/ / Language: Русский / Genre:sf, / Series: Зарубежная фантастика (изд-во Мир)

Туннель Под Миром

Фредерик Пол

Этот сборник неотделим от другого, изданного одновременно с ним под названием «Экспедиция на Землю». Они задумывались как одна общая книга и имеют общую вступительную статью, опубликованную в «Экспедиции…». Предисловие к данной книге представляет собой всего лишь отсылку к этой вводной статье. В целом эти две книги, каждая из которых носит подзаголовок «Сборник англо-американской фантастики» дают отличный срез данного литературного направления на период начала 1960-х годов.

ТУННЕЛЬ ПОД МИРОМ

Сборник англо-американской фантастики

Предисловие

ЗЕРКАЛО ТРЕВОГ И СОМНЕНИЙ

Предисловие к «Туннель под миром»

Во вступительной статье, предваряющей первую книгу сборника англо-американской научно-фантастической новеллы, мы попытались проследить процесс становления, развития и трансформации английской и американской научной фантастики, проанализировать основные направления, тенденции и тематику, характеризующие этот популярнейший в капиталистических странах вид художественной литературы.

Как помнит читатель, в первой книге — «Экспедиция на Землю» — были сгруппированы рассказы, посвященные теме освоения космоса и установления первых контактов с представителями инопланетных цивилизаций, а также разрабатывающие модные в современной фантастической литературе «гипотезы», связанные с преодолением Пространства — Времени.

Во второй книге — «Туннель под миром» — также два раздела. Один из них включает в себя рассказы на тему, волнующую наше воображение: что может произойти, когда кибернетика в содружестве с биологией и техникой создаст совершенные машины с гигантским запасом заложенной в них информации, машины, которые окажутся способными к самоорганизации и самовоспроизводству. Как сложатся тогда, пока еще в весьма отдаленном от нас будущем, взаимоотношения между творцом и его созданием — человеком и машиной? Будет ли «умный» робот верным помощником человека? А вдруг он станет его антагонистом и врагом, более могущественным и совершенным, нежели сам его создатель? На эти острые, хотя еще очень проблематичные, вопросы пытаются ответить представленные в сборнике писатели-фантасты Англии и США. У каждого — своя точка зрения, своя пусть фантастическая и даже неправдоподобная, но увлекательная концепция. Этот раздел сборника мы назвали «Люди и роботы».

Найти выразительное название для последнего раздела оказалось много труднее. В нем сгруппированы «странные» рассказы: о планете-обольстительнице (Рэй Брэдбери), о сошедшем с ума американском космическом пилоте (Джеймс Блиш), о маньяке, вздумавшем взорвать земной шар (Джон Кристофер), о рискованных экспериментах со временем (Роберт Шекли, Уильям Тэнн, Генри Каттнер), наконец, о «научном содружестве» дьявола и математика (Артур Порджес).

А что бы произошло, если бы на самом деле некая планета могла по собственному желанию менять свой облик, безумец получил бы доступ к кнопке, приводящей в действие энергию чудовищной силы, а хвостатый представитель преисподней засел за решение математической задачи? И название раздела возникло само собой — «Что было бы, если…». Представленные в сборнике рассказы интересны, увлекательны, остроумны, они, бесспорно, доставят удовольствие многочисленным читателям научно-фантастической литературы. И, что особенно важно, расширят представление об англо-американской научной фантастике. До сих пор она была известна советскому читателю лишь по отдельным произведениям трех-четырех корифеев — Брэдбери, Азимова, Кларка и, пожалуй, Саймака. Теперь читатели смогут познакомиться и с другими популярными на Западе мастерами современной фантастической литературы.

Е.Брандис, В.Дмитревский

Предисловие к «Экспедиция на Землю»

1

Издатель американского журнала научной фантастики «Galaxy» («Галактика») писатель Гораций Леонард Голд попытался сформулировать свое отношение к этому виду литературы. По его мнению, ни один другой жанр не отражает столь остро желания, тревоги, страхи и надежды, внутреннюю и внешнюю напряженность нашего времени, как научная фантастика.

Действительно, противоречия и трудности «атомного века» разрушили у среднего англичанина и американца иллюзии о незыблемости жизненного уклада, сложившегося еще при королеве Виктории и Теодоре Рузвельте. Ведь в наши дни любой локальный военный конфликт, в какой бы части земного шара он ни возник, заставляет тревожно биться миллионы сердец, ибо каждый понимает, что новая мировая война унесет вместе с холодильниками, телевизорами и автомашинами — со всем тем, что составляет стандарт американского благополучия, — и жизнь тех, кто ими владеет.

Могут ли люди, перед которыми закрыты горизонты истории, представлять себе будущее в радужном свете и делать оптимистические прогнозы, когда настоящее оказывается столь зыбким и неустойчивым?

Но прежде чем западная научная фантастика стала зеркалом тревог и сомнений людей второй половины XX века, она прошла несколько исторических этапов, подобно Протею, всякий раз меняя свой облик.

Если англичане справедливо считают отцом своей научной фантастики великого Уэллса, то американцы, по случайному стечению обстоятельств, возвели в этот ранг Хьюго Гернсбека, опубликовавшего в 1911 году довольно беспомощный роман «Ральф 124 С 41+».

Как причудливо складываются иной раз писательские судьбы! Нередко подлинные гении получают признание лишь много лет спустя после смерти. А тут молодой издатель научно-популярного журнала «Модерн электрикс», решив выразить в беллетристической форме свои мысли о будущем развитии науки и техники, стал публиковать из номера в номер главы торопливо написанного романа, неожиданно принесшего ему славу «первооткрывателя».

В честь Хьюго Гернсбека в США с 1955 года присуждаются литературные премии за лучшие научно-фантастические романы, повести и рассказы. Премии «Хьюго» — изображение космической ракеты на изящном постаменте — удостоены почти все талантливые американские фантасты последнего десятилетия. А в 1964 году почетный приз «Хьюго» присужден самому Хьюго как одному из зачинателей жанра, основавшему в 1926 году первый специальный журнал научной фантастики «Amazing stories» («Удивительные истории»), существующий и в настоящее время.

Впрочем, Гернсбеку нельзя отказать в известной прозорливости. Еще в 1911 году в предисловии к своему единственному роману он так определил его «сверхзадачу»: «Эта повесть, действие которой происходит в 2660 году… должна рассказать читателю о будущем с точностью, совместимой с современным поразительным развитием науки. Автору хочется особо обратить внимание читателя на то обстоятельство, что, хотя многие изобретения и события могут показаться ему странными и невероятными, они не невозможны и не выходят за пределы досягаемого в науке».

Что касается некоторых технических прогнозов, то они действительно оправдались, особенно в области радиотелевизионной связи, и значительно раньше предусмотренного автором 2660 года. Но вот события — гениальный изобретатель с положительным индексом, пускающийся в погоню за марсианином, похитившим его прелестную невесту, — трудно совместить с какими бы то ни было представлениями о будущем, хотя подобные нагромождения космических авантюр, можно сказать, предвосхитили целое направление в американской фантастике — так называемую «космическую оперу».

Не преуменьшая заслуг Хьюго Гернсбека и как прозорливого писателя, продолжившего традиции Жюля Верна в научной фантастике, и как энергичного пропагандиста этого вида литературы, мы не можем согласиться с американскими литературоведами и критиками, которые, продолжая воздавать почести «патриарху», почему-то умаляют значение более давних традиций своей национальной литературы. А традиции эти восходят к Эдгару По, впервые в американской литературе выдвинувшему тему науки и ее будущих возможностей.

Экспедиция Артура Гордона Пима к Южному полюсу перелет на управляемом аэростате через Атлантический океан, путешествие Ганса Пфааля на Луну — в этих и других сюжетах, разработанных «гениальным поэтом человеческих странностей» (так Жюль Верн называл Эдгара По), несомненно, можно усмотреть зачатки научной фантастики, несмотря на то что писатель не стремился подчинить свою необузданную фантазию законам природы и достоверным фактам.

Фантастические повести и рассказы создавали и такие американские классики, как Натаниэль Готорн и Амброз Бирс, но к интересующему нас жанру их произведения не имеют прямого отношения — эти авторы никак не связывают с наукой мотивировки необыкновенных явлений и причудливых событий.

Еще задолго до Хьюго Гернсбека научно-фантастические сюжеты спорадически возникали в творчестве почти забытых ныне американских писателей. Например, Эдвард Хейл в 1869 году опубликовал рассказ «Кирпичная Луна», где изображен искусственный спутник Земли, запущенный на орбиту посредством мощной катапульты. Позже, в 1894 году, Джон Джекоб Эстор не без влияния Фламмариона написал роман «Путешествие к другим мирам», в котором еще до Уэллса («Первые люди на Луне») говорится о силе антигравитации: движение межпланетного энергетического корабля основано на отталкивании от планет. Наряду с описанием приключений героев на Юпитере и Сатурне автор рисует картину преображенной Земли 2000 года. Инженерам удалось «выпрямить» ее ось с помощью гигантских гидротехнических сооружений. Этот интересный роман был издан в русском переводе.

На исходе XIX века образование крупных капиталистических монополий вызвало в США подъем рабочего движения и обострение классовой борьбы. «Последний буржуазный рай на земле, писал Энгельс, — быстро превращается в чистилище, и от превращения в ад, подобный Европе, его сможет удержать лишь бурный темп развития едва оперившегося американского пролетариата».

В этот период в США публикуются первые социальные утопии, в которых будущие общественные преобразования не отделяются от научно-технического прогресса. Тем самым появляется новый плацдарм для формирования научной фантастики, еще не ставшей, однако, самостоятельной отраслью литературы. Иначе говоря, уже наметилась тенденция, получившая свое дальнейшее развитие в наше время: слияние в одном русле социальной и научно-технической фантастики.

К таким произведениям относится и нашумевший в свое время роман Эдварда Беллами «Взгляд назад» (1888), известный также под заглавием «Через сто лет». Пробудив своего героя, Джулиана Уэста, от летаргического сна, автор переносит его в Бостон 2000 года, когда монополистические тресты, подчинившись государственному контролю, механически и безболезненно превратились в свою противоположность — «в одну огромную деловую корпорацию», организованную на социалистических началах. Все граждане несут трудовую повинность. Рабочая сила распределяется в соответствии с потребностями промышленности. Все работники независимо от профессии и квалификации получают за свой труд одно и то же вознаграждение. При этом много внимания автор уделяет описанию бытового комфорта, одинаково доступного всем гражданам.

Своей прекраснодушной мещанской утопией Беллами оказал дурную услугу молодому рабочему движению Америки, стяжав вместе с тем необыкновенную популярность среди буржуазной интеллигенции и рабочей аристократии, которых вполне устраивали такие наивные представления о социализме, а главное столь легкий способ перехода к нему: мирным путем, в результате реформистской деятельности гигантских капиталистических трестов.

И в то время как английский социалист Уильям Моррис, автор утопического романа «Вести ниоткуда» (1890), выступил с обстоятельной критикой «мещанского рая» Беллами, в США нашлись литераторы, которым его книга показалась чересчур радикальной. Один из них, Эдмунд Буагильбер, писавший под псевдонимом Игнатиус Донелли, опубликовал в 1890 году фантастический роман «Колонна Цезаря», поставив своей целью дискредитировать революционную борьбу пролетариата как бессмысленную, жестокую и не оправдывающую тех многочисленных жертв, которых она требует. Книгу Донелли, так же как и романы англичан Перси Грэга «Через Зодиак» и Дэвида М.Пэрри «Багровое царство», мы отнесли бы сейчас к разряду «антиутопий».

Нельзя вычеркнуть из истории американской фантастической литературы и «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, и социально-фантастический роман Джека Лондона «Железная пята», и такие его повести, как «До Адама» и «Алая чума».

Этим, конечно, далеко не исчерпывается перечень американских писателей, которых можно считать предшественниками научной фантастики XX века, какой она сложилась в США после первой мировой войны и в последующие десятилетия.

2

Небывалые успехи науки и техники вызвали к жизни особую разновидность фантастического рассказа, иллюстрирующего ту или иную техническую идею в ее последующем развитии либо выдвигающего какое-нибудь парадоксальное допущение. Рассказы такого типа, печатавшиеся обычно на страницах многочисленных научно-популярных журналов, появлялись почти во всех странах, не исключая, конечно, и Америки. Однако авторы «прикладной» научной фантастики, лишенной, как правило, всяких художественных достоинств, не оставили в литературе сколько-нибудь заметного следа.

Первым американским фантастом XX века, стяжавшим мировую известность, был Эдгар Райс Берроуз (1875–1950), написавший около шестидесяти романов из них 23 посвящено приключениям Тарзана, 12 «марсианских», 4 «венерианских», несколько «подземных», «лунных» и других.

Первая книга Берроуза «Тарзан среди обезьян» (1914) была задумана как не лишенная пародийности своеобразная вариация на тему киплинговской «Книги джунглей». Неожиданно для автора она превратилась в «бестселлер», и это заставило его сочинять все новые и новые продолжения баснословных похождений и подвигов Тарзана. Несмотря на поразительную легковесность и нагромождение всевозможных нелепостей, Берроуз завоевал читателей своей неуемной фантазией и умением строить поистине головокружительные сюжеты. По признанию американского критика С. Московица, книги Берроуза были проданы в большем количестве экземпляров, чем библия!

Из того же теста, что и Тарзан, слеплены Берроузом и два других героя-супермена — Джон Картер и Карсон Непир. Первый из них избирает ареной действия Марс, второй — Венеру. В этих космических романах фантазия обогащается элементами техники — фигурируют межпланетные корабли, различные автоматические устройства, лучевые пистолеты, фабрика воздуха, вырабатывающая на Марсе атмосферу, и т. д. Преодолевать немыслимые препятствия и нокаутировать марсианских силачей, обладающих к тому же многими таинственными свойствами. Картеру помогает необыкновенно развитая мускулатура, которая в условиях ослабленного притяжения делает его чудо-богатырем.

Именно Берроузу суждено было стать одним из родоначальников того этапа развития американской научной фантастики, который вошел в историю литературы под названием «космической оперы». Для этой школы, сложившейся в 20-х годах, характерны буйство фантазии, романтическая приподнятость, масштабность действия, ареной которого служат безграничные просторы Вселенной, отсутствие какой бы то ни было растерянности и страха перед тайнами мироздания, героизация образа человека Земли, обладающего всеми свойствами супермена, хорошо знакомого читателям по ковбойским и детективным романам.

Школу «космической оперы» в какой-то степени можно противопоставить модернистской литературе со свойственными ей настроениями пессимизма и безнадежности, которыми после первой мировой войны была охвачена значительная часть буржуазной интеллигенции. Вместе с тем «космическая опера» — это и своеобразное обновление колониального романа. К 20-м годам в основном закончился период крупных географических открытий, и теперь «освоение» новых земель как бы выносится в космическое пространство. Отсюда и замена приевшейся земной экзотики воображаемой экзотикой чужих миров. Только книги Берроуза и его последователей были рассчитаны на менее взыскательные вкусы, нежели колониальные романы Киплинга, Лоти или Фаррера.

Писатели, относящиеся к «космической опере», — а имя им легион! населили околосолнечное пространство чудовищами с глазами, как у жуков (сокращенно их называют ВЕМ, то есть Bug Eyed-Monsters), зловещими шарами из протоплазмы, кровожадными растениями, ненасытными вампирами и другими химерическими порождениями ничем не ограниченной фантазии, с которыми приходится вступать в борьбу бесстрашным пришельцам с Земли. Все эти инопланетные монстры, несомненно, являются близкими или далекими потомками зловещих марсиан из «Борьбы миров» Уэллса.

Расцвет «космической оперы» приходится на 20 — 30-е годы, но она продолжает существовать и позже, правда в несколько модифицированном виде, наряду с другими направлениями американской «Science Fiction».

Следует упомянуть в этой связи Эдварда Эльмара Смита, автора «Ленсменов» и «Скайлара» — двух серий приключенческо-космических романов. Доктор философии, химик по специальности, Э.Э.Смит создает в своих произведениях значительно более правдоподобную научную декорацию и более логические мотивировки, нежели Берроуз. Бесконечно расширяя сферу действия своих героев, он распространяет ее и на соседние Галактики. Основная идея Смита — борьба доброго и злого начала среди разумных существ во Вселенной надолго утвердилась затем в мировой научно-фантастической литературе. С этой темой связаны, в частности, романы современного французского писателя Франсиса Карсака («Пришельцы ниоткуда», «Этот мир наш» и др.). Одним из первых, еще задолго до возникновения кибернетики, Э.Э.Смит ввел понятие о гигантской машине-роботе, которой надлежит наводить порядок в целой Галактике. В наши дни американские фантасты постоянно эксплуатируют подобные сюжеты, варьируя их на тысячи ладов.

Можно еще упомянуть и писателя Кларка Аштона, автора романов «Город поющего пламени», «Пленники Андромеды». «Женщины-цветы» и др. Сами названия этих книг, эффектные и выспренние, весьма типичны для «космической оперы».

С середины 20-х годов начал печататься Эдмонд Гамильтон, написавший сотни романов, повестей и рассказов, причем некоторые в соавторстве со своей женой, писательницей Ли Брекетт. Не выдвигая никаких серьезных проблем, он сосредоточивает все внимание на невероятных приключениях в космосе, перенося на просторы Галактики чудовищные войны миров, политические интриги, дворцовые перевороты, заговоры, шпионаж, гангстеризм — весь реквизит полицейско-авантюрных романов. Правда, в последующие годы под влиянием новых веяний в научной фантастике Гамильтон осложняет свои крепко сколоченные сюжеты социальными и морально-психологическими мотивами. Это уводит его от «чистой» «космической оперы», хотя в общем он и сейчас остается близок «старой школе». Представление о творчестве Гамильтона могут дать такие его поздние романы, как «Звездные короли» и «Город на краю света», рассказ «Профессионал», повесть «Сокровища громовой Луны» (переведена на русский язык).

В стандартную продукцию «космической оперы» некоторое обновление вносит образ гениального изобретателя или ученого-одиночки, противопоставляющего себя обществу. Появился даже специальный термин MS (Mad Scientist), то есть «безумный ученый». Этот традиционный со времени поздних романов Жюля Верна образ, воскрешенный в США профессором математики Эриком Темплом Беллом, писавшим под псевдонимом Джон Тэйн, покончил с монополией космических тарзанов.

Новое направление в американской научной фантастике четко обозначилось с середины 30-х годов, когда молодой физик Джон Кэмпбелл, в период кризиса попытавший силы на новом поприще, стал редактировать журнал научной фантастики «Astounding science fiction» и писать в этом жанре под псевдонимом Дон Стюарт. Для творчества самого Кэмпбелла и писателей, группировавшихся вокруг его журнала, характерно более серьезное отношение к научным гипотезам, а также внимание к социальным и психологическим проблемам.

И это вполне объяснимо в годы, ознаменованные, с одной стороны, небывалыми успехами науки и техники и, с другой мировым экономическим кризисом, разрушившим иллюзии о прочности американского «просперити». В этой обстановке писателям-фантастам пришлось задуматься не столько о феерических похождениях своих героев в космосе, сколько о будущем Земли и судьбах человечества. И надо сказать, что прогнозы были далеко не утешительные. Неурядицы и неблагополучие реальной жизни получали в зеркале фантазии обобщенно-гипертрофированное отражение, доходя иной раз до зловещих символов и аллегорий.

Например, тот же Кэмпбелл в дилогии «Перед рассветом» и «Ночь» рисует деградацию человечества, потерявшего стимул к дальнейшему прогрессу и уже не способного к созидательной деятельности. Единственно, что удается герою, внушить любознательность машинам, которые собирают сохранившиеся знания, но не могут обратить их на пользу людям: потухающее Солнце обрекает на гибель все живое, и машины остаются одни, продолжая свою бессмысленную работу.

К началу 40-х годов школа «космической оперы» стала изживать самое себя, перейдя в разряд полубульварной беллетристики. Кэмпбелловская линия укреплялась, находя все больше приверженцев среди ведущих писателей-фантастов.

О растущей популярности научной фантастики в США свидетельствует прежде всего увеличение количества периодических изданий, сборников и антологий. Достаточно сказать, что если в 1938 году выходило пять журналов научной фантастики, то в 1939 году их было уже тринадцать, а в 1941 — двадцать.

Научная фантастика превратилась в новую отрасль литературной индустрии.

Вступление США во вторую мировую войну на несколько лет затормозило развитие этого вида литературы.

Но прежде чем говорить о ее современном состоянии, следует остановиться на некоторых особенностях английской научной фантастики первой половины нашего века.

3

Страна старейшего капитализма стала родиной первых классических утопий. Выдающиеся английские философы, социологи и публицисты, от Томаса Мора до Уильяма Морриса, оставили немало серьезных утопических произведений, оказавших воздействие на прогрессивную общественную мысль и за пределами Англии.

После промышленного переворота зарождается кардинальная тема мировой фантастической литературы — взаимоотношения человека с машиной, К произведениям, навеянным предчувствиями разрушительных сил, которые могут быть вызваны к жизни с помощью науки, следует отнести знаменитый роман Мэри Шелли «Франкенштейн» (1818), предвосхитивший, хотя и в полумистической форме, трагическую антитезу современной научной фантастики Запада. И недаром этот роман об искусственном человеке, восставшем против своего создателя, так часто упоминается английскими и американскими писателями наших дней, а имя Франкенштейна стало нарицательным.

Революционные выступления пролетариата и возникновение научного коммунизма не могли не привлечь внимания к проблеме «человек и машина». Но если чартистский поэт Эрнст Джонс, разделявший взгляды Маркса и Энгельса, видел в науке освободительную силу, которую приведет в действие победоносная пролетарская резолюция (утопическая поэма «Новый мир»), то его соотечественники, далекие от коммунистических идеалов, придерживались прямо противоположной точки зрения.

Блестящий сатирик викторианской эпохи Самюэл Батлер в утопическом романе «Эреуон» (1872)[1] рисует патриархально-демократическое государство, преднамеренно обходящееся без всяких машин. Гражданская война в этой вымышленной стране закончилась победой разрушителей машин и принятием декрета, категорически запрещающего их применение.

С аргументами Батлера могли бы вполне согласиться многие из современных фантастов Запада. Машина, утверждает он, представляет для человека потенциальную угрозу, так как, непрерывно совершенствуясь, она примет в конце концов человеческий облик и поработит своих творцов: «Слуга неизменно превращается в хозяина; уже сейчас достигнута такая стадия, когда человек будет очень страдать, если он вдруг лишится услуг, оказываемых машинами.

…Не превышает ли теперь количество людей, ухаживающих за машинами, число тех, кто заботится о людях? Разве не мы сами создаем себе преемников в верховной власти над Землей, ежедневно совершенствуя машины, наделяя их красотой и тонкостью, ежедневно придавая им все больше ловкости и увеличивая ту саморегулирующую и самодействующую силу, которая будет превосходить всякий интеллект?»

Английский историк-марксист А. Л. Мортон, автор известной у нас книги «Английская утопия», считает антибуржуазную сатиру Батлера одной из последних социальных утопий старого типа.

Противоречия эпохи империализма вызвали к жизни иные представления о будущем и новую форму социально-фантастического романа.

На рубеже двух столетий Герберт Уэллс соединил в одном комплексе утопию, сатиру и науку. Впервые на английской почве он подвел под социальную фантазию научно-технический фундамент. Творчество Уэллса так хорошо известно, что мы не будем на нем особо останавливаться. Созданная им традиция фантастического романа нового типа определила высокий художественный критерий и одновременно усложнила творческие поиски писателей, пытавшихся создавать серьезные произведения. Шагать в ногу с Уэллсом было нелегко. Основатель социально-философского направления в мировой научной фантастике обладал разносторонней эрудицией и огромным реалистическим талантом. Даже такие крупные писатели, как Эдвард Морган Форстер и Олдос Хаксли, выступившие с полемическими произведениями, направленными против социально-утопических идей Уэллса, не только не смогли противопоставить ему сколько-нибудь позитивной программы, но и подняться до уровня его художественных обобщений.

Чрезвычайно распространенный мотив буржуазной фантастики — боязнь машинизации общества со всеми вытекающими отсюда последствиями: нивелированием индивидуальности, притуплением интеллекта, потерей нравственных устоев и чувства прекрасного — особенно отчетливо прозвучал в рассказе Э.М. Форстера «Машина останавливается». Это сумрачное произведение, написанное еще в 1911 году как ответ на технократические фантазии Уэллса, увидело свет лишь семнадцать лет спустя. А несколькими годами позже появился роман О.Хаксли «Прекрасный новый мир» (1932), направленный своим ядовитым острием против идей социализма и доведший до кошмарной гиперболы мальтузианскую доктрину. Этот и особенно поздние, откровенно реакционные романы Хаксли, о которых у нас достаточно много писали, утвердили в новейшей буржуазной фантастике антиутопический жанр.

По существу, последней и наиболее значительной утопией в английской литературе XX века был и остается роман Уэллса «Люди, как боги» (1923). В дальнейшем в английской социальной фантастике место утопии заняли антиутопии и романы-предупреждения. Но даже и в «чистой» научной фантастике 20-30-х годов англичане более последовательно, нежели американцы, проводят социальные идеи. В то время как в американской фантастике почти безраздельно царила «космическая опера» с ее буйной экзотикой, бездумной развлекательностью и перенесением центра тяжести с изображения характеров на развертывание динамического действия, в Англии пользовался большим успехом такой серьезный писатель, как Олаф Степлдон (1886–1950), автор беллетризованных фантастических трактатов о далеком будущем — «Последние и первые люди» (1930), «Создатель звезд» (1937) и др. Степлдон попытался развить свою причудливую концепцию о последующих ступенях биологической и социальной эволюции человечества в масштабах солнечной системы, а в дальнейшем — и всей Галактики. Хотя сам он считал себя атеистом, его мысль об искусственном происхождении Вселенной, которая является якобы результатом грандиозного эксперимента всемогущего, но не всеведущего разума, не свободна от своеобразного богоискательства.

Характерно, что гипотезы о наличии сверхцивилизаций, способных преобразовывать целые звездные системы, в последние годы перестали быть достоянием только фантастов и находят сторонников среди ученых. Так, например, советский астрофизик И. С. Шкловский в статье «Множественность обитаемых миров и проблема установления контактов между ними» («Наука и жизнь», 1965, № 1) стремится обосновать, но, конечно, без ссылки на вмешательство «божественного начала», а лишь посредством математической логики поражающую воображение гипотезу.

«Для проблемы установления радиоконтактов возможность существования сверхцивилизаций, располагающих энергетикой ~1033 и даже ~1043 эрг/сек, имеет решающее значение. Н. С. Кардашев недавно высказал исключительно смелую идею, что, может быть, некоторые источники космического радиоизлучения, которые сейчас наблюдаются, имеют искусственное происхождение. Мыслимы два типа таких источников: сверхцивилизации, освоившие производство энергии ~1033 эрг/сек и имеющие размеры порядка размеров планетных систем (1012–1015 см), или же еще более развитые цивилизации, освоившие и преобразовавшие свои звездные системы».

Когда встречаешь столь смелые мысли в статье известного ученого, не приходится удивляться тому, что изменилась масштабность представлений, с которыми сталкиваешься в мировой научной фантастике последних десятилетий.

Возвращаясь к английской фантастической литературе, мы должны отметить и ее художественное своеобразие. Еще со времени Свифта английские фантасты обладали искусством создавать иллюзию достоверности с помощью реалистической конкретизации обстановки действия и умением доводить до логического конца любое парадоксальное допущение. Эти особенности сохранились и в творчестве наиболее одаренных научно-фантастических писателей современной Англии (Джон Уиндем, Артур Кларк, Брайан Элдисс, Уильям Тэнн, Джеймс МакИнтош и др.).

Однако уже в годы, предшествующие второй мировой войне, начинается процесс нивелировки: английские фантасты все больше теряют свое национальное своеобразие, растворяясь в мощном потоке конкурирующей американской фантастики. Этому способствует и издательская практика. Книги, написанные на английском языке, одновременно издаются в США, Англии, Канаде и Австралии. Многие писатели-англичане живут или проводят большую часть времени в США. Покупая новый фантастический «покетбук», читатель не знает, кто автор этой книги — англичанин или американец. Практически после второй мировой войны приходится говорить не об английской или американской фантастике, а об англо-американском направлении в научно-фантастической литературе.

4

Закончилась вторая мировая война. Как всегда, после гигантских потрясений появились новые надежды — надежды на спокойное существование, на длительный и прочный мир. Но почти без всякого перерыва после ужасов Хиросимы были приведены в действие тайные пружины «холодной войны». Могущественные силы, действующие в интересах монополистических картелей и синдикатов, настойчиво навязывали мысль о беспомощности людей перед ходом истории, о неизбежности термоядерной войны как единственного способа «разрешения противоречий» между капиталистическим Западом и социалистическими государствами. Эта фаталистическая концепция, призванная идейно, политически и морально разоружить народы, нашла своих теоретиков среди буржуазных философов, социологов и экономистов.

В англо-американской фантастической литературе те же пессимистические идеи получили свое отражение как в прямой, так и в завуалированной форме. Наиболее беспринципные литераторы, не гнушаясь развязной антисоветской пропаганды, печатают десятки фантастических «боевиков», наполненных дикими вымыслами о воинственных планах кремлевских лидеров, о красных шпионах в космосе, о диверсантах, засылаемых в страны «свободного мира», и т. д.

Оставляя все эти пропагандистские фальшивки на совести закулисных покровителей поставщиков подобного чтива, мы хотим рассказать о творчестве серьезных и честных писателей, которые под влиянием господствующих настроений нередко пишут книги, проникнутые отчаянием и страхом перед будущим. Авторы многих фантастических произведений помышляют о том, как спасти остатки земной цивилизации, чудом уцелевшей после тотальной атомной войны, но даже не задумываются над возможностью ее предотвращения. И, несомненно, этим неизбывным ужасом перед завтрашним днем навеяна едва ли не самая распространенная в последние десятилетия тема космических катастроф и всеобщей гибели. Бесчисленные романы, повести и рассказы заполнены описаниями трагических последствий угасания или разогревания Солнца, оледенения Земли, губительных вспышек сверхновых, истребительных межгалактических войн, вторжения инопланетных агрессоров и т. п.

По-видимому, прав был американский писатель Филипп Уайли, заявивший в своей статье «Научная фантастика и здравомыслие в эпоху кризиса» (1953): «Многие из нас кое-чему научили людей, но только малую часть. В основном мы научили людей бояться, потому что большинство из нас на самом деле боится, хотя и не всегда признается в этом. Но мы не научили тому, что Человек — это созидающая сила, развивающаяся и созревающая, ответственная за свои действия и способная при желании исправить их последствия».

В послевоенные годы в Англии и США еще больше увеличился спрос на научно-фантастическую литературу. Выходят многотиражные журналы с параллельными изданиями в разных странах, огромное количество сборников и антологий; ежегодно выбрасывается на рынок около двухсот новых книг; функционируют десятки клубов и объединений любителей «Science fiction», которые выпускают свои бюллетени, устраивают международные и региональные конференции, присуждают премии за лучшие романы, повести, рассказы, пьесы, фильмы, телевизионные постановки. Научная фантастика стала также весьма доходной отраслью киноиндустрии.

Но количественный рост сам по себе еще не служит показателем объективного состояния литературы. Неудержимый поток этой печатной продукции разливается на множество русел, имеет свои глубинные течения, выбрасывает на поверхность предостаточно мутной пены. Ошеломляет исключительная пестрота и разнородность господствующих тенденций, что одинаково относится и к форме, и к содержанию.

Безвестные авторы развлекательных романов продолжают худшие традиции «космической оперы», доводя «динамику» действия до уровня примитивных комиксов. Издаются и так называемые «fantasy» (фантазии) — сплошь и рядом откровенно мистические книги с привидениями, призраками, вампирами и всякой потусторонней чертовщиной. Наряду с этим, но, конечно, в очень небольшом количестве, выходят действительно первоклассные произведения, попадающие в антологии, сборники и даже школьные хрестоматии. Это относится, в частности, к Рэю Брэдбери, чьи лучшие рассказы ставятся в один ряд с прозой Хемингуэя, Стейнбека, Фолкнера, Сарояна.

Тяготение к серьезной, мы бы сказали, проблемной научно-фантастической литературе — характерная черта послевоенного периода.

В Англии и США рецензируют новинки и занимаются разработкой теории жанра не только профессиональные критики и обозреватели, но также крупные ученые и писатели. Например, известный английский философ Бертран Рассел снабдил своим предисловием одну из антологий фантастических новелл, а его соотечественник, талантливый романист Кингсли Эмис, посвятил научной фантастике большую работу «Новые карты ада» (1960).

Проведенное несколько лет назад в США обследование читательских интересов показало, что около 35 % работников науки и техники увлекаются фантастической литературой, и это не могло не сказаться на ее интеллектуальном уровне. Обращает на себя внимание еще и такой любопытный факт. Среди многочисленных авторов научно-фантастических произведений мы находим нередко виднейших ученых Запада. Достаточно назвать Норберта Винера, Лео Сциларда, Грея Уолтера, Фрэда Хойла, Джорджа Смита, Чэда Оливера. В то же время некоторые из ведущих писателей-фантастов успешно совмещают литературную деятельность с научной (Айзек Азимов, Артур Кларк). То же самое наблюдается сейчас почти повсеместно — и в Советском Союзе, и в Японии, и в других странах.

На первый план выдвинулась социальная и психологическая фантастика, которую меньше всего занимает обоснование всякого рода наукообразных гипотез. Допущение необычного — всего лишь литературный прием, позволяющий создать логическую мотивировку, и только в редких случаях — средство художественной популяризации конкретной научно-технической проблемы, что было характерно, например, для Жюля Верна. Тем не менее любой писатель-фантаст нашего времени, на каких бы позициях он ни стоял, исходит из идеи решающего влияния науки на жизнь общества.

В англо-американской фантастике послевоенного периода критика выделяет, называя «первыми среди первых», около сорока даровитых авторов. Кроме хорошо известных у нас Брэдбери, Азимова и Кларка, в любой статье и обзоре упоминаются американцы Пол Андерсон, Роберт Хайнлайн, Теодор Старджон, Джеймс Блиш, Роберт Шекли, Клиффорд Саймак, Мюррей Лейнстер, Альфред Ван Фогт, Сирил Корнблат, Фреде, Рик Пол, Спрэг де Камп, Артур Порджес, Мак Рейнольдс, Эрик Франк Рассел, Генри Каттнер, Филипп Жозе Фармер, Фредерик Браун, Фриц Лейбер, Джек Уильямсон и некоторые другие. В Англии ведущую группу составляют Джон Уиндем, Джеймс МакИнтош, Джон Кристофер, Уильям Тэнн, Джим Баллард, Брайан Элдисс и др.

Каждый из перечисленных писателей обладает своим индивидуальным творческим почерком, своими склонностями и пристрастиями, своим отношением к жизни, науке и человеку.

В этой сфере тоже есть свое «разделение труда» и своя узкая специализация. Например, Уиндема больше всего занимает изображение глобальных катастроф, а Лейнстер отдает предпочтение приключенческим космическим сюжетам. Одного привлекают фантастические коллизии, вытекающие из нарушения законов времени (Лейбер), другого — социальные последствия того или иного необычного открытия (Тэнн). Один выступает как убежденный иррационалист, сторонник теории «потока сознания» (Ван Вогт), другой, наоборот, строит фантастические романы исходя из строго логических предпосылок (Спрэг де Камп). Если Каттнер, придумывая поразительную фабулу, бьет преимущественно на внешний эффект, то Фредерик Пол обращает главное внимание на раскрытие внутреннего мира своих героев и т. д.

В несколько парадоксальной манере, но, как нам кажется, довольно правильно, оценивает своеобразие лучших, по его мнению, американских фантастов известный литературный критик Альфред Бестер. В статье, опубликованной в мартовском номере «Fantasy and Science Fiction» за 1961 год, он характеризует одного за другим семерых, совершенно непохожих друг на друга авторов, чтобы затем создать воображаемый портрет, своего рода эталон несуществующего идеального писателя.

Роберт Хайнлайн, по словам Бестера, — это Киплинг современной научной фантастики, со всеми присущими ему достоинствами и недостатками. Проходящая лейтмотивом через все его творчество тема борьбы за жизнь выражается прямолинейно и однотонно. При этом Хайнлайн излишне героизирует своих персонажей, несущих в космосе «бремя белого человека».

Теодора Старджона критик считает тонким психологом и, может быть, самым человечным из всех американских фантастов. С этим можно согласиться, прочитав его рассказ «Особая способность», представленный в нашем сборнике. Образ ученого Слопса, тщедушного, неуклюжего человечка, ставшего мишенью для насмешек всего экипажа космического корабля, написан очень выразительно. В самый трудный момент неудачник Слопс совершает то, на что не отважился ни один из членов экспедиции, отправленной на Венеру за чудесными кристаллами. Этим рассказом Старджон утверждает попранное человеческое достоинство.

Блестящего фабулиста Роберта Шекли А.Бестер упрекает за то, что он становится все более однообразным, часто повторяя те же ситуации и перенося из рассказа в рассказ два-три одинаковых характера.

Джеймс Блиш, как ему кажется, олицетворяет собой и силу, и слабость современной научной фантастики. Сила Блиша в том, что он всегда старается подняться над событиями и быть объективным. Но при этом, рассуждая об идеях, писатель забывает о живых людях. Он интересуется тайнами Вселенной гораздо больше, чем теми, кто ее исследует или населяет.

Если Блиш намеренно не обращает внимания на характеры, предпочитая жонглировать идеями, то Айзек Азимов — подлинный классик научной фантастики, добросовестный, широко эрудированный ученый — переносит основное внимание с характеров на идеи по той причине, что у него, как полагает А.Бестер, не хватает внутреннего драматизма и эмоциональности. И это приводит к тому, что художественное произведение превращается иной раз в беллетризованный научный трактат.

Приведенная оценка творчества Азимова нам кажется не вполне объективной, во всяком случае ее нельзя распространить на все его произведения, особенно на те, что изданы в русском переводе. Вспомним прежде всего сборник рассказов «Я, робот». Несмотря на то что главными героями здесь выступают не люди, а высокоорганизованные, думающие машины, они наделены многими положительными свойствами, которых так часто недостает людям. Разве не подлинно драматична ситуация с временно вышедшим из повиновения роботом Спиди? Он не только спасает своего хозяина от неизбежной гибели, но и полностью осознает невольную вину, отягощающую его «совесть» («Хоровод»). А разве не насыщен тончайшими эмоциями рассказ «Робби», в котором робот-няня относится с тротательной нежностью к девочке Глории и в критическую минуту приходит ей на помощь? Те же, кто читал рассказ Азимова «Уродливый мальчуган», этот вдохновенный гимн материнскому чувству, конечно, никогда не забудут Эдит Феллоуз, совершившую подвиг самопожертвования во имя любви к маленькому безобразному неандертальцу, фантастическим способом переброшенному в наше время.

Продолжая свою характеристику «великолепной семерки», А.Бестер останавливается на творчестве Филиппа Жозе Фармера, считая его самым смелым из всех авторов. Он, по мнению критика, пожалуй, единственный из фантастов, кто не боится довести любую идею до логического конца, как бы ни был неприятен этот конец.

Затем следует оценка Рэя Брэдбери, которого Бестер называет «мастером протеста». «Его произведения напоминают размытые акварели. Это — тончайшее искусство, и художник не позволяет себе резких штрихов. Но прочесть подряд сборник Брэдбери нелегко — слишком уж много нюансов, и порою кажется, что не хватает настоящей, пусть даже грубой пищи. Тем не менее Брэдбери удалось произвести настоящий переворот в научной фантастике».

Оценка этого крупнейшего американского писателя кажется нам в общем справедливой, но недостаточно полной: многозначительная формула «мастер протеста» осталась нераскрытой. К Брэдбери мы еще вернемся.

Если бы появился идеальный, отвечающий всем требованиям Бестера писатель-фантаст, то в нем соединились бы «драматическое мужество Хайнлайна, гуманизм Старджона, блеск Шекли, объективность Блиша, энциклопедический энтузиазм Азимова, смелость Фармера и высокий стиль Брэдбери».

Что и говорить, сплав мог бы получиться удачным! Но, к сожалению, в этой суммарной характеристике не нашли отражения многие существенные стороны современной англо-американской фантастики.

Слабости ее очевидны, и говорилось о них достаточно много. Это неумение создавать конструктивные представления о будущем, растерянность перед настоящим, увлечение фрейдистским психоанализом и новейшими «откровениями» модных на Западе философских школ, неверие в возможность улучшить природу человека, взгляд на историю как на вечный круговорот событий и т. д. Об этом мы уже писали в брошюре «Мир будущего в научной фантастике». А здесь нам хотелось бы прежде всего выделить другую сторону англо-американской фантастики свойственные ей критические тенденции, которые, пожалуй, ни на одном участке современной западной литературы не выражены столь отчетливо.

Ведь сама природа фантастического образа предполагает его соотнесение с действительностью, содержит обычно второй план, некий смысловой подтекст, открывающий простор для аллегорических толкований. Реальные жизненные явления, порождающие фантастические гиперболы, предстают в новом освещении, в неожиданных пропорциях и необычных ракурсах. Благодаря этому критическое начало, заложенное в произведении, иногда даже помимо воли автора, разрастается в глазах читателя до обобщающего символа.

Речь идет не только о вещах, которые принято относить к жанру «предупреждений», но о настроениях и чувствах, владеющих многими писателями. Это тревога за судьбу мира и цивилизации. Это неприятие самого строя жизни, лишающего человека его человеческой сущности. Это пристальное внимание к участи рядовых людей, становящихся жертвами всеобщего конформизма. Отсюда и боязнь сплошной автоматизации, при которой люди вытесняются роботами или становятся взаимозаменяемыми.

5

Распространенным представлениям о неизбежности атомной войны и всеобщей гибели человечества противостоят включенные в этот сборник рассказы: «Сердобольные стервятники» А.Азимова, «Король на горе» Дж. Блиша, «Предел выдержки» Д. Кристофера. Объединяет их острое ощущение времени и накаленной международной обстановки послевоенных лет.

Азимов создает в своей новелле политическую аллегорию. Харриане, низкорослые обезьяноподобные существа, смогли распространить свое влияние на всю Галактику, исходя, как им представляется, из самых добрых побуждений. Они терпеливо выжидают, пока та или иная цивилизация не придет к своей логической, «предопределенной» самим ходом истории развязке истребительной атомной войне. После этого харриане берут на себя заботы о «сохранении остатков биологического рода», облагая спасенных контрибуцией. И вот уже пятнадцать лет группа наблюдателей, обосновавшихся на Луне, тщетно дожидается атомной катастрофы, чтобы приступить к своей благотворительной миссии, а по существу колонизовать Землю. Не напоминают ли харриане государственных деятелей некоторых зарубежных стран, готовых «спасти» человечество с помощью «чистой» водородной бомбы?

Рассказы Кристофера и Блиша предупреждают о том, какую чудовищную угрозу таит в себе элемент случайности и персональная ответственность отдельных лиц, от которых зависит решение рокового вопроса — нажать или не нажать кнопку. Если в рассказе «Предел выдержки» мы сталкиваемся с мизантропом, одержимым маниакальной идеей уничтожения всего человеческого рода, то «Король на горе» — рассказ об американском военном летчике, который много дней находится на корабле-спутнике, полагая, что бомбовой отсек заполнен смертоносным грузом, и в конце концов сходит с ума от бремени возложенной на него страшной ответственности. В первом случае катастрофу удается предотвратить, во втором — она оказывается мнимой. Но что может произойти в действительности? Фантастические ситуации, изображенные в этих новеллах, порождены теми же опасениями, которые высказывают ныне все здравомыслящие люди.

В этой связи нам хотелось бы упомянуть о фантастическом романе-памфлете «Семь дней в мае» двух американских журналистов Ф. Нибела и Ч. Бейли. Авторы рисуют политическую ситуацию, якобы создавшуюся в Вашингтоне после заключения договора с Москвой о всеобщем ядерном разоружении. Группа высокопоставленных генералов из Пентагона, опираясь на реакционно настроенных бизнесменов и политических деятелей, готовит государственный переворот фашистского толка. Заговор проваливается только благодаря случайному стечению обстоятельств. И хотя в этом романе немало сюжетных натяжек, оценка политической обстановки в США нисколько не расходится с действительностью. Защищая идею договора о всеобщем ядерном разоружении, президент Лимен заявляет: «В стенаниях и плаче цивилизация может исчезнуть в одну ночь. Это известно каждому. Какое чувство, кроме ощущения своей беспомощности, в состоянии испытывать тот или иной индивидуум? Нет смысла хватать винтовку и бросаться на защиту своей страны. Бессмысленно, вероятно, и поступать добровольцем в военно-морской флот на одну из подводных лодок, вооруженных ракетами. Как только будет дан приказ открыть огонь, человек сразу поймет, что его дом уже превратился в груду пепла или станет ею через пятнадцать минут».

Что, кроме беспомощности и растерянности, может ощущать средний американец в наши дни? Маленький человек в большом мире, ставший игрушкой демонических сил, — так можно передать настроение, которым проникнуты рассказы «Туннель под миром» Фредерика Пола, «Поиски» Ли Гардинга, «Игра для детей» Уильяма Тэнна. При всей невероятности коллизий и эти произведения кажутся зеркалом тревог и сомнений как самих авторов, так и миллионов их соотечественников по ту или эту сторону океана.

Когда читаешь новеллу «Туннель под миром», которую Кингсли Эмис считает одним из самых значительных явлений современной научно-фантастической литературы, невольно возникают ассоциации с «Превращением» Франца Кафки. Коммивояжер Замза, превратившись однажды утром в огромного таракана, физически ощущает свое ничтожество и беспредельное одиночество — те же чувства, которые раньше подавляли его психику. Австрийский модернист создает эту кошмарную метафору, прибегая к произвольному фантастическому образу. У Фредерика Пола странная метаморфоза с провинциальным служащим Гаем Буркхардтом, превращенным в собственную в сотни раз уменьшенную модель, получает вполне реалистическое, во всяком случае правдоподобное в рамках научно-фантастического сюжета, объяснение. Замысел писателя порожден определенными социальными симптомами нашего времени.

«Бедный маленький Буркхардт, — монотонно пропел громкоговоритель, и эхо загрохотало в огромной бездне, которая была всего лишь лабораторией. — Каким это должно было быть потрясением для вас, когда вы поняли, что живете в городе, построенном на столе!» Для крохотного и жалкого подобия живого человека, наделенного всеми чувствами и разумом Буркхардта, ловкий делец Дорчин представляется необозримой громадой, всемогущим колоссом, который волен сделать все, что ему заблагорассудится, как с самим Буркхардтом, так и с тысячами подобных ему человечков. И, хотя действия Дорчина мотивируются экспериментами рекламной компании, проверяющей на миниатюрных биороботах новые способы продвижения товаров к потребителям, аллегория этого рассказа приобретает в контексте куда более широкий смысл.

Иную интерпретацию той же темы дает Уильям Тэнн. Явившийся из будущего «хранитель ценза» не в состоянии отличить юриста Сэма Вебера от искусственного, построенного им двойника и вместо биомодели «разлагает» самого конструктора. (Сэм Вебер неосторожно воспользовался набором «Построй человека», который предназначался его однофамильцу из более поздней эпохи, но по чей-то рассеянности попал не в тот «временной канал».) Итак, прототип погибает, не выдержав конкуренции с собственной биологической моделью.

Мотив вытеснения человека машиной, замены людей двойниками-роботами один из самых распространенных в современной зарубежной фантастике. Новые Франкенштейны рождаются на свет не с помощью черной магии или каких-то необъяснимых таинственных сил. Эти детища кибернетики словно иллюстрируют мысль Норберта Винера, настойчиво предостерегавшего от такой нежелательной возможности, когда высокоорганизованная машина сможет вырваться из-под власти ее творца.

В бесконечных вариациях темы «люди и роботы» нельзя не видеть гипертрофированного отражения вполне реальных противоречий, заложенных в самой действительности. Ведь это непреложный факт: прогресс механизации и автоматизации в буржуазном обществе неизбежно влечет за собой экономические бедствия, отрицательно сказывается на общем уровне культуры, приводит к снижению нравственных критериев и т. д.

В рассказе австралийского писателя Ли Гардинга «Поиски» автоматизация уже дошла до своей последней стадии. «Роботехника» настолько усовершенствовалась, что Джонстон ничуть не удивился бы, узнав, что добрая половина жителей города, как бы искусно они ни гримировались, в действительности являются роботами. И в таких условиях попытка найти что-нибудь настоящее, естественное, созданное природой, а не машинами, пусть то будет распустившийся цветок, поющая птица или простая травинка, становится несбыточной мечтой. Но самое жуткое в синтетическом мире Джонстона заключается в том, что и сам он, искатель настоящего, оказывается роботом.

Несмотря на то что эти три рассказа трех разных авторов написаны совершенно по-разному, объединяет их некая общность видения мира. В сознании ошеломленного обывателя окружающая действительность теряет целостные очертания, дробится, размывается, деформируется. Смятенная психика накладывает болезненный отпечаток на восприятие жизни. Человек живет под каким-то чудовищным прессом, напоминая бескрылое насекомое, неспособное увидеть мир в трех измерениях. Механическое мышление механизированных людей вызывает автоматизм поступков. И это заставляет вспомнить сюрреалистскую живопись, где предметы помешаются на полотне в хаотическом беспорядке, без всякой логической связи. Например, Сальвадор Дали, отчетливо выписывая детали; нарочито деформирует пропорции и искажает перспективу. Сюрреалистские аллегории кошмаров и мировых катаклизмов, да и самый художественный метод, провозглашающий господство подсознательного, иррационального начала, несомненно, имеют много общего с творческими приемами американских фантастов.

Об этом же свидетельствует и высказывание Рэя Брэдбери, хотя ни он сам и ни один из трех авторов, о которых говорилось выше, непосредственно не связаны с сюрреализмом. Признавая, что его творчество стимулируют изначальные эмоции любовь, радость, ненависть, страх, гнев, — Брэдбери обращается к собратьям по перу с такой декларацией: «Исходите из бессознательного, накапливайте образы, впечатления, факты, затем черпайте в этом «внутреннем бассейне» источники ваших произведений. Выбранные вами характеры будут частью вас самих. Все персонажи в моих произведениях — это я. Они — мои зеркальные отображения, удаленные и перевернутые после трех или дюжины преломлений».

Таким образом, Брэдбери подчеркивает прежде всего субъективное начало в творческом процессе. Но он не снискал бы такой широкой известности, если бы его личные эмоции не выражали мироощущения миллионов читателей. Да, Брэдбери, бесспорно, мастер романтического протеста! Ему ненавистна унификация человеческих душ, ему глубоко чужд всякий конформизм. В науке и технике он видит не только благо, но и зло, таящее в себе потенциальные возможности дальнейшей дегуманизации человеческого существования в этом мире, заполненном бездушными механизмами. Такими настроениями проникнуто все его творчество, начиная от «Марсианских хроник» и «451° по Фаренгейту».

Протест Брэдбери против машинной «агрессии» принимает подчас просто мальчишеский характер. По словам его биографа Уильяма Подана, Брэдбери упорно не желает научиться водить автомобиль и категорически отказывается войти в кабину реактивного самолета. «И это, — не без иронии замечает Нолан, вероятно, его последние твердыни против атомного века, в котором он живет».

Это очень наивно, но в известной мере объясняет и отношение Брэдбери к научной фантастике. Критикам, упрекавшим его в технической неграмотности, писатель ответил так: «Эмоциональному человеку легко показаться невеждой в глазах ученого, и, конечно, мои книги никогда не будут служить справочником по математике. Однако мне кажется, что если ученый-эксперт может указать точные размеры, положение, пульсацию, анатомическое строение сердца, то мы, эмоционалисты, помогаем его лучше понять и почувствовать, и это в какой-то степени компенсирует мое невежество».

Достаточно прочесть помещенные в нашем сборнике рассказы «Калейдоскоп» и «Здесь могут водиться тигры», и станет ясно, что наука служит для Брэдбери не более чем внешним поводом. В обеих вещах мы находим все аксессуары, характерные для научно-фантастических рассказов. В первом — взрыв звездолета в космосе, герметические скафандры с автономными двигателями, радиопереговоры потерпевших катастрофу. Во втором — прибытие звездолета на чужую планету, исследование ее недр, механизмы, которыми пользуются члены экспедиции, и т. д. Но это лишь тончайшая оболочка. На самом деле Брэдбери создает обычные для него поэтические аллегории нравственных взаимоотношений между людьми и между человеком и природой.

В первой новелле, «Калейдоскоп», — это полное одиночество перед лицом неотвратимой смерти. В последние часы каждому предстоит подвести окончательный итог прожитой жизни и переоценить обычные человеческие чувства. Зависть к чужим удачам, соперничество, неприязнь — все это кажется астронавтам мелким и ничтожным по сравнению с небытием.

Аллегорию второй новеллы можно объяснить так: природа найдет способ отомстить тем, кто ее не захочет или не сможет понять. Для людей, которые ей верят и относятся к ней бескорыстно, «планета-обольстительница» станет эдемом; для тех же, кто обманет ее доверие и причинит ей зло, она превратится в разъяренную фурию.

Сам Брэдбери считает, что научная фантастика дает писателю наиболее широкие возможности для выражения моральных и социальных идей. И можно только согласиться с утверждением А.Азимова: «Рэй, по моему мнению, пишет не научную, а социальную фантастику».

В том же аспекте воспринимается творчество и некоторых других американских фантастов, в частности Пола Андерсона, представленного в нашем сборнике рассказом «Человек, который пришел слишком рано». Почти во всех своих произведениях он сталкивает будущее с прошлым, отдавая предпочтение докапиталистическим, патриархальным формам жизни («Крестоносцы космоса», «Не будет перемирия с королями», «Прогресс», «Отставание во времени» и др.). Но делается это не из-за какого-то особого пристрастия к темным векам феодализма, а опять-таки из страха перед будущим, которое в представлении Андерсона концентрирует в галактических масштабах всю жестокость и бесчеловечность господства «железной пяты» — современного монополистического капитала.

Варьируя на новый лад тему «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена, писатель переносит своего героя, сержанта американской военной базы в Исландии, в эпоху викингов. В отличие от предприимчивого янки из Коннектикута сержант Джеральд Роберте, попавший в далекое прошлое, оказывается совершенно неприспособленным, беспомощным, смешным и ни на что не пригодным. Все блага современной цивилизации, носителем которых является молодой американец в глазах древних исландцев ровно ничего не стоят. При этом автор относится с нескрываемым сочувствием к мужественным, простодушным, свободолюбивым скандинавам, открывшим Америку еще за пятьсот лет до Колумба.

Хотя действие рассказа Гарри Гаррисона «Смертные муки пришельца» отнесено в далекое будущее и происходит на какой-то чужой планете, взгляды этого писателя во многом сходны со взглядами П. Андерсона. В жарком споре с миссионером, высадившимся на этой планете, чтобы обратить аборигенов в христианскую веру, торговец Гарт говорит: «Здешние жители, простые и необразованные существа каменного века, умудрились до сих пор обходиться без всякого суеверия и без зачатков религии… Они единственный первобытный народ из всех виденных мною, который совершенно свободен от суеверий и благодаря этому гораздо счастливее и разумнее других. Я хочу, чтобы они такими и остались». В борьбе атеиста Гарта с отцом Марком за влияние на жителей планеты ни один не побеждает. Только проповедь миссионера приводит к совершенно неожиданному результату: желая проверить справедливость его слов о всемогуществе бога, аборигены поступают так, как сказано в библии и… совершают первый тяжкий грех. Религия требует жертв, и миссионер в этом убедился, когда его распяли на кресте.

«Смертные муки пришельца» — не единственное из произведений англо-американской фантастики, в которых здоровые реалистические взгляды на жизнь противопоставлены религиозным предрассудкам. В русском переводе издан также рассказ Артура Кларка «Звезда», построенный как мысленный спор астронома-иезуита, находящегося на космическом корабле, с Игнатием Лойолой. После того как расчеты убедили иезуита, что взрыв сверхновой, погубившей высокоразумную цивилизацию, был замечен на Земле и назван Вифлеемской звездой-провозвестницей, он отвергает основной постулат своего ордена: «Ради вящей славы господней верь и не сомневайся».

К сожалению, антиклерикальные и антирелигиозные произведения теряются в потоке книг, авторы которых стремятся примирить науку с религией. К таким вещам относится известная трилогия англичанина К. Льюиса, где откровенная религиозная проповедь облечена в форму научно-фантастического повествования, и объемистый роман американца Уолтера Миллера-младшего «Гимн Лейбовицу» о восстановлении науки под эгидой церкви после мировой ядерной войны.

6

Установление контактов с инопланетными цивилизациями одна из самых распространенных и волнующих тем мировой научной фантастики. Эта гипотетическая проблема решается с разных позиций в зависимости от научных взглядов и идейной устремленности авторов. Достаточно сопоставить хрестоматийный рассказ Мюррея Лейнстера «Первый контакт» с не менее известным рассказом И.Ефремова «Сердце Змеи», задуманным как прямой ответ американскому фантасту, чтобы выявились диаметрально противоположные точки зрения.

И там, и здесь речь идет о случайной встрече в глубинах космоса двух звездолетов из разных солнечных систем и возможности установления контакта между представителями высоких цивилизаций, отстоящих одна от другой на сотни световых лет.

М. Лейнстер уснащает свой рассказ такого рода сентенциями: «Возможно, они хотели мира, но, несмотря на кажущееся дружелюбие противника, правильнее было готовиться к вероломному нападению». «Если чужие узнают о существовании людей, возникнет дилемма — торговать или сражаться». «Единственным по-настоящему надежным выходом казалось уничтожение другого корабля в мгновенной и смертельной атаке — в целях самозащиты». «Люди не испытывали неприязни к чужим, вероятно, так же, как и чужие — к людям, но на основании строго логических причин нужно было убить или быть убитыми».

Неприемлемые для нас взгляды американского автора вытекают из его неверия в возможность равноправного существования двух могущественных рас. Объяснить это можно тем, что рассказ, написанный вскоре после второй мировой войны, отражает взгляды среднего американца, подавленного официальной пропагандой, на взаимоотношения народов. И недаром И.Ефремов, оценивая «первый контакт» сточки зрения людей далекого будущего — членов экипажа звездолета «Теллур», пишет в своем рассказе: «Большинство говорило о полном несоответствии времени действия и психологии героев. Если звездолет смог удалиться от Земли на расстояние четырех тысяч световых лет всего за три месяца пути, то действие повести должно было быть даже позднее современного. Никто еще не достиг таких глубин космоса… Но мысли и действия людей Земли в повести ничем не отличаются от принятых во времена капитализма много веков назад».

Если «первый контакт» не приводит к взаимному уничтожению или бесконечной галактической войне, то американские фантасты представляют, что его можно осуществить на основе обычной бизнесменской практики: хитроумные уловки, предельная настороженность, взаимное недоверие, поиски максимальной выгоды и в лучшем случае-установление «нормальных» торговых отношений, как это подробно изображается в «Смертных муках пришельца» Г. Гаррисона и особенно в повести Клиффорда Саймака «Необъятный двор».

Как ни странно, главными инициаторами в установлении «первых контактов» становятся не ученые и не государственные деятели, а самые заурядные торговцы. Впрочем, это перестает казаться странным, когда узнаешь, что американские граждане, как установил известный психолог Эдуард Челмен, чаще всего употребляют в разговоре и в переписке слова: «деньги», «окупить», «счет», «чек», «прибыль».

В многообразном творчестве К.Саймака выделяется группа произведений, посвященных теме контактов и взаимопонимания разных космических цивилизаций. В рассказе «Необъятный двор» провинциальному маклеру Хайраму Тэну удается наладить торговлю идеями с неведомыми существами, неизвестно почему избравшими его дом и двор местом для проникновения на Землю, а в романе «Пересадочная станция» (1964) дом некоего Эноха Уоллеса становится местом секретных встреч представителей «Галактического союза». Несмотря на то что Земля, по мнению пришельцев, еще не подготовлена для вступления в «Галактический союз», сам Уоллес убежден, что время для этого уже наступило, так как Земля обладает большим опытом делового сотрудничества между разными народами.

Пожалуй, самая характерная черта западной фантастики неспособность увидеть в социальных отношениях будущего и в самом человеке возможность каких-либо принципиальных качественных изменений. На сотни и тысячи лет вперед в нашу и другие Галактики переносятся представления, понятия, поступки, привычки буржуазного человека XX века. Поэтому окно в будущее для англо-американской фантастики остается наглухо закрытым. Если и ощущается течение времени, то ход его напоминает движение часовых стрелок по циферблату. История понимается как вечный круговорот событий: что было, то будет вновь, Почти по Экклезиасту: «Идет ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои».

Мы уже говорили о произведениях, в которых действие переносится из настоящего в прошлое. Но типичнее для научной фантастики — столкновение настоящего с будущим. Как своеобразное кредо воспринимаются слова Мюррея Лейнстера, якобы извлеченные из «Фундаментальной истории человечества», написанной на планете Ригель IV в 21105 году: «Вся история человечества это ряд непрерывно чередующихся периодов расцвета и упадка. На Земле, по свидетельству древних историков, эпоха классического расцвета сменилась мрачными веками отчаяния. И точно так же после завоевания Галактики, когда люди заселили все обитаемые планеты Первой Галактики, наступил век тирании, при котором человечество погрузилось в пучину рабства. Но и в это темное время надежда на освобождение теплилась в человеческих сердцах» (рассказ «Излечение Эйлита»).

В этой квазиисторической концепции нет ничего оригинального. М. Лейнстер лишь вносит свою небольшую лепту в мифологию будущего, созданную коллективными усилиями западных фантастов. Те же представления с некоторыми оттенками воплощены и в рассказах, включенных в наш сборник: «Взгляд в прошлое» Джека Уильямсона, «Гений» не может ошибаться» Джеймса МакИнтоша, «Порочный круг» Генри Каттнера, «Все грехи мира» Айзека Азимова.

В каждом отдельном случае — иной замысел и особая творческая задача, но изначальный внеисторический подход толкает к той же фантастической коллизии: неразрешимые противоречия капиталистического общества переносятся и в грядущие дни человечества.

Жестокий диктатор Астрарх создает внутри солнечной системы империю фашистского типа. Подкупив гениального ученого Уэбстера, изобретшего «ахронный интегратор», Астрарх обращает это оружие против восставшей Земли. В центре повествования, выдержанного в целом в традициях «космической оперы», — грандиозное сражение флотилий звездолетов — Астрархии и Земли. Рассказ психологически усложнен переживаниями ренегата Уэбстера и модными в современной фантастике «экспериментами», воздействующими на ход времени («Взгляд в прошлое»).

Земля находится в состоянии войны с жителями какой-то далекой планеты Меркаптан. Но война эта скорее психологическая. Противники, не вступая в непосредственный контакт, прибегают к диверсиям, подкупу, шантажу, а главный штаб Земли, удивительно напоминающий современный Пентагон, занимается преимущественно разведывательной деятельностью. Весь сюжет вертится вокруг попыток разгадать причину помех, мешающих нормальной работе электронной машины «Гений», выдающей разведывательную информацию. В рассказе соединены все характерные признаки «кибернетической фантастики» с логическим детективом («Гений» не может ошибаться»).

Третий рассказ переносит читателя в обстановку ожесточенной борьбы между конкурирующими монополистическими компаниями. Усовершенствовав принятые в наше время методы вытеснения соперников с «общего рынка», заправилы гигантских фирм пользуются услугами совершенных саморазвивающихся роботов. Столкновения механического машинного мышления с махинациями комбинаторов из «мозгового центра» компании порождают непредвиденные осложнения, и в этом проявляется незаурядная изобретательность автора («Порочный круг»).

И, наконец, рассказ Азимова. Гигантский электронный мозг «Мултивак» в отличие от своего собрата «Гения» решает уже не локальную, а всеобъемлющую универсальную задачу управления всей жизнью на Земле. Одна из его многочисленных функций ежедневно анализировать поведение и психику каждого из нескольких миллиардов людей, чтобы можно было предотвращать преступления и любые действия, нарушающие этические нормы. Но вот что характерно: всякого рода проступки людей далекого будущего словно заимствованы из отдела происшествий какой-нибудь американской газеты наших дней. И «Мултивак», на которого возложены «все грехи мира», в конце концов не выдерживает чудовищного напряжения…

Рассказы, о которых мы говорили, намечают в какой-то мере круг социальных и этических проблем, волнующих серьезных писателей-фантастов США и Англии. В этих рассказах, как в зеркале, отражаются идейные и творческие искания писателей, а также и тематическое многообразие научно-фантастической литературы обеих стран.

Но уж поскольку речь здесь зашла о тематической пестроте, нельзя обойти молчанием и некоторые другие новеллы, вошедшие в первую и вторую книги нашего сборника.

Вкусы читателей весьма разнообразны. Одни с наслаждением пробираются по извилистым, труднопроходимым лабиринтам психики, воссозданным мастерством Уильяма Фолкнера, другие предпочитают ясную, мужественную усмешку Хемингуэя, третьи не хотят расставаться со старым веселым волшебником из Миссури, пославшим в мир своих замечательных мальчишек Тома Сойера и Гека Финна.

Так и среди любителей научной фантастики.

Одни ищут в ней ответы на мучительные вопросы современности и, как «бедный маленький Буркхардт», в ужасе останавливаются перед бездонной пропастью, разверзшейся под их ногами. Другие напряженно вглядываются в туманные дали грядущего — может быть, вон тот трепещущий огонек, зажженный писателем-фантастом, и впрямь станет реальностью, разгорится и своими лучами пробьет туман!

Ну а третьи хотят отвлечься, пусть ненадолго, от своих забот и тревог, найти повод для игры ума и, наконец, просто посмеяться. Космический корабль, на борту которого находится экспедиция ученых-венерианцев, приближается к безжизненной, заполненной льдами планете. Старшая сестра Венеры, она несколько тысячелетий назад была колыбелью древней и очень высокой цивилизации. Задача венерианцев — найти следы этой цивилизации. Автор рассказа «Экспедиция на Землю» Артур Кларк лаконично и сурово повествует о грандиозном наступлении льдов, о последнем рубеже обороны — горных вершинах, за который попытались зацепиться вымирающие обитатели Земли, создает пластичные выразительные пейзажи погибшей планеты. И вдруг абсолютно неожиданный, чисто парадоксальный финал венерианские ученые находят в тайнике, устроенном давно исчезнувшими братьями по разуму, запаянную металлическую коробку с пленкой одного из фильмов Уолтера Диснея о похождениях Микки Мауса. Итак, все противоречия разрешены: венерианцы получат теперь полное и точное представление о землянах!

Столь же парадоксальна и фантастическая шутка Артура Порджеса «Саймон Флэгг и дьявол», в которой адский посланец, явившись за душой ученого, вместе с ним в поте лица трудится над неразрешимой математической задачей.

Совсем иначе, нежели в рассказах Азимова и МакИнтоша, решается тема взаимопонимания человека и машины Джоном Киппаксом в его «Пятнице», Стефаном Барром в «Кэллахэне и его черепашках». Социальный аспект, привлекший внимание Азимова и МакИнтоша, здесь отсутствует. Древний, неуклюжий робот в рассказе «Пятница» своими чисто человеческими качествами, преданностью и самоотверженностью завоевывает глубокое уважение астролетчиков, оказавшихся на этой далекой планете. Только и всего!

Но, невзирая на бесхитростную фабулу и явное отсутствие подтекста, рассказ Киппакса хорош по-своему, ибо, как сказки Андерсена, вызывает добрые чувства и у маленького, и у взрослого читателя.

Что касается хитрых, предприимчивых и мстительных «черепашек», созданных изобретателем Кэллахэном и доставивших уйму забот и неприятностей ученому и его жене, то они явно в родстве с крошечными зелеными гномами, которые могут одолеть даже великана! Но эту новую сказку — сказку кибернетического века — нельзя считать плодом свободного вымысла. В ней причудливо преломляются научные искания наших дней.

Остроумно задуманные и мастерски написанные новеллы Роберта Шекли «Травмированный» и Генри Каттнера «Шок» трактуют в юмористическом и даже несколько пародийном плане чрезвычайно распространенные в современной фантастике сюжеты о преодолении барьеров пространства и времени.

Объем сборника, разумеется, не дает возможности представить творчество американских и английских фантастов во всем его калейдоскопическом разнообразии. Но все же самые существенные стороны, как нам кажется, схвачены и довольно точно отражены.

Заглавия первых трех разделов — «Земля и Космос», «Пространство и Время», «Люди и Роботы» — не нуждаются в объяснении. Что касается четвертого раздела — «Что было бы, если…», то в нем собраны весьма распространенные в современной научной фантастике рассказы с парадоксальными сюжетами и гипотезами. Впрочем, условные тематические рубрики сами по себе еще ничего не говорят о подлинном содержании относящихся к ним рассказов, которые, как это свойственно любым явлениям литературы и искусства, не поддаются однозначному определению.

Нет сомнения, что сборник будет с интересом прочитан сотнями тысяч советских читателей и поможет составить более полное представление об англо-американской фантастической литературе.

Ныне в мировой научной фантастике господствуют два направления: англо-американское и советское, точнее говоря, социалистическое. Они почти диаметрально противоположны как в видении будущего всего человечества, так и в понимании роли отдельной личности в процессе переустройства мира. Выше мы сопоставляли два произведения, написанные на одну и ту же тему: «Первый контакт» Мюррея Лейнстера и «Сердце Змеи» Ивана Ефремова.

Этот совершенно различный подход к гипотетической возможности контакта разума — человеческого и внеземного — является весьма выразительной иллюстрацией мировоззренческих принципов, формирующих то и другое направление научной фантастики.

Взгляды западных писателей довольно точно выразил А.Азимов заявив в одной из своих статей, что современной американской научной фантастике вообще не свойственна идея социальных преобразований, так как, по его словам, «наши писатели-фантасты серьезно сомневаются в том, что какое-либо новое общество будет лучше… что какие-либо приемлемые преобразования автоматически приведут к утопии».

Не вступая в схоластический и бесплодный спор с Азимовым, которого мы ценим и уважаем за его гуманизм и искреннюю убежденность в необходимости мирного сосуществования, мы лишь хотим напомнить ему и его коллегам, что научно-технический прогресс, если он отделен от социальных преобразований в условиях «свободной» капиталистической конкуренции, неизбежно заводит в тупик, в те самые «Стальные пещеры», которые в тревоге за будущее создало воображение самого Азимова.

И еще нам хочется привести слова советских писателей-фантастов Аркадия и Бориса Стругацких, так определявших свою творческую задачу:

«Очень хочется написать о многом. О далеком будущем с его колоссальными проблемами, которые мы сейчас не в состоянии разрешить, но уже можем поставить, о будущем, которое предстает перед нами не как смутное розовое марево над болотом всеобщей успокоенности, а как великолепный и грозный мир человеческого духа, озаряемый молниями великих задач и дел, мир невиданных взрывов коллективного гения, мир поражающих воображение судеб и характеров.

О близком будущем, о великой эпохе человеческой истории, которая даст нашим потомкам мир и безопасность, об эпохе победоносного сражения с мещанством… И о нашем времени хочется написать, о нелегком и суровом, когда миллионы испытываются на прочность, создавая фундамент будущего…»

Нет ни малейшего сомнения в том, что каждый советский писатель-фантаст подпишется под этой творческой декларацией, продиктованной сознанием высокого назначения Человека.

Когда окно в грядущее широко распахнуто, когда знаешь и веришь, что рано или поздно наступит эра всеобщего счастья и раздирающие мир противоречия отойдут в область истории, легче дышится, интереснее, полнокровнее, ярче живется на нашей планете тем, кто участвует в созидательной деятельности во имя приближения великого Грядущего Земли.

Е.Брандис, В.Дмитревский

ЛЮДИ И РОБОТЫ

ФРЕДЕРИК ПОЛ

ТУННЕЛЬ ПОД МИРОМ

I

Утром 15 июня Гай Буркхардт проснулся от собственного крика.

Никогда в жизни он не видел такого реального сна. В его ушах все еще стоял гулкий грохот взрыва, раздавался скрежет раздираемого металла; он всем своим существом ощущал волну палящего жара, мощный толчок, вышвырнувший его из постели.

Судорожно приподнявшись, он стал осматриваться и не поверил своим глазам, увидев тихую комнату и яркий солнечный свет, льющийся в окно.

Он прохрипел:

— Мэри?

Жены рядом с ним не было. Одеяла валялись смятые и откинутые в сторону, как будто она только что встала. Воспоминание о сне было так отчетливо, что Буркхардт невольно взглянул на пол, желая убедиться, не упала ли она с кровати из-за взрыва.

Но жены и там не было. Разумеется, ее нет, сказал он себе, глядя на знакомый туалетный стол и низкое кресло, на окно с целыми стеклами, на стену без трещин. Все это ему только померещилось.

— Гай? — тревожно позвала жена с нижней площадки лестницы. — Гай, дорогой, ты здоров?

Слабым голосом он ответил:

— Конечно.

Наступила пауза. Потом Мэри сказала:

— Завтрак готов. Ты уверен, что с тобой все в порядке? Мне послышалось, ты кричал… — В ее голосе прозвучало сомнение.

Буркхардт заметил уже увереннее:

— Мне приснился плохой сон, милая. Сейчас спущусь.

Стоя под душем и обливаясь своей излюбленной тепловатой водой с одеколоном, он думал, что это был чертовски плохой сон. Впрочем, страшные сновидения теперь нередки, в особенности сновидения о взрывах. Кому не снились взрывы за последние тридцать лет всеобщего страха перед водородной бомбой?

Как выяснилось, дурной сон приснился и Мэри; едва он начал рассказывать ей о своем ночном кошмаре, как она удивленно перебила его:

— И тебе это снилось? Подумай, дорогой, ведь и мне приснилось то же самое! Ну, почти то же самое. Слышать я ничего не слышала, но мне снилось, будто что-то будит меня, потом раздался какой-то грохот и меня ударило по голове. Вот и все. Неужели и тебе привиделось что-то в этом роде?

Буркхардт кашлянул.

— Ну, не совсем, — сказал он.

Мэри не принадлежала к числу женщин, сильных, как мужчины, и смелых, как тигры. Незачем рассказывать ей сон во всех подробностях, сделавших его таким реальным, подумал он. Не стоит упоминать ни о сломанных ребрах, ни о соленых пузырях в горле, ни о мучительном сознании, что это смерть.

— А вдруг и в самом деле произошел какой-то взрыв в центре города? — сказал он. — Может, мы его слышали, оттого нам и приснился такой сон.

Мэри с отсутствующим видом погладила мужа по плечу.

— Возможно, — согласилась она. — Уже почти половина девятого, дорогой. Не следует ли тебе поторопиться? Ты же опоздаешь в контору.

Буркхардт наскоро проглотил завтрак, поцеловал жену и выбежал из дому; он спешил не затем, чтобы вовремя успеть на работу, — ему хотелось поскорее выяснить, правильно ли его предположение.

Но деловой центр Тайлертона ничуть не изменился. Сидя в автобусе, Буркхардт внимательно смотрел в окно, ища следы взрыва. Их не было. Напротив, Тайлертон казался лучше, чем когда-либо прежде: стоял прекрасный, бодрящий день, небо было безоблачное, дома — опрятные и привлекательные. Он заметил, что здание Энергетического треста, единственный небоскреб в городе, было промыто паром… Какое наказание, что на окраине города построили главный завод фирмы «Контрокемиклс», — ведь дым каскадных перегонных установок оставляет на каменных домах грязные пятна.

Ни одного из знакомых пассажиров в автобусе не оказалось, так что Буркхардту не у кого было спросить о взрыве. И к тому времени, когда он сошел на углу Пятой авеню и Лихай-стрит, а автобус, протяжно взвыв, покатил дальше, он уже почти убедил себя, что все это было не больше, чем игра воображения.

Он остановился в вестибюле здания, где помещалась его контора, у табачного киоска, но Ралфа за прилавком не было. Вместо него стоял незнакомый человек.

— А где мистер Стеббинз? — спросил Буркхардт.

Продавец вежливо ответил:

— Болен, сэр. Он будет завтра. Вам пачку Марлин?

— Честерфилд, — поправил Буркхардт.

— Ах, да, сэр, — сказал продавец. Но он снял с полки и протянул через прилавок незнакомую желто-зеленую пачку.

— Попробуйте эти, сэр, они содержат особое вещество против кашля, — предложил он. — Вы не замечали, что от обычных сигарет вас иногда начинает душить кашель?

Буркхардт недоверчиво сказал:

— Я никогда не слышал об этой марке.

— И не удивительно. Это нечто новое.

Буркхардт колебался, и продавец принялся убеждать:

— Знаете что, попробуйте их на мой страх и риск. Если они вам не понравятся, принесите назад пустую пачку, и я вам верну деньги. Идет?

Буркхардт пожал плечами.

— Так я, конечно, не прогадаю. Но дайте мне и пачку Честерфилд.

Он распечатал пачку и в ожидании лифта закурил сигарету. Вовсе недурные, решил он, хотя относился подозрительно к сигаретам, которые подверглись химической обработке. Однако Буркхардт остался невысокого мнения о заместителе Ралфа. Черт знает во что превратится торговля, если продавец будет такими методами навязывать товар.

Дверь лифта распахнулась с низким мелодичным звуком. В кабину вместе с Буркхардтом вошли еще несколько человек, и он кивнул им. Когда дверь закрылась, звук оборвался и громкоговоритель на потолке начал обычную рекламную передачу.

Нет, не обычную, внезапно подумал Буркхардт. Он слышал так много рекламных передач, что его ухо почти не воспринимало их, но сейчас объявления, которые передавал местный радиоузел, привлекли его внимание. И дело было не только в том, что большей части рекламируемых товаров он не знал, — изменился самый стиль рекламы.

Передавали рифмованную чепуху в назойливом, скачущем ритме; расхваливали безалкогольные напитки, которых Буркхардт никогда не пробовал. После этого, быстро перебивая друг друга, затараторили два мальчика лет по десяти, расхваливая какие-то конфеты, а затем властно вмешался громыхающий бас:

— Немедленно купите восхитительный Чоко-байт! Съешьте ваш вкусный Чоко-байт до последней крошки! Покупайте Чоко-байт!

Затем послышался капризный женский голос:

— Я хочу холодильник Фекл! Я готова на все, чтобы приобрести холодильник Фекл!

Буркхардт доехал до своего этажа и вышел из лифта, не дослушав последней передачи, которая заронила в его душу какое-то беспокойство. В рекламе упоминались неизвестные ему товары, она не давала ощущения чего-то привычного, знакомого.

К счастью, в конторе все было нормально — если не считать отсутствия мистера Барта. Мисс Миткин, зевавшая за своим столом в приемной, точно не знала, почему он не пришел.

— Звонили из дому, вот и все. Завтра он будет.

— Может быть, он пошел на завод? Это рядом с его домом.

— Возможно, — сказала она безразличным тоном.

Вдруг Буркхардта осенило:

— Ведь сегодня 15 июня! День подачи квартальной налоговой декларации… Он должен подписать декларацию!

Мисс Миткин пожала плечами, давая понять, что это не ее забота, и тут же занялась своими ногтями. Сильно раздраженный, Буркхардт прошел к своему столу. Конечно, он мог бы подписать налоговую декларацию с таким же успехом, как и Барт, но это не входит в его обязанности. Отвечать за это должен Барт, как управляющий городской конторой «Контрокемиклс».

Он решил было позвонить Барту домой или попытаться поймать его на заводе, но тут же отказался от этой мысли. В сущности, его не слишком интересовал заводской персонал, и чем меньше он будет иметь с ним дела, тем лучше. Однажды он пошел с Бартом на завод; это посещение смутило и, пожалуй, даже устрашило его. Кроме горсточки администраторов и инженеров, на заводе не было ни души… Вернее, ни единой живой души, только машины, поправил себя Буркхардт, вспоминая, что рассказывал ему Барт.

По словам Барта, каждой машиной управляло что-то вроде счетно-решающего устройства, которое в своем электронном мозгу воспроизводило подлинную память и ум человеческого существа. Думать об этом было неприятно. Барт, смеясь, заверял его, что промыслом Франкенштейна они не занимаются — кладбищ не обкрадывают и не вставляют в машины мозги мертвецов. Дело сводится лишь к тому, говорил он, что привычные человеческие реакции переносятся из клеток головного мозга в ячейки электронной памяти. Людям это не вредит, а машина не превращается в чудовище.

И все же Буркхардту было не по себе. Отбросив мысли о Барте, о заводе и остальных мелочах, он взялся за налоговую декларацию и до полудня проверял цифры. Барт, пользуясь своим регистрационным журналом, мог бы проделать все это за десять минут, думал он с досадой.

Буркхардт запечатал декларацию и вышел к мисс Миткин.

— Так как мистера Барта сегодня нет, нам придется завтракать по очереди, — сказал он. — Вы можете идти первая.

— Спасибо. — Мисс Миткин не торопясь вынула сумочку из ящика стола и принялась наводить красоту.

Буркхардт протянул ей конверт.

— Будьте добры, опустите в почтовый ящик. Впрочем, подождите минутку. Не позвонить ли для очистки совести мистеру Барту? Его жена не говорила, может ли он подойти к телефону?

— Нет, не говорила. — Мисс Миткин тщательно стирала губную помаду клинексом. — Кстати, это была не жена. По его поручению звонила дочь.

— Эта девочка? — Буркхардт нахмурился. — Я думал, что она в школе и ее нет в городе.

— Звонила она, это все, что я знаю.

Буркхардт вернулся к себе и с неприязнью уставился на нераспечатанную почту, лежавшую у него на столе. Он терпеть не мог ночных кошмаров и после них целый день чувствовал себя выбитым из колеи. Уж лучше было остаться в постели, как Барт.

По дороге домой с Буркхардтом случилась забавная история. На углу, где он обычно садился в автобус, произошла сумятица: там кто-то таким истошным голосом расхваливал новый способ глубокого замораживания, что Буркхардт невольно прошел лишний квартал. Подходя к следующей остановке, он увидел, как приближается его автобус, и побежал. Но тут кто-то окликнул Буркхардта. Он оглянулся: к нему спешил низенький человечек, казавшийся очень озабоченным.

Буркхардт не сразу узнал его. Это был случайный знакомый, по фамилии Свансон. Пока Буркхардт раздумывал, автобус успел отойти.

— Алло! — крикнул он с досадой.

Лицо Свансона выражало отчаянную решимость.

— Буркхардт? — робко спросил он с какой-то странной напряженностью и застыл на месте, глядя на него в упор то ли с затаенной надеждой, то ли с сожалением. Он что-то ищет, кого-то ждет, подумал Буркхардт. Но что он от меня хочет и как ему помочь?

Буркхардт кашлянул и повторил:

— Алло, Свансон.

Свансон не ответил. Он только глубоко вздохнул.

— Ничего не поделаешь, — пробормотал он, видимо, продолжая думать о своем.

Он рассеянно поклонился Буркхардту и пошел дальше.

Буркхардт смотрел, как опущенные плечи Свансона исчезают в толпе. Что за странный день сегодня, подумал он. Все идет как-то не так.

Когда он ехал домой следующим автобусом, то не переставал думать об этом. Ничего ужасного или катастрофического, и все-таки что-то необычное. Как и все, вы живете своей жизнью, и у вас создается какая-то система впечатлений и реакций. Вы знаете, что должно произойти. Когда вы открываете свою аптечку, то знаете, что ваша бритва лежит на второй полке; запирая входную дверь, вы знаете, что ее надо слегка подтянуть и тогда замок щелкнет.

Не безотказно действующие, исправные вещи вносят привычность в вашу жизнь, а лишь те, что не совсем в порядке, — заедающий замок, выключатель на верхней площадке лестницы, на который надо покрепче нажимать, так как пружина в нем ослабла, половик у двери, вечно подворачивающийся под ногами.

Нельзя сказать, что случилось неладное в жизни Буркхардта; неладное происходило вокруг. К примеру, Барт не пришел сегодня в контору, хотя он всегда приходил.

Буркхардт думал об этом и за обедом. Он думал об этом весь вечер, несмотря на попытки жены соблазнить его партией в бридж с соседями. Соседи — Энн и Ферли Деннерман — ему нравились. Он знал их еще детьми. Но и они весь вечер были какие-то странные и задумчивые, и ему пришлось терпеливо слушать жалобы Деннермана на плохую работу телефонной станции и замечания его жены по поводу отвратительной телевизионной рекламы, которой пичкали зрителя с утра до ночи.

Буркхардт уже собрался было поставить мировой рекорд по продолжительности размышлений, как вдруг около полуночи, когда он уже лежал в постели, внезапно — он сам был поражен, хотя в то же время странным образом уверен, что это должно случиться, — он повернулся на другой бок и заснул непробудным сном.

II

Утром 15 июня Буркхардт проснулся от собственного крика. Никогда в жизни он не видел такого реального сновидения. В ушах его все еще гудел грохот взрыва, он всем своим существом ощущал взрывную волну, вдавившую его в стену. Казалось странным, что он сидит у себя в постели и в комнате ничего не изменилось.

Жена тяжело поднималась по лестнице.

— Дорогой! — крикнула она. — Что случилось?

Он пробормотал:

— Ничего. Плохой сон.

Прижав руки к сердцу, она перевела дух.

— Ты ведь так испугал меня… — начала она сердито.

Но шум на улице заглушил ее слова. Раздался вой сирен и звон колоколов; звуки были ужасающе громкие.

Буркхардты посмотрели друг на друга и в испуге бросились к окну.

Вместо грохочущих пожарных машин они увидели только маленький грузовик, медленно двигавшийся вдоль самого края тротуара. На крыше его кабины были установлены яркие рупоры. Из них несся пронзительный вой сирен, он становился все сильнее и смешивался с шумом мощных моторов и звоном колоколов. Это была прекрасная магнитофонная запись прибытия пожарных машин, вызванных по сигналу общей тревоги.

Буркхардт удивленно воскликнул:

— Мэри, но это противозаконно. Ты знаешь, что они делают? Они проигрывают запись пожара. Что они выдумали?

— Может быть, это просто шутка, — предположила жена.

— Шутка? Разбудить целый квартал в шесть часов утра? — Он покачал головой. — Через десять минут здесь будет полиция. Вот увидишь.

Но полиция так и не появилась. Кем бы ни были шутники в автомашине, полиция, по-видимому, разрешила им так развлекаться.

Грузовик остановился посреди квартала, и его рупоры несколько минут молчали. Затем в них послышался треск и оглушительный голос запел:

— Холодильник Фекл!
Холодильник Фекл!
Покупайте
Холодильник Фекл!
Фекл, Фекл, Фекл,
Фекл, Фекл, Фекл…

Это повторялось снова и снова. Из окон соседних домов стали высовываться головы.

Пытаясь перекрыть доносившийся с улицы рев, Буркхардт крикнул:

— Что это за чертов холодильник Фекл?

— Вероятно, какой-нибудь новый тип холодильника! — не слишком вразумительно прокричала в ответ Мэри.

Внезапно шум прекратился. Тихое, туманное утро, косые солнечные лучи, скользящие по верхушкам крыш, — трудно было поверить, что умолкшие рупоры еще секунду назад могли так невыносимо орать.

— Сумасшедший рекламный трюк, — злобно сказал Буркхардт. Он зевнул и отвернулся от окна. — Можно, пожалуй, одеваться. Я думаю, это конец.

Рев налетел на него сзади; это было похоже ка сильный удар по ушам. Резкий, насмешливый голос громыхал мощнее, чем труба архангела.

— Вы купили холодильник? Он воняет! Если это не холодильник Фекл, он воняет! Только холодильник Фекл выпуска этого года хорош во всех отношениях! Вы знаете, кто покупает холодильники Аякс? Холодильники Аякс покупают проститутки! Вы знаете, кто покупает холодильники Тройной Холод? Холодильники Тройной Холод покупают коммивояжеры! Всякий холодильник, кроме холодильника Фекл последнего выпуска, воняет!

Голос продолжал яростно выкрикивать:

— Я предупредил вас! Немедленно купите холодильник
Фекл! Спешите! Спешите купить Фекл! Спешите купить
Фекл! Спешите, спешите, спешите! Фекл, Фекл, Фекл,
Фекл, Фекл, Фекл…

Наконец голос умолк. Буркхардт облизнул губы. Он успел только сказать: «Может быть, надо все же вызвать полицию…», как вдруг громкоговорители снова взорвались. Они захватили его врасплох — так и было рассчитано, чтобы захватить его врасплох. Они ревели:

— Фекл, Фекл, Фекл, Фекл, Фекл, Фекл, Фекл, Фекл,

Фекл. Дешевые холодильники портят продукты! Вы заболеете, и вас будет рвать. Вы заболеете и умрете! Покупайте Фекл, Фекл, Фекл, Фекл! Достаньте-ка из вашего холодильника кусок мяса и убедитесь: оно протухло и заплесневело! Покупайте Фекл, Фекл, Фекл, Фекл, Фекл!

Если вы не хотите питаться всякой гнилью, немедленно купите Фекл, Фекл, Фекл…

Это было уже слишком. Попадая пальцами не в те дырочки, Буркхардт в конце концов с трудом набрал номер местного полицейского участка. Телефон был занят, — очевидно, не ему одному пришло в голову позвонить в полицию, — и, пока он трясущейся рукой снова набирал номер, шум на улице прекратился.

Он выглянул в окно. Грузовик уехал.

Буркхардт ослабил галстук и заказал официантке еще один Фрости-Флип. Если бы только в кафе «Кристалл» не было так жарко! Новая роспись — блеклые красные мазки и ослепительно яркие желтые — была просто отвратительна; а тут еще кто-то, должно быть, вообразил, что сейчас не июнь, а январь: в помещении было на добрых десять градусов теплее, чем на улице.

Он выпил Фрости-Флип двумя глотками. У напитка был какой-то необычный вкус, — впрочем, неплохой, отметил Буркхардт. И он действительно освежает, официант был прав. Буркхардт подумал, что надо захватить с собой этикетки: Мэри они могут понравиться. Ее всегда интересовало новое.

Он неуклюже встал, но в это время через зал к нему направилась девушка. Такой красавицы он в Тайлертоне никогда не видел. Ростом ему до подбородка, светлые, медового оттенка волосы и фигура, какой… одним словом, все у нее свое. Можно было не сомневаться, что, кроме облегающего платья, на ней ничего нет.

Когда она здоровалась с ним, он почувствовал, что краснеет.

— Мистер Буркхардт. — Голос напоминал отдаленные звуки там-тама. — Это замечательно с вашей стороны, что вы дали мне возможность повидать вас после сегодняшнего утра.

Он откашлялся.

— Вовсе нет. Не присядете ли вы, мисс…

— Эприл Хорн, — прошептала она, садясь рядом с ним, а не по другую сторону стола, куда он указывал. — Называйте меня Эприл, хорошо?

Какой-то частью своего сознания, которая еще продолжала функционировать, Буркхардт отметил, что от нее исходит аромат духов. Ему казалось неестественным, что она употребляет духи. Вздрогнув, он пришел в себя и понял, что официант удаляется с заказом — filets mignon[2] на двоих.

— Эй, эй! — запротестовал он.

— Пожалуйста, мистер Буркхардт. — Ее плечо прижималось к его плечу, лицо было обращено к нему, он чувствовал на себе ее теплое дыхание, выражение ее лица было нежным и заискивающим. — Это все за счет компании Фекл. Пожалуйста, разрешите ей… Это самое меньшее, что они могут сделать.

Он почувствовал, что она сунула руку в его карман.

— Я положила деньги для уплаты по счету, — с видом заговорщицы прошептала она. — Пожалуйста, сделайте это для меня, вы сделаете? Я хочу сказать, что буду признательна, если вы заплатите официанту… У меня старомодные взгляды на этот счет.

Она умильно улыбнулась, затем стала притворно деловитой.

— Но вы должны взять деньги, — настаивала она. — Если вы их возьмете, все равно Фекл слишком легко от вас отделается! Вы можете подать на них в суд за каждый пятицентовик, который они заработали, нарушив ваш сон.

Несколько ошеломленный, словно только что на его глазах в цилиндре фокусника исчез кролик, он сказал:

— Ну, это, в сущности, было не так уж плохо, Эприл. Немножко шумно, может быть, но…

— О, мистер Буркхардт! — Ее широко открытые голубые глаза сияли восхищением. — Я знала, что вы поймете. Все дело в том… это такой замечательный холодильник, что кое-кто из линейного персонала немного перестарался. Лишь только в главной конторе стало известно, что произошло, во все дома вашего квартала были посланы представители, чтобы извиниться. Ваша жена сказала нам, куда мы можем вам позвонить… И я так рада, что вы разрешили мне позавтракать с вами и я тоже могу извиниться. Ведь на самом деле, мистер Буркхардт, это прекрасный холодильник.

Я не стала бы вам говорить это, но… — Голубые глаза застенчиво опустились, — я готова почти на все ради холодильника Фекл. Для меня это больше чем работа. — Эприл подняла глаза. Она была очаровательна. — Держу пари, вы думаете, что я глупенькая, не так ли?

Буркхардт закашлялся.

— Ну, я…

— О, вы не хотите быть невежливым… — Она покачала головой. — Нет, нет, не притворяйтесь. Вы думаете, что это глупо. Но в самом деле, мистер Буркхардт, вы не стали бы так думать, если бы знали побольше о холодильнике Фекл. Разрешите, я покажу вам этот проспект…

Буркхардт вернулся после завтрака с опозданием па целый час. Его задержала не только девушка. Произошла еще забавная встреча с маленьким человечком по фамилии Свансон, которого он едва знал; тот остановил его на улице, проявив крайнюю назойливость, а затем холодно расстался с ним, так и не сказав ни слова.

Впрочем, все это пустяки. А вот то, что мистер Барт отсутствовал весь день впервые с тех пор, как Буркхардт начал работать здесь, предоставив ему возиться с квартальными налоговыми декларациями, — это было неприятно. И еще неприятнее было то, что он почему-то подписал заказ на холодильник Фекл: вертикальная, саморазмораживающаяся модель, емкость 324 литра, 625 долларов по прейскуранту, десять процентов скидки «в порядке любезности». «Из-за этой ужасной утренней истории, мистер Буркхардт», — сказала девушка.

И он не знал, как объяснить жене свою покупку.

Он зря беспокоился; едва он вошел в квартиру, жена сказала:

— Неужели, дорогой мой, мы не можем позволить себе приобрести новый холодильник? Приходил сюда человек извиняться по поводу того шума и… что же, мы разговорились, и…

Она тоже подписала заказ.

Чертовски неудачный день, подумал Буркхардт, поднимаясь вечером к себе в спальню. Но день еще не рассчитался с ним. Выключатель на верхней площадке лестницы полностью отказал. Буркхардт раздраженно защелкал, и, разумеется, крышка соскочила. Произошло короткое замыкание, и свет во всем доме погас.

— Проклятие! — сказал Гай Буркхардт.

— Пробка? — сонным голосом спросила жена. — Не трогай до утра, дорогой.

Буркхардт покачал головой.

— Ложись в постель. Я сейчас починю.

Ему не так уж хотелось поскорее заменить пробку, — просто он был слишком взволнован и знал, что все равно сразу не заснет. Отвинтив шурупы, он снял испорченный выключатель, спотыкаясь, сошел вниз в темную кухню, отыскал электрический фонарик и осторожно спустился по лестнице в подвал. Установив, какая пробка перегорела, он придвинул к щитку пустой сундук, стал на него и вывернул старую пробку.

Когда новая пробка была поставлена, он услышал, как холодильник у него над головой сначала защелкал, а затем ровно загудел.

Он направился обратно к лестнице и в удивлении остановился. Там, где раньше стоял сундук, пол подвала как-то странно блестел. Он осмотрел его при свете фонарика. Пол был металлический!

— Что за чертовщина, — произнес Гай Буркхардт, недоуменно покачав головой. Он стал тщательно всматриваться, провел по краям металлического пятна большим пальцем и больно порезался: края были острые.

Крашеный цементный пол подвала был лишь тонкой оболочкой. Буркхардт отыскал молоток и отбил в десятке мест — повсюду внизу был металл.

Весь подвал представлял собой медную коробку! Даже цементированные кирпичные стены были лишь обманчивым фасадом, за которым скрывались металлические поверхности!

Сбитый с толку, Буркхардт принялся за одну из балок фундамента. Это по крайней мере было настоящее дерево. И стекло в окнах подвала было настоящим.

Он пососал кровоточащий палец и пощупал нижнюю ступеньку подвальной лестницы. Настоящее дерево. Он отбил кусочек кирпича. Настоящие кирпичи. Но стены и пол были фальшивые.

Можно было подумать, что кто-то подвел под дом металлическую раму, а потом тщательно замаскировал ее.

Больше всего его удивил перевернутый вверх дном корпус лодки, загораживающий заднюю часть подвала, — память о кратковременном увлечении домашней мастерской, которое было у Буркхардта несколько лет назад. Сверху корпус казался совершенно нормальным, но внутри, там, где полагалось быть сиденьям и настилу, виднелся лишь спутанный клубок креплений, грубых и неотделанных.

— Но ведь я построил ее! — воскликнул Буркхардт, позабыв о своем пальце.

Превозмогая головокружение, он прислонился к корпусу лодки и постарался все хорошенько обдумать. По причинам, недоступным его пониманию, кто-то унес и лодку, и подвал, а быть может, и весь дом и заменил их искусными макетами.

— Это безумие, — сказал он пустому подвалу. Потом, посветив фонариком, огляделся и прошептал: — Боже мой, чего ради кому-то понадобилось все это сделать?

Он не находил ответа; никакого разумного ответа и нельзя было найти. Несколько минут Буркхардт размышлял, уж не сошел ли он с ума.

Гай еще раз заглянул под лодку, надеясь, что ошибся, что это всего лишь плод воображения. Но неряшливые, неотделанные крепления были на прежнем месте. Чтобы лучше видеть, он подлез под лодку, недоверчиво ощупывая шероховатое дерево. Совершенно невероятно!

Он погасил фонарик и хотел уже выбраться из подвала, как вдруг почувствовал непреодолимую усталость.

Сознание выключилось — не с легкостью, а так, словно кто-то подавил его. И Гай Буркхардт заснул.

III

Утром 16 июня Гай Буркхардт проснулся у себя в подвале, под корпусом лодки, в самой неудобной позе.

Первым делом он с лихорадочной поспешностью еще раз осмотрел корпус лодки, фальшивый пол подвала, поддельный камень. Все было таким, как запомнилось ему с вечера, — совершенно невероятным.

Кухня оставалась спокойным, мирным царством. Электрические часы размеренно мурлыкали, отмечая движение своих стрелок по циферблату. Скоро шесть, говорили они. Жена вот-вот проснется.

Буркхардт распахнул входную дверь и внимательно осмотрел тихую улицу. На лестнице валялась утренняя газета; подняв ее, он увидел, что она от 15 июня,

Но ведь это невозможно. 15 июня было вчера. Такую дату нельзя забыть — это день квартальных налоговых деклараций.

Он вернулся в прихожую, снял телефонную трубку и, набрав номер информации о погоде, услышал хорошо поставленный голос: «…и похолодание, временами ливни. Атмосферное давление 751 миллиметр, барометр идет на повышение… По сведениям Бюро погоды Соединенных Штатов, 15 июня ожидается теплая и солнечная погода, максимальная температура около…»

Он повесил трубку. 15 июня!..

«Боже милостивый!» — воскликнул Буркхардт. Творилось действительно что-то немыслимое. Он услышал звон будильника и быстро поднялся по лестнице.

С испуганным, растерянным видом человека, только что пробудившегося от кошмара, Мэри Буркхардт сидела в постели.

— О, дорогой, — задыхаясь, сказала она, — мне приснился ужасный сон, такой ужасный! Как будто был взрыв и…

— Опять? — неодобрительно спросил Буркхардт. — Мэри, происходит что-то неладное! Я знаю, что вчера целый день творилось нечто странное…

Он стал рассказывать ей о медной обшивке подвала и о макете, заменившем его лодку. Мэри сначала удивилась, потом встревожилась. Ей стало не по себе.

— Дорогой, ты уверен? Ведь на прошлой неделе я вытирала пыль с этого старого сундука и ничего не заметила.

— Абсолютно уверен! — заявил Гай. — Я подтащил сундук к стене, чтобы стать на него и ввернуть новую пробку, после того как у нас погас свет, и…

— После чего? — Вид у Мэри стал еще тревожнее.

— После того как у нас погас свет. Ты же знаешь, когда выключатель наверху закапризничал, я спустился в подвал и…

Мэри подскочила в кровати.

— Гай, выключатель не капризничал. Вчера ночью я сама погасила свет.

Буркхардт уставился на жену.

— Но нет же, я знаю, что ты не гасила! Иди сюда и посмотри!

Он вышел на площадку лестницы и драматическим жестом указал на испорченный выключатель, тот, который он отвинтил накануне вечером и оставил висеть… Но никакого испорченного выключателя он не увидел. Все было так, как всегда. Не веря своим глазам, Буркхардт нажал кнопку, и свет зажегся в обоих холлах.

Мэри, бледная и озабоченная, покинула мужа и спустилась в кухню приготовить завтрак. Буркхардт долго стоял, не сводя глаз с выключателя. Он отказывался чему-либо верить, был в полной растерянности, мозги у него попросту не работали.

Буркхардт побрился, оделся и позавтракал в том же состоянии отупения. Он как бы смотрел на себя со стороны. Мэри была предупредительна и всячески старалась его успокоить. Она поцеловала его на прощание, перед тем как он, так и не сказав ни слова, выбежал из дома, торопясь на автобус.

Мисс Миткин, сидевшая в приемной, поздоровалась с ним, зевая.

— Доброе утро, — сонным голосом произнесла она. — Мистер Барт сегодня не придет.

Буркхардт хотел что-то сказать, но удержался. По-видимому, она не знала, что Барта не было и вчера, так как оторвала листок календаря с датой 14 июня, оставив листок с «новой» датой — 15 июня.

Нетвердой походкой Буркхардт прошел к своему столу и невидящими глазами уставился на утреннюю почту. Она была еще не вскрыта, но он знал, что в конверте из Отдела распределения находится заказ на две тысячи кубических метров звукопоглощающей черепицы, а в конверте от «Файнбек и сыновья» — рекламация.

Лишь много времени спустя он заставил себя распечатать письма. В них оказалось то, что он предполагал.

Когда наступил час завтрака, Буркхардт, движимый каким-то предчувствием, предоставил мисс Миткин пойти первой. Она ушла, слегка обеспокоенная его неестественной настойчивостью. Зазвонил телефон, и Буркхардт с отсутствующим видом снял трубку,

— Городская контора «Контрокемиклс», говорит Буркхардт.

Голос в трубке ответил: «Это Свансон» — и умолк.

Буркхардт напряженно ждал, но телефон молчал.

— Алло?

Снова молчание. Затем Свансон печально спросил:

— Все еще ничего, а?

— Что ничего? Свансон, вам что-нибудь надо? Вчера вы подошли ко мне и проделали то же самое. Вы…

Голос хрипло прошептал:

— Буркхардт! О боже мой, вы помните! Оставайтесь на месте… Я буду через полчаса!

— О чем это вы?

— Неважно, — радостно заявил маленький человечек. — Расскажу вам обо всем при встрече. Ничего больше не говорите по телефону, — возможно, кто-нибудь подслушивает. Просто ждите меня на месте. Погодите минуту. Вы будете один в конторе?

— Скорее всего нет. Мисс Миткин, вероятно…

— Черт возьми! Послушайте, Буркхардт, где вы завтракаете? Как там, достаточно шумно?

— Да, пожалуй, так. Ресторан «Кристалл». Это примерно за квартал от…

— Я знаю, где он. Встречу вас через полчаса!

В трубке щелкнуло.

«Кристалл» уже не был окрашен в красный цвет, но в нем было по-прежнему жарко. По радио теперь передавали музыку вперемежку с рекламой. Рекламировали Фрости-Флип, сигареты Марлин — «они санированы», промурлыкал диктор, — и конфеты Чоко-байт.

Пока он ждал прихода Свансона, девушка в целлофановой юбке, какие носят продавщицы сигарет в ночных клубах, прошла через ресторан, неся на подносе крошечные, завернутые в алые бумажки конфеты.

— Чоко-байт вкусные, — прошептала девушка, подойдя вплотную к его столику. — Чоко-байт вкуснее всего на свете!

Буркхардт, внимательно высматривавший странного маленького человечка, не обратил внимания на продавщицу. Но, когда она высыпала горсть конфет на соседний столик, улыбаясь сидевшим за ним посетителям, он поймал ее взгляд и подскочил от удивления.

— Как, мисс Хорн! — воскликнул он.

Девушка уронила поднос с конфетами. Буркхардт вскочил.

— Что с вами?

Но она убежала.

Директор ресторана подозрительно посмотрел на Буркхардта, который снова сел на свое место и пытался принять беззаботный вид. Ведь он не оскорбил девушку! Может быть, подумал он, это просто очень строго воспитанная молодая особа — несмотря на голые ноги под целлофановой юбкой — и стоило ему с ней заговорить, как она решила, что он будет приставать.

Смешная мысль. Буркхардт недовольно нахмурился и взял со стола меню.

— Буркхардт! — раздался настойчивый шепот.

Буркхардт бросил взгляд поверх меню и вздрогнул. На стуле напротив него в напряженной позе сидел маленький человечек по фамилии Свансон.

— Буркхардт! — снова прошептал он. — Уйдемте отсюда! Они уже напали на ваш след. Если хотите остаться в живых, идемте поскорее!

Спорить больше не приходилось. Буркхардт с извиняющимся видом улыбнулся директору и вышел из ресторана вслед за Свансоном. Маленький человечек, казалось, знал, куда идет. На улице он схватил Буркхардта за локоть и торопливо потащил за собой.

— Вы видели ее? — спросил он. — Эту женщину, Хорн? Она в телефонной будке! По ее вызову они будут здесь через пять минут, уж поверьте мне, так что надо торопиться!

На улице было людно, сновали машины, и никто не обращал внимания на Буркхардта и Свансона. В воздухе ощущалась бодрящая свежесть. Похоже больше на октябрь, чем на июнь, подумал Буркхардт, что бы там ни говорило Бюро погоды. И он чувствовал себя дураком, идя за этим сумасшедшим человечком вниз по улице, убегая от «них» неизвестно куда. Человечек, возможно, свихнулся и, несомненно, чего-то боялся. А страх, как известно, заразителен.

— Сюда, — задыхаясь, произнес маленький человечек.

Это был другой ресторан, вернее, закусочная, второразрядное заведение, где Буркхардт никогда не бывал.

— Прямо через зал, — прошептал Свансон, и Буркхардт, как послушный мальчик, прошел мимо множества столиков в дальний конец ресторана.

Здание было построено в форме буквы Г, с фасадами на две улицы, под прямым углом друг к другу. У двери Свансон окинул холодным взглядом вопросительно смотревшего на них кассира; они вышли и перебрались на противоположный тротуар.

Теперь они находились под ярко освещенным стеклянным навесом у входа в кинотеатр. Выражение напряженности на лице Свансона исчезло.

— Мы убежали от них! — ликующе прошептал он. — Теперь мы почти у цели.

Он подошел к окошку и купил два билета. Буркхардт поплелся за ним в зал. Это был будничный утренний сеанс при почти пустом зале. С экрана доносились ружейные выстрелы и конский топот. Одинокий билетер, прислонившийся к блестящим латунным перилам, мельком взглянул на них и вновь стал смотреть на экран. Свансон вел Буркхардта вниз по устланным ковровой дорожкой ступеням.

Они очутились в совершенно безлюдном фойе. Там были три двери: «Для мужчин», «Для женщин» и еще одна, на которой золотыми буквами значилось; «Администратор». Свансон прислушался и тихонько приоткрыл последнюю дверь.

— Все в порядке, — сказал он, махнув рукой.

Буркхардт прошел вслед за ним через пустой кабинет к другой двери, вероятно, стенного шкафа, так как на ней не было никакой надписи. Но это оказался не стенной шкаф. Свансон осторожно открыл дверь, заглянул внутрь, затем кивнул Буркхардту, чтобы тот шел за ним.

Это был туннель с металлическими стенами, ярко освещенный, пустой и безлюдный. Он тянулся в обе стороны.

Буркхардт удивленно осматривался. Одно он знал, и знал совершенно точно: никаких туннелей под Тайлертоном не существовало.

Туннель привел их к комнате, где, кроме стульев и письменного стола, было еще что-то вроде телевизионных экранов. Свансон тяжело опустился на стул, с трудом переводя дыхание.

— На некоторое время мы здесь в безопасности, — прохрипел он. — Они теперь редко сюда приходят. А если придут, мы услышим их и успеем спрятаться.

— Кто «они»? — спросил Буркхардт.

Маленький человечек пояснил:

— Марсиане! — голос его при этом осекся, казалось, жизнь покинула его. Затем он продолжал угрюмым тоном: — Я думаю, что это марсиане. Хотя, знаете, не исключено, что вы правы; у меня была уйма времени обдумать все случившееся после того, как они схватили вас. Возможно, это русские.

— Начнем по порядку. Кто и когда меня схватил?

Свансон вздохнул.

— Итак, придется снова пройти через все это. Хорошо. Около двух месяцев тому назад поздно ночью вы постучались в мою дверь. Вы были жестоко избиты… безумно испуганы. Вы попросили меня помочь вам…

— Я?

— Конечно, вы ничего этого не помните. Слушайте, и вам все станет ясно. Вы несли какую-то околесицу: вас-де схватили и вам угрожали, ваша жена умерла и снова ожила… все в таком духе. Я подумал, что вы сошли с ума. Однако… я ведь всегда относился к вам с большим уважением. Вы просили меня спрятать вас, а у меня, как вы знаете, есть одна темная комната. Она запирается только изнутри. Я сам ставил замок. Итак, мы вошли в нее — вы на этом настояли, — и в полночь, то есть через каких-нибудь пятнадцать — двадцать минут, мы умерли.

— Умерли?

Свансон кивнул.

— Да, оба. Как будто нас оглушили ударом мешка с песком. Послушайте, не повторилось ли это с вами прошлой ночью?

— Пожалуй, да. — Буркхардт нерешительно кивнул головой.

— Ну, конечно. А потом мы вдруг снова проснулись и вы пообещали показать мне нечто забавное; мы вышли на улицу и купили газету. Газета была от 15 июня.

— 15 июня? Но ведь это сегодня! То есть…

— Вот именно, друг мой. Это всегда сегодня!

Потребовалось некоторое время, чтобы обмозговать все это.

Буркхардт с интересом спросил:

— Сколько недель вы прятались в темной комнате?

— Откуда я знаю? Четыре или пять, вероятно. Я потерял счет. И каждый день одно и то же — всегда 15 июня, всегда моя хозяйка, миссис Кифер, подметает крыльцо; всегда одни и те же заголовки в газетах на углу. Становится очень скучно, друг мой.

IV

Это была идея Буркхардта, и Свансон не одобрял ее, но Буркхардт двинулся дальше. Он принадлежал к числу людей, которые всегда двигаются дальше.

— Это опасно, — устало проворчал Свансон. — А вдруг кто-нибудь зайдет? Они увидят нас и…

— Что мы потеряем?

Свансон пожал плечами.

— Это опасно, — повторил он. Но тоже пошел.

Мысль Буркхардта была очень проста. В одном он не сомневался: туннель куда-то ведет. Марсиане или русские, фантастический заговор или галлюцинация сумасшедшего, — что бы ни приключилось с Тайлертоном, какое-то объяснение этому существовало, и искать его следовало в конце туннеля.

Они брели все вперед и, пройдя около двух километров, увидели вдали выход. Им повезло: никто не проходил по туннелю и не заметил их. Свансон сказал, что туннелем, по-видимому, пользуются только в определенные часы.

Всегда 15 июня. Зачем? — спрашивал себя Буркхардт. Неважно, каким образом. Но зачем?

И то, что все засыпали мгновенно, неожиданно… Все как будто в одно время. И то, что никто не помнил, никогда ничего не помнил… Свансон рассказал, как он был обрадован, снова увидев Буркхардта наутро после того, как тот опрометчиво задержался на лишних пять минут перед уходом в темную комнату. Когда Свансон пришел, Буркхардта уже не было. В тот день Свансон увидел его на улице, но Буркхардт ничего не помнил.

Свансон вот уже несколько недель жил как мышь: прятался по ночам в стенном шкафу и, крадучись, выходил днем со слабой надеждой отыскать Буркхардта, боясь попасться им на глаза.

Одной из них была девушка по имени Эприл Хорн. Увидев, как она с беззаботным видом входит в телефонную будку, но никогда не выходит назад, Свансон обнаружил туннель. Другим был продавец табачного киоска в здании, где находилась контора Буркхардта. Были и еще по меньшей мере человек двенадцать, которых Свансон подозревал.

Их было нетрудно заметить, если знать, на кого смотреть, так как только они в Тайлертоне изо дня в день меняли свои роли. Каждое утро каждого дня-который-был-пятнадцатым-июня Буркхардт неизменно садился в автобус, отходивший в 8.51. Но Эприл Хорн то расхаживала по кафе в целлофановой юбке, привлекая к себе всеобщее внимание, то была одета очень просто. А иногда она вовсе исчезала из поля зрения Свансона.

Русские? Марсиане? Кто бы они ни были, чего они надеялись достичь этим безумным маскарадом?

Ответа Буркхардт не знал… Быть может, разгадка тайны находилась за дверью в конце туннеля. Они внимательно прислушивались к отдаленным звукам; разобраться в них было довольно трудно, но как будто ничего опасного. Буркхардт и Свансон проскользнули в дверь.

Пройдя широкую комнату и поднявшись по лестнице, они очутились, как понял Буркхардт, на заводе «Контрокемиклс».

Людей не было видно, что само по себе не казалось странным; ведь это завод-автомат. Но Буркхардт, побывавший здесь один-единственный раз, помнил, что работа на заводе кипела, открывались и закрывались клапаны, опорожнялись и наполнялись баки, размешивались и варились какие-то жидкости; одновременно производился их химический анализ. На заводе никогда не было много людей, но там не смолкал шум.

А теперь здесь было тихо. Если не считать отдаленных звуков, не было никаких признаков жизни. Плененные электронные мозги не посылали приказов, катушки и реле отдыхали.

— Идемте» — сказал Буркхардт.

Свансон неохотно шел за ним по запутанным переходам, мимо колонн из нержавеющей стали и баков.

Казалось, они идут по кладбищу. Отчасти это так и было, ибо что такое автоматы, некогда управлявшие заводом и вдруг остановившиеся, как не мертвые тела? Работу машин регулировали счетно-решающие устройства, которые на самом деле были вовсе не счетно-решающими устройствами, а электронными подобиями живого мозга. И, если они были выключены, не означало ли это, что они мертвы? Ведь каждое из них когда-то было человеческим мозгом.

Возьмите опытного химика, специалиста по фракционной перегонке нефти, привяжите его ремнями, исследуйте его мозг электронными иглами. Машина подробно изучит структуру мозга, составит таблицы и зафиксирует синусоидальными волнами то, что обнаружит. Направьте эти же самые волны в автоматическое счетно-решающее устройство — и вы воспроизведете вашего химика. Или, если захотите, тысячу копий вашего химика, обладающих всеми его знаниями и умением, но в противоположность человеку ничем не ограниченных в своей деятельности.

Установите десяток копий этого химика на заводе, и они будут управлять всем производством двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, никогда не уставая, никогда ничего не упуская и не забывая.

Свансон подошел поближе к Буркхардту.

— Мне страшно, — сказал он.

Теперь они пересекали какое-то закрытое помещение и звуки стали слышнее — не шум машин, а голоса. Буркхардт осторожно подошел к двери и осмелился заглянуть в следующую комнату.

Она была уставлена телевизионными экранами. Перед каждым, — а всего их было около дюжины — сидели двое, мужчина и женщина; они внимательно смотрели на экран и диктовали свои замечания аппарату звукозаписи. Наблюдатели переключались с одной передачи на другую; на всех экранах были разные изображения.

Передачи как будто не были связаны между собой. Сначала показывали магазин, где девушка, одетая, как Эприл Хорн, демонстрировала домашние холодильники. Потом — серию образцов кухонного оборудования. Буркхардт заметил еще что-то, похожее на табачный киоск в здании, где помещалась его контора.

Это было загадочно, и Буркхардт охотно остался бы тут, чтобы во всем разобраться, но место было слишком людное. Кто-нибудь мог посмотреть в их сторону или встать с места и увидеть их.

Они обнаружили еще одну комнату. Она оказалась пустой. Это был большой, роскошный кабинет. Там стоял письменный стол, заваленный бумагами. Буркхардт мельком взглянул на них, потом, привлеченный содержанием какой-то бумажки, стал рассматривать ее внимательнее, все еще не веря своему открытию.

Схватив верхний лист, он прочел его, затем взял следующий, между тем как Свансон лихорадочно рылся в ящиках.

Наконец Буркхардт выругался и швырнул бумаги на стол.

В это время Свансон, продолжавший свои поиски, с восторгом крикнул:

— Смотрите! — И вытащил из стола револьвер. — Он заряжен!

Буркхардт тупо глядел на Свансона, пытаясь уяснить смысл прочитанного. Когда до него дошли слова Свансона, глаза его сверкнули.

— Вот это здорово! — воскликнул он. — Мы возьмем его, Свансон. Мы выйдем отсюда с этим револьвером. И пойдем в полицию! Не к нашим тайлертонским тупицам, а прямо в ФБР. Посмотрите-ка!

Бумага, которую он протянул Свансону, была озаглавлена: «Отчет по обследованному району. Объект: кампания по рекламированию сигарет Марлин». Текст в основном состоял из столбцов цифр, ничего не говоривших ни Буркхардту, ни Свансону, но в конце было резюме:

«Хотя испытание 47-КЗ привлекло почти вдвое больше новых клиентов, чем прежние испытания, его, по-видимому, нельзя применять в широких масштабах из-за постановлений местных муниципалитетов, запрещающих пользоваться грузовиками с громкоговорящими установками.

Результаты испытаний по группе 47-К12 оказались на втором месте, и мы рекомендуем повторно произвести испытания этих средств воздействия, проверив каждую из трех лучших кампаний, с добавлением или без добавления опробованной техники.

Если же клиент не согласен на расходы по дополнительным испытаниям, можно перейти сразу к наиболее совершенным средствам воздействия из серии К12.

Средние значения предсказываемых результатов могут отклоняться от заранее предсказанных не более чем на 0,5 % с вероятностью 80 % и не более чем на 5 % с вероятностью 99 %».

Свансон посмотрел Буркхардту в глаза.

— Я что-то не понимаю, — пожаловался он.

— И не мудрено. Какая-то чушь, но это неоспоримый факт, Свансон, неоспоримый факт. Они не русские и не марсиане. Эти люди — специалисты по рекламе! Каким-то образом, бог знает как, они захватили Тайлертон. Они захватили власть над нами, над всеми нами, над вами и надо мной и еще над двадцатью или тридцатью тысячами человек.

Может быть, они гипнотизируют нас, а может быть, здесь что-то другое, но каким бы способом они этого ни достигли, случилось так, что они дают нам прожить подряд только один день. И с утра до вечера в течение всего проклятого дня нас начиняют рекламой. А потом смотрят, что произошло, и… вымывают этот день из наших мозгов, а назавтра испытывают другую рекламу.

У Свансона отвисла челюсть. Он с трудом закрыл рот, проглотил слюну и решительно сказал:

— Психи!

Буркхардт покачал головой.

— Конечно, это кажется безумием… Но ведь и все, что случилось, — безумие. Как вы иначе объясните? Вы не можете отрицать, что большая часть Тайлертона все снова и снова живет в одном и том же дне. Вы сами убедились. Трудно поверить в такой бред, но мы должны допустить, что все обстоит именно так, — если только мы сами не свихнулись. И стоит лишь предположить, что кому-то известно, каким образом достигнуть этого, все остальное становится совершенно понятным.

Подумайте, Свансон! Они проверяют все до мельчайшей детали, прежде чем истратить пятицентовик на рекламу! Вы представляете себе, что это означает? Одному богу известно, какими капиталами они ворочают, но я доподлинно знаю, что некоторые фирмы тратят на рекламу до двадцати — тридцати миллионов долларов в год. Умножьте это, скажем, на сотню фирм. Допустим, что каждая из них найдет способ снизить расходы на рекламу всего на десять процентов. Для них это пустяки, поверьте мне!

Но если бы они заранее знали, какой вид рекламы сработает, то могли бы снизить свои расходы наполовину… может быть, и больше чем наполовину. Это дало бы экономию в двести, триста миллионов долларов в год; и, если за опыты над Тайлертоном они заплатят десять или даже двадцать процентов этой суммы, все равно выгода для них будет очень велика, а те, кто захватил Тайлертон, наживут целое состояние.

Свансон облизал губы.

— Вы хотите сказать, — нерешительно начал он, — что мы… как бы это выразиться… что-то вроде подопытных…

Буркхардт нахмурился.

— Пожалуй. — Он немного подумал. — Вы знаете, как врач испытывает, скажем, пенициллин? Он выращивает на желатиновых пластинках колонии бактерий и испытывает на них действие пенициллина, каждый раз несколько изменяя его состав. Так вот, это мы… мы — бактерии, Свансон. Только нас употребляют с большим эффектом. Они могут проводить испытания нашей колонии, используя ее снова и снова.

Свансону было слишком трудно понять суть дела. Он только спросил:

— Что же мы предпримем?

— Мы пойдем в полицию. Они не имеют права обращаться с людьми, как с морскими свинками!

— А как добраться до полиции?

Буркхардт колебался.

— Я думаю… — медленно начал он. — Ну, конечно, мы находимся в кабинете какого-то важного лица. У нас револьвер. Мы просто останемся здесь, пока он не появится. И он сам выведет нас отсюда.

Просто и ясно. Свансон умолк и уселся у стены так, чтобы входящие его не заметили. Буркхардт притаился у самой двери.

Ждать пришлось не так уж долго, примерно с полчаса. Услышав приближающиеся голоса, Буркхардт шепотом успел предупредить об этом Свансона и прижался к стене.

Разговаривали мужчина и женщина. Мужчина говорил:

— …причины, почему вы не могли сообщить по телефону? Вы губите результаты испытаний за целый день. Что, черт возьми, с вами делается, Дженет?

— Простите, мистер Дорчин, — сказала женщина ясным, мелодичным голосом. — Я считала это важным.

Мужчина проворчал:

— Важным! Одна паршивая единица из двадцати одной тысячи.

— Но ведь это же Буркхардт, мистер Дорчин. Опять он. И, судя по тому, при каких обстоятельствах он исчез, кто-то, очевидно, ему помогает.

— Ладно, ладно. Это не имеет значения, Дженет. Во всяком случае, программа по Чоко-байт выполняется с опережением графика. Поскольку вы уже сюда пришли, зайдите в кабинет и заполните ваш рабочий лист. И не тревожьтесь по поводу Буркхардта. Он, наверно, бродит где-то поблизости. Сегодня вечером мы поймаем его и…

Они вошли в комнату. Буркхардт ударом ноги закрыл дверь и поднял револьвер.

— Так вот что вы замышляете, — торжествующе проговорил он.

Буркхардт чувствовал себя вознагражденным за ужасные часы смятения и страха, за смутное ощущение безумия. Подобного удовлетворения он не испытывал никогда в своей жизни. На лице мужчины было такое выражение, о котором Буркхардту приходилось только читать: рот открылся, глаза вылезли из орбит.

У Дорчина отнялся язык. Ему удалось только выдавить из себя вместо вопроса какой-то звук. Женщина была удивлена не меньше. Взглянув на нее, Буркхардт понял, почему ему знаком ее голос. Это была та самая девушка, что представилась ему как Эприл Хорн.

Однако Дорчин быстро овладел собой.

— Это Буркхардт? — резко спросил он.

— Да, — ответила девушка.

Дорчин кивнул.

— Беру свои слова назад. Вы были правы. Эй, вы, Буркхардт! Чего вы хотите?

Свансон крикнул:

— Следите за ним! Может, у него есть второй револьвер.

— Тогда обыщите его, — распорядился Буркхардт. — Я скажу вам, Дорчин, чего мы хотим. Мы хотим, чтобы вы пошли с нами в ФБР и объяснили там, как вы умудрились похитить двадцать тысяч человек.

— Похитить? — фыркнул Дорчин. — Просто смешно. Уберите револьвер… так вы ничего не добьетесь!

Буркхардт с неумолимым видом потряс револьвером, как бы взвешивая его в руке.

— Я думаю, что добьюсь!

Казалось, Дорчин был взбешен и раздосадован, но, как ни странно, он не испугался.

— Проклятие… — проревел он, потом сбавил тон: — Послушайте, вы делаете большую ошибку. Я никого не похищал, поверьте мне!

— Я не верю вам, — резко отпарировал Буркхардт. — Почему я должен верить?

— Но это правда! Даю вам честное слово!

Буркхардт покачал головой.

— Можете давать свое слово ФБР. Там мы все выясним. А теперь — как нам отсюда выбраться?

Дорчин открыл было рот, чтобы возразить, но Буркхардт вскипел:

— Не становитесь на моем пути! Я не задумываясь убью вас! Неужели вы этого не понимаете? Два дня я был в аду, и вы ответите теперь за каждую секунду. Убить вас для меня одно удовольствие, мне нечего терять! Выведите нас отсюда!

Лицо Дорчина вдруг отупело. Казалось, он готов был уже выполнить требование Буркхардта, но белокурая девушка, которую он называл Дженет, стала между ним и револьвером.

— Пожалуйста! — упрашивала она Буркхардта. — Вы не понимаете. Вы не должны стрелять!

— Отойдите в сторону!

— Но, мистер Буркхардт…

Фраза так и осталась неоконченной. Дорчин бросился к двери. Буркхардт поднял револьвер. Девушка пронзительно завизжала и заслонила собой мужчину. Буркхардт нажал спуск. Он целился ниже, чтобы ранить, а не убить. Но его рука дрогнула, и пуля попала ей под ложечку.

Дорчина и след простыл; дверь за ним захлопнулась, слышно было, как он бежит — уже где-то далеко.

Буркхардт отшвырнул револьвер и подскочил к девушке.

Свансон стонал:

— Теперь нас прикончат, Буркхардт. О, зачем вы ото сделали? Мы могли бы выбраться. Мы должны были пойти в полицию. В сущности, нам ничего не стоило выбраться отсюда! Мы…

Буркхардт не слушал. Он опустился на колени около девушки. Она лежала, вытянувшись на спине, как-то странно раскинув руки. Крови не было, но лежать так, как она лежала, не мог бы ни один живой человек.

И все же она не была мертва.

Она не была мертва, однако Буркхардт, застывший около нее, подумал: «Но она и не живая».

Пульса не было, но вытянутые пальцы рук ритмично подрагивали. Не слышно было дыхания, но раздавался какой-то шипящий свист.

Открытые глаза смотрели на Буркхардта. В них нельзя было прочесть ни страха, ни страдания, в них была только глубокая жалость, более острая, чем жало осы. Ее губы искривились в мимолетной улыбке, и она прошептала:

— Не… беспокойтесь, мистер Буркхардт. Со мной… все в порядке.

Все еще стоя на коленях, Буркхардт откинулся назад, не сводя глаз с девушки. Там, откуда должна была течь кровь, виднелось чистое отверстие, пробитое в каком-то веществе, которое не было плотью, и в нем… виток тонкой золотисто-медной проволоки.

Буркхардт провел языком по пересохшим губам.

— Вы робот! — сказал он.

Девушка пыталась кивнуть головой, губы ее подергивались. Она прошептала:

— Да. И вы тоже.

V

Свансон, издав какой-то нечленораздельный звук, подошел к письменному столу, сел и уставился в стену. Буркхардт, сидя на полу рядом с разбитой куклой, только раскачивался из стороны в сторону. Он не находил слов.

Девушка с трудом произнесла:

— Мне… очень жаль, что все так случилось. — Красивые губы на гладком молодом лице, кривясь, растянулись в усмешку. Это было страшно. Наконец ей удалось совладать с ними. — Очень жаль, — повторила она. — Пуля попала как раз поблизости от нервного центра. Стало трудно… управлять этим телом.

Буркхардт машинально кивнул, как бы давая понять, что принимает извинения. Роботы. Теперь, когда он знал, все стало на свои места. Он вспомнил мистические предположения о гипнозе, или о марсианах, или о чем-нибудь еще более страшном… Глупости. Ведь существуют же роботы, созданные людьми. Как просто. И этим все объясняется.

В его распоряжении было сколько угодно доказательств. Завод-автомат с пересаженными мозгами… Почему не пересадить мозг человекообразному роботу и не придать ему черты лица и фигуру человека?

Мог ли Буркхардт догадаться, что он робот?

— Все мы, — сказал он, почти не сознавая, что говорит вслух. — Моя жена, и моя секретарша, и вы, и соседи. Со всеми нами одно и то же. Все мы…

— Нет. — Голос девушки окреп. — Не совсем одно и то же. Я сама, видите ли, захотела этого. Я… — теперь ее губы кривились уже не из-за нервных судорог. — Я была уродливой женщиной, мистер Буркхардт. Мне было уже под шестьдесят. Жизнь прошла мимо меня. И когда мистер Дорчин предложил мне начать новую жизнь в образе красивой девушки, я ухватилась за эту возможность. Поверьте мне, я ухватилась за это, несмотря ни на что. Мое тело из плоти и крови все еще живо… оно спит, пока я здесь. Я могу возвращаться в него. Но я никогда этого не делаю.

— А все остальные?

— С ними не так, мистер Буркхардт. Я работаю здесь, выполняю распоряжения мистера Дорчина; составляю таблицы результатов рекламных испытаний, наблюдаю за тем, как вы и другие живете по его указке. Я делаю это по своему выбору, а у вас выбора нет, потому что… потому что… все вы мертвы.

— Мертвы? — воскликнул Буркхардт; это был почти вопль.

Голубые глаза смотрели на него не мигая, и он знал, что это не ложь. Он проглотил слюну, невольно восхищаясь сложными механизмами, которые заставляют его глотать, потеть и есть.

Он сказал:

— Значит, взрыв, который мне снился…

— То был не сон. Вы правы — он был настоящий, и все из-за этого завода. Газгольдеры взлетели на воздух, и те, кто уцелел после взрыва, немного позже задохнулись. Но почти все погибли во время взрыва, двадцать одна тысяча человек. Вы умерли с ними, и этим воспользовался Дорчин.

— Проклятый кровопийца! — прошептал Буркхардт.

Перекошенные плечи подергивались с каким-то странным изяществом.

— Что ж, вы умерли. И вы, и все остальные стали такими, как хотелось Дорчину… целый город, прекрасный кусочек Америки. Мертвый мозг можно использовать так же легко, как и живой. Даже легче: мертвый не может сказать «нет». О, это потребовало труда и денег — весь город был в развалинах, — но полностью восстановить его не составило большого труда, в особенности потому, что не нужно было точно воспроизводить все детали.

Те из домов, где мозги обитателей были полностью разрушены, остались внутри пустыми, не были восстановлены и подвалы, от которых не требовалось слишком большого совершенства, и улицы, не имевшие существенного значения. Во всяком случае, все должно продолжаться только один день. Один и тот же день — 15 июня — снова и снова; и, если кому-нибудь это покажется странным, его открытие не успеет стать достоянием большого числа людей и повредить ценности испытаний, потому что в полночь все ошибки аннулируются.

Она попыталась улыбнуться.

— День 15 июня, мистер Буркхардт, — это сон, так как на самом деле вы этого дня никогда не переживали. Это подарок мистера Дорчина, сновидение, которое он посылает вам, а затем забирает обратно в конце дня, когда у него появятся все данные о том, на скольких из вас подействовал тот или иной вариант той или иной рекламы; и ремонтные бригады спустятся в туннель и пройдут через город, чтобы своими малюсенькими электронными шлангами смыть очередной сон, после чего он начинается сначала. И все происходит 15 июня…

Всегда 15 июня, потому что 14 июня было последним днем, в который каждый из вас может помнить себя живым. Иногда бригады кого-нибудь пропускают, как пропустили вас, потому что вы лежали под лодкой. Но это не имеет значения. Пропущенные сами выдают себя, если показывают, что помнят происходившее с ними… Но мозги тех из нас, кто работает на Дорчина, никто не промывает. Когда энергия выключается, мы засыпаем, как и вы. Однако, проснувшись, мы все помним. — Ее лицо дико исказилось. — Если бы я только могла забыть!

Буркхардт недоверчиво произнес:

— И все для того, чтобы продавать товары! Это должно стоить миллионы!

Женщина-робот ответила:

— Совершенно верно. Но и Дорчин заработал миллионы. И это еще не все. Если он найдет слова, которые заставят людей действовать, вы думаете, он на этом остановится? Вы думаете…

Дверь открылась, и она не кончила фразы. Буркхардт заметался. Вспомнив о бегстве Дорчина, он поднял с пола револьвер.

— Не стреляйте, — спокойно приказал вошедший.

То был не Дорчин, а еще один робот, не замаскированный с помощью пластмасс и косметики, а неприкрыто блестевший. Он сказал металлическим голосом:

— Забудьте обо всем, Буркхардт. Вы ничего не добьетесь. Дайте мне револьвер, пока вы не натворили еще каких-нибудь бед. Сейчас же дайте его мне.

Туловище этого робота отливало сталью. Буркхардт гневно закричал. Он вовсе не был уверен, что пули могут пробить это существо или нанести ему большой вред, если даже и пробьют. Но все же он хотел попытаться…

Вдруг позади него послышалось какое-то хныканье и возня; это был Свансон, от страха впавший в истерику. Он накинулся на Буркхардта и сбил его с ног; револьвер при этом отлетел в сторону.

— Пожалуйста! — запинаясь, умолял Свансон, простершись перед стальным роботом. — Он чуть не убил вас… Пожалуйста, не бейте меня! Разрешите мне работать на вас, как эта девушка. Я буду делать все, что вы скажете…

Голос робота произнес:

— Мы не нуждаемся в вашей помощи.

Он сделал два четких шага, остановился около револьвера и, отшвырнув его ногой, оставил лежать на полу.

Раненый белокурый робот сказал без всякого выражения:

— Кажется, я недолго протяну, мистер Дорчин.

— Отключитесь, если надо, — ответил стальной робот.

Буркхардт удивленно заморгал.

— Но ведь вы не Дорчин!

Стальной робот взглянул на него глубоко запавшими глазами.

— Я Дорчин, — сказал он. — Но не из плоти и крови… В настоящий момент я пользуюсь этим телом. Не думаю, чтобы ему был опасен ваш револьвер. Тело другого робота было уязвимым. Но не пора ли вам прекратить эту бессмыслицу? Я не хотел бы причинять вам вред, вы слишком дорого стоите. Не присядете ли вы и не дадите ли возможность ремонтной бригаде привести вас в порядок?

Свансон продолжал ползать по полу.

— Вы… вы не накажете нас?

У стального робота не было лица, которое могло что-либо выражать, но в его голосе прозвучало удивление.

— Накажу вас? — повторил он уже громче. — Но как?

Свансон вздрогнул, словно от удара кнутом, но Буркхардт вспылил:

— Приводите его в порядок, если он разрешит вам, но не меня! Вам придется причинить мне уйму вреда, Дорчин. Мне нет дела до того, сколько я стою и сколько труда потребуется, чтобы снова собрать меня. Я сейчас выйду в эту дверь. Если вы захотите остановить меня, вам придется меня убить. Иначе не остановите!

Робот чуть приблизился, и Буркхардт, занеся ногу, невольно замер. Он стоял, балансируя и качаясь, готовый к смерти, готовый к нападению, готовый ко всему, что бы ни случилось.

Готовый ко всему, кроме того, что случилось на самом деле. Стальное туловище робота отступило в сторону, став между Буркхардтом и револьвером, но больше не загораживая двери.

— Идите, — предложил робот. — Никто вас не задерживает.

За дверью Буркхардт остановился. Со стороны Дорчина было безумием отпустить его! Был ли Буркхардт роботом или человеком из плоти, жертвой или облагодетельствованным, ничто не помешает ему пойти в ФБР или в любое стоящее на страже закона учреждение, какое ему удастся найти за пределами синтетического царства Дорчина, и рассказать там свою историю. Разумеется, корпорация, платящая Дорчину за результаты испытаний, не имеет понятия о тех вурдалачьих приемах, которыми он пользуется; Дорчин должен скрывать их от нее, так как малейшая огласка положила бы им конец. Выход отсюда, возможно, означает смерть… Но в это мгновение смерть не страшила Буркхардта.

В коридоре никого не было. Буркхардт отыскал окно и выглянул наружу. Перед ним лежал Тайлертон — город-суррогат, казавшийся, однако, таким реальным и знакомым, что Буркхардт был почти готов принять все происшедшее за сон. И все же это был не сон. В глубине души он знал это, так же как знал, что ничто в Тайлертоне не может теперь помочь ему.

Но как отсюда выйти? У него ушло четверть часа на поиски дороги, он искал ее, крадучись, обходя коридоры, прячась, когда ему мерещились чьи-то шаги, — сознавая в то же время, что он скрывается напрасно, так как Дорчин, несомненно, осведомлен о каждом его движении. Но никто не остановил его, и вот он увидел дверь.

Изнутри это была довольно простая дверь. Но, когда он открыл ее и переступил порог, его взору предстало зрелище не похожее ни на что виденное им когда-либо раньше.

Прежде всего его поразил свет — сверкающий, неправдоподобный, ослепительный свет. Щурясь, Буркхардт испуганно смотрел по сторонам. Он стоял на выступе из гладкого полированного металла. Меньше чем в десятке шагов уступ круто обрывался; Буркхардт не решался приблизиться к краю, но даже оттуда, где он стоял, было видно, что перед ним бездонная пропасть. По обе стороны от него до самого горизонта в ярком свете простиралась бездна.

Не удивительно, что Дорчин так легко дал ему свободу! Идти было некуда… Но как невероятна эта фантастическая бездна, как немыслима эта сотня белых, слепящих солнц, висящих над ней!

Голос рядом с ним вопросительно произнес:

— Буркхардт?

И раскаты эха повторили его имя, мягко перекатываясь в бездне у его ног.

Буркхардт облизал губы.

— Д…да? — прохрипел он.

— Это Дорчин. На этот раз не робот, а Дорчин из плоти и крови, — я говорю с вами в переносной микрофон. Ну, теперь вы видели, Буркхардт? Теперь вы будете благоразумны и отдадитесь в руки ремонтных бригад?

Буркхардт стоял, парализованный ужасом. Одна из движущихся гор, залитая ослепительным светом, приближалась к нему.

Она возвышалась на сотню метров над его головой; он пристально смотрел на ее вершину, беспомощно щурясь на свет.

Она была похожа на…

Невозможно!

Громкоговоритель около двери произнес:

— Буркхардт?

Но он был не в силах ответить.

Послышался тяжелый сочувственный вздох.

— Я вижу, вы наконец поняли, — произнес голос. — Идти некуда. Теперь вы это знаете. Я мог бы и раньше сказать вам, но вы, вероятно, не поверили бы мне, так что для вас было лучше увидеть самому. В конце концов, Буркхардт, почему я должен восстановить город в точности таким, каким он был раньше? Я деловой человек; я подсчитываю расходы. Если вещь должна быть натуральной величины, я такой ее и сооружаю. Но в данном случае в этом нет никакой необходимости.

Буркхардт беспомощно смотрел, как с возвышавшейся перед ним горы к нему осторожно спускалась небольшая скала. Она была длинная и темная, и на ее конце мерцало что-то белое, белые пятна пальцев…

— Бедный маленький Буркхардт, — монотонно пропел громкоговоритель, и эхо загрохотало в огромной бездне, которая была всего лишь лабораторией.

— Каким это должно быть потрясением для вас — понять, что вы живете в городе, построенном на столе!

VI

Утром 15 июня Гай Буркхардт проснулся от собственного крика.

Это был чудовищный, непостижимый сон, полный неописуемых ужасов. Ему приснились взрывы и туманные, нечеловеческие фигуры.

Он вздрогнул и открыл глаза.

За окном его спальни завывал голос, во сто крат усиленный громкоговорителем.

Буркхардт, ковыляя, подошел к окну и стал смотреть на улицу. Воздух был прохладен не по сезону — скорее октябрь, чем июнь; но улица имела вполне обычный вид, если не считать грузовика с громкоговорящей установкой, который въехал на край тротуара за полквартала от их дома. Рупоры ревели:

— Вы трус? Вы дурак? Вы собираетесь допустить, чтобы политические мошенники украли у вас страну? НЕТ! Вы собираетесь примириться еще с четырьмя годами взяточничества и преступлений? НЕТ! Вы будете всегда и всюду голосовать за кандидатов Федеральной партии?

— ДА! Конечно, вы это сделаете!

Громкоговоритель то визжит, то уговаривает, угрожает, просит, льстит… но голос его все звучит и звучит — целый день, беспрестанно повторяющийся день 15 июня.

Перевод В. Ровинского

АЙЗЕК АЗИМОВ

ВСЕ ГРЕХИ МИРА

Главные отрасли промышленности Земли работали на Мултивак — исполинскую вычислительную машину, которая за пятьдесят лет выросла до невиданных размеров и, заполнив Вашингтон с его предместьями, протянула бесчисленные щупальца во все большие и малые города мира.

Целая армия гражданских служащих непрерывно снабжала Мултивак информацией, другая армия уточняла и интерпретировала получаемые от него данные. Корпус инженеров поддерживал порядок во внутренностях машины, а рудники и заводы выбивались из сил, стараясь, чтобы резервные фонды бесперебойно пополнялись безупречными запасными деталями.

Мултивак управлял экономикой Земли и оказывал помощь науке. И, что важнее всего, он служил справочным центром, источником любых сведений о любом жителе земного шара. Помимо всего прочего, Мултивак должен был ежедневно обрабатывать данные о четырех миллиардах людей, населяющих Землю, и экстраполировать эти данные на сутки вперед.

Каждый из многочисленных Отделов контроля и управления получал от Мултивака сведения, соответствующие его профилю, а потом уже в виде суммарного отчета они поступали в Вашингтон, в Центральный совет контроля и управления.

Уже четвертую неделю Бернард Галлимен занимал пост председателя Центрального совета контроля и управления (председатель избирался на год). Он настолько свыкся с утренними отчетами, что они больше не пугали его. Как обычно, отчет представлял собой стопу бумаг толщиной около пятнадцати сантиметров. Галлимен уже знал, что от него и не требуется читать все подряд (ни один человек не в силах был бы это делать). Но заглянуть в них было все-таки любопытно.

Как всегда, в отчете находился и список предугадываемых преступлений: всякого рода мошенничества, кражи, нарушения общественного порядка, непредумышленные убийства, поджоги. Галлимен поискал глазами единственный интересующий его заголовок и ужаснулся, найдя его в отчете. Затем ужаснулся еще больше, увидев против заголовка цифру два. Да, не один, а целых два, два случая убийства первой категории! За все то время, что он был председателем, ему еще не встречалось два предполагаемых убийства за один день.

Он ткнул пальцем в кнопку двухсторонней внутренней связи и стал ждать, когда на экране видеофона появится гладко выбритое лицо главного координатора.

— Али, — сказал Галлимен, — сегодня два убийства первой категории. Что это значит? Возникла какая-нибудь необычная проблема?

— Нет, сэр. — Смуглое лицо с черными проницательными глазами показалось Галлимену неспокойным. — В обоих случаях выполнение весьма мало вероятно.

— Знаю, — ответил Галлимен. — Я заметил, что вероятность в обоих случаях не превышает пятнадцати процентов. Все равно, репутацию Мултивака надо поддержать. Он фактически ликвидировал преступления, а общественность судит об этом по количеству убийств первой категории, — это преступление, как известно, самое эффектное.

Али Отман кивнул.

— Да, сэр, я вполне это сознаю.

— Надеюсь, вы сознаете также, что, пока я занимаю этот пост, ни одно подобное убийство не должно иметь места. Если проскочит любое другое преступление, я готов посмотреть на это сквозь пальцы. Но если кто-нибудь совершит убийство первой категории, я с вас шкуру спущу. Поняли?

— Да, сэр. Подробные анализы потенциальных убийств уже переданы в районные учреждения по месту ожидаемых преступлений. Потенциальные преступники и жертвы находятся под наблюдением. Я еще раз подсчитал вероятность осуществления убийств — она уже понижается.

— Отлично, — произнес Галлимен и отключился.

Он вернулся к списку, но его не оставляло неприятное ощущение, что, пожалуй, он взял чересчур начальнический тон. Что делать, с этими постоянными служащими приходится проявлять строгость, чтобы они не вообразили, будто заправляют решительно всем, включая председателя. Особенно Отман, он работает с Мултиваком с того времени, когда оба они были еще совсем молодыми. У него такой вид, будто Мултивак — его собственность. Есть от чего прийти в бешенство…

Для Галлимена ликвидация преступлений первой категории была вопросом его политической карьеры. До сих пор ни у одного председателя не обходилось без того, чтобы в то или иное время в каком-нибудь уголке Земли не произошло убийство. Предыдущий председатель подошел к концу срока с восемью убийствами — на три больше (больше — подумать страшно), чем при его предшественнике.

Галлимен твердо решил, что на его счету не окажется ни одного. Он будет первым председателем без единого убийства за весь срок. Если к этому добавить еще благоприятное общественное мнение, то…

Остальную часть отчета он едва пробежал. Подсчитал мимоходом, что в списке стояло по меньшей мере 2000 предполагаемых случаев нанесения побоев женам. Несомненно, не все случаи удастся предотвратить. Возможно, процентов тридцать и будет осуществлено. Но таких случаев неизменно становилось все меньше и меньше, а выполнить задуманное удавалось все реже и реже.

Мултивак лишь пять лет назад присоединил нанесение побоев женам к числу предугадываемых преступлений, и далеко не каждый мужчина успел привыкнуть к мысли, что, если ему придет в голову поколотить свою жену, это будет известно заранее. По мере того как эта мысль станет укореняться в сознании общества, женщинам будет доставаться все меньше тумаков, а в конце концов они и вовсе перестанут их получать.

Нанесение побоев мужьям тоже фигурировало в отчете, правда в небольшом количестве.

Али Отман отключился, но продолжал сидеть, не сводя глаз с экрана, на котором уже исчезла лысая голова Галлимена и его двойной подбородок. Затем перевел взгляд на своего помощника Рейфа Лими и сказал:

— Так как же нам быть?

— Не спрашивайте. И он еще беспокоится из-за каких-то двух пустяковых убийств, когда…

— Мы отчаянно рискуем, взявшись уладить это собственными силами. Но, если мы ему скажем, его от ярости хватит удар. Этим выборным деятелям приходится все время думать о своей шкуре. Галлимен непременно вмешается и все испортит.

Лими кивнул и прикусил толстую нижнюю губу.

— Да, но что если мы дадим маху? Это, знаете, будет грозить концом света.

— Если мы дадим маху, тогда не все ли равно, что будет с нами? Нас просто втянет во всеобщую катастрофу. — И добавил уже бодрее: — Черт побери, как-никак вероятность не выше двенадцати и трех десятых процента. В любом другом случае, кроме, пожалуй, убийства, мы дали бы вероятности немного возрасти, прежде чем принимать те или иные меры. Ведь не исключено и самопроизвольное исправление.

— Вряд ли на это стоит рассчитывать, — суховато заметил Лими.

— Да я и не рассчитываю. Просто констатирую факт. Во всяком случае, при той степени вероятности, какая наблюдается сейчас, я предлагаю ограничиться простым наблюдением. Подобные преступления не задумывают в одиночку, где-то должны быть сообщники.

— Но Мултивак никого не назвал.

— Знаю. Но все же… — он не закончил фразы.

Так они сидели и изучали подробности того преступления, которое не было включено в список, врученный Галлимену. Преступления во сто крат более страшного, чем убийство первой категории. Преступления, на которое за всю историю Мултивака не отваживался ни один человек. И мучительно думали, как им поступить.

Бен Мэннерс считал себя самым счастливым из всех шестнадцатилетних подростков Балтимора. Возможно, он преувеличивал. Но зато уж наверняка он был одним из самых счастливых и самых взбудораженных.

Он входил в горстку тех, кого допустили на галереи стадиона во время торжественного приведения к присяге восемнадцатилетних. Присягу должен был давать его старший брат, и их родители заранее заказали билеты на церемонию и позволили сделать то же Бену. Но, когда Мултивак стал отбирать гостей, как ни странно, из всей семьи Мэннерсов его выбор пал именно на Бена.

Через два года Бену и самому предстояло присягать, но наблюдать, как это делает старший брат, Майкл Мэннерс, было почти так же интересно. Родители тщательно проследили за процедурой одевания Бена, чтобы представитель семьи не ударил в грязь лицом. Потом отправили, снабдив уймой наставлений для Майкла, который уехал из дому несколько дней назад, чтобы пройти предварительный врачебный и неврологический осмотр.

Стадион находился на окраине города. Бена, которого распирало от сознания своей значительности, провели на место. Ниже, ряд за рядом, сидели сотни и сотни восемнадцатилетних (мальчики направо, девочки налево) — все были из второго округа Балтимора. В разное время года подобные торжества проходили по всей Земле, но здесь был родной Балтимор, и, конечно, это самое главное торжество. Где-то там, внизу, сидел и Майкл, брат Бена.

Бен обводил взглядом затылки, надеясь высмотреть брата. Разумеется, это ему не удалось. Но тут на высокий помост, установленный перед трибунами, поднялся человек, и Бен перестал вертеть головой, приготовившись слушать.

Человек заговорил:

— Добрый день, участники торжества и гости. Я — Рэндолф Хоч. В этом году я отвечаю за балтиморские церемонии. С их участниками я уже неоднократно встречался в ходе врачебных и неврологических исследований. Большая часть задач выполнена, но главное еще впереди. Личность дающего присягу должна быть зарегистрирована Мултиваком.

Ежегодно эту процедуру приходится разъяснять молодежи, достигающей совершеннолетия. До сих пор, — он обращался теперь только к сидящим перед ним и перестал смотреть на галерею, — вы не были взрослыми людьми, не были личностями в глазах Мултивака, если только по какому-то особому поводу кого-либо из вас не выделяли как личность ваши родители или правительство.

До сих пор, когда приходило время ежегодного обновления информации о населении, необходимые сведения о вас давали ваши родители. Теперь настала пора, когда вы должны взять эту обязанность на себя. Это большая честь, но и большая ответственность. Ваши родители рассказали нам, в какой школе вы учились, какими болезнями болели, каковы ваши привычки — словом, массу подробностей. Но вы поведаете нам сейчас гораздо больше: ваши сокровенные мысли, ваши тайные, никому не известные поступки.

Поначалу это нелегко, даже тягостно, но это необходимо сделать. Тогда Мултивак сможет дать исчерпывающий анализ каждого из вас. Мултиваку будут ясны не только все ваши поступки и желания, но он даже сможет с достаточной точностью предугадывать многие из них.

И благодаря всему этому Мултивак станет охранять вас. Если вам будет грозить несчастье, Мултивак узнает об этом заранее. Если кто-нибудь задумает против вас недоброе, это станет известно. Если вы задумаете недоброе, он тоже будет знать, и вас вовремя остановят, так что не возникнет необходимости применять наказание.

Располагая сведениями обо всех вас, Мултивак поможет человечеству управлять экономикой и использовать законы Земли для всеобщего блага. Если вас будет мучить какой-нибудь личный вопрос, вы придете с ним к Мултиваку, и он вам поможет.

Сейчас вам придется заполнить много анкет. Тщательно продумывайте ответы, чтобы они были как можно точнее. Пусть вас не останавливает стыд или осторожность. Никто, кроме Мултивака, никогда не узнает о ваших ответах, если только не придется ознакомиться с ними, для того чтобы охранять вас. Но и тогда они станут известны только специальным уполномоченным.

Вам, может быть, захочется кое-где извратить правду. Не делайте этого. Мы все равно обнаружим обман. Все ваши ответы, взятые вместе, создадут определенную картину. Если некоторые из ответов не будут правдивы, они выпадут из общей картины, и Мултивак выявит это. Если все ответы будут неправильны, полупится искаженное представление о человеке, и Мултивак без труда изобличит обман. Поэтому говорите только правду.

Но вот все было закончено: заполнение анкет, последующие церемонии, речи. И тогда Бен, стоя на цыпочках, все-таки увидел Майкла: тот все еще держал в руках одежду, которая была на нем во время «парада совершеннолетних». Братья радостно кинулись друг к другу.

Поужинав, они отправились по скоростной автостраде домой, оживленные, взбудораженные событиями дня.

Они совсем не были подготовлены к тому, что ожидало их дома. Оба были ошеломлены, когда перед входной дверью их остановил бесстрастный молодой человек в форме, когда у них потребовали документы, прежде чем впустить в родной дом, когда они увидели родителей, с потерянным видом одиноко сидящих в столовой.

Джозеф Мэннерс постарел за один день, глаза у него глубоко запали. Он недоумевающе посмотрел на сыновей и сказал:

— По-видимому, я под домашним арестом.

Бернард Галлимен не стал читать отчета целиком. Он прочел только сводку, и она бесконечно обрадовала его.

Для всех людей стала привычной мысль, что Мултивак способен предугадать совершение серьезных преступлений. Люди знали, что агенты Отдела контроля и управления окажутся на месте преступления раньше, чем оно будет совершено. Они усвоили, что любое преступление неизбежно повлекло бы за собой наказание. И постепенно у них выработалось убеждение, что нет никаких способов перехитрить Мултивак.

В результате редкостью стали даже преступные умыслы. По мере того как преступления замышлялись все реже, а емкость памяти Мултивака становилась все больше, к списку предугадываемых преступлений присоединялись более мелкие проступки, число которых в свою очередь все уменьшалось.

И вот недавно Галлимен приказал выяснить, способен ли Мултивак заняться еще и проблемой предугадывания заболеваний, и выяснить это, естественно, должен был сам Мултивак. Тогда внимание врачей можно было бы обратить на тех пациентов, которым в следующем году грозит опасность заболеть диабетом, раком или туберкулезом.

Береженого, как известно…

Отчет был очень благоприятным.

Наконец получили список возможных преступлений на этот день — опять-таки ни одного убийства первой категории!

В приподнятом настроении Галлимен вызвал Али Отмана.

— Отман, каково среднее число преступлений в ежедневном списке за истекшую неделю, если сравнить его с первой неделей моего председательства?

Оказалось, что среднее число снизилось на восемь процентов. Галлимен почувствовал себя на седьмом небе. От него это, правда, не зависит, но ведь избиратели этого не знают. Он благословлял судьбу за то, что ему посчастливилось вступить в должность в удачную эпоху, в самый расцвет деятельности Мултивака, когда даже от болезней можно укрыться под защитой его всеобъемлющего опыта.

Галлимен сделает на этом карьеру.

Отман пожал плечами.

— Как видите, он счастлив.

— Когда же мы ему все выложим? — спросил Лими. — Мы установили наблюдение за Мэннерсом — и вероятность возросла, а домашний арест дал новый скачок.

— Что я, сам не знаю? — раздраженно ответил Отман. — Мне не известно только одно: отчего такое происходит.

— Может быть, как вы и предполагали, дело в сообщниках? Мэннерс попался, вот остальные и понимают, что нужно нанести удар сразу либо никогда.

— Как раз наоборот. Из-за того, что один у нас в руках, остальные должны разбежаться кто куда. Кстати, почему Мултивак никого не назвал?

Лими пожал плечами.

— Так что же, скажем Галлимену?

— Подождем еще немного. Вероятность пока — семнадцать и три десятых процента. Сначала попытаемся принять более решительные меры.

Элизабет Мэннерс сказала младшему сыну:

— Иди к себе, Бен.

— Но что случилось, ма? — прерывающимся голосом спросил Бен, убитый тем, что этот чудесный день завершился такими невероятными событиями.

— Прошу тебя!

Он неохотно вышел из комнаты, топая ногами, поднялся по лестнице, потом бесшумно спустился обратно.

А Майкл Мэннерс, старший сын, новоиспеченный взрослый мужчина и надежда семьи, повторил точно таким же тоном, что и брат:

— Что случилось?

Джо Мэннерс ответил ему:

— Бог свидетель, сын мой, не знаю. Я не сделал ничего дурного.

— Ясно, не сделал. — Майкл в недоумении взглянул на своего тщедушного кроткого отца. — Они, наверно, явились сюда из-за того, что ты что-то задумал.

— Ничего я не задумывал.

Тут вмешалась возмущенная миссис Мэннерс:

— О чем ему надо было думать, чтобы заварилось такое? — Она повела рукой, указывая на цепь охранников вокруг дома. — Когда я была маленькой, помню, отец моей подруги служил в банке. Однажды ему позвонили и велели не трогать денег. Он так и сделал. Денег было пятьдесят тысяч долларов. Он вовсе не брал их. Только подумывал, не взять ли. В те времена все делалось не так тихо, как теперь. История вышла наружу, и я тоже услышала о ней.

— Но я хочу сказать вот что, — продолжала она, заламывая руки, — тогда речь шла о пятидесяти тысячах. Пятьдесят тысяч долларов… И тем не менее они всего-навсего позвонили тому человеку. Один телефонный звонок — и все. Что же такое мог задумать ваш отец, ради чего стоило бы присылать больше десятка охранников и изолировать наш дом от всего мира?

В глазах Джо Мэннерса застыла боль. Он произнес:

— Клянусь вам, у меня и в мыслях не было никакого преступления, даже самого незначительного.

Майкл, исполненный сознания своей новоприобретенной мудрости совершеннолетнего, сказал:

— Может, тут что-нибудь подсознательное, па? Наверно, ты затаил злобу против своего начальника.

— И потому хочу его убить? Нет!

— И они не говорят, в чем дело, па?

— Нет, не говорят, — опять вмешалась мать. — Мы спрашивали. Я сказала, что одним своим присутствием они губят нас в глазах общества. Они по крайней мере могли бы сказать, в чем дело, чтобы мы сумели защищаться, объяснить.

— А они не говорят?

— Не говорят.

Майкл стоял, широко расставив ноги, засунув руки глубоко в карманы. Он обеспокоенно произнес:

— Слушай, ма, Мултивак никогда не ошибается.

Отец беспомощно уронил руку на подлокотник дивана.

— Говорю тебе, я не думаю ни о каком преступлении.

Дверь без стука открылась, и в комнату энергичным, уверенным шагом вошел человек в форме. Лицо его было холодно и официально.

— Вы Джозеф Мэннерс?

Джо Мэннерс поднялся.

— Да. Что вы еще от меня хотите?

— Джозеф Мэннерс, по распоряжению правительства вы арестованы. — И он показал удостоверение офицера Отдела контроля и управления. — Я вынужден просить вас отправиться со мной.

— Но почему? Что я сделал?

— Я не уполномочен обсуждать этот вопрос.

— Допустим даже, что я задумал преступление, нельзя арестовать за одну только мысль о нем. Для этого я должен действительно совершить преступление. Иначе арестовать нельзя. Это противоречит закону.

Но агент оставался глух ко всем доводам.

— Вам придется отправиться со мной.

Миссис Мэннерс вскрикнула и, упав на диван, истерически зарыдала.

У Джозефа Мэннерса не хватило смелости оказать прямое сопротивление агенту — это значило бы нарушить законы, к которым его приучали всю жизнь. Но все же он стал упираться, и офицеру пришлось, прибегнув к силе, тащить его за собой. Голос Мэннерса был слышен даже за дверью:

— Скажите мне, в чем дело? Только скажите. Если бы я знал… Это убийство? Скажите, предполагают, что я замышляю убийство?

Дверь захлопнулась. Побледневший Майкл Мэннерс совсем по-детски, растерянно поглядел сперва на дверь, а потом на плачущую мать.

Стоявший за дверью Бен Мэннерс внезапно почувствовал себя главой семьи и решительно сжал губы, твердо зная, как ему поступить.

Если Мултивак отнимал, то он мог и давать. Только сегодня Бен присутствовал на торжестве. Он слышал, как тот человек, Рэндолф Хоч, рассказывал про Мултивак и про то, что он может делать. Он отдает приказания правительству и в то же время не игнорирует простых людей и выручает их, когда они обращаются к нему за помощью. Любой может просить помощи у Мултивака, а любой — это значит и Бен. Ни матери, ни Майклу не удержать его. У него есть немного денег из тех, что были ему даны на сегодняшний праздник. Если позднее они хватятся его и будут волноваться, — что ж, ничего не поделаешь. Сейчас для него на первом месте отец.

Он вышел с черного хода. Караульный в дверях проверил документы и пропустил его.

Гарольд Куимби заведовал сектором жалоб на балтиморской подстанции Мултивака. Этот отдел гражданской службы Куимби считал самым важным. Отчасти он был, пожалуй, прав; во всяком случае, когда Куимби рассуждал на эту тему, почти никто не мог остаться равнодушным.

Во-первых, как сказал бы Куимби, Мултивак, по сути дела, вторгается в частную жизнь людей. Приходится признать, что последние пятьдесят лет мысли и побуждения человека больше не принадлежат ему одному, в душе у него нет таких тайников, которые можно было бы скрыть. Но человечеству требуется что-то взамен утраченного. Конечно, мы живем в условиях материального благополучия, покоя и безопасности, но все-таки эти блага — нечто обезличенное. Каждый мужчина, каждая женщина нуждаются в каком-то личном вознаграждении за то, что они доверили Мултиваку свои тайны. И все получают это вознаграждение. Ведь каждый имеет доступ к Мултиваку, которому можно свободно доверить все личные проблемы и вопросы, без всякого контроля и помех, и буквально через несколько минут получить ответ.

В любой нужный момент в эту систему вопросов — ответов вовлекались пять миллионов цепей из квадрильона цепей Мултивака. Может быть, ответы и не всегда бывали абсолютно верны, но они были лучшими из возможных, и каждый спрашивающий знал, что это лучший из возможных ответов, и целиком на него полагался. А это было главное.

Отстояв в медленно двигавшейся очереди (на лице каждого мужчины и каждой женщины отражалась надежда, смешанная со страхом, или с волнением, или даже с болью, но всегда по мере приближения к Мултиваку надежда одерживала верх), Бен наконец подошел к Куимби.

Не поднимая глаз, Куимби взял протянутый ему заполненный бланк и сказал:

— Кабина 5-Б.

Тогда Бен спросил:

— А как задавать вопросы, сэр?

Куимби с некоторым удивлением поднял голову. Подростки, как правило, не пользовались службой Мултивака. Он добродушно сказал:

— Приходилось когда-нибудь это делать, сынок?

— Нет, сэр.

Куимби показал модель, стоявшую у него на столе.

— Там будет такая штука. Видишь, как она работает? В точности, как пишущая машинка. Ничего не пиши от руки, пользуйся клавишами. А теперь иди в кабину 5-Б. Если понадобится помощь, просто нажми красную кнопку — кто-нибудь придет. Направо, сынок, по этому проходу.

Он следил за мальчиком, пока тот не скрылся, потом улыбнулся. Еще не было случая, чтобы кого-нибудь не допустили к Мултиваку. Конечно, всегда находятся людишки, которые задают нескромные вопросы о жизни своих соседей или о разных известных лицах. Юнцы из колледжей пытаются перехитрить преподавателей или считают весьма остроумным огорошить Мултивак, поставив перед ним парадокс Рассела о множестве всех множеств, не содержащих самих себя в качестве своего элемента.[3]

Но Мултивак может справиться со всем этим сам. Помощь ему не требуется. Кроме того, все вопросы и ответы регистрируются и добавляются к совокупности сведений о каждом отдельном индивидууме. Любой, даже самый пошлый или самый дерзкий вопрос, поскольку он отражает индивидуальность спрашивающего, идет на пользу, помогая Мултиваку познавать человечество.

Подошла очередь пожилой женщины, изможденной, костлявой, с испуганным выражением в глазах, и Куимби занялся ею.

Али Отман мерял шагами свой кабинет, с каким-то отчаянием вдавливая каблуки в ковер.

— Вероятность все еще растет. Уже двадцать два и четыре десятых процента! Проклятье! Джозеф Мэннерс арестован и изолирован, а вероятность все поднимается!

Он обливался потом.

Лими отвернулся от видеофона.

— Признание до сих пор не получено. Сейчас Мэннерс проходит психические испытания, но никаких признаков преступления нет. Похоже, что он говорит правду.

— Выходит, Мултивак сошел с ума? — возмутился Отман.

Зазвонил другой аппарат. Отман обрадовался передышке. На экране возникло лицо агента Отдела контроля и управления.

— Сэр, будут ли какие-нибудь новые распоряжения относительно Мэннерсов? Или им можно по-прежнему приходить и уходить?

— Что значит «по-прежнему»?

— В первоначальных инструкциях речь шла только о домашнем аресте Джозефа Мэннерса. Остальные члены семьи не упоминались, сэр.

— Ну так распространите приказ на остальных до получения других инструкций.

— Тут есть некоторое осложнение, сэр. Мать и старший сын требуют сведений о младшем сыне. Он исчез, и они утверждают, что его арестовали. Они хотят идти в Главное управление наводить справки.

Отман нахмурился и произнес почти шепотом:

— Младший сын? Сколько ему?

— Шестнадцать, сэр.

— Шестнадцать, и он исчез. Где он, неизвестно?

— Ему разрешили покинуть дом, сэр, так как не было приказа задержать его.

— Ждите у аппарата.

Отман, не разъединяя связи, выключил экран. Вдруг он обеими руками схватился за голову и застонал:

— Идиот! Какой идиот!

Лими оторопел.

— Что за черт?

— У арестованного есть шестнадцатилетний сын, — выдавил из себя Отман. — А это значит, что сын как несовершеннолетний еще не зарегистрирован Мултиваком отдельно, а только вместе с отцом, в отцовских документах. — Он с яростью взглянул на Лими. — Каждому человеку известно, что до восемнадцати лет подростки сами не заполняют анкеты для Мултивака, это делают за них отцы. Разве я об этом не знаю? Разве вы не знаете?

— Вы хотите сказать, что Мултивак имел в виду не Джо Мэннерса?

— Мултивак имел в виду младшего сына, а теперь мальчишка исчез. Вокруг дома стена из наших агентов, а он преспокойно выходит из дому и отправляется сами знаете по какому делу.

Он резко повернулся к видеофону, к которому все еще был подключен агент Отдела контроля и управления. Минутная передышка позволила Отману взять себя в руки и принять уверенный, невозмутимый вид. Не к чему было закатывать истерику на глазах у агента, хотя Отману, может, и полезно было бы дать выход бушевавшей внутри буре. Он сказал:

— Установите, где находится младший сын. Пошлите всех ваших людей. Если понадобится, привлеките всех жителей округа. Я дам соответствующие приказания. Вы обязаны во что бы то ни стало найти мальчика.

— Слушаю, сэр.

Отключившись, Отман приказал:

— А теперь проверьте вероятность, Лими.

Через несколько минут Лими произнес:

— Упала до девятнадцати и шести десятых. Упала.

Отман вздохнул с облегчением.

— Наконец-то мы на правильном пути.

Бен Мэннерс сидел в кабине 5-Б и медленно выстукивал: «Меня зовут Бенджамен Мэннерс, мой номер МБ71833412. Мой отец, Джозеф Мэннерс, арестован, но мы не знаем, какое преступление он замышляет. Как нам помочь ему?»

Он кончил и принялся ждать. В свои шестнадцать лет он уже понимал, что где-то там внутри его слова циркулируют по цепям сложнейшей из систем, когда-либо созданных человеком, понимал, что триллион данных сольются в единое целое, из него Мултивак извлечет наилучший ответ и тем самым поможет Бену.

Машина щелкнула, из нее выпала карточка — длинный-предлинный ответ. Начинался он так: «Немедленно отправляйся скоростным транспортом в Вашингтон. Сойди у Коннектикут-авеню. Там увидишь здание, найди особый вход с надписью «Мултивак», где стоит часовой. Скажи часовому, что ты нарочный, к доктору Трамбулу, он пропустит тебя. Оказавшись в коридоре, иди по нему, пока не очутишься у небольшой двери с табличкой «Внутренние помещения». Войди и скажи людям, которые там окажутся: «Донесение доктору Трамбулу». Тебя пропустят. Иди прямо…»

И так далее и так далее. Бен пока не понимал, какое это имеет отношение к его вопросу, но он безгранично верил в Мултивак. И он бегом бросился к вашингтонской автостраде.

Поиски Бена Мэннерса привели агентов Отдела контроля и управления на балтиморскую станцию Мултивака через час после того, как Бен ее покинул. Гарольд Куимби оробел, оказавшись в центре внимания такого количества важных особ, и все из-за шестнадцатилетнего мальчишки.

— Да, мальчик здесь был, — подтвердил он, — но куда он девался, не известно. Не мог же я знать, что его разыскивают. Мы принимаем всех, кто приходит. Да, конечно, получить запись вопроса и ответа можно.

Едва взглянув на запись, они, не теряя времени, передали ее по телевидению в Центральное управление,

Отман прочел ее, закатил глаза и лишился чувств, Его быстро привели в себя, и он сказал слабым голосом:

— Мальчика нужно перехватить. Сделайте для меня копию ответа Мултивака. Больше тянуть нельзя, я должен немедленно связаться с Галлименом.

Бернард Галлимен никогда не видел Али Отмана таким взволнованным. И теперь, взглянув в безумные глаза координатора, почувствовал, как по его спине пробежал холодок.

Он пробормотал, заикаясь:

— Что вы хотите сказать? Что может быть хуже убийства?

— Много хуже, чем простое убийство.

Галлимен побледнел.

— Вы имеете в виду убийство одного из важных государственных деятелей? («А что, если это я сам…» — пронеслось у него в голове.)

Отман кивнул.

— Не просто одного из деятелей, а самого главного.

— Неужели генерального секретаря? — прошептал в ужасе Галлимен.

— Хуже. Неизмеримо хуже. Речь идет об уничтожении Мултивака.

— Что?!

— Впервые в истории Мултивак доложил о том, что ему самому грозит опасность.

— Почему же меня сразу не поставили в известность?

Отман вышел из положения, отделавшись полуправдой:

— Случай беспрецедентный, сэр, мы решили расследовать дело, прежде чем поместить в отчет.

— Но теперь, разумеется, Мултивак спасен? Ведь он спасен?

— Вероятность опасности упала ниже четырех процентов. Сейчас я жду нового сообщения.

— Донесение доктору Трамбулу, — сказал Бен Мэннерс человеку на высоком табурете, который увлеченно работал, сидя перед громадой, напоминавшей во много раз увеличенный пульт управления стратокрейсера.

— Валяй, Джим, — ответил человек. — Двигай.

Бен взглянул на инструкцию и поспешил дальше. В конце концов, в ту минуту, когда в одном из индикаторов загорится красный свет, Бен найдет незаметный рычажок и передвинет его в положение «вниз».

Он услышал за своей спиной взволнованный голос, затем еще один, и вдруг его схватили под мышки и за ноги, подняли, и мужской голос сказал:

— Поехали, сынок.

Лицо Али Отмана нисколько не прояснилось при известии, что мальчик пойман, но Галлимен с облегчением заметил:

— Раз мальчик в наших руках, Мултивак в безопасности.

— До поры до времени.

Галлимен приложил ко лбу трясущуюся руку.

— Какие полчаса я пережил! Вы представляете себе, что произошло бы, если бы хоть на короткое время Мултивак вышел из строя? Крах правительства, упадок экономики! Это была бы катастрофа пострашнее, чем… — Он дернул головой. — Почему вы сказали «до поры до времени»?

— Этот мальчик, Бен Мэннерс, не собирался причинять вред Мултиваку. Он и его семья должны быть освобождены, и придется выдать им компенсацию за ошибочный арест. Мальчик следовал указаниям Мултивака только потому, что хотел помочь отцу, и он этого добился. Его отец уже освобожден.

— Неужели вы хотите сказать, что Мултивак сознательно вынуждал мальчика дернуть рычаг? И при этом неминуемо должно было сгореть столько цепей, что на починку ушел бы целый месяц? То есть Мултивак готов был уничтожить себя ради освобождения одного человека?

— Хуже, сэр. Мултивак не только дал такие инструкции, но он выбрал именно семью Мэннерсов, потому что Бен Мэннерс как две капли воды походит на посыльного доктора Трамбула и мог беспрепятственно проникнуть к Мултиваку.

— Что значит «выбрал именно эту семью»?

— А то, что мальчик никогда бы сам не пошел со своим вопросом к Мултиваку, если бы его отца не арестовали. Отца не арестовали бы, если бы Мултивак не обвинил его в преступных замыслах относительно самого Мултивака. Собственные действия Мултивака дали толчок событиям, которые чуть не привели к его гибели.

— Но в этом нет никакого смысла, — умоляющим голосом произнес Галлимен. Он чувствовал себя маленьким и беспомощным, он как бы стоял на коленях перед Отманом, умоляя этого человека, который почти всю жизнь провел с Мултиваком, успокоить его, Галлимена.

Но Отман не стал этого делать. Он сказал:

— Насколько я знаю, со стороны Мултивака это первая попытка подобного рода. До известной степени он все продумал неплохо. Удачно выбрал семью. Намеренно не сделал различия между отцом и сыном, чтобы сбить нас с толку. Однако в этой игре он еще новичок. Он не сумел обойти им же самим установленные правила и поэтому сообщал о том, что вероятность его гибели растет с каждым шагом, сделанным нами по неправильному пути. Он не сумел утаить ответ, который дал мальчику. В дальнейшем он, вероятно, научится обманывать. Научится скрывать одни факты, не станет регистрировать другие. Начиная с этого дня каждая из его инструкций может содержать в себе семена его гибели. Нам об этом не узнать. Как бы мы ни были настороже, в конце концов Мултивак добьется своего. Мне думается, мистер Галлимен, вы будете последним председателем этой организации.

Галлимен в бешенстве стукнул кулаком по столу.

— Но почему, почему, черт вас побери? С ним что-нибудь неладно? Разве нельзя исправить его?

— Вряд ли, — ответил Отман с какой-то безнадежностью в голосе. — Я никогда раньше об этом не задумывался, просто не представлялось случая. Но теперь мне кажется, что мы подошли к концу, так как Мултивак слишком совершенен. Он стал таким сложным, что способен мыслить и чувствовать, подобно человеку.

— Вы с ума сошли. Но даже если и так, что из этого?

— Уже более пятидесяти лет мы взваливаем на Мултивак все человеческие горести. Мы заставляем его заботиться о нас, обо всех вместе и о каждом в отдельности. Навязываем ему свои тайны. Без конца упрашиваем отвести таящееся в нас самих зло. Все мы идем к нему со своими неприятностями, с каждым разом увеличивая его бремя. А теперь мы еще задумали взвалить на него бремя людских болезней.

Отман замолчал на минуту, потом взорвался:

— Мистер Галлимен, Мултивак несет на своих плечах все грехи мира — он устал!

— Бред. Настоящий бред, — пробормотал Галлимен.

— Хотите я вам кое-что покажу? Давайте я проверю свою догадку. Разрешите мне воспользоваться линией связи с Мултиваком прямо у вас в кабинете.

— Зачем?

— Я задам ему вопрос, который никто до меня не задавал.

— А это ему не повредит? — Галлимен был в панике.

— Нет. Просто он скажет нам то, что мы хотим знать.

Председатель колебался. Потом сказал:

— Давайте.

Отман подошел к аппарату, стоявшему на столе у Галлимена. Пальцы его уверенно выстукали вопрос: «Мултивак, что хочется тебе самому больше всего на свете?»

Пауза между вопросом и ответом тянулась мучительно долго. Отман и Галлимен затаили дыхание.

И вот послышалось щелканье, выпала карточка. Маленькая карточка, на которой четкими буквами было написано:

«Я хочу умереть».

Перевод Н. Рахмановой

ДЖОН КИППАКС

ПЯТНИЦА

Пролетая последние метры, корабль-разведчик опускался на каменистую поверхность красновато-бурого плато на планете Кродос-7.

Бейли и Кром, откинувшись в мягких креслах, следили за показаниями приборов. Лица астронавтов были напряжены и угрюмы, так как они знали, что в случае неудачной посадки им грозит смерть. У них было уже столько шрамов, что хватило бы на вечные времена.

Они почувствовали толчок, и четыре лампочки загорелись другим светом; длинные пальцы Бейли озабоченно забегали по пульту управления. Потом со вздохом облегчения он сделал ряд переключений и откинулся на спинку стула. Капельки пота выступили на его худощавом лице.

Коренастый Кром, который был не склонен как-либо проявлять свои чувства, повернул голову и одарил спутника неторопливой улыбкой.

— Вот мы и сели.

Бейли не улыбнулся.

— Кое-как. И, когда я вернусь на «Оппи», кто-то за это заплатит. Дорого заплатит.

Кром заворочался в кресле и полез в карман за сигаретами; Бейли отказался от протянутой пачки; Кром вытащил сигарету и закурил; руки у него не тряслись,

— Ты думаешь, нам просто не хватило горючего?

Бейли сердито взглянул на него.

— А что же еще? Мы начали четвертый маневр, идя на посадку кормой вперед, и мне пришлось включить резерв, чтобы сесть. Теперь мы почти израсходовали весь резерв! Есть такой инженер, по имени Рамирес, он у меня попрыгает, когда мы вернемся! — Все еще с напряженным выражением лица Бейли встал и шагнул к иллюминатору. — На вид приятная планета, — сказал он. — Земля пятьдесят миллионов лет назад. — Он повернулся в ту сторону, где, попыхивая сигаретой, полулежал Кром. — Ну, Курт, включай рацию и сообщи, что с нами случилось.

Кром перевалился с кресла на вращающийся стул перед радиостанцией. Он включил ее; из динамика в верхней части компактной установки донесся треск атмосферных помех.

Все в кабине, за исключением разве самого Крома, было компактным. Этот двухместный корабль был одним из четырех разведчиков, выпущенных с гигантского «Оппенгеймера», который занимался исследованием системы Кродоса.

Бейли ждал, раздраженно барабаня пальцами. Кром понимал, что профессиональная гордость его товарища задета неудачей. Наконец Бейли пробормотал:

— Все еще молчат. Почему?

Кром отозвался:

— Не знаю.

— А передал ли ты позывные?

— Послушай сам. — Кром нажал кнопку, и сразу послышались записанные на пленку позывные, повторявшиеся снова и снова.

— Но сработал ли передатчик нормально и послал ли эти сигналы?

Кром терпеливо вздохнул.

— Ладно, буду вызывать сам, своим нежным голоском. — Он снял с рычага микрофон. — Икс-2 вызывает «Оппенгеймера», Икс-2 вызывает «Оппенгеймера». Пять-три-семь, шесть-два-один, четыре-семь-восемь. Кродос-7, если на Кродос-7…

Кром повторил еще раз, затем прислушался, но в динамике были слышны лишь атмосферные разряды.

Его круглое лицо стало серьезным. Он снова повторил вызов и стал ждать.

— Ничего, — сказал Бейли. Он пристально смотрел на маленький динамик, все еще повторявший болтовню звезд. — Аппаратура в порядке?

— Еще бы, — резковато ответил Кром. — Я к ней ни одного техника не подпускаю и сам отвечаю за нее. Хочешь, все проверю?

Бейли снова посмотрел в иллюминатор и предложил:

— Давай поедим, а потом я тебе помогу.

Через три часа они убедились, что радиоаппаратура в полном порядке. Кром опять включил непрерывную передачу позывных и подошел к Бейли, который просматривал результаты анализов химического состава воздуха и его влажности.

Бейли заявил:

— Точь-в-точь как в Астрономическом календаре. Эта планета так похожа на Землю, как только можно пожелать. Начальник будет доволен.

— Доведется ли еще ему испытать это удовольствие? — спросил Кром. — Никто ведь не знает, что мы здесь… Не пройдет и недели, как нам придется совершить вылазку в эту симпатичную зеленую долину, чтобы раздобыть какую-нибудь еду. Раньше все считали, что меня привлекает предварительное исследование Кродоса-7, а теперь я просто человек, который хочет знать, где раздобыть пищу на следующий день. Дай-ка мне календарь.

Бейли передал ему объемистый том, и Кром стал его листать.

— Ну, — пробормотал он, — посмотрим, помню ли я, что означает хоть половина этих значков…

— Зеленая звездочка, — подсказал Бейли, — говорит о том, что сведениям не меньше пятисот лет.

Кром взглянул на него.

— Так и есть. Кое-кто в те давние времена немало постранствовал в космосе, верно? — Он снова занялся календарем, листая страницы и возвращаясь назад, чтобы свериться с пояснительной таблицей значков. — Двадцать пять часов в сутках… наклон оси ничтожный… две луны… — Водя коротким большим пальцем по таблице, он остановился на условных обозначениях в конце двойного столбца. — Четыре буквы «И». Подчеркнуты. — Он изменился в лице. — Уоллес что-то говорил о…

Он отыскал объяснение условного знака, положил книгу и растерянно посмотрел на Бейли.

— В чем дело? — спросил тот.

— Плотность ионосферы, — пробормотал Кром.

— И что же?

— Необычайно велика; вот потому мы и не можем связаться с «Оппи». Ионосфера Кродоса-7 такая плотная, что радиосигналы — во всяком случае, при нашей аппаратуре — не могут ее пробить.

— Ну, тогда мы сидим на мели, — сказал Бейли.

Некоторым утешением служило то, что Кродос-7 казался довольно приятной планетой. Теплое желтое солнце освещало бурые камни плато. По обе стороны горного хребта тянулись долины, покрытые знакомой на вид растительностью; слышался шум потоков, а у подножия самого пологого склона, ведущего вниз от плато, лежало маленькое озеро с широким Песчаным пляжем.

Астронавты шли вдоль берега к тому месту, где журчащий ручей впадал в озеро. На них были легкие комбинезоны, у каждого на бедре висел пистолет. Бейли разговаривал мало, и Кром подумал, что товарищ считает его виновным в создавшемся затруднительном положении. Впрочем, если бы он даже заранее увидел этот условный знак, что бы он мог сделать? Установить более мощный передатчик? Невозможно; корабли-разведчики типа Икс-2 были и без того перегружены.

Присев на бурый камень, Кром смотрел на ручей; потом он взглянул наверх, туда, где стоял их корабль, теперь такой беспомощный.

— Почти как у нас дома, — сказал он.

— Угу, — буркнул Бейли.

— Все думаешь о том, как расправиться с механиком, когда вернемся?

— Да.

— Если вернемся.

— За нами прилетят, — произнес Бейли.

— Прилететь-то прилетят, весь вопрос в том — когда? Наша планета может оказаться последней из пяти, на которую они спустятся.

— Угу.

— Впрочем, могло быть и хуже; торчали бы мы в каком-нибудь ледяном мире, одетые в скафандры. — Он неодобрительно посмотрел на маленькую ящерицу с лопатообразными лапками; ее глаз, сверкавший, как драгоценный камень, уставился на него. — А не взять ли пробу воды?

Бейли кивнул. Кром набрал полную фляжку. Затем они пошли вдоль берега озера. Скалистое основание плато отступило в глубь материка, и космонавты очутились среди редкого подлеска.

Бейли остановился у второго ручья.

— Посмотри-ка, — спокойно проговорил он. — Посмотри на берег ручья, там, на склоне.

Кром взглянул и понял, что имел в виду Бейли.

— В справочнике сказано: «Никаких человекообразных нет».

— А почему же русло такое прямое?

— И в самом деле…

Кром расстегнул кобуру. Затем он пошел вверх по течению к тому месту, где вода стремительно мчалась и крутилась, низвергаясь по узкому ложу. Бейли нагнал его. Кром заметил:

— Течение очень быстрое; вполне возможно, что русло естественное. — Он посмотрел вверх вдоль скалистого склона. — Поблизости от вершины поток образует водопад. Пойдем наверх, или ты хочешь подождать и посмотреть, кто придет на водопой?

— Пойдем, — согласился Бейли.

Они не спеша стали подниматься на гору по многочисленным бурым камням. Идя вдоль быстрого ручья, Бейли и Кром не видели никаких признаков деятельности человека или человекообразных существ.

Взбираясь вверх, Кром ворчал:

— Если даже календарь кое в чем и не точен, наверно, здесь-то он не врет — «никаких человекообразных нет». Эй, а это что?

«Это» был узкий уступ, который шел вдоль откоса; снизу они его не видели, а теперь перед ними открылась ровная тропинка, по которой человек мог пройти без труда.

Бейли помог Крому взобраться на уступ и сказал:

— Не двигайся. Просто смотри на тропу. Видишь на камнях какие-то царапины и следы?..

— Вот тебе на! — прошептал Кром. — Тут кто-то ходит; кто-то довольно большой. — Он вытащил пистолет. — Похоже, что в этих краях водятся крупные звери.

Он собрался было шагнуть вперед, но Бейли остановил его.

— Одну минуту. Взгляни, как идут следы. Длинная царапина справа, потом покороче — примерно через метр от нее — другая, уже слева. Потом они опять повторяются, почти без изменений.

Он крадущимся шагом направился туда, где уступ начинал загибаться.

Кром двигался за Бейли вдоль изгиба.

— Не знаю, что и подумать, — пробормотал он. — Это, несомненно, животное, но какое…

Неожиданно он уткнулся в спину Бейли. Тот тихо сказал:

— Каким бы ни было это животное, вот его логово.

Вход в пещеру был овалообразным и достигал примерно двух с половиной метров в высоту и двух-в ширину. Астронавты стояли рядом, всматриваясь в темноту. В голосе Бейли зазвучали торжествующие нотки:

— Какое животное станет обрабатывать орудиями стены своего жилища? Ведь следы видны даже отсюда.

Кром сжал губы и покачал головой, потом подтолкнул Бейли.

— Иди вперед, а я за тобой.

Они бесшумно подкрались по уступу к входу в пещеру и на выветрившейся стене ясно увидели следы орудий. Внутри было темно.

Кром поднял камешек и бросил его в пещеру. Оба держали пистолеты наготове. Послышался легкий стук, и снова все стихло.

Бейли включил фонарик; Кром последовал его примеру. Они вошли вместе, стараясь не обгонять друг друга, медленно водя фонариками из стороны в сторону. И оба одновременно увидели маленький железный стол. Кроме того, в глубине пещеры стояла кровать с каким-то истлевшим тряпьем, вероятно остатками постели. Но Бейли и Кром не обращали на все это внимания. Их взоры были прикованы к столу: за ним, склонившись, сидел на стуле человеческий скелет!

Подойдя вплотную, они осмотрели останки. Без сомнения, человеческие и очень старые, ибо кости были белые и чистые.

— Кем он был? — прошептал Кром. Медленно обводя фонариком стены, он увидел обломки железной мебели, картотечные шкафы, куски того, что некогда могло быть скафандром. — Не слишком ободряющее зрелище для нас, — буркнул он.

— Когда-нибудь нам всем предстоит умереть, — заметил Бейли. — Погляди-ка, а это что?

На шкафу лежало нечто напоминавшее книгу. Бейли достал ее, тщательно сдул пыль и прочел поблекшую надпись: «Бортовой журнал «Громовержца», январь-декабрь 2827 года».

— Какого года?

— Две тысячи восемьсот двадцать седьмого… почти триста лет назад.

Кром подошел и стал рядом. Он был глубоко потрясен.

— Открой.

Бейли поднял переплет очень осторожно, но его старания оказались тщетными: бумага под переплетом была уже не бумагой, а пылью, пылью, которая мгновенно разлетелась и упала к его ногам.

Кром чертыхнулся.

— Так нам никогда и не удастся выяснить, что же случилось с «Громовержцем».

— Или кто он такой, почему он здесь приземлился, с каким грузом летел. Придется обо всем догадываться самим.

Бейли хотел уже отбросить переплет в сторону, но Кром остановил его.

— Взгляни, на переплете что-то написано.

Они подошли поближе к выходу; буквы выцвели, но часть слов все же можно было разобрать. Бейли тихо прочел: «…не могу больше жить. Если бы не Пятница, я бы, наверно, уже давно сошел с ума… ценный груз погиб…» Как по-твоему, что это за подпись?

— Похоже на «Дж. Холланд, капитан», — сказал Кром.

— Триста лет, — прошептал Бейли.

— Ну, как, продолжим?

— Нет. Лучше пойдем назад и попробуем наладить радио.

— Это было бы невероятной удачей, — уныло откликнулся Кром. — Вот если бы наш корабль был побольше, нам поставили бы генератор, а не батареи.

— Надо все время пробовать, — заметил Бейли. Он окинул взглядом скалистый склон. — Не вернуться ли нам этим путем?

— Пойдем лучше берегом озера, — предложил Кром.

Они спустились вниз, миновали кустарник, перебрались через второй ручей и оттуда направились к озеру. Песок был такого же теплого цвета, как скалы; растительность буйно зеленела, небо было багрово-синим. Кром мысленно отметил, что все вместе создает прекрасную картину; однако это не вызвало в нем никакого энтузиазма. Он сказал:

— Интересно, как долго прожил здесь капитан Холланд?

— Если он мог жить, то и мы сможем; теперь мое мнение об этой планете значительно улучшилось.

Кром волочил ноги по песку.

— Рад, что это так: может, нам придется долго пробыть здесь. Завтра надо будет поискать другой скелет.

— Чей еще?

— Пятницы.

— Это могла быть и собака. И если Пятница — собака или человек — умер раньше Холланда, тот должен был похоронить его.

— Это верно… — начал Кром, но вдруг умолк и в изумлении уставился на песок.

Затем он стал на колени, чтобы рассмотреть следы. Бейли сделал то же самое.

— След человека!

Они посмотрели друг на друга. Кром спросил:

— Ты как думаешь?

— Или существа, похожего на человека.

— Пятки глубоко вошли в песок. А почему?

— По той же причине, по которой тут всего два следа. Он перескакивал с камня на камень; как раз здесь между камнями большое расстояние, так что ему пришлось прыгнуть на песок.

Сжимая в руке пистолет, Кром внимательно разглядывал великолепный ландшафт.

— Этот… человекообразный может навестить нас?

— Может. — Бейли поднялся, отряхнул пыль с комбинезона и подошел к ближайшему камню. — Взгляни, здесь опять царапины, такие же, как на уступе возле пещеры.

Кром подошел ближе.

— Уф, — заметил он. — Я рад, что мы не встретились с ним там, кто бы он ни был. Ну, как, пойдем назад и попробуем радио?

На следующее утро они ограничились скромным завтраком. Казалось, Крому доставляет мрачное удовольствие перечислять ожидавшие их невзгоды.

— Продуктов хватит еще на шесть дней; вода здесь хорошая. Батареи проработают недели две, если даже пользоваться ими всего по два часа в день. В пещере лежит скелет, который надо похоронить, и один бог знает, сколько человекообразных следит за каждым нашим движением. Славно, не правда ли?

Бейли погасил сигарету.

— Пойдем? — Он встал, опустился на колени у люка в полу и принялся нащупывать ногами лестницу. — Я теперь ненавижу этот корабль. Когда-то я думал, что разведчики — славные машины, но сейчас считаю иначе. У меня развилась клаустрофобия,[4] и я чувствую себя обманутым, потому что для починки почти всей нашей аппаратуры необходимы специалисты.

Под сверкающими лучами утреннего солнца они снова спустились к берегу озера. Оба горели нетерпением увидеть следы, узнать, не стало ли их больше, но обнаружили все те же отпечатки, что и накануне, только очертания их слегка стерлись. Опять миновав кустарник, Бейли и Кром перешли второй ручей и стали карабкаться по склону к уступу.

— Мне пришло в голову, — пробормотал Бейли, когда они шагали по уступу, — что Холланд, вероятно, пользовался и другими пещерами. Я предлагаю, когда мы осмотрим вчерашнюю пещеру, поискать старые склады или что-нибудь в этом роде. Мы можем наткнуться на полезные вещи.

Подойдя к пещере, Кром уже собирался зажечь фонарик, как вдруг остановился и схватил Бейли за руку,

— В чем дело?

Вытаскивая свой пистолет, Кром едва слышно прошептал:

— Там кто-то движется!

Его голос донесся до Бейли, как легкое журчание.

Бейли подскочил к входу с одной стороны, Кром — с другой. Внутри раздался какой-то топот. Кром отвел предохранитель; Бейли уже поднял свой пистолет. Звук раздался еще раз — что-то вроде металлического шарканья; оба замерли, крепко сжимая пистолеты.

И вдруг чей-то голос произнес: «Хозяин». Голос был спокойный, глухой и бесстрастный. Кром смотрел на Бейли, открыв рот от изумления.

— Ты слышал…

— Хозяин, — произнес голос, на этот раз отчетливее. В темной глубине пещеры двигалась какая-то фигура. Два луча света от электрических фонариков одновременно разорвали тьму, выхватив из нее отливавшую металлическим блеском человекообразную фигуру.

— Хозяин.

Бейли стоял у входа, не сводя с робота луча своего фонарика.

— Подойди сюда, — отчетливо сказал он.

Робот подошел и остановился у входа. Он был среднего роста, весь на шарнирах, с маленькой яйцеобразной головой; по-видимому, он обладал довольно развитым мозгом. Кром прочел на дощечке его характеристику:

«Универсальный робот. Бирмингем, Англия. Серия № 43123. М/С».

— Что значит М/С?

Робот ответил глухим ровным голосом:

— Я Робот Многочисленных Способностей. Пятница.

— Пятница?

— У меня есть имя, как у людей.

Бейли попросил:

— Расскажи нам, как ты сюда попал.

Пятница ответил:

— «Громовержец» был одним из первых больших межпланетных кораблей, применявшихся для грузовых перевозок. У нас выбыла из строя часть двигателей, и поэтому мы сильно отклонились от курса. Затем произошла еще одна авария с двигателями и пришлось пойти на посадку. Мы опустились среди высоких гор бронзового цвета. В живых остался только капитан Холланд.

— У тебя были какие-нибудь обязанности на корабле? — спросил Кром и сразу почувствовал, что это глупый вопрос.

— Нет. Груз состоял из роботов… — Вдруг голос дрогнул. — Я ослаб. Скоро и со мной все будет кончено, как с капитаном.

Бейли воскликнул:

— Но ведь все это произошло триста лет назад!

— Да, — подтвердил Пятница. — Триста лет. Год — человеческая мера времени. Много времени, хозяин.

— Триста лет, — прошептал охваченный благоговейным страхом Кром, — триста лет эта машина расхаживала здесь, подчиняясь той программе, которая была задана ее конструкторами. Триста лет!

— Почему тебе удалось так долго продержаться? — спросил Бейли.

— Идемте, — ответил робот и пошел вперед по тропинке. За скалистым выступом в глубь откоса уходила пещера. Она была гораздо больше первой. Робот вошел в нее и, сделав несколько шагов, остановился.

— Смотрите, — сказал Пятница.

В тусклом свете они увидели всевозможные ящики и коробки, но их внимание прежде всего привлекло множество расчлененных тел роботов.

— Вот благодаря чему я продержался, — пояснил Пятница. — Груз, как я говорил, состоял главным образом из самовосстанавливающихся Роботов Многочисленных Способностей. Я использовал их для продления собственного существования, даже после того, как капитан скончался. Но теперь запасных частей больше не осталось. Скоро и я кончусь. А пока — чем могу вам служить?

— Посмотрим, что тут есть, — сказал Кром. Он углубился в пещеру, включив свой фонарик. — Взгляни-ка, здесь несколько ящиков с продуктами! Они могут нам очень пригодиться.

Бейли подошел к нему.

— Продукты трехсотлетней давности?

— Никогда нельзя знать заранее. А это что такое?

Бейли прочел надпись на ящике:

«Радиопередатчик с направленным лучом А7, радиус действия не ограничен».

Они посмотрели друг на друга и поняли, что думают об одном и том же.

— Предположим, он работает, — сказал Бейли, — но где мы возьмем источник энергии?

Кром посветил фонариком в другую сторону.

— А тут что?

Судя по этикеткам на десятке плотно запечатанных бутылей из непрозрачного пластика, то были элементы кислотных батарей.

— Кислотные батареи? — переспросил Бейли.

Мысль Крома работала с молниеносной быстротой.

— Да, конечно, так. Химическая реакция служила для Холланда источником электрической энергии. Если эта штука в порядке, ее можно заставить работать. Пятница, подойди-ка сюда!

Робот повиновался. Кром показал, какие ящики и бутыли он хочет достать; на нескольких упаковочных ящиках он и Бейли разложили старинный агрегат, который, по их понятиям, был невероятно громоздким.

Кром, весь кипевший от возбуждения, вдруг бросил работу, схватился руками за голову и застонал.

— Что случилось?

— Я дурак. Все это нужно поднять на плато к самому кораблю.

— Почему?

— Потому что там находится наша единственная антенна. Если Пятница отнесет все это наверх, получится быстрее, чем если бы мы сняли антенну с корабля и стащили ее вниз. Пятница, ты можешь поднять эти ящики и пронести их, скажем, восемьсот шагов?

— Я ослабел, но исполню приказание.

Кром как-то странно посмотрел на робота.

— Жалко старика, — сказал он.

— Это ведь машина, — напомнил ему Бейли.

— Но он последнее звено, связывающее нас с капитаном. За один раз все, пожалуй, не снести. Пошли.

Кром сам удивлялся тому чувству, какое он испытывал при виде Пятницы, когда тот, ковыляя, поднимался к месту, куда падала тень от корабля-разведчика. Пятница тащил на себе ящики и коробки с необходимым для астронавтов оборудованием. Крому редко приходилось иметь дело с роботами, и вид человекообразной машины, еле двигавшейся со своей тяжелой ношей, производил на него какое-то странное впечатление; а когда он заговорил с Пятницей и робот ответил ему все тем же глухим голосом, он почувствовал себя и вовсе неловко. Триста лет этой машине, триста лет пробыла она здесь, как бы дожидаясь их!

Под вечер большой старинный передатчик был собран. Батареи, залитые электролитом, бесшумно пузырились, когда Кром проверял контакты. Тонкий кабель — ввод антенны, — извиваясь, исчезал в иллюминаторе корабля.

— Ну, попробуем? — предложил Бейли.

Кром надел наушники.

— Попробуем. — Он взглянул на слегка дрожавшую стрелку. — У этого передатчика мощность вдвое больше, чем у нашего; теперь сигналы должны пробиться. Многое, конечно, зависит от того, где сейчас находится «Оппи»; к тому же трудно сказать, как повлияет на передачу здешнее солнце.

Кром нажал на ключ. Вспыхнула крошечная желтая лампочка. Он вздохнул с облегчением. Затем огляделся вокруг.

Робота нигде не было видно.

— Куда девался Пятница?

— Не знаю.

— Он совсем ослабел.

— Но это же машина.

— Да, — задумчиво произнес Кром, — так оно и есть. — Он принялся крутить ручку настройки. — Вызывает Икс-2, вызывает Икс-2, - говорил он в микрофон. — Корабль-разведчик Икс-2 вызывает «Оппенгеймера». Вызывает Кром. Совершили вынужденную посадку на Кродос-7, Кродос-7.

Он повторил это несколько раз, затем замолчал и стал прислушиваться. Ничего не было слышно… только вздохи и треск помех в маленьком динамике.

— Ну и что? — спросил Бейли.

— Пока еще рано, — ответил Кром. Он снял наушники, передал их Бейли и сказал: — Продолжай посылать сигналы, а я схожу на корабль за магнитофоном и пристрою его сюда.

Когда через пять минут он вернулся с магнитофоном, Бейли прекратил передачу. Кром записал на ленту свое сообщение и вставил ее в магнитофон; теперь они сидели, курили и пытались делать вид, будто не напрягают слуха в надежде уловить человеческий голос.

— Триста лет, — пробормотал Кром. — С трудом верится.

В динамике затрещало:

— Алло, Кром… алло, Кром… «Оппенгеймер» вызывает Крома…

Они в один голос вскрикнули и бросились к передатчику. Кром убрал магнитофон и вступил в прямую связь. Пауза продолжалась секунды три.

— Алло! Кто это говорит?

Радист «Оппенгеймера» назвал себя:

— Это М'Бала. Что случилось?

Кром принялся объяснять, но его прервал Бейли; он начал отпускать такие замечания в адрес механиков корабля-базы, что они граничили с оскорблениями.

— Но вы невредимы?

— Ни одной царапины, — доложил Кром.

— В течение двенадцати земных часов за вами будет послан разведчик № 3. Вслед за ним вылетит ремонтная бригада. Слушайте нас через десять земных часов. Понятно?

— Понял. Кончаю, — сказал Кром. Он откинулся с чувством облегчения и весь обмяк. Потом стянул с себя наушники. — Я совсем ослаб.

— Я тоже, — признался Бейли.

— Но я счастлив; мне хочется поделиться с кем-нибудь радостью. Вот что! Я отыщу Пятницу и расскажу ему. Без него бы нас, возможно, и не обнаружили.

Бейли усмехнулся.

— Правильно, так и сделаем.

Снова они поднялись к уступу и пошли вдоль него. У овального входа в пещеру лежал робот. Сигнальная лампочка у него на груди не горела.

Кром нагнулся.

— Пятница! — прошептал он.

На сей раз Бейли не стал напоминать ему, что это только машина. Кром несколько раз щелкнул активизатором — ничего не изменилось.

— Печально, — сказал Бейли.

Кром стоял подавленный. На секунду он вспомнил о скелете в пещере, потом посмотрел на робота.

— Исчезло последнее звено, — пробормотал он.

И, не вымолвив больше ни слова, зашагал вниз по склону. Бейли отправился следом за ним. Когда они дошли до золотистого берега и зашагали рядом, Кром остановился.

— Давай похороним завтра останки Холланда?

— Конечно, — сказал Бейли.

— Как ты считаешь, — нерешительно спросил Кром, — будет чертовски глупо, если мы похороним и Пятницу?

Бейли задумчиво взглянул на него.

— Нет, — ответил он, — пожалуй, не глупо.

Кром еще раз остановился на берегу озера. Он сделал это для того, чтобы посмотреть, что осталось от двух почти человеческих следов; их еще сильнее замело песком, и они теперь были едва различимы.

Перевод В. Ровинского

ЛИ ГАРДИНГ

ПОИСКИ

Районный Инспектор сидел за своим письменным столом. Это был высокий, хмурый субъект с неподвижным, ничего не выражавшим лицом, туго обтянутым кожей. Губы его двигались с четкостью механизма.

— Так чего же именно вы хотите, мистер Джонстон?

Перед ним по другую сторону широкого стола сидел, нервно сжимая руки, маленький, бледный человечек. Вид у него был жалкий, в глазах проглядывала тревога, движения были исполнены беспокойства.

— Чего-нибудь настоящего, — ответил он. — Чего-нибудь такого, что бы не было сделано человеком. Что бы не было синтетическим. Вот и все. И не для того, чтобы взять это себе. Я хочу только посмотреть. Хочу убедиться, что оно существует. Скажите, где бы я мог найти что-нибудь подобное?

Инспектор, видимо, был озадачен. С таким запросом к нему обращались впервые.

— Чего-нибудь…настоящего?

Он произнес это слово так, словно оно было новым в его лексиконе.

— А каковы мотивы вашей просьбы, мистер Джонстон?

Надежды маленького человека поколебались. Как мог он объяснить это необъяснимое желание, постепенно переросшее в навязчивую идею, — объяснить так, чтобы сидевший напротив мрачный индивидуум понял его?

Широкое окно за спиной Инспектора было распахнуто. Джонстон видел город, расстилавшийся перед ним, словно щит гигантской черепахи. Он уныло посмотрел на высокие городские сооружения из стали и пластмассы, загромождавшие горизонт, и вздрогнул.

— Вокруг себя, всюду и везде, я вижу мир, созданный руками человека, — нерешительно начал он. — Город, в котором мы живем, воздух, которым мы дышим, одежда, которую мы носим, даже пища, которую мы едим, — все это продукция нашей замечательной техники. Повсюду я вижу свидетельства изумительного мастерства Человека, — но где же мне найти его сердце? И как могу я найти собственное сердце, если в ответ на мои чувства я встречаю в этом беспощадном, зловещем мире лишь мрачные здания и людей, не знающих улыбки? Ведь где-нибудь должно же быть хоть крошечное местечко, еще не попавшее в ненасытную утробу человеческого прогресса?

Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Ведь не всегда было так, как сейчас. Даже я знаю это. Очевидно, я родился на стыке двух эпох: старый мир уже угасал, а новый только зарождался. Я еще помню деревья, цветы, птичий гомон. Широкие реки, протекавшие у моих ног. И облака, и дожди, и холодный ветер. А сейчас я спрашиваю себя: что такое птица? Что такое облако? Разве на земле, переделанной нами, для них уже нет места? Разве они исчезли навсегда и уже никогда не вернутся? Разве машины уже все сожрали на пиршестве, устроенном нашей планетой, и оставили только голое ядро, заключенное в металл и бесцельно блуждающее в пространстве без зимы и лета, которые могли бы отмечать его бег?

Волнение, на миг окрасившее румянцем бледные щеки маленького человечка, постепенно улеглось. Пустыми глазами он смотрел в окно на жуткую картину, расстилавшуюся перед ним.

Инспектор молчал, только проницательным, оценивающим взглядом смотрел на Джонстона. Его острый как бритва интеллект торопливо усваивал информацию, которой снабжал его собеседник, и уже готовил тщательно продуманный ответ.

— Но вы еще не сказали мне, почему вы ощущаете потребность в чем-то настоящем.

— Почему?..

Этого мистер Джонстон не знал и сам.

— Мне это необходимо — и все тут! — В его возгласе прозвучала нотка отчаяния. — Мне необходимо что-то такое, что я мог бы потрогать собственными руками и быть уверенным, что это сделано не человеком, а…

— А кем же, мистер Джонстон?

Маленький человечек посмотрел Инспектору прямо в глаза. Ему почудилось, что он уловил в холодном, бесстрастном взгляде легкий оттенок цинизма.

— Кем? Ну, скажем… Не знаю кем! Но только… только чтобы это было сделано не человеком. Неужели вы не понимаете? Что-нибудь настоящее.

Его собеседник позволил себе улыбнуться.

— Но, мистер Джонстон, вам, конечно, ясно, что…

В эту секунду лицо Инспектора вдруг окаменело. Холодные глаза остекленели, бессмысленный взгляд уставился в одну точку, находившуюся где-то за мистером Джонстоном. Из спины Инспектора, — по-видимому, из какого-то укромного местечка между лопатками — поднялась к потолку медленная, извилистая струйка дыма.

— Прошу… прощения, — запинаясь, проговорил он. — Боюсь, что… неблагоприятная… для здоровья… перегрузка… повлияла… — Обе его руки, слабые, бессильные, неподвижно лежали на столе. — Переутомление… Чрезмерное… напряжение. Я… вы… если вы… будете любезны… пройти… в двенадцатую комнату… то вас обслужат… А я… а я… попрошу извинить меня за эту… эту… задержку. Я…

Он умолк. Полуоткрытый рот застыл. В глубине глаз сверкнули и погасли искры. Струйка дыма на мгновение стала толще, а потом исчезла.

С минуту или две Джонстон смотрел на неподвижную фигуру. Лицо его выражало глубокое уныние и полную безнадежность. Потом он вздохнул, поднялся и вышел из комнаты.

«Что же это творится в нашем мире? — думал он. — Машины похожи на людей, а люди — на машины. И с каждым днем становится все труднее отличить их друг от друга».

Он спустился на лифте и поспешил выйти на улицу. Не было никакого смысла идти в двенадцатую комнату и терять время на еще одно бесплодное интервью с еще одним человекоподобным ответвлением городского вычислительного центра. К тому же он начал понимать, что понятие о чем-то настоящем выходило за пределы программы, которую муниципальные киберы задавали своим машинам.

«И не только машинам», — думал он, наблюдая за шагавшими по улице людьми. Их невыразительная, бесстрастная манера себя держать скорее подошла бы машине, чем человеку из плоти и крови. В полнейшем, откровенном непонимании, которым они всегда встречали расспросы о том, что его волновало, было что-то пугающее — вот почему он и обратился за помощью к Районному Инспектору.

Он был сильно обескуражен, обнаружив, что его учтивый собеседник — робот, хотя и мог бы ожидать этого при существующих обстоятельствах: ведь почти все административные обязанности были теперь возложены на вездесущие кибернетические объединения. Роботехника настолько усовершенствовалась, что Джонстон ничуть не удивился бы, узнав, что добрая половина жителей города, как бы искусно они ни гримировались, в действительности всего лишь роботы.

Он пошел по улице куда глаза глядят. Бледный солнечный свет сверху, с голого неба, еле пробивался меж высоких городских стен, с трудом нащупывая мостовую.

Джонстон смотрел на головокружительно высокие металлические сооружения, поражаясь тому, как бесстрашно они карабкаются в небо. Какие-то неправдоподобные искусственные массивы, упрямо шагающие в бесконечность.

Впрочем, городу, кажется, действительно не было конца.

Он испробовал все наружные и подземные виды транспорта в надежде найти тот рубеж, где чудовищные ущелья, именуемые улицами, уступили бы место более плоским пространствам — таким, на которых он мог бы ощутить тепло солнечных лучей.

Он прошел уже, должно быть, десятки километров во всех направлениях, но город оставался таким же, и казалось, Джонстон все время возвращается к отправной точке своего путешествия.

Так начался его кошмар. Страшный призрак мира, заключенного в оболочку одного-единственного города, который простирался от востока до запада и от полюса до полюса, покрывая старую землю непроницаемой броней, созданной человеком.

Что, если это было наследие богов?

Он не хотел верить. Он не мог поверить, что прошлое начисто зачеркнуто. Ведь должно же было остаться хоть что-то. Только бы найти это что-то.

Быть может, это придало бы ему мужества, чтобы встретить бледное Завтра.

Действительно ли он обошел все улицы? Какие еще средства сообщения возможны? Аэролеты? Лифты?

— Лифты!

Ну конечно! Ведь существует не одно измерение. Он искал вокруг себя, но еще ни разу не искал ни под, ни над землей.

Охваченный возбуждением, он немедленно направился к одному из самых больших правительственных зданий.

При его приближении дверца лифта мягко открылась.

— Куда? — спросил бесстрастный, неизвестно откуда идущий голос.

— Вниз, — ответил мистер Джонстон.

— До какого уровня?

— До конца.

Машина зажужжала. Дверца закрылась. Джонстон понесся в недра земли.

Скорость лифта стала невероятной. Джонстон сознавал, что десятки километров города уже громоздятся над его головой, а между тем он не ощущал движения. Лифт легко скользил вдоль ствола шахты, где совершенно отсутствовало тяготение. Джонстон чувствовал себя легким, как воздух внутри кабины.

Наконец лифт остановился, дверца открылась, и он вышел.

И был разочарован. Перед ним тянулся длинный пустой коридор. Его уже поджидала фигура в форменной одежде.

— Ваше имя, сэр? — спросила фигура.

— Джонстон, Гарри Джонстон. Я… я хотел бы осмотреть эти места.

— Отлично. В таком случае я буду вашим гидом. Надеюсь, осмотр самого низкого уровня города покажется вам интересным.

Джонстон не оправдал его надежд. Он долго ходил следом за своим безмолвным гидом, но, право же, его разочарование не уменьшалось. Вместо широких улиц и высоких зданий земного уровня здесь были узкие коридоры и блестящие панели, но все равно — даже и здесь это был город. Джонстон лелеял слабую надежду на то, что, быть может, на самом дне мира ему удастся найти камень, землю или песок в их первозданном состоянии. Но нет! Все те же неизменные создания человеческих рук, индустриального гения человека — и ничего больше. А за стенами гудела энергия мощных машин, обеспечивающих существование несчетных километров города там, наверху.

Потеряв мужество, он обернулся к гиду.

— Пожалуй, я поднимусь наверх.

— Прекрасно, сэр.

И вдруг Джонстона осенила внезапная мысль.

— Скажите, на какой глубине мы находимся?

— На глубине сорока трех километров.

Он повторил про себя эту цифру.

— И это самый низкий уровень?

— Если вы хотите знать, есть ли внизу, под нами, город, — то нет, сэр, города там нет.

Мистер Джонстон остановился и постучал каблуком по полу.

— Тогда что же там есть?

— Несколько километров изоляционного вещества.

— А еще ниже?

— Преисподняя, сэр.

— Преисподняя?

— Устаревший термин для обозначения внутреннего ядра планеты. И это все. Больше там ничего нет.

Мистер Джонстон посмотрел вниз, на пол, пытаясь вообразить стихийную ярость расплавленного ядра планеты, И улыбнулся. Слабо-слабо улыбнулся.

Это было уже кое-что — значит, у человека так и не хватило ума или могущества, чтобы побороть ярость сердцевины мира.

Гид проводил его до лифта и подождал у дверцы, чтобы закрыть ее. Убедившись, что лифт с пассажиром благополучно поднимается вверх, он пересек коридор и втиснулся в узкую нишу, вырезанную в стене. Как только он коснулся плечами некой металлической полоски, пучок ионов пронзил его грудную клетку и выключил его.

Глаза его остекленели, и он тупо уставился в бессмысленный мрак.

Когда Джонстон вышел на поверхность земли, первой его мыслью было нанять аэролет и облететь все воздушное пространство над городом — летать до тех пор, пока он не найдет то, что ищет. Может, с такого высокого наблюдательного пункта ему удастся наконец увидеть, где кончается город и что находится за его пределами. Но как быть, если город бесконечен? Если что-нибудь настоящее существует лишь в маленьких укромных местечках? Тогда он легко может прозевать их в такой спешке. Он не имел ни малейшего представления о том, что именно он ищет и что может найти. Это могло оказаться и таким громоздким, как зазубренные вершины горного хребта, и таким хрупким, как один-единственный цветочек, распустившийся между высоченными небоскребами городских кварталов.

Нет, лучше пойти пешком. Прочесать город на своих ногах. Дойти до границ огромной территории и заглянуть за ее пределы. Времени у него хоть отбавляй, так не все ли равно, месяцы или годы займут поиски того, что он ищет? Он хочет найти. И время уже потеряло значение рядом с этим непреодолимым желанием.

Он начал поиски на следующее же утро.

Путешествовал он налегке. Не стоило нагружать себя чем бы то ни было, кроме той одежды, что была на нем. Город позаботится о нем. Для этого он и создан.

Джонстон вышел, когда ранний утренний свет заигрывал с почти невидимыми каменными стенами зданий, а пустые уличные тротуары были еще залиты призрачными неоновыми огнями. Унылые небоскребы с презрением наблюдали за ним, пока он проходил мимо, а потом хмуро смотрели в вечно пустое небо.

На запястье у него был компас, сверяясь с которым, он мог неуклонно двигаться прямо на север. Ему совсем не хотелось кружить по городу. И глаза его горели жаждой приключений.

В полдень энтузиазм Джонстона немного остыл. Ноги у него болели, а в голове он ощущал какую-то странную легкость. Он уселся на краю тротуара, не обращая внимания на неистовую толчею вокруг, Аэролеты с шипением проносились по своим воздушным трассам над его головой. Люди и роботы мало пользовались тротуарами. Большинство из них предпочитало не ходить пешком по некогда многолюдным улицам, а пользоваться быстрой и чистой подземкой.

Через некоторое время он поднялся и возобновил свой путь. В походке его уже не было бодрости, но он смотрел вперед, твердо решив терпеть муки длительной, трудной ходьбы в течение еще нескольких дней. Потом, думал он, ноги привыкнут к необычному моциону.

К вечеру он прошел около пятнадцати километров. Город не менялся. Хмурые стены домов все так же бесстрастно взирали со своей высоты на его жалкую фигурку.

Он опять был один на опустевших улицах. Люди земли с их бесцветными, лишенными выражения лицами забрались в свои норы,

Это же следовало как можно скорее сделать и ему самому. Все тело причиняло ему невыносимую боль. Больше всего на свете он жаждал сейчас отдыха, покоя.

Он нашел гостиницу и взял номер.

А утром встал освеженный и терпеливо пустился в путь.

Так прошло несколько дней. Пять. К этому времени он уже потерял счет километрам, которые прошагал на север, а удушливая атмосфера города-гиганта нисколько не менялась. Он обошел сотни улиц и переулков, но всюду его встречали лишь знакомые бесцветные стены нескончаемых домов. И не было видно конца его тюрьме.

Он начал останавливать прохожих и спрашивать:

— Извините, пожалуйста, вы когда-нибудь видели что-нибудь настоящее?

Пустые, грустно-веселые глаза смотрели на него с удивлением. Некоторые спрашивали:

— Видели — что?

И мистер Джонстон возбужденно объяснял:

— Я подумал, что, может, вы знаете такое место в городе, где есть что-нибудь настоящее. Ну, что-нибудь такое, что сделано не человеком. Деревья, цветы… Ну, что-нибудь в этом роде…

Многие отвечали ему лишь недоверчивым, подозрительным вопросом.

— Как вы сказали? Что-нибудь такое, что сделано не человеком? Чепуха, приятель. Обратитесь-ка лучше к своему психиатру.

И они поспешно уходили.

Другие, несколько растерявшись, даже не затрудняли себя ответом, а просто качали головой и шли своей дорогой.

«Ничего не выйдет! — думал он. — Люди потеряли представление о том, что значит настоящее, — разве мне когда-нибудь удастся найти то, что я ищу?»

Поэтому он перестал задавать вопросы, но по-прежнему шел на север, бесцельно и безнадежно двигаясь по направлению к чему-то, чего не знал и сам.

В этот вечер, когда стало смеркаться, он все еще продолжал свой путь. Он негодовал на ночь и на усталость, которую она несла с собой. Ему хотелось выгадать время: ведь он все-таки надеялся, что каждый шаг хоть немного приближает его к желанной цели.

Но его усталое тело было слишком измучено. Все окружающее вдруг завертелось перед ним, превратилось в темное пятно, и он инстинктивно выбросил вперед руки, чтобы сохранить вертикальное положение.

Тщетно. Потеряв сознание, он свалился на тротуар. Ночь приняла упавшего в свою могилу, а неоновый свет окутал его тело мягким, дружеским сиянием.

Через некоторое время какой-то аэролет опустился возле него. Открылась дверца, и вышли два человека. Они перенесли Джонстона в свою машину.

От их прикосновения он пришел в себя, хотя и не вполне. На него смотрели любопытные, умные глаза.

— Ваша фамилия?

Вопрос был задан стремительно, но вежливо.

— Джонстон, — ответил он. — Гарри Джонстон.

— Вы проживаете в этом районе или оказались здесь случайно?

Он ответил не сразу.

— Да скорее случайно. Собственно говоря, я путешествую. Я, видите ли, ищу чего-нибудь такого, что было бы настоящим.

Спрашивающий даже глазом не моргнул.

— И далеко вы направляетесь?

— Очень далеко, как можно дальше. Но это получается медленно… Так медленно…

Стоящий перед ним человек нахмурился.

— Так вы… вы шли пешком?

Джонстон кивнул. Теперь он совсем пришел в себя.

— В таком случае советую вам нанять аэролет. Здесь, в квартале 10789, есть агентство. Можете отправиться туда завтра с утра. А пока что мы переправим вас в гостиницу. Надеюсь, там вы проведете ночь с большим комфортом, чем на мостовой.

На следующее утро он последовал совету патрульного и нанял аэролет. «Почему бы не попытаться?» — думал он. А главное, шесть дней бесплодной ходьбы совершенно измотали его. Когда он поднимется к небу, ему, по крайней мере, будет видно все, что делается внизу.

Но он боялся открытия, которое мог принести этот полет. Возможно, именно поэтому он и откладывал его так долго.

Когда аэролет поднялся вверх, его опасения подтвердились. Он смотрел на город, на десятки, сотни каменных зданий, пробегавших внизу, и стрела отчаяния все глубже вонзалась в его сердце. Казалось, городу и в самом деле не было конца. Он простер свои щупальца во все стороны и неровными, резкими очертаниями каменных стен упирался в горизонт…

Максимальная высота аэролета была всего несколько тысяч метров, и Джонстону оставалось одно — уныло двигаться к северу над суровой мантией города-гиганта.

Часы текли, подобно каплям пота на его лбу, и вдруг — о чудо! — он заметил, что крыши домов стали ниже. Исполинское чудовище постепенно сбавляло высоту своего покрова. Крупные кварталы уступали место более мелким. Он продолжал смотреть вниз, и вскоре здания перестали набегать на его маленькую летательную машину — теперь они довольствовались тем, что мирно дремали у самой поверхности земли.

Аэролет несся над невероятно уменьшившимся миром. А центральное ядро — эта гигантская преграда для солнечного света — осталось позади.

У него было такое ощущение, словно он перевалил за гребень огромного горного хребта и теперь, оглушенный, спускается по его отлогим склонам. Невероятная гуща домов и дорог сменилась широкими, почти пустынными аллеями из стекла и бетона. С восторгом глядя вниз, Джонстон включил максимальную скорость. Впервые за все это время он заметил какое-то изменение в неизбежно однообразном городском пейзаже. При мысли о том, что ждет его впереди, у него учащенно забилось сердце.

Увы! Через час на горизонте снова появились нелепые, громоздкие здания, и вскоре еще один город вырос перед его глазами. Приподнятое настроение тотчас сменилось у Джонстона его обычным унынием. И в неясной дымке он увидел — а может быть, то была лишь игра его воображения? — увидел вдали призрачные очертания третьего города. А за ним четвертого, пятого и так без конца. Подобно чудовищным фурункулам, прорывали они металлическую оболочку, окружавшую планету.

Он нажал кнопку на щитке — максимальная скорость!

Аэролет секунду помедлил, а потом унесся в небо.

С высоты пяти тысяч метров смотрел Джонстон на мир, распростерся внизу, и яростно проклинал маленькое ненасытное двуногое, которое сделало этот мир таким. Ибо сейчас он видел, что ему и в самом деле нет конца. Гигантские города шли непрерывной цепью, соединяясь между собой сонными предместьями, которые, словно крапчатые скатерти, расстилались между ними. И нигде ни одной бреши в этом ужасном каменном панцире. Ни озер, ни рек, ни деревьев, ни птиц. И ни одного облака на всем бесплодном небе.

Он пустил аэролет вниз по спирали, к верхушкам крыш, и вошел в атмосферу вечного умеренно жаркого лета, где каждая воздушная струя была вычислена и предсказана заранее. Когда блеск закатного, не затемненного ни одним облачком солнца сделался нестерпимым, окна автоматически закрылись светофильтрами.

И вдруг одно место вдали, на западе, показалось ему не таким, как все. Какой-то новый колорит резким пятном выступил на горизонте и пробудил что-то забытое в его памяти.

Аэролет продолжал снижаться, а Джонстон с изумлением смотрел на этот странный цвет. В нем было что-то необычное.

Что же?

Да ведь это был зеленый цвет. Но не тот зеленый цвет, к которому он уже привык. Не тот тусклый, неприятный оттенок, который уродовал города. Нет, этот был гораздо тоньше. Казалось, он состоял из множества разных, но однородных красок. Это был тот цвет, какой можно увидеть… О да! Это был цвет леса и сада, где каждое растение обладает собственным, индивидуальным оттенком общей окраски и где…

Он резко повернул аэролет и, увеличив скорость, понесся на запад. Промчался над неподвижным океаном стали. Постепенно, почти неприметно, пятно баснословной, сказочной зелени расцвело, выросло в поле его зрения, и вдруг его неверящие глаза увидели грандиозное зрелище…

Он увидел… внезапно он увидел Большой Парк. Сначала он даже отшатнулся перед натиском зелени, заполнявшей этот мир, потом нетерпеливо нажал кнопку спуска.

Миниатюрный аппарат спиралью пошел вниз и опустился на роскошный зеленый ковер посреди парка.

Джонстон неподвижно сидел в своем аэролете. То открывая, то закрывая глаза, он повторял себе, что это не сон, что, стало быть, такое место все-таки существует в этом мире.

Парк. Огромный парк. А он-то думал, что люди забыли…

Да разве мог человек забыть такую красоту?

Он неуклюже выбрался из аэролета и остановился, чувствуя легкое головокружение. Посмотрев на землю, он вдруг просиял: его ноги глубоко ушли в мягкую зеленую траву. И вокруг него стояла такая неправдоподобная, такая глубокая и прекрасная тишина, что он начал сомневаться в реальности всего происходящего.

Зеленые холмы маячили в отдалении. Деревья возвышались на горизонте. Этот широкий простор рождал ощущение вечности, забывалась самая мысль о городах.

В самом деле, здесь не было никаких городских примет. Парк находился в такой глубокой выемке, что даже самые высокие небоскребы не были видны отсюда. И, быть может, Джонстон был сейчас единственным и полновластным хозяином этого уединенного мирка.

Никогда не представлял он себе такого счастья.

Рай! А если и не рай, то нечто настолько близкое к нему, насколько возможно. Какой стороне человеческой натуры обязан этот оазис своей изоляцией от остального мира? Пожалуй, Джонстон немного поторопился, резко осудив своего собрата человека.

Но почему же Инспектор не сказал ему о существовании такого места?

Его недоумение быстро рассеялось, когда он вспомнил, как нетерпелив был он сам. Зайди он в двенадцатую комнату, куда его направляли, ему, конечно, сообщили бы о парке и он был бы избавлен от нескольких дней долгой и мучительной ходьбы. Впрочем, нельзя отрицать тот факт, что перенесенные лишения только увеличивают удовольствие. Он никогда не смог бы насладиться таким блаженным ощущением сбывшейся мечты, какое испытывал сейчас, если бы беспрепятственно прибыл в это идиллическое убежище прямо из города.

Он отошел от своего аэролета и медленно побрел по траве к мощеной тропинке, которая вилась меж деревьев. И шагал по тропинке до тех пор, пока его аппарат не скрылся за небольшой возвышенностью. Последний его контакт с урбанистическим миром исчез. Он был один в эдеме.

Время от времени он отклонялся от тропинки, чтобы получше рассмотреть разные породы деревьев и кустов, которые росли на строго определенном расстоянии друг от друга, причем на каждом была дощечка с названием — либо прикрепленная к стволу, либо вделанная в землю. Надписи были ему непонятны. Большинство этих названий давно исчезло из современного лексикона. Тем не менее он улыбался и кивал головой, будто понимал язык дощечек, и переходил к следующему дереву.

Тропинка меж деревьев словно уходила в бесконечность. Спустя некоторое время Джонстон устал и уселся на удивительную траву, которая казалась ему каким-то чудом. Косые лучи заходящего солнца отбрасывали длинные тени. Изумительные запахи исходили от земли. Его охватило внезапное желание лечь на эту траву, и он растянулся, прикрыв одной рукой глаза, чтобы защитить их от солнечного света.

Он бездумно плавал в волнах блаженства. Все его недовольство улетучилось, и он забыл мир, оставшийся позади. Он вдохнул полной грудью насыщенный ароматами воздух и с сожалением выдохнул его. Ничего похожего на спертый воздух города.

Повернувшись на бок, он стал смотреть в траву. Казалось, рассматривая серебристые былинки, он пытался проникнуть в какую-то непостижимую тайну.

И ведь в этой траве была жизнь. С восторгом он наблюдал за длинной колонной муравьев, пробиравшихся сквозь миниатюрные джунгли, поражаясь их терпению.

В воздухе раздался непривычный звук. Он поднял глаза и увидел странное существо, которое било по воздуху какими-то широкими лопастями, а потом, пронесясь в сумеречном свете, вдруг исчезло в ветвях ближнего дерева.

Птица!

Она издала еще один пронзительный крик и умолкла.

Джонстон сел. Он был потрясен. В этом парке живут птицы! Какие еще важные открытия ждут его здесь?

А ведь скоро совсем стемнеет. У него так мало времени.

Он поднялся с травы и поспешно вскарабкался на гребень ближайшего холма. Внизу виднелась небольшая лощина, а дальше — другой гребень. Но эта лощина оказалась самой чудесной из всех, какие он когда-либо видел. Судя по широкой пелене воды, покрывавшей ее, это было озеро, а на тихой поверхности этого озера сидели несколько странных созданий с длинной шеей и задумчиво любовались своим отражением.

Спеша поскорее спуститься с холма, он пробежал последние несколько метров бегом, спотыкаясь и падая. Но каждый раз со смехом поднимался, ощущая острую радость бытия. Потом он подошел к озеру и стал с изумлением смотреть на удивительные создания, наконец-то удостоившие заметить его особу.

Он долго смотрел на них, а потом, когда звезды высыпали, словно веснушки, на увядающем лице дня, улегся на траве, у самой воды, и стал любоваться своим парком, совершенно преобразившимся в волшебном сиянии звезд.

Потом он заснул. Воздух был теплый и ласковый, ему и в голову не приходило чего-нибудь бояться. И последней его сознательной мыслью было, что открытия еще только начались.

Он проснулся и увидел раннее утро — такое утро, какого еще никогда не было в его жизни. Он погрузил лицо в прохладную воду озера и попрощался с задумчивыми лебедями. Перед ним возвышался еще один холм.

Расставшись с озером, он взобрался на вершину следующего пригорка. Открывшаяся перед ним картина превзошла все его ожидания. Не было знакомого, всеподавляющего зеленого цвета, к которому он уже начал привыкать, — местность, лежавшая внизу, поразила его ослепительным многообразием красок. Бесконечное море цветов самых ярких и самых нежных оттенков расстилалось перед ним вплоть до самого горизонта, и даже там, на горизонте, пылали и буйствовали цветы.

Так могуче было это нашествие, этот взрыв красок, что он почувствовал головокружение. Спускаясь по дорожке, он был точно во сне. Длинные ряды прекрасно распланированных садов приветствовали его с обеих сторон тропинки. Он начал думать, что, быть может, в самом деле спит и видит сон. Такое обилие красоты не имеет права на существование в этом мире. Но нет, розы были настоящими, реальными — он прикасался к ним. Аромат, который они источали, мог бы опьянить любого Инспектора и способен был развеять любое сновидение. А потом пошли великолепные, роскошные орхидеи, невероятно сочные для этого умеренного климата. А потом еще цветы, и еще, и еще. Целые километры экзотических цветов. Настоящий лес цветов, которому не было конца.

«Но кто же ухаживает за всем этим? — подумал он. — Кто присматривает за газонами, деревьями, полями?»

Он все еще ломал голову над этой загадкой, как вдруг увидел перед собой домик сторожа.

Остановившись, Джонстон стал разглядывать необычное строение на краю небольшой поляны. Это было совсем маленькое здание, сделанное как будто из того же материала, что и стволы окружавших его деревьев. «Да это дерево или что-то вроде того», — подумал он, ощутив гордость от этого внезапно ожившего, тлевшего где-то в глубине его души воспоминания. А ведь он никогда не видел ничего деревянного. И казалось невероятным, что оно еще сохранилось в каком-то уголке этого урбанистического мира.

Это страшно поразило его. Он мог бы представить себе целую армию роботов, которые маршируют взад и вперед по бесконечным газонам и ухаживают за цветущими розами. Но никогда бы не подумал, что за всем этим большим парком следит лишь маленький старичок, одиноко сидящий в низеньком домике, построенном из дерева — просто из дерева.

Он нерешительно постучал в дверь.

— Войдите, — ответил терпеливый, усталый голос.

Джонстон открыл дверь.

Комнату освещали только солнечные лучи, проникавшие через незанавешенные окна. Мебель была какая-то допотопная и тоже деревянная.

Старик сидел в дальнем углу, у окна. Он кивнул Джонстону, знаком предлагая ему закрыть за собой дверь и присесть.

— Вы пришли посмотреть на мой парк, — сказал старик. Его голос тоже можно было назвать деревянным.

Старик не спрашивал, он утверждал.

— Да, — ответил Джонстон, — это правда. Я… я и представить себе не мог, что существует такое место. Я думал, что… что все, все это давно исчезло. Что города поглотили все.

— Нет, не все исчезло, — мягко возразил старик, и Джонстон подумал, что никогда еще он не видел такого старого человека. Такого древнего-древнего старика. Словно он просидел здесь целые столетия. — Кое-что еще осталось. Например, парки — вот такие, как этот. Впрочем, теперь уже мало кто приходит сюда осматривать их.

— Но почему же?

Джонстон не мог постичь, как это люди сидят в городах, когда такая красота раскинулась буквально у их порога. Именно это он и высказал старику.

Сторож с горечью покачал седой головой.

— Вы не понимаете одного: большинство людей вообще забыли, что такое красота. А остальные… остальные не желают тратить время и силы.

Это звучало убедительно. И дело было не только в том, что какое-то количество людей постепенно заменялось машинами, которые и двигались, и выглядели, и действовали, почти как человеческие существа, но в том, что настоящие люди усвоили образ действий и поведение машин. Индивидуальность этих людей постепенно поглощалась окружающим миром, скудным, механизированным, и теперь почти невозможно отличить их от роботов. Бесплодная среда приучила их мыслить совершенно одинаковыми убогими штампами. Вот почему так трудно стало угадать, когда имеешь дело с человеком, а когда с машиной.

— Вы мой первый посетитель за… за много лет, — сказал старик. И голос его был дряхлым, как само время.

Неприметная пауза после слова «за» ускользнула от Джонстона — в его мозгу толпилось множество неотложных вопросов.

— Но ведь не может быть, чтобы вы один ухаживали за всем этим?

— Ну, конечно же, нет, молодой человек. Для этого существуют… роботы. — Он произнес это слово с явной неохотой. — Существуют машины, которые приводят в порядок сады и газоны. Я чересчур стар и могу лишь сидеть и ждать.

— Но я не видел ни одного…

— Ну, разумеется, не видели. Всю необходимую работу они выполняют ночью. Им не нужен дневной свет. И они не портят ландшафт, когда приезжают посетители. Правда, в последнее время это уже не имеет особого значения.

Джонстон возблагодарил здравый смысл, подсказавший такое решение уже столько лет назад. Он содрогнулся, представив себе машины, разъезжающие по его парку. Ведь теперь это был уже его парк — его и этого старика.

— И вы все время живете здесь, в полном одиночестве?

Старик пожал плечами.

— А где же еще? Я не нуждаюсь в городах. А города не нуждаются во мне. Здесь я могу быть наедине с природой. Меня кормят и обслуживают… машины. Боюсь, что это неизбежное зло. Моя жизнь полна, и у меня больше нет никаких желаний.

То, что Джонстон слышал и видел, все больше и больше напоминало ему рай.

— Мне бы хотелось остаться здесь, с вами, — взволнованно прошептал он.

Старик нахмурился, видимо, он был встревожен.

— Не думаю, чтобы это было возможно. Город…

— К черту город! Какое ему дело до меня? Не все ли равно, где будет протекать жизнь одного человека — здесь или там?

— Далеко не все равно. Вам надлежит помнить, мистер Джонстон, что вы представляете собой часть уравнения. Чудовищного уравнения, которое помогает муниципальным киберам поддерживать плавное течение мирового процесса. Вы — звено обширной, сложной системы автоматизации, где каждая акция предусмотрена и рассчитана с учетом биллиона других акций. Ваше переселение внесет в расчеты фактор случайности, и это может повредить правильному управлению городом, а в конечном счете и всем миром. Нет, боюсь, что вам нельзя будет остаться здесь. Но вы сможете часто прилетать сюда.

— А если я обращусь к ним с официальным заявлением? — настаивал Джонстон. — Они не смогут мне отказать, правда, не смогут? Ведь, в конце концов, им это решительно все равно — не так ли?

Старик с минуту молчал. Потом ответил;

— Пожалуй, они согласятся рассмотреть его. Но, конечно, дело не обойдется без расследования.

Оба задумались. Джонстон выглянул из окна в сад, прислушался к щебету и писку птиц, нарушавших глубокую тишину.

— Но как же все это началось? — вслух подумал он.

Старик поднял на него глаза.

— Что началось, мистер Джонстон?

— Города. Мир. Все. Когда мы начали уничтожать нашу планету?

— Никто не знает этого, мой мальчик. Никто. Быть может, это началось тогда, когда боги покинули землю и вознеслись к звездам. И закрыли врата, чтобы мы не могли следовать за ними. И оставили нас навеки. У нас был только один мир. Что же еще могли мы сделать?

— Но как же все это кончится? — спросил Джонстон.

— Кончится? Но ведь конец уже наступил — разве не так?

Они посмотрели друг на друга, но ни один не смог ответить на этот вопрос.

— А как вы думаете, они когда-нибудь придут обратно? — спросил Джонстон.

— Кто?

— Боги.

— Кто же может знать это? Судя по всему, они забыли нас.

Забыли нас. Так же как и мы когда-нибудь забудем их.

Вот это действительно предел, конец всему, когда что-нибудь окончательно затеряется в глубоких подвалах памяти.

Он задал сторожу еще много вопросов о парке. Как далеко он простирается, что еще там есть. И когда старик рассказал ему о лесных зверях, о реках и рыбе, нетерпение затопило все мысли Джонстона. Этот разговор лишь снова поверг его в отчаяние. Ему хотелось поскорее выйти на вольный воздух.

— Пожалуй, я пойду, — сказал он наконец и поднялся с ветхого стула, чудом выдержавшего его. — Мне еще так много надо посмотреть до наступления ночи.

— Что ж. Но только зайдите еще раз. Мне не часто выпадает на долю радость… общения.

Они подошли к двери, и старик открыл ее, снова впустив в комнату великолепие природы.

День уже угасал. Должно быть, они проговорили несколько часов. Или просто дни казались ему теперь до ужаса короткими? Он вдруг вспомнил, что раньше они были гораздо длиннее. Но это было давно, очень давно. Человек изменил это, как изменил и все остальное.

«Кроме того, что здесь, — подумал он. — Кроме всей этой красоты вокруг. У человека хватило здравого смысла сохранить ее».

У дверей рос роскошный розовый куст. Алые розы жадно тянулись к солнцу. Внезапное желание обожгло его, и он протянул руку, чтобы сорвать один цветок, а потом унести его с собой, на своем сердце.

— Остановитесь! — Это крик сторожа вдруг прорезал тишину.

Джонстон замер — его протянутая рука застыла над беззащитными лепестками. Он оглянулся на маленького старичка.

— Не дотрагивайтесь до цветов!

Безотчетное чувство возмущения внезапно охватило Джонстона. Хватит с него приказов! Здесь для них нет места!

Он с вызовом схватил свободный от шипов стебелек и быстро сорвал розу с куста. Потом высоко поднял ее и на глазах у сторожа демонстративно вдохнул нежный аромат.

Роза тотчас поблекла и завяла в его руке. Мертвые листья съежились, превратились в призрачный остаток какой-то паутиноподобной ткани. Джонстон смотрел на свою пустую ладонь. Потом поднял глаза на сторожа. Страдальческий взгляд старика был страшнее всего, что он когда-либо в жизни видел.

Дрожа, он опустился на колени у куста и крепко охватил его у основания. Прелестный зеленый куст легко оторвался от земли. И, пока он увядал, превращаясь в хрупкую паутину, Джонстон заметил почти невидимые усики, убегающие в темную почву.

Истина не сразу пробила броню его сопротивляющегося рассудка. Но вот Джонстон понял: оказывается, прекрасные розовые кусты — всего лишь искусная и сложная подделка. Будучи отделены от создавшей их среды, они немедленно превращаются в крошечную послушную пленку, которую можно скомкать в руке.

А если это так, значит, то же самое может произойти и с деревьями, газонами, птицами — со всем садом. И он оказался настолько глуп, что поверил, будто такое место действительно уцелело! Это искусно сделанный памятник — и только! Превосходный макет самых разнообразных групп цветов и деревьев, которые никогда не могли бы существовать и расти в таких условиях.

Его обманули!

Слабый крик возник где-то в глубине его горла и наконец вырвался наружу болезненным воплем:

— Вы мерзкий лжец! А ведь я почти поверил… Будьте вы прокляты! Я хотел только одного — правды. И вы могли дать ее мне. Только вы. А вы предпочли лгать, лгать…

Его глаза вдруг широко раскрылись, потом сузились, превратившись в пылающие злобой щелки. Пальцы сжались в кулаки.

— Что же это я? Как я не понял, как не догадался! Ведь вы робот, робот, ненавистная машина, как все остальные. Это правда? Правда?

В отчаянии старик пытался исправить зло.

— Я… Я же говорил вам, чтобы вы не срывали розу, — бормотал он. — Я пытался сделать так, чтобы вы не догадались… чтобы вы не открыли…

— Чтобы я не открыл правду! — вскричал Джонстон и ударил кулаком по старому лицу.

Сторож, пошатнувшись, прижался спиной к стене. Джонстон настиг его и, молотя кулаками, продолжал выкрикивать:

— Машина! Ненавистная машина!

Старик упал на пол. Джонстон ударил его ногой по голове и продолжал бить по лицу, пока сквозь раздавленную протоплазму не проступили синтетические волокна. Тогда он выбежал из домика, пересек лужайку и углубился в длинную цветочную аллею, стремясь уйти как можно дальше.

Всхлипывая, он начал обрывать кусты, страстно надеясь, что хоть один цветок окажется настоящим. Но все цветы умирали у него в руке. Все побеги, которые он отламывал от молодых деревьев, рассыпались в прах, когда он прикасался к ним. Он выкрикнул проклятие и вступил в единоборство с проволочными нитями, уходившими в землю. Он рвал их и наблюдал, как они корчатся, извиваются, словно змеи, на его ладони. Смотрел на свои руки, исцарапанные, ободранные в яростной спешке. Смотрел на кровь, которая полилась из его ран.

И разразился смехом.

Слабый рокот, похожий на отдаленный раскат грома, донесся сверху. Он запрокинул голову и увидел парящий аэролет. В нем сидели два человека и бесстрастно разглядывали его. Те же двое, которые подобрали его еще там, в городе.

Городские полицейские. Те, которые наблюдали за ним, шли по его следам, допустили, чтобы его прихоть дошла до естественного конца.

А теперь прилетели, чтобы отвезти его обратно. Обратно — в ужасную, затягивающуюся петлю города, того города, который сделали люди, надевшие на весь мир стальную смирительную рубашку толщиной в сорок три километра.

В город, где нет ничего настоящего и где роботы так тесно соприкасаются с людьми, а люди так тесно соприкасаются с роботами, что стало невозможно отличить их друг от друга.

— Неужели вы не понимаете? — простонал он. — Ведь, может быть, я — последний живой человек, который еще остался на земле!

Они продолжали внимательно смотреть на него. Аэролет пошел на посадку.

Джонстон смотрел, как он приближается. Стоя на коленях среди цветов, которые он принял за настоящие и которые оказались такими же искусственными, как и оставленный им мир, он опустил голову и стал смотреть на яркие пятна крови на своих руках.

Вот это было настоящее. Его собственная кровь. Кровь, которая течет в его жилах. Единственное, что отличает его от машин. Единственный признак человека, который они так и не сумели скопировать.

И он принял решение. Нет, он никогда не вернется в город. Лучше смерть, чем невыносимое прозябание в этой гнусной тюрьме.

Он вырвал из земли куст, схватил скорчившиеся проволочные усики и начал беспощадно раздирать себе вены на запястье, пока кровь не хлынула сильной, яркой струёй.

Аэролет накренился и пролетел последние несколько метров. Дверца открылась, и два человека осторожно приблизились к нему. Один держал в руке какой-то длинный узкий инструмент.

Джонстон не обратил на это внимания. Он ощущал слабость и головокружение. Он поднял свою кровоточащую руку.

— Вы видите это? — крикнул он. — Я могу сделать то, на что вы неспособны, проклятые машины! Я могу умереть. Умереть.

Они ничего не ответили и продолжали стоять немного поодаль, глядя на него. Он удивился их терпению, отсутствию какого-либо интереса с их стороны и подумал, что, быть может, им вообще недоступно понятие смерти.

И только тогда, когда кровь перестала литься и земля поглотила последнюю каплю драгоценной жидкости, он понял, почему они так терпеливы. Он посмотрел на свою израненную руку и хотел сделать так, чтобы кровь полилась опять, но больше ни одна капля не вылилась из его разодранного запястья. Вены его были пусты, они уже сплющились.

И все-таки он еще жил. В глубине его черепа еще вибрировало сознание. Оно не нуждалось во внешней оболочке, которая существовала только для того, чтобы вводить в заблуждение его самого и его собратьев людей. Это был самый усовершенствованный образчик эволюции — результат развития кибернетики. Это был разум, существующий независимо от своего синтетического тела.

Никаких слез не хватило бы, чтобы выплакать горе Джонстона. Казалось, его усталое тело уже разваливается на части. Он упал ничком на предательскую землю и, зарывшись лицом в фальшивую траву, зарыдал над исчезновением всего, что было настоящим.

И так и не услышал приближения полицейских, не ощутил вспышки узкого пучка ионов, которые, пронзив грудную клетку, оборвали его лишенную смысла жизнь.

Перевод Д. Лившиц

СТИВЕН БАРР

КЭЛЛАХЭН И ЕГО ЧЕРЕПАШКИ

— Если бы я только знала, — сказала Аманта, — если бы кто-нибудь меня предупредил… если б у моей матери хватило здравого смысла предостеречь меня…

— О чем это ты? — предчувствуя недоброе, спросил Кэллахэн.

— …я бы сто раз подумала, прежде чем выйти замуж за сумасшедшего изобретателя, — вот о чем! — ответила Аманта, собирая разбросанные по полу обрывки бумаг из перевернутой корзинки; поставив корзинку на место, она снова кинула их туда.

— На что похожа эта комната? На что похож весь дом, если уж на то пошло?! Почему ты не держишь их в лаборатории, хотела бы я знать? Здесь им не место! Ну? — Она сердито сверкнула черными глазами.

— Я не изобретатель, — возразил Кэллахэн, направляясь к книжному шкафу, где маленький трехколесный аппаратик хлопотал возле нижней полки, стараясь вытащить книгу. Кэллахэн повернул его «лицом» к комнате. — Я исследователь-кибернетик. Изобретатели…

— Изобретатель… кибернетик… Ты просто сумасшедший, вот ты кто!

Аманта впилась взглядом в кроху на колесиках, чуть побольше роликового конька. Судя по всему, в тот момент он раздумывал, что бы ему такое еще учинить. Он водил по сторонам своими фотоэлектрическими телеглазами со сканирующим устройством и шевелил шарнирными «руками» с захватами на концах. Затем, видимо придя к какому-то решению, подкатился к розетке в плинтусе и включился в нее, чтоб подзарядиться. Аманта с раздражением обернулась, услышав, как в комнату с тихим пощелкиванием вкатился еще один крошечный робот. Подъехав к первому, он стал терпеливо ждать своей очереди. Подзарядившись, первый выкатился за дверь и двинулся направо по коридору.

— Я тебе покажу! — воскликнула Аманта и бросилась за ним. — Только сунься ко мне в кабинет!

Выйдя вслед за женой, Кэллахэн увидел, что она стоит в оборонительной позе — спиной к двери в кабинет, лицом к аппаратику, у которого был очень разочарованный вид.

— Достаточно того, что они залезают в чулан и прячут мои туфли! — сказала она. — Но чтобы я позволила хоть одной из этих… этих черепашек забраться ко мне! Ни за что! Зарубите это себе на носу.

«Черепашка», казалось, поняла ее, хотя у нее и не было слухового устройства; повернувшись на 180 градусов, она, пощелкивая, укатила по направлению к лаборатории.

В большом одноэтажном доме Кэллахэна на окраине поселка в северной части штата Нью-Йорк неприкосновенной считалась одна комната — кабинет Аманты, в котором она писала. В рассказах ее — главным образом о детях — не было и намека на сентиментальность. Скорее их отличала насмешливость и даже легкий сарказм, чем, возможно, и объяснялась их популярность среди юных читателей.

Когда черепашка скрылась в лаборатории, Аманта взглянула прямо в глаза Кэллахэну. Этот взгляд хоть кого привел бы в смятение: отец Аманты был ирландец, а мать — французская цыганка. Кэллахэн полагал, что с ирландской половиной он еще совладает, но в отношении цыганской он не был так уверен.

— Кэллахэн, — начала она. — Пора решить этот вопрос раз и навсегда. Когда ты занялся этим… этим своим проектом, мы договорились, что я буду работать в кабинете, а ты в лаборатории; ты — в своей мастерской, а я — в своей. А что выходит? Черепашки шныряют по всему дому. Ты помнишь, что они сделали с моими чулками? Не эта, трехколесная, а та, что на четырех роликах.

— Ее больше нет, — ответил Кэллахэн. — Она устроила себе короткое замыкание и сожгла всю схему. И неужели так трудно закрывать дверь в спальню?

— Они забираются и на кухню и открывают дверцу духовки. На что будет похоже суфле, если каждую минуту открывать духовку?! На ней нет замка, а закрывать дверь в кухню я не желаю, — мне не уследить за жарким, если я не буду слышать из кабинета, как оно пахнет.

— Почему бы тебе не пользоваться программным устройством плиты?

— Вся эта автоматика на кухне — ерунда! Попробовать жаркое она не может. Одно из двух: или ты держи своих чертенят в лаборатории, мири ром,[5] или внуши им, что можно и чего нельзя. Пусть бегают в саду — сегодня такой чудесный день.

— В последний раз, когда я выпустил их в сад, — заметил Кэллахэн, — одна из них удрала на шоссе и попала под грузовик. И я вовсе не хочу им ничего внушать. Я хочу, чтобы у них была полная свобода выбора. Мне надо, чтобы их цепи в графитогеле[6] испытали все те воздействия внешней сре…

— Надеюсь, ты как положено похоронил бедную малютку? — спросила Аманта.

— Я ее вообще не хоронил, — сказал Кэллахэн. — Пойми ты наконец, — они не зверюшки, а механизмы с гибкой запоминающей схемой и управлением с обратной связью. И они очень любознательны.

— Хм! — усомнилась Аманта. — Я бы скорее сказала — нахальны: повсюду суют свой нос.

— Это ведь не пустое любопытство. Они получают первоначальный импульс от датчика случайных чисел, затем приобретают опыт. Те ассоциативные связи в графитогеле, которые оказываются наиболее удачными, запечатлеваются наподобие печатной схемы, а если возникает необходимость, связи перестраиваются по-новому. В том-то и штука, что я хочу отойти от механизма с запрограммированным набором команд, хочу, чтобы они учились на собственных ошибках. Так сказать, естественный отбор.

— Теория Дарвина — к черту отстающих; ты это имеешь в виду? — спросила Аманта.

В кухне что-то грохнуло, и, бросив на Кэллахэна свирепый взгляд, Аманта поспешила туда узнать, в чем дело. Кэллахэн за ней. Возле мусорного ведра стояла черепашка и, казалось, без всякой определенной цели нажимала и опускала педаль, при помощи которой открывалась крышка. Телеглаза следовали за ней вверх и вниз, одна из «рук» отбивала такт.

— Это еще зачем? — сказала Аманта, наклоняясь, чтобы прекратить стук.

— Не тронь ее, она хочет установить взаимосвязь между движениями педали и крышки и, когда увидит, что это ничему ее не научит и ни к чему не приведет, бросит свое занятие.

— И это все, что интересует бесенка?

— Все; да еще она не забывает подзарядиться вовремя — надо же было им хоть что-нибудь дать для начала. Ну и, конечно, пришлось заложить в них пару запретов, чтобы они не устроили нам пожара. Вот почему они удирают, как только откроют дверцу духовки. По сути дела, Аманта, они совершенно примитивны.

Примитивная по своей сути черепашка перестала хлопать крышкой и боднула мусорное ведро, но оно было слишком тяжелым, чтобы сдвинуть его с места. Боднув ведро еще раз, она отправилась в угол и там затихла.

— Ты совсем рехнулся, — вздохнула Аманта. — Лучше бы ты продолжал заниматься вычислительными машинами. Они по крайней мере не путаются под ногами.

— В том-то вся и штука, — начал Кэллахэн, усевшись на край кухонного стола, словно собирался читать лекцию. — Вычислительная машина восседает себе на своем толстом заду и не извлекает никакого опыта из собственной деятельности. Ее пичкают информацией, верно, но это же совсем не то? Все большие вычислительные машины не передвигаются, а главное, ничего не делают. Если бы они могли передвигаться и у них было хоть какое-нибудь подобие цели, вот как у черепашек — подзарядиться, они бы думали, а не просто вычисляли. Мышление возникает тогда, когда мы начинаем отвечать действием на воздействие внешней среды.

— Роскошно звучит! — воскликнула Аманта. — Тебе надо было заняться сочинительством, Кэллахэн. Без шуток.

— Мне надо заняться работой, — сказал Кэллахэн, вставая со стола.

— Тогда сперва почистись. Весь твой толстый… ты весь в муке.

Войдя в лабораторию, Кэллахэн увидел, что две черепашки устроили состязание — кто кого столкнет с места. Занятно! Это какая-то новая фаза! Скоро одна из них признала себя побежденной и уступила другой дорогу. Кэллахэн решил, что это чистая случайность. Вряд ли им знакомо чувство соперничества; все зависело от того, насколько устойчива, насколько, так сказать, жизнеспособна была энграмма,[7] возникшая в их почти аморфном «мозгу». Конечно, в мозгу живого существа с самого начала существует целая система нейронов, синапсов и связующих нервных волокон, и повторяющиеся действия приводят к образованию полезных стереотипов, но у черепашек с их недифференцированной массой «мозга» из полупроводящего графитогеля этот процесс скорее напоминал упорядочение поляризованных частиц в магнитном поле.

— Понимаешь, — разъяснил он как-то Аманте, — я хочу дать маленькой вычислительной машине цель… и руки и ноги в придачу. Или по крайней мере колеса.

— Ты, видно, совсем рехнулся, — ответила ему тогда Аманта.

Кэллахэн принялся за работу: он пытался снять у черепашки энцефалограмму. Последнее время становилось все труднее и труднее заставить их стоять спокойно. Они все больше раздражались, и ему не раз приходила мысль, что их реакция похожа на обиду и возмущение. Если случалось, что черепашка сама хоть минуту пребывала в бездействии, электроэнцефалограф отмечал только основную альфа-пульсацию — типичную в таких случаях кривую, однако стоило насильно ограничить ее свободу, черепашка начинала, как выражалась Аманта, «беситься»…

Время шло, но все попытки Кэллахэна кончались неудачей. В пять часов он подошел к электрощитку и отключил линию, питающую все нижние розетки, сделанные для черепашек. К другим розеткам, предназначенным для торшеров, нельзя было подключиться без специальной штепсельной вилки; к тому же они были присоединены к отдельной сети. К этим предосторожностям пришлось прибегнуть, когда черепашки стали чересчур предприимчивыми, иначе они не дали бы никому сомкнуть глаз. Теперь же, когда выключали ток, они не могли пополнить запас энергии и вели себя спокойно, пока утром их снова не заряжали.

За обедом Кэллахэн сказал:

— Знаешь, Аманта, как бы они не стали связывать мою персону с прекращением электропитания. Когда я включаю их утром для подзарядки, они еще ничего не воспринимают, так что и не ставят мне этого в заслугу. У них вырабатывается односторонний взгляд на вещи. Надеюсь, у них не разовьются агрессивные стереотипы.

— Смотри в оба, не то они тебя драбнут.[8]

Поразмыслив, Кэллахэн решил, что это означает «отравят» — правда, он не был силен в цыганском джибэ.[9]

— Сегодня утром, когда ты была у себя, звонил Андервуд, — заметил он. — Вот уж болван…

— Не спорю, — отозвалась Аманта. — А что ему нужно?

— Ничего, просто хотел напомнить мне о завтрашнем симпозиуме. Поскольку я основной докладчик, буду делать сообщение о своих экспериментах, маловероятно, чтобы я об этом забыл… Да, еще он бормотал что-то невнятное насчет дендритовых волокон — он из тех скептиков, которые слишком много знают. Видно, он не понимает, что графит…

— Ой, — прервала его Аманта, — пошли скорее, мы пропустим телевизор.

— А что сегодня? Только бы не ковбойский фильм. Осточертели мне все эти ковбои и индейцы.

— Да нет, сегодня нас угостят полицейскими и взломщиками.

Следуя за ней в гостиную, Кэллахэн был так занят мыслями о предстоящем симпозиуме, что не заметил крошечной фигурки, юркнувшей за угол в дальнем конце коридора. И хорошо, что не заметил, — это начисто лишило бы его спокойствия. Ведь предполагалось, что все черепашки уже давным-давно спят.

Проснувшись на следующее утро, Кэллахэн увидел, что жена уже одета. У нее что-то не ладилось с дверной ручкой.

— Странно, — нахмурившись, проговорила она. — Дверь заперта… причем снаружи.

Он встал с постели и повернул ручку. Дверь не открывалась.

— Черт побери! — воскликнул он.

— Я предупреждала тебя. Они уже нас запирают.

— Но ведь им не добраться до замка. — Он подошел к окну. — К тому же я отключил нижние розетки…

Он вылез в окно, вошел в дом через парадную дверь и выпустил Аманту из спальни. Оба молчали. И тут с четким пощелкиванием в комнату вкатилась черепашка.

— Значит, ты все-таки забыл выключить линию, Кэллахэн.

— Нет, не забыл, черт побери! Можешь убедиться своими глазами.

Они пошли в лабораторию, и он открыл дверцу электрощитка.

— Видишь! Я говорил тебе, что нижняя линия отключена. Да и как бы они смогли добраться до замочной скважины?

— Как? — сказала она. — А вот как.

Он обернулся и увидел у рабочего стола пирамиду, неумело сложенную из наваленных на полу книг.

— Будь я про… — он замер от удивления.

— Слушай, милый, а как они умудрились подняться? Ведь они на колесиках.

— Шины из губчатой резины, — ответил он с отсутствующим видом. — Но ведь их запас энергии должен был истощиться еще вчера… Фью! — он указал пальцем на стену, возле которой стоял рабочий стол. В ней была розетка, питаемая от верхней линии. Подставка с пробирками, стоящая рядом с ней, была опрокинута.

— В жизни своей не видел ничего подобного! Но дверь в спальню!.. Там не было никаких книг.

— Может, они утащили их обратно, — предположила Аманта.

Они вошли в гостиную. По всему полу были разбросаны книги. Кэллахэн и Аманта молча наблюдали, как черепашка поворачивала их так и этак, пока наконец не втащила одну книгу на другую. Но тут она заметила ногу Кэллахэна, повернулась и на полной скорости помчалась в холл.

— Она испугалась тебя, Кэллахэн, — заявила Аманта. — И ничего удивительного, ты так орал.

— Я не орал! К тому же у них нет слухового устройства.

Аманта тряхнула головой.

— А по-моему, ты ее обидел.

— Да брось ты, Аманта, все это чистая случайность. Приобретение опыта на собственных ошибках.

— А по-моему, она действовала вполне разумно.

Кэллахэн пошел в спальню, оделся, собрал безжизненных черепашек, валявшихся по всему дому, — подпитаться ухитрилась только одна из них — и включил каждую на несколько минут в штепсельную розетку над рабочим столом. Затем выпустил их на весь день на волю и снова включил нижнюю линию. И только тут он вспомнил, что не посмотрел, какая из черепашек сказалась такой смышленой… вернее, такой удачливой. Он пошел к Аманте спросить, — может, она заметила номер: у каждой из них был свой номер на привинченной сверху пластинке.

— Какая? — переспросила Аманта. — Ясно, Тринадцатая. Кто же еще! Ловчей среди них не сыщешь.

— Черт-те что! — бросил Кэллахэн и вернулся в лабораторию. Он отнес на место книги и битых два часа возился с проводкой, чтобы вместе с нижней линией можно было отключать и те розетки, до которых теперь стали добираться черепашки. Он подумывал было повесить замок на электрощит, но решил, что они вряд ли догадаются о назначении рубильника… во всяком случае, надеялся на это. Выйдя в холл, Кэллахэн встретил Питера — одиннадцатилетнего сына их соседки, вдовы Джессики Браун. Глаза его горели любопытством, и Кэллахэн поспешил увести его подальше от лаборатории. Мать Питера несколько дней назад заходила к ним и видела одну из черепашек. Видно, Питеру стало об этом известно.

— Послушайте, мистер Кэллахэн, мама говорит, у вас есть модель паровоза, которая сама ездит по…

Не успел он договорить, как в комнату вкатились два крошечных робота и наперегонки помчались к ближайшей розетке.

— Ой, смотрите-ка, целых две! А что они делают?

Черепашки оспаривали друг у друга право на электроэнергию, и Питер опустился на четвереньки, чтобы получше их разглядеть: одна из них пришла к финишу первой и теперь подзаряжалась. Питер был зачарован. Подпитавшись, черепашка покатилась по ковру к двери. Питер протянул к ней руку, но та сделала крюк и кинулась наутек в распахнутую стеклянную дверь.

— Проклятье! — воскликнул Кэллахэн и погнался за ней.

— Да она прямо как живая! — в восторге закричал Питер, выбегая за Кэллахэном на террасу. — Вы заметили, как ловко она увернулась? А как она увидела мою руку, мистер Кэллахэн?

— Фотоэлектрические телеглаза… Они не живые, Питер, просто ведут себя, как живые… А, черт!

Черепашка уже пересекла лужайку и стояла на цементной площадке перед плавательным бассейном. Кэллахэн пустился бегом, но опоздал-черепашка, не колеблясь ни секунды, перевалила через край и с легким плеском исчезла в воде. Подбежав, они увидели, что она лежит недвижимо на голубом кафельном дне.

— Вот здорово! Она утопилась!

— Нет, просто устроила себе короткое замыкание… когда она высохнет, все будет в порядке.

— Вот здорово! А вы ее не вытащите? Можно, я выну ее, а, мистер Кэллахэн? — Питер уже стаскивал тенниску.

— Конечно, — ответил Кэллахэн; в этот миг в окне появилась Аманта.

— Ты пережег пробки! — крикнула она. — Моя пишущая машинка не работает!

— Ничего подобного, — сердито буркнул Кэллахэн и поспешил в дом. Входя, он слышал, как Питер нырнул в бассейн. Открыв дверцу электрощитка, он обнаружил, что одна из пробок, от задней секции, перегорела, — в комнате пахло горелым маслом. После недолгих поисков он нашел причину; в углу, за коробками лежала черепашка и из нее валил дым. Кэллахэн, как это ни странно, почувствовал облегчение, увидев, что это не Тринадцатая. Видимо, она нашла два тонких гвоздя и засунула их под корпус розетки: ток высокого напряжения прошел через ее «руки»-захваты, и в графитогеле произошло короткое замыкание.

Он поднял ее с пола… но тут же выронил: черепашка была горячей. Ну, что ж, их осталось еще семь штук. Первые шесть экземпляров были пробными и уже давно пошли на слом. Всем последним моделям была «задана» реакция на малейшее ослабление тока в аккумуляторах, поэтому они сами искали розетку и подзаряжались. Кэллахэн решил, что лучше всего снабдить их маленькими аккумуляторами, чтобы им приходилось почаще заряжаться. Это было аналогично поискам пищи, и Кэллахэн надеялся, что такой порядок приведет к своего рода естественному отбору — не между отдельными черепашками, нет, а между энграммами в их «мозгу».

Энграммы возникали в результате устойчивых изменений, которые деятельность черепашек вызывала в «коре» их «мозга», и были своеобразной формой памяти. Черепашка, сталкиваясь с задачами, которые ставит перед ней окружающая среда (а задача, как утверждал Р. В. Джерард, говоря о мозге живого существа, стимулирует развитие мозга, поднимает его до того уровня, на котором он способен решить ее), неизбежно будет развиваться.

Мысли Кэллахэна были прерваны Питером. Мокрый с головы до ног, в одних трусах, он вошел в лабораторию и протянул Кэллахэну черепашку, такую же мокрую, как он сам.

— Думаете, она поправится, мистер Кэллахэн?

— Обязательно, Питер. Большое тебе спасибо. А сейчас беги домой и переоденься.

Он положил «утопленницу» на рабочий стол. Пришла Аманта — сказать, что снова появился ток. Кэллахэн решил взять на себя вину за перегоревшую пробку.

Через некоторое время после того, как Питер ушел домой, спасенная черепашка стала производить импульсивные движения — это высыхали ее сервоцепи, — и Кэллахэн поставил ее на пол. Окончательно высохнув, она направилась в гостиную — Кэллахэн и Аманта за ней — и снова попыталась проникнуть в сад. Но на этот раз дверь была закрыта.

— Давай проделаем опыт, — предложил Кэллахэн и, подняв черепашку, поставил ее на стол. Она подкатила к краю и резко затормозила, уставившись телеглазами в пустоту.

— Видишь! Одного урока оказалось достаточно. Поразительно!

— Да это же Тринадцатая, — сказала Аманта. — Говорю тебе, Кэллахэн, она умница!

На этот раз Кэллахэн был склонен присоединиться к ее мнению.

— На какой час назначен симпозиум? — спросила Аманта.

— На семь, но сперва будет обед. Болтовня, верно, затянется до бесконечности, так что я переночую в гостинице. Вернусь завтра к ленчу… Не забудь отключить нижние розетки.

— Не забуду. А ты иди укладывайся, раз тебе еще искать номер. Отсюда четыре часа езды — надо выехать часа в два, не позже.

— Верно. Для демонстрации возьму с собой Тринадцатую.

— Смотри только, чтобы она там не напроказила.

У Кэллахэна был специальный чемодан для перевозки черепашек, достаточно просторный, чтобы они могли там двигаться, не начиная «беситься». Наступило время отъезда, но Тринадцатая словно сквозь землю провалилась.

— Может, она забралась за книги? — спросила Аманта после безрезультатных поисков.

— Там слишком мало места. Ужасно неприятно, но задерживаться дольше я не могу. Придется взять вместо нее Девятую. Вот проклятье! Хотел показать, как Тринадцатая останавливается на краю стола.

— Может, она рассказала Девятой и та тоже поостережется?

— Чепуха, Аманта! Они не могут общаться.

— Ладно, буду глядеть в оба. Авось, Тринадцатая выдаст себя.

Кэллахэн кивнул и пошел искать Девятую. Исчезновение черепашки, и какой! — его звезды — было беспрецедентным. До сих пор еще никто из них не прятался.

Он подумал было, не выбралась ли Тринадцатая из дома, но двери и ставни были плотно закрыты. Странно!

Уже собравшись в путь, Кэллахэн сказал Аманте:

— На твоем месте я бы пораньше выключил рубильник. Пожалуй, прямо сразу — не то придется целый день не спускать с них глаз. Если ты отключишь линию сейчас, к четырем они угомонятся, и ты хоть немного отдохнешь.

— Так я и сделаю, — сказала она, поцеловав его на прощание.

Кэллахэн пошел в гараж, чтобы вывести двухместную автомашину, которой они пользовались для дальних поездок. Но машина почему-то не заводилась. У него уже не было времени проверять аккумулятор и электропроводку, поэтому он решил взять джип. Через десять минут он совершенно забыл обо всем этом.

Симпозиум был в полном разгаре. Сообщение Кэллахэна об успехах, достигнутых им в экспериментах, было встречено с энтузиазмом… всеми, кроме Андервуда. Он каждую минуту прерывал Кэллахэна, задавая вопросы, и, судя по всему, просто не мог себе представить реагирующий на внешние раздражители, самоорганизующийся, так сказать, создающий самого себя мозг. Держался он так, словно Кэллахэн скрывал от присутствующих самую важную информацию. Наконец наступил кульминационный момент. Кэллахэн сделал знак служителю, и тот, внеся в комнату чемодан, осторожно опустил его на пол. Внутри чемодана слышалась какая-то возня.

Служителю было явно не по себе. Но, раз тут собрались ученые, можно было ожидать чего угодно. Кэллахэн поблагодарил его, вынул Девятую черепашку и поставил на стол.

— Вот, джентльмены, одна из них, — сказал он. — Это не самая развитая, но все же…

— Как это вышло, что вы не привезли самую лучшую? — прервал его Андервуд.

— Я хотел, но… э… не нашел ее.

— Не нашли?!

— Понимаете, она… она спряталась.

Андервуд фыркнул.

— А эта, разумеется, не сможет подкрепить ваши фантастические утверждения… Спряталась!

— Оставьте, Андервуд, — заметил кто-то из ученых. — Давайте посмотрим, что она умеет делать.

Он протянул руку. Девятая осмотрела ее своими телеглазами, затем, чуть отпрянув назад, стремительно покатила по столу, но, приблизившись к краю, резко затормозила.

— А, черт побери! — восхищенно воскликнул ученый. Кэллахэн не мог не разделить его восхищения… Неужто Аманта была права?

— Я полагаю, для всякого, кто знаком с фотоэлектрической «кошкой» доктора Монктона, играющей с фосфоресцирующей «мышью», нет ничего нового и удивительного в том, что мы сейчас видели, — заметил Андервуд.

— Да, но край стола не фосфоресцирует, — возразил ученый.

— В детстве, — с достоинством произнес Андервуд, — у меня была механическая игрушка, которая никогда не падала на пол. У нее были «усики» на дне, но, когда игрушка оказывалась на краю стола или стула, они опускались и она автоматически поворачивала обратно.

— Но у этой ведь нет «усиков», — сказал Кэллахэн. — Она научилась распознавать «образ» пустого пространства. Вот смотрите.

Он опустил Девятую на пол и попросил всех присутствующих встать в круг, так чтобы их ноги образовали сплошную стену и только в одном месте оставался узкий проход.

Обследовав телеглазами ограду из ног, Девятая, по-видимому, удостоверилась, что пробраться сквозь нее невозможно, но тут углядела проход и кинулась к нему. Однако, прежде чем выскочить, она сделала крюк в сторону и развязала шнурок на ботинке Андервуда, а затем бросилась наутек через проход. Ученые рассмеялись, и один из них сказал: — Смышленая бестия. — Но Андервуд, видимо, не разделял его взгляда.

— Что она сделала? — заметил Андервуд, завязывая шнурок. — Зарегистрировала более светлый участок и двинулась в соответствующем направлении. Обыкновенный фототропизм.

Однако о шнурках он умолчал.

— Вы так полагаете? Ну что ж, попробуем еще что-нибудь, — проговорил Кэллахэн и нагнулся за черепашкой. Девятая медленно катилась вдоль плинтуса, и Кэллахэн понял, что ее энергия на исходе и она ищет розетку. Он объяснил это всем присутствующим, и те стали внимательно за ней наблюдать. Вот она обнаружила розетку и попыталась вытащить вставленный в нее шнур, но вилка застряла. Дернув несколько раз и не добившись успеха, она покатила под стол, где лежал оброненный кем-то нож. Судя по всему, черепашка еще раньше его заприметила. Взяв нож, она тут же вернулась к розетке и, использовав его в качестве рычага, вытащила вилку. Затем спокойненько подключилась сама. Даже на Андервуда это произвело впечатление. У самого же Кэллахэна возникло смутное беспокойство…

Он очень устал и, добравшись наконец до гостиницы, свалился как мертвый и проспал до полудня. Встав, он тут же позвонил домой — надо было предупредить Аманту, что он запоздает, — но к телефону никто не подошел. Что за черт, куда это она запропастилась? Ведь он обещал вернуться к ленчу, она должна быть в это время дома.

Обратный путь он проделал на максимальной скорости и добрался до дому за три часа с небольшим. Оставив машину перед входом, он подошел к двери: заперто! Он крикнул, нажал кнопку звонка — никто не появился. Тут до него донесся еле слышный голос жены. Чтобы попасть в дом, Кэллахэну пришлось выдавить стекло. Очутившись внутри, он явственно различил голос Аманты, доносящийся откуда-то из задних комнат. Он побежал по коридору к лаборатории, — голос шел оттуда, но был как-то странно приглушен. Тоже заперто! Кэллахэн рванул дверь и сломал замок. Входя, он споткнулся о кипу книг, лежавшую на полу. Теперь ее голос доносился откуда-то сверху.

— Выпусти меня отсюда, Кэллахэн.

— Ради бога, Аманта, где ты?

— На чердаке. Меня заперли.

— Но у нас нет никакого чердака.

— Так или иначе, а я на чердаке.

Его вдруг осенило: под крышей было пустое пространство, с вентиляционными башенками с двух сторон; попасть туда можно было через люк в потолке лаборатории, находившийся прямо над рабочим столом. Только тут он заметил, что на столе стояла упаковочная клеть, а на ней — стул. Дверца люка была на пружинной защелке, вот почему Аманта оказалась взаперти.

— Потерпи минутку! — крикнул он и влез на стол. Он уже поднял было ногу на стул, но тут увидел, что одна ножка висит в воздухе. Поставив стул как следует, он забрался на него и открыл люк. Аманта была вся в пыли и паутине. Глаза ее горели зловещим огнем.

— Ну, подожди! — воскликнула она. — Пусть только эта Тринадцатая попадется мне в руки! Я ей дам как следует! Колесика на колесике не оставлю!

— Погоди, успокойся, Аманта, расскажи толком, что случилось. Что ты там делала наверху, ради всего святого?

— Меня заманили, вот что, — негодующе ответила она. — По доброте сердечной я хотела помочь этой лживой механической твари, а она, оказывается, дурачила меня. Говорю тебе, Кэллахэн, она стала у них заводилой. Поверь моему слову.

— Послушай, расскажи по порядку. Ты выключила нижнюю линию, как мы договорились?

— Ну, по правде сказать, мне было не по душе это делать. Они так хорошо играли! Просто рука не поднималась отправлять их спать в такую рань.

— А ты вообще выключила линию питания?

— Дай мне отдышаться. Я кричала целую вечность, и хоть бы кто услышал. Верно, Брауны уехали куда-то. Так вот, линию-то я отключила, но они питаются тишком где-то в другом месте. Все началось, когда они нашли ножовку. Тринадцатая выпилила в полу дыру, и они целый день шлялись в подполье. — Аманта показала на отверстие с неровными краями, зиявшее возле двери. — Они сделали по дыре в каждой комнате, и двери им теперь не помеха. И научились взбираться наверх — подтягиваются, зацепившись за что-нибудь куском проволоки. Вот как я оказалась взаперти.

— Погоди, ты же сказала, что тебя заманили?

— Да, заманили. Тринадцатая неведомо как забралась туда наверх и начала шнырять взад-вперед. Я захожу сюда посмотреть, в чем дело, — может, ей не выбраться самой, устраиваю все это сооружение и лезу туда, чтобы вызволить ее. А она проносится мимо, прыгает на стул и — хлоп! — я заперта.

— Хорошо, что ты не смогла спуститься вслед за ней, — заметил Кэллахэн. — Одна ножка стула висела в воздухе, ты бы свалилась на пол. — Он ткнул пальцем в пол и тут только увидел на том самом месте, куда бы упала Аманта, донышко от разбитой бутылки с неровными острыми краями.

— Ты говоришь, Тринадцатая прыгнула на стул?

Она кивнула, не отрывая глаз от разбитой бутылки.

— Каждая из них весит больше семи фунтов, и, если бы у стула была сдвинута ножка, когда Тринадцатая на него свалилась, она бы перевернула его. Он был сдвинут потом, специально.

Наступило молчание. Кэллахэн встряхнул головой — все это не укладывалось в сознании! Эксперимент удался даже слишком хорошо. Черепашки развивались с такой быстротой, что это сделало бы честь и человеку. Кэллахэн огляделся: ни одной из них не было видно.

— Куда они все подевались, черт побери? — поинтересовался он.

— Сидят в подполье и совещаются, что предпринять.

— Ты знаешь, Аманта…

— Ничего я не знаю. В голове у меня — полная пустота.

— …вот откуда они берут энергию! Подключаются — кто их знает как — к бронированному электрокабелю, который проходит под полом, и теперь ничего с ними не сделаешь, разве что придется выключить главный рубильник.

— А как же со светом?

— Если я выключу ток сейчас, часа через два запас энергии у них иссякнет. А нам до вечера свет не нужен.

— Пойду съем яйцо и выпью виски, — сказала Аманта. — Я смертельно устала… А как они могли пронюхать о бронированном кабеле, Кэллахэн?

— Должно быть, посредством электромагнитной индукции…

Осмотревшись, он обнаружил, что исчезли многие вещи: плоскогубцы, кусачки, катушки с гибким проводом, а также ножовка и бурав. Раздался легкий шорох, и в отверстии показались телеглаза. Увидев Кэллахэна, черепашка отпрянула, и он услышал, как она шлепнулась на цементное основание подполья. Кэллахэн подошел к электрощиту и выключил главный рубильник. Аманта отправилась на кухню. Несколько минут спустя из сада донесся ее голос:

— Кэллахэн!

— Взгляни-ка, — проговорила она, когда Кэллахэн подошел к ней. Он увидел холмик свежевырытой земли, а рядом — уходящую вглубь узкую дыру, похожую на норку суслика. Однако раньше в их местах суслики не водились.

— Они научились рыть, — заметила Аманта. — Вот чертенята!

— Ты понимаешь, что это значит? Они доберутся до главного кабеля, который идет под мостовой. Линия сейчас уже не на столбах, все спущено под землю, и теперь выключай не выключай рубильник — один толк! Для них сейчас время — это главное; если в течение двух часов они не доберутся до кабеля, запасы энергии у них истощатся. В противном случае… — он взглянул на часы. — Десять минут пятого. К семи мы будем знать, чем это кончится.

— Я думаю, тебе следовало бы спуститься в подполье и выяснить отношения, — посоветовала Аманта. — Туда можно попасть через дверцу в чулане… Да, кстати, почему ты взял вчера джип?

— Не работает аккумулятор… Хорошо, что ты напомнила, пойду проверю, в чем дело.

Он пошел в гараж, но проверить аккумулятор не смог, потому что его в машине не оказалось. Кэллахэн вернулся и рассказал об этом Аманте.

— Они утащили аккумулятор под дом, это ясно. Видимо, они нашли способ подключаться в обход своих трансформаторов и заряжаются прямо от аккумулятора… Его напряжение как раз годится для них. Я их застукаю на месте!

Он взял электрический фонарик и пошел в чулан, где была дверь в подполье. Дверь не открывалась. Кэллахэн принес отвертку и снял дверь с петель — за ней была баррикада из деревянных брусков. В подполье Кэллахэн нашел автомобильный аккумулятор и кое-какие из пропавших инструментов, но самих черепашек и след простыл. В одном месте из фундамента они вынули шлакоблок, выскребли известку, которая его скрепляла, и возле образовавшейся дыры тоже лежала кучка земли. В то время как Кэллахэн осматривал все это, из дыры вылетело еще несколько комьев земли, чуть не угодив ему в лицо. Показались телеглаза… но черепашка тут же повернула обратно и скрылась в туннеле.

— Они там выкопали недурной туннельчик, — сказал Кэллахэн, выбираясь из чулана. В руках у него были аккумулятор и ножовка. — Я думаю, без этих предметов они хотя бы на сегодняшнюю ночь оставят нас в покое. Вряд ли они уже успели нащупать главный кабель — им хватало аккумулятора. Я сейчас их там закупорю.

Он пошел в гараж, принес тринадцатикилограммовую известковую плиту, предназначавшуюся для дорожки, и положил ее на дыру, проделанную черепашками в полу гостиной. Затем таким же способом закрыл все остальные дыры. Поднять тринадцать килограммов крошечным роботам будет не под силу.

На следующий день было жарко и облачно. Когда Аманта пошла на кухню готовить завтрак, она обнаружила, что выключен холодильник и не действует прибор для поджаривания гренков.

— У нас не горит свет, — объявила она Кэллахэну, когда он вышел на кухню.

— Все ясно, — ответил Кэллахэн. — Они перерезали наш основной кабель. Теперь энергии у них хоть отбавляй. Придется позвонить в управление компании… — Он пошел к телефону. Ему обещали срочно выслать монтера. Кэллахэн спустился в подполье, но не увидел там ни одной черепашки. «Должно быть, они все еще в туннеле, — подумал он. — Интересно, быстро они роют?»

После завтрака пришел Питер.

— Хелло! — весело сказал он. — А у нас не горит свет! Я проверил пробки, там все в порядке.

— У вас тоже?

— Да. Мама звонила в управление, но пока еще никто не приехал. А знаете, мистер Кэллахэн, я видел одну из ваших машинок возле дороги! Когда она заметила меня, то спряталась… в норке суслика. Совсем свежая нора — рядом кучка сырой земли. А еще одна у нас на лужайке. Я и не знал, мистер Кэллахэн, что здесь водятся суслики.

— Я тоже.

Кэллахэн услышал в холле шаги Аманты. Бормоча под нос проклятия, она щелкала подряд одним выключателем за другим, но свет не загорался.

— Когда, они сказали, приедет монтер? — сердито спросила Аманта, появляясь в дверях. — О! — она увидела Питера. — Сэришан,[10] Питер, мири пэл![11] Йо тэсало[12] к своей ди[13] как хороший чэввик.[14]

Когда Аманта была в расстроенных чувствах, она переходила на цыганский язык. Питеру это очень нравилось, хотя он не улавливал ничего, кроме отдельных звуков.

— Верно, черепашки все еще сидят в своем туннеле и рэккерят,[15] как…

— Я тебе уже тысячу раз повторял — разговаривать они не могут.

— Туннель? — Глаза Питера зажглись любопытством.

— Тебе в него не пролезть. Его сделали эти малыши на колесах. Ну, теперь беги домой.

— А вот и монтер, — объявил Кэллахэн. — Беги, беги, Питер.

Питер неохотно вышел из холла. Они видели, как он пересек лужайку и остановился поболтать с монтером, приехавшим на грузовике.

Некоторое время спустя, после безуспешных попыток найти повреждение, монтер объявил Кэллахэну:

— Придется прислать сюда бригаду и разрыть мостовую. У ваших соседей такая же неприятность. Дело не в главном кабеле, иначе весь этот сектор вышел бы из строя. Не могу понять, что случилось. Послушайте, — он посмотрел на Кэллахэна, словно раздумывая, стоит ли продолжать, — парнишка говорит, у вас есть какая-то машина, которая прокапывает ходы… может, она все это и натворила? — У него был сердитый вид; еще бы, компании нанесли урон. — Мне надо ехать. Вы там поосторожнее с этой вашей машинкой. Бригада будет попозже. Придется копать — до ближайшего люка шестьдесят метров.

Неодобрительно покачав головой, он пошел к грузовику. Через секунду мотор зафыркал и грузовик помчался по дороге.

Кэллахэн вернулся в лабораторию. Работа не клеилась. Черепашки так и не появились; затишье казалось куда более зловещим, чем их прежняя бурная деятельность. Где-то вдалеке гремел гром, но гроза не начиналась. После ленча подъехал грузовик, и бригада стала раскапывать мостовую. Когда Кэллахэн вышел посмотреть, как у них идут дела, они уже выкопали длинную траншею вдоль главного кабеля напротив их дома и дома Браунов.

— Попробуйте зажечь свет, мистер, — предложил старший из монтеров. — Мы нашли повреждение. Неподалеку от главного кабеля было короткое замыкание… кажется, будто там поработали крысы. — Он осуждающе посмотрел на Кэллахэна. — Джоунс говорит, у вас есть какая-то машина, которая копает землю… Это что — машина для очистки канализационных труб? Где это видано — копать под тротуаром!

— Да нет, он не понял. Соседский мальчишка сказал ему…

— Эй, Уиллис! — один из рабочих задумчиво смотрел на портативный вольтметр. — Напряжение все еще слишком низкое. Видно, где-то тут еще одно замыкание. Только не то, что было в соседнем доме, там уже все в порядке.

— Тут кругом крысиные норы, — вставил второй рабочий.

— Это не крысы, — возразил первый, — крысиные были бы меньше.

Кэллахэн предоставил им обсуждать эту проблему, а сам пошел в дом и включил свет. Лампочки горели тусклым красноватым светом, — видимо, где-то поблизости происходила сильная утечка тока.

— Этого напряжения хватит для холодильника? — спросила Аманта.

— Сомневаюсь!

— Послушай, давай захватим кое-что из вещей и проведем недельку в Нью-Йорке. Это будет отдых и для нас и для черепашек. Может, они немного образумятся…

— Я не могу уехать и оставить их на свободе, Аманта. Чтобы они воровали энергию, сколько влезет, черт их побери?!

После обеда, во время которого обсуждался этот вопрос, Кэллахэн включил транзисторный приемник — для телевизора напряжение было слишком низким. Известия то и дело прерывались треском — где-то вдали шла гроза. Когда стали передавать местные новости, выяснилось, что в поселке произошла мелкая, но совершенно необъяснимая кража.

Во время перерыва кто-то забрался в большой магазин скобяных товаров на Мейн-стрит и унес оттуда кое-какие изделия. Однако хозяин магазина утверждает, что взлома не было и замок не тронут. А единственный ключ был у него в кармане. Местная полиция не знает, что и думать… История эта была изображена диктором в забавном свете. Кэллахэн взглянул на Аманту… Она, по-видимому, тоже считала это забавным.

— Ты должен признать, что они зря времени не теряют, — заметила она.

— Но черепашки тут совершенно ни при чем. Это невозможно. Мейн-стрит в четырех кварталах отсюда.

Лампа — они оставили одну лампу гореть, чтобы знать, как идут дела, — мигнула и загорелась ярким светом.

— Слава богу, исправили наконец, — обрадовалась Аманта. — Пойду включу холодильник.

Она встала и пошла к двери.

— Тринадцатая! — вдруг закричала она. — Ой, удрала! В лабораторию…

Кэллахэн бросился в погоню, удивляясь, каким образом Тринадцатой удалось сдвинуть тяжелую плиту, но было уже поздно. Черепашка как сквозь землю провалилась. А попала она в дом очень просто — проделала в полу комнаты новую дыру. Они достали себе другую ножовку.

Кэллахэн вернулся в гостиную. Единственное, что им оставалось, — это смотреть телевизор.

Несколько дней Кэллахэн не видел крохотных роботов. От мысли накрыть их, раскопав ходы, он отказался: события, вернее черепашки, зашли уже слишком далеко. Он устроил для них в подвале ловушку — вмонтировал возле входа в туннель розетку, до которой им было рукой подать, и провел от нее в спальню сигнальный звонок. Перед самым входом он приладил дверцу — нечто вроде спускной решетки в крепостных воротах, — которая должна была отрезать черепашкам путь к отступлению. В первую ночь звонок молчал, и наутро Кэллахэн спустился в подполье, чтобы проверить капкан. Под решетку была подставлена подпорка, а сигнальный шнур отъединен от розетки.

— Я начинаю волноваться, — признался он Аманте, — Уж больно они стали смышлены. Если полиция докопается до этого дела, меня еще притянут за порчу кабеля и кражу в скобяном магазине.

— А ты не можешь от них отречься? Они ведь тебе не дети. Дай объявление в газетах: черепашки-де покинули мой кров.

— Это не поможет. Бросить их так — все равно что бросить свою машину на верху холма: тормоза отказывают, машина катится вниз и кого-нибудь убивает.

— Право же, они слишком слабы, чтобы причинить людям вред.

— Да, порознь, но если начнут действовать скопом!.. А вдруг им взбредет в голову прикончить нас?

В тот самый день по радио сообщили о втором налете: грабители унесли инструменты для работы по металлу, но, к великому удивлению полиции, не притронулись к кассе. А под полом выставочного зала нашли туннель, правда такой узкий, что никакой человек не смог бы в него пролезть. Все были в полном недоумении.

— И зачем только я сделал эти проклятые штуковины! — сказал Кэллахэн Аманте.

— Наверно, то же говорил Франкенштейн,[16] — отозвалась она.

Всю ночь Кэллахэна мучили кошмары. Незадолго до рассвета он проснулся весь в поту и обнаружил, что не в состоянии пошевельнуться. Что ему мешает, он не видел, так как не мог зажечь свет. Он позвал Аманту.

— Меня спеленали, как мумию, размотай меня, — тут же откликнулась она.

Уже давно наступил рассвет, а Кэллахэн все еще не мог освободиться. Его можно было сравнить с Гулливером в плену у лилипутов: кровать и он вместе с ней были туго обмотаны десятками метров веревки. Наконец, тяжело дыша, он выбрался на волю и освободил Аманту. Его мозг сверлило какое-то туманное воспоминание, какой-то шум, который он слышал сквозь сон. Он направился прямиком в лабораторию. Там царил полный разгром: все имеющее отношение к производству черепашек исчезло, в том числе весь запас графитогеля.

Днем местная радиостанция сообщила, что на пустыре был замечен «механический предмет», который тащил гаечный ключ, и какой-то быстроногий мальчишка успел его схватить. Что это такое, никто не знал. Вскоре после того, как его поймали, «предмет» перестал двигаться и был отдан механику из гаража, чтобы тот его развинтил и посмотрел, как он сделан. Механик в нем ничего не понял. Ему были знакомы только сервомоторы и фотоэлектрическое сканирующее устройство. «Механизм» отдали в отдел находок.

Кэллахэн взвесил в уме все «за» и «против» и решил, что заявлять свои права, пожалуй, не стоит. Если он будет держать язык за зубами, никто не догадается, что «механизм» имеет к нему какое-нибудь отношение. Но Кэллахэн упустил из виду Питера. Сразу же после передачи Питер влетел к ним.

— Ой, мистер Кэллахэн, — закричал он, — по радио говорят, что в поселке нашли вашу машинку! Она в полиции… вы разве не идете за ней?

— Ясно, иду, — буркнул Кэллахэн.

В отделении его уже ждали. Джоунс, монтер, сопоставив факты, заявился в полицию и выложил чуть видоизмененную версию того, что рассказал ему Питер. К великому облегчению Кэллахэна, в полиции никак не связали этого с происшедшими в поселке кражами. Джоунс заговорил было о замыканиях на линии, но этим никто не заинтересовался. По-видимому, черепашки научились незаметно воровать энергию. И тут вдруг Кэллахэн увидел, что у черепашки, безжизненно лежавшей на столе сержанта, нет пластинки с номером. Он наклонился, чтобы рассмотреть ее получше, и волосы у него стали дыбом: у робота не было отверстий для винтиков, крепящих пластинку!

Этот робот вышел не из его рук…

Пробормотав «спасибо», Кэллахэн оставил пятидолларовую бумажку для юного героя и поехал домой. Мысли его были в полном смятении.

Аманта встретила его в холле.

— Тринадцатая, да? — поинтересовалась она.

Он покачал головой и рассказал ей, как обстоит дело. Затем они пошли в лабораторию, и Кэллахэн разобрал механизм. Он почти ничем не отличался от тех, которые были сделаны его руками. Аманта глядела на него, широко раскрыв глаза.

— Ты считаешь, они сами сделали это, Кэллахэн? — спросила она.

— Не знаю, что и думать…

— Вот теперь самое время убраться в Нью-Йорк.

— Мы не имеем права. Это слишком серьезно. Я должен сообщить… я должен предупредить людей. Один бог знает, что нас ждет!

Он протянул руку, чтобы зажечь верхний свет и получше рассмотреть черепашку… и упал замертво.

Когда он пришел в себя, над ним, склонившись, стояла Аманта. Лицо ее было белым как мел. По правой руке у него бегали мурашки, пальцы были сильно обожжены.

— Что это, Кэллахэн, милый?

— Что? Шестьсот вольт, судя по всему. — Взглянув наверх, он увидел, что по потолку идет провод, подсоединенный к выключателю от верхнего света.

— Похоже на открытое объявление войны, — произнес Кэллахэн.

Раздались шаги, и в дверях показался Питер.

— Что случилось, мистер Кэллахэн?

— Ничего, споткнулся и упал, вот и все, — проговорил Кэллахэн, поднимаясь с пола.

— А-а… Я хотел вам сказать: я видел еще две свежие норы. Одна на выгоне позади дома, а другая в лесу. Вы ходили за своей машинкой, мистер Кэллахэн?

— Да, — сказал Кэллахэн. Все это было очень интересно. — Спасибо, Питер. А теперь беги, ладно? Мне нужно поработать.

Нужно-то ему было совсем другое, и он вовсе не хотел, чтобы Питер увязался следом за ним: мало того, что он будет мешать, мальчику может грозить опасность. А ему еще надо убедить Аманту остаться, это тоже будет нелегко.

— Ладно, просто я подумал, пойду расскажу вам, — ответил Питер и медленно вышел из комнаты.

Кэллахэн посмотрел, как он пересекает лужайку, затем повернулся к Аманте и произнес, словно между прочим:

— Пожалуй, пойду прогуляюсь да заодно взгляну на эти новые ходы.

Но Аманту не так легко было обмануть.

— Пошли, — сказала она.

Кэллахэн принялся было возражать, но увидел, что это бесполезно.

— Ладно, только не отходи от меня ни на шаг.

— Ни на полшага — мы поедем на джипе.

— Зачем, ради всего святого?

— Позади дома Джессики Браун есть заброшенная дорога в лес, там вполне можно проехать. К тому же в лесу сплошные заросли ежевики, я погублю чулки.

Кэллахэн взглянул на часы.

— Уже темнеет, — заметил он, — и вот-вот начнется гроза. Пойду завтра… да и тебе, пожалуй, пора браться за обед.

— Обед готов, стоит на небольшом огне в духовке, — ответила она. — Пошли, пошли, мне самой любопытно, нет ли еще туннелей. Бьюсь об заклад, их фабрика в лесу.

Кэллахэн пожал плечами. Все это походило на сказку о Белоснежке и семерых электронных гномиках… Только их теперь было, верно, не семь, а куда больше.

Они покатили по проселочной дороге и свернули в лес по ухабистой, но вполне проходимой для джипа широкой тропе, извивавшейся между деревьями. Проехав немного, Кэллахэн остановил машину: он прикинул в уме, что сейчас они на одной линии со своим домом. Выйдя из машины, они действительно почти сразу увидели холмик свежей земли и рядом ход шириной в четверть метра, а чуть подальше в лес — еще один.

— А это что такое? — вдруг спросила Аманта.

Она указала на что-то темное впереди, и Кэллахэн увидел еще одну кучку земли, вернее, не кучку, а целую кучу, которая вполне могла бы заполнить кузов небольшого грузовика.

Приблизившись, они обнаружили идущий вглубь туннель с неровными краями, метров двух в поперечнике. Кэллахэн заглянул внутрь; ход шел вниз под небольшим углом — он был выкопан на склоне холма — и терялся в темноте. Вокруг в беспорядке лежало около десятка черепашек — некоторые без номеров. Все они были расплющены в лепешку.

— Вот так так! — воскликнул Кэллахэн. — Кто-то нас опередил! Кто, черт по…

— Бедные маленькие лепешечки! — проговорила Аманта.

Кэллахэн огляделся. По лесу шел широкий след — молодая поросль была примята к земле, ветки на деревьях по обеим сторонам сломаны.

— Кто-то проехал здесь на тракторе и разрыл их убежище, — произнес Кэллахэн. — Кто бы это мог быть, черт побери?

— Почему ты думаешь, Кэллахэн, что рыли сверху? А мне кажется, что рыли изнутри.

Кэллахэн всмотрелся. Похоже, что Аманта права, землю явно выбрасывали изнутри наружу…

Аманта толкнула его локтем.

— Что бы это ни было, вылезло оно совсем недавно, — сказала она. — Я видела, как распрямилась ветка. Смотри, смотри! — и она указала на таинственный след.

Они подошли ближе. Кэллахэн заметил червяка, который спешил спрятаться в свежевскопанной земле. Ему снова вспомнились слова Аманты о Франкенштейне. Убив своего создателя, чудовище создало другое чудовище, убившее его самого. А что если?..

— Ой, не нравится мне это! — проговорила Аманта.

— А мне, думаешь, нравится?

— Да нет, я не о том. Не нравится мне, куда оно пошло. Этот путь ведет к нашему дому. — Она снова протянула руку. — Как ты думаешь, Кэллахэн, если бы все они сцепились в клубок, они оставили бы такой след?

— Вряд ли. И, уж во всяком случае, они вылезали бы из своей норы поодиночке и не стали бы прорывать такой огромный ход. Поезжай домой одна, Аманта, Я пойду по следу, посмотрю, куда он приведет.

— Я с тобой, — заявила Аманта. — Плевать на чулки!

Когда они дошли до выгона между лесом и домом, след пропал, — на вытоптанной земле ничего не было видно. Уже почти стемнело, и заходящее солнце было скрыто тяжелыми грозовыми тучами. Вдруг вдали, возле самого их дома, что-то мелькнуло и юркнуло за угол.

— Ты видел? — воскликнула Аманта. — Значит, они не все убиты.

— Я знаю. Только у двух из уби… из раздавленных черепашек были номера… Но куда делось оно?

— Ой, мое жаркое! Мне надо было подлить в соус вина.

— Теперь это неважно. Куда оно скрылось?

— Спряталось за гараж… сразу же, как заметило нас.

— Я говорю о… об этой штуке, которая раздавила черепашек.

— Может, она сделала это нечаянно?

— Хорошо, если так!

— Ты оставил джип в лесу, а с минуты на минуту начнется гроза.

— К черту джип! Пойдем.

Они пересекли поле и подошли к дому со стороны кухни. Когда они вошли, внутри все было спокойно. Аманта вынула жаркое из духовки и влила в него стакан бургундского.

— Не думаю, чтобы эта махина заходила сюда, — заметила она, ставя жаркое обратно. — Что ей здесь делать? Это не ее дом.

Кэллахэн глядел в открытую дверь.

— Аманта! Иди скорее… ты была права, они на самом деле общаются.

Она подошла к нему и увидела, как четыре черепашки, катившиеся гуськом, вдруг остановились, когда к ним подъехала пятая. Через несколько секунд четыре черепашки двинулись дальше, а пятая исчезла в норе.

— Я не видела, чтобы она делала какие-нибудь знаки — махала или еще что-нибудь, — сказала Аманта.

— Индукция, — пояснил Кэллахэн.

Раздался удар грома.

— Пойди закрой окна, ладно? — попросила Аманта. — А мне надо забрать записную книжку, я оставила ее на крыльце.

— Лучше бы ты не… — начал Кэллахэн, но она уже вышла. Он направился по коридору к гостиной и готов был шагнуть внутрь, но остановился, увидев, что жалюзи спущены, а телевизор включен — комната озарена тусклым голубоватым светом. Он подумал, что к ним, возможно, зашел Питер, чтобы посмотреть передачу, и окликнул его, но никто не отозвался. Стоя на пороге, он обвел комнату глазами — казалось, все в порядке, однако чувство предосторожности подсказывало ему, что надо зажечь свет. Он протянул было руку, но тут заметил в полутьме возле выключателя какой-то предмет и стал внимательно вглядываться, не дотрагиваясь до него.

Прикрепленный к стене куском изоляционной ленты, чернел конец электрического провода, тянувшегося по полу от телевизора. Два оголенных конца провода торчали прямо перед выключателем. Кэллахэн вспомнил, что трансформатор телевизора дает на выходе ток в пятнадцать тысяч вольт, и отпрянул назад. Номер с выключателем был повторен в усовершенствованном варианте.

В холле зазвонил телефон. Он взял трубку. Это была Джессика Браун.

— Вы не видели Питера? — спросила она.

— Нет.

— Если увидите, скажите ему, пожалуйста, чтобы немедленно шел домой. Вот-вот начнется гроза.

Он повесил трубку. Что это Аманта так задержалась — сколько нужно времени, чтобы принести блокнот? Он выглянул в парадную дверь — Аманта шла к дому по лужайке, держа в руках несколько писем. Он вспомнил, что утром они забыли вынуть почту. Увидев его в дверях, Аманта радостно улыбнулась и замахала письмом.

— Знаешь, — крикнула она, — мою книгу взяли в… — И вдруг она исчезла, провалилась под землю. На том месте, где она только что стояла, осталась зияющая дыра. Кэллахэн кинулся вперед, но тут что-то тонкое и холодное зацепило его за шею и потащило обратно в дом. На голову его обрушился удар, и он потерял сознание.

Первое чувство, охватившее Кэллахэна, когда он очнулся, была злость, злость на самого себя. Он лежал в маленькой комнатке перед чуланом, из которого шел ход в подполье. Дверь в чулан была открыта, так же как и обе другие двери; одна из них вела в холл, другая — в лабораторию: он видел угол рабочего стола и электрощит над ним. Гром гремел не переставая, в воздухе носился запах подгоревшего жаркого.

Кэллахэн поднялся на ноги и с удивлением обнаружил, что голова у него не болит; восстановив в памяти все, что произошло, он решил, что, видимо, сам ударился головой о косяк входной двери. Штука, которая втащила его в дом, не хотела его ударить. Если он не ошибался в своих предположениях, она бросила его здесь, приняв за мертвого или решив, что у него кончилась энергия в аккумуляторе.

Окончательно придя в себя, он вспомнил об Аманте и кинулся в холл, но, еще не успев добежать до двери, услышал, как она зовет его: — Кэллахэн, Кэллахэн! — В голосе ее звучало страдание.

Он выглянул в дверь, и кровь застыла у него в жилах. Аманта лежала в дальнем конце холла, на полу, лицом вниз, ноги и руки, вывернутые за спину, были закручены куском электрического провода. А между ним и Амантой стояло оно, сделанное черепашками по собственному образу и подобию, но с некоторыми усовершенствованиями.

У него были не две, а четыре «руки», и ему не грозила голодная смерть: от розетки в стене к нему тянулся провод, намотанный на катушку, прикрепленную к боковой пластине. Катушка не давала проводу запутаться. Но главное, что поразило Кэллахэна, когда он увидел его воочию, — это размер чудовища: оно было не меньше двух метров в длину. Ему сделали еще один телеглаз, направленный назад, и этот телеглаз засек Кэллахэна, как только он появился на пороге. Робот-гигант тут же повернулся и двинулся к нему. Кэллахэн увидел, что он держит перед собой голый конец толстого изолированного кабеля, тянувшегося по всему полу до двери в гостиную, и — в этом не было никакого сомнения — к телевизору с его пятнадцатью тысячами вольт. Одно прикосновение к этому кабелю означало смерть.

Он кинулся обратно в комнату, оттуда была дверь в лабораторию, а из лаборатории — в холл, к Аманте, но, подбежав к лаборатории, он увидел, что чудовище опередило его. Предстояла нелегкая борьба. Возможно, оно обладало не меньшим разумом, чем сам Кэллахэн. Оно снова стало приближаться, но, когда Кэллахэн отпрянул в сторону, чтобы не быть убитым током, оно повернуло обратно, словно знало — и оно действительно знало это, решил Кэллахэн, — что, если Кэллахэн первым доберется до Аманты и освободит ее, оба они убегут через парадную дверь. Выглянув в холл, Кэллахэн увидел, что чудовище снова стоит между ним и Амантой. Вот если бы ему успеть добраться до электрического щитка, он бы выключил рубильник и подача тока прекратилась бы. Он осторожно попятился обратно и побежал в лабораторию, но опоздал. Чудовище было уже там. Это смахивало на шахматный пат: если он кинется на выручку к Аманте, он будет убит, она тоже; взять чудовище измором он не мог, у того был неистощимый запас энергии, а Кэллахэн в конце концов выдохнется; если он убежит, оставив Аманту, она наверняка будет убита.

Он подумал о телефоне, но телефон был позади робота-гиганта и его смертоносного оружия. Кричать тоже не имело смысла: гром гремел не переставая, и крик Кэллахэна не услышали бы, даже если кто-нибудь и проходил бы мимо.

Но почему чудовище до сих пор не умертвило Аманту? Неужели оно понимало, что, если Аманта умрет, ничто не удержит Кэллахэна от попытки к бегству, что его только и останавливает угроза ее смерти?! Это казалось невероятным, но иначе нельзя было объяснить его поведение. Эта штука мыслила так же логично, как он сам.

Аманта ухитрилась перевернуться на спину и сейчас полусидела, следя за каждым движением гиганта. Она была бледна как смерть.

— Выбирайся через черный ход, Кэллахэн! — крикнула она. — Поскорей, не то он тебя прикончит.

Неподалеку в землю ударила молния, и шум дождя усилился. Голубоватый свет, лившийся от телевизора, на мгновение померк, и Кэллахэн взмолился в душе, чтобы прекратилась подача тока. Но надежда его тут же погасла: он вспомнил, что теперь все провода идут под землей.

— Лежи спокойно, Аманта, — крикнул он, — Я что-нибудь придумаю!

— Думай быстрей, мири ром! Я упала в пещеру, и малыши связали меня, прежде чем я успела сообразить, что к чему. Потом этот тип перенес меня сюда через подполье. Что он такое держит?

— Это… — начал было Кэллахэн, но тут же спохватился. Зачем пугать ее еще больше?

Робот снова медленно покатился к нему. Кэллахэн вбежал в комнату и тут же выскочил снова. Однако это не обмануло робота — он продолжал приближаться. Кэллахэн опять повернул назад, но на этот раз кинулся в другую дверь… и увидел, что робот поджидает его у электрощита. Двойной ложный ход! Слишком элементарно! На эту удочку его нельзя было поймать. Кэллахэн подумал, что тут могла бы помочь теория игр, но что именно, какой ее раздел? Возможно, чудовище знало ее или разработало бы тут же без малейшего колебания. Интересно, существует такая вещь, как тройной ложный ход?

Он повернул и побежал к двери в холл, но тут же вернулся обратно: робот не сдвинулся с места. Кэллахэн был в отчаянии: это чудовище разгадывало все его хитрости. Да и что такое, в конце концов, тройной ложный ход, как не три одинарных хода? Все это напоминало игру в чет-нечет с суперрациональным существом.

Он уже немного устал и лишь мельком подумал: куда это попрятались черепашки? Теперь они казались такими безобидными… однако они-то и соорудили это чудовище рационального мышления.

Если бы удалось создать между собой и им хотя бы временную преграду, он бы добрался до Аманты или до рубильника — и то и другое одинаково подошло бы. Но единственная дверь с замком вела в спальню, а как закрыть другие двери? В той комнате, где он находился, вся мебель состояла из одного стула на тонких ножках. А если Кэллахэн попробует добраться до каких-нибудь тяжелых предметов в холле, чудовище опередит его, мало того, разгадает его маневр.

Может быть, он найдет что-нибудь в кухне… но к чему? Чудовище просто вернется и будет сторожить рубильник и Аманту. А если попробовать пробраться в гостиную… не для того, чтобы спрятаться, конечно, — там он еще скорее попадет в ловушку и робот убьет его, прежде чем он успеет выскочить в окно, — нет, просто вбежать на минутку и выдернуть кабель из телевизора. Стоит попробовать. Тут он сообразил, что все его рассуждения о ловушке — совершенная чушь, ему вовсе не надо выскакивать в окно, достаточно выключить телевизор, и робот уже не сможет его убить. Но кто знает, в порядке ли у телевизора выключатель.

Предприятие было слишком рискованным… пожалуй, все же лучше попробовать вытащить кабель, а если из этого ничего не выйдет, он по крайней мере не окажется в ловушке — они просто вернутся в исходное положение.

Пока он раздумывал, чудовище скрылось из виду — оно было на полпути между Амантой и электрощитком, — и Кэллахэн на цыпочках вышел в холл. Слышать его робот не мог, но, вероятно, ощущал вибрацию пола. Кэллахэн подождал, и через секунду из дальней двери в холл показался телеглаз. Ясное дело, чудовище должно было ходить дозором, чтобы преградить подступы к обоим охраняемым объектам.

Кэллахэн был ближе к двери в гостиную, чем робот, но достаточно ли велика эта разница? Что ж, все-таки он рискнет.

Кэллахэн решил, что один ложный ход — это как раз то, что ему нужно для начала, и, спрятавшись на минуту за дверь, тут же выскочил в холл. Телеглаз исчез, и Кэллахэн помчался к кабелю. В ту секунду, как он к нему подбежал, из-за угла показался робот. Кэллахэн схватил кабель и потянул, пятясь назад. Но кабель не поддавался: чудовище приняло соответствующие меры. Кэллахэн бросил кабель — они снова стояли на той же мертвой точке.

Дождь лил как из ведра, то и дело раздавались оглушительные раскаты грома, молния слепила глаза. Аманта сидела, глядя в пространство. Кэллахэн подумал, что первый раз в жизни она действительно испугалась. Должно быть, глядя на его маневры, она догадалась, что кабель как раз и не дает Кэллахэну подойти к ней. Как найти выход из этой жуткой шахматной партии? У него в уме стал понемногу вырисовываться план, но где взять время, чтобы привести его в исполнение, когда тебе противостоят безупречная логика и рациональный ум?!

Рациональный? Может, здесь-то и была ахиллесова пята чудовища? Что-нибудь абсолютно иррациональное как раз и поставит его в тупик!

Кэллахэн мысленно проверил свой план; может, что и выйдет, если хоть немного повезет, надо только придумать, как направить чудовище на ложный след. Если сделать что-нибудь слишком уж иррациональное, оно просто сочтет это дурацкой выходкой и не обратит на нее внимания. Из кухни донесся едкий чад сгоревшего жаркого. Что бы такое там сотворить — нелепое, но не слишком, а то он не добьется нужного эффекта, Все равно надо будет потом пройти через кухню, иначе ему не осуществить свою конечную цель. Но что, что? Взгляд Кэллахэна остановился на двери в чулан. Сквозь нее виднелась дверца в подполье. И вдруг его осенило. Да, это именно то, что нужно!

Выглянув из комнаты, он скрылся с глаз робота и, тут же юркнув обратно, бесшумно закрыл дверцу в чулан, затем снова выбежал в холл, с силой захлопнув за собой дверь, чтобы вибрация наверняка донеслась до робота. Промчавшись через холл, он влетел на кухню, схватил на бегу тяжелый секач и выскочил в сад.

Он отчаянно рисковал; убедиться в успехе он не мог — медлить нельзя было ни секунды. Весь расчет был построен на том, что робот будет озадачен, увидев закрытую дверцу чулана. Он рассудит, что Кэллахэн форменный идиот, раз спрятался в таком месте, где поймать его проще простого, но ему все же придется выяснить, в чем дело, а на это уйдет время.

Снаружи, возле кухонной двери, проходил провод заземления, спускавшийся по стене от громоотвода, установленного на телевизионной антенне. Одним ударом секача Кэллахэн перерубил его и в ту же секунду вернулся в дом. Он обнаружил, что чудовище даже не потрудилось открыть дверь в чулан… и все же, по-видимому, задержалось перед ней, чтобы установить значение этого нелепого явления, и теперь партия была снова в той же ничейной позиции.

Нет, не в той же. У Кэллахэна появилась надежда, пусть слабая: а вдруг молния ударит в антенну. Она уже ударяла и раньше, но не причиняла вреда благодаря заземлению. Так как антенна была высокая, возможно, это повторится. Он не припомнит такой грозы, — а вдруг случится то, чего он ждет… а вдруг! В конце концов, во время каждой грозы в Нью-Йорке молния попадает в Эмпайр-Стейт-Билдинг, и не один, а много раз. Вовсе не обязательно, чтобы это было видно невооруженным глазом: это просто может быть огромная волна напряжения, от которой подскакивает стрелка на шкале соответствующих приборов.

— Нет, — думал Кэллахэн, — я осел… игра не стоила свеч. Я буду все ждать и ждать, гроза утихнет, я постепенно выбьюсь из сил… и тут наступит конец.

С дальнего конца холла донеслись странные заунывные звуки. Кэллахэн узнал голос жены. Он подошел к двери. Аманта сидела, подняв лицо и закрыв глаза, — казалось, она совершенно ушла в себя и все, что вокруг, для нее больше не существует. Она нараспев бормотала что-то. Кэллахэн узнал цыганский джибэ и подумал, уж не молится ли она… но ведь у цыган, кажется, нет молитв.

Темнело, ноги у него подкашивались от усталости и напряжения, и вот тут оно и случилось.

Раздалось шипение, послышалось громкое «щелк», и весь дом в блеске и грохоте заходил ходуном — видимо, молния попала прямо в антенну. В гостиной погас голубоватый свет — перегорел телевизор, часть электрозаряда пробила изоляцию кабеля, и от робота-гиганта посыпались искры. Он застыл на месте и выронил кабель. Из него повалил дым.

В гостиной разгоралось красное марево — удар молнии вызвал пожар, но Кэллахэн прежде всего кинулся к Аманте и размотал шнур, стягивавший ее. Робот не двигался с места, и, оставив Аманту растирать затекшие ноги и руки, Кэллахэн побежал на кухню, набрал ведро воды и поспешил в гостиную.

Пока горел лишь один корпус телевизора, Кэллахэн выдернул штепсель и загасил пламя.

Некоторое время спустя они с Амантой сидели в кухне и пили виски с содовой. Сгоревшее жаркое было выброшено в мусоропровод, окна открыты, чтобы выветрился чад. У них немного кружилась голова.

— У меня оставалась лишь крошечная надежда, — говорил он, — но ведь молния может иметь разную силу, иногда это настолько незначительный электрический разряд, что большинство людей просто его не замечают… Во время грозы молнии ударяют очень часто, особенно если на ровном месте торчит какая-нибудь мачта, вроде нашей телевизионной антенны. Но мы получили полную порцию, вернее, не мы, а махина. Думаю, его теперь не починишь. Что скрывать, — чуть смущенно продолжал он, — я тоже начал молиться, после того как перерубил заземление.

— Да, — произнесла Аманта, — я догадалась, что ты придумал. А только я не молилась, милый.

— А что же ты напевала?

Она лукаво взглянула на него, затем пожала плечами и улыбнулась.

— А, вот ты о чем? Это что-то вроде заклинания. Меня выучила ему мать — оно призывает молнии на голову врага… Ну, я слишком зарэккерилась.[17] — Она быстро встала с места. — Тут и за сто лет не управишься с этой духовкой. Ты бы вытащил этого типа из холла, Кэллахэн.

Он глядел на нее с рассеянным видом. Затем встряхнул головой.

— Послушай, совсем из ума вон. Где все черепашки? Я ни одной из них ни разу не видел. Ведь их еще оставалось несколько, когда…

— Они все там, внизу в этой пещере… под лужайкой. Там и Питер…

— О господи! — воскликнул Кэллахэн, кинувшись к двери. — Побегу ему на помощь…

— Успокойся, — остановила его Аманта. — Всю грязную работу они предоставили этой махине. Они сидят кружком и смотрят.

— На что смотрят, ради всего святого?

— Как Питер и Тринадцатая сражаются в шашки. Когда меня связывали и тащили оттуда — они проделали это так быстро, что я и пикнуть не успела, — Питер даже головы не повернул, — он ничего не видел, кроме шашек. И нечего удивляться — Тринадцатая, конечно, выигрывает!

Перевод Т. Островской

ГЕНРИ КАТТНЕР

ПОРОЧНЫЙ КРУГ

Тор был первым роботом, не потерявшим рассудка. Впрочем, лучше бы он последовал примеру своих предшественников.

Труднее всего, конечно, создать достаточно сложную мыслящую машину, и в то же время не слишком сложную. Робот Болдер IV удовлетворял этому требованию, но не прошло и трех месяцев, как начал вести себя загадочно: отвечал невпопад и почти все время тупо глядел в пространство. Когда он действительно стал опасен для окружающих, компания решила принять свои меры. Разумеется, невозможно было уничтожить робота, сделанного из дюралоя: Болдера IV похоронили в цементе. Прежде чем цементная масса застыла, пришлось бросить в нее и Марса II.

Роботы действовали, это бесспорно. Но только ограниченное время. Потом у них в мозгу что-то портилось и они выходили из строя. Компания даже не могла использовать их детали: размягчить затвердевший сплав из пластиков было невозможно и при помощи автогена. И вот двадцать восемь обезумевших роботов покоились в цементных ямах, напоминавших главному инженеру Харнаану о Рэдингской тюрьме.

— И безыменны их могилы! — торжественно воскликнул Харнаан, растянувшись в своем кабинете на диване и выпуская кольца дыма.

Харнаан был высокий человек с усталыми глазами, вечно нахмуренный. И это не удивительно в эпоху гигантских трестов, всегда готовых перегрызть друг другу горло ради экономического господства. Борьба трестов кое-чем даже напоминала времена феодальных распрей. Если какая-нибудь компания терпела поражение, победительница присоединяла ее к себе и — «горе побежденным!»

Ван Дамм, которого скорее всего можно было назвать инженером аварийной службы, кусал ногти, сидя на краю стола. Он был похож на гнома — низенький, темнокожий, с умным морщинистым лицом, таким же бесстрастным, как у робота Тора, который неподвижно стоял у стены.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Ван Дамм, взглянув на робота. — Твой мозг еще не испортился?

— Мозг у меня в полном порядке, — ответил Top. — Готов решить любую задачу.

Харнаан повернулся на живот.

— О'кэй. Тогда реши вот такую: Лаксингэмская компания увела у нас доктора Сэдлера вместе с его формулой увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа. Этот негодяй держался за нас, потому что здесь ему больше платили. Они надбавили ему, и он перекинулся в Лаксингэм.

Тор кивнул.

— У него был здесь контракт?

— Четырнадцать-Х-семь. Обычный контракт металлургов. Практически нерасторжимый.

— Суд станет на нашу сторону. Но лаксингэмские хирурги, специалисты по пластическим операциям, поторопятся изменить внешность Сэдлера и отпечатки его пальцев. Дело будет тянуться… два года. За это время. Лаксингэм выжмет все, что возможно, из его формулы увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа.

Ван Дамм состроил страшную гримасу.

— Реши эту задачу, Тор.

Он бросил беглый взгляд на Харнаана. Оба они знали, что должно сейчас произойти. Они не зря возлагали надежды на Тора.

— Придется применить силу, — сказал Top. — Вам нужна формула. Робот не отвечает перед законом — так было до сих пор, Я побываю в Лаксингэме.

Не успел Харнаан неохотно процедить: «О'кэй», как Тора уже и след простыл. Главный инженер нахмурился.

— Да, я знаю, — кивнул Ван Дамм. — Он просто войдет и стащит формулу. А нас опять привлекут к ответственности за то, что мы выпускаем машины, которыми невозможно управлять.

— Разве грубая сила — это лучшее логическое решение?

— Вероятно, самое простое. Тору нет надобности изобретать сложные методы, не противоречащие законам. Ведь это неразрушимый робот. Он просто войдет в Лаксингэм и возьмет формулу. Если суд признает Тора опасным, мы можем похоронить его в цементе и сделать новых роботов. У него ведь нет своего «я», вы же знаете. Для него это не имеет значения.

— Мы ожидали большего, — проворчал Харнаан. — Мыслящая машина должна придумать многое.

— Тор может придумать многое. Пока что он не потерял рассудка, как другие. Он решал любую задачу, какую бы мы ему ни предлагали, даже эту кривую тенденций развития, которая поставила в тупик всех остальных.

Харнаан кивнул.

— Да. Он предсказал, что выберут Сноумэни… это выручило компанию из беды. Он способен думать, это бесспорно. Держу пари, что нет такой задачи, которую он не смог бы решить. И все-таки Тор недостаточно изобретателен.

— Если представится случай… — Ван Дамм вдруг отклонился от темы. — Ведь у нас монополия на роботов. А это уже кое-что. Пожалуй, пришло время поставить на конвейер новых роботов типа Тора.

— Лучше немного подождем. Посмотрим, потеряет ли Тор рассудок. Пока что он самый сложный из всех, какие у нас были.

Видеотелефон, стоявший на столе, вдруг ожил. Послышались крики и ругань.

— Харнаан! Ах, ты, вшивый негодяй! Бесчестный убийца! Ты…

— Я записываю ваши слова, Блейк! — крикнул инженер, вставая. — Не пройдет и часа, как против вас будет возбуждено обвинение в клевете.

— Возбуждай и будь проклят! — завопил Блейк из Лаксингэмской компании. — Я сам приду и разобью твою обезьянью челюсть! Клянусь богом, я сожгу тебя и наплюю на твой пепел!

— Теперь он угрожает убить меня, — громко сказал Харнаан Ван Дамму. — Счастье, что я записываю все это на пленку.

Багровое лицо Блейка на экране стало размываться. Однако прежде, чем оно окончательно исчезло, на его месте появилось другое — гладко выбритая, вежливая физиономия Йэйла, начальника полицейского участка. Йэйл, видимо, был озабочен.

— Послушайте, мистер Харнаан, — печально произнес он, — так не годится. Давайте рассуждать здраво, идет? В конце концов, я тут блюститель закона…

— Гм! — вполголоса хмыкнул Харнаан.

— …и не могу допускать членовредительства. Может быть, ваш робот лишился рассудка? — с надеждой спросил он.

— Робот? — повторил Харнаан с удивлением. — Я не понимаю. О каком роботе вы говорите?

Йэйл вздохнул.

— О Торе. Конечно, о Торе. О ком же еще? Теперь я понял, вы ничего об этом не знаете. — Он даже осмелился сказать это слегка саркастическим тоном. — Тор явился в Лаксингэм и все там перевернул вверх дном.

— Неужели?

— Ну да. Он прямо прошел в здание. Охрана пыталась его задержать, но он просто всех растолкал и продолжал идти. На него направили струю огнемета, но это его не остановило. В Лаксингэме достали все защитное оружие, какое только было в арсенале, а этот ваш дьявольский робот все шел и шел. Он схватил Блейка за шиворот, заставил его отпереть дверь лаборатории и отобрал формулу у одного из сотрудников.

— Удивительно, — заметил пораженный Харнаан. — Кстати, кто этот сотрудник? Его фамилия не Сэдлер?

— Не знаю… подождите минутку. Да, Сэдлер.

— Так ведь Сэдлер работает на нас, — объяснил инженер. — У нас с ним железный контракт. Любая формула, какую бы он ни вывел, принадлежит нам.

Йэйл вытер платком блестевшие от пота щеки.

— Мистер Харнаан, прошу вас! — проговорил он в отчаянии. — Подумайте только, каково мое положение! По закону я обязан что-то предпринять. Вы не должны позволять своему роботу совершать подобные насилия, Это слишком… слишком…

— Бьет в глаза? — подсказал Харнаан. — Так я же вам объяснил, что все это для меня новость. Я проверю и позвоню вам. Между прочим, я возбуждаю обвинение против Блейка. Клевета и угроза убийства.

— О господи, — вздохнул Йэйл и отключил аппарат.

Ван Дамм и Харнаан обменялись восхищенными взглядами.

— Прекрасно, — захихикал похожий на гнома инженер аварийной службы. — Это порочный круг. Блейк не станет бомбардировать нас — и у нас и у них слишком сильная противовоздушная оборона. Так что дело пойдет в суд. В суд!

Он криво усмехнулся.

Харнаан снова улегся на диван.

— Лучшее, что мы когда-либо сделали, — это наше решение бросить все силы на таких роботов. Через десять лет Компания будет господствовать над всем миром. И над другими мирами тоже. Мы сможем запускать космические корабли, управляемые роботами.

Дверь отворилась, и появился Тор. Вид у него был обычный. Он положил на стол тонкую металлическую пластинку.

— Формула увеличения предела прочности на разрыв для заменителя железа.

— У тебя нет повреждений?

— Нет, это невозможно.

Тор подошел к картотеке, вынул оттуда конверт и снова исчез. Харнаан встал и начал рассматривать пластинку.

— Да. Это она. — Он опустил ее в щель движущейся ленты. — Иногда все разрешается совсем просто. Пожалуй, на сегодня я кончил. Послушайте! А что это Тор сейчас замышляет?

Ван Дамм посмотрел на него.

— А?

— Зачем он полез в картотеку? Что у него на уме? — Харнаан порылся в регистраторе. — Какая-то статья по электронике — не знаю, зачем она ему понадобилась. Наверное, собирается заняться какими-то самостоятельными исследованиями.

— Возможно, — сказал Ван Дамм. — Пойдем посмотрим.

Они спустились на лифте в подвальный этаж, в мастерскую робота, но там никого не было. Харнаан включил телевизор.

— Проверка. Где Тор?

— Одну минуту, сэр… В седьмой литейной. Соединить вас с мастером?

— Да. Айвер? Чем занимается Тор?

Айвер почесал затылок.

— Ну и дьявол! Он вбежал сюда, схватил таблицу пределов прочности на разрыв и снова выбежал. Подождите минутку. Вот он опять здесь.

— Дайте мне поговорить с ним, — попросил Харнаан.

— Пожалуйста… — Резко очерченное лицо Айвера исчезло, но тут же вновь появилось. — Не успел. Он взял кусок синтоплата и вышел.

— Гм-гм, — промычал Ван Дамм. — Вы не думаете…

— Что он лишился рассудка, как и остальные? — проворчал Харнаан. — Они себя так не вели. Но, впрочем, все возможно.

Как раз в эту минуту появился Тор. В своих резиновых руках он держал кучу всевозможных предметов. Не замечая Харнаана и Ван Дамма, он положил все это на скамью и начал раскладывать, работая быстро и точно.

— Он в своем уме, — заметил Харнаан. — Лампочка горит.

Во лбу Тора светился красный сигнальный огонек — он зажигался, когда робот был занят решением задачи. Это новое усовершенствование позволяло проверить, не лишился ли робот рассудка. Если бы огонек мигал, это означало бы, что нужно кое о чем позаботиться — приготовить свежую порцию цемента, чтобы устроить могилу для обезумевшего робота.

— Top! — грубо обратился к нему Ван Дамм.

Робот не ответил.

— Должно быть, трудная задача. — Харнаан нахмурился. — Интересно, что это такое?

— Любопытно, что навело его на эту мысль, — сказал инженер аварийной службы. — Наверняка какие-то недавние события. Может, он занимается усовершенствованием процесса производства заменителя железа?

— Возможно. Гм-гм…

Несколько минут они смотрели, как трудится робот, но ни о чем не могли догадаться. В конце концов, вернувшись в кабинет Харнаана, они выпили по рюмке, рассуждая о том, что мог затеять Тор. Ван Дамм стоял на своем, считая, что это, вероятно, усовершенствование процесса производства заменителя железа, а Харнаан не соглашался с ним, но не мог придумать ничего более правдоподобного.

Они все еще спорили, когда увидели в телевизоре, что в подвальном помещении произошел взрыв.

— Атомная энергия! — одним прыжком вскочив с дивана, крикнул Харнаан. Он бросился к лифту; Ван Дамм поспешил за ним. В подвале кучка людей собралась у двери в мастерскую Тора.

Харнаан пробился к ней и, переступив порог, вошел в облако цементной пыли. Когда оно рассеялось, он увидел у своих ног разбросанные куски сплава. Это были остатки Тора. Робота, по-видимому, уже нельзя было отремонтировать.

— Забавно, — пробормотал Харнаан. — Взрыв был не очень сильный. Но если он разрушил Тора, то должен был разрушить и весь завод, во всяком случае подвал. Ведь дюралой почти расплавился.

Ван Дамм не ответил. Харнаан взглянул на него и увидел, что инженер аварийной службы смотрит на какой-то прибор, парящий в пыльном воздухе на расстоянии нескольких метров от них.

Несомненно, это был прибор. Харнаан узнал некоторые детали из тех, что Тор принес в свою мастерскую. Но разгадать, что это за агрегат и для какой цели он предназначается, было нелегко. Он походил на игрушку, составленную каким-то странным ребенком из деталей набора «Конструктор».

Это было нечто вроде цилиндра длиной сантиметров шестьдесят, диаметром — тридцать, с линзой, движущимися частями и проволочной катушкой. Прибор гудел.

Вот и все, что можно было о нем сказать.

— Что это за штука, черт побери? — спросил Харнаан.

Ван Дамм осторожно отступил к обломкам двери. Он отдал отрывистые торопливые приказания. Стенные панели плотно сдвинулись, и человек в синей форменной куртке поспешно подошел к инженеру аварийной службы.

— Все задержаны, начальник.

— Хорошо, — сказал Ван Дамм. — Загипнотизируйте этих ребят.

Он кивнул в сторону рабочих. Их было человек двадцать. Они беспокойно задвигались.

— Хотим знать причину, сэр! — крикнул кто-то из них.

Ван Дамм улыбнулся.

— Причина ясна. Вы видели, что осталось от Тора. Если распространится слух, что один из наших неразрушимых роботов может быть разрушен, другие компании начнут нам пакостить. Помните, что произошло со стальными роботами, которых мы выпускали? Их портили. Вот почему мы стали производить роботов из дюралоя. Это единственный практически применимый тип. Мы только уберем из вашего мозга представление о том, что Тор сгорел. Тогда ни Лаксингэм, ни другие компании не смогут получить этой информации, даже если применят к вам действие скополамина.

Удовлетворенные его ответом, рабочие стали выходить один за другим. Харнаан по-прежнему смотрел на прибор непонимающим взглядом.

— На нем нет выключателя, — заметил он. — Интересно, что приводит его в движение?

— Может быть, мысль, — предположил Ван Дамм. — Но будьте осторожны. Нельзя запускать прибор, пока мы не узнаем его назначения.

— Что ж, логично, — кивнул Харнаан и вдруг изменился в лице.

— Я только сейчас начинаю понимать, зачем создана эта машина. Предполагалось, что Тор неразрушим.

— Нет ничего абсолютно неразрушимого.

— Знаю. Но дюралой… гм-м-м. Посмотрите, там линза. Может быть, она здесь для того, чтобы фокусировать какие-то мощные лучи, разрушающие атомную структуру сплавов? Нет. Ведь от Тора-то остался дюралой! Значит, не в этом дело. А все-таки… Берегись!

Он пригнулся и быстро отскочил в сторону, потому что прибор, висевший в воздухе, начал медленно вращаться.

Ван Дамм нырнул в дверь.

— Вы привели его в действие! Уйдем отсюда!

Но он опоздал. Прибор пронесся у него над головой, выдернув на лету клок седых волос, и стукнулся о металлическую перегородку, разделявшую помещения подвала. Харнаан и Ван Дамм стояли в проеме двери, которая вела в мастерскую робота, и смотрели, как прибор медленно прогрызал себе путь сквозь твердую сталь.

И вот он исчез.

Харнаан взглянул на телевизор, стоявший позади него. Экран был разбит взрывной волной. Главный инженер вздрогнул.

— Нам лучше пойти вслед за ним. Не думаете ли вы…

Он осекся.

Ван Дамм испытующе посмотрел на него.

— Что?

— Нет, ничего. Пожалуй… Но… Я думаю о механической мутации.

— Вы сошли с ума, как наши роботы, — убежденно заявил Ван Дамм. — Механическая чушь!

— А все же подумайте! Когда жизнь достигает какого-то кульминационного пункта, происходит мутация. Это биологический закон. Предположите, что Тор создал робота еще более совершенного, чем он сам, и… и…

— Эта штука, — сказал Ван Дамм, указывая на дыру в стене, — может быть чем угодно, но только не роботом. Это машина. И машина мыслящая. Но она обладает силой, огромной силой. Наше дело определить, как применять эту силу. — Он помолчал.

— Могли бы мы записать мысли Тора?

Харнаан покачал головой.

— Не выйдет. Его мозг сгорел. Я это проверил.

— А роботы не оставляют записей. Но ведь можем же мы как-то выяснить назначение этого прибора.

— Пока что мы знаем, что он прожигает отверстия в стали, — заметил Харнаан.

— И останавливает часы, — добавил Ван Дамм, посмотрев на свой ручной хронометр. — Мы должны поставить себя на место робота и понять, что ему могло прийти в голову.

Харнаан взглянул на инженера аварийной службы и поспешно вышел в соседнюю комнату. Там не было никаких признаков машины. Но дыра в потолке объясняла все, что здесь произошло.

Они поднялись по лестнице и на экране телевизора, стоявшего в холле, увидели, что прибор висит неподвижно в одном из цехов. Он оставался в том же положении, когда Ван Дамм и Харнаан вошли в цех. Пятьдесят металлических станков были выстроены в ряд; рабочие с удивлением смотрели на плавающий в воздухе предмет.

Подошел мастер.

— Что это такое? — спросил он. — Новая выдумка Лаксингэма? Может быть, бомба?

— Как она действует?

— Никак. Только станки не работают.

Ван Дамм взял длинный шест с металлическим наконечником и приблизился к загадочной машине. Она медленно поплыла прочь. Загнав ее в угол, он ткнул в нее шестом — никакого результата. Тон гудения не изменился.

— Теперь попробуйте включить станки, — предложил Харнаан.

Они по-прежнему не работали. Но прибор, будто почуяв, что может завоевать новые миры, скользнул к двери, прожег себе путь сквозь нее и исчез.

Теперь он вырвался из большого здания. С балкона, выступавшего над высокой, как утес, стеной, Харнаан и Ван Дамм могли, глядя вверх, видеть, как прибор плавно поднимается к небу. Он исчез где-то в вышине, на голову им полетели осколки флексигласа. Они едва успели спрятаться.

— Он наверху, — кратко сказал Харнаан. — Чует мое сердце, что в кабинете Туилла.

Все было ясно. Джозеф Туилл был одним из совладельцев Компании, богоподобным существом, пребывавшим в разреженной атмосфере, в самых высоких башнях.

Встревоженная охрана впустила их в служебные апартаменты Туилла. Как и предполагал Харнаан, случилось самое худшее. Загадочно гудящий прибор опустился на стол к магнату. Сам Туилл, оцепенев от ужаса, скорчился в своем кресле и тупо уставился на машину. Он то вздрагивал и бледнел как полотно, то снова приходил в себя с интервалами примерно в три минуты.

Ван Дамм выхватил пистолет.

— Дайте мне ацетиленовый резак! — крикнул он и решительно направился к прибору, который поплыл к Туиллу. Инженер аварийной службы, быстро повернувшись, выстрелил. Он промахнулся. Прибор поднялся вверх, помедлил, а потом пошел вниз сквозь письменный стол со всеми его ящиками, сквозь ковер и пол — и исчез. Гудение постепенно утихло.

Туилл вытер лицо.

— Что это было? — выговорил он. — Лаксингэм? Я думал…

Ван Дамм посмотрел на Харнаана. Тот перевел дух и сообщил шефу все, что они знали.

— Теперь мы уничтожим его, — закончил он. — Ацетиленовый резак быстро его расплавит — ведь это не дюралой.

Туилл снова напустил на себя важный вид.

— Стойте, — приказал он, когда Харнаан уже повернулся к двери. — Не уничтожайте его без надобности. Может, это все равно что взорвать алмазные россыпи. Эта штука, должно быть, стоящая, даже если это оружие.

— Она вам не причинила вреда? — спросил Ван Дамм.

— Собственно говоря, нет. Сердце у меня то сжималось и замирало, то опять начинало биться правильно.

— На меня она так не действовала, — заметил Харнаан.

— Нет? Может, и придется ее уничтожить, но помните — только в случае крайней необходимости. Тор был толковым роботом. Если мы узнаем назначение этой штуки…

Выйдя из кабинета, Ван Дамм и Харнаан посмотрели друг на друга. Разумеется, Туилл был совершенно прав. Если бы только можно было изучить возможности этого прибора! Вероятно, они неограниченны. По внешнему виду ничего нельзя было сказать. Он прожег металлическую стену, но это можно было сделать с помощью ацетилена или термита. Его неуловимое излучение подействовало на сердце Туилла. Но это тоже ни о чем не говорило. Не был же прибор создан только для того, чтобы испортить Туиллу самочувствие.

Прибором никто не управлял, но это не значило, что им нельзя было управлять. И все-таки только Тор мог сказать, для чего он так поспешно построил эту машину.

— Попробуем исследить, какие она дает побочные эффекты; может быть, это позволит установить ее назначение, — предложил Харнаан.

Ван Дамм возился в холле с телевизором.

— Подождите минутку. Я хочу выяснить…

Он резко заговорил в микрофон. Потом охнул с искренним огорчением.

Все часы на заводе остановились. Все точные инструменты пришли в негодность. Если верить показаниям сейсмографа, происходило сильное землетрясение. Если верить барометру, бушевал ураган. А если судить по действию атомного ускорителя, вся материя стала до невозможности инертной.

— Планк, — наугад сказал Харнаан, хватаясь за соломинку. — Коэффициент невероятности. Он переворачивает законы вероятности.

— Возьмите себя в руки, — посоветовал Ван Дамм. — Вы скоро начнете считать по пальцам. Мы имеем дело с логичной, лишенной эмоций наукой. Стоит только найти ключ, и все станет ясным как дважды два.

— Но мы не знаем всех возможностей робота. Он мог создать что угодно… нечто выходящее за пределы нашего понимания.

— Вряд ли, — с присущим ему здравым смыслом заметил Ван Дамм. — До сих пор с точки зрения современной науки прибор не совершил ничего невозможного.

Телевизор истерически застрекотал. На глазах у них все сотрудники Исследовательского отдела В-14 превратились в скелеты, а потом и вовсе исчезли. Разумеется, там побывал прибор.

— Х-лучи, — произнес Ван Дамм немного хриплым голосом. — Я все-таки схожу за резаком. Так мне будет спокойнее.

Пока они доставали это оружие, оказалось, что исчезнувшие сотрудники появились снова, причем загадочный эксперимент нисколько им не повредил. Тем временем прибор посетил Отдел личного состава, до истерики испугал секретаршу, засветил пленки и привел в состояние невесомости огромный сейф, так что тот повис на потолке, среди кусков раздавленного пластика.

— Теперь он уничтожает силу тяжести, — с горечью констатировал Харнаан. — Попробуйте свести воедино все, что нам о нем известно. До сих пор мы знали, что прибор уничтожает силу тяжести, делает людей невидимыми, выключает электроэнергию и вызывает у Туилла сердечные приступы. Все говорит только о том, что это машина разрушения.

— Она ведет себя все хуже и хуже, — согласился Ван Дамм. — Но нужно еще поймать ее, прежде чем мы сможем направить шланг на эту проклятую штуковину.

Он пошел было к лифту, но передумал и включил ближайший телевизор. Новости были отнюдь не обнадеживающие. Прибор забрался в продуктовый склад, и там скисло все молоко.

— Хотел бы я напустить его на Лаксингэм, — заметил Харнаан. — Ну и натворил бы он там делишек… Бог свидетель, нам-то он изо всех сил старается навредить! Если бы мы только знали, как им управлять!

— Телепатическим способом, — во второй раз подсказал Ван Дамм. — Но нам нельзя пробовать. Судя по тому, что он уже натворил, он расщепит на нейтроны весь округ, если мы… ха-ха!.. попытаемся управлять им.

— Может быть, только робот способен им управлять, — произнес Харнаан и вдруг, просияв, щелкнул пальцами.

— Ну, что?

— Нам нужен второй робот, построенный по образцу Тора. Он совсем готов, закончен, и в его электронную память вложена целая библиотека. Остается только снабдить его энергией. Да, вот это идея. Мы не можем представить себе назначение этого прибора, но другой робот, такой же, как Тор, сможет. Ведь он обладает совершенной логикой, не так ли?

— Даже с некоторым избытком, — нерешительно сказал Ван Дамм. — А вдруг он направит прибор на нас? А что, если этот агрегат создан для того, чтобы превратить роботов в господствующую расу?

— Теперь вы рассуждаете так, будто сами спятили, — съязвил Харнаан.

Он передал по телевизору какие-то распоряжения и, улыбаясь, отошел от него. Через пятнадцать минут должен был явиться Тор II в состоянии рабочей готовности, мыслящий и способный разрешать любые задачи.

Однако эти четверть часа прошли в тревоге и волнениях. Прибор, словно подстрекаемый каким-то демоном, стремился забраться в каждый отдел гигантского предприятия. Он превратил ценную партию золотых слитков в почти ничего не стоящий свинец. Он аккуратно, полосками снял одежду с важного клиента в верхней башне. Потом снова пустил в ход все часы, но только в обратную сторону. И еще раз нанес визит несчастному мистеру Туиллу, вызвав у него новый сердечный приступ, после чего от босса стало исходить неясное красноватое сияние, которое окончательно исчезло только через месяц после этого происшествия.

За эти пятнадцать минут нервы у всех были взвинчены еще больше, чем в последний раз, когда бомбардировщики Лаксингэма кружили над башнями Компании. Туилл пытался что-то объяснить своим компаньонам в Нью-Йорке и Чикаго и выкрикивал проклятия. Техники и аварийные монтеры налетали друг на друга в холлах. Над зданием парил вертолет, готовый сбить прибор, как только тот попытается ускользнуть. Акционеры Компании молили небеса, чтобы прибор в конце концов оставил их в покое.

А загадочный нервирующий прибор, который всегда появлялся неожиданно, весело плыл своей дорогой, пока что причинив не так уж много вреда, если не считать того, что он дезорганизовал всю Компанию. Пока подготавливали Тора II, Харнаан грыз ногти. Затем он помог быстро смонтировать робота и вместе с ним спустился в лифте, чтобы присоединиться к Ван Дамму, который запасся резаком и ожидал Харнаана на одном из нижних этажей, где в последний раз видели прибор.

Ван Дамм окинул робота испытующим взглядом.

— Ему заданы условия и он может действовать?

— Да, — кивнул Харнаан. — Ты знаешь, чего мы хотим, Тор II, не так ли?

— Да, — ответил робот. — Но, не видя аппарата, я не могу определить его назначение.

— Спору нет, — проворчал Ван Дамм, когда мимо него с визгом пронеслась какая-то блондинка. — Наверное, он в этой конторе.

Ван Дамм пошел впереди. Из конторы, конечно, все убежали, а прибор, слабо жужжа, висел в воздухе посреди комнаты. Тор II прошел вслед за Харнааном и остановился, пристально разглядывая загадочную машину.

— Он живой? — тихо спросил Харнаан.

— Нет.

— Его назначение?

— Подождите. Он создан для того, чтобы решить определенную задачу… Это несомненно. Но я не знаю, решит ли он задачу, для которой он был создан. Есть только один способ получить ответ.

Тор II шагнул вперед. Прибор плавал, и линза была нацелена на робота. Какой-то инстинкт предостерег Харнаана. Он услышал, как гудение усилилось, и в тот же миг бросился к Ван Дамму. Оба они повалились под стол, причем портативный резак, выскользнув из рук инженера аварийной службы, тяжело стукнулся о стену и ушиб ногу Харнаана.

Но он почти не почувствовал боли, так как был поглощен более важными событиями. От прибора протянулся яркий розовый луч и осветил Тора II. В то же время гудение усилилось и перешло в пронзительный, действующий на нервы вой. Он длился недолго — затем раздался взрыв, который ослепил и оглушил обоих людей. На них обрушился стол.

Харнаан надрывно закашлялся и что-то пробормотал. Он почувствовал, что остался жив, и даже слегка удивился этому. Поднимаясь, он успел заметить, как Ван Дамм выскочил вперед, держа в руке резак и направляя воющее пламя на прибор, который не сделал никакой попытки ускользнуть. Он накалился докрасна и затем начал плавиться. Капли металла потекли на пол. Прибор, или, вернее, то, что от него осталось, упал с глухим стуком, теперь уже безвредный и лишенный смысла.

Ван Дамм отвел шланг. Тихое гудение прекратилось.

— Опасная штука, — сказал он, глядя на Харнаана блуждающим взглядом. — Успел как раз вовремя. Вы ранены?

— Как раз вовремя! — повторил Харнаан, указывая на робота. — Взгляните сюда!

Ван Дамм увидел Тора II, которого постигла та же участь, что и Тора I. Разбитый, расплавленный робот лежал возле двери.

Харнаан провел рукой по щеке и посмотрел на почерневший металл. Он прислонился к столу; постепенно лицо его прояснилось, и он улыбнулся. Ван Дамм в изумлении глядел на него.

— Какого черта…

Но Харнааном овладел почти истерический смех.

— Он… он выполнил свое назначение, — наконец выговорил главный инженер. — Какой… какой удар для Компании! Прибор сработал!

Ван Дамм схватил его за плечо и начал трясти. Харнаан успокоился, хотя губы его все еще кривились в улыбке.

— О'кэй, — произнес он наконец. — Я… я ничего не мог с собой поделать. Очень уж забавно!

— Что? — спросил Ван Дамм. — Если вы видите здесь что-то забавное…

Харнаан перевел дух.

— Этот… ну, этот порочный круг. Разве вы еще не догадались, зачем был создан прибор?

— Лучи смерти или что-нибудь в этом роде?

— Вы упустили из виду то, что сказал Тор II: есть только один способ узнать, может ли прибор сделать то, ради чего он был создан.

— Ну, так какой же это способ?

Харнаан фыркнул.

— Логика. Рассуждайте логически. Помните первых роботов, которых мы изготовляли? Их всех портили, и потому мы стали выпускать роботов из дюралоя, которых по идее нельзя было разрушить. А роботы создавались для того, чтобы решать задачи, — в этом был смысл их существования. Все шло хорошо до тех пор, пока они не теряли рассудка.

— Я это знаю, — нетерпеливо произнес Ван Дамм. — Но при чем тут прибор?

— Они теряли рассудок, — сказал Харнаан, — когда перед ними вставала неразрешимая задача. Это элементарная психология. Перед Тором встала та же задача, но он разрешил ее.

По лицу Ван Дамма стало видно, что он постепенно начинает догадываться.

— Неразрушимый он или нет!

— Ну, конечно! Рано или поздно все роботы задумывались над задачей, неизбежно встававшей перед ними: как они сами могут быть разрушены. Мы конструировали их таким образом, чтобы они в большей или меньшей степени могли думать самопроизвольно. Это был единственный способ сделать их хорошими мыслящими машинами. Перед роботами, похороненными в цементе, вставала задача: каким образом разрушить самих себя; не в силах ее решить, они теряли рассудок. Тор I оказался умнее. Он нашел ответ. Но у него был единственный способ проверить правильность решения — на себе самом!

— Но… Тор II…

— То же самое. Он знал, что прибор подействовал на Тора I, но не знал, подействует ли он на него самого. Роботы обладают холодной логикой. У них нет инстинкта самосохранения. Тор II просто испытал прибор, чтобы посмотреть, сможет ли он решить ту же задачу. — Харнаан перевел дух. — Прибор решил ее.

— Что мы скажем Туиллу? — безучастно спросил Ван Дамм.

— Что мы можем ему сказать? Правду, — что мы зашли в тупик. Единственные роботы, которых нам стоит производить, — это мыслящие машины из дюралоя, а они будут уничтожать самих себя, как только начнут задавать себе вопрос, в самом ли деле их нельзя разрушить. Каждый из выпущенных нами роботов дойдет до последнего испытания — саморазрушения. Если мы сделаем их не такими разумными, их нельзя будет применять. Если мы перестанем применять дюралой, Лаксингэм или другая компания начнет их портить. Роботы, конечно, замечательная вещь, но они родятся со стремлением к самоубийству. Ван Дамм, я боюсь, нам придется сказать Туиллу, что Компания зашла в тупик.

— Так в этом и состояло истинное назначение прибора, а? — пробормотал инженер аварийной службы. — А все остальные его проделки — это лишь побочные явления, результаты действия неуправляемой машины?

— Да…

Харнаан направился к двери, обойдя полурасплавленные останки робота. Он с грустью взглянул на свое погибшее создание и вздохнул.

— Когда-нибудь, возможно, мы и найдем выход. Но сейчас, по-видимому, получился порочный круг. Нам не следовало называть его Тором, — добавил Харнаан, выходя в холл. — Я думаю, правильнее было бы назвать его Ахиллом.

Перевод А. Тетеревниковой

ДЖЕЙМС МакИНТОШ

«ГЕНИЙ» НЕ МОЖЕТ ОШИБАТЬСЯ

Марк Суон остановился у кабинета Бергстейна и насмешливо взглянул на покрытую пластиком дверь.

На ее гладкой поверхности не было ни таблички с фамилией, выведенной золотыми буквами, ни даже надписи «Вход воспрещен».

Имена сотрудников разведки сохранялись в строжайшей тайне. И раз на двери не было указано фамилии Бергстейна, считалось, что ни одной уборщице не удастся разузнать ничего такого, что помогло бы Меркаптану одержать победу в войне против Земли. А поскольку в отделе «Земля» при Службе безопасности правая рука никогда не знала, что творит левая, там полагали, что утечка секретных сведений невозможна.

Невозможна?.. Как бы не так!

Марк постучал в «засекреченную» дверь и вошел.

— А, Марк, — обрадовался Бергстейн. — Вы пришли вовремя. Через две минуты нам надо быть в лаборатории.

— Я не пойду, — возразил Марк.

Бергстейн удивленно посмотрел на него.

Марк протянул ему конверт.

— Я хочу передать это Д. Пожалуйста, поставьте штемпель с указанием времени: пусть шеф знает, что я написал ему до испытания Кэрра.

— Вы не должны этого делать! — воскликнул Бергстейн.

— Мало ли чего я не должен делать… Например, говорить вам, что я написал. Но, как только вы поставите штемпель, я скажу.

Немного поколебавшись, Бергстейн вложил письмо в небольшой аппарат. Через секунду оно выскочило обратно в виде плотного пакета; в левом верхнем углу была поставлена печать, дата и время подачи документа.

— В этом конверте — мой рапорт об отставке, — пояснил Марк. — И не отговаривайте меня. А еще я пишу, что дестабилизатор на Военно-морской верфи был установлен не Кэрром и что ни один из тех семнадцати человек, которых нам приказали проверить, в этом не замешан.

Бергстейн хотел что-то возразить, однако передумал и, улыбнувшись, произнес только:

— Зелен виноград.

— Что вы хотите этим сказать?

— Видите ли, Марк… Я не поручусь за достоверность своих сведений, но… Ходили всякие слухи… Два года назад, когда С. вышел в отставку, вы, говорят, рассчитывали стать вместо него начальником Службы безопасности, не правда ли? Но вас обошел Д., а вы были поставлены во главе отдела контрразведки. Через полгода вас сняли и эту должность получил я… Теперь вы мой подчиненный.

— Ну и что? — мрачно спросил Марк.

— Зелен виноград, — повторил Бергстейн. Марк понял, что разговор окончен, и направился к выходу.

— Обождите минутку, — резко окликнул его Бергстейн. — Пока вы еще служите в контрразведке, и я — ваш начальник.

Он нажал кнопку звонка.

— Вот что, Марк. Сейчас я пошлю ваше письмо Д., а затем мы вместе с вами отправимся в лабораторию. Испытание докажет, что дестабилизатор был установлен Кэрром, после чего Д. непременно вызовет вас к себе… — И тогда вы вряд ли сможете оставаться в разведке. Правда, я совершенно не представляю себе, как будет оформлен ваш уход — отставка или увольнение ввиду непригодности… А теперь пошли в лабораторию!

— Не могу я видеть, как ни в чем не повинного человека мучают на аппарате для дознания!

— Говорю вам раз навсегда, Марк, что Кэрр — диверсант. А сейчас вы дойдете со мной. Это — приказ.

Вошел курьер. Бергстейн вручил ему пакет и велел немедленно передать его Д. Затем он поднялся. Марк, пожав плечами, последовал за начальником.

В лаборатории все было уже приготовлено для допроса. Кэрра усадили на высокое металлическое сиденье, напоминавшее электрический стул. Подле него стояли несколько техников и врач. Марк подумал о том, как нелепо присутствие врача при подобной процедуре, но потом вспомнил, что когда-то врачам полагалось присутствовать и при дуэлях.

Бергстейн кивнул старшему технику. Тот сделал знак одному из своих помощников, который включил рубильник. Кэрр истошно закричал. В помещении слегка запахло паленым: видимо, в аппарате что-то испортилось, но исправлять было уже поздно. Старший техник снова подал знак помощнику, и тот перевел рычаги.

Кэрр больше не кричал. Теперь — по ходу дознания — он мог, вернее, должен был говорить. При этом аппарат не позволял ему ни кричать, ни лгать.

— Это вы установили дестабилизатор на Военно-морской верфи? — начал допрос Бергстейн.

Несмотря на то что Марк был уверен в невиновности испытуемого, он все же думал, что тот ответит: «Да». Но Кэрр твердо заявил: «Нет». Услышав это, Бергстейн пошатнулся, словно от удара.

— Была ли у вас определенная цель, когда вы установили дестабилизатор на Военно-морской верфи? — настаивал Бергстейн.

— Нет.

— Вы — шпион?

— Нет.

— Получали ли вы когда-нибудь деньги с Меркаптана или от меркаптанских агентов? — продолжал допрашивать Бергстейн.

— Нет.

Бергстейн махнул рукой. Старший техник повторил его жест. Помощник снова передвинул рычаги, и Кэрр, потеряв сознание, повалился набок.

— Может быть, еще очнется, — неуверенно сказал врач. Но, нагнувшись над испытуемым и сорвав с него контакты, покачал головой.

— Нет, пожалуй, не выживет… Несколько дней — каталептическое состояние,[18] а потом — конец…

Бергстейн молчал. А Марк не испытывал ни малейшего удовлетворения от того, что оказался прав.

— Пойду и напьюсь, — заявил он.

Сидя один в своем любимом баре, Марк поглощал бесчисленные коктейли с виски, ничуть не беспокоясь о том, что будет, когда он совершенно опьянеет.

К счастью, Кэрр, оказывается, был развратником и мошенником. Спустя несколько часов после испытания Марк уже понимал: в конце концов он сумеет убедить себя в том, что Кэрр — небольшая потеря для человечества и, если не заслуживал смертной казни за диверсию, несомненно, заслужил за что-нибудь другое.

Однако Марк никак не мог отделаться от мысли, что в его отделе — КР[19] — казнили ни в чем не повинного человека, еще одного в длинном перечне жертв КР за последние два года. Правда, Марк сделал все возможное, чтобы не допустить казни (и это в какой-то степени служило ему утешением), но все же он не испытывал ни малейшего желания веселиться.

Что же творилось в разведке? «Гений» не мог ошибаться. При С. «Гений» функционировал нормально, с чего бы он мог разладиться при Д.? И не в Д. тут дело. Раньше Д. был сослуживцем Марка. Прежде, когда он еще не был начальником Службы безопасности, его называли полным именем. Ни Марк, ни С. не любили этого человека, но вряд ли разведка превратилась в застенок только из-за назначения Д. на высокий пост… Однако, поскольку Д. стоял во главе разведывательной службы, он и отвечал за все допущенные ошибки. Несомненно, ему можно было поставить в вину неумелость, но сам по себе этот недостаток все же не объяснял, почему вся разведка стала работать из рук вон плохо.

И Бергстейна тоже, конечно, нельзя было винить: КР являлась лишь одним из отделов разведки, который нес ответственность только за действия подведомственных ему олухов. Кроме того, Бергстейн вообще был тут ни при чем, так как по делу Кэрра «Гений» дал указание (разумеется, через Д.) выявить, кто из семнадцати посетителей верфи установил там дестабилизатор. Бергстейн и Марк допросили всех людей по списку, вместе и порознь, и Кэрр показался им обоим самым подозрительным. Поэтому, когда «Гений» заявил, что это сделал один из семнадцати посетителей верфи, и задал вопрос, кого из семнадцати могли подкупить для совершения диверсионного акта, Бергстейн и Марк в один голос назвали Кэрра. Но Бергстейн считал, что диверсантом мог быть только Кэрр. Марк в своих рассуждениях шел дальше и понял, что Кэрр мог это сделать, но не сделал.

Марк подал в отставку потому, что работа в КР не просто разочаровала его, а потеряла для него всякий смысл. Ему ничего не сообщили о деле на Военно-морской верфи, кроме того, что один из семнадцати посетителей — диверсант; а в дальнейшем, к своему удовлетворению, он убедился, что и это не соответствовало действительности.

Он не имел ни малейшего представления о том, как поступают с агентами разведывательной службы, которые подают в отставку. Вероятно, ему будут чинить всякие препятствия?..

Но тут размышления Марка были прерваны появлением «радужной девушки».

Любая война, даже межзвездная, порождает у людей такое нервное напряжение, которое подчас находит разрядку во всякого рода острых развлечениях, даже в разврате. Война с Меркаптаном привела к появлению «радужных девушек».

Для всех прочих посетителей бара эта девушка была просто миленькой блондинкой в темном платье, окруженной каким-то слабым мерцанием, похожим на огромный, переливающийся всеми цветами радуги мыльный пузырь. А клиентам, которых она себе наметила (в данном случае Марку), она показывалась в течение десяти секунд в темной одежде, затем на пять секунд — прикрытой лишь кружевным бельем и, наконец, на одну секунду — совершенно обнаженной. Этот цикл повторялся бесконечно — по крайней мере до тех пор, пока девушка не убеждалась, что все безуспешно. Тогда она начинала испытывать свои чары на другой жертве.

Встав за спиной Марка, она тихо спросила:

— Можно провести с вами вечер?

— Пожалуйста, — ответил он.

Она подсела к его столику.

— Меня зовут Стар, — представилась она все тем же мягким, вкрадчивым голосом.

Как правило, «радужные девушки» выбирают себе такие эффектные профессиональные имена, как Стар,[20] Заря, Глория,[21] Венера и т. п.

— Можете называть меня Марком, — сказал он. — Что будете пить?

— Апельсиновый сок, пожалуйста… Не хотите ли поболтать со мной?

— Охотно! — воскликнул Марк. — Мне очень хочется излить душу. Вы, вероятно, привыкли к подобным вещам?

Хотя Марк выпил немало, он заметил растерянность в ее искрящихся зеленых глазах.

— Я служу в контрразведке, — продолжал Марк, — и только что позволил казнить человека за преступление, которого тот не совершал… А впрочем, может быть, и не совсем так. Просто я попытался помешать этому и не сумел. Поэтому и подал в отставку.

Теперь девушка даже не старалась скрыть своего замешательства.

— Что за чепуху вы несете, Марк? Да если бы вы действительно были сотрудником разведки, вы никогда бы не признались в этом первой встречной девушке, особенно…

Она запнулась, но Марк быстро закончил фразу:

— Особенно — «радужной девушке», не так ли? А почему бы и нет? Ведь ваша обязанность — удовлетворять потребности клиентов, да? Наверно, вы часто разрешали им плакать у себя на плече? Так вот, в настоящий момент и у меня есть такая потребность.

Марк заказал апельсиновый сок и еще один коктейль с виски. Когда он снова обернулся к Стар, она уже выключила аппаратуру радужного пузыря и мерцание, окружавшее ее, исчезло. Она стала обыкновенной хорошенькой девушкой в темном платье.

— Зачем вы так сделали? Мне это нисколько не мешало, — мягко сказал Марк. — Может, вы боитесь, что более близкое знакомство приведет к взаимному недовольству?

Стар сначала нахмурилась, а потом, видимо, решила подыграть ему:

— Ладно, Марк, валяйте, поплачьтесь у меня на плече!

Тогда он рассказал ей, как на Военно-морской верфи кто-то установил дестабилизатор, отчего вся расположенная поблизости электроаппаратура стала давать неверные показания. Искажения были настолько незначительны, что прошло немало времени, прежде чем командование верфи заметило какие-то помехи. Только через две недели дестабилизатор был обнаружен и обезврежен. Пришлось делать заново всю работу, произведенную на верфи за время действия дестабилизатора, и несколько раз проверять показания, пока их не признали удовлетворительными. На это ушел целый месяц.

То была скрытая форма диверсии, гораздо более действенная, чем какой-нибудь примитивный взрыв в доках. Ибо в условиях современного затяжного межзвездного конфликта живая сила и оружие значат гораздо меньше, чем абсолютная точность аппаратуры.

— Мне поручили выяснить, кто из семнадцати человек, посетивших Военно-морскую верфь, установил дестабилизатор, — продолжал Марк. — И я пришел к выводу, что никто из них к этому не причастен. Но одного из посетителей, Кэрра, все же подвергли допросу на аппарате для дознания. И вот сейчас он уже на пороге смерти, хотя и ни в чем не повинен.

Едва Марк умолк, как Стар, подчиняясь привычному шаблону, обязывавшему ее говорить те слова, которых от нее ждали клиенты, перестала удивляться, смущаться и сомневаться — словом, перестала чувствовать то, чего ей не полагалось.

— Это вас так волнует? — спросила она.

— Конечно! Я хочу рассказать вам о подоплеке этой истории… Но, может быть, лучше пойдем к вам?

Она заколебалась, видимо сомневаясь, стоит ли продолжать игру.

— Не думайте, я не пьян! — успокоил ее Марк. — Во всяком случае — не очень. Пошли. Ладно?

И вот Марк снова стоял перед закрытой дверью, насмешливо глядя на нее, но теперь это была дверь в спальню Стар.

Едва они переступили порог этой квартиры, как Марк начал выкладывать все о Службе безопасности. Но девушка извинилась, сказав, что хочет переодеться в домашнее платье. Марк понял, на что она рассчитывает.

Может быть, ему следовало бы разыграть Стар, внушив ей уверенность в том, что она сумеет вытянуть из него какие-нибудь секретные сведения. Конечно, у нее возникли подозрения, когда он сразу начал изливать душу…

А девушка нарочно оставила гостя на некоторое время в одиночестве; видимо, хотела дать ему возможность протрезвиться, одуматься, взять себя в руки, хотя он и не нуждался в этом, так как не был пьян.

Марка, никогда не имевшего дела с «радужными девушками», интересовало, в каком виде она появится теперь. Он отнюдь не был разочарован. Домашнее платье выглядело гораздо более соблазнительным, чем нагота. Девушка надела бело-желто-розовый пеньюар, доходивший до щиколоток и настолько прозрачный, что даже в тех местах, где ткань собиралась в складки, явственно просвечивало тело.

— Нравится? — нежно спросила Стар.

Она пыталась перевести беседу в привычные для нее рамки, но Марк не допустил этого.

— Очень. Но я еще не кончил плакаться вам в жилетку. Идите сюда и сядьте рядом, хорошо?.. Впрочем, я не настаиваю… Так вот, чтобы вы лучше поняли сложившуюся у нас обстановку, я сначала расскажу вам о моем прежнем начальнике С. Он вышел в отставку два года назад. При нем разведка здорово работала и…

— Марк, неужели вам не приходит в голову, что я могу быть агентом Меркаптана?

— Ни на секунду!.. Послушайте-ка, Стар, что, если вы снимете эту штуку? Без нее вы будете смущать меня гораздо меньше.

Девушка все еще стояла на пороге спальни. Вид у нее был недовольный.

— Ведь мне уже доводилось видеть вас без платья, — добавил Марк.

— Вы имеете в виду — в баре?

— Нет. Гораздо раньше. Тринадцать лет назад, когда вам было всего шесть лет.

— Ах, вот оно что, — невозмутимо произнесла Стар. — А я уж подумала, не догадались ли вы о чем-нибудь. Но мне и в голову не пришло, что вы узнаете меня… — Она подошла и села рядом с Марком. — Ведь я была совсем-совсем маленькой, когда мы виделись в последний раз… Да и вам было тогда не больше двадцати.

— Все равно рано или поздно я узнал бы тебя, Паула. Только это могло случиться гораздо позже…

— Неужели я такая плохая актриса?

— Не в этом дело. Даже не пытайся вытянуть что-нибудь из работника Службы безопасности. Д. должен был предвидеть, что из этого ничего не получится. Ведь моя специальность — вынюхивать измену и изобличать подозрительных людей.

Некоторое время Марк и Паула сидели молча. Марк напомнил ей, как тринадцать лет назад, когда он занимал в разведке должность немногим выше курьера, его послали с поручением на дом к С. В саду он увидел хорошенькую, белокурую, совершенно голенькую девчушку, которая сразу спросила его, не страдает ли он сексуальной психопатией. Если да, то она скорее побежит что-нибудь на себя накинуть; а если нет, значит, ей нечего бояться… Но, может быть, он тоже любит загорать голышом?

— Отец до сих пор часто говорит о вас, Марк, — заметила Паула. — Знаете что? Раз уж нам нет смысла продолжать игру, я пойду и надену более пристойное платье.

— Тринадцать лет назад ты этого не сделала.

— Тогда это не имело значения.

— А теперь, когда ты стала «радужной девушкой», имеет?

— Поймите, Марк, что иногда мне, как агенту Службы безопасности, приходится выступать в этой роли. Но я никогда не довожу ее до конца. Этого нет в контракте.

Марк усмехнулся.

— Значит, ты держишь кусок сахару перед мордой пса, но не даешь ему попробовать?

Девушка показала язык, затем встала и направилась в спальню, но Марк вскочил и, схватив ее за руку, притянул к себе.

— Для чего же ты надевала этот пеньюар?

— Не догадываетесь? Я получила задание проверить вас, и это ужасно угнетало меня… Я не хотела, чтобы вы…

— Не хотела, чтоб я сам сунул голову в петлю? И дала мне возможность одуматься? Ах, Паула, если ты будешь так работать, то никогда не станешь хорошим агентом.

— Марк, ведь вы — особый случай! После ухода моего отца вы должны были стать начальником Службы безопасности. Отец считает, что сделали большую ошибку, назначив не вас, а Д.

— А когда ты начала работать агентом?

— Около года назад… Отец был против этого.

— Я думаю! Знает ли он, что ты выступаешь в роли «радужной девушки»?

— Конечно, нет.

— Что же ты напишешь про меня в рапорте?

— Что я могу написать, кроме того, что вы узнали меня? Значит, ничего не получилось.

— Скажи мне еще одно: когда именно ты получила это задание?

Она немного поколебалась, а затем ответила:

— За несколько минут перед тем, как я «подцепила» вас.

— Значит, уже после того, как Д. получил мое заявление об отставке, — задумчиво произнес Марк.

Когда он обнял ее, Паула неловко отодвинулась. Девушке было не по себе. Она действовала по приказу свыше и старательно играла свою роль. Но теперь ее служебные обязанности и личная жизнь переплелись самым невероятным образом. Ох, как трудно держать мужчину на должном расстоянии, когда она сама только что старалась казаться проституткой высшего класса.

Марк встал.

— Я решил вести себя, как джентльмен, — заявил он. — Это не оскорбит тебя?

— О нет! — с благодарностью воскликнула Стар.

Однако, едва гость ушел, как девушка бросилась к зеркалу и, нахмурив брови, стала себя разглядывать. Ее огорчило, что он так легко расстался с ней.

Когда на следующее утро Марка вызвали к Д., он не удивился.

Начальников Службы безопасности всегда называли только первой буквой фамилии, но, к сожалению, в разведке существовал предел засекречивания. Не всегда же эти люди были большими начальниками; когда-то они работали рядовыми сотрудниками, и, пока их не повышали в должности или не переводили куда-нибудь, чтобы отделаться от них, все сослуживцы знали их полное имя.

Марк работал вместе с Д., когда тот еще не был начальником, и оба они подчинялись С.

Д. был рыхлый, с виду простодушный человек лет тридцати пяти. Он не испытывал к Марку дружеских чувств и не находил нужным скрывать это.

— Я получил вчера ваше письмо, — начал он сухо. — Почему, если вы были так уверены в невиновности Кэрра, вы своевременно не приняли меры?

— Это сложный вопрос, — сказал Марк. — И, прежде чем я на него отвечу, подумайте: не лучше ли вам не задавать его?

— Допустим, — устало согласился Д. — Беру свои слова обратно. Не сомневаюсь, что вы уже не раз говорили об этом Бергстейну и всячески подчеркивали, что полгода назад я повысил в должности его, а не вас… И теперь вы решили подать в отставку?

— Я хочу уйти не только из-за случая на Военно-морской верфи, — пояснил Марк.

— Это мне известно. Знаю я и то, что Стар ничего не удалось вытянуть из вас… Послушайте, Марк… Я всегда недолюбливал вас и охотно представил к повышению Бергстейна, сделав его вашим начальником, — думал, что работа КР после этого улучшится… Но вы не должны уходить в отставку, для вас есть работа здесь.

И он показал на дверь, ведущую в помещение за кабинетом.

— Разрешите идти? — спросил Марк.

— Да, пройдите туда. А если захотите поговорить со мной, я буду у себя. Только вряд ли этот разговор доставит мне удовольствие.

Марк неторопливо встал. Ему хотелось оттянуть время, подробнее расспросить Д. Но тот недвусмысленно дал понять, что не намерен объясняться с ним.

Пока Марк шел к двери, в его мозгу промелькнули разные предположения: что ожидает его в комнате за кабинетом? Может быть, газовая камера? Или его просто прикончат парни из Службы безопасности? А вдруг там Стар?

Но, войдя туда, Марк увидел только письменный стол, на котором лежала толстая папка с бумагами. Рядом с ней — графин с водой. Возле стола — стул. Больше там ничего не было. Даже телефона. Марк сел и раскрыл папку.

Через несколько секунд он вскочил, как ужаленный, и отшвырнул папку, словно это было раскаленное железо.

Когда-то, в незапамятные времена, Секретная служба была действительно секретной — настолько секретной, что ни один сотрудник не знал, чем занимается другой. Одни шпионы шпионили за другими, те в свою очередь шпионили за третьими, и в конце концов никто толком не понимал, чего ищет, а если бы кто-то что-то и нашел, то не понял бы, к чему все это.

Нередко возникали совершенно комедийные ситуации, когда А. выслеживал Б., Б. выслеживал В., а В. выслеживал Г., который выслеживал А. Это было бы смешно, если бы зачастую люди не жертвовали жизнью, пытаясь засечь телефонные разговоры каких-нибудь пустомель или засекретить информацию, опубликованную в технических журналах.

Появление электронного мозга коренным образом изменило это положение. Ибо «Гений» знал все. И «Гений» не болтал.

«Гением» называлась огромная электронно-вычислительная машина. В ячейках ее памяти, занимавших тысячи кубических метров, хранились все сверхсекретные материалы, касавшиеся современной цивилизации, причем аппарат поглощал эту информацию, но никогда не выдавал ее обратно. «Гений» был счетно-решающим устройством, а не справочной библиотекой. Он мог руководить операциями всей Службы безопасности, но давал только указания, а не информацию.

Однако последнее слово оставалось не за «Гением»: в конце концов это была только машина. Окончательное решение принимал начальник Службы безопасности. Правда, в девяти случаях из десяти он просто ставил печать на директивы, полученные от «Гения»; но, если они оказывались неприемлемыми, начальник должен был выявить ошибку и принять надлежащие меры.

Марк вспомнил один такой случай, когда «Гений» потребовал расстрела двадцати пяти человек, включая президента Соединенных Штатов. Эта директива представляла логическое заключение, основанное на анализе конкретной обстановки. Прежде всего надо было думать о войне с Меркаптаном, а контрразведка установила, что по крайней мере трое из этих двадцати пяти работали на врага. В любой момент они могли причинить огромный вред, и стоило расстрелять их всех, чтобы не тратить время на изобличение трех предателей или на доказательство того, что их действительно трое, а не больше. Это было бы единственно правильное решение.

Но С., тогдашний начальник Службы безопасности, понимал, что подобная операция, пусть даже оправданная обстоятельствами, породила бы больше проблем, нежели разрешила. Он предпочитал более гуманные меры.

А «Гению», разумеется, все это было безразлично, он никогда ни на что не реагировал.

«Гений» не сердился, когда начальник обращался к нему с таким вопросом: «Ты дал наилучший вариант решения. Но по причинам, которых тебе не понять, мы не можем воспользоваться им. Дай другой вариант».

Поскольку «Гений» хранил всю информацию внутри себя. Службе безопасности пришлось завести собственную картотеку. Но теперь ее можно было не показывать без особой надобности; больше никогда не возникало путаницы или дублирования операций, проводимых различными отделами или сотрудниками, ибо «Гений» был в курсе всех дел и осуществлял координацию всех действий разведки.

Одновременно с Заданием агент получал все необходимые сведения: ему не разрешалось самому копаться в сверхсекретных материалах. Но вместе с тем агентам не приходилось работать вслепую, так как начальники отделов передавали им все указания «Гения».

Эта система функционировала безотказно, пока два года назад начальником Службы безопасности вместо С. не был назначен Д.

Внимательно просмотрев документы, лежавшие в папке, Марк пришел к определенным выводам.

Прежде всего он понял, что Д. вовсе не собирается его уволить или разрешить уйти в отставку. Напротив, он ждет, чтобы Марк указал ему, в чем он, Д., поступал неправильно. И только поэтому ознакомил Марка со столь секретными материалами.

Было ли это проявлением доверия или отчаяния? Д. ничего не утаил от своего подчиненного. В папке лежали документы, отражающие всю печальную историю действий разведки за последние два года: сначала результаты были весьма значительны, затем — более или менее удовлетворительны, а под конец — совершенно плачевны.

Марк откинулся на стуле, закурил папиросу и пустил к потолку колечко дыма. Он не мог не признать, что Д. выказал немалое мужество, обратившись к неприятному для него человеку (который мог занимать его место!) с просьбой: «Просмотрите эти материалы и скажите, почему я запорол работу. В чем была моя ошибка?»

«…Почему прежде Д. понизил меня в должности, поставив под начало Бергстейна, а теперь, спустя полгода, оказывает такое доверие?» — недоумевал Марк.

Но, знакомясь дальше с бумагами, находившимися в папке, он вскоре нашел ответ и на этот вопрос — свое личное дело.

Д. понизил Марка в должности потому, что полгода назад КР работала лучше других отделов разведки, но все же недостаточно хорошо. Однако с тех пор положение все ухудшалось, и в конце концов КР превратилась в самый отсталый отдел.

Между тем личное дело Марка Суона свидетельствовало, что все его действия были правильны: во всяком случае, он ошибался реже других. Не раз он с честью выходил из самых сложных ситуаций. Неоднократно ему случалось указывать начальству на ошибочность той или иной операции КР, и всякий раз он оказывался прав.

Вероятно, Д. нелегко было обратиться за помощью к Марку, но иного выхода он не видел. Какое бы решение ни принимал Д., оно оказывалось неправильным. А тот, кто мог бы хорошо руководить Службой безопасности, продолжал оставаться в тени.

Человеческие чувства не были чужды Марку, и потому он удовлетворенно ухмыльнулся.

Д. дал Пауле поручение проверить благонадежность Марка; он сделал последнюю отчаянную попытку обнаружить в своем подчиненном нечто такое, что исключило бы возможность обратиться к нему за советом. Но Стар лаконично отрапортовала: «Ничего не вышло. Он сразу раскусил меня».

Устремив взгляд в потолок, Марк подвел итоги.

Во-первых, кризис оказался куда более серьезным, чем можно было предположить. Понимая, что кризис нарастает, Д. делал тщетные усилия предотвратить его. По существу, за последнее время не поступало никаких сведений о Меркаптане. Шпионы и диверсанты оставались неопознанными, их действия — нераскрытыми. Арестовывали невинных людей, а преступники разгуливали на свободе. Все отделы работали из рук вон плохо.

Во-вторых, Д. прекрасно понимал, что при существующем положении наиболее слабым звеном в разведке, по-видимому, является он сам. Он делал все возможное, чтобы. наладить ее работу, кроме одного — передачи своих полномочий другому человеку. Об этом он не думал.

В-третьих, поскольку Служба безопасности не могла ни прекратить свое существование, ни обратиться за помощью к кому-нибудь постороннему, приходилось делать вид, что все обстоит благополучно, и мириться с тем, что работа шла все хуже и хуже.

Обдумывая все это, Марк вспомнил случай на Военно-морской верфи и стал снова перелистывать бумаги, чтобы найти документы, относящиеся к этому делу.

Он внимательно прочел рапорты, затем открыл дверь в кабинет Д. Тот поднял голову от стола, искоса взглянул на Марка и глухо спросил:

— Ну, что вы скажете?

Марк решил не выкладывать всех своих соображений. Он только заметил:

— Мне кажется, вам следовало сделать одну попытку, но вы ее не сделали.

— Что именно?

— Выключить «Гения» и принимать решения самостоятельно.

— Но это невозможно!.. Немыслимо!.. Что бы там ни было, «Гений» не может ошибаться. Я сам еженедельно контролирую правильность его работы, давая ему комплекс математических и логических задач.

— Может быть, «Гений» и годен для решения математических и логических задач, но не годен для работы в разведке.

— Но ведь до сих пор он справлялся с этой работой.

— А теперь не справляется.

— Если это все, что вы можете мне предложить… — холодно начал Д., но осекся, вспомнив, как часто события подтверждали правоту Марка.

— Нет, еще не все, — возразил Марк. — Я хотел бы знать, раз уж вы нашли нужным ввести меня в курс дел: чего вы от меня ждете и какие даете полномочия?

Сделав над собой явное усилие, Д. с трудом произнес:

— Предоставляю вам полную свободу действий.

— В таком случае мне надо поговорить с С.

— Как раз этого вы не должны делать. С. в отставке. Он больше не сотрудник разведки.

Марк усмехнулся.

— Старику известно столько государственных тайн, что ничего не случится, если он узнает еще одну. Ведь вы же не станете отрицать, что при нем разведка работала совсем не плохо?

— Пожалуй, — неохотно согласился Д., и Марк догадался, о чем тот подумал: Д. никогда не был высокого мнения о методах работы С. и, став начальником Службы безопасности, льстил себя надеждой, что при нем разведка будет работать значительно лучше, чем прежде. Теперь он вынужден был сознаться, что, видимо, С. неплохо справлялся со своими обязанностями.

— Ладно, поступайте, как находите нужным, — раздраженно произнес Д., не подымая глаз от разложенных на столе бумаг.

— И еще одно, — продолжал Марк. — Если вы считаете, что с «Гением» все в порядке, как тогда объяснить случай на Военно-морской верфи?

— А что тут объяснять?

— Сейчас я выяснил, что дестабилизатор был обнаружен в кожухе одной из машин, после того как она прошла очередную проверку. Знай я это раньше…

— Если вы предполагаете, что его поместили туда техники, обслуживавшие машину, вы ошибаетесь, — не без злорадства прервал Д. — Их там всего трое, и они работают на верфи под надзором представителя Службы безопасности.

— Вот именно.

— Что вы хотите этим сказать?

— Командованию Военно-морской верфи было известно, что во время очередной проверки машины дестабилизатора в ней не было. Поэтому, когда приступили к поискам, туда никто не заглядывал. В конце концов его обнаружили там, где меньше всего ожидали найти. Вы считаете, что это случайность? По-моему — нет. Дестабилизатор положил в машину тот, кто знал, что там его искать не станут… Между тем «Гений», располагавший всеми этими данными, определил, что дестабилизатор установлен кем-то из семнадцати посетителей верфи, то есть одним из тех, кто, по всей вероятности, даже понятия не имел, что эта машина недавно прошла очередную проверку…

— Но разве не мог один из них получить приказ поместить дестабилизатор в машину?

— Разумеется. Но приказ исходил от настоящего диверсанта — кого-то из служащих Военно-морской верфи. А «Гений» этого не учел.

— Я тоже не подумал об этом, — тихо произнес Д.

Марк поднялся и, глядя начальнику в глаза, сказал:

— Да. Вы тоже не подумали об этом.

Марк мог тотчас же пойти к С., но отложил свое посещение до следующего дня, потому что это была суббота и он надеялся застать Паулу дома. Вообще же уик-энд — неподходящее время для расследований, проводимых Службой безопасности. Рабочее напряжение к концу недели спадает, бдительность ослабевает и у сотрудников пропадает желание обсуждать текущие дела, а тем более неудачи и злоключения прошедшей недели. Человек, который в среду охотно выложил бы свои горести сочувствующему слушателю, в субботу от всего отмахнется и переведет разговор на другую тему.

Расчет Марка оказался точным. Паула была в плавательном бассейне. Увидев Марка, она вылезла из воды, отряхнулась и сняла резиновую шапочку.

— Когда я последний раз приходил сюда, ты была без купального костюма, — напомнил ей Марк.

— Не надо больше говорить о том, где и когда вы видели меня без костюма, — засмеялась Паула. — Вы пришли по делу?

— Мне хотелось бы поговорить с твоим отцом.

— А-а, — протянула девушка с таким разочарованным видом, что Марк снова подумал: «Вряд ли из нее получится хороший агент… Уж слишком она непосредственна — разве что со временем приучится скрывать свои чувства…»

— И, конечно, я хотел повидать тебя, — вежливо добавил он.

— Отец дома.

— Мне некуда торопиться.

— Вы, значит, не работаете?

— Почему ты так решила?

— Так… — Паула запнулась и умолкла.

Марк засмеялся:

— Ни твой отец, ни я никогда не принадлежали к сверхосторожным сотрудникам разведки, подобным Д. Я не боюсь обсуждать некоторые вопросы с тобой, и тебе незачем остерегаться меня. Я ни на секунду не допускаю мысли, что ты подкуплена Меркаптаном.

— А вас самого кто-нибудь пытался подкупить?

— Конечно. Дважды. Обоих расстреляли.

— Это были предатели или меркаптанцы?

— Разведывательная служба Меркаптана никогда не пользуется собственными шпионами. Она предпочитает подкупать жителей Земли. К сожалению, это легко удается.

Она расстелила полотенце и уселась на него.

— Почему же, Марк? Почему люди так просто становятся предателями?

— Да ведь это такая война, которая ведется на колоссальном расстоянии, почти теоретически. Мы никогда не видели воздушного боя наших космических кораблей, потому что единственные меркаптанские звездолеты, которые когда-либо отваживались проникнуть в солнечную систему, — это разведчики. Они появляются и исчезают, как тени. В сущности, это вообще нельзя считать войной. Кажется, ни один житель Земли не был убит, даже вблизи от Меркаптана. Такой конфликт больше похож на игру в шахматы, чем на настоящую войну.

— Понимаю. Это не та война, в которой участвует весь народ… Нет ощущения опасности, никого не убивают… И люди не видят причины, почему бы им не подработать, если подвернулся легкий заработок. Так?

— Совершенно верно.

— Значит, вот почему у разведки всегда столько дел… Марк, о чем вы думаете?

— О том, что я неправильно вел себя в тот вечер, когда встретил тебя в баре. Если бы я проявил тогда должную настойчивость, мы были бы уже женаты.

— Вы так считаете? — невозмутимо ответила она. — Но ведь я же тогда предупредила вас, что… я… не…

— И все же, судя по твоему поведению, я мог бы действовать смелее.

— Пожалуй, — к немалому его удивлению, согласилась Паула. — Но ведь я вела себя так только потому, что это были вы.

— Что это значит?

— Вы сами сказали, что моего отца нельзя считать сверхосторожным человеком… И я много слышала о вас… А когда я была маленькой, вы были моим героем.

— А теперь, когда ты выросла, все изменилось?

— Отец говорит, что, если выстроить перед вами двадцать человек, которых вы никогда прежде не видели, вы сразу определите, кто из них шпион.

Марк усмехнулся.

— Ну, это, конечно, преувеличение. Но, если учесть то, о чем мы сейчас говорили, изобличать шпионов не так уж трудно.

— Почему?

— Да потому, что в этой войне большинство шпионов — просто любители, полушпионы, полудиверсанты. Не то что настоящие, профессиональные шпионы прежних времен, когда войны велись на коротких дистанциях… Им не хватает выдержки, они недостаточно осторожны и слишком открыто тратят полученные деньги.

Увидев С., который вышел из дома и приближался к ним, Марк неохотно прервал разговор с девушкой.

— Не уходи, — попросил он ее. — Я скоро вернусь.

Несмотря на преклонный возраст, С. был строен и держался очень прямо.

— Марк! — воскликнул он. — Что привело вас к нам?

— Неприятности, — ответил Марк, крепко пожимая ему руку. — Но, если бы я раньше был знаком с Паулой, мне не пришлось бы дожидаться неприятностей, чтобы навестить вас.

И он вкратце рассказал старику обо всем, что творилось в разведке.

С. был возмущен; его любимое у