестнице и спросил, что случилось. Дерр ответил, что Джэззи нет в комнате. Он собирался поискать ее в туалете. Я поднялся наверх, чтобы посмотреть, как ты, и увидел ее. Она склонилась над твоей колыбелькой. Моей первой мыслью было, что в душе Джэззи наконец проснулись материнские чувства. Потом я заметил у нее в руках подушку, она прижимала ее к твоему личику.

С криком я бросился к ней и оттащил от колыбели. К моему величайшему облегчению, ты сразу же начал орать. Я понял, что с тобой все в порядке, но мне нужно было увести от тебя Джэззи. Она была похожа на бешеного зверя. В ее широко открытых глазах стояло безумие, у рта пузырилась пена, и она вопила с луизианским акцентом: «Убейте это! Убейте это! Оно отвратительно, оно мерзко! Убейте! Убейте!»

Вошел Дерр и помог мне оттащить ее, потом он дал ей снотворное. Когда мы заперли дверь спальни, я посмотрел Дерру в глаза и понял, что дикая выходка Джэззи заставила его изменить свое мнение.

Ее поведение было особенно неожиданным, поскольку она, как мы полагали, не знала, что именно мы имплантировали в ее матку. Я был уверен, что она считает нас парочкой чудаков, возможно, даже гомиков, которые вызвали у нее беременность путем искусственного осеменения (хотя я очень сомневаюсь, что в ее словаре имелись подобные слова). Невозможно было объяснить причину ярости, которую ты у нее вызвал. Однако этот инцидент привел к тому, что Дерр согласился с моим нежеланием ставить военное министерство в известность о том, чего мы достигли.

Мы сняли Джэззи номер в отеле и заплатили ей обещанные деньги. Дерр ежедневно навещал ее в течение недели, пока она окончательно не оправилась после родов. Как только Джэззи покинула наш дом, я нанял для тебя няню.

После долгих размышлений мы решили – наилучшее, что мы можем для тебя сделать, это подбросить в какой-нибудь приют, чтобы со временем тебя усыновили. Мы остановились на приюте Святого Франциска для мальчиков в Куинсе. Остальное тебе известно. Тебя почти сразу же усыновили Иона и Эмма Стивенс и увезли на Лонг-Айленд. Мы сообщили о своей неудаче полковнику Лофлину, представили ему подборку фальшивых материалов о ходе эксперимента и получили извещение, что проект «Генезис» окончательно закрыт.

Этим должно было все закончиться.

Но, Джим, я не мог выбросить тебя из своих мыслей. Я думал о тебе постоянно. Я должен был знать, как ты живешь, как развиваешься.

Я стал так одержим тобой, что в 1943 году продал свой городской дом в Манхэттене и переехал в Монро, где приобрел этот старый особняк. Я слонялся вокруг многоквартирного дома, где жили тогда Стивенсы; когда Эмма отправлялась за покупками и брала тебя с собой, я шел за вами, кое-что тоже покупал, наблюдая за тобой, чтобы понять, как тебе живется, убедиться, что приемные родители хорошо к тебе относятся, что они хорошо относятся ко мне.

Признаюсь, был у меня и научный интерес (не обижайся, ученый – всегда ученый). Я имел возможность получить ответ на вызывавший мое любопытство вопрос: чье влияние сильнее – природы или воспитания? Что в первую очередь формирует нас, среда или наследственность? Я вырос в интеллектуальной среде и, хотя в физическом отношении был вполне в состоянии заниматься спортом, никогда им особенно не интересовался. Ты, будучи генетически идентичен мне, вырос в семье, где вряд ли видел, чтобы кто-нибудь раскрыл книгу. В результате ты стал звездой футбола: Я думал, что таков ответ на мой вопрос, но ты еще отлично учился в школе, был редактором школьной газеты, поступил в колледж и теперь, насколько я знаю, заканчиваешь его по специальности «журналистика». Я вспоминаю, что студентом увлекался сочинительством.

Результат моих многолетних наблюдений за моим клоном? Смятение. У меня сейчас больше вопросов, чем в самом начале исследований.

Звучит ли это как бесстрастное заключение ученого? Надеюсь, что нет. Но еще больше я надеюсь, что ты вообще никогда не прочитаешь эти страницы. Мы с Дерром заключили договор. Только нам двоим известна комбинация цифр в шифре сейфа, где хранятся наши материалы. Мы решили никогда не путешествовать вместе. Когда один из нас умрет, другой передаст эти записи адвокатской фирме, с которой мы уже много лет имеем дело. Фирма получит инструкции хранить в тайне самый факт существования этих документов до дня твоей смерти. После этого они уже не смогут повредить. Кто знает, возможно, к тому времени клонирование станет обычным делом? Если так случится, тем лучше. Мы с Дерром улыбнемся в гробу, узнав, что научным миром признаны первооткрывателями.

Я знаю, что все это вызвало у тебя невероятный шок, но уверен, ты сумеешь справиться с этим. Просто помни: ты не должен был ничего знать. И, наблюдая тебя все эти годы, я убедился, что ты достаточно умен, чтобы не предать гласности свое происхождение. С другой стороны, прошу тебя, не уничтожай наши записи. Мы с Дерром заслужили признания хотя бы в будущем. Мы не торопимся. Если ты читаешь это письмо, значит, нас обоих уже нет в живых. Мы можем подождать, у нас сколько угодно времени.

Прошу тебя, Джим, не питай ко мне ненависти. Это было бы все равно что ненавидеть себя самого. Мы ведь единое целое, мы – одно и то же, я – это ты, а ты – это я. И ни один из нас не может этого изменить.

Твой старший близнец

Родерик С. Хэнли, доктор философии".

Глава 12

1

Это мистификация!

Кэрол сидела за столом в кухне, вся в поту, и смотрела на последнюю страницу письма. Она пролистала в обратном порядке загнутые листки дневниковых записей.

Это может быть только мистификацией.

Однако и умом и сердцем она понимала, что письмо написано не кем иным, как Хэнли – она теперь уже довольно хорошо знала его почерк и отдавала себе отчет в том, что то, о чем он пишет, – правда. Подробные дневниковые записи эксперимента, подборка фотографий, ежегодники и альбомы вырезок, все содержимое сейфа подтверждало его фантастические утверждения. Но больше всего в их пользу говорила репутация Хэнли как блестящего ученого: только лауреат Нобелевской премии доктор Родерик Хэнли мог достичь научного результата, описанного в этом письме.

Джим был клоном! Клоном!Клоном Родерика Хэнли!

Боже, какой кошмар!

Кошмар для Джима, а не для нее. Впечатление от этого открытия вызывало шок, пугало до потери сознания, но Кэрол заставила себя посмотреть на это отстраненно и тогда поняла, что для нее все это не имеет значения, потому что не влияет на ее чувства к Джиму.

Ладно, он клон. Ну и что из этого?

Он все равно оставался мужчиной, за которого она вышла замуж, мужчиной, которого она любила. Что из того, что у него гены Хэнли? Она выходила замуж не за набор хромосом, а за определенного мужчину. Джим по-прежнему оставался этим мужчиной. Письмо для нее ничего не меняло.

Но как оно изменило все для Джима!

Бедняга Джим. Так страстно мечтая найти свои корни, он обнаружил только, что никаких корней у него нет. Он всегда чувствовал неуверенность в своем происхождении – ничего удивительного, что он так странно вел себя все последние сутки!

Это несправедливо!

Кэрол внезапно охватил гнев. Как все это могло случиться? Джим никогда не должен был об этом узнать! Хэнли был прав, скрывая от Джима его происхождение. Что же пошло не так? В письме говорится...

Тут она вспомнила: Хэнли и Дерр погибли вместе в авиационной катастрофе.

Какой странный поворот судьбы! Хэнли писал, что они никогда вместе не путешествуют. Тем не менее, в тот вечер они оказались вместе. В результате в живых не осталось никого, кто передал бы проект «Генезис» в руки адвокатов, которых он упоминал. И эти дневниковые записи остались в доме и были обнаружены Джимом.

Судьба может быть жестокой.

Но гневалась Кэрол не только на судьбу. Она была страшно сердита на Хэнли и Дерра. Она взглянула на последнюю страницу письма в черной книжке, которую все еще держала в руках. Ее внимание привлекла одна строка: «Я прошу тебя не уничтожать эти записи».

Почему? Их следовало уничтожить в тот день, когда Хэнли и Дерр подбросили Джима в приют. Если они действительно любили созданного ими ребенка, они не стали бы рисковать и исключили любую возможность того, что эти записи попадут в неподходящие руки. Но нет. Они сохранили все эти страшные доказательства, спрятав их.

«...Мы с Дерром заслуживаем хотя бы будущего признания...»

Вот в чем загвоздка! Честолюбие. Эгоизм. Мерзавцы, искавшие славы...

Кэрол прижала ладони к глазам. Может быть, она слишком сурова к ним. Они были первопроходцами. Они совершили нечто уникальное. Так что же здесь плохого, если они хотели, чтобы их открытие вошло в историю?

Внезапно она поняла, что не может их ненавидеть. Без них не было бы Джима.

Но бедняга Джим! Как ей быть с Джимом? Как помочь ему снова обрести себя?

И вдруг она поняла как. Она сделает то, что должны были сделать Хэнли и Дерр в 1942 году – уничтожить этот мусор.

Джим будет в бешенстве. Она это знала. И будет прав. В конце концов, эти записи – часть того, что он унаследовал от Хэнли. Они принадлежат ему, и она не имеет права от них избавляться.

Но я имею право защитить моего мужа, даже от него самого.

А сейчас это письмо и дневниковые записи терзают его душу. Если она не уничтожит их, они уничтожат Джима. Чем дольше они будут в доме, тем больше принесут ему страданий. Они, подобно раковой опухоли, будут грызть его изо дня в день, час за часом, пока от него ничего не останется. Подумать только, что с ним сделалось за одни сутки! Если так будет продолжаться, он превратится в развалину.

Она осмотрелась. Но как это сделать? Если бы только в доме был камин! Она поднесла бы спичку к бумагам и смотрела бы, как они превращаются в дым. Единственный надежный способ избавиться от них – сжечь их.

Сжечь!Завтра день вывоза мусора, готовый контейнер стоит у тротуара. Рано утром приедет грузовик, высыпет содержимое контейнера и отвезет свой груз туда, где он сжигается централизованно. Вот он, выход. Бросить эти бумаги в мусорный контейнер. Там им и место!

Кэрол нашла в кухне коричневый бумажный пакет от бакалейщика, сунула в него записи и дневник и перевязала пакет веревкой. Накинув пальто, она поспешила на улицу. Но, подняв крышку контейнера, заколебалась.

Что, если пакет порвется и один из мусорщиков, случайно увидев записи, прочитает их? Даже такая отдаленная возможность заставила Кэрол похолодеть.

А кроме того, поступать так нехорошо. Какие бы мучения ни приносили эти бумаги Джиму, они принадлежат ему.

А что, если она просто скажетему, что выбросила их? Не достаточно ли будет этого?

Однако в таком случае надо найти надежное место, чтобы спрятать там пакет. Но какое и где?

Люк водопроводного колодца! Вот лучшее место! Внизу нет ничего, кроме труб, нескольких приступок, шлакоблоков облицовки и песка. Никто туда не заглядывал после водопроводчика, которого они нанимали два года назад починить трубу. И Джим никогда не станет искать там, потому что он вообще не будет заниматься поисками. Он поверит, что бумаги сгорели в печи для сжигания мусора. Кэрол в возбуждении обошла дом и направилась к его боковой стене. Слава Богу, что в Монро такое высокое зеркало грунтовых вод, поэтому здесь, как правило, сооружались водопроводные колодцы, а не водосборы. Она присела на корточки и пошарила между двумя рододендронами, стараясь нащупать ручку деревянной крышки, закрывающей люк над колодцем. Колодец был небольшим, примерно в ярд шириной и только в пол-ярда высотой. Она ухватилась за ручку, подняла крышку, быстро опустила пакет внутрь и вернула крышку на место.

Здесь,подумала она, выпрямляясь и отряхивая руки, никто не прочитает их, кроме жуков.

Прелесть этого плана заключалась в том, что, после того как Джим взорвется и поднимет шум насчет потери документов, он сможет в конце концов примириться со своим происхождением; и вся эта история канет в прошлое. Дневники больше не будут стоять у него перед глазами каждый день, не будут терзать его душу, вызывать беспокойство и чувство незащищенности. И когда он придет в норму – а Кэрол знала, что с ее помощью так и случится, – и все увидит в правильном свете, тогда, может быть, через пару лет, она вернет ему записи. К тому времени их содержание не будет для него новостью, и он отнесется к ним спокойнее.

Зябко ежась от холода, она поспешила обратно к входной двери. Завтрашний день будет тяжелым – ей придется солгать ему, как она задумала, но, когда буря стихнет, они начнут жизнь сначала.

Теперь все будет в порядке.

2

Джерри Беккер видел, как Кэрол вернулась в дом.

Что, черт возьми, все это значит?

Сначала она вышла с каким-то свертком, шла крадучись, затем обогнула дом и подошла к боковой стене, встала на колени в кустах и вернулась без свертка.

Какой-то бред!

Но какой-то бред мог быть как раз тем, чего ждал Джерри. Жена Стивенса явно что-то прятала. Но от кого? От мужа? Или от налоговой службы? От кого?

Джерри подождал несколько минут, пока не увидел, что свет в доме погас. Он улыбался. Пусть парочка в доме крепко заснет, а тогда он примется за поиски. Джерри умел искать и находить.

Ждать осталось недолго.

Глава 13

1

Среда, 6 марта

Джим проснулся с ощущением скованности, душевной боли и тошноты, как будто Чарли Уаттс использовал его затылок вместо турецкого барабана. В понедельник ночью он ни на минуту не сомкнул глаз. Он так старался заснуть – свернулся в клубок под одеялом и надеялся, что задремлет, проснется попозже и обнаружит, что все происшедшее ему просто приснилось. Но сон не шел. И он лежал здесь в темноте, напряженный и скованный; мысли в голове лихорадочно сменяли одна другую, а желудок сжимался в тугой тяжелый узел, пока не рассвело и его не позвала Кэрол. Только усталость и несколько уколов снотворного дали ему возможность поспать прошлой ночью. Но он совсем не чувствовал себя отдохнувшим.

Это никуда не годится. Ему нужно взять себя в руки. Он терпеть не мог жалеть самого себя, но ощущал, что готов ныть и плакаться на судьбу.

Но, черт побери, он имел право чувствовать себя страдальцем! Он пытался выяснить, кем были его родители, и обнаружил, что их у него не было. И еще хуже то, что он сам неизвестно кто.

Я – не я, я – частица кого-то еще!

Мысль об этом тяжелым грузом давила ему на грудь, вызывала спазм в желудке.

Почему? Почему я? Почему у меня нет матери и отца, как у всех остальных? Неужели я требую слишком многого?

Все оказалось таким чертовски нереальным!

Он прищурился от ярких лучей утреннего солнца, лившихся через окно. Часы показывали начало девятого. Почти машинально он потянулся за записями.

Их не было!

Он мог поклясться, что оставил их здесь, сбоку, на кушетке. Он вскочил и приподнял подушки, посмотрел под кушеткой, даже развернул скатанный матрас. Исчезли!

Казалось, сердце его выпрыгнет. Джим поспешно прошел через небольшой холл и гостиную в спальню. Запах свежесваренного кофе остановил его.

– Кэрол!

– Я здесь, Джим.

Что Кэрол делала дома? Сегодня у нее рабочий день. И тут до него дошло: очевидно, она забрала записи. Она прочитала их! О, только не это!

Он бросился в кухню.

– Кэрол! Папки! Где они?

Она поставила свою чашку кофе и обняла его за шею. Ее длинные светлые волосы струились по плечам. Она выглядела очень красивой.

– Я люблю тебя, Джим!

В другое время в нем проснулось бы желание, но сейчас все его чувства были подчинены одному.

– Записи – ты взяла их?

Она кивнула.

– И я их прочитала.

Джиму показалось, будто пол уходит у него из-под ног.

– Ради Бога, прости, Кэрол. Я не знал. Я правда не знал. Если бы я знал, я ни за что не женился бы на тебе.

– Знал – что? Что ты клон Хэнли?

Ее глаза смотрели так нежно, с такой любовью, ее голос звучал так ласково и успокаивающе. Как может она оставаться такой спокойной?

– Клянусь, я не знал.

– Какая разница, знал ты или нет?

– Какая разница? Как ты можешь так говорить? Я – шутка природы. Результат научного эксперимента!

– Неправда! Ты – Джим Стивенс. Мужчина, за которого я вышла замуж. Мужчина, которого я люблю.

– Нет! Я частица Родерика Хэнли!

– Ты Джим Стивенс, близнец Хэнли.

– Хотел бы я им быть! Он взял от себя кусок, засунул его в эту шлюху и вырастил меня как какой-нибудь черенок одного из наших цветущих кустов. Знаешь, как это делается? Отрежешь, воткнешь в землю, как следует польешь, и получается новый куст.

– Не говори так!

– А может быть, я не черенок. Я скорее опухоль. Вот что я такое. Чертова опухоль!

– Прекрати! – вскричала она, впервые проявляя горячность. – Я не позволю тебе говорить о себе такое!

– А почему? Все другие будут так говорить!

– Нет, не будут! Я – единственная, кто знает твою тайну, и ничего подобного мне в голову не приходит.

– Но ты – другое дело.

– Вот именно. Потому что никто больше ничего не узнает, если ты сам не расскажешь. И даже если расскажешь, никто тебе не поверит.

Она произнесла это таким непререкаемым тоном, что Джим с некоторой опаской задал следующий вопрос.

– Записи! Где они?

– Там, где им место! В мусоре.

– Не может быть!

Он выскочил и бросился к входной двери.

– Не старайся, – услышал он слова Кэрол за своей спиной. – Грузовик приезжал в половине седьмого.

Внезапно его охватила злость. Больше чем злость. Ярость.

– Ты не имела никакого права! Никакого права, черт побери! Эти записи принадлежали мне!

– Не спорю, они принадлежали тебе, но тем не менее я их выбросила. Если они еще не попали в печь для сжигания мусора, то окажутся там очень скоро.

Она говорила так холодно, так невозмутимо, не испытывая никаких угрызений совести. Ее отношение к собственной выходке выводило его из себя.

– Как ты могла!

– Ты не оставил мне иного выбора, Джим. Ты позволил этим записям поедать тебя живьем. Поэтому я от них избавилась. Ты собирался дать им возможность погубить твою жизнь. А я не могла находиться рядом и смотреть на это. Но теперь дело сделано. Их нет, так что тебе остается примириться с тем, что ты узнал, прийти в себя и продолжать жить. Тебе придется признать, что ты почувствуешь облегчение, если этих записей не будет все время при тебе, если ты перестанешь непрестанно возвращаться к ним, выискивая какую-нибудь ошибку, доказывающую их несостоятельность.

Она была права. Холодная логика ее рассуждений делала свое дело, она смягчала его гнев, но не избавляла от него. В конце концов, это были его записи. Его наследство.

– Ладно, – сказал он. – Их нет... Ладно... ладно.

Повторяя это слово, он ходил по кухне небольшими кругами. Его чувства приводили в беспорядок его мысли. Он не мог отделить их друг от друга. Он был уверен, что, если бы речь шла о чужой проблеме, он оставался бы спокойным, хладнокровным и здравомыслящим.

Но речь шла о нем самом!

Я сделала это ради тебя, Джим, – сказала Кэрол.

Он посмотрел ей в глаза и увидел в них любовь.

– Я знаю, Кэрол, знаю. – Но что он в действительностизнал? В чем он мог быть теперь уверен? – Мне... мне нужно во всем разобраться. Это не займет много времени. Я должен пройтись.

– Не собираешься ли ты опять побывать в этом особняке?

– Нет, просто пройдусь. Я даже не выйду из дворика... Я не собираюсь никуда сбегать. Я просто должен побыть один. Недолго. Я просто...

Он открыл дверь кухни и вышел в задний дворик. Снаружи было холодно, но он этого почти не замечал. Кроме того, он не мог заставить себя вернуться в дом за курткой. Пока не мог. Проходя вдоль боковой стены дома, он заметил, что крышка люка водопроводного колодца сдвинута. Он поставил ее на место и продолжал свой путь.

2

Когда дверь закрылась, Кэрол облокотилась о плиту, стараясь удержать слезы. Никогда в жизни ей еще не приходилось вести такой тяжелый разговор.

Но он принесет результаты. Иначе быть не может!

Прошлой ночью она не спала ни минуты. Час за часом лежала и думала, как ей поступить. Рыдая, просить у него прощения за то, что она выбросила записи, и тысячу раз обещать, что она искупит свою вину? Или ей нужно лишь извиниться, признать, что она не права, и предоставить ему самому справиться с тем, что на него обрушилось? Так сказать, бросить мяч на его сторону корта?

Сердце подсказывало ей легкий путь, толкало броситься к люку и принести обратно эти проклятые записи. Она не хотела ссоры, которой конечно же не миновать утром. Но ей придется пойти на это. Дело было слишком важным, чтобы отступать.

Она выбрала второе. И все прошло нелегко. Боль и укор, которые она прочитала в его глазах, требовали от нее всей силы воли, чтобы не сказать ему, где спрятаны записи. Но она справилась, не поддалась искушению обнять его, приласкать и прошептать, что все будет хорошо. Вместо этого она толкала его, всячески побуждала снова стать хозяином своей жизни.

Добьется ли она этого? Она надеялась, что добьется. Надеялась, что сделала правильный выбор.

3

Впившись в ладони ногтями, Кэрол сидела в гостиной в напряженном ожидании, когда раздался звук открываемой задней двери. Это был Джим. Он вышел из кухни и стоял в гостиной, оглядывая комнату, но избегая смотреть на Кэрол. Наконец, засунув руки в карманы джинсов, он подошел к месту, где она сидела, и опустился рядом на кушетку. Она обратила внимание на то, что он не брит. Какое-то время он молчал, глядя прямо перед собой.

Кэрол смотрела на его измученное лицо, ей ужасно хотелось дотронуться до него, обнять. Но она сдерживала себя, ожидая, чтобы он сделал первый шаг.

Наконец, когда напряжение достигло такой степени, что она готова была закричать, он заговорил.

– Тебе не следовало выбрасывать эти записи, – сказал он, все еще уставившись в одну точку.

– Я должна была, – ответила Кэрол как можно мягче. – Я не имела права, но я должна была.

Помолчав, он продолжил:

– Я обдумал то, что ты сделала. Полагаю, что ты поступила правильно и очень, очень мужественно.

Она дотронулась до его руки у локтя и провела по ней вниз. Когда она коснулась его пальцев, он схватил ее ладонь.

– Но никто из нас не сумеет вычеркнуть из памяти то, что мы узнали из этих записей. Это останется, как клеймо. Это... – Его голос сорвался, и он сглотнул. – Не правда ли, получилось забавно? Я провел все эти годы в попытках выяснить, кто я такой, а теперь я должен выяснить, что ятакое.

Кэрол увидела, как по щеке его скатилась слеза, и сердце ее сжалось от боли за него. Она притянула его голову к себе на плечо.

– Ты – мой Джим. Вот кто и что ты. Для меня ничем и никем другим ты и не должен быть.

Джим зарыдал. Она никогда не видела его плачущим и тесно прижала его к себе; сердце щемило от непривычного зрелища. Наконец он выпрямился и отстранился от нее.

– Прости, – сказал он, всхлипывая и вытирая глаза. – Не знаю, что это меня повело.

– Все в порядке, правда же.

– Просто это такой шок! У меня внутри как будто все разорвалось. Не знаю, за что взяться. Совсем не хотел плакаться тебе в жилетку.

– Не говори глупостей. За эти последние несколько дней ты пережил муки ада. Ты имеешь право так вести себя.

– Ты действительно думаешь, что... когда говоришь, что случившееся ничего не значит? То есть значит страшно много для меня, но почему-то не имеет никакого значения для тебя?

– Оно ничего не меняет. То, что у нас было раньше, есть и теперь, если ты готов оставить все как есть.

Он обвел глазами ее лицо.

– Ты ведь правда так думаешь?

– Разумеется! Если бы я так не думала, записи все еще находились бы здесь, а меня бы уже тут не было.

Он впервые за все время улыбнулся.

– Да, ты, пожалуй, права. – И он схватил Кэрол за руку. – Кэрол, если я смогу тебе поверить, не отказывайся от своих слов. А я думаю, что смогу. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь в том, что ты была права, когда решила избавиться от этих бумаг.

– Слава Богу! Я боялась, что ты никогда мне этого не простишь, – искренне призналась Кэрол.

– Я тоже так думал. Но теперь я понимаю, что нужно продолжать жить, как раньше. Я не могу допустить, чтобы то, что я узнал, поработило меня. О том, что было, знаем только мы с тобой. Я могу продолжать жить, зная об этом. Я могу приспособиться к... тому, кто я.

В этот момент Кэрол решила, что только через много-много времени она расскажет ему, где спрятаны дневниковые записи.

– Просто оставайся тем же Джимом Стивенсом, за которого я вышла замуж, – сказала она. – Вот это по-настоящему важно.

Он снова улыбнулся.

Ты уверена, что не хочешь никаких перемен? Сейчас у тебя, пожалуй, единственная возможность настоять на своем.

– Может быть, я хотела бы изменить только одно.

– Что?

– Когда в следующий раз что-нибудь тебя расстроит, не держи это больше в себе. Поделись со мной. Мы вместе тянем груз семейной жизни. Между нами не должно быть никаких секретов.

Он заключил ее в объятия и прижал к себе так тесно, что чуть не раздавил. Кэрол хотелось одновременно и смеяться, и плакать. Он вернулся, ее прежний Джим вернулся.

4

Грейс сидела в последнем ряду в зале на нижнем этаже особняка на Мюррей-Хилл и слушала проповедь брата Роберта. Вечер среды казался неподходящим временем для молебного собрания, но ее заинтриговали люди, которые называли себя Избранными. Особенно брат Роберт. В его аскетической внешности было что-то магнетическое, его окружал ореол мудрости, и в то же время он не казался недосягаемым. Он излучал любовь к Богу и простым смертным. А его голос, звучный и красивый, прямо-таки завораживал. Он говорил уже почти час, а казалось, что прошло только десять минут.

Внезапно он споткнулся на каком-то слове и замолчал. Он стоял у кафедры и ничего не говорил. На какое-то мгновение Грейс с ужасом подумала, что он смотрит на нее, но потом поняла – его взгляд обращен на кого-то позади нее. Она повернулась и увидела седовласого незнакомца, стоявшего в задней части зала.

Мартин немедленно поднялся со своего стула в передних рядах и подошел к незнакомцу.

– Это не публичное собрание, – сказал он негодующе.

Незнакомец немного смутился, держась как-то неуверенно.

– Я уйду, если вы настаиваете, – проговорил он. – Но неужели вы не разрешите мне послушать?

Тут Грейс узнала его. Это был человек, который стоял на другой стороне улицы и наблюдал за домом в прошлое воскресенье. Что ему здесь нужно?

Она посмотрела на Мартина. Тот был в нерешительности, не зная, как поступить. Они оба повернулись и вопросительно посмотрели на брата Роберта.

Грейс вспомнила, что в воскресенье монах заподозрил в этом человеке тайного врага, хотя и не знал его лично.

– Мартин, – возразил брат Роберт, – мы не можем никому отказывать в праве внимать гласу Господнему. Пожалуйста, садитесь, друг.

Грейс напряженно замерла, когда незнакомец уселся в конце последнего ряда, ее ряда, всего в двух стульях от нее. Она смотрела прямо перед собой и слушала брата Роберта, который возобновил свою проповедь. Но его явно что-то отвлекало. Он то запинался, то говорил слишком быстро, и теперь его проповедь не впечатляла так, как до появления незнакомца.

Грейс отважилась взглянуть на пришельца.

При ближайшем рассмотрении он оказался крупным мужчиной. Просторный светло-коричневый двубортный плащ придавал его массивной фигуре еще большую основательность. Цвет лица у него был смугловатый, а в седых волосах виднелись рыжеватые пряди. Высокие скулы, длинный прямой нос и никаких обвисших щек и подбородка, несмотря на его возраст. Он сидел прямо, не сутулясь, и его большие морщинистые руки лежали на коленях. На безымянном пальце левой руки виднелось золотое кольцо. Весь его внешний вид свидетельствовал о скрытой силе.

Он, очевидно, почувствовал ее взгляд, ибо повернулся в ее сторону и слегка улыбнулся, немного сощурив голубые глаза. Затем он снова стал слушать брата Роберта.

Грейс почувствовала, что напряжение покидает ее. Эта улыбка... она предназначалась для того, чтобы подбодрить не только его самого, но и ее. Этого человека бояться не следовало.

Служба закончилась обращением брата Роберта:

– Подай мне знак. Господи. Покажи нам Антихриста, чтобы мы могли противопоставить ему Твою святую силу.

После этого около двадцати собравшихся Избранных встали и, держась за руки, прочитали апостольский Символ Веры и «Аве Мария». Незнакомец не встал и не молился. Как и раньше, Грейс, молясь вместе с остальными, сложила руки перед собой.

Внезапно она почувствовала покалывание на лице. Она повернулась к незнакомцу и заговорила с ним. К своему ужасу, произносимые ею слова не принадлежали ей. Она говорила на незнакомом языке.

Седовласый господин поднялся со своего стула и, пораженный, уставился на нее. Она пыталась остановиться, но голос не повиновался ей, продолжая произносить странные, непонятные слова.

– Прекратите! – приказал незнакомец. – Вы не знаете, что говорите. Избранные поворачивались, чтобы посмотреть на нее. Брат Роберт, сияя, поспешил к ней.

– Грейс, тебя посетил Святой Дух! Не борись с ним! Вознеси хвалу Господу.

– Она никому не возносит хвалу, – сказал незнакомец.

– Вы понимаете язык, на котором она говорит? – изумленно спросил брат Роберт.

Прежде чем незнакомец успел ответить, Грейс умолкла. Незнакомец остался сидеть на своем месте, пока молящиеся один за другим покидали зал и, проходя мимо, рассматривали его. Вскоре в зале остались только Грейс, брат Роберт, Мартин и незнакомец. Брат Роберт подошел к нему и остановился рядом.

– Кто вы?

– Меня зовут Вейер, – ответил седовласый мужчина. – А как зовут вас?

– Брат Роберт из монастыря в Эгюбелле. – Никто из них не протянул руки для рукопожатия. – Вы знаете язык, на котором она говорила? Что она сказала?

– Вы не поймете.

– Не будьте так категоричны, – возразил брат Роберт.

Вперед выступил Мартин.

– Зачем вы пришли сюда? Почему вы прятались снаружи, наблюдая за нами?

Вейер озабоченно нахмурился.

– Не знаю. Я что-то здесь почувствовал. Мне казалось, меня влечет к людям, которые собираются в этом доме.

Грейс попыталась определить его чуть заметный акцент. Он походил на акцент англичанина, и тем не менее такого произношения, как у него, она никогда не слышала.

– Вы не принадлежите к нашему числу, – твердо и безапелляционно заявил Мартин.

– Совершенно верно. Но кто к нему принадлежит? Почему вы собираетесь здесь?

Брат Роберт вмешался:

– Мы приходим, чтобы вознести хвалу Господу и подготовиться дать бой Его врагу. Среди людей появился Антихрист. Мы ждем знака.

– Антихрист?

– Да, Дух зла во плоти.

Мистер Вейер пристально посмотрел на брата Роберта, затем на Грейс; его тяжелый взгляд обжег ее, как удар хлыста.

– Значит... вы знаете.

Брат Роберт кивнул.

– Сатана явился, чтобы попытаться предъявить свои права на этот мир.

– Мне ничего не известно о Сатане, но что-то надвигается. Я не понимаю, почему это затронуло именно вас?

Мартин так и вскинулся.

– Что вы имеете в виду? Мы вовсе не тронутые, а такие же нормальные люди, как все остальные, даже более нормальные!

Я имею в виду, что вам дарована особая чуткость, ниспослано предупреждение, вам дано знать. Почему именно вам?

– А почему бы и нет?

– Потому что ваших жалких сил недостаточно, чтобы вести эту борьбу.

– И вы полагаете, именно вам предстоит возглавить нас? – спросил Мартин.

Мистер Вейер горько усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– Нет, я не хочу иметь с этим ничего общего. Я больше этим не занимаюсь. По правде говоря, я думал, что все кончилось.

– Это никогдане кончается, – заметил брат Роберт.

– Возможно, вы и правы. Думаю, мне следовало бы об этом знать. Но я тешил себя напрасной надеждой.

– О чем вы говорите?

– Вы не поймете.

Брат Роберт опустил глаза и тихим шепотом произнес:

– Я побывал в дальних странах. Я повидал такие места, которые добрым людям видеть грешно. Я читал запретные книги...

– Неужели это разрешается монаху? – спросил Вейер.

– "Познай врага своего" – мудрое изречение. Как Бог являет себя миру в разных обличьях, так и дьявол тоже. Я окунался в бездну ужасающего зла и устоял перед ним, ни разу не поддавшись его соблазнам.

Вейер внимательно рассматривал брата Робертами, покачав головой, сказал:

– Но нельзя пройти по горячим углям, не обжегшись.

– Верно. Пережитое сделало меня... более, как вы говорите, чутким. Похоже, я приобрел шестое чувство, нечто вроде ощущения запаха, исходящего от деяний дьявола. А здесь этот запах очень силен...

– Не совсем здесь, – сказал мистер Вейер. – Дальше к востоку.

Брат Роберт пристально посмотрел на него.

– Вы тоже его ощущаете?

– Как сказал ваш друг, – Вейер кивнул в строну Мартина, – я не принадлежу к вашему числу.

– Я это знаю, – ответил брат Роберт. – И все же вы один из нас.

– Был, был, но перестал им быть.

Когда мистер Вейер встал, Грейс показалось, что он возвышается над всеми ними, как гора. Отступив на шаг, она обратилась к нему:

– Пожалуйста, скажите мне, на каком языке я говорила.

– На языке древних.

– Я никогда о таком не слышал, – заявил Мартин.

– Никто не говорил на нем много тысячелетий.

– Я вам не верю! – запальчиво воскликнул Мартин.

– Замолчи, Мартин, – одернул его брат Роберт. – Я ему верю.

Грейс посмотрела в глаза брата Роберта и, впервые осознав всю чудовищность происходящего, почувствовала слабость. Она повернулась к мистеру Вейеру. Его глаза смотрели куда-то вдаль. Он говорил скорее сам с собой, чем с ними:

– Я не знаю, где он скрывался все эти годы, но теперь, похоже, он нашел путь назад.

– Сатана всегда скрывается где-то рядом, – возразил брат Роберт. – Но теперь он воплотился в человека и готовится напасть на человечество.

– Сатана? – переспросил незнакомец. – Разве я упоминал Сатану? – Он пожал плечами. – Ладно. Дело в том, что вам нужна будет помощь.

– Какого рода помощь? – спросила Грейс.

– Не знаю. Некогда существовал человек, но его больше нет. А теперь... – Он замолчал и поочередно взглянул на Грейс, затем на брата Роберта и, наконец, на Мартина. – Может быть, кто-то из вас его заменит.

– Но кто? – спросил брат Роберт. – Как мы узнаем его?

Мистер Вейер повернулся и направился к двери.

– Не имею ни малейшего представления. Но это должен быть кто-то особенный. Кто-то очень особенный.

С этими словами он удалился. Грейс вопросительно смотрела на брата Роберта и раздумывала над тем, кто это мог быть.

Глава 14

1

Пятница, 8 марта

– Какую песню вы насвистываете, святой отец?

Билл поднял глаза и увидел Никки по другую сторону письменного стола. Никки, одетого, чтобы провести уик-энд с Кэлдерами.

– По-настоящему старинную песню, которая называется «Наступил великий день».

– А что в нем великого?

– Все, Никки. Все.Солнце взошло, рабочая неделя почти закончилась. Весна наступит всего через две недели. Великий день с утра до ночи.

У него чуть не закружилась голова, и ему с трудом удалось сдержать распиравшую его радость. Он пока не мог поделиться с Никки всеми подробностями, но его не оставляла уверенность, что вечером этого воскресенья у них будет повод для праздника.

Билл потянулся через стол и поправил галстук Никки. Галстук был слишком ярким и слишком узким и свисал ниже туго затянутого ремня; модным его не назовешь, но он оказался самым чистым из трех наличных красных галстуков. Воротник белой рубашки Никки болтался на его тонкой шее, а рукава синего блейзера были коротки, как и серые брюки, из-под которых торчала резинка белых носков.

В целом Никки являл собой зрелище, могущее привести продавцов магазина «Братья Брукс» в ужас, но его костюм состоял их всего самого лучшего, что можно было извлечь из пестрого набора пожертвованной приюту более или менее приличной одежды с чужого плеча, которую они называли парадной. Впрочем, Билл и не стремился, чтобы его дети отправлялись в гости в семьи чересчур нарядно одетыми. Одежда Никки взывала: «Дайте этому мальчику дом!»И вероятно, это было к лучшему.

Что важнее всего, у него был отмытый и аккуратный вид. Чистые волосы зачесаны назад, что было в известном смысле палкой о двух концах: такая прическа скрывала нескладные выступы на черепе, но выставляла на обозрение большее число угрей на его лбу. Одежда для игр и немного чистого белья лежали в видавшей виды холщовой сумке, которая стояла на полу рядом с мальчиком.

– Нервничаешь?

– Не-а. Я повидал много таких уик-эндов.

– Тебя не бросает в пот, да? Просто крутой парень отправляется на уик-энд.

– О'кей. – Никки улыбнулся нехотя и робко. – Наверное, немного нервничаю.

– Будь самим собой.

Его глаза загорелись.