/ / Language: Русский / Genre:adv_history, detective / Series: Салли Локхарт

Тигр в колодце

Филип Пулман

Салли Локхарт, давно не была так счастлива.

Она живет в старинном особняке вместе с маленькой дочерью и слугами, бизнес ее процветает, а лучшие друзья путешествуют по миру. И тут, словно гром среди ясного неба, приходит уведомление из суда… Вскоре Салли потребуется все ее мужество, весь ее природный ум и решительность, чтобы в одиночку противостоять жестокому сговору.

Проводя собственное расследование, она окажется в опасной близости от тигра — коварного и мстительного Цадика.

Эта детективная история происходит в Лондоне в 1881 году и переплетена с реальными событиями того времени.


1999 ru en Антон Ильинский Black Jack FB Tools 2005-03-21 http://www.oldmaglib.com/ Распознавание и вычитка — Jane Petushkoff 413D170B-0A8C-4B71-8549-51F9E9C80814 1.0 Филип Пулман. Тигр в колодце Росмэн 2004 5-353-01798-6 Philip Pullman The Tiger in the Well 1999

Филипп ПУЛМАН

ТИГР В КОЛОДЦЕ

КНИГА ПЕРВАЯ

Глава первая

Судебный пристав

Солнечным осенним утром 1881 года Салли Локхарт стояла во дворе собственного дома, наблюдала за маленькой дочерью и думала о том, что дела идут отлично.

Она ошибалась, однако узнать об этом ей предстояло лишь спустя двадцать минут. Человек, собиравшийся принести Салли дурную весть, был еще в пути. Ну а пока она была счастлива и отчетливо это ощущала, что вообще-то происходило с ней не часто; обычно она была слишком занята, чтобы обращать внимание на подобные вещи.

Счастлива она была во многом благодаря своему дому — большому зданию эпохи Регентства, располагавшемуся в Твикенхеме и называвшемуся Фруктовым домом. Дом был большой, просторный, с железными балконами и застекленной верандой. Окна веранды выходили в сад, на большую лужайку, окруженную старой кирпичной стеной. По одну сторону от стены были разбиты цветочные клумбы, росли фиговое дерево и ползучий виноград, а по другую — несколько старых яблонь и слив, которые и дали дому его название.

Рядом с фиговым деревом стояло любопытное сооружение, похожее на веранду со стеклянной крышей, однако открытое со всех сторон. Внутри находилось что-то типа большой игрушечной железной дороги, рельсы лежали на подмостях, возвышаясь над землей почти на метр. Все это было построено ради фотоэкспериментов и требовало доделки, но Салли ждала, когда вернутся ее друзья.

Счастлива она была и потому, что у нее были отличные друзья: Вебстер Гарланд, шестидесятипятилетний фотограф — ее партнер (название фирмы «Гарланд и Локхарт» объединяло их имена) и двадцатилетний Джим Тейлор, двумя или тремя годами моложе ее, — они заменяли ей семью. У Джима с Вебстером все было общим — дом, приключения; они считали себя богемой, делали все, что им вздумается, были верными и преданными товарищами и сейчас находились в Южной Америке. Каждые несколько лет Вебстер Гарланд поддавался своему желанию отправиться в какую-нибудь неисследованную часть света, чтобы пофотографировать. На этот раз Джим поехал с ним, и Салли осталась одна.

Правда, не совсем одна. В доме жила — еще один повод быть счастливой — прислуга: горничная Элли, кухарка миссис Перкинс и Робертс — садовник и одновременно конюх. Кроме того, Салли держала магазин фотопринадлежностей на Черч-стрит, куда приезжала раз в неделю проверять счета. А еще у нее было свое дело в Сити: она занималась финансовым консультированием — вопреки мнению тех, кто считал, что женщинам это не под силу, что им не подобает заниматься подобными вещами, если они не хотят растратить свою женственность, и что ни одна особа, если она, конечно, в своем уме, не затеет ничего подобного. Дел у Салли было так много, что пришлось взять помощницу: сухощавую ироничную девушку по имени Маргарет Хэддоу; Маргарет окончила университет и тоже была феминисткой. Еще у нее работала восемнадцатилетняя девушка, которую Салли наняла няней для своей дочери, звали ее Сара-Джейн Рассел. Покладистая, милая Сара-Джейн была влюблена в Джима Тейлора (правда, об этом не догадывался никто, даже сам объект ее воздыханий).

Однако главной причиной для счастья была ее дочь. Харриет исполнился год и девять месяцев. Она ощущала себя центром мироздания, была эгоцентричной и настолько уверенной во всеобщей любви и внимании к себе, что просто искрилась радостью, как источающее свет солнце. Ее отец, Фредерик Гарланд, племянник Вебстера Гарланда, никогда не видел своей дочери, потому что погиб во время пожара в ночь ее зачатия; будь он жив, Салли звалась бы миссис Гарланд, а Харриет была бы ее законнорожденной дочерью. Любовь Фредерика Салли завоевывала упорно, не жалея сил. Поэтому к Харриет она испытывала очень глубокие чувства — это была его кровь, его жизнь. Салли никого и никогда не любила так сильно, она и не мыслила себя без такой любви. Сразу после смерти Фредерика, когда и бизнес их приказал долго жить, она не находила в себе сил существовать дальше, но, ощутив внутри упрямый сгусток жизни, не желавший сдаваться, поняла, что должна найти силы, мало того — просто обязана. Если попытаться забыть о той бездне, что разверзлась в ее душе после смерти Фредерика, жизнь наладилась — она была настолько хороша, насколько вообще могла быть хороша жизнь матери-одиночки во времена королевы Виктории; уж, по крайней мере, лучше участи многих женщин, страдавших в несчастливом браке. У нее были деньги, независимость, друзья, дом, интересная работа и была ее драгоценная Харриет.

Салли сорвала пару недавно созревших плодов инжира и понесла их на лужайку. Сара-Джейн сидела на деревянной скамейке, которую смастерил Вебстер, и что-то вышивала, а Харриет помогала плюшевому медвежонку забраться по веревке, чтобы раздобыть немного воображаемого меда. Салли подсела к Саре-Джейн.

— Хочешь инжира? — спросила она, протягивая плод.

— Да, — ответила няня, — спасибо.

Неожиданно Салли увидела у ворот незнакомца. Он стоял и смотрел в какую-то бумагу. Затем открыл калитку и направился к парадному входу, скрывшись за домом.

— Хэтти, возьми инжир, — сказала Салли.

Харриет, завидев лакомство, бросила медвежонка и оказалась тут как тут. Она подозрительно разглядывала красную мякоть с крошечными зернышками. Салли сама откусила кусочек.

— Вот так, — заметила она, — не попробуешь — не узнаешь, каково это на вкус. И мишку угости. Они покормили медвежонка, потом Харриет надкусила инжир и тут же изъявила желание доесть все, что осталось.

— Она так быстро растет, — сказала Сара-Джейн. — Смотрите, платьице уже маловато. Скоро придется покупать новое.

— Надо измерить ее рост, — ответила Салли. — Сделаем зарубку на стене, да, Хэтти? Посмотрим, как ты выросла.

— Инжир, — тоном, не терпящим возражений, потребовала Харриет, протягивая руку Саре-Джейн. — Инжир, пожалуйста.

Салли рассмеялась:

— Нет, это инжир Сары-Джейн. Смотри, а вот Элли с гостем.

Харриет по-хозяйски обернулась посмотреть, кто удостоил их своим визитом на этот раз. Элли шла через лужайку, а за ней следовал тот самый незнакомец. Как успела заметить Салли, это был худощавый мужчина средних лет, в поношенном коричневом костюме и котелке. В руке он держал большой белый конверт.

— Мисс Локхарт, — неуверенно начала Элли, — джентльмен сказал, что должен видеть вас лично.

— Мисс Локхарт? — Мужчина приподнял котелок.

— Да, — ответила Салли, — чем могу быть полезна?

— Мне велено передать это лично вам в руки, мисс.

Он протянул ей конверт. Салли увидела на нем официальную красную печать. Она машинально взяла конверт — сложно не взять какую-то вещь, когда тебе ее протягивают; вежливостью людей так легко пользоваться.

Мужчина еще раз приподнял котелок и повернулся, собираясь уйти. Салли встала.

— Пожалуйста, постойте, — сказала она. — Кто вы? И что это?

— Внутри все написано, — ответил незнакомец. — А что до меня — я всего лишь судебный пристав, мисс. Дело сделано, и мне пора, иначе опоздаю на поезд. Прекрасная нынче погода…

С едва уловимой нервной усмешкой на губах он повернулся и направился к воротам. Элли, обеспокоенно взглянув на Салли, поспешила за ним.

Харриет, разочарованная невниманием незнакомца к своей персоне, вернулась к медвежонку и меду. Салли опустилась на скамейку. В ее душу закралось сомнение: зря она, должно быть, так покорно приняла этот конверт. Но можно ли отказаться от судебной повестки? С другой стороны, принимая повестку, не показываешь ли ты, что знаешь о ее содержании? Ох, это какой-то бред. Просто чья-то ошибка.

Она разорвала жесткую бумагу и вынула большой, аккуратно сложенный документ. Вверху страницы красовался тисненый королевский герб, под которым каллиграфическим почерком были выведены абзац за абзацем. Салли начала читать.

Отделение Высокого суда по наследственным делам, по делам разводов и по морским делам.

3 января 1879 года проситель Артур Джеймс Пэрриш сочетался законным браком с Вероникой Беатрис Локхарт (в дальнейшем именуемой «ответчик») в церкви Святого Фомы в Саутхеме, графство Гемпшир.

От изумления Салли не могла вымолвить ни слова. Это просто нелепо. Вероника Беатрис — ее собственное имя, на которое она, правда, не отзывалась; даже Фредерику, отцу Харриет, в свое время сразу объяснила, что она Салли и другого имени не признает. Но… сочеталась браком? Кто-то заявляет, что женат на ней?

Она стала читать дальше:

Раннее проситель и ответчик проживали вместе по адресу: Телеграф-роуд, 24, Клэпхем.

В настоящее время проситель живет в Англии и Уэльсе, по роду деятельности — комиссионер, найти его можно по адресу: Телеграф-роуд, 24, Клэпхем. Ответчик является консультантом по финансовым делам и проживает во Фруктовом доме, Твикенхем.

Единственный ребенок в семье — Харриет Роза…

Салли отложила бумагу.

— Это просто глупо, — вымолвила она. — Наверное, чья-то дурацкая шутка.

Сара-Джейн взглянула на нее. Салли увидела в ее глазах немой вопрос.

— Это прошение о разводе, — сказала она и засмеялась.

Но это был нервный смех, и Сара-Джейн даже не улыбнулась.

— Довольно дорогостоящая шутка, — заметила она, — ведь мы живем за тридевять земель. Дочитайте до конца.

Салли вновь подняла бумагу. У нее тряслись руки. Не веря своим глазам, она прочитала еще несколько абзацев и дошла до раздела, именуемого Приложение.

Несмотря на то что в руках она держала официальный документ, поверить в его правдивость было невозможно. В нем пересказывалась история никогда не существовавшего брака: как Салли и мистер Пэрриш поженились и поселились в Клэпхеме, как у них родилась Харриет (дата ее рождения, по крайней мере, была указана верно); как Салли упорно и настойчиво изводила «мужа» своей жестокостью, его деловых партнеров — презрением, а гостей — пренебрежением, пока он не счел невозможным приводить кого-либо в свой дом — он не был уверен, что жена примет гостей достойно; как она начала пить и неоднократно появлялась в обществе, будучи навеселе (подробности прилагаются, как и имена свидетелей); как она обращалась со слугами, так что три горничные ушли от них, даже не оставив записки (имена и адреса прилагаются); как она растрачивала деньги, заработанные «мужем», и как настояла, вопреки его желанию, начать свое дело; как он пытался ее урезонить, спасти положение и как был внимателен к ней; как вскоре после рождения ребенка она покинула дом и забрала с собой дочь; и что она недостойна воспитывать их дитя, потому что является особой сомнительных моральных принципов, сожительствует с двумя неженатыми мужчинами (имена прилагаются); и дальше в том же роде. Исписанных мелким почерком страниц было пять, но Салли отбросила документ в сторону, прочитав лишь две из них.

— Поверить не могу, — сказала она, с трудом контролируя свой голос.

Сунув бумагу Саре-Джейн, Салли встала и с отрешенным видом прошла в дальний конец сада, сорвала веточку яблони и разломала ее на маленькие кусочки. Казалось, будто кто-то прокрался в ее жизнь и осквернил своим присутствием. Неужели любой вот так запросто может вылить на нее ушат грязи? Нет, это было невыносимо. Она не могла в это поверить.

Но худшее было впереди. Салли услышала, как вскрикнула Сара-Джейн, и быстро обернулась.

Та держала в руках последний раздел документа. Он был озаглавлен Прошение.

Салли взяла бумагу и снова села. Ноги не держали ее.

На странице было написано:

Таким образом, проситель ходатайствует:

чтобы вышеупомянутый брак был расторгнут;

чтобы истцу немедленно доверили опеку над ребенком — Харриет Розой;

чтобы…

Этого было достаточно. Салли больше не желала читать. Кто-то, какой-то незнакомец, этот Пэрриш, этот лгун, безумец, хотел забрать ее ребенка!

Харриет сидела на траве в пяти шагах от нее. Она играла с обрывком веревки, что когда-то дал ей Вебстер, и наблюдала, как веревка все норовит свернуться в колечко. Рядом, забытый, лежал медвежонок. Девочка была полностью поглощена этой диковинной веревочкой. Салли вскочила, подбежала к своей малышке и нетерпеливо сжала ее в объятиях; она знала свою силу и постаралась не сделать дочке больно, просто ей хотелось, чтобы ее ребенок был в этот момент так близко к ней, как это только возможно.

Харриет не сопротивлялась — с объятиями приходилось мириться. Наконец Салли поцеловала и отпустила ее, осторожно поставив на землю. Харриет подобрала веревку и продолжила игру.

— Я еду в город, — сказала Салли Саре-Джейн. — Надо отвезти письмо моему поверенному. Это чепуха, конечно. Человек, видимо, не в своем уме. Но я немедленно должна встретиться с адвокатом. Это дело будет…

— …слушаться через две недели, — продолжила Сара-Джейн, — в Королевском суде. Здесь так написано.

Салли взяла документ. Ей не хотелось к нему прикасаться. Она положила повестку обратно в конверт, поцеловала Харриет, потом поцеловала еще раз и третий и пошла собираться на поезд в Лондон.

Адвокат Салли, мистер Темпл, ее помощник в делах и старинный друг ее отца, умер годом раньше. Его партнера в фирме — некоего мистера Эдкока — Салли едва знала. Он ей не очень нравился, но сейчас было не до этого. Эдкок казался ухоженным молодым человеком, из тех, кто старается заслужить одобрение старших товарищей, а потому во всем копирует их — в мыслях, поведении и манере одеваться. Мистер Темпл нюхал табак, и это выглядело вполне естественно. Мистер Эдкок тоже увлекался нюхательным табаком, но у него это выглядело нелепо. Хорошо еще, Салли не видела молодого адвоката в клубе — она очень удивилась бы его консервативным взглядам и тому, что они становились еще более консервативны и высказывались гораздо громче, когда рядом оказывался кто-либо из почтенных пожилых членов клуба.

Когда Салли пришла, мистер Эдкок был занят с другим клиентом, поэтому она подсела к старому клерку, мистеру Байуотеру, работавшему в фирме уже пятьдесят лет. Он был посвящен в дела Салли гораздо лучше мистера Эдкока, а поскольку она была на взводе, то не могла удержаться от рассказа о том, что с ней приключилось. Старик спокойно выслушал ее. Она опасалась его острого языка, однако, высказавшись, почувствовала, что на душе стало легче.

— Боже ты мой, — вздохнул он, — почему же вы не рассказали мистеру Темплу о дочери?

— Потому что… О, мистер Байуотер, понимаете ли, он тогда болел. К тому же мне было небезразлично его мнение. И я не хотела, чтобы он стал хуже ко мне относиться.

— Мистер Темпл любил вас за ум, — сказал Байуотер, — а не за безгрешность. Надо было сказать ему. У вас есть завещание? Думаю, нет. Кто у этого человека в поверенных? Грант, Мюррей и Гирлинг… Хм… я подумаю, что можно предпринять. По-моему, мистер Эдкок уже освободился.

Он поднял голову, прислушиваясь, затем открыл дверь и сообщил о ее приходе.

Мистер Эдкок был сама учтивость. Это чисто деловые отношения, напомнила себе Салли, он просто адвокат, искушенный в вопросах права, а какие у него манеры — не имеет значения.

Она как можно подробнее пересказала все факты, начиная с Харриет. Мистер Эдкок слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Иногда он делал какие-то пометки на бумаге.

Затем взял документ и прочитал его, пока Салли сидела рядом, спокойная, невозмутимая.

— Здесь содержатся серьезные заявления, — начал он, дочитав до конца. — Проситель говорит об измене, растрате денег, пьянстве, даже о… Мисс Локхарт, могу я поинтересоваться, вы пьете?

— Пью ли я? Иногда позволяю себе бокал хереса, но какое это имеет значение?

— Мы должны твердо стоять на ногах. Например, эти слуги, об увольнении которых идет речь: знай мы точно, что случилось, нам удалось бы построить убедительную защиту.

Салли охватило смятение.

— Мистер Эдкок, никаких слуг не было. Я никогда не жила — как там? — на Телеграф-роуд в Клэпхеме. Я никогда не была замужем за этим мистером Пэрришем. Это выдумки. Он все сочинил. Это полная чушь.

Он посмотрел на Салли со знакомым ей выражением: насмешливым, снисходительным, выражением всезнающего человека. Это была гримаса мистера Темпла, но у того она была подкреплена настоящим чувством юмора и действительно глубокими знаниями.

— Позвольте профессионалу решать, что в этом деле важно, а что нет, — сказал адвокат с улыбкой. — Естественно, стержнем нашей защиты будет тот факт, что брака в помине не было. Но мы должны предусмотреть все возможные варианты, не так ли? Будет крайне опрометчиво оставить без внимания какую-либо деталь. Нам нужно продумать все: мелочи, чтобы дать судье их полное обоснование. Итак, в первую очередь…

Он достал из шкафа лист бумаги и открыл серебряную чернильницу. Кроме нее и пресс-папье, на его столе больше ничего не было. Салли нравилось, когда на письменном столе лежали книги, бумаги, карандаши, сургуч и другие атрибуты рабочего места, как у нее самой; но хватит сравнивать, сказала она себе.

Мистер Эдкок макнул перо в чернила и слегка прикоснулся им к краю чернильницы, дабы не взять слишком много.

— Итак, — начал он, — когда вы познакомились с мистером Пэрришем?

Салли глубоко вздохнула:

— Я не знакома с мистером Пэрришем. До сегодняшнего утра я никогда о нем не слышала. Мистер Эдкок, при всем уважении к вам, не думаю, что стоит терять время на эти бредни. Единственное, что имеет сейчас значение, — замужем я за ним или нет, а я не замужем, это точно.

— Конечно, конечно, — ответил мистер Эдкок, — это основной пункт защиты. Это верно. Ему придется доказать, что супружество имело место, а если, как вы утверждаете, такового не было, то нет ни свидетельства о браке, ни записи в метрической книге церкви Святого Фомы в Саутхеме в графстве Гемпшир. Но видите ли, в письме говорится, что вы не вправе воспитывать своего ребенка; разве вы не хотите, чтобы ваши доводы не вызывали сомнений?

— Хочу. Но он не имеет права сомневаться в них.

— Он уже поставил их под сомнение. Именно поэтому мы должны принять во внимание все детали. Не надо ничего скрывать, мисс Локхарт.

— Мне нечего скрывать!

— Вы скрыли факт рождения дочери, — сказал он, вперив в нее взгляд.

Она ничего не ответила. Затем тяжело вздохнула.

— Хорошо, — сказала она и, сделав над собой усилие, выпрямила спину, — как скажете, мистер Эдкок. С чего начнем?

Спустя полтора часа Салли с усталым видом вышла из кабинета мистера Эдкока, складывая листки бумаги, исписанные его аккуратным почерком, и решила попрощаться со старым клерком.

— Мистер Байуотер, а чем занимается комиссионер? — спросила она.

— Пэрриш утверждает, что он комиссионер? — переспросил клерк. — Ну, скажем, человек на государственной службе в Индии, в Калькутте, и он хочет отправить домой посылку, чтобы его пожилая маменька получила ее у себя в Литлгемптоне. Трудное дело. Посылок — море. Комиссионер следит за тем, чтобы все дошло по назначению. Или кто-то впервые едет на Восток. По делам. Он хочет быть уверен, что образцы его новой двухтонной гребенчато-шурупообразной паровой открывалки для бутылок доставили в Шанхай, чтобы он мог показать местной шишке, как она действует. Всем этим занимается комиссионер. Договаривается о доставке, страховке, хранении, погрузке и всем прочем. Получает комиссионные. Решает все вопросы. Некоторые работают свахами. Собирают группу невостребованных невест, грузят на корабль, высаживают в Бомбее. Возможно, потом получают вознаграждение от женихов. Скажем, кусочек свадебного торта. Подписывают контракты, покупают что-нибудь для вас или продают, обменивают вам деньги, выправляют паспорт, достают билет на поезд в Сибирь, заказывают ложу во владивостокском мюзикхолле, договариваются о вашей встрече с Далай-ламой, записывают вас на чемпионат по покеру на каком-нибудь теплоходе, идущем по Миссисипи, — в общем, чего только ни делают. Интересная жизнь. Разнообразная. Кстати, у него контора на Блекмур-стрит. Недалеко от Друри-лейн.

— Правда? — спросила Салли. — Пожалуй, схожу туда. Он этого не ожидает.

— Боюсь, тогда мистеру Эдкоку придется разбираться в суде с убийством, — улыбнулся старый клерк. — Лучше не ходите. Вам там делать нечего. Ваша позиция: вы с ним в браке не состоите, никогда о нем не слышали и не понимаете, о чем он говорит. Не поддавайтесь на провокации. Пусть волнуется он.

— А он волнуется?

— А как же? Он утверждает заведомую ложь. Поверит ли в нее суд, будет зависеть от вашей реакции. Кого нанял мистер Эдкок?

— Для выступления в суде? Некоего мистера Коулмена. Видимо, он настоящий профессионал.

— Все они профессионалы, все со званием королевского адвоката. А иначе вся законодательная система рухнет, правда? Ведь этого нельзя допустить.

Мистер Коулмен был королевским защитником, выдающимся адвокатом. Мистер Эдкок, как поверенный, не мог сам появиться в Высоком суде, поэтому передал ему дело Салли. Она надеялась, что Коулмен справится; выбора у нее не было.

Без Джима Тейлора, пребывавшего в Южной Америке (последнее письмо пришло из Манауса, они как раз собирались с проводником в джунгли), Салли не могла разузнать что-либо о мистере Пэррише, не обратившись к профессиональному агенту. Ясное дело, Пэрриш был хорошо осведомлен о ее жизни, и Салли бросало в дрожь от мысли, как долго и тщательно, должно быть, кто-то копался в ее прошлом. Все было сделано правильно: для нападения выбран момент, когда она осталась одна, без друзей, способных дать показания в ее пользу; в то время, когда якобы был заключен этот брак, Салли занималась опасным расследованием по делу одного производителя оружия, и мало кто тогда ее видел, — сложно будет доказать, что она не была в тот день в церкви. Пэрриш правильно указал адрес ее офиса, день рождения Харриет; он знал, сколько денег она вложила и куда.

На самый главный вопрос Салли еще не ответила. Но пока она брела от адвокатской конторы по Стрэнду в сторону Друри-лейн, он все настойчивее звучал в ее голове: зачем? Зачем ему это нужно? Зачем?

Медная табличка на двери дома на Блекмур-стрит ни о чем ей не сказала, кроме того, что Артур Пэрриш, комиссионер, делит помещение с «Г. Симонидес Лтд». — англо-левантинской торговой компанией, а также с Т. и С. Уильямсонами — импортерами специй. Лучше здесь не задерживаться: Пэрриш наверняка знает, как она выглядит, и…

Ну и что, если он ее увидит? Она уже ведет себя, как преступница. Она вовсе не должна чувствовать себя виноватой. Так и с ума сойти недолго.

Салли вернулась на Стрэнд. В доме номер 223 располагалась оружейная лавка.

— Я хочу купить пистолет, — обратилась она к усатому продавцу мрачного вида.

— Учебный пистолет, мисс?

— Револьвер.

Учебные пистолеты были легкими, однозарядными, из них обычно стреляли в помещении; эффективны они были на дистанции до десяти метров. У Салли уже было два таких, но сейчас она желала приобрести что-нибудь посущественней. Она осмотрела «Уэбли-Прайс», «Трантер», поколебалась, глядя на кольт, и в конце концов остановила свой выбор на «Британском Бульдоге» — никелированном пятизарядном револьвере, который обладал не только достаточной убойной силой, но и был подходящего размера, чтобы уместиться в кармане.

— У него сильная отдача, мисс, — сказал продавец. — Руке больно, если с непривычки. Целиться надо пониже, иначе промахнетесь.

— Я бы взяла кольт, — ответила Салли, — но он слишком большой. А этот в самый раз. Я привыкну — мне приходилось немало стрелять. И пятьдесят патронов, пожалуйста.

Все это обошлось ей немногим более четырех фунтов. Она завернула пистолет, коробку с патронами и, к большому удивлению продавца, забрала их с собой; обычно дамы и господа договаривались о доставке покупки на дом — не таскать же оружие по улице. Но Салли сейчас было не до аристократических замашек. Как она и сказала, стрелять ей приходилось немало. Обучал ее отец, от него в подарок на четырнадцатилетие она получила первое оружие — легкий пистолет бельгийского производства. Дважды в жизни ей приходилось стрелять и в людей. Первый раз, когда ей было шестнадцать, — в человека, убившего ее отца и угрожавшего ей самой. Звали его Ай Линь, он был главарем тайного китайского общества. Наполовину голландец, под именем Хендрика ван Идена он нелегально перевозил опиум на кораблях мистера Локхарта без его ведома. Когда они ехали в кебе в районе Ист-Индских доков, Салли пришлось выстрелить в него, чтобы он сам ее не убил. Погиб он или нет, она не знала, так как, ужаснувшись содеянному, убежала прочь, а тела так и не нашли. Она считала, что Ай Линю удалось перебраться на Восток.

Второй раз Салли мстила за смерть Фредерика Гарланда. Она выстрелила в механизм чудовищной паровой пушки, надеясь, что во время взрыва погибнет и ее производитель — Аксель Беллман, и она сама. Однако Салли осталась жива, чему сейчас была безмерно рада. А вот Аксель Беллман погиб. Мучимая угрызениями совести из-за совершенного убийства, Салли поклялась никогда больше не применять оружия, не допустить, чтобы насилие других толкнуло ее на ответное насилие.

Но ничего не вышло. Видимо, ей предстоит немало расследовать и здорово потрудиться, прежде чем состоится слушание дела; а если дойдет до грубого выяснения отношений, она должна суметь постоять за себя.

«Но все же: зачем? Что ему нужно? Что я ему сделала? Почему? И вообще — кто он?»

Глава вторая

Журналист

Вниз по течению реки от Твикенхема находятся лондонские доки, куда примерно в то же время, когда Салли ложилась спать, причалил пароход под названием «Гарлем». Он вез пассажиров из Роттердама. Таможенный служащий по правилам взошел на борт еще в Грейвсенде, однако большинству пассажиров было практически нечего декларировать. Путешествие выдалось нелегким. Все на пароходе были бедны, многие голодны, а некоторые к тому же больны.

Трап опустили; столпившиеся на палубе люди подхватывали свои пожитки и, суетясь, спешили ступить на мокрый булыжник причала. Женщины в платках, бородатые мужчины в фуражках (а кое-кто в потрепанных меховых шапках), залатанных брюках и стоптанных ботинках; багаж их состоял из картонных коробок, перевязанных бечевкой, скатанных матрацев, бесформенных тюков с одеялами, корзин с одеждой, кастрюль, чайников… В то время как люди по одному сходили с корабля и шли в сторону ворот, освещенных уличным фонарем, один из портовых рабочих повернулся к своему приятелю и спросил:

— Чё это за язык, Берт?

— На котором они говорят? Это идиш, Сэм.

— Идиш? Где это на нем говорят?

— Например, на Кейбл-стрит. Это евреи, братец. Из России приплыли или еще откуда. Ты чего, не в курсе?

Тот, которого звали Сэмом, обернулся и взглянул на поток беженцев. На берег сошли еще не все — сколько же их там? Уже вышло более сотни, а люди все прибывали. Среди них был мальчик лет пяти, протискивающийся сквозь толпу, в одной руке он нес тяжелую корзину, другой тащил за собой трехлетнего брата. Их мать с платком на голове прижимала к груди младенца и волокла какие-то вещи, наспех завернутые в холстину. Там же был старик с распухшей ногой, с трудом ковылявший на костыле. Двое юношей несли на руках пожилую женщину, очевидно, мать, которая была не в состоянии идти сама. В толпе выделялись лица: молоденькая кареглазая девушка-красавица, тощий мужчина с хитрым выражением лица, ребенок с болезненно-запавшими глазами, тучная женщина, которая так радовалась, что заражала весельем всех, кто находился рядом; чахоточный рыжебородый молодой человек с горящим взглядом; старик в порванном пальто и замызганной ушанке, с длинной седой бородой и пейсами-завитушками, обрамлявшими его благообразное лицо; гладко выбритый авантюрист с ясным взором, в черной кепке и пальто с меховым воротником.

Рабочие наблюдали, как толпа идет к воротам, где ей преграждал путь служащий в форме, стоявший в свете фонаря. Он пытался что-то объяснить пассажирам.

— Адрес… Вам есть куда пойти? У вас должен быть адрес. Листок бумаги. Имя и адрес. Куда пойти, понимаете?

Изможденный человек в потертой шинели, чья бледная жена качала на руках младенца и пыталась успокоить еще одного ребенка, наконец нашел требуемый клочок бумаги.

— Фэшн-стрит, — прочитал таможенник. — Так, пойдете прямо по Док-стрит, после моста еще километр прямо и направо. Следующий!

Служащий бегло просматривал адреса и пропускал людей в город. С другой стороны ворот собралось около дюжины родственников и друзей, они с волнением всматривались в лица прибывших. Тех, у кого не было заветной бумажки с адресом, направляли в еврейский приют на Леман-стрит, недалеко от этого места. Среди пассажиров были две девушки, они так нервничали, что на них обратила внимание женщина средних лет, закутанная в шубу. Когда девушки проходили мимо ворот под пристальным взглядом рыжебородого молодого человека, она поманила их жестом, по-матерински взяла за руки и заговорила с ними на идише. Мало-помалу иммигранты выходили за ворота и смешивались с толпой на улицах Ист-Энда.

Подобные сцены все еще были в новинку для лондонского порта, потому-то рабочий и не знал, откуда приехали эти люди. Иммигранты вынуждены были отправиться в путь после того, как в 1881 году в России начались еврейские погромы.

Первая семья приехала из Киева. Отец семейства держал табачную лавку, которая была разгромлена, а весь товар выброшен на улицу под ноги разъяренной толпе при полном попустительстве российских солдат. Старик с распухшей ногой также прибыл из Киева, на родине он работал портным; ему пришлось спасаться бегством от бесноватых погромщиков, его дом спалили, а жену изваляли в придорожной грязи. Пожилой человек с пейсами оказался ученым из Бердичева. На его глазах были сожжены все его книги, и казак с шашкой наголо не позволил ему спасти хоть что-то.

Один за другим, семья за семьей, они отправлялись на запад со своими пожитками и письмом от кузена из Лондона, брата из Америки или сестры из Халла, гарантировавшим, что там их приютят; или же ехали с одной лишь надеждой на лучшее. Многие отправлялись за границу, прослышав, что кто-то — знакомый, сосед или знакомый знакомого — получил такое письмо, возможно, с небольшой суммой денег, и их не останавливали предупреждения британского консульства, что в Англии и без того полно безработных и что голодать там ничем не лучше, чем в России.

Они собирались на вокзалах Москвы и Петербурга, грузились в поезда и ехали через Польшу или Австро-Венгрию в Гамбург, Роттердам или Либау, где на последние деньги покупали билет на пароход. Некоторым даже удавалось договориться о переправе еще в Петербурге, и они платили курьеру, который брался провести их через таможню и доставить в еврейский приют. Для какой-то части этих людей Лондон не являлся конечным пунктом. Отсюда они отправлялись поездом в Ливерпуль, где пересаживались на корабль, идущий в Нью-Йорк.

И когда они приезжали на чужбину, без знания языка и без денег, впереди их ждали лишь нищета и непосильный труд.

Тысячи людей эмигрировали таким образом за эти годы, и каждому из них было что рассказать; но нас интересует история Салли Локхарт, поэтому обратим внимание лишь на чахоточного молодого человека с рыжей бородой.

Он приехал не из России, а из Германии, и звали его Якоб Либерман. Журналист по профессии, социалист по убеждениям, он покинул Берлин, улизнув из-под носа у полиции, как он считал. На самом деле в полиции о его отъезде знали и были чрезвычайно рады этому обстоятельству. В Берлине времен Бисмарка к евреям относились терпимо, пока те жили обособленно и зарабатывали деньги, которые можно было облагать налогом. Социалистов же там не переносили. Либерман написал ряд статей для газет социалистического толка и начал пробовать себя в публичных выступлениях, хотя и был человеком крайне нервным. Когда он опубликовал разоблачительную статью об участии личного банкира Бисмарка в различных антилиберальных актах германского парламента, ему намекнули, мол, будет лучше, если он покинет страну.

Что Якоб и сделал. Ему было дано задание найти одного человека, к которому он сейчас и направлялся. Журналист надел на плечи рюкзак, поднял воротник, надвинул на глаза кепку и, периодически останавливаясь, чтобы свериться с видавшей виды картой, двинулся в сторону Сохо.

Подвал: теплый, сухой, хорошо Освещенный, с грубыми деревянными скамьями, стульями и книжными полками. Простенькая кафедра со столом и двумя стульями. Ряд окон под самым потолком — в них видны ноги прохожих, если на улице светло и если стекло не слишком грязное снаружи и не запотевшее изнутри.

В тот самый момент в комнате громко спорили на четырех языках — английском, польском, немецком и идише. Выступающий с кафедры — раздраженный человек в тельняшке — стучал кулаком по столу и что-то кричал на идише; остальные языки доносились из партера, где еще около тридцати человек слушали, спрашивали, кричали, спорили, курили, кивали, а кто-то даже играл в шахматы.

Со стороны могло показаться, что это собрание анархистов, обсуждающих, каким количеством динамита начинить свою бомбу. На самом деле эти люди придерживались других убеждений и анархистов ненавидели. Это было собрание Лиги социал-демократических организаций, а спорили собравшиеся о том, на каком языке должен издаваться их новый журнал — на идише, немецком, польском или русском. В Лиге и так было достаточно приверженцев каждого из языков, а ведь иммигранты все прибывали и прибывали. Много доводов выдвигалось за и против, но к согласию стороны прийти не могли. Неужели переговоры зашли в тупик?

Наконец раздался чей-то голос:

— Спросите Голдберга. Послушаем, что он скажет. Надо спросить Голдберга. Он всегда говорит дельные вещи. Давно уже надо было узнать его мнение. Давайте спросим Голдберга…

Вскоре эти слова дошли до всех присутствующих, и они повернулись в ту сторону, где сидел человек по имени Голдберг.

В свои почти тридцать лет он был видным мужчиной: жесткие черные волосы, крупный нос, темные глаза. Коренастый, с плечами грузчика и кулаками боксера, он сидел за столом и яростно что-то писал, энергично макая перо в чернильницу и не обращая внимания на то, что чернильные пятна оставались на столе, бумаге и его руках. В зубах он сжимал ужасно вонючую сигару.

Заметив, что дебаты затихли, он поднял голову, и один из собравшихся обратился к нему на идише:

— Товарищ Голдберг, мы не можем решить. Аргументы в защиту польского звучат убедительно, но потом кто-то ратует за немецкий, а кто-то и за русский, и все они по-своему правы. Я же считаю, что журнал должен печататься на идише. Но…

Пять человек снова заговорили, перебивая друг друга, но он повысил голос и продолжал:

— Но мы еще не слышали вашего мнения! Что вы посоветуете? На каком языке издавать журнал?

Голдберг вынул сигару изо рта, стряхнул пепел и произнес:

— На английском.

В комнате поднялся невообразимый гвалт. Голдберг, похоже, этого ждал, поскольку тут же принялся писать с того места, на котором остановился. Человек, сидящий рядом, придвинулся к нему и начал что-то доказывать, так отчаянно жестикулируя, что чуть не опрокинул чернильницу. Голдберг наклонил голову, слушая собеседника, левой рукой отодвинул чернила на безопасное расстояние, а правой продолжал писать. Затем сказал пару слов в ответ; его рука не останавливалась ни на мгновение, пока не дошла до конца страницы, после чего Голдберг отложил ее и начал терзать новый лист.

Спор продолжался, пока председателю все это не надоело. Он постучал по столу молоточком, требуя тишины.

— Товарищи, товарищи! Споры и дебаты суть живительная сила социал-демократического движения, однако вы должны не только говорить сами, но и других слушать! Товарищ Голдберг, не могли бы вы объяснить свой выбор в пользу английского языка?

Председатель говорил на идише, и Голдберг ответил на нем же. Его голос был жестким и сильным.

— Есть три причины, — начал он.

Все повернулись в его сторону и остались сидеть вполоборота, положив руки на спинки стульев.

— Во-первых, мы находимся в Англии. Среди нас есть те, кто мечтает вернуться на родину, Другие хотят отправиться в Палестину, третьи — перебраться в Америку, но мне ли вам рассказывать, где останутся жить большинство из нас? В Англии, товарищи. У ваших детей здесь родятся дети, которые будут считать себя англичанами и не будут говорить ни на польском, ни на немецком, ни на русском. Журнал, например, на польском языке будет читаться весьма ограниченным кругом людей. То же самое касается и идиша, его будут читать лишь евреи. Но разве наше движение исключительно еврейское? Разве социализм создан только для евреев, а для иноверцев — нет? Думаю, что это не так, товарищи. Я сейчас смотрю вокруг себя и вижу то же, что и на всех наших собраниях. Знаете что? Я вижу одних евреев. Почему вы не принимаете в свои ряды других? Нет, я понимаю, вы не намеренно не пускаете сюда иноверцев, просто вы печатаете свои объявления на идише. Товарищи, если это и есть социализм, то он мне не по душе. Двери этих собраний должны быть открыты для всех талантливых членов вашей общины, кто имеет добрые намерения, а это возможно, только если печатать обращения на английском. Следует приветствовать всех желающих присоединиться к нам, даже женщин. На самом деле…

Последние слова потонули во всеобщем гуле неодобрения, хотя кто-то и поддержал идею. Но Голдберг предвидел подобную реакцию и улыбнулся, терпеливо ожидая, когда шум стихнет. Затем продолжил:

— Да, мы не должны делать никаких различий. Это первая причина. Вторая — гораздо прозаичнее; насколько я понимаю, как бы ни назывался наш журнал, львиную долю материалов писать буду я. Так вот, писать я буду на английском, а у вас нет денег, чтобы платить переводчику. К тому же писать на английском — единственный способ лучше выучить язык…

— Но вы и так очень хорошо говорите, — раздался робкий голос.

— Да, мой английский безупречен, — радостно согласился Голдберг. — Но в данном случае я пекусь о языке наших английских читателей.

Раздался смех.

— А третья причина? — спросил кто-то.

— О, третья причина — самая убедительная. Настолько убедительная, что, услышав ее, у вас отпадут всякие сомнения в моей правоте. Именно она окончательно убедила меня самого. Но, к сожалению, я ее забыл.

Улыбки, снова смех; Голдберг в точности знал, как завоевать аудиторию, теперь она была на его стороне. Споры продолжались, но он был уверен, что одержал верх.

— Я склоняюсь к мысли, — сказал человек в мятой кепке, — что предложение товарища Голдберга следует принять. Хотя оно мне и не очень по душе, ведь теперь придется выводить текст по буквам.

— Но мы еще его не обсудили! — раздался чей-то голос. — Если он хочет выбросить все наши традиции на помойку и превратить нас в англичан, мне думается, надо хорошенько обсудить эту перспективу. Начать с того…

И когда социал-демократы углубились в дальнейшие дебаты, которые и так было понятно чем закончатся, Голдберг зажег спичку, снова раскурил сигару, макнул перо в чернила и стал дописывать предложение с того места, где остановился.

В комнате было так людно и шумно, что никто не заметил, как отворилась дверь и на пороге возникла худощавая фигура. Это был рыжебородый молодой человек с корабля; с рюкзаком в руках, он осматривался вокруг, пытаясь разглядеть что-либо сквозь завесу табачного дыма. Он что-то спросил у стоящего рядом человека, посмотрел в указанном им направлении и начал пробираться к столу, за которым сидел Голдберг. Тот, будучи погруженным в работу, не заметил юношу.

Наконец молодой человек прокашлялся и спросил:

— Товарищ Голдберг?

— Да, — ответил он, не поднимая головы.

— Меня зовут Якоб Либерман. Я только сегодня приехал в Лондон. Я…

— Либерман! Старина, рад знакомству! Та статья в «Арбайтер Фройнд»… Это просто восхитительно! Давай присаживайся.

Он потряс руку молодого человека и придвинул ему стул. Либерман сел, стараясь скрыть переполнявшие его эмоции. Его читал и похвалил сам Дэниел Голдберг! Но теперь Голдберг пристально смотрел на него и даже сигару отложил в сторону.

— Ты неважно выглядишь, — сказал он тихо. — Что, чахотка?

Якоб кивнул. Он держался уже из последних сил.

— Ладно, давай выберемся из этого прокуренного подвала. Они будут спорить еще до полуночи, — сказал Голдберг. — Пойдем, у меня комната наверху. Давай рюкзак.

Он собрал исписанные листки, повесил на плечо рюкзак, зажал в зубах перо, закрыл чернильницу и начал протискиваться к выходу. За ним, еле волоча ноги от усталости, плелся Либерман.

— Та моя работа… — начал он, когда они поднялись наверх. — Лароусс передал мне ваше послание… Из Берлина я отправился в Латвию… У меня есть новости…

— Я помню, да. Расскажи.

— Товарищ Голдберг, зреет заговор против евреев. Их сейчас сотни, может, тысячи на границах — без денег, без документов… Те, у кого есть билеты, валом валят на вокзалы и в морские порты…

— Да, это я все знаю. А какие новости?

— Я как раз собирался сказать…

— Так давай скорее. В твоей статье о банкире мне не понравилась одна вещь: ты слишком долго раскачиваешься. Вся история должна умещаться в первом предложении. Аналитические статьи, эссе и путевые заметки — это совершенно иное дело. Но новости надо уметь подать одной фразой. Остальное — подробности, разъяснения, развитие темы — можно при желании отбросить. Я знаю эту историю про границы, паспорта и безденежье. Изложи суть одним предложением.

— Человек, который стоит за всем этим, известен как Цадик [1], и он направляется в Лондон.

— Уже лучше. Из тебя получится неплохой журналист. Вот мы и пришли.

Они остановились на крохотной лестничной площадке второго этажа. Голдберг открыл дверь, впустил в комнату Либермана, потом чиркнул спичкой и зажег масляную лампу. Молодой человек опустился на ближайший стул и закашлялся. Голдберг взглянул на него: впалые щеки и горящие глаза говорили о прогрессирующей болезни. Голдберг положил рюкзак, расчистил для своих бумаг место на столе среди справочников и докладов и налил Либерману стакан бренди.

— Так что ты знаешь об этом человеке, о Цадике?

Либерман взял стакан обеими руками, сделал глоток и закрыл глаза, почувствовав приятное тепло во рту и горле. Голдберг сел за стол.

— Впервые я услышал о нем в Риге, — начал молодой человек. — Товарищ должен был показать мне контору, по-моему, она называлась Бюро регистрации иммигрантов при Британском консульстве.

— Такого бюро не существует, — сказал Голдберг. — Это выдумки.

Он достал из кармана пузырек с чернилами, затем перо, положил принесенные бумаги на пол, придавив их камнем размером с кулак, обмакнул перо в чернила и, пока Либерман рассказывал, начал писать.

— Я так и понял. Я прикинулся русским евреем, который хочет уехать в Англию. В конторе сидел человек — британец, он задал мне несколько вопросов, посмотрел мои документы, потом велел внести взнос и вписал мое имя в книгу. По его словам, это должно было гарантировать мне жилье в Лондоне на три месяца. Там было много народа; некоторым нечем было платить, у них совсем не осталось денег. Они сталкивались с подобным всю дорогу из Киева: плата за транзит в Москве, за пропуск еще где-то, штамп в паспорте на границе — этому не было конца; и за каждое свое перемещение они должны были кому-то заплатить.

— Цадику, — уточнил Голдберг.

— Да. Друг, что был со мной, рассказал мне о нем. Похоже, все они, евреи, боятся этого загадочного Цадика; будто их несчастья — все эти препоны, надувательства и преследования — его рук дело. Но, видите ли, они суеверны и считают, что он… не человек. От самых отдаленных штетлов [2] до трущоб Варшавы, Бухареста и Вены все говорят о Цадике как о демоне, как о чем-то сверхъестественном. Ходят слухи, что ему служит дибук [3] — маленький бес из преисподней. Само имя Цадик означает «праведный, святой, благочестивый», называя его так, евреи хотят умилостивить этого демона, такая вот отчаянная шутка. Когда я впервые услышал эти разговоры, то подумал: как можно быть такими суеверными? Но теперь… Я видел его, Голдберг. И думаю, они правы.

Дело было вот как: в Риге приятель отвел меня в доки, откуда был виден трап парохода. Стояла глубокая ночь; доки закрыли с вечера, и если бы нас поймали, то отправили в тюрьму. Мы собирались посмотреть, как Цадик сядет на корабль. Все происходило в обстановке строжайшей тайны; никто его не видел, потому что он передвигается по ночам. Минула полночь, и тут к трапу подъехала повозка.

Большая, шикарная, такая массивная, сработанная на славу. Мы оттуда не могли видеть, как его выгружают, но…

— Выгружают? — переспросил Голдберг.

— Слушайте. Когда повозка отъехала, мы увидели его на мостике — его тянули два матроса, а сзади толкали два лакея. Цадик был в инвалидной коляске. Невероятно толстый. Тут же шел слуга и нес что-то вроде пледа. И — вы можете мне не верить, — но я видел дибука.

Голдберг поднял голову. Либерман выглядел напряженным, он почти допил бренди. Голдберг налил еще, и тот продолжил:

— Маленькая тень, будто кошачья, однако это был человек. Гомункул, вроде тех, что создавали алхимики из старых рассказов. Он все бегал туда-сюда по откидному мостику…

Либерман закрыл глаза и, дрожа всем телом, вздохнул.

— В общем, они подняли его на борт, а потом и повозку — подъемным краном. Мы с приятелем ушли оттуда и позже по суше добрались до Роттердама. Второй раз я услышал о Цадике на борту корабля в ту ночь, когда мы переправлялись сюда. Я стоял на палубе — внизу воздух был спертым и прокуренным — и старался спрятаться от ветра за одной из спасательных шлюпок. И вдруг услышал разговор двух человек. Я должен был прислушиваться — двигатель работал, я даже чувствовал толчки за переборкой — так это, кажется, называется? И вот, я стоял там, кутаясь в пальто, и увидел силуэты двух людей. Они оперлись на перила и говорили по-английски.

Один из них сказал: «Пятьдесят шесть пассажиров, по пять гульденов с каждого. Итого двести восемьдесят. Ты должен мне десять процентов — двадцать восемь гульденов». Я узнал его голос, это был чиновник, ставивший пассажирам в документы штамп, позволяющий подняться на борт.

Другой ответил: «Ты не говорил про десять процентов. Мы договаривались о пяти».

Чиновник сказал: «Цена выросла. Это в последний раз мы так плывем из Роттердама; власти тоже хотят иметь свою долю. Но мне ведь надо зарабатывать. Десять процентов — или я пойду к Цадику».

Второй поворчал, но добавил несколько монет. Потом спросил: «Я слышал, что Цадик в России. Ты вернешься туда?»

«Он едет в Лондон, — ответил чиновник. — Все уже почти готово».

Второй спросил: «Если этот трюк больше не удастся, что будем делать в другой раз?»

Чиновник ответил: «Когда будешь в Лондоне, отправляйся на Блэкмур-стрит к мистеру Пэрришу. Он тебе все расскажет».

Из-за гудка я не расслышал, что сказал второй. Потом они пожали друг другу руки, и чиновник ушел. Другой остался на палубе, пока пароход не вышел из дока и не покинул гавань. Тогда он направился вниз. А у меня как раз начался приступ морской болезни.

Либерман замолчал и откинулся на спинку стула.

Голдберг постукивал кончиком пера по зубам и что-то обдумывал.

— Ты сказал — Пэрриш? — спросил он. — На Блэкмур-стрит?

— Это то, что я слышал. И более ничего. Простите, Голдберг, но я не мог следить за ним, когда мы сошли на берег. Я был чуть живой. Так что больше об этом Пэррише ничего не знаю… А вам что-нибудь говорит это имя?

— О да, — ответил Голдберг. — Я слышал о мистере Пэррише. Но не знал, что он в этом замешан… Либерман, это чрезвычайно любопытно. Я вам премного благодарен.

Глаза Либермана были закрыты. Камин не горел, и в комнате было промозгло. Голдберг взял с кровати одеяла и накрыл ими молодого человека. Затем с тоской взглянул на свои сигары, но довольствовался тем, что зажал одну из них между зубами, не раскуривая; подняв воротник пальто и обернув вокруг шеи шарф, он принялся писать.

Глава третья

Метрическая книга

На следующее утро, наказав Саре-Джейн присматривать за Харриет, а Элли не пускать посторонних, Салли отправилась в свою контору в Сити.

Три узких пролета лестницы вели на последний этаж старого дома в Бенгал-Корт, что недалеко от собора Святого Павла. В этом же здании ютились страховой агент, окулист, торговец табаком, служащий американской компании по производству печатных машинок, а также офис «Трайсайклинг газетт». Здесь все занимались своим делом, и соседи были довольно дружелюбными людьми, однако Салли не давала покоя мысль, что каждый из них мог следить за ней. Иначе откуда Пэрришу столько знать про нее, если у него не было шпионов?

Маргарет Хэддоу была уже на месте. Двумя или тремя годами моложе Салли, она казалась старше из-за своего строгого, неприступного вида и сухих манер. Салли безоговорочно доверяла ей. Их секретарша, Сисли Корриган, приехала из Бромли, У нее была больная мать, и она обычно появлялась на работе чуть позже.

— Дел много? — спросила Салли, снимая шляпку и плащ.

— Не очень, — ответила Маргарет. — До завтра нужно разобраться с акциями южноамериканских шахт, а еще я бы хотела, чтобы мы вместе посмотрели досье мистера Томпсона. В три у меня встреча с миссис Уилсон. Разговор будет о золотых приисках в Австралии — похоже, там дела идут весьма неплохо.

— Ты можешь отложить все и сделать кое-что для меня?

— Конечно, а что случилось?

Салли поведала ей свою историю. Она рассказывала ее не в первый раз, но до сих пор сама не могла поверить в происходящее. Маргарет несколько раз была во Фруктовом доме, знала Харриет, и ее реакция оказалась куда более сочувственной, чем у адвоката и клерка.

— Это возмутительно! — заявила она — Чем могу тебе помочь? Если хочешь, чтобы я дала показания в суде, — только скажи.

— Надеюсь, до суда не дойдет, — ответила Салли. — Хочу до слушаний выяснить, зачем ему все это нужно. Если я буду знать, в чем дело, то пойму, как с этим бороться. Сегодня я собираюсь в церковь, посмотреть метрические книги — поезд через сорок минут, — но мне нужно разузнать что-нибудь об этом Пэррише. Ты можешь сходить к нему вместо меня?

— Конечно! И что сделать? Застрелить его?

Салли улыбнулась:

— Пока не надо. Придумай какую-нибудь правдоподобную историю, будто у тебя к нему дело, и, может, удастся выяснить, чем он занимается… Хоть что-нибудь. Я даже не знаю, что искать, потому как не знаю ничего о нем самом. Любая информация будет полезной.

Салли добралась до Портсмута к полудню, и двухколесный экипаж отвез ее к дому приходского священника церкви Святого Фомы в Саутхеме. Это была окраина города: маленькие невзрачные дома из кирпича, грязные лавки — отдаленное местечко на железной дороге, куда еще не добралась цивилизация. Церкви на вид было не больше пятидесяти лет: достаточно старая, чтобы обветшать, но недостаточно ветхая, чтобы вызывать интерес. Домик священника выглядел не лучше.

Как сообщила Салли служанка, пастор, мистер Мюррей, обедал. Может, она зайдет через полчаса? Салли согласилась и, чтобы убить время, направилась в храм. Это была обычная церковь эпохи готического возрождения, неприглядная, единственный интерес представлял список священников, висящий на стене. У мистера Мюррея оказалось пятеро предшественников. Сам он получил этот приход всего год назад, во время вымышленного венчания его здесь еще не было. Священника, служившего в то время, звали Бич.

Когда Салли решила, что мистер Мюррей, должно быть, закончил обедать, она вернулась к домику. Служанка проводила ее в кабинет пастора. Он был среднего возраста, высокий, худощавый и выглядел как-то сурово.

— Я хотела бы взглянуть на приходскую метрическую книгу, — сказала Салли.

— Вы в курсе, что наши записи начинаются лишь с 1832 года? — спросил мистер Мюррей. — Если вы пытаетесь выяснить что-либо о ваших предках, смею вас заверить, вряд ли вы что-нибудь найдете.

— Мне нужны лишь записи о бракосочетаниях, — ответила Салли. — За 1879 год. Мистер Мюррей, что у вас за приход? Спокойный?

— Люди здесь разные. Прихожан не так много, даже мало, я бы сказал. Люди приезжают и уезжают; в наши дни жизнь неспокойная, немногие остаются жить в том месте, где родились. В моем последнем приходе — в деревне — я шел по улице, и все, кого встречал, были мне знакомы, я знал их семьи, знал все, что с ними происходит. Здесь же я могу ходить по улицам целый день, но так и не встретить знакомого лица.

— А ваш предшественник, мистер Бич, вышел на пенсию?

Повисла пауза.

— Почему вы спрашиваете? — поинтересовался священник.

— Я хотела узнать о бракосочетании, которое состоялось здесь в 1879 году. Если запись о нем есть в книгах, я собиралась спросить мистера Бича, помнит ли он ту церемонию.

— Понимаю. Пастор Бич действительно сейчас на пенсии. Но, боюсь, я не смогу дать вам его адрес.

— Не сможете?

— Я его просто не знаю, — коротко ответил он. — Но если хотите посмотреть метрические книги, пойдемте в храм.

Он встал и открыл дверь, Салли последовала за ним через запущенный сад в церковь. В пропахшей пылью ризнице, где даже дневной свет казался серым от пыли, священник достал из шкафа кипу книг и положил их на стол перед Салли.

— Вам нужны записи о бракосочетаниях, — сказал он, указав на большой зеленый фолиант с соответствующей надписью на обложке. — Эта метрическая книга ведется с 1832 года. Здесь зарегистрированы все браки, совершившиеся в нашем приходе. Когда, вы сказали, это было?

— В 1879 году, в январе. Здесь часто случаются свадьбы, мистер Мюррей?

— Два-три раза в квартал. Не очень часто. Вот, смотрите.

Он протянул ей книгу на открытой странице. Там было две записи, под каждой оставлено место для подписи новобрачных. В первом случае жених, совершенно явно, был не в состоянии держать перо, поэтому он лишь поставил корявый крестик. Подпись его жены была не многим аккуратней.

Салли взглянула на вторую запись, там она и увидела свое имя.

3 января 1879 года Артур Джеймс Пэрриш сочетался браком с Вероникой Беатрис Локхарт.

Она непроизвольно на секунду задержала дыхание, затем взяла себя в руки и продолжила читать. В графе, где указывался возраст, про нее и Пэрриша было написано лишь, что оба совершеннолетние, но это было обычной практикой, как она поняла из Других записей. В графе «Звание или профессия» Пэрриш значился как комиссионер, а в качестве места жительства обоих указывался Саутхем. В колонке «Имя и фамилия отца», на том месте, где должны были быть данные о ее родителе, стоял прочерк, как и в колонке, указывающей на его род занятий. Отца новобрачного звали Джеймс Джон Пэрриш, и он был клерком.

— И что, нет никаких адресов? — спросила Салли.

— Даже адреса свидетелей?

— Адресов нет. Они не записываются.

— Значит, они могут быть кем угодно? Вам известны эти люди?

— Свидетели были обозначены как Эдвард Уильям Симе и Эмили Франклин. — Мистер Мюррей покачал головой.

Салли узнала свой почерк, в этом она не сомневалась. Это была ее подпись или же искусная имитация. Эти люди явно раздобыли какой-то из ее документов, правда, обычно она подписывалась просто «Салли»; но это были ее «В», ее «Б» и ее «Локхарт», выведенные быстро и нечетко. Остальные записи были сделаны рукой преподобного мистера Бича.

— А можно каким-то образом подделать эти записи? — спросила она.

— Подделать?

— В смысле внести фальшивые сведения. Можно открыть страницу за какой-нибудь прошедший год и сделать запись о бракосочетании?

— Совершенно невозможно. Ведь они идут последовательно. Делаются в день заключения брака, и, видите, все пронумерованы. Например, эта стоит под номером двести три. Двести четвертая была сделана — дайте-ка взгляну — уже в марте. Нет, намеренно сюда не может вклиниться ни одна запись, если вы об этом спрашиваете. Если бы вам нужно было поместить сведения о браке, совершившемся в 1879 году, то и делать это нужно было бы в 1879 году.

— А какие-нибудь другие записи о бракосочетаниях ведутся?

— Каждый квартал я должен сообщать регистратору о браках, заключенных за этот период. Я посылаю ему вот такую форму, — он показал ей лист бумаги, — со всеми сведениями из метрической книги. Что с ними происходит потом, честно говоря, не знаю. Иногда регистратор посылает запрос, если что-то было заполнено неверно — пропущено слово или почерк неразборчивый, так что, видимо, кто-то эти бумаги проверяет. Возможно, их посылают в Сомерсет-Хаус.

В Сомерсет-Хаусе в Лондоне хранилась Главная книга записей актов гражданского состояния. После церкви Салли собиралась отправиться туда, но уже заранее знала, что обнаружит.

— Понятно, — сказала она. — Что ж, спасибо, мистер Мюррей. Я сделаю копию страницы, если вы не возражаете.

Она управилась довольно быстро. Священник все это время стоял рядом, а затем бережно положил книги обратно на полку.

— Насчет вашего предшественника, мистера Бича, — начала Салли. — Может, в этом местечке кто-нибудь знает, где его искать? Ваша прислуга, например?

Было видно, что священник замешкался, его лицо приняло еще более суровое выражение.

— Все, кто работает в приходе, как бы сказать… они новенькие, — ответил он. — Прежняя кухарка ушла еще до того, как я здесь появился; экипажа у мистера Бича не было, поэтому конюха он не держал. В доме была служанка, но я уволил ее почти сразу после моего приезда. И не знаю, где она теперь.

— А церковные старосты? Они ничего не могут знать? Может, епископ скажет?

— Я… По правде говоря, мисс Локхарт, дела прихода шли не слишком хорошо, когда я его принял. Мистер Бич долгое время болел. И, думаю, если вы хотите что-либо узнать у него, вряд ли он сможет вам помочь, где бы сейчас ни находился.

— Я не понимаю, вы хотите сказать, он до сих пор болен? Мистер Мюррей, у меня дело исключительной важности. Конечно, мне бы очень не хотелось докучать мистеру Бичу, но если бы я могла с ним поговорить…

— Мисс Локхарт, я не знаю, где он, и очень сомневаюсь, что это знает кто-либо еще в нашем местечке. А что до епископа, — пастор пожал плечами, — ищите. Вы… — он взглянул на полку, куда положил книги, — вы хотите сказать, что эти записи неверны? Вы спрашивали, можно ли их подделать. Это весьма серьезное дело.

— Знаю, — ответила Салли. Рассказать ему? Может, знай он причину, он поведал бы ей гораздо больше? С другой стороны, можно ли ему доверять?

— Дело очень серьезное. Пока не могу вам всего рассказать, но, если бы я нашла мистера Бича, он смог бы дать мне чрезвычайно важную информацию.

Священник взглянул на нее, его темные глаза казались еще темнее на мертвенно-бледном лице, выражение которого оставалось невозмутимым. Он молча повернулся и открыл перед ней дверь.

Она встала и направилась к выходу. Пастор запер ризницу, они обменялись рукопожатием и разошлись, не сказав ни слова.

До отхода поезда в Лондон оставалось время, и Салли решила не терять его понапрасну. Она направилась в почтовое управление и спросила там секретаря.

Он подошел к стойке; Салли предпочла бы разговор один на один, но тот выглядел нетерпеливым. Она оказалась зажата между мужчиной с посылкой и почтенной дамой, покупающей марки.

— Я пытаюсь найти человека, который жил в Портсмуте три года назад, — сказала Салли, — он мог оставить здесь свой нынешний адрес? Его зовут Бич. Преподобный мистер Бич из Саутхема.

Секретарь вздохнул:

— Сомневаюсь, мисс. Хотите, чтобы я посмотрел?

— Да. За этим я к вам и обратилась.

Он с недовольным видом исчез в задней комнате.

Дама, покупавшая марки, отошла, и ее место занял мужчина, желавший сделать денежный перевод. Когда и он ушел, вернулся секретарь.

— Никаких записей о мистере Биче, — сказал он. В его глазах играл злорадный огонек — он явно радовался тому, что разочаровал ее.

— Спасибо, — ответила Салли, улыбаясь, чтобы не доставить ему удовольствия, и направилась к двери.

Уже на улице она почувствовала, как кто-то Дергает ее за рукав.

— О, мисс, простите, но…

Это была дама, покупавшая марки.

— Да? — откликнулась Салли.

— Я совершенно случайно услышала, о чем вы говорили с секретарем, и, возможно, это не мое дело, но я посещала приход мистера Бича, и если вы его ищете…

— Да, ищу! Как я рада, что вы слышали разговор. Вы знаете, где мистер Бич?

Старая женщина оглянулась по сторонам и наклонилась поближе к Салли. От нее пахло лавандой, а меховой шарф источал запах нафталина.

— Думаю, он в тюрьме, — прошептала она.

— Правда? Почему?

— Точно не скажу, потому что не знаю. Видит Бог, я вовсе не хочу оклеветать несчастного человека, поддавшегося искушению, но правда выйдет наружу. Я перестала ходить в церковь Святого Фомы за год или два до того, как его… отстранили, но вы ведь понимаете, — слухами земля полнится… Он всегда казался мне каким-то нервным. Без семьи, холостяк, а в священниках этого почему-то не любят. Весь последний год, что я посещала церковь, он вовсе не казался мне хорошим человеком. Когда рука, дающая тебе облатку во время причастия, так дрожит, это наводит на определенные мысли, понимаете?

— Значит, вы думаете, он в тюрьме? — спросила Салли.

— Разное поговаривают. Конечно, не всему можно верить, но он так внезапно уехал… Еще я слышала, церковные власти постарались, чтобы ничего не просочилось в газеты, но у моей хорошей подруги, мисс Хайн, двоюродный брат работает в министерстве внутренних дел. Он, конечно, не говорил всего, что знает, но намекнул, дескать, мистер Бич может находиться в тюрьме.

— Как странно, — сказала Салли. — Но в чем его обвинили?

— Ничего не могу вам сказать. Но не приходится сомневаться, что запасы церковного серебра (часть которого была подарена семьей Кроссе — судостроителей) изрядно поредели в то время, напрасно потом искали серебряную чашу. Понимаете, это тоже наводит на размышления.

— Ясно, — кивнула Салли. — Что ж, большое вам спасибо, миссис…

— Мисс Холл. А вы первый раз в Портсмуте?

Салли попыталась как можно вежливей отделаться от старушки. Она сказала, что представляет некое миссионерское общество; мистер Бич когда-то проявлял интерес к их деятельности, а коль скоро уж она оказалась в этих местах… Нет, конечно, это очень мило со стороны мисс Холл, но она не может попить с ней чаю, так как опаздывает на поезд. Большое спасибо, всего хорошего.

Пока поезд под бледными лучами осеннего солнца шел через Гемпшир, Салли была погружена в мысли: исчезнувший священник, который, может, сидит в тюрьме, а может, и нет. Запись в метрической книге, которую она видела своими глазами. Кто-то очень давно все это спланировал, еще до рождения Харриет. Кто-то так аккуратно плел вокруг нее свою сеть, что она ни о чем не подозревала, а потом выжидал, когда наступит самый подходящий момент, чтобы спутать ее по рукам и ногам.

Салли нащупала в сумке рукоять пистолета, но тут же отпустила. «Пока еще рано. Сначала нужно поймать его в прицел, — подумала она. — Я ведь даже не знаю, как выглядит этот Пэрриш».

Но все же как жутко было обнаружить себя опутанной невидимой паутиной и как легко, имея перед глазами доказательство в виде метрической книги, поверить в то, что все это правда: что она действительно была замужем и потеряла память…

Маргарет Хэддоу взошла по ступенькам к двери, за которой находилась контора Артура Пэрриша, повторяя про себя все то, что собиралась сказать. История Салли мало походила на правду, однако сама Салли была далеко не такой обычной женщиной, как о себе думала, и Маргарет по-своему любила ее.

Она постучала, ее пустили внутрь, через несколько мгновений она уже сидела в маленьком прибранном кабинете напротив самого мистера Пэрриша. Он производил впечатление опрятного человека: аккуратные усики, тщательно подстриженные черные волосы. Маргарет подумала, что именно таких называют щеголями. Единственно, глаза его были неподвижны, а рот почему-то казался жадным. Ни тени тщеславия, хотя по общепринятым меркам он был весьма хорош собой. Темный костюм, накрахмаленный воротничок рубашки, неброский галстук и три перстня на пальцах — такие в то время носили многие мужчины.

Маргарет подметила все эти детали, но старалась не глазеть на него в открытую.

— Мистер Пэрриш, вы работаете в Америке? — спросила она.

— Я работаю где угодно, — ответил он. — А что вас интересует?

— В Баффало у меня живет двоюродный брат. Это штат Нью-Йорк. Он хочет заняться бизнесом — импортировать фарфор. И вот он попросил меня раздобыть ему образцы лучших производителей и отправить через океан…

Мистер Пэрриш что-то записал серебряным карандашом.

— У большинства фирм, производящих фарфор, свои агенты, — заметил он. — Вашему брату придется конкурировать с хорошо отлаженной системой сбыта, вы это понимаете?

— Он хотел бы специализироваться на изящных изделиях, настоящих произведениях искусства лучших фирм. Но я ничего не смыслю в фарфоре, мистер Пэрриш, и тем более в бизнесе. С чего стоит начать?

Он отложил серебряный карандаш и объяснил Маргарет, что ее воображаемому брату лучше всего на данном этапе разослать письма в интересующие его компании и предложить свои услуги. Он, мистер Пэрриш, безусловно, может дать ей список имен и адресов, а если нужно, даже купить и послать в Америку образцы от разных производителей.

Маргарет была удивлена. Он казался человеком деловым и ответственным, да и совет его был толковым. Сразу видно, что бизнесмен он честный.

Она поблагодарила комиссионера, задала еще пару вопросов, чтобы ее легенда выглядела более правдоподобной, и сказала, что напишет брату письмо и подождет ответа.

Но в тот момент, когда она уже собралась уходить, он огорошил ее.

— Кстати, мисс Хэддоу, — начал он, — пожалуйста, доведите до сведения моей жены, что она мало чего добьется, посылая вас шпионить за мной. Вы меня понимаете? Конечно, если у вас действительно есть кузен, живущий в Баффало, который хочет торговать фарфором, я помогу вам. Мне начинать работать в этом направлении? Нет? Я так и думал. Что ж, запомните, что я вам сказал.

Маргарет не могла вымолвить ни слова, лицо ее пылало. Она еще раз взглянула в его непроницаемые глаза, развернулась и вышла.

— Все бесполезно, — жаловалась она позже Салли за чайным столиком во Фруктовом доме. — Чувствую себя такой дурой. Он с самого начала знал, кто я такая, а я-то считала, что все продумала…

Харриет купалась в ванне на втором этаже, и после того, как Сара-Джейн уложит ее в постель, Салли поднимется к дочери, посидит немного, расскажет сказку и споет колыбельную. А пока они с Маргарет были одни, и лишь шипение чайника на плите и редкое цоканье копыт за воротами нарушали тишину. Обычно Салли любила наблюдать, как в саду меркнет солнечный свет, но сегодня она задернула занавески пораньше; в этот раз казалось, что не свет покидал ее дворик, а скорее тьма сгущалась вокруг дома, и Салли не хотела пускать ее внутрь.

Раздался стук — вошла Элли, чтобы приготовить чай. Она была спокойной, милой девушкой, работавшей у Гарландов, когда они еще жили в Блумсбери, до пожара, в котором погиб Фредерик. Недавно она обручилась с конюхом местного врача и собиралась уйти от нее. Салли радовалась за девушку, но в то же время сожалела, что Элли больше не будет рядом. Когда она протянула Элли чашку с блюдцем, ей в голову пришла мысль.

— Элли, — спросила она, — сколько людей знало, что мистер Вебстер и мистер Джим уезжают?

— Вы имеете в виду людей из нашего городка, мисс? Думаю, знали все, кто был с ними знаком. Их отъезд не был секретом.

— Ты говорила кому-нибудь, куда они направляются?

— Только Сиднею, мисс. Моему жениху. Я зря это сделала, мисс?

— Нет, ничего страшного. Но кто-нибудь знает, например, что сейчас они находятся в джунглях? Ты никому не говорила о последнем письме Джима?

— Только кухарке, мисс. Точно не помню. О, погодите. То письмо, с чернильными разводами, последнее, помните, вы еще сказали, что, должно быть, его уронили в Амазонку. Вы мне его прочли, там про высушенные головы и всякое такое и про то, как мистер Джим сказал, что либо они вернутся домой на корабле, либо в картонной коробке. Это рассмешило кухарку, точно. Она сказала, что, если сюда пришлют его высушенную голову, она повесит ее над плитой — отпугивать мух. Мы разговаривали об этом на кухне, и еще там в это время был точильщик. Он тоже смеялся; помню, нам было очень весело. Я понимаю, над этим не пристало смеяться, но мистер Джим и сам, думаю, хохотал бы пуще остальных.

— Конечно. А что это за точильщик?

— Забыла, как его зовут. Кухарка, должно быть, знает. Прежний точильщик в прошлом году ушел, и вот пришел новый. Заходит раз в месяц, точит ножи, ножницы и все остальное. Однако странно…

— Что странно, Элли?

— Он не ходит к доктору Тэлботу. Сидней сказал, что к нему захаживает мистер Пратт, старый точильщик. Но у нас он больше не бывает. А новенький такой дружелюбный, всем интересуется, да и работу свою делает на славу. Мистер Пратт был таким медлительным. Не думаю, что кухарка его выгнала, просто однажды в дверь постучался другой точильщик и сказал, что мистер Пратт уходит, и не угодно ли нам теперь будет воспользоваться его услугами. Я сделала что-то не так, мисс?

— Брось, Элли. Когда он должен прийти в следующий раз?

— Он был на прошлой неделе, так что, думаю, не скоро. Он ведь не регулярно появляется, раз в месяц, не чаще.

— Когда он придет в следующий раз, сообщи мне, только ему ничего не говори. Просто найди меня и скажи, что он сейчас у нас, хорошо?

— Хорошо, мисс Локхарт. Я запомню. Она собрала чашки с блюдцами и вышла.

Маргарет заметила:

— Значит, шпион?

— Похоже на то, правда?

— Может, тебе стоит сходить в полицию?

— Они поднимут меня на смех, Маргарет. Где здесь преступление? Не забывай, он женат на мне, по крайней мере, они так подумают. И он имеет право шпионить за своей женой.

— Тогда нужно сообщить хотя бы адвокату.

— Да, ему я расскажу, — согласилась Салли. — Полагаю, это пойдет на пользу.

Вскоре Маргарет ушла на железнодорожную станцию, а Салли поднялась к Харриет. У ее постели она провела гораздо больше времени, чем обычно. Обняв дочку, она спела ей все колыбельные, которые только смогла вспомнить, а потом предложила сыграть в игру, в которую Харриет обычно играла с медвежонком, но все ее правила знал лишь Джим; поэтому Салли задула свечку, легла рядом с Харриет и начала придумывать историю о том, как Джим и дядя Вебстер продираются сквозь джунгли. Но это было пустым занятием; она понимала, что не обладает и десятой частью воображения Джима. Но, похоже, Харриет была счастлива просто от того, что мама рядом.

Глава четвертая

Сборщик налогов

Прежде чем уйти, Маргарет сказала Салли:

— Я кое-что вспомнила. Может, это и не имеет значения… В конторе Пэрриша две комнаты — в одной сидит он сам, другая — это та, через которую нужно пройти, чтобы к нему попасть. В ней сидели два клерка. Там было множество разных папок, справочников, в общем, обычный офис, каких много. Вот только беспорядка там не было, каждая вещь находилась на своем месте. Когда я выходила, в той комнате сидел еще один человек, похожий на сборщика арендной платы, с такой маленькой кожаной сумочкой. Я так злилась на себя, что практически не слышала, о чем эта троица говорила, к тому же, когда я проходила мимо, они замолчали. Но, по-моему, этот третий сказал что-то вроде: «Это добьет обескровленных евреев» или «Это обескровит евреев». Вот все, что я услышала. Это запало мне в память.

Для Салли это ничего не значило. Клерки могли обсуждать все, что угодно, начиная с выигрыша на скачках, который обойдется еврейским букмекерам в кругленькую сумму, и кончая чем-нибудь совсем гнусным, но к ее делу все это не имело ни малейшего отношения. Однако она почему-то вспомнила о словах Маргарет уже после того, как уложила Харриет спать. Пытаясь занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься от своих проблем, Салли взяла полистать экземпляр «Иллюстрированных лондонских новостей».

Слово «евреи» в заголовке привлекло ее внимание, и она просмотрела статью. В журнале была иллюстрация погрома в Киеве, а сам текст живописал, как евреи подвергаются гонениям со стороны остальных жителей города, как те громят их магазины и поджигают дома. Это не было похоже на отдельные вспышки насилия, за всем этим стояла целая организация; как прочитала Салли, во время погрома раздавался свисток, и люди, поджигавшие дома, немедленно растворялись в толпе. Солдаты не делали ничего, чтобы защитить еврейское население. Они стояли и смотрели, например, как старого еврея избивают прямо на улице.

Салли где-то читала, что российское правительство проповедует политику антисемитизма с тех пор, как на трон взошел новый царь. Прежний был убит годом раньше, и правительство, видимо, хотело обвинить в этом евреев, но она даже не подозревала, что все зашло так далеко. Может, об этом говорили люди в офисе Пэрриша? Узнать наверняка не представлялось возможным.

В том же журнале она наткнулась на политэкономическую статью и стала читать ее, чтобы не думать о плохом. Но статья раздражала ее. Кто-то пытался возродить Международную ассоциацию рабочих, которая в свое время раскололась на социалистическую и анархистскую половины, и человек по имени Голдберг призывал всех сплотиться в борьбе против капитализма.

Поскольку Салли считала себя приверженкой капитализма, статья вряд ли могла ее тронуть. Она мало знала о социализме и еще меньше ей хотелось что-либо о нем знать. Она вынесла, что экономика не в лучшем состоянии и что агитация, пропаганда и дешевые писаки — она узнала, что Голдберг был вроде журналиста, — мало чем могут помочь.

Салли швырнула журнал на пол.

Боже, какая беспомощность… Шпион на кухне, фальшивая запись в метрической книге. Что происходит? Почему? И цель всего этого была обозначена последней строкой в ходатайстве: кто-то хотел забрать у нее Харриет. Кто-то хотел отнять у нее ребенка.

Она поднялась на второй этаж и принесла в комнату Харриет ночник. Дочка спала, ее густые волосы были расчесаны и блестели в темноте, одна рука лежала поверх одеяла, лицо было спокойным и таким невинным. Мишка покоился рядом на подушке. Он лежал на самом краю, Салли подвинула игрушку, чтобы она не упала на пол, и, наклонившись, поцеловала дочурку. Никто не отнимет у нее Харриет, никогда.

Она подоткнула ей одеяло и спустилась вниз. Можно написать Розе, как она раньше об этом не подумала! Сестра Фредерика была ее самой давней подругой, к тому же она замужем за священником, он мог бы посоветовать, как разыскать исчезнувшего мистера Бича из Портсмута.

Отлично, хоть чуть-чуть поднялось настроение. Она включила лампу, села за стол и начала писать.

* * *

Мистер Пэрриш в тот вечер интересовал не только Салли. В баре на углу Блэкмур-стрит уже некоторое время сидели два подростка, они расположились около двери, чтобы наблюдать за происходящим на улице. Окна в большинстве офисов уже погасли, а служащие и торговцы разъехались по домам в Холловей, Айлингтон, Кембервель, Эктон или Брикстон. Свет в конторе мистера Пэрриша все еще горел, и парни из бара были в курсе почему; они знали, что им пора идти.

Оба были худощавы, и выражение их лиц нельзя было назвать доброжелательным. У обоих кепки были надвинуты на лоб, у одного шея обмотана белым шарфом, у другого — грязным бело-голубым платком, и у того, и у другого были ремни с отполированными до блеска пряжками, украшенные медными гвоздями — по моде Ламбета. Один был темноволосый, другой — рыжий. Первый откликался на имя Билл, он был среднего роста и не казался силачом, однако мужчины вдвое здоровее его хорошенько подумали бы, прежде чем становиться у него на пути. В глазах парня читалось ледяное бесстрашие, а костяшки на его кулаках были испещрены шрамами. Его товарища звали Лайам, и он производил еще более жуткое впечатление, если это вообще возможно. Похоже, сказать им друг другу было особенно нечего.

Оставив свой стакан недопитым, Билл сдвинул кепку на глаза и выскользнул на улицу. Лайам молча последовал за ним. Через десять минут или около того, если все будет так же, как и последние три недели, на Блэкмур-стрит свернет человек и направится в офис мистера Пэрриша. На полпути от Друри-лейн, откуда обычно появлялся этот человек, до двери конторы находился узкий переулок, ведущий в тупик Клэр-Корт; в этот переулок и направились Билл и Лайам, причем с таким видом, будто оба там жили.

Чутье Билла подсказывало ему, что за ними по Блэкмур-стрит идет полисмен. Поэтому он сделал знак Лайаму, и оба вжались в дверной проем и подождали, пока шаги не удалятся. Внимание молодых людей привлекло основное неудобство этого места, а именно газовый фонарь, висевший на высоте двух с половиной метров. Билл заранее изучил его и знал, что с ним делать.

— Вот, держи, — обратился он к Лайаму. — Я тебя подсажу. Вынь оттуда горелку.

Он протянул приятелю пассатижи и, сцепив руки так, чтобы Лайам мог на них встать, поднял его повыше. Небольшое усилие, и лампа мгновенно поддалась. Лишь струйка газа поднималась в ночное небо. «Ну и пусть», — подумал Билл. Все равно долго они здесь не задержатся.

Он достал осколок зеркала (осколок был в картонной рамке, чтобы края не разрезали карман) и высунул руку за угол, чтобы увидеть нужного им человека, когда он подойдет к подворотне. На улице уже было тихо, даже бар опустел: посетители допили свои напитки и разошлись по домам к своим Аделинам, Кэрри и Эмили. Билл увидел в зеркальце несколько слоняющихся без дела личностей; замерев, он дождался, пока они пройдут мимо.

А затем появился человек, которого они ждали, он опоздал всего на одну-две минуты. Это был грузный мужчина в потертом твидовом пальто и котелке, на плече у него висела небольшая кожаная сумочка.

— Он идет, — прошептал Билл.

Лайам сделал шаг от стены, но все еще держался в тени. Когда мужчина поравнялся с ними, Билл заговорил:

— Пардон, приятель…

Человек неуверенно остановился, вглядываясь в темноту.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Спички не найдется? — сказал Билл. Мужчина начал рыться в кармане. Билл только этого и ждал. Он шагнул вперед, схватил толстяка за воротник пальто и изо всех сил дернул на себя. Человек даже крикнуть не успел; Лайам двинул ему в челюсть, и тот рухнул на землю. Ребята проворно утащили тело в темноту.

На земле оказалась и кожаная сумка. Она была тяжелой, внутри что-то позвякивало. Билл повесил ее себе на плечо и вдруг увидел, как что-то сверкнуло возле губ мужчины.

— Осторожно! — сказал он вполголоса, и Лайам ударил человека по руке.

Полицейский свисток покатился в сточную канаву. Билл схватил жертву за ворот и крепко тряхнул.

— Слушай, — прошипел он, — не вздумай сопротивляться. Будь наша воля, ты бы уже получил перо под ребра. И получишь, если придется. Выворачивай карманы, живо. Все вынимай. И только пикни — даже пожалеть об этом не успеешь.

Трясясь от страха, мужчина поднялся на колени и вывернул карманы. Роговой гребешок, горсть мелочи, ключи…

— Все вынимай! — настойчиво повторил Билл. Спички. Носовой платок. Трубка. Кисет. Билл потерял всякое терпение и сам принялся шарить по одежде мужчины. В кармане жилета он нашел то, что искал, — старую, замусоленную записную книжку.

— Есть! — сказал он. — А теперь я хорошенько тебе врежу, потому что мне не нравится, чем ты занимаешься.

Мужчина отпрянул:

— Нет, погодите, не надо…

— Успокойся, я же еще не бью. Просто говорю заранее, поэтому не жалуйся, что не предупреждал. Но сначала скажи мне: сколько еще народу работает на твоего хозяина?

— Больше никого, клянусь…

— Только ты один?

— Да, в этом отделе один, честное слово!

— А нет ли у него другого отдела, о котором ты не говоришь?

— Нет! Пожалуйста, отпустите меня! Я обычный человек, я просто пытаюсь заработать себе на кусок хлеба…

Билл ударил его и положил в карман записную книжку. Отойдя на пару шагов от мужчины, который стонал, лежа в сточной канаве, он сказал:

— Кстати, на твоем месте я бы не курил здесь трубку. Вон оттуда газ идет. Такой взрыв получится… Хочешь еще по морде? Нет?

Он пнул его ногой, и ребята, надвинув кепки на глаза, вышли из подворотни и свернули за угол. Когда они были уже довольно далеко от переулка, Лайам сказал:

— Ладно, давай мою долю, и я сваливаю. Билл раскрыл кожаную сумку и достал оттуда несколько монет.

— Держи, — сказал он. — Двадцать. Как и договорились.

— Там больше, чем двадцать, это точно.

— Мы договорились — двадцать, — ответил Билл. — Ты их получил. Не нравится — в следующий раз возьму с собой Брайди.

— Не трогай Брайди, — ответил Лайам. — Не впутывай ее.

Они обменялись недружелюбными взглядами и разошлись. Лайам повернул налево и пошел на юг в сторону реки и Ламбета. А Билл направился по направлению к Сохо.

Маргарет Хэддоу узнала бы жертву нападения: это был человек, которого она видела утром в конторе мистера Пэрриша. Тот самый, что упоминал евреев. Звали его мистер Табб.

Через двадцать минут после того, как на него напали, он вновь направлялся к Пэрришу, но уже куда менее охотно, чем утром.

— Ты опоздал, — заметил Пэрриш, когда он вошел в кабинет.

— Мистер Пэрриш, я очень сожалею, меня ограбили…

Глаза комиссионера делались все шире по мере того, как он осматривал пришедшего. Разбитый нос, заплывший синяком глаз — все это произвело на него неприятное впечатление, однако лишь с эстетической точки зрения. Пропавшая кожаная сумка беспокоила его куда больше.

— Где сумка? — спросил он.

— В том-то и дело, сэр, видите ли, ее отобрали…

Мистер Пэрриш встал.

— А книжка?

Мистер Табб сглотнул.

— Ее тоже. Они все отобрали, — сказал он. — Обчистили до нитки.

Челюсти мистера Пэрриша были крепко стиснуты, глаза яростно сверкали.

— Когда? — спросил он.

— Всего минуту назад. Я сразу пришел к вам, сэр…

— Где?

— В маленькой подворотне за углом. Они ударили меня, затащили туда, сэр… Я ничего не мог поделать…

Мистер Пэрриш издал рычащий звук и выбежал из комнаты. Мистер Табб со скорбным видом сел на стул и вытер нос рукавом рубашки. Через несколько минут комиссионер вернулся. Он немного запыхался, слетев по лестнице вниз, добежав до Клэр-Корт, порыскав там и вернувшись обратно.

Он потряс полицейским свистком перед лицом Табба.

— А это я тебе зачем дал?! — закричал он.

— Я пытался, мистер Пэрриш…

— Я нашел его в канаве, ты, разгильдяй несчастный!

— Они выбили его у меня из руки, сэр…

Гнев мистера Пэрриша вылился в град ударов, которыми он осыпал голову и плечи мистера Табба. Удары были не так точны, как затрещины Билла, но не менее болезненны; потом комиссионер со вздохом отпрянул в сторону и опустился на стул.

— Список, — сказал он. — Давай составим список. Придется нам с тобой, Табб, все делать сначала. И нужно знать, сколько мы потеряли. Думаю, мистеру Ли все это не очень понравится, правда?

Мистер Табб, шмыгнув носом, кивнул. Мистер Пэрриш достал серебряный карандаш и лист бумаги.

— Итак, сколько было в сумке?

— Триста пятьдесят фунтов, — пролепетал мистер Табб.

— Хм… Маловато по сравнению с прошлой неделей. Ты уверен? Сколько было с каждого дома? Я понимаю, в книжке все было записано, но память-то у тебя есть? Знаешь, зачем тебе дана память? Чтобы не забывать то, что не успел записать. Вот для чего она тебе. Сколько ты взял на Гревилл-стрит, дванадцать?

— Шестьдесят четыре фунта, мистер Пэрриш.

— Хорошо. Я смотрю, ты уловил мою мысль. Дорсет-плейс, пятьдесят два?

Мистер Табб назвал очередную сумму, а потом сказал:

— Э-э… мистер Пэрриш.

— Да?

— А зачем мы это делаем?

— Чтобы ты мог пойти завтра на Гревилл-стрит, двенадцать, и взять там шестьдесят четыре фунта. А потом в Дорсет-плейс, на Тэкли-стрит и так далее. Иначе мистер Ли разозлится, и у нас будут неприятности, понимаешь? Тебе необязательно идти завтра. Можешь начать прямо сегодня. Итак, сколько ты взял на Энделл-стрит?

Сохо в то время был одним из самых густонаселенных районов Лондона; на улицах стоял шум, гам, смрад, причем пахло там отнюдь не благовоспитанностью. Это было оживленное, многонациональное и притягательное место.

Билл, с кожаной сумкой на плече и записной книжкой в кармане, ничем не выделялся из толпы. Размашистыми шагами он шел по узеньким людным улочкам, воздух которых был пропитан запахами супа, чеснока, сыра, печеного мяса и жареной рыбы. Если вы любили поесть — места лучше Сохо было не сыскать во всем Лондоне. За три шиллинга вы могли пообедать так, что потом с трудом передвигали ноги. Билл явно был голоден. Он остановился, поглазел на витрину еврейской булочной и потряс в кармане мелочью. Денег хватало. У него оставалось несколько пенни, он зашел внутрь и купил булку.

Он прикончил ее к тому моменту, когда дошел до Дин-стрит. На Новом Королевском театре висела афиша мюзик-холла, но Билл прошел мимо. Также не обратил он внимания и на здание Общества человеколюбия и согласия, где, сообщалось в объявлении, миссис Литиция Миллс читала лекции о пользе умеренности во всем, сопровождая их показом диапозитивов.

Следующим после этого центра благонравственности и просветленности стоял обшарпанный дом, где сдавались меблированные комнаты. Его двери были открыты, и оттуда на улицу вырывались свет и шум. Билл зашел внутрь, пробрался сквозь толпу, которой не хватило места на собрании социалистов, и теперь люди вынуждены были толкаться в коридоре, и по лестнице поднялся на третий этаж. Дом этот скорее напоминал клуб: одна комната была завалена книгами и газетами, несколько человек сидели там и читали; в другой комнатушке разыгрывались три партии в шахматы, и сгрудившиеся вокруг столов люди шепотом обсуждали перипетии поединков; в следующем помещении бородатый человек объяснял группе студентов преимущества анархизма, хотя, казалось, его мало кто слушал.

Билл постучался в дверь, из-под которой выбивалась тоненькая полоска света, и из комнаты донесся голос:

— Да? Immer herein! [4]

Билл вошел. В комнате было накурено и душно, лампа стояла на стопке книг, бумаг и журналов, которыми был завален не только стол, но и пол вокруг истертого ковра. За столом сидел человек, к которому и пришел Билл, а напротив него — некто Малыш Мендел. Билл замер на месте с широко открытыми глазами и машинально сдернул с головы кепку, потому как Малыш Мендел был не кем иным, как известным главарем еврейских банд в Сохо. Власть в районе делили между собой евреи, ирландцы и итальянцы, и Мендел слыл настоящим королем. Ему шел четвертый десяток, он был высок, с озорными глазами и заметной лысиной, одет с иголочки. Поговаривали, будто он голыми руками убил двух человек и организовал ограбление банка на Веллингтон-стрит; об этом знали даже в полиции. Но он был слишком умен, чтобы попасться им в лапы. Как-то Мендел заявил, что в грядущем веке отойдет от дел, уедет в Брайтон и там, богатый и всеми уважаемый, попытается добиться места в парламенте. А поскольку он был Малышом Менделом и говорил это абсолютно серьезно, никто и не подумал усомниться в его намерениях.

И конечно, авторитет мистера Голдберга в глазах Билла не мог не возрасти, когда он увидел, что в гости к нему пожаловал такой великий человек.

Мистер Голдберг помахал в воздухе своей сигарой.

— Мой друг, Билл Гудвин, — представил он его. — Мы почти закончили, Билл.

— Здравствуй, — сказал Малыш Мендел, и Билл робко шагнул вперед, чтобы пожать ему руку. — Ты откуда будешь, Билл?

— Из Ламбета, мистер Мендел, — сиплым голосом ответил он.

— Дэн сказал, что ты неплохой малый. Может, как-нибудь встретимся, потолкуем? Что ж, старина, мне пора, — сказал он Голдбергу, вставая со стула. — Весьма интересные вещи ты мне рассказал. Думаю, в этом что-то есть. Всего доброго, Билл.

Парень с благоговением посмотрел ему вслед.

Голдберг рассмеялся, и Билл повернул голову. Человек за столом был моложе Малыша Мендела — вот и все, что Билл знал о нем. Голдберг был для него загадкой, в нем он чувствовал что-то дьявольское. Парень не удивился бы, увидев у него рога, копыта и длинный хвост; даже от его сигары несло серой. В один прекрасный день Голдберг появился в полицейском участке, где Билл находился за разбитое окно и украденные серебряные вещицы. Парень видел этого человека первый раз в жизни, но слова его звучали так убедительно, что вскоре он и сам стал припоминать, как в день ограбления помогал Голдбергу организовать пикник для еврейских сирот на пустоши Хэмпстед.

— Я принес ее, мистер Голдберг, — сказал он, положив кожаную сумку на стол. — И это тоже. — Рядом он бросил потрепанную записную книжку.

— Отлично, — ответил Голдберг. — Садись. Ты их считал?

— Конечно, нет. — Казалось, Билла оскорбила сама мысль об этом. — Я их не трогал. Только отдал Лайаму его долю.

Голдберг расчистил место на столе, сдвинув рукой все, что на нем находилось, в сторону, и высыпал содержимое сумки. Там оказались золотые соверены, серебро и пачки банкнот. Он быстро пересчитал их.

— Триста тридцать. Двадцать — тебе, десять — на расходы мне, итого остается триста. А теперь слушай. Знаешь еврейский приют на Леман-стрит?

— Тот, что у доков?

— Именно. Отнесешь деньги туда и передашь управляющему. Скажешь, это от жертвователя, пожелавшего остаться неизвестным. Если он начнет задавать вопросы, просто спроси, будет он их брать или нет.

— Хорошо, мистер Голдберг. А зачем книжка? Я пытался разобрать, что там написано, но ничего не понял. Видимо, почерк скверный.

— Видимо, Билл. Теперь слушай: за дверью тебя ждет меламед [5], мистер Кипнис. Возьми свой учебник, вон там, на стуле возле окна.

Билл взял маленькую книгу в матерчатом переплете, на которую указал Голдберг, поблагодарил его и вышел из комнаты. А Голдберг закурил сигару, положил ноги на стол и, устроившись поудобнее, начал изучать записную книжку.

Меламед, учитель идиша, был не столь образован, как раввин. Простой ремесленник, он вбивал основы языка в головы непослушных мальчишек. Однако Билла он обучал не идишу — парень учился читать по-английски, так как был неграмотен и, будучи евреем, стыдился этого.

Долгое время Билл не знал, что он еврей. Он вообще не знал, кто он и откуда. Вырос среди ирландских семей в Ламбете, в школу не ходил, слонялся по улице и научился лишь драться и обманывать. Когда ему исполнилось тринадцать, жизнь круто переменилась — его взял помогать по хозяйству Рейбен Леви, портной с Уолнат-Три-уок. Билл влюбился в его дочь Ребекку, скорее даже не в нее, а в богатую, сытую и красивую жизнь семьи портного со всеми ее обычаями и традициями. Ему нравилось так жить, он хотел роскоши и всеми силами старался приобщиться к ней.

Всем было ясно, что Билл еврей. Он совсем не был похож на ирландца. Билл слышал, что для того, чтобы стать настоящим евреем, нужно совершить целый обряд, но сначала надо научиться читать и писать. Все евреи, которых он встречал, обладали одной общей чертой — они были хорошо образованны. Старый Рейбен Леви чуть что — сразу бросал работу и начинал упоенно спорить, делясь умными мыслями по поводу политики, религии, литературы, юриспруденции или чего-нибудь еще; и остальные евреи тоже спорили — простые работяги говорили, как царь Соломон. Малыш Мендел, должно быть, долго учился, думал Билл, уж по крайней мере грамоту знал. Поэтому и стал тем, кем стал.

Билл скрывал свое желание учиться до того, как познакомился с Голдбергом. Тот нашел старого бедного меламеда, мистера Кипниса, чьи нервы уже изрядно потрепали маленькие дети, и познакомил с ним Билла; и теперь парень занимался, как одержимый, уча азбуку и царапая буквы на грифельной доске, пока мистер Кипнис тайком отпивал из своей фляжки.

А в соседней комнате Дэн Голдберг бросил записную книжку в ящик, налил себе стакан бренди и достал свои записи, касающиеся очень необычного дела мистера Пэрриша: судебного процесса, в который была вовлечена женщина по фамилии Локхарт.

Глава пятая

Учебная стрельба

На следующее утро у Салли была назначена встреча с тремя клиентами, кроме того, ей надо было написать несколько писем, поэтому к своему поверенному она выбралась лишь днем.

Похоже, он был удивлен, увидев ее.

— У меня нет новостей, — сказал он. — Слушание дела назначено, как вы знаете, на четырнадцатое число следующего месяца — довольно скоро, но, может, это и к лучшему?

— Как к лучшему, мистер Эдкок? У нас совсем не остается времени!

— Времени на что? — Он развел руками. Она с трудом сдерживала негодование.

— Вы хотите сказать, что не намерены ничего делать? Господи боже мой, да что же…

— Наша позиция — Пэрриш ошибается, и никакого брака не было, — перебил Салли мистер Эдкок. — Это главное. Я уже обдумал ответы на все возможные вопросы в зале суда, если хотите, можем еще раз по ним пройтись, но, должен заметить, в три часа у меня еще один клиент…

— Мистер Эдкок, я видела метрическую книгу в Портсмуте. Ее подделали.

— Что?

Он внимательно выслушал все, что она ему рассказала. Нахмурился, поджал губы и в задумчивости постучал кончиками пальцев по столу.

— Сама книга была в порядке? Не показалось ли вам, что там вставлена лишняя страница, одна страница заменена другой или что-нибудь в этом роде?

— Как раз это я и пыталась выяснить. Нет, ничего такого я не заметила. Книга как книга. Там написано, что третьего января тысяча восемьсот семьдесят девятого года я вышла замуж, но я не выходила замуж, клянусь вам. Нужно найти мистера Бича, приходского священника, который сделал запись о моем бракосочетании. Если мы найдем его и он подтвердит, что ничего такого не было, все — дело закрыто. Мы победили.

Мистер Эдкок снисходительно улыбнулся.

— Жаль вас расстраивать, — сказал он, — но все не так просто. Ищите преподобного мистера Бича, если считаете нужным. Я могу нанять частного сыщика, конечно, это потребует дополнительных расходов. Но пастор Бич может подтвердить отнюдь не ваши показания. А ведь мы обсудили лишь один пункт прошения. Там ведь еще упоминаются измена, злоупотребление спиртным, плохое обращение со слугами, растрата денег, невозможность воспитывать ребенка, жизнь с людьми спорных моральных качеств…

Эдкок снова развел руками. Пока он читал обвинения в ее адрес, Салли чувствовала будто уколы в сердце: она уже пару дней не видела этот документ и подзабыла, как он на нее действует.

Кто-то, верно, очень ее ненавидит, раз так с ней поступает. Когда подобные чувства испытывает к тебе человек, которого ты знаешь, это неприятно, но сознавать, что тебя ненавидит кто-то совершенно незнакомый, — неприятно вдвойне. Вновь это отвратительное чувство нахлынуло на Салли, оно лишало ее сил сопротивляться. Она даже не могла спорить с адвокатом. Вместо этого просто молча кивала, глядя в пол.

— Понимаю, — наконец сказала она. — Я хочу, чтобы вы наняли сыщика и отыскали мистера Бича. Единственно, что мне удалось разузнать, — это что он будто бы похитил из церкви серебро и сейчас, возможно, находится в тюрьме. Но это всего лишь слухи.

Эдкок выглядел встревоженным.

— Моя дорогая мисс Локхарт, я прошу вас, я вас умоляю не повторять того, что вы сейчас сказали. Понимаете ли, клевета — уголовно наказуемое деяние, и не хватало еще, чтобы вас в ней обвинили.

— Хорошо, но вы расскажете об этом сыщику?

— Я дам ему всю необходимую информацию. Также можно разузнать кое-что и про самого мистера Пэрриша, если пожелаете. Его дела, происхождение, а? Это может нам пригодиться.

Салли, воодушевленная тем, что услышала наконец от Эдкока что-то дельное, согласилась. Потом добавила:

— Мистер Эдкок, а что, если все пойдет совсем не так, как мы хотим? Что будет в худшем случае?

— О, не стоит об этом думать. Давайте не загадывать на будущее.

— Но я хочу знать. Могут ли они забрать Харриет, мою дочь, могут ли они забрать ее у меня?

— Если проситель выиграет дело, вы должны будете передать опеку над дочерью ее отц… мистеру Пэрришу. Но не будем…

— А если я откажусь?

— Это невыполнение постановления суда. Вас могут арестовать и посадить в тюрьму.

— Они что, силой заберут у меня Харриет?

— Мисс Локхарт, к чему сейчас все эти разговоры?

— Заберут? Силой?

— Ну, если по-другому не получится, да, так оно и случится. Но не надо думать о крайностях. Закон служит человеку, а не наоборот. Существует такая вещь, как компромисс… Все, что угодно, можно решить, обсудив…

— Как я могу договариваться с человеком, которого не знаю и который хочет забрать у меня ребенка? О каком компромиссе вы говорите? Какой тут может быть компромисс? Я не понимаю, мистер Эдкок. — Она подняла руку, дав понять, что не желает ничего слушать, и встала. — Ладно, простите, вы всего лишь отвечали на мой вопрос. Я, пожалуй, пойду. Наймите сыщика, это отличная мысль. Когда мне зайти в следующий раз?

— У нас есть две недели. Надо встретиться до слушаний… Давайте через неделю?

Салли казалось, что они должны видеться каждый день, что адвокат должен заниматься только ее делом и ничем более, но она лишь кивнула.

— А мой защитник в суде, мистер Коулмен? Когда я познакомлюсь с ним?

— Видите ли, он очень занятой человек. Не думаю, что он захочет тратить время на пустые формальности.

Салли, пораженная, снова опустилась на стул.

— Вы хотите сказать, он придет в суд, даже ни разу не выслушав меня?

— Я ваш поверенный, мисс Локхарт. Я выслушиваю вас, а потом инструктирую его. У него будут все необходимые документы, поверьте мне. Я могу договориться о встрече, если вы настаиваете, но уверяю вас, мистер Коулмен — королевский адвокат, он очень компетентен и опытен. Лучше вам и не найти.

— Я очень рада. Но все равно очень хотела бы с ним встретиться. Вы можете это устроить?

— Я постараюсь. Хотя, как я уже сказал, у него очень мало свободного времени.

Салли покидала адвокатскую контору с тяжелым сердцем. Она решила попрощаться с мистером Байуотером, старым клерком, однако он и сам ее ждал.

— У меня для вас кое-что есть. — Байуотер достал листок из кармана жилетки. — Я тут поговорил со своим знакомым, он работал клерком у адвокатов мистера Пэрриша. Попросил его разведать, что да как. Конечно, он уже давно не знает, какие дела ведет эта адвокатская фирма, но фамилию Пэрриш он вспомнил. Вроде три-четыре года назад состоялись судебные слушания, обвинялся человек с Блэкмур-стрит…

— У него там контора!

— Погодите, — прервал он строго, — сейчас я до этого дойду. Их подзащитный, Белкович, обвинялся в противозаконных действиях, что-то там было связано с его бизнесом. Если хотите, просмотрите бумаги, там все написано. Так вот, суд он проиграл, подал апелляцию и опять проиграл. Это то, что на поверхности. В действительности же он не совершал ничего противоправного, но это выяснилось много позже, во время слушаний по совершенно другому делу. Но было уже поздно. Белкович утопился. Истца — того, кто начал против него дело, — зовут Ли. Позже, когда бизнес Белковича распродавался, он купил его и назначил Пэрриша управляющим. Сменил название. Все законно, не подкопаешься. Так вот, оказывается, Пэрриш — вовсе не босс. Главный там Ли. Я про него ничего не знаю. Мой знакомый говорит, что в деле фигурировал какой-то адрес в Спайталфилдс. Вроде французское название, но вспомнить точно он не смог. Какая-то площадь, начинается на «Ф». Вот, держите.

Он протянул Салли листок бумаги с адресом, выведенным аккуратным почерком.

— Без номера, — добавил Байуотер.

— Это адрес мистера Ли? Или ваш друг не уверен?

— Он не может вспомнить. Все, что он знает, — это как-то связано с делом «Ли против Белковича».

— Белкович… Он был евреем, этот человек?

— Не знаю. Видимо, да, но я не уверен. Это имеет значение?

— Нет, наверное, нет. Просто интересно. Большое спасибо, мистер Байуотер. И поблагодарите от меня вашего знакомого. Вы расскажете об этом мистеру Эдкоку?

— Как скажете, мисс. Думаю, вреда от этого не будет.

Однако по его тону было понятно, что и никакой пользы не будет тоже. Салли поблагодарила старого клерка, попрощалась и вышла.

Всего пара слов на листке бумаги, имевших весьма отдаленное отношение к ее делу, вряд ли стоит туда ехать. День клонился к вечеру, и Салли не хотела возвращаться домой затемно. Идя по Мидл-Темпл-лейн в сторону Флит-стрит, она поймала себя на том, что беспрестанно зевает, на нее навалилась дикая усталость. Ей хотелось лишь спать, но спать было нельзя, потому что вокруг нее кто-то расставлял ловушки, раскидывал сети, готовил яд. Она должна быть собранной и энергичной, она обязана избавиться от этих вздорных обвинений, как смахивают с плеча паутину. Хотя все это было не важно. Этот Пэрриш, должно быть, просто сумасшедший.

Она выпрямилась, повыше подняла голову, пошире открыла глаза, пытаясь сбросить с себя сковывавшие ее путы сна. Раньше она и не представляла, как, оказывается, устаешь, когда нервничаешь.

Она свернула на Флит-стрит, остановилась возле газетного киоска и купила последние выпуски «Иллюстрейтед Лондон ньюз» и «Джуиш кроникл». Ей захотелось теперь почитать о событиях в России. Производителя оружия Акселя Беллмана, который был повинен в смерти Фредерика, финансировали русские, с тех пор Салли начала интересоваться этой страной.

Фредерик…

Порой, когда она совсем не ожидала, у нее появлялось навязчивое ощущение, что он рядом, что стоит ей лишь повернуть голову, и она увидит его. Салли была абсолютно в этом уверена. Ей не мерещилось — он действительно был рядом.

Сейчас, у газетного киоска, у нее опять появилось это чувство, такое острое, что она ахнула, лицо ее осветилось счастьем, а губы уже начали произносить: «Фред…»

Но за спиной никого не было. Туманный серый день, разглядывающий ее прохожий в черном пальто, толпы людей на Флит-стрит. Фредерика не было.

Но ощущение его присутствия исчезло не сразу. Это чувство счастья до сих пор освещало все вокруг Салли, как вспышка магния в фотокамере Вебстера надолго оставляла след на сетчатке глаза.

Она сунула газеты под мышку и направилась к станции, чтобы ехать домой.

В тот вечер Сара-Джейн уехала в Твикенхем навестить свою замужнюю сестру. Салли осталась одна и стала по непонятной даже ей причине прибираться в комнате для завтраков.

Эта комната была центром дома, где все сидели по вечерам, работали, читали и разговаривали, где трапезничали, за исключением тех редких случаев, когда приходили гости и все перебирались в столовую. Комната была самой большой в доме, из нее через балконные двери можно было выйти на веранду, откуда открывался вид на сад. Комната для завтраков была и студией, и гостиной, и библиотекой. Не была она разве что лабораторией. Вебстер Гарланд увлекался химическими опытами, и старая кухня на Бёртон-стрит в Блумсбери, служившая им гостиной, пока они там жили, частенько наполнялась дымом и неприятными запахами; но во Фруктовом доме Салли пресекла всяческие попытки проводить опыты в комнате для завтраков.

Сначала она зажгла газовые лампы и навела порядок на большом столе, убрала с него атлас, по которому следила за передвижением по Южной Америке Вебстера и Джима, и отнесла все свои бумаги в небольшое бюро из ореха. На столе также стояла ваза с цветами, которые принесла ей Маргарет; Салли поставила ее на каминную полку, рядом с деревянными часами, что она привезла годом раньше из Швейцарии. Потом убрала книги — две небольшие стопки. Вообще книги были разбросаны по всей комнате, но эти две стопки лежали так, как их оставили Вебстер с Джимом: в одной из них находились учебник по физике, чьи-то путевые заметки о путешествии по Боливии на немецком языке, с заложенным в книге пером, и немецкий словарь, из которого торчал клочок лакмусовой бумаги. Салли положила книги на маленькую вращающуюся полку возле кресла Вебстера. В стопке Джима были в основном романы ужасов, мрачные триллеры с названиями вроде: «Ущелье скелетов» и «Призрак Нэд». Салли улыбнулась, вспомнив, как гордился Джим, когда издали его первую книгу. В стопке также лежали «Большие надежды» и «Квитанция после смерти». Она поставила их на полку, что тянулась вдоль всей стены, а затем сняла картину, стоявшую на мольберте у двери.

Вебстер приобрел ее незадолго до своего отъезда и не успел купить к ней раму. Это был небольшой, написанный маслом этюд импрессиониста Камиля Писарро: весеннее утро, солнце освещает загородную дорогу. Этот свет был таким свежим и бодрящим, что казалось, ты чувствуешь дуновение ветра, несущего эти свинцовые белила по голубому небу. Вебстер начал покупать импрессионистов еще на их первых выставках, лет пять-шесть назад, в их экспериментах со светом он видел собственные искания, попытки остановить время с помощью фотографии.

Что ж, Писарро придется подождать без рамы до возвращения Вебстера. Салли сначала сказала, что сама займется картиной, но сейчас ей было явно не до нее. Она отнесла полотно к нему в кабинет, потом сложила мольберт и убрала его.

Стереоскоп с подставкой из красного дерева на буфете и коробка с фотографиями…

Так начиналась фирма «Гарланд и Локхарт». Она убедила Фредерика сделать серию комических снимков, которые можно было смотреть через стереоскоп, такие маленькие волшебные картинки, дававшие магическое ощущение трехмерного изображения. Стереографии так хорошо продавались, что они начали снимать все больше и открыли свое дело. Вот они все: сцены из Шекспира, замки Великобритании, закоулки старого Лондона… И самые первые: Джим в роли Давида с огромной головой Голиафа из папье-маше в руках; сама Салли, переодетая кухаркой, которая обнаруживает, что в буфете полно черных тараканов, каждый размером с гуся; девочка Аделаида, которую они вытащили из мрачной ночлежки в Уоппинге, сидит на коленке у помощника Фредерика, Тремблера Моллоя — иллюстрация к сентиментальной песенке… Аделаида исчезла. Наверное, сейчас она где-то в Лондоне, они так и не видели девочку с тех пор. Город проглотил ее в одно мгновенье.

Эти снимки словно вернули Салли в прошлое, и она заметила, что с трудом сдерживает слезы. Она сложила фотографии обратно в коробку, закрыла крышкой и спрятала вместе со стереоскопом в шкаф.

Игрушки Харриет… Можно было искать по всей комнате, и обязательно какая-нибудь находилась под креслом или за подушкой. Салли нашла один из кубиков дочери под диваном. Позже она отнесет его наверх.

Салли взяла в руки портрет Фредерика. Он стоял на пианино в серебряной рамке: это была фотография в полный рост, на которой Фредерик был изображен не одетым с иголочки, как это обычно бывает на официальных портретах, а в повседневной одежде, каким его и запомнила Салли. У него были взъерошенные волосы и улыбающиеся глаза. Это единственный снимок Фредерика, который был у Салли. Его сделал Чарльз Бертрам — помощник Вебстера, он сейчас также находился в Южной Америке. Чарльз был хорошим человеком — добрым и мягким, год назад он сделал Салли предложение, и она очень переживала, что своим отказом может причинить ему боль.

Ей в голову пришла мысль. А если бы она вышла замуж за Чарльза, как поступил бы Пэрриш? Ведь он задумал все это уже давно. Оспорил бы он этот брак сразу же или подождал, чтобы потом обвинить ее в двоемужии?

Все это казалось бы отвратительным, но Чарльз бы ей поверил. И мистер Темпл был еще жив. Пусть Пэрриш и заявил бы, что Харриет — его дочь, тогда Салли было бы гораздо проще бороться с ним.

Но она отвергла предложение Чарльза, и не стоит об этом жалеть. Будь что будет.

Салли взяла фотографию, кубик Харриет, еще кое-какие вещи и отнесла в свою спальню. Затем достала из шкафа кожаный саквояж, спустилась вниз и заглянула на кухню, где с кошкой на коленях читала газету кухарка миссис Перкинс.

— Здравствуйте, мисс, — сказала она. — Элли говорила, вы спрашивали о точильщике?

— Да. Думаю, он не тот, за кого себя выдает. Вряд ли он придет еще раз, но если все же появится, я хотела бы его застать — так, чтобы он не знал, что встретит меня. Миссис Перкинс, я зашла сказать, что пойду немного постреляю, так что не пугайтесь.

— Хорошо, мисс. Спасибо, что предупредили. В уже прибранной комнате Салли поставила у дальней стены большой тяжелый щит, накрытый зеленым полотном.

Она сняла ткань. Щит был сделан из мягкой древесины и весь испещрен отверстиями от пуль. Салли приколола к нему бумажную мишень, направила на него лампу, а потом открыла саквояж, который принесла из спальни.

В нем лежал ее учебный пистолет: однозарядная французская модель, сделанная Флобером. Пистолет был отлично пристрелян, Салли часто с ним упражнялась, когда они соревновались в стрельбе с Джимом и Чарльзом. Она всегда побеждала их, но вот с Вебстером сравниться не могла, хотя до того, как она научила его стрелять, он и оружия-то в руках не держал. У него оказалась твердая рука и острый глаз. В то время стрельба была очень популярна, легкие пистолеты назывались салонными, поскольку именно там обычно происходили соревнования в меткости. Хороший пистолет, как ее «Флобер», бил точно на расстояние до десяти метров, что от него и требовалось, к тому же практически не издавал шума.

Салли отодвинула в сторону кресло, зарядила пистолет и выстрелила. Плохо, пуля ушла левее. Но ничего страшного — стрелять она умела, к тому же в ее распоряжении было много времени на тренировку.

Она практиковалась около получаса, расстреляв коробку из пятидесяти патронов и делая перерывы, чтобы почистить оружие и повесить новую мишень. Когда она закончила, ее настроение заметно улучшилось. Последние пули легли кучно вокруг центра мишени — Салли наконец поймала свой ритм, с помощью которого достигала полной сосредоточенности.

Перед тем как снять мишень и убрать щит на место, она решила испробовать свое новое приобретение — «Британский Бульдог».

Смотрелся он неуклюже, вовсе не так элегантно, как удлиненный «Флобер». Она зарядила патрон, крепко сжала рукоятку, готовясь к отдаче, и прицелилась пониже, как советовал продавец в оружейной лавке.

Когда раздался выстрел, от грохота в комнате даже задрожали оконные стекла. Руку подбросило так, будто ее лягнула лошадь, — слава богу, Салли привыкла к отдаче. А щит, который до этого принял в себя пятьдесят пуль и даже не сдвинулся с места, сейчас отлетел к стене, и глубокая трещина расколола его сверху донизу.

Пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь дым, наполнивший комнату, Салли положила револьвер и, тряся рукой, направилась к щиту. Пуля пробила его насквозь и застряла в стене. «Почти в центр», — подумала она, поставила щит и убрала револьвер. Салли поняла, что новое оружие способно нанести ощутимый вред; правда, если держать его одной рукой, то вред можно нанести себе. Действуя необдуманно, можно сломать кисть.

Салли вновь навела порядок, открыла окно, чтобы свежий осенний воздух проветрил комнату от гари, и накрыла щит полотном. Затем взяла из коробки одну из сигарет Джима и села покурить, что иногда себе позволяла. «Один дым сейчас рассеется, зато появится другой», — усмехнулась она.

Салли быстро пробежала взглядом купленные газеты. В «Иллюстрейтед Лондон ньюз» о России ничего не было, но в «Джуиш кроникл», к своему удивлению, она обнаружила статью Дэниела Голдберга. А удивлена она была, потому что считала издателей «Джуиш кроникл» не особенными приверженцами социализма, а Голдберг представлялся ей неким агитатором или демагогом. Но эта статья была вполне здравой и разумной. Журналист предлагал рассматривать проблему еврейских иммигрантов как серьезный социальный вопрос, включая отношение мужчин и женщин друг к другу, а также их отношение к средствам производства и торговле.

Статья была хорошо написана. Голдберг излагал свои мысли просто, но в то же время убедительно, и Салли заметила, что невольно проникается его доводами.

Последний абзац гласил:

Однако существует бремя, которое евреи вынуждены нести на своих плечах лишь потому, что они евреи, и от которого освобождены другие рабочие. Я говорю о заботах мистера Арнольда Фокса. Этот господин в пылу своего антисемитского рвения собирает то, что с любовью называет информацией о притоке большого количества евреев из России. Он, бесспорно, будет использовать любые факты, которыми изобилует его воображение, дабы дискредитировать всех евреев в глазах англичан, и мы, конечно же, должны постараться не снабжать его боеприпасами, которые он впоследствии обратит против нас. Предвижу, как владельцы еврейских потогонных предприятий, которые читают «Кроникл», немедленно утроят жалованье своим работникам и наполовину уменьшат количество рабочих часов с целью досадить мистеру Фоксу. Вот онасила прессы.

Салли улыбнулась и отложила газету. Она мало знала о потогонной системе труда — практике найма бедняков на вредное производство за нищенское жалованье; было ли это портняжное дело? Мебельное дело? Сапожное дело? Это отвратительный бизнес, но ясно, что происходил он не только из-за злого умысла и алчности владельцев этих предприятий, как предполагал Голдберг.

Салли взглянула на часы — они показывали пол-одиннадцатого. Она не устала, но решила отправиться в постель. Почитать какую-нибудь ерунду.

Она встала и открыла форточку — запах пороха все еще висел в воздухе.

Когда она раздвигала шторы, то услышала звон разбиваемого стекла.

Он донесся слева, где под стеклянной крышей у стены стояла камера на рельсах, оставленная Вебстером.

Салли ничего не увидела в окно, лишь отражение света комнаты, поэтому она вплотную приблизилась к стеклу и задернула за спиной занавески. Она снова услышала звон, и когда ее глаза привыкли к тусклому свету, пробивавшемуся из-за облаков, Салли разглядела фигуру — мальчика или подростка, прижавшуюся к стене над навесом. Тень подняла руку, будто собираясь бросить камень.

Рука распрямилась, и Салли услышала, как дождь осколков пролился на деревянный пол, а затем уловила высокий, почти детский смех. Парень поднял лицо к небу и боком прокрался вдоль стены к следующему оконному проему.

Салли схватила лампу, распахнула балконную дверь и закричала:

— Прекратите! Немедленно прекратите! Раздался громкий смех, и парень швырнул еще один камень. Затем взял палку и, словно одержимый, стал бить по стеклу, которое разлеталось мелкими осколками во все стороны.

Салли выбежала на веранду и по ступенькам спустилась на сырую лужайку, держа лампу высоко над головой.

— Прекратите! — кричала она. — Немедленно прекратите!

Подросток выпрямился, все еще хохоча, и побежал вдоль стены. Салли охватило неприятное чувство: в его смехе было что-то отвратительное. Парень походил либо на безумца, либо на демона или злого духа. «Нет, — подумала она. — Что за глупости». Но от этой скачущей, безликой фигуры исходило нечто злое, нехорошее, и Салли невольно охватил страх.

Пистолет.

Она может добежать до него, зарядить и…

Салли уже решила бежать в дом, как вдруг оттуда донесся крик.

Кричала Сара-Джейн…

Салли повернулась, и в это время снова раздался крик — на сей раз это был голос Элли. Затем где-то в доме хлопнула дверь.

Салли забыла о парне с камнями и мигом распахнула дверь в холл.

Элли, всхлипывая, спускалась по лестнице. Ковер на полу был скомкан, и на нем валялись осколки то ли чашки, то ли тарелки.

— Элли, в чем дело?

Салли опустилась рядом, поставив лампу, которую все еще держала в руке, на стойку.

— Там, наверху, мисс… — заикаясь пробормотала Элли, глядя наверх.

Убедившись, что с горничной все в порядке и вспомнив крик Сары-Джейн, Салли бросилась вверх по лестнице. В коридоре было темно, но благодаря тусклому свету снизу она увидела, что все двери закрыты.

— Сара-Джейн! — позвала она дрожащим голосом. — Сара-Джейн!

Лишь тишина и холодок ужаса, бегущий по спине.

Затем в конце коридора тихо отворилась дверь в комнату Харриет, и оттуда вышла Сара-Джейн.

Они бросились друг к другу.

— В чем дело? Что с ней? Что случилось?

— Да… да… с ней все в порядке… она спит. Ничего страшного. Боже, я так испугалась…

Сара-Джейн была в плаще и чепчике. Руки у нее были холодные.

— Что случилось? — переспросила Салли. Они говорили напряженным шепотом.

— Я как раз входила в ворота и взглянула на окно Харриет, не знаю почему, и… о, это было так ужасно, я увидела там лицо, мужское лицо, тогда я и закричала… Я бросилась к ней, а Элли выходила из кухни, я побежала наверх… и он стоял там… потом пронесся мимо меня, и вроде я снова закричала. А затем раздался звон снизу, — он столкнулся с Элли. А я побежала к Харриет…

— Он был у нее в комнате? — ужаснулась Салли.

Элли, трясясь от страха, поднималась по лестнице с лампой в руке.

— С ней все в порядке, мисс? — спросила она с лестницы. — Он налетел на меня, и я упала. Он выбежал за дверь и…

Салли зашла к Харриет. Элли стояла с лампой в дверном проеме, а Салли склонилась над кроваткой дочери. Девочка спала так тихо и спокойно, будто ничего и не случилось. Можно было расслышать ее мерное дыхание; вокруг стояла тишина. Звон бьющихся стекол прекратился.

Сара-Джейн выглянула в окно.

— Он убежал, — прошептала она.

Салли присела возле кровати, погладила Харриет по лицу, прикрыла ручку, высунувшуюся из-под одеяла.

— Похоже, все в порядке. Элли, закрой, пожалуйста, все двери и балконы и проверь окна. Он тебя ударил, когда сбил с ног?

— Нет, мисс, просто я перепугалась. Пойду проверю двери, мисс. А потом посмотрю, как там кухарка. Наверное, она вообще ничего не слышала…

Элли спустилась вниз, оставив лампу Саре-Джейн.

— Обратиться в полицию?

— Да, только утром. Я не пойду сейчас туда, в темноте, и вы тоже. Мы запремся, больше сюда никто не проникнет.

Салли взяла лампу у Сары-Джейн и решила, что нужно зарядить пистолет. Подумаешь, отдача… Няня посмотрела на пол, затем приподняла покрывало и заглянула под кровать.

— Что ты ищешь? — спросила Салли.

— Медвежонка нигде нет. Вы ведь знаете, как Харриет не любит, если его нет рядом…

— Наверное, он у нее под одеялом, — сказала Салли, подождав, пока Сара-Джейн встанет с пола. — Завтра найдем.

Глава шестая

Мидл-темпл-лейн

Однако назавтра медвежонка не нашли. Харриет хватилась его, проснувшись в семь утра, и перерыла всю комнату, заглянув под кровать, подняв уголки ковра, вынув все свои кубики из коробки и разбудив маму. Салли без особого желания присоединилась к поискам, но даже к завтраку медвежонка все еще не отыскали, и Салли сказала Харриет, что, возможно, тот впал в зимнюю спячку. Девочке понравилось это слово, но она обиделась на своего друга за то, что он ушел не попрощавшись.

Салли ничего не могла понять. Зачем они забрали плюшевого мишку? Конечно, под «они» она подразумевала Пэрриша. Намеревались ли эти люди похитить Харриет, но в последний момент растерялись? Но зачем, если скоро суд и у Пэрриша будет законный шанс получить ее?

Все это никак не укладывалось у нее в голове и от этого казалось еще более странным. Покончив с завтраком, Салли отправилась к стекольщику на Черч-стрит, чтобы договориться насчет разбитых стекол, затем заглянула к слесарю, чтобы он поменял все замки в ее доме и поставил щеколды на окна, и только потом пошла в полицию.

Там все записали, и сержант пообещал, что в ближайшее время навестит ее с констеблем и они посмотрят, что к чему. Его тон изменился, как только он понял, что Салли, одинокая женщина, говорит о своем ребенке. Он не сказал, что она сама навлекла на себя неприятности, но всячески намекал на это. Салли покинула участок в полном унынии.

У нее было много работы. Ей очень хотелось провести весь день с Харриет, но ведь нужно было повидать клиентов, им было назначено, и Салли не могла переложить все дела на плечи Маргарет. К тому же адвокат наверняка будет стоить дорого, да и вставить новые стекла и позаботиться о безопасности дома — тоже немало. Если она сейчас не подзаработает, их размеренной жизни придет конец.

Поэтому она поторопилась в Сити, чтобы как можно скорее разобраться с делами, а затем выкроить часок, чтобы взглянуть на дом в Клэпхеме, где, по утверждению Пэрриша, они жили, будучи супругами.

Телеграф-роуд была обычной улицей — как и везде, на ней стояли одинаковые домики с террасами. Подобные улицы повсюду встречались в пригородах, даже у самых границ страны, поскольку города потихоньку разрастались вширь. Клерки, мелкие бизнесмены, владельцы магазинов — вот кто жил здесь. Салли ожидала, что комиссионер должен быть человеком с чувством стиля, но, возможно, он был начинающим комиссионером… Похоже, в доме никого не было, и ей ужасно захотелось позвонить в дверь, просто посмотреть, что будет.

Она колебалась. Ну а зачем же еще она сюда пришла?

Она вошла в калитку, которая находилась всего в паре шагов от входной двери, и дернула за колокольчик. Он громко зазвенел в маленькой прихожей. Ответа не последовало, и она с облегчением позвонила еще раз; но как раз в тот момент, когда Салли собиралась развернуться и уйти, она услышала шаги.

Дверь открыла женщина средних лет в фартуке и чепчике.

— Мистер Пэрриш дома? — спросила Салли.

— Нет. А вы, должно быть, миссис Пэрриш? Ее лицо не излучало дружелюбия, как и тон, которым она говорила.

— Конечно, нет, — ответила Салли. — А когда он вернется?

— Не могу вам точно сказать.

— Он сейчас на работе?

— Возможно.

— Могу я спросить: вы давно у него работаете?

— Достаточно давно, чтобы обо всем знать. Не беспокойтесь, я сообщу о вашем визите мистеру Пэрришу.

Она начала закрывать дверь.

— Нет… погодите… пожалуйста, как вас зовут? — спросила Салли, удерживая рукой дверь.

В ответ ее лишь смерили презрительным взглядом, и дверь захлопнулась перед ее носом. Салли вздохнула. Она вышла из маленького садика и, не останавливаясь, чтобы не передумать, пошла к следующему дому и постучалась. Ей почти сразу открыли; Салли даже не успела заметить, как колыхнулись тюлевые занавесочки на двери.

— Я вас слушаю, — сказала служанка.

— Госпожа дома?

— Сейчас посмотрю, мэм. Как мне вас представить?

— Моя фамилия Локхарт.

Менее чем через пятнадцать секунд на пороге появилась женщина лет сорока, на ее лице было написано любопытство.

— Простите, что отвлекаю вас, — начала Салли, — но ваш сосед, мистер Пэрриш… вы его знаете?

— Мистера Пэрриша — как же, да. А что? Кто вы?

— Мне нужно найти его. Это по… семейным делам, — сымпровизировала она; надо было заранее приготовить историю.

Внезапно лицо женщины приняло серьезное выражение.

— Вы его жена, не так ли? — спросила она. — Я все о вас знаю. Это просто позор, если вас интересует мое мнение. Вам должно быть стыдно. Он хороший человек, ваш муж. Но вы… Мне нечего вам сказать.

И во второй раз за последние пять минут перед ней с силой захлопнулась дверь.

Перенести все это было непросто, непросто пожать плечами и уйти, не принимая слова женщины близко к сердцу. Другие люди — возможно, много людей — верили этой лжи, они смотрели на нее и видели женщину, которая бросила семью, видели разрушительницу домашнего очага.

Пока Салли брела по улице, ничего не видя перед собой, ее занимала только одна мысль: на сколько ей хватит веры в себя? В какой-то момент это станет невыносимым, возможно, она даже поймет, что все это время заблуждалась — конечно, она была за ним замужем. И зачем только она все отрицала? Просто ей было стыдно. И все, что ей останется, — это бороться за свою Харриет…

Нет! Не бывать этому. Ты ведь знаешь, что произошло, правда?

Но была запись в метрической книге, и…

Тем временем Салли оказалась возле церкви, по стилю и эпохе напоминавшей церковь Святого Фомы в Портсмуте: скучное здание в скучном месте, и построено оно было, видимо, только потому, что надо было как-то заполнить пространство. Сама не зная зачем, Салли вошла внутрь и увидела трех женщин, которые украшали помещение цветами, и пожилого мужчину в темном одеянии, стиравшего пыль с молитвенников.

Она подошла к нему и тихо спросила:

— Простите, кто настоятель этого прихода?

— Здесь у нас викарий, а не настоятель, мисс, — ответил он. — Мистера Хардинга сейчас нет. Он вернется в субботу. Чем я могу вам помочь? Я церковный служитель, меня зовут Уоткинс.

— Я хочу найти кого-нибудь, кто знает мистера Пэрриша, — сказала Салли.

Выражение его лица изменилось:

— Вы имеете в виду мистера Артура Пэрриша? Церковного старосту?

— Он церковный староста? Я не знала. Но его так зовут, да.

— Что ж… его здесь, конечно же, знают многие, мисс. Вам дать его адрес?

— Нет. Адрес мне, по правде говоря, не нужен…

Салли, должно быть, выглядела подавленной, потому что мужчина сказал:

— Не хотите пройти в ризницу, мисс? Я налью вам воды.

Салли последовала за ним. В небольшой, тускло освещенной комнате, где висели одежды хористов, был такой же несвежий, затхлый воздух, как и в церкви Портсмута, — он опять заставил ее подумать о том, что она, наверное, все забыла, что прошлое повторяется, как когда смотришь на старые фотографии, по крайней мере, очень похоже на то.

Через минуту мистер Уоткинс вернулся со стаканом воды. Предварительно осмотревшись по сторонам, он аккуратно прикрыл дверь.

— Что вы хотели узнать, мисс? — спросил он, протягивая ей воду.

— Спасибо. Это трудно объяснить. Я хочу разузнать что-нибудь о мистере Пэррише. Он… его здесь уважают?

— Думаю, можно так сказать, — ответил мистер Уоткинс. — Прилежно исполняет свои обязанности церковного старосты. Регулярно посещает церковь. Делает щедрые пожертвования. Намедни принес хористам корзину апельсинов. Хороший человек. Больше мне сказать нечего, мисс.

— А у него есть семья?

Он замолчал, оценивающе поглядывая на нее. Салли терпеливо дожидалась ответа.

— Я слышал, миссис Пэрриш существует, — наконец ответил он.

— Вы ее видели?

— Нет. Могу я поинтересоваться, почему вы спрашиваете, мисс? Понимаете ли, я не уверен, что поступаю правильно, рассказывая вам все это. Мне было бы гораздо легче, знай я, что вам нужно.

— Конечно. Все очень просто. Мистер Пэрриш утверждает, что женат на мне, в то же время я знаю, что это не так. Я с ним не знакома. Его соседи не захотели со мной разговаривать, и я подумала… Я подумала, что, может, здесь мне что-нибудь расскажут.

Он закивал.

— Понимаю. Что ж, довольно необычная ситуация, скажу я вам. Не знаю, поможет ли вам викарий… Он на дружеской ноге с мистером Пэрришем. Частенько подшучивает над ним. Говорит: весь мой приход — это мистер Пэрриш. На прошлой неделе сказал: мой приход без мистера Пэрриша приходит в упадок. А те апельсины, что он принес, викарий назвал пэрришскими фруктами. Они долго смеялись вместе. Викарию нравится так шутить. Они с Пэрришем друзья.

— Значит, он мне не поможет, — сказала Салли. — Теперь я это понимаю. И давно мистер Пэрриш церковный староста?

— Дайте-ка подумать. Он приехал сюда два года назад, откуда-то с южного побережья, если я не путаю…

— Из Портсмута.

— Точно. И сразу же познакомился с викарием. Человек он решительный, можно так сказать, быстро налаживает со всеми хорошие отношения. Вроде у него даже было рекомендательное письмо, так мне сам викарий сказал. Он любит всякие такие бумажки, наш викарий. Интересно…

Он взглянул на старенькое бюро в углу. Затем собрался с мыслями.

— Послушайте, я сделаю кое-что, чего не должен делать, — сказал служитель. — Единственно потому, что не люблю мистера Пэрриша. Я не должен так говорить, понимаю, мой христианский долг — уважать каждого, но ничего не могу с собой поделать. Не доверяю я ему, и все тут.

Он достал связку ключей на цепочке и отпер бюро. Просмотрел пыльную пачку бумаг, а затем протянул Салли письмо.

— Какой же здесь кавардак, — заметил служитель. — Он хороший человек, наш викарий, добросердечный, веселый, если позволите, но слишком уж доверчивый. И надо бы ему поручить кому-нибудь навести здесь порядок. Но не мне же его учить, понимаете?

Салли увидела подпись и села. Отправителем был преподобный мистер Бич. Письмо гласило:

Дорогой мистер Хардинг!

С радостью пишу Вам, чтобы представить и порекомендовать мистера Артура Пэрриша.

Он был одним из моих прихожан пять лет, в течение которых не только исправно посещал все богослужения, но и проявил немало выдающихся личных качеств.

Насколько я знаю, теперь он будет жить в Вашем городке, и хочу заверить Вас, что в его лице Вы найдете истинного христианина и трудолюбивого друга.

Искренне Ваш,

Джервас Дэвидсон Бич.

Письмо было датировано 14 июля 1879 года — через полгода после того, как в метрической книге появилась злосчастная запись, а в портсмутской церкви сменился священник. Адрес отправителя еле пропечатался на дешевой бумаге. Салли прочитала: церковь Святого Ансельма, Тэверхем-уок, Норвич.

Сердце Салли радостно екнуло.

— Огромное вам спасибо, — сказала она. — Вы не представляете, как вы мне помогли… А вы не знаете, это обычная практика среди священников писать такие письма?

— Я всего лишь церковный служитель, поэтому не могу сказать, мисс, — ответил он. — Просто, как я уже говорил, мистер Хардинг очень открытый и доверчивый человек. Я о письме и не догадывался, пока он мне его не показал. Так что, думаю, это не очень-то распространено.

Салли еще раз прочитала послание. Почерк был неразборчивым, детским, временами каким-то корявым, будто в то время мистер Бич был болен или слаб. Как бы то ни было, теперь у нее есть адрес — ради этого стоило проделать такую дорогу.

— Спасибо, мистер Уоткинс, — сказала она, вставая. — Вы мне очень помогли. Этот мистер Бич, — священник, сделавший в метрической книге запись о моем несуществующем браке с мистером Пэрришем. И теперь я пытаюсь найти мистера Бича.

Пожилой церковный служитель выглянул из ризницы и снова закрыл дверь.

— Давайте я запишу ваш адрес, мисс, — предложил он. — На случай, если чего узнаю. Хотя вряд ли. Мистер Пэрриш здесь очень популярен, это точно, апельсины и всякое такое, со всеми приветлив, щедр. Но ведь вы знаете, как это бывает: кому-то доверяешь, а кому-то нет.

Салли задумалась, стоит ли материально поблагодарить церковного служителя, но решила пожертвовать немного приходу; и с адресом мистера Бича в сумочке отправилась домой, в Твикенхем.

Где застала гостью.

— Роза! Как я рада тебя видеть! Ты так быстро приехала…

— Я что, похожа на домоседку? Ты за кого меня принимаешь?

Роза была самым старинным ее другом, не считая Джима Тейлора. Она была сестрой Фредерика. Когда Салли познакомилась с ними, Роза была актрисой, к жуткому неудовольствию своих родителей. И она, и Фредерик стали большим разочарованием для отца; тот был епископом и братом Вебстера Гарланда, но у него не наблюдалось ни способностей, ни юмора, ни щедрости. Несмотря на просьбы, мольбы и слезы близких, он порвал всяческие контакты со своими детьми. Лишь когда Роза сама вышла замуж за священника и бросила сцену, он снова решил с ней знаться. Смерть Фредерика была для него чрезвычайно болезненным ударом, в этом нет сомнения, однако он сделал вид, будто ничего страшного не произошло. Салли знала, что Фредерик никогда не расскажет отцу о том, что он отец ее ребенка; хотя она думала, что Роза не скрыла сей факт от матери.

Муж Розы, преподобный Николас Бедвелл, был совершенно другим человеком. Он участвовал в одном из первых рискованных предприятий Салли, тогда и познакомился с Розой. В молодости занимался боксом; бесстрашный и дружелюбный, будучи священником, он переживал, что Салли родила ребенка вне брака, но как человек понимал ее, и они с Розой безмерно любили Харриет. Из осторожности, когда Салли приезжала к ним, все называли ее миссис Локхарт. Она и вправду была вдовой, этот обман позволял им открыто дружить, хотя и Розу, и Салли это смущало.

У Николаса Бедвелла был приход в Оксфорде, и бросить его он не мог; но Роза приехала тут же, оставив двоих детей на попечение няни. Вместе с Салли они расположились в комнате для завтраков (в которой уже поработал слесарь), пили чай, и Салли рассказывала всю историю с того момента, как ей принесли прошение о разводе, до обнаружения адреса мистера Бича.

— Это самая нелепая история из всех, что я когда-либо слышала, — сказала Роза. — И она не должна сойти ему с рук. А что говорит твой поверенный? Ведь в суде этого Пэрриша просто поднимут на смех, правда?

— Хотела бы я, чтобы мой поверенный был настроен так же оптимистично, — ответила Салли. — Он серьезно готовится к защите… — Она взяла с чайного столика прошение. — Вся эта чушь о том, что я алкоголичка и так далее… Не думаю, что это имеет значение. Наверное, все же ему надо в первую очередь думать о самом факте моего мнимого замужества. Ведь у них нет доказательств, и дело просто развалится. Но он что-то темнит… Не знаю.

— Поменяй адвоката. Иди к кому-нибудь другому. Ради бога, найди компетентного человека.

— Я уверена в его компетентности. Он знает закон. И в последний раз, когда я к нему приходила, он сделал пару дельных предложений, — сказала Салли, а про себя подумала: «Но ведь это я поехала в Клэпхем и нашла адрес мистера Бича. И я обнаружила запись в метрической книге в Портсмуте. А что делает его дорогостоящий сыщик?»

На рыжих волосах Розы играли отблески огня в камине. Она хмурилась.

— Может, нам увезти Харриет в Коули? — спросила она, подразумевая свой дом в Оксфорде. — Ведь дело в ней, так? Этот человек хочет забрать Харриет, на тебя ему плевать; весь этот развод затеян лишь для того, чтобы заполучить ее.

— Тогда он ее и заполучит. Если ребенок незаконнорожденный, право на опеку получает мать. Но если родители женаты, тогда ребенка отдают отцу. Адвокат мне все объяснил. Да, конечно, дело в ней. Но надо бороться с Пэрришем законно. Я должна пройти через этот фарс, защищаться в суде, потому что, если этого не делать, его автоматически признают правым, и я потеряю дочь…

Неожиданно, в том числе и для себя самой, она расплакалась. Они были одни в комнате, Сара-Джейн купала Харриет. Роза сразу подошла к Салли, и та обняла ее так крепко, как не обнимала никого с тех пор, как погиб Фредерик.

— Я просто не понимаю — зачем! — начала она, немного успокоившись. Подруги сидели рядышком на старом диване. — Если бы я знала, я могла бы… Не знаю… Предложить ему что-нибудь, подкупить его, придумать что-нибудь, но из-за этого неведения мне так страшно… Это как сражаться с призраком или безумцем… Знать, что он вынашивал эти планы столько времени, еще когда не было никакой Харриет, что кто-то все эти годы следил за мной…

— Ты все проверила?

— Думаю, да… А что еще можно проверить?

— Сомерсет-Хаус. Там ведь есть все записи о рождениях и смертях. Значит, должна быть и запись о рождении Харриет.

Салли выпрямилась.

— Да! Конечно! Как же я упустила из вида?

— Но затем ее лицо вновь помрачнело, и она откинулась на спинку дивана. Роза еще никогда не видела Салли такой — обреченной, с безнадежностью в глазах.

— Он там наверняка все исправил, — сказала Салли. — Я все равно поеду и посмотрю, но заранее знаю, что найду.

— Нет, — ответила Роза. — Я поеду и посмотрю. Завтра же. Знаешь, если они задумали все это еще до рождения Харриет, то сама по себе она им не нужна. Они знают, что дочка — это твое самое уязвимое место.

Салли думала об этом. Она даже была готова поверить в правду такого предположения, но это не помогало ей понять, что происходит. Она взглянула на стену. Роза тоже подняла глаза и увидела отметину от пули, оставшуюся с прошлого вечера. Она вздернула брови.

— Да, — сказала Салли, — я купила еще один пистолет. Я думала…

— А я думала, с тебя хватит пистолетов, — ответила Роза. — После первого раза.

В первый раз Салли стреляла в Ай Линя — китайско-голландского пирата. Роза в тот момент находилась неподалеку, однако подоспела слишком поздно, чтобы предотвратить кровопролитие. Салли тогда выбросила пистолет, она надеялась, что больше никогда не возьмет в руки оружие.

— Но так… Так мне спокойнее… Нет, это неправда. Я очень зла, Роза. С пистолетом я могу… Ох, я знаю, все это неправильно. Но если для того, чтобы спасти Харриет, мне придется убить этого человека, я сделаю это не раздумывая. Я с радостью нажму на курок. Единственное, что сейчас не позволяет мне впадать в отчаяние, это мысль, что я могу это сделать. И что, теперь я не человек, а животное? Аморальная? Бесчеловечная? Неженственная? Мне плевать. Я не сдамся. Не буду сидеть и смотреть, как у меня забирают дочь. Я буду бороться законными способами, а потом, если придется…

Она сидела, сложив руки замком на коленях. Роза внимательно посмотрела на Салли и накрыла своей ладонью ее руки.

— Но кое-какие сдвиги есть, — сказала Салли. — Я нашла адрес мистера Бича.

— А я завтра найду запись о рождении Харриет, — подхватила Роза.

— Еще есть этот мистер Ли из Спайталфилдс. Он как-то со всем этим связан. Пойдем уложим Харриет спать, а потом поможешь мне написать письмо мистеру Бичу. Как ты думаешь, Ник знает, как искать загадочных священников?

На следующий день Роза отправилась в Сомерсет-Хаус и вернулась обратно озадаченная. Она заплатила пенни за копию свидетельства о рождении Харриет Розы Пэрриш, которая, как там было сказано, родилась 30 сентября 1879 года на Телеграф-роуд, в Клэпхеме. Имя ее отца — Артур Джеймс Пэрриш. Имя матери — Вероника Беатрис Пэрриш, в девичестве Локхарт. Записи о Харриет Розе Локхарт, родившейся в тот же день во Фруктовом доме, в Твикенхеме, не было и в помине.

— Я начинаю понимать, что ты имеешь в виду, — говорила Роза. — Все это ложь и подлог, но сколько же всего они должны были сделать!.. Мы им покажем. Вот увидишь, покажем.

Роза не сказала, но Салли и так знала: жаль, что она в свое время не крестила Харриет, потому что тогда осталось бы письменное свидетельство, которое можно было показать в суде. Впрочем, сейчас было уже поздно об этом думать.

Роза пробыла во Фруктовом доме два дня. Странные два дня; Салли знала, что над ее головой сгустились тучи и что рано или поздно разразится гроза, но здравый смысл и бодрость Розы не позволяли ей думать, что эта гроза каким-либо образом может причинить ей вред. Хотя она знала, что так оно и будет. Салли чувствовала, будто одна ее половинка находится в этом мире, а вторая — в каком-то другом, и это раздвоение ей очень не нравилось.

В день отъезда Розы пришел еще один документ. Салли открыла его и тут же бросилась на Мидл-Темпл-лейн.

— Это предписание, — просветил ее поверенный. — Господи, какая жалость. Что вы сделали, мисс Локхарт?

— Предписание… Что это?

— Это приказ суда, предписывающий вам воздержаться от… О господи боже… Вы ходили домой к мистеру Пэрришу?

— Да.

— И вы беспокоили… каким-либо образом, похоже, вы оскорбили соседей.

— Что? Я разговаривала с ней меньше минуты. Если уж на то пошло, так это она меня оскорбила. Да что это за предписание? Это значит, я не могу задавать людям вопросы? Да ради всего святого…

— Именно так. Это было очень неумно с вашей стороны, мисс Локхарт. Теперь мы оказались в гораздо более затруднительном положении…

— Ваш сыщик уже выяснил что-нибудь?

— Нет, пока нет.

— Господи, почему нет? У нас почти не осталось времени!

— Мисс Локхарт, попрошу вас не разговаривать со мной в таком тоне. Я знаю, что женщины по натуре более впечатлительны, чем мужчины, но я попросил бы вас держать себя в руках. Я еще не нанял сыщика.

Салли сжала кулаки, стараясь сохранять спокойствие.

— Но, мистер Эдкок, мы говорили об этом три дня назад. Объясните мне, почему вы до сих пор не сделали этого?

— Потому, что так надо. Я хочу быть уверенным, что на нас будет работать лучший сыщик. Я сам тут кое-что разыскал — не хотите взглянуть на показания, которые мне удалось получить? Мисс Локхарт, вы не должны терять веру в своего адвоката. Я понимаю, что у вас сейчас на душе, но ваше поведение не должно становиться навязчивым. И уж, конечно, не стоит предпринимать шагов, которые вы предприняли, и вести собственное расследование. Вы понимаете, насколько вы усложните задачу человеку, которого мы наймем? Еще до начала работы он столкнется с плохим впечатлением, которое вы оставили о себе у людей. А сейчас, когда мы получили это предписание, я вообще сомневаюсь, что у нас получится какое-либо частное расследование. Разве только, если быть осторожными и не идти напролом… Только будучи чрезвычайно предусмотрительными… Мисс Локхарт, боюсь, вы в некоторой степени навредили нашему делу. Другая сторона будет оспаривать, что…

Салли встала.

— Я пытаюсь понять, — перебила она адвоката. — Поверьте мне, мистер Эдкок, я пытаюсь понять, как это возможно, что у невиновной женщины хочет отнять ребенка совершенно незнакомый человек, а когда она начинает выяснять, в чем дело, ей присылают предписание из суда. Что это за закон такой, который не позволяет узнать, за что тебя преследуют? Вы можете себе представить, каково это?

Эдкок развел руками. Он хотел казаться мудрым, терпеливым и понимающим, на самом же деле выглядел слабым и беспомощным. Салли отвернулась и направилась к двери.

— Если я больше не пойду к нему, мне не будут ничего присылать из суда? — спросила она, взявшись за дверную ручку.

— Тут написано несколько пространно… Насколько я понимаю, вам нежелательно появляться у него дома и у соседей, к которым вы… м-м… заходили, и в других местах, где из-за вас могут возникнуть какие-либо проблемы… Возможно, это несколько неопределенно, думаю, решение можно оспорить. Если желаете, я могу…

— Нет, не теряйте попусту время. Вы уже договорились о встрече с мистером Коулменом? С моим защитником?

— Да, тут нам повезло. Мистер Коулмен примет вас семнадцатого числа в полшестого.

— Всего за один день?

— Да, за день до слушания дела. Я изложил ему вашу точку зрения на происходящие события. Он думает, что это вряд ли поможет, но любезно согласился выслушать ваши пожелания.

«Ну, это хотя бы что-то», — подумала Салли. Она уже была одержима этим делом. Оно настолько заполнило ее мысли, что она не могла думать о чем-либо другом больше нескольких минут. Поверив словам мистера Эдкока и пытаясь не терять надежду, словно неутомимый золотоискатель, Салли старалась не выказывать недовольства медлительностью своего поверенного, списывая ее на аккуратное отношение к закону и юридические тонкости.

Но долго она терпеть не могла. Ее переполняла ярость. Как можно настолько исказить закон, использовать его для таких грязных дел? Неужели юристы, оформляющие ходатайства и предписания, юристы, готовящиеся к этим слушаниям, не понимают, что делают? Неужели все великолепие и блеск английского правосудия так легко применить во зло?

Салли отказывалась в это верить. Она все еще сомневалась, надеялась, что суд не захочет рассматривать столь нелепое дело, не могла осознать, что это не просто дурной сон. Сейчас она была жертвой, причем настолько уязвимой, что хищник, собиравшийся напасть на нее, большего не мог и пожелать.

Мистер Пэрриш, напротив, был весьма удовлетворен после встречи со своим адвокатом — мистером Гарни.

— Они наняли Коулмена, сказал адвокат.

— Он хорош?

— Он самый лучший.

— А кто у нас? Разве лучший не у нас? А если нет, то почему?

— Нам не нужен самый лучший. У нас Сандерсон. Он второй адвокат после Коулмена, и его вполне достаточно, ведь дело заранее выигрышное. Коулмену не на что рассчитывать, будь он хоть Демосфеном или Цицероном.

Мистеру Пэрришу показалось, что он где-то слышал эти имена. Он заворчал:

— Надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Коулмен тоже знает. Уверен, он проделает отличную работу. Мне не терпится послушать его аргументы. Но ему не выиграть процесс, и он это знает. А я знаю, что он это знает, потому что знаком с его клерком.

— Хорошо, — сказал Пэрриш. — А как все остальное? Финансовая сторона дела?

— Это зависит от того, примет ли суд нашу сторону. А он ее примет. Собственность вашей жены официально — ваша собственность, и не стоит волноваться по этому поводу. Закон все ясно оговаривает.

— Значит, вся ее собственность — моя?

— Не совсем так, — ответил мистер Гарни, чья улетучившаяся совесть оставила после себя некое подобие изощренности. — Скорее, это ваше имущество, которое незаконно присвоила себе ваша жена, и по закону оно будет возвращено под ваше управление.

— Можете формулировать как угодно, — сказал Пэрриш. — Намек понят. Меня интересует одно: если суд примет мою сторону, не только девочка, да благословит ее Бог, но и все деньги и имущество этой женщины перейдут ко мне. Это так?

— Именно так.

— И никаких помех? Никаких препятствий? Вы послали предписание?

— Его доставили сегодня утром.

— Главное, мистер Гарни, это не только вернуть деньги. Вы ведь понимаете, чего я добиваюсь?

Мистер Гарни издал неопределенный вопрошающий звук.

— Моя малютка, — сказал Пэрриш. — Я готов оставить ее матери все деньги, правда, лишь бы она снова положила мне на плечо свою золотистую головку. У вас есть дети, мистер Гарни?

У адвоката было двое сыновей в Итоне — глупые, ленивые, он тратил на них огромные деньги. От мысли, что они могут положить свои золотистые головы ему на плечо, его начинало тошнить. Гарни ответил очередным неопределенным звуком.

— Однако же, — продолжил мистер Пэрриш, — я не могу забывать о финансовом аспекте. Я должен быть уверен, что моя девочка не будет ни в чем нуждаться.

С этими словами он вышел. Мистер Гарни удивленно посмотрел вслед своему клиенту, будто что-то еще могло удивить его в этой жизни; его воображение, обаяние и человеколюбие исчезли вместе с совестью много лет назад. Он убрал бумаги мистера Пэрриша и вернулся к своим делам — предстояло выселить бедную вдову из ее собственного дома.

Когда Салли возвращалась домой с Мидл-Темпл-лейн, то вспомнила: она не рассказала мистеру Эдкоку о том, что недавно кто-то проник в ее дом, был в комнате Харриет и что пропал плюшевый медвежонок.

Она остановилась у Гейт-хауса, где улица сворачивала на Флит-стрит. Вернуться и все рассказать? Но, предположив, какой может быть его реакция, она решила этого не делать. Наверняка найдется закон, который запрещает тебе что-либо предпринимать, когда грабят твой дом; она совершила опрометчивый поступок, обратившись в полицию, — теперь все будут знать, что от нее одни неприятности, и суд будет не на ее стороне; наверняка ей следует ждать дальнейших предписаний вообще не упоминать о том, что происходит; ей нужно снять новые замки и поставить старые, дабы не создавать препятствий взломщикам…

Салли даже не могла смеяться собственным мыслям. Она уже давно не смеялась и почти не улыбалась. Салли не знала, а Роза не отважилась сказать, что она стала очень бледной, а под глазами залегли тени. Салли почти ничего не ела и понимала, что это плохо, но ей просто не хотелось. Она беспокойно спала, просыпалась от малейшего шороха и после уже не могла заснуть. А если и получалось, ей снились очень тревожные сны. Прошлой ночью во сне она оставила Харриет на скамейке в парке, а сама пошла к адвокату и совсем про нее забыла. Вспомнила о дочери, лишь придя домой, в панике кинулась в парк, но на скамейке, конечно же, никого не было. Проснувшись в слезах и чувствуя себя виноватой, Салли пошла в комнату Харриет, легла рядом с ней, обняла и шептала, что никогда не бросит ее, никогда не оставит одну. Так она и лежала, пока серое рассветное небо не напомнило, что теперь она еще на один день ближе к слушаниям в суде.

Салли чувствовала себя так, будто ждет казни.

Поэтому она вряд ли могла спокойно отнестись к тому, кто дернул ее сзади за рукав, когда она свернула на Флит-стрит.

Салли обернулась, ожидая увидеть нищего, и машинально потянулась к сумочке достать монету, чтобы побыстрее избавиться от оборванца. Но человек, которого она увидела, явно не был попрошайкой.

Это был парень с надвинутой на глаза кепкой, грязным бело-голубым платком на шее и ремнем с медной пряжкой, поддерживавшим его бриджи. Выражение лица Билла, а это был именно он, не обнадежило Салли — жизненный опыт придал ему угрюмые, угрожающие черты.

Она удивленно посмотрела на него и перевела взгляд на мощную руку, держащую ее за рукав.

— Мисс Локхарт? — спросил он, еще пуще изумив ее. — Послушайте, я знаю, кто вы. Один тип хочет…

У него был низкий, хриплый голос и устрашающий вид, поэтому Салли не выдержала. Она высвободилась, схватила Билла за руку и, к его большому удивлению, толкнула парня к углу Гейт-хауса, прижав к стене. Ярость придала ей сил, а действовала она так неожиданно, что Билл даже не сопротивлялся, к тому же он потерял равновесие. И прежде чем он успел что-либо понять, что-то твердое уперлось в его ребра, причинив боль. Взглянув вниз, он увидел тусклый блеск никелированного револьвера.

Салли встала так, чтобы своим телом скрыть пистолет от прохожих. Она полностью контролировала себя; парень почувствовал, как по спине поползли мурашки, увидел, что курок взведен. Одно движение пальца, и он отправится в мир иной. Рука Салли была тверда, и, судя по выражению ее лица, она была бы рада спустить курок…

— Передай ему, — начала она, — если он даст мне хотя бы малейший повод, я всажу в него пулю. Это касается и его посыльных. И всех, кто еще попытается проникнуть в мой дом. Держитесь от меня подальше, понял? Оставьте меня в покое!

Ее голос был твердым и решительным, а в глазах — темных, нехарактерных для блондинки, — читалась такая ненависть, что Билл не посмел проронить ни слова. Женщины обычно так себя не ведут. Они не носят оружия, не кидаются на людей. Так Билл и стоял, не шелохнувшись, у стены Гейт-хауса, когда револьвер куда-то исчез, Салли отступила назад, толпа поглотила ее, и она исчезла.

— Она была словно дикая кошка, мистер Голдберг. Даже слушать меня не хотела. Она бы меня пристрелила, я и глазом моргнуть не успел бы.

В тот же вечер Билл и Голдберг сидели в баре недалеко от Ковент-Гардена. Журналист в фетровой шляпе с широкими полями и черном плаще курил сигару, благодаря которой окружающие, даже чернорабочие за соседним столиком, кидали на него уважительные взгляды.

— Погоди, — сказал он, — а что там насчет проникновения в дом?

Билл повторил, что запомнил.

— Кто-то вломился к ней в дом, и она думает, что это Пэрриш, — резюмировал Голдберг. — Ты остановил ее на улице, и она подумала, что ты от него. Ее можно понять. Хотя жаль. Надо будет улучить более удачный момент.

— Вы знаете, где она живет, мистер Голд? Мы могли бы следить за ее домом.

— Нет, не знаю, черт подери. Я под выдуманным предлогом ходил к адвокату Пэрриша и взял кое-какие бумаги с его стола, пока он не видел. Так и наткнулся на ее дело. Не знаю, Билл, тут что-то не так. Что-то неладно. Чем больше я узнаю Пэрриша, тем больше отвращения он у меня вызывает. Что ж, сегодня нам не повезло, попробуем в другой раз.

Глава седьмая

Дом на канале

На выходные Голдберг взял Билла с собой в Амстердам.

Журналист должен был выступать на конгрессе социалистических партий Голландии и Бельгии, и ожидалось, что его речь наделает много шума. Билл впервые выехал за пределы Лондона и, хотя старался держаться хладнокровно и непринужденно, ни на минуту не отходил от Голдберга. К тому же он не знал немецкого, на котором все время говорил его покровитель. Голдберг представлял парня как своего телохранителя и лондонского друга, Билл обменивался вежливыми рукопожатиями, пил большими кружками светлое голландское пиво и наблюдал. Его весьма впечатлило, с каким почтением все эти люди разговаривали с Голдбергом. Куда бы они ни пришли — в бар, кафе или зал заседаний, — журналиста везде узнавали, приветствовали, причем совершенно разные люди: пожилые господа академического вида, русские с длинными и страшными бородами, простые рабочие и члены профсоюзов и, что немаловажно, — молоденькие девушки. Голдберг был среди них будто королем, вернувшимся из изгнания: его внимательно слушали, его угощали выпивкой, сигарами, вставали и устраивали овацию, когда он входил в помещение, и смотрели широко раскрытыми глазами, когда он говорил своим чистым, резким и насмешливым голосом. Уважение Билла к своему наставнику только росло, когда он видел, какая тот, оказывается, важная персона.

Он не подозревал, поскольку не умел читать, что статьи Голдберга печатались во многих радикальных газетах по всей Восточной Европе; и не знал, потому как не разбирался в политике, что для людей Голдберг олицетворял реальную возможность продвигать социалистические идеи в массы и вытащить эти идеи из того застоя, в который их загнала несостоятельность Международной ассоциации рабочих в 1872 году.

На конгресс съехались делегаты из Германии, Франции, Британии, России, Дании, а также из Голландии и Бельгии. Биллу нравилось наблюдать за ними, он старался разобрать, на каком языке они говорят, хотя не понимал ни слова. Он всюду следовал за Голдбергом, как преданная собачонка, однако был далек от понимания того, что говорил или делал журналист. На второй день он услышал, как кто-то говорит на идише, и опять, как собака, навострил уши и стал осматриваться вокруг.

Они сидели в переполненном кафе возле доков, здесь стоял крепкий запах табачного дыма и маринованной селедки. Голдберг обсуждал какие-то детали своей доктрины с несколькими делегатами из Берлина, а Билл машинально наблюдал за ними, в том числе за тем, как одна из присутствующих девушек пренебрежительно перебивала его, а он ставил ее на место. Он говорил с ней с тем же грубым юмором, который использовал в разговорах с мужчинами, не делая скидок, хотя девушка неоднократно вспыхивала от гнева. Она была темноволосой, коренастой, с горделивой осанкой и большими красивыми глазами. Билл решил, что она еврейка. Он размышлял о том, каково это, когда такая девушка смотрит на тебя так, как на Голдберга. Как раз в этот момент юноша услышал, что кто-то за его спиной говорит на идише.

Он обернулся и встретился взглядом с молодым человеком. Тому было чуть за двадцать, он сидел за столиком с двумя друзьями, и они пили шнапс. Молодой человек был сухощавым, с мрачным взглядом, копной черных волос и тоненькой черной бородкой. Видимо, он знал, что Билл пришел вместе с Голдбергом, потому что кивнул в знак приветствия и поднял бокал, приглашая его за свой столик. Билл взглянул на Голдберга, но он был поглощен разговором и ничего не заметил. Тогда Билл встал и нерешительно направился к столику молодого человека.

— Авраам Кон, — представился тот, протягивая руку.

— Билл Гудвин, — поздоровался Билл, пожимая ее.

Кон сказал что-то на идише. Билл почувствовал себя неловко.

— Давайте на английском, я почти не говорю на идише.

— Ничего, мы говорим по-английски, — сказал Кон. — Садитесь, выпейте с нами шнапса.

Польщенный вниманием к своей персоне, Билл сел. Кон представил ему своих друзей: рыжеволосого юношу по имени Мейер и человека с фанатичным взглядом, его звали Джиулиани, и он постоянно теребил бороду, кусал губы или грыз ногти.

— Значит, вы из Лондона, — заключил Кон.

— Да, из Лондона. — Билл взял небольшой стакан, который протянул ему Кон. Он взглянул на Мейера и одним движением, как обычно, опрокинул стакан. Ему пришлось задержать дыхание, он почувствовал, как слезы навернулись на глаза.

— Вы помощник великого Голдберга? — спросил Кон, подливая ему еще.

— Ну, я работаю на него, выполняю всякие поручения.

— И чем вы занимаетесь?

Билл задумался, рассказывать ли им о мистере Таббе. Если они социалисты, тогда все в порядке. К тому же они евреи, значит, порадуются, что деньги достались еврейскому приюту. Он выпил второй стакан (на этот раз гораздо легче, хотя вкус ему по-прежнему нравился не очень) и огляделся по сторонам. Голдберг громко спорил с девушкой, подслушать их было некому.

— В последний раз, — начал он, — я собирал налоги. В Лондоне есть человек, его зовут Пэрриш. Он делает неплохие деньги на евреях, на предприятиях с потогонной системой, у него с полдюжины домов — игорные, бордели, туда ходят всякие расфуфыренные щеголи, богачи. Поэтому мы решили забрать у него часть прибыли. Мистер Голдберг назвал это «народным налогом» и обещал разоблачить этого господина. А я тут на днях отобрал у одного из его людей триста фунтов. Можно сказать, вытряс.

— Вытряс? — переспросил Кон.

Все трое внимательно посмотрели на Билла, он подумал, что его история их впечатлила.

— Просто… напал на него. Забрал деньги. А потом мы их отдали еврейскому приюту.

— А-а-а… — протянул Кон. Лица собеседников выражали заинтересованность и уважение.

Парень по имени Мейер оживился:

— Вы не против насильственных методов, да? Это хорошо. Нужно использовать силу.

— Ведь это ради правого дела, — сказал Билл.

— Конечно, — подхватил Мейер. — Конечно. Я об этом и говорю. Скажите, в Лондоне еще много таких, как вы?

— Есть немного, — ответил Билл. — Например, фении. [6] Ирландцы. Некоторых я знаю. Тех, что живут в Ламбете, откуда я родом.

— Фении? — переспросил Джиулиани.

Кон быстро заговорил на идише. Джиулиани закивал, глядя на Билла. Затем Кон снова перешел на английский:

— Вы знаете кого-то из фениев?

— Да, у меня есть несколько друзей. Они знают, что я их не сдам. Я вообще много ирландцев знаю, с самого детства.

— А что мистер Голдберг думает об этих ваших друзьях?

— Ну… Вообще-то мы с ним о них не говорили. У него своя точка зрения, понимаете? И я его уважаю за это.

— Конечно, — кивнул Кон. — Мы все его уважаем. Но ведь ему необязательно обо всем знать, правда? Это интересно — то, что вы сказали про ирландцев. Я бы встретился с кем-нибудь из них.

— Могу познакомить, — ответил Билл.

— Правда? Было бы здорово. И еще кое-что…

Он вновь наполнил стакан Билла. Парень хотел было отказаться, но постыдился. Он оперся на локоть и наклонился к Кону поближе, чтобы услышать, как тот шепотом рассказывал собутыльникам о политическом значении насилия. Мейер иногда вставлял реплики, а Джиулиани грыз ногти. Для Билла словно целый мир открылся, он будто неожиданно познакомился с новым для себя языком, даже толком не уча его. Теория… Что за всем стоит смысл… Что насилие может быть чистым и благородным… И он узнал новые слова: терроризм, террорист. От этих слов Билл дрожал — они доставляли ему необъяснимое удовольствие. А Кон продолжал рассказывать о национализме, свободе, коммунизме, анархизме и динамите.

Когда они вышли из кафе, Билл обнаружил, что они с Голдбергом одни. Он не понимал, как так получилось и где они находятся, лишь осознавал: его новые друзья куда-то исчезли, и ему не по себе, причем явно не из-за Голдберга.

— О чем ты говорил с этими придурками в кафе? — Голос Голдберга был твердым.

— А? — Билл вздрогнул. У него возникло такое чувство, будто его ударили исподтишка. Он пытался собраться с мыслями.

— Они рассказывали… Они спрашивали… Про ирландцев и всякое такое… Про фениев. Динамит и так далее.

Глаза Голдберга гневно сверкнули. Билл, ничего в этой жизни не боявшийся, понял, что трясется от страха.

— И? — спросил Голдберг.

— Они сказали… Они говорили, в общем, не знаю… о терроризме…

Внезапно он был прижат к стене, его ноги не касались земли. Журналист держал его одной рукой, другую же занес для удара, кулак у него был чудовищного размера. Билл прекрасно знал, что Голдберг силен, у него были плечи, как у землекопа, но все произошло так неожиданно, это была такая звериная ярость, что у Билла перехватило дыхание, и он не нашел в себе сил сопротивляться.

— Подобная болтовня — яд, — сказал Голдберг. — Эти люди — яд. Они паразиты, ленточные черви, если угодно. Нам с ними делать нечего, они не имеют отношения ни к прогрессу, ни к социализму. Знаешь, что они делают бомбы? Ты видел, как взрывается бомба? Ты когда-нибудь видел, как невинных детей разрывает на кусочки? Я видел. Борьба? Конечно, мы боремся, если придется. Но мы боремся со злом, а не с невинными. И мы умеем отличать одно от другого. Все, что им надо, это убивать, убивать всех, убивать ради убийства, распространять панику, проливать кровь, уничтожать. Интересно, как это поможет миру? У тебя есть голос, у тебя есть мозги. Используй слова. Говори с людьми. Спорь. Организовывай. Вот это срабатывает. Вот это называется прогрессом. Вот где нужны разум, отвага и порядочность. Если я еще раз увижу тебя с этими трусливыми уродами, Богом клянусь, я размажу тебя по стенке. У тебя есть мозги. У тебя есть глаза. Сравнивай. Слушай. Думай. Кто хорошие люди? Кто плохие? Думай головой.

Никто никогда еще не разговаривал с Биллом подобным образом. Он был напуган. Не силой Голдберга, но вызовом, брошенным ему. И это был не тот леденящий, сковывающий страх, — в нем было что-то восхитительное. К тому же Билл почувствовал, что гордится собой: Голдберг явно считал, что он чего-то стоит.

Билл не мог в точности вспомнить, как сопровождал Голдберга в зал, где тот должен был выступать с речью. Он помнил, как ел где-то маринованную селедку, помнил, как чашку за чашкой глотал крепкий кофе, помнил, как шел по узким улочкам, набережным и мостам, проходил мимо пришвартованных баркасов, на которых лаяли собаки и мужчины с трубками в зубах разгружали уголь, табак и соль. Он помнил душный, дымный зал, наводненный людьми, царившую в зале атмосферу важности происходящего и напряженную тишину, когда Голдберг начал свою речь. Билл был зажат в углу, он не мог даже присесть, у него то и дело закрывались глаза, голова падала на грудь, когда он впадал в дрему, но он тут же снова просыпался.

Голдберг говорил на немецком. Этот ясный, твердый, выразительный голос; эти полные драматизма глаза, чуть искривленные в ухмылке губы; то, как он потихоньку сходил с кафедры, пока не оказался прямо перед аудиторией, продолжая говорить без своих записей, то, как он теперь говорил от самого сердца, словно пел, — все это заставило Билла почувствовать себя пленником этого голоса и этого человека, хотя он и не понимал, о чем тот говорит. В Голдберге уживались страсть и ирония, смелость и ум, презрение, издевка и ярость. В нем чувствовалась интеллектуальная сила. Чувствовалась надежда. Билл был совершенно зачарован. Он топал ногами, аплодировал и кричал вместе со всеми, а Авраам Кон, Мейер, Джиулиани, фении и терроризм были забыты.

Билл почувствовал, как кто-то теребит его за плечо, и проснулся. У него раскалывалась голова, во рту был мерзкий привкус, и он решил, что болен: они что, уже плывут обратно?

Услышав голос Голдберга, он собрался с силами и начал слушать.

— Цадик здесь. В Амстердаме. Вставай, мой мальчик, мы идем на разведку. Голова болит? Это тебе урок на будущее. Впредь пей пиво. Надень пальто, там чертовски холодно.

Билл не совсем понимал, где они. Масляная лампа освещала узкую, тесную комнатушку с железной печкой и круглыми окнами. Потом он вспомнил: они на баркасе. Один из моряков собирался отвезти их куда-то… в доки? Билл не помнил. Но ничего. Он идет с Голдбергом, и они собираются найти Цадика.

Он заставил себя подняться и с трудом втиснулся в пальто.

— А куда мы идем?.. К Цадику?.. Вы хотите увидеть его? Что мы будем делать?

Журналист смотрел в окно. Билл почти ничего не видел: было очень темно, и он не чувствовал никакой качки. Но затем мимо них во мгле проплыло освещенное окно дома, и у него закружилась голова. Билл сел на койку.

— Как я уже сказал, мы идем на разведку, — наконец ответил Голдберг. — Посмотрим, может, выясним, кто он такой и чем занимается. Просто посмотрим.

Билл поднял воротник пальто и повязал вокруг шеи бело-голубой платок. И тут заметил, что в каюте находится еще один человек. Он лежал на верхней койке, положив руку под голову.

— Его багаж выгрузили сегодня с одного из рейнских баркасов, — тихо сказал незнакомец. — Говорят, он прибыл из Кельна. Сейчас мы плывем по каналу Херенграхт — посмотреть, в том ли он доме, который, как мы думаем, ему принадлежит.

— А что будем делать потом? — поинтересовался Билл. — Хотите его замочить или как?

Голдберг огляделся.

— Мы просто хотим выяснить, что к чему, Билл. Вот и все.

— Знаешь, кто такой дибук? — спросил другой мужчина.

— Дибук? Что это? — уставился на него Билл.

— Злой дух. Демон. Так вот, у него дибук в качестве слуги. Обычно они завладевают телами людей. А этот живет снаружи. Его видели. Сам увидишь, если будешь смотреть хорошенько.

Билл не знал, стоит ли рассмеяться от этих слов. Голдберг повернулся к окну спиной, человек на верхней койке нетерпеливо смотрел на него.

Баркас тихо причалил к берегу канала. Билл услышал, как снаружи кто-то успокаивал лошадь, а она храпела в ответ.

— Пойдем. — Голдберг поднялся.

Он подошел к человеку на верхней койке, пожал ему руку и сказал что-то по-немецки. Билл кивнул ему, и они направились к маленькой лестнице, ведущей на палубу.

Наверху ему сразу стало не по себе. Там было совершенно темно. В воздухе пахло сыростью. Весь свет, что он видел — пара желтых окошек, тусклый фонарь на носу баркаса, — все было окружено удушающей влагой. Билл перешагнул через черную яму, отделяющую просмоленную палубу от каменного причала, услышал, как Голдберг сказал пару слов человеку с лошадью, и поплотнее закутался в пальто, почувствовав, как холод пробирается в легкие.

Моряк цокнул языком, и лошадь натянула веревку. Баркас медленно двинулся вперед. Голдберг поманил Билла рукой, и тот последовал за ним по темному переулку между двумя зданиями, которые во мраке казались то ли сараями, то ли особняками. На втором этаже одного дома горел свет, другой же был абсолютно темным.

Они вышли на узкую улочку, граничащую еще одним каналом. Вдоль по берегу росли деревья, через дорогу находились аккуратные кирпичные домики. Стояла мертвая тишина, нарушаемая лишь легким шумом воды.

— Который час? — прошептал Билл.

— За полночь. Ну что, голова прошла? Тише, слушай. Интересно, это он?

Билл прислушался, и в этот момент до них донесся цокот копыт и грохот железных колес. Голдберг растворился в темноте, спрятавшись за ближайшим деревом, Билл тоже бросился в сторону аллеи. Он прижался к влажной кирпичной стене и услышал, что цокот приблизился и повозка остановилась.

Билл не видел Голдберга, хотя знал, что журналист всего в паре метров от него. Он полез в карман и достал свой осколок зеркала.

В этом кусочке стекла, который отражал свет из окна, он разглядел большую черную повозку с кучером на козлах и двух слуг в ливреях, пытавшихся вытащить из нее какой-то агрегат. Они выдвинули из-под повозки металлическую платформу и начали регулировать ее высоту. После этого соорудили деревянный настил на ступеньках дома, создав таким образом наклонный въезд, и открыли дверь повозки. Она была очень необычной: казалось, у экипажа с одной стороны отодвигалась целая стенка.

Слуги вошли в повозку, и через мгновение наружу показалось большое кресло на колесах. Они с величайшей осторожностью выкатили его на платформу, один из слуг дернул рычаг, и платформа вместе с креслом-каталкой начала опускаться на землю.

В кресле неподвижно сидел огромный человек, лицо которого скрывал мрак. Все, что видел Билл, — это гротескный силуэт с венчавшим его цилиндром на голове. Парень увидел большую руку в перчатке, повисшую как плеть, и услышал, как человек отдает команды слугам тихим, глубоким, надтреснутым голосом. Один слуга осторожно взял руку великана в кресле и положил ее обратно ему на колени.

Когда платформа опустилась на землю, оба слуги встали позади кресла и покатили его по настилу в дом; и тут Билл увидел нечто такое, из-за чего едва не лишился рассудка.

Какое-то существо вылезло из головы человека — темное, гибкое, размером с кошку, — спрыгнуло ему на колени и примостилось там, тихо стуча зубами.

«Дибук!» — подумал Билл, и ледяной ужас пронизал его тело и разум.

Существо было похоже на человека и в то же время на демона: у него были руки, хвост, и оно источало зло. Наверняка такие существа носятся и скачут по аду, измываясь над обреченными душами. Билл несколько мгновений наблюдал, как слуги закатывали кресло-каталку в дом, и тут осознал, что от страха не может дышать.

Содрогнувшись, он как можно тише выдохнул воздух из легких.

Да нет, ерунда. Это всего лишь шнапс. К тому же такая темень, хоть глаз выколи. Естественно, зеркальце запотело из-за сильной влажности. Но это зловещее создание и то, как оно выбралось из головы толстяка… А может, оно просто сидело у него на плече?

Тут звенящая тишина была нарушена. Из повозки раздался стон. Это был женский голос, и стонала незнакомка явно от боли…

Дрожащей рукой Билл снова выставил зеркальце из-за дерева. Кучер все еще сидел на козлах спиной к аллее и Биллу, лошади стояли не двигаясь, а пар из их ноздрей растворялся во мгле. Дверь повозки была открыта.

И вдруг маленький демон выбежал из дома, одним прыжком заскочил в повозку, и раздался женский крик.

Билл не успел еще ничего понять, когда Голдберг был уже на полпути между своим деревом и повозкой. Но прежде чем он успел добежать, девушка появилась на металлической платформе — в черном плаще, с длинными темными волосами, глаза ее были широко открыты от страха, а рот разинут в безмолвном крике — и тут же, споткнувшись, растянулась на земле.

Через мгновение она уже снова была на ногах. Казалось, девушка ничего не видит перед собой, словно находясь где-то за гранью страха, за гранью мысли. С окаменевшим лицом она пронеслась мимо Голдберга, будто того и вовсе не существовало, выбежала на берег и бросилась в воду. Спустя секунду она пошла ко дну.

Билл выбежал из своего укрытия и вместе с Голдбергом замер на берегу. Вода была черной, а мгла такой плотной, что они не видели, что происходит внизу; они даже не видели воды. И девушки видно не было, лишь круги расходились на поверхности.

Вдруг за их спинами раздался голос, Голдберг повернулся и ответил на том же языке. То был кучер. Он напряженно всматривался в свет, льющийся из дверного проема и растворяющийся в темноте. В дверях появился слуга, и кучер кивнул ему.

— Мы просто проходили мимо; — прошептал Биллу Голдберг.

Затем он сказал слуге что-то на голландском, как подумал Билл, что-то о полиции. Слуга кивнул головой и побежал обратно к дому. Билл нагнулся и попытался разглядеть что-нибудь в зияющей черноте канала, но ничего не увидел. Девушка исчезла.

Через пару минут из дома показались еще трое слуг с фонарями, один из них забежал на небольшой причал; затем появился первый полицейский с сетью и багром; вскоре подплыл паровой катер, он с пыхтением проплыл под мостом и причалил к берегу.

Полицейские выглядели невозмутимо и уверенно. Билл знал, что существует обычная процедура, по которой находят и поднимают из водоемов тела. В обычных условиях присутствие полиции сильно нервировало бы его, но сейчас он даже смог подойти к ним поближе. Они были настоящими, живыми, вовсе не демонами.

Через несколько минут, когда лодку спустили на воду и начали шарить под водой баграми, Голдберг подтолкнул Билла локтем и тихо сказал:

— Слуги как-то странно на нас смотрят. Думаю, нам пора смываться. Ее все равно не найдут, а я уже видел достаточно.

Он сказал что-то людям на берегу, пожелал им то ли спокойной ночи, то ли удачи и отправился прочь. Билл последовал за ним. Он кинул прощальный взгляд на дом, но ни человека в кресле, ни его Дибука уже не было.

Глава восьмая

Точильщик

На следующий день после встречи с Биллом Салли получила письмо из Норвича. Она сразу же вскрыла конверт.

Уважаемая мисс Локхарт!

Вынужден огорчить Вас, но преподобный мистер Бич больше не проживает по этому адресу, и его настоящее местонахождение мне неизвестно.

Потому я возвращаю Ваше письмо и надеюсь, Вы простите мне, что я вскрыл его, дабы узнать Ваш адрес.

С наилучшими пожеланиями,

Ваш

Т. Д. Ганстон, бакалавр медицины,

член Королевского терапевтического колледжа,

директор.

«Св. Ансельм».

Ее письмо прилагалось. Сначала Салли даже не знала, что и думать: она была разочарована. Вообще-то она считала, что «Святой Ансельм» — это название прихода; но если там был директор, к тому же врач, все опять запутывалось. Частная лечебница? Миссионерская организация?

Она села за бюро, поставив на него чашку с чаем, и сразу же принялась писать ответ.

Уважаемый доктор Ганстон!

Спасибо, что вернули мое письмо, адресованное мистеру Бичу.

Я хотела поговорить с ним об одном чрезвычайно важном деле. У меня мало времени, и единственной зацепкой, позволявшей выяснить его местонахождение, было название — «Святой Ансельм». Я решила, что это название прихода, где он служит в качестве священника. Вы пишете, что он больше не живет там; могу ли я поинтересоваться, что же такое «Святой Ансельм» и как долго мистер Бич пробыл там?

Мне будет полезна любая информация.

Салли подписалась, запечатала письмо и бросила в почтовый ящик по дороге в Сити.

На работе она подолгу молча сидела за своим столом, словно впав в ступор. Это был почти что сон, совсем как настоящий, в отличие от того мучительного состояния, которое она испытывала по ночам, не в силах заснуть. Это были минуты, когда все мысли отступали и окружающий мир переставал существовать настолько, насколько это возможно.

Обеспокоенные Маргарет Хэддоу и Сисли Корриган пытались, как могли, вывести Салли из этого непонятного транса. Сисли приносила ей на подпись письма, обращалась со всякими глупыми опросами, а в тот день, когда Салли написала письмо мистеру Ганстону, Маргарет решила взять ее с собой пообедать, а заодно и поговорить.

Они пошли в закусочную на Уотлинг-стрит, где бывали и раньше. Практически полное отсутствие женщин отличало Сити от других районов Лондона. Можно было встать на самой оживленной улице, в час, когда там больше всего народа, и за десять минут не увидеть ни одной женщины — только мужчины. Поэтому Салли и Маргарет чувствовали себя иностранками; здесь было немало заведений, куда, поев однажды, они больше никогда не возвращались. Но это местечко было уютным, к тому же здесь вкусно готовили.

Маргарет заказала за обеих: запеченные бараньи отбивные с овощами. И когда еду принесли, она заставила Салли съесть ее порцию.

— В чем дело? — спросила Маргарет. — Я знаю, чем ты обеспокоена, но ведь ты тут ни при чем, правда? Ты здоровая, умная, у тебя есть деньги, талантливый партнер, дела идут хорошо, беспокоиться не о чем. Ешь отбивную. А цветная капуста на редкость вкусная. Обычно ее слишком долго варят, а здесь знают, когда вытащить из воды. Подливки?

Салли улыбнулась:

— Прости. Я зря позволяю себе расстраиваться по этому поводу. Но ни о чем другом думать не могу.

— Тогда подумай вот о чем. Сегодня приезжает эта паникерша, миссис Карпентер. Она скажет, что ее благоверный настаивает на золоте, что золото — всегда золото, что все деньги надо вкладывать в золотодобычу. У нее почти шесть тысяч фунтов, и она ведь еще застраховаться хочет… Что мы ей посоветуем? Куда ей инвестировать деньги?

Салли отпила немного воды.

— Мне нравятся акции железной дороги в Боливии. Хиксон их продвигает, причем довольно успешно.

— Я тут недавно читала о Хиксоне… или мне говорил мистер Бэттл…

Мистер Бэттл работал на нижнем этаже в их здании и был посредственным журналистом. Маргарет постучала кончиками пальцев по столу, пытаясь вспомнить.

— Ах да, мистер Бэттл показал мне статью в какой-то газете, не помню в какой, так вот в ней Хиксон подвергался яростным нападкам. Правда, мистер Бэттл сказал, что все это клевета, а уж он-то знает. Там было написано, что Хиксон владеет несколькими потогонными предприятиями под вымышленными именами; не знаю, есть ли доля истины в этих заявлениях, но это было похоже на попытку дискредитировать его, не имея веских улик. Я спрошу мистера Бэттла, может, у него сохранилась эта статья.

— А зачем он тебе ее показывал?

— Мы говорили о социализме. Это была социалистическая газета.

— О-о, — заинтересовалась Салли. — И что ты думаешь о Хиксоне?

Маргарет пожала плечами:

— Сложно сказать. Я понимаю, все это не очень хорошо, но…

— Думаешь, там написали правду? Что ж, может, Хиксон и не подходит миссис Карпентер. А как насчет химикатов? Немцы очень преуспели в этом деле…

Женщины обсудили денежные вложения миссис Карпентер, а затем состояние рынка в целом и результат, к которому приводит экономическая политика правительства. Обычно Салли любила болтать на такие темы, и мало-помалу ее глаза оживленно заблестели, а щеки приобрели естественный цвет.

Лечение Маргарет оказалось настолько успешным, что после отбивной Салли съела еще и пудинг. Потом они взглянули на часы и поспешили в Бенгал-Корт, боясь упустить миссис Карпентер.

В выходные Салли решила съездить в Оксфорд, воспользовавшись приглашением Розы. Она надеялась, что им с Харриет поездка пойдет на пользу. Девочка наверняка чувствует, что с мамой происходит неладное, Но по ней не скажешь, ведь Харриет веселая, жизнерадостная и не особенно задумывается о чем-либо; но она тоже начала просыпаться по ночам, и за последнюю неделю уже дважды ее простыня поутру оказывалась мокрой, хотя все думали, что Харриет уже вышла из того возраста.

Субботним утром они собрали сумки и с Сарой-Джейн пошли на станцию. Был свежий осенний день, и Салли вспомнила о том дне девять лет назад, когда они с Фредериком ехали в Оксфорд сообщить новости о его брате человеку, к которому она направлялась и сейчас. Кончилась та история смертью Мэтью Бедвелла от рук человека, которого позже застрелила Салли. Конечно, в данной ситуации, когда вокруг нее было столько адвокатов, вряд ли кому-нибудь придется применить насилие, но тем не менее она ехала по красивой Хай-стрит, осеннее солнце золотило здания, а у нее в сумке лежал револьвер с пятью патронами.

Они добрались до дома приходского священника как раз к обеду. Двоюродные брат и сестра Харриет — Мэтью и Мэй, которым было, соответственно, четыре и шесть лет, с радостными криками выбежали их встречать. Роза вовсю готовилась к городскому маскараду; в такие дни она могла снова хоть ненадолго стать актрисой и прийти в театр не в качестве зрителя.

Преподобный Николас, крепко сложенный мужчина, на веселом лице которого осталась пара шрамов, напоминавших о его боксерском прошлом, тепло поприветствовал Салли.

— Это какой-то бред! — тут же заявил он. — Роза рассказала мне твою историю. Этот тип определенно мошенник. Давай пообедаем, а потом отправимся на прогулку. Может, найдем каштаны…

За столом было много народа, дети шумели, но отец отнесся к этому снисходительно, увидев, как это веселит Салли.

Чуть позднее в лесу, пока спаниель Бедвеллов рылся в листьях, а детишки бегали туда-сюда в поисках каштанов, Салли рассказала Розе и ее мужу о предписании суда и письме из «Святого Ансельма».

— Я слышал об этом месте, — сказал Николас Бедвелл. — Не понимаю, почему я раньше не вспомнил. Это вроде частной клиники, там лечатся священники, находящиеся в стесненных обстоятельствах, — знаешь, обычно про таких говорят «престарелые и немощные». Ты написала директору?

— Да, сразу же. Но не думаю, что он сообщит мне что-либо полезное; он сразу дал понять, что не знает, где находится мистер Бич.

— Я искал фамилию Бич в «Крокфордском церковном справочнике». Видимо, ему сейчас лет пятьдесят — не старый, хотя, конечно, может быть немощным. Ездил за границу с миссионерской деятельностью, может, подхватил там малярию или еще что.

— А где он работал?

— В Китае. Когда был совсем молодым. Но ведь есть хронические болезни, которые не покидают тебя всю жизнь… Там указано, что последнее его место жительства — Портсмут, но мой справочник довольно старый. Все, каштанов больше нет? Надо еще разбросать.

Зная, что в лесу будет не много каштанов, Николас принес в карманах плоды и незаметно разбрасывал их в тех местах, где дети обязательно должны были искать. Харриет, к ее великому удовольствию, нашла целых три.

Они гуляли, разговаривая об осени и о том, как быстро растут дети, и в какую школу пойдут Мэтью и Мэй, и о маскараде Розы, а когда дети подустали, было решено вернуться домой. Темнело, и кто-то неподалеку жег листья.

После того как найденные каштаны были поджарены, Николас стал рассказывать сказку. Харриет сидела на коленке у Салли, наклонившись вперед и взяв в рот большой палец, Мэтью и Мэй расположились рядом с Розой на диване, с широко раскрытыми глазами слушая Николаса. Каждый из них представлял себя либо принцессой, либо сыном бедного дровосека, и они фантазировали, каково ощущать себя смелым, бесстрашным, сильным, любимым и, наконец, победителем. Николас был отличным рассказчиком, как и Джим, только истории у них были разные.

Харриет не дослушала до конца. Она очень утомилась, и приятного голоса рассказчика, а также маминой коленки и ее теплой груди и рук было достаточно, чтобы она почувствовала себя довольной. Когда пришло время ложиться спать, Салли отнесла ее наверх и аккуратно раздела.

— Не будем будить ее только ради того, чтобы умыться, — сказала она Саре-Джейн. — Пусть спит. До утра подождет.

Салли поцеловала Харриет в щеку, убрала непослушные кудряшки с ее лба и положила на маленькую кровать рядом со своей.

На следующее утро все пошли в церковь. Для Салли это был скорее поход из вежливости. Она всегда так делала, когда гостила у Розы и Николаса. Конечно, было бы хорошо верить во что-нибудь, но это не так просто; мир устроен гораздо сложнее. В церкви она глядела по сторонам, осмотрела кафедру, читала надписи на стенах, пыталась понять, чем заняты люди, изображенные на витражах, и слушала проповедь Николаса. Опять истории; на его проповедях никто не засыпал, правда, ему каждый раз приходилось выдумывать новую. Люди забывают простые, ясные аргументы, но вот истории — нет, поэтому они сразу скажут тебе, если какую-то уже слышали.

Потом они пообедали, и пришло время прощаться. Салли стало тяжело на сердце, и она поняла, зачем приехала сюда. Затем же, зачем недавно начала приводить в порядок комнату для завтраков и перебирать старые вещи: она понимала, что такой, какой ее жизнь была прежде, она уже не будет никогда.

На станции они с Розой крепко обнялись.

— Ты всегда можешь привезти ее сюда, — прошептала Роза. — Если хочешь, можешь и сама остаться.

Салли покачала головой:

— Уже слишком поздно. Мне не спрятаться. Это случится, и я должна быть там. В среду у меня встреча с адвокатом. Если он хорош, как говорит мой поверенный, мы обязательно выиграем дело.

— Я серьезно, — продолжала Роза. — Мы можем оформить опеку. Удочерить Харриет. Все, что угодно, лишь бы помешать ему.

Салли улыбнулась:

— Мне пора, кондуктор сейчас закроет двери. Если Нику удастся что-нибудь выяснить о мистере Биче…

— Он сейчас уже пишет запросы. Мы найдем его. Ладно, давай, садитесь…

Салли присоединилась к Саре-Джейн и Харриет, кондуктор дал свисток, и поезд тронулся. Салли еще долго махала рукой Розе, пока они удалялись навстречу осеннему солнцу.

Вечером в понедельник, устав от двоих требовательных клиентов и побывав в Айлингтоне, Салли вернулась домой и выяснила, что Элли ждет не дождется ее возвращения.

— Мисс, мисс… — прошептала она, как только Салли вошла. — Он здесь, мисс. Точильщик!

— Точильщик… — Уставшая Салли не сразу поняла, о чем идет речь. Но когда вспомнила, ее глаза загорелись. — Хорошо, где он?

— На кухне, мисс. Но он уже почти закончил. Собирается уходить. Пойду попробую его задержать…

— Ничего, я сама пойду.

Она бросила плащ и шляпку и быстро направилась к двери в глубине прихожей, которая вела на кухню. Взявшись за дверную ручку, она остановилась, прислушавшись. Услышав неразборчивый мужской голос, шепнула Элли:

— Иди к задней двери. Там есть ключ? Служанка кивнула. Ее глаза сверкали в полутьме.

— Тогда запри ее.

Салли открыла дверь и вошла на кухню. Элли последовала за ней и встала около задней двери. Миссис Перкинс отвлеклась от своего теста и удивленно посмотрела на Салли, а та в свою очередь перегородила другой путь к отступлению.

Мужчина стоял рядом со столом с чемоданчиком в руке. Перед ним лежал ряд начищенных и наточенных ножей. Он замолчал на полуслове от неожиданности, а затем снял кепку.

— Добрый вечер, мэм.

Темноволосый и усатый, он был полноват, с приветливым выражением лица.

— Как вас зовут? — спросила Салли.

— Кейв, мэм. Джордж Кейв. Что-то случилось, мэм?

Салли колебалась.

— Пожалуйста, пройдите со мной. — Она сделала шаг в сторону. — Я хотела бы задать вам пару вопросов.

— Конечно, как скажете, мэм, — ответил точильщик.

Он поставил чемоданчик и прошел в прихожую. Миссис Перкинс и Элли не сдвинулись с места.

— Сюда, — указала Салли, приглашая его в комнату для завтраков.

Она села за стол, точильщик остался стоять у двери.

— Кто послал вас сюда? — спросила она.

— Никто, мэм. У меня свой бизнес. Я обслуживаю несколько домов в этом городе, магазины тоже. Теперь я вместо мистера Пратта. Он уже не справляется, ему ходить тяжело, понимаете…

— Вы не ходите к доктору Тэлботу?

— А где это, мэм?

— На Хертфорд-стрит.

— Нет, это территория мистера Пратта. Он все еще работает там и на площади Нельсона. Живет там рядом, поэтому ему ходить недалеко. А мне-то что — я не против. У меня и своих дел полно. Город-то растет. Вот новый отель открылся и…

— Вы знаете человека по имени мистер Пэрриш?

Точильщик задумался.

— Он живет в Твикенхеме, мэм? Потому что имени я не припоминаю.

— Нет.

Салли внимательно наблюдала за мужчиной и чувствовала, что сердце начинает биться быстрее. Точильщик выглядел искренне озадаченным.

— Вы расспрашиваете моих слуг обо мне? — поинтересовалась Салли.

— Конечно, нет, мэм. Вы обвиняете меня в…

— Я знаю, что вы обсуждаете то, что происходит в этом доме. Моя служанка сказала мне.

— Тогда лучше поговорите об этом с ней, мэм. Меня не настолько интересуют чужие дела, чтобы совать в них свой нос, если вы об этом. Я всегда был честным человеком, мэм. В этом городе очень много людей, кто мог бы за меня поручиться. Вообще-то я не обязан к вам ходить. У меня и без того работы хватает. Если вы меня в чем-то обвиняете, давайте разберемся при всем честном народе. А если нет, то вашей кухарке теперь придется обратиться к кому-нибудь другому, если она хочет, чтобы ее ножи не тупились.

Салли почувствовала, как краснеет, и встала.

— Простите, мистер Кейв, простите меня. Просто у нас тут были кое-какие неприятности, кто-то рассказывает всем, что происходит в доме. Я просто пытаюсь выяснить…

— Довольно, мэм. Я не собираюсь ходить в дом, где подозревают, что я вынюхиваю чужие тайны. А клиентов у меня и так хватает.

И, не обращая внимания на извинения Салли, он повернулся и вышел. Через минуту она услышала, как хлопнула входная дверь.

Она снова села. Ей так надоело все это, она так устала.

Жених Элли Сидней, конюх мистера Тэлбота, назначил девушке свидание в восемь вечера. Они оба любили ходить в мюзик-холлы, а в «Британии» как раз была новая программа. Понедельник был не очень популярным днем для походов в театр, зал в этот день заполнялся лишь наполовину, но для них было главным, что они могут спокойно посидеть вместе в тепле, держась за руки, и чего-нибудь выпить. Доктор Тэлбот слыл либералом, как и мисс Локхарт, не строгим и не жестким, и легко отпускал слуг по вечерам, не то что некоторые.

В антракте Элли рассказала жениху о точильщике. Сидней уже слышал о том, что к ним кто-то вломился, и был серьезно этим обеспокоен; он сказал, что в доме должен быть мужчина, и тут же предложил переночевать у них. Элли отказала — она на это не купится. Сидней однозначно высказался об этом точильщике:

— Чё-то с ним не то. За такими, как он, на вид правильными, глаза да глаз нужен. Я их за версту чую. У них на все готовый ответ имеется. Точно говорю.

— Будь он невиновен, у него бы не было ответов? — удивилась Элли.

— Нет. В этом-то все и дело. Мне было интересно, и я изучил немало полицейских дел и думаю, что обычный невиновный человек не может помнить все, что с ним происходило. Просто не может. Люди забывают, это ведь естественно. Где ты была ночью четырнадцатого августа? Видишь, ты не можешь вспомнить. А мошенник ответит тебе сразу же, не колеблясь, даже глазом не моргнет. Потому что он все продумал заранее. Это всегда видно, и эта чушь про мистера Пратта — так, бредни. А что это за трясущийся старикан, про которого ты говорила?

— А, мистер Моллой. Его называют «Трясучкой». Так, ради смеха. Он раньше работал на мистера Гарланда. Держит ночлежный дом в Айлингтоне. Мисс Локхарт сегодня туда ездила…

С Сиднеем было приятно разговаривать. Он много знал и всегда был готов выслушать, не как другие парни, которые сами любили болтать без умолку. Он был немного развязным, но ей это нравилось в мужчинах. К тому же у Сиднея было еще одно хорошее качество: ему очень нравилась мисс Локхарт, и он всегда старался быть в курсе всех ее дел.

Когда музыканты вернулись (как сказал Сидни, «вытирая бакенбарды от пива», хотя сами они в антракте тоже выпили), он взял ее за руку.

— Точно тебе говорю, — заявил он. — За всем этим стоит ваш точильщик. Лучше от него избавиться, если хочешь знать мое мнение. Всегда виноваты они — эти жизнерадостные франты. А мы, неуклюжие, застенчивые и всеми забытые, — самые честные.

Он обнял ее за талию.

— Ты забываешься, — сказала Элли, но при этом улыбнулась.

— Вот видишь — я же говорю, что я честный. Она позволила ему не убирать руку. Так они дослушали концерт до конца.

Глава девятая

Выдающийся адвокат

Утро в среду выдалось холодным и ветреным. Спала Салли плохо, часто просыпалась: в голову лезли беспокойные мысли о встрече с адвокатом, и заснуть снова было трудно. Она начала смотреть на серый свет, просачивающийся в комнату из-за занавесок, слушать, как дождь хлещет по окну, и провалилась в сон, который, как ей показалось, длился всего пару минут, прежде чем ее разбудила Элли.

Когда она отправилась в Сити, дождь лил как из ведра, а ветер отрывал от деревьев небольшие ветки. Салли добралась до своей конторы вся мокрая и продрогшая, долго не могла разжечь огонь, потому что в камине не было тяги, а потом ждала, пока согреется вода, чтобы отмыть испачканные в саже и золе руки.

Днем погода не улучшилась. Еще утром Салли обнаружила, что сделала ошибку в одном из писем биржевому маклеру, в результате деньги клиента вложили не туда, куда следовало. Слава богу, речь шла о незначительной сумме, к тому же инвестирование даже оказалось удачным, но все же Салли не могла простить себе такую безалаберность. Фирма не может допускать подобных промахов. В конце концов, она здесь не единоличная хозяйка, у нее была партнерша, с которой нельзя не считаться.

Наспех съев бутерброды, приготовленные миссис Перкинс, яблоко из сада и кофе, разогретый на непослушном огне, Салли просматривала финансовые колонки в «Тайме» и в еженедельнике «Файненшл кроникл». Вдруг перед ее глазами мелькнуло знакомое имя, и ей пришлось прочитать всю страницу, чтобы снова найти его. Это было имя Дэниела Голдберга, и упоминалось оно в передовице, где правительство призывали проявить волю и выслать из страны зарубежных агитаторов, которые оскорбляют традиционное гостеприимство Британии, сеют вражду и ненависть. Из статьи стало ясно, что Голдберг — фигура известная в социалистических кругах и что он подвергался политическим гонениям сначала в Пруссии, а потом в Бельгии. В своем призыве изгнать Голдберга и из Великобритании, газета подчеркивала, что всегда стояла за свободу мысли и слова, благодаря чему Британия долгое время была примером для других стран и т. д.

Салли прочитала газетный материал до конца, но ничего не почувствовала. Это ее беспокоило — такая нейтральность окрашивала мир в серые цвета. Она должна что-то думать о социализме, поскольку это насущный вопрос. Салли даже знала, что именно она должна думать о социализме, но пока ощущала такую ненависть и страх из-за этого дела с Артуром Пэрришем, что у нее не оставалось сил порицать экономические теории.

Она отложила газету, сделала пару записей по поводу акций, походила туда-сюда, приготовила еще кофе. Наконец Сисли Корриган, добрейшей души человек, потеряла терпение:

— Ради бога, мисс Локхарт, почему бы вам не пойти прогуляться. Здесь больше делать нечего, вы себя только накручиваете. Идите на улицу, промокните, замерзните, зато, когда придете домой, примете горячую ванну, и вам станет гораздо лучше. А я здесь все приберу и закрою за собой дверь.

— Хорошо, — согласилась Салли. — Наверное, так я и сделаю.

Она надела плащ и шляпку, взяла ботинки, которые сушились у камина, и, не посмотрев на лежащую на столе газету, вышла.

Дождь все еще моросил, было промозгло, но Салли не обращала внимания на погоду и быстро шла мимо собора Святого Павла к Ладгейт-Хилл, а потом по набережной в сторону парламента. Начался отлив, обнаживший дальний берег реки, грязный, серый, замусоренный. Причалы, лесные склады, лесопильные заводы и литейные цеха зловеще упирались в низко нависающее небо, паровые краны напротив Уайтхолл-Стэрс бессмысленно опускались и поднимались. Теперь, когда вода ушла, Вестминстерский мост выглядел неуклюже на своих длинных, тонких быках. Все казалось странным. Мир сошел с ума.

Кода Биг-Бен пробил три раза, Салли покачала головой и по мосту перешла на другую сторону. На южном берегу она повернула по направлению к Ламбету и еще два часа шла без остановки. Она не знала этой части реки и вскоре заблудилась. Это ее вполне устраивало: если она сама не знала, где находится, никто другой и подавно не узнает. Длинные цепочки приземистых, невзрачных домиков, , железнодорожные мосты, тюрьма, больница, часовни, большая площадь с элегантными домами восемнадцатого века, инженерное бюро, рынок, работный дом, театр и дома, дома, дома; площадка для крикета, газовый завод, пивоварня, конюшня, стройка, железнодорожная станция, школа; мрачные кварталы с жилищами ремесленников, снова дома, приют для слепых, типография…

Салли и не представляла, насколько велик Лондон, хотя прожила здесь много лет. Обычно она проезжала по городу на поезде, читая газету или делая свои записи; для нее Лондон был абстракцией, а не реальностью. В каждом из этих домов жили настоящие люди. В каждой из этих контор кто-то принимал важные решения. За этими дверями кто-то влюблялся, умирал, рожал детей или годами ненавидел свою вторую половину. Вот, прихрамывая, идет маленький мальчик. Почему он хромает? Он неважно выглядит, бедно одет; кто-то побил его? Или он таким родился? А может, это последствия рахита? Старая женщина с корзинкой, наполненной спичками, старый еврей на базаре, переворачивающий страницы подержанных книг; женщина, вероятно, того же возраста, что и Салли, она уже потеряла все зубы, у нее шрам от ожога во всю щеку. Салли почувствовала, что в душе переживает за этих несчастных, неизвестных людей. Конечно, они были неизвестны только ей; у каждого из них была своя жизнь, так же, как и у нее самой.

И так она бродила, смотря по сторонам, впитывая новые ощущения, пока часы где-то возле площади Святого Георга не напомнили, что уже пять. Неподалеку находилась стоянка. Салли нашла свободный двухколесный экипаж и велела кучеру ехать на Темпл.

На мосту Блэкферс было людно, и в двадцать пять минут шестого, когда они только подъехали к Мидл-Темпл-лейн, Салли заплатила кучеру и поспешила к Памп-Корт, где работал ее адвокат, мистер Коулмен. Было уже темно, и окна, выходившие на улицу, светились во мгле желтым светом. Салли поколебалась, не зная, в какую дверь войти, вдруг справа от нее из темноты возникла фигура, двинувшаяся в ее сторону.

— Мисс Локхарт! Я уже начал волноваться…

Это был мистер Эдкок. Поверенный стоял без головного убора, так как оставил шляпу внутри, и сильно нервничал.

— Я вовремя, разве нет? Мы ведь договорились на полшестого?

— Уже самое время. Было бы крайне обидно опоздать — мистер Коулмен очень занятой человек…

Он открыл перед ней дверь, и Салли прошла в коридор, где их уже ждал швейцар, чтобы проводить в теплый офис. Там в полной тишине работали три клерка, что-то царапая металлическими перьями на бумаге при ярком свете газовой лампы.

Один из них проводил их в другую комнату и осторожно постучал в дверь. Ответа не последовало. Клерк тихонько открыл дверь и отступил, пропуская Салли с Эдкоком вперед.

— Мистер Коулмен будет через пару минут, — сказал он тихим, вкрадчивым голосом. — Будьте добры, подождите здесь.

Салли вошла, неожиданно осознав в этом роскошном теплом кабинете, как же она вымокла и как неопрятно выглядит. Ее туфли оставляли лужицы на натертом до блеска полу. Мистер Эдкок взял у швейцара шляпу и теперь нервно теребил пальцами ее края.

Клерк удалился. Салли не видела причины, почему бы не сесть, и села.

— Я кое-что выяснила о мистере Биче, — начала она. — Вы не сядете, мистер Эдкок?

— Бич? Бич? — задумался он, садясь во второе кресло напротив стола.

— Священник, который сделал запись о моем бракосочетании в метрической книге, — напомнила Салли.

— Ах да, ну и что же вы выяснили?

— Что некоторое время он жил в…

Салли не успела закончить, так как дверь распахнулась, в комнату быстро вошел большой человек с мантией, наброшенной на одно плечо, и кинул на стол толстую кипу бумаг. Его жесткие черные волосы были зачесаны на лысину, на щеках торчали, словно пакля, рыжеватые бакенбарды. Крупный нос, красные опухшие глаза и большой, неприятный рот могли придать лицу только одно выражение — неприятного, отпугивающего презрения.

Мистер Эдкок тут же вскочил, поклонился и сложил перед собой руки, будто для молитвы.

— Мистер Коулмен… ваш клерк впустил нас… мы позволили себе дождаться вас…

Адвокат заворчал что-то себе под нос. Он не обратил никакого внимания на Салли, сел за стол и начал просматривать свои бумаги.

— Ну? — сказал он через мгновение, не поднимая глаз.

— М-м… мой клиент, мисс Локхарт, хотела с вами пообщаться, мистер Коулмен, если вы помните. Мисс Локхарт полагает, что вы поможете прояснить ей один или два несущественных…

— Пустая трата времени, — отрезал мистер Коулмен.

— Что, простите? — испуганно спросила Салли.

Он впервые посмотрел на нее, будто удивившись чему-то. В его маленьких глазках сквозило одно лишь пренебрежение.

— Я сказал, это пустая трата времени. Я читал все документы, наша встреча совершенно ни к чему. Но раз уж вы пришли…

Он опять углубился в свои бумаги и прочитал целый лист, прежде чем сделать очередную пометку карандашом. Салли успела заметить, что бумаги касались какого-то финансового дела — вовсе не ее.

— Я как раз говорила мистеру Эдкоку, что кое-что узнала о том священнике, который…

— Слишком поздно. Вы не выиграете дело, откапывая эти так называемые улики.

— Может быть, это важно.

— Будь это важно, это меняло бы что-нибудь, а это ничего не меняет.

— Хорошо, а что меняет? Каким образом я выиграю дело, мистер Коулмен?

— Не надо вмешиваться в дела своего поверенного.

— Понятно. А он один выиграет дело?

Адвокат пронзил Салли острым взглядом. Она встретила его с презрением. Рядом, нервничая, чуть не падал в обморок мистер Эдкок.

— Я думаю, мисс Локхарт хотела бы подтвердить, что… — начал он, но адвокат перебил его.

— Ваше дело — дрянь, — сказал он отталкивающим голосом. — Я не очень-то рассчитываю на успех. Если будете вести себя в суде так же, как сейчас, гарантирую вам, что проиграете. Издевка и сарказм не очень меня впечатляют, и уж поверьте, суд они тоже не впечатлят. Ваш единственный шанс — молчать, отвечать на вопросы, которые вам задают, коротко, просто и вежливо, насколько сможете, и не делать вид, будто знаете, как заниматься таким тонким и сложным делом, как защита, лучше вашего адвоката.

У Салли перехватило дыхание. Она на мгновение закрыла глаза, сжала кулаки и услышала, как он переворачивает очередной лист. Она чувствовала, как позади туда-сюда ходит по комнате Эдкок, полный сочувствия. Салли набрала побольше воздуха и спросила:

— А можно узнать, какой линии вы будете придерживаться, защищая меня?

— Это не ваше дело. Я читал все документы. Вот и все, что вам нужно знать.

— Если вы читали документы, то должны знать, что главный вопрос в этом деле — была ли я замужем за Пэрришем или нет. И если…

Адвокат встал, засунул большие пальцы в карманы жилетки и уставился на нее сверху вниз.

— Здесь все дело в морали, — сказал он. — В порядочности, если хотите. И не думайте, что один росчерк пера в брачном свидетельстве значит больше. Вы пришли ко мне, женщина, которая по своей вине лишилась всякой добродетели, которая ведет себя ничем не лучше обычной проститутки, которая отказывает своему незаконнорожденному ребенку в достоинстве и преимуществе легального имени и дома. Вот как вы выглядите со стороны: распутная, алчная, недалекая и вульгарная. И не пытайтесь протестовать. Ваш единственный шанс сохранить ребенка — показать суду, как вы раскаиваетесь. Показать, что вам стыдно. Что вы сожалеете о том, что безрассудно и необдуманно покинули семью. Будете сидеть тихо, можете всплакнуть, и, возможно, суд проникнется к вам жалостью и благодаря моим аргументам решит, что ребенку действительно лучше остаться с вами, а не с отцом. И я не хочу, чтобы вы испортили мне все дело пустой болтовней насчет собранных вами сведений, — это вам не скандальный роман для развлечения праздных женщин. Вы ничего не смыслите в законах, да и не женское это дело. Не надо забивать себе голову вещами, в которых ничего не понимаете, и тратить мое время на глупости. Повторяю, сидите тихо, постарайтесь выглядеть раскаявшейся, а уж я буду вас защищать.

Салли несколько секунд сидела без движения, затем мило улыбнулась.

— Сколько я плачу за все это? — спросила она. — Хотя можете не отвечать, ведь джентльмены не обсуждают все, что связано с деньгами. Скажите мне: что будет с моим ребенком, если завтра я проиграю?

— Вас обяжут отдать мальчика на попечение отцу. Когда и где — решит суд.

Глаза Салли расширились, и дыхание снова перехватило. Оказалось, она не настолько хладнокровна, как думала.

— Вы сказали, что читали все документы по этому делу. — Голос Салли дрожал.

— Конечно, — презрительно бросил Коулмен.

— Жаль, что вы не заметили, но там неоднократно упоминается, что мой ребенок — девочка, а не мальчик. — Салли встала. — Спасибо, что все для меня прояснили. Теперь я уверена, что в суде вы будете действовать так же профессионально, как и сейчас. Всего хорошего.

Не взглянув на мистера Эдкока, она повернулась и вышла. Салли слышала, как ее поверенный начал рассыпаться в извинениях, как адвокат оборвал его на полуслове, слышала, как Эдкок выбежал на улицу и поспешил за ней на Мидл-Темпл-лейн.

Она остановилась в конце проезда, позволив ему догнать себя.

— Мистер Коулмен, — сказал он, запыхавшись, — один из наиболее выдающихся и уважаемых адвокатов во всем королевстве. Знай я, что вы будете вести себя с ним — даже говорить неприятно — так оскорбительно и высокомерно, я бы никогда…

— По-моему, он назвал это издевкой и сарказмом, — отрезала Салли. — Но это не важно. Если он даже не знает, что мой ребенок — девочка, он не имеет права утверждать, что читал документы.

— Это детали…

— Ах, моя дочь — деталь? Так этот адвокат называет моего ребенка? Знаете, я за сегодняшний день уже наслушалась адвокатов, с меня довольно, мистер Эдкок.

Она повернулась, чтобы уйти, но почувствовала его руку у себя на запястье и остановилась.

— Мисс Локхарт, намерением мистера Коулмена, поверьте мне, было подвергнуть вас тому стрессу, который… тому дискомфорту, который вы испытаете завтра в суде. Это наглядный пример, к тому же очень полезный, каким испытаниям, без сомнения, хочет подвергнуть вас другая сторона. Если вы помните, вы сами настояли на встрече с мистером Коулменом. Его время чрезвычайно ценно…

— Спокойной ночи. — Салли, высвободила свою руку и пошла прочь.

Два часа спустя, промокшая и замерзшая, она добралась до дома. Горячая ванна, бутерброд, стакан виски с теплой водой, письма, взгляд на спящую Харриет, поцелуй на ночь, кровать. Первый раз за несколько недель Салли спала, как младенец. Она все поняла. Теперь она знала, что делать.

Глава десятая

Опекунство

Сисли Корриган сидела в дальнем углу зала заседаний на скамейке для публики и пыталась осмыслить услышанное. Она была здесь практически одна. На другом конце скамьи сидел темноволосый мужчина в длинном сером пальто и все время что-то записывал в небольшой блокнот. «Возможно, это нищий поэт, — подумала она, — который целыми днями сидит в суде, потому как больше сидеть ему негде».

Слушание не заняло много времени. За отсутствием ответчицы результат был предрешен заранее. Адвокат Салли предпринял формальную попытку спасти дело, заявив, что она сожалеет, раскаивается и решила исправиться, и попросил суд отложить слушание на шесть месяцев, чтобы за это время она попыталась уладить дело миром. Но адвокат мистера Пэрриша возражал: время для примирения давно прошло, к тому же мистер Пэрриш уже неоднократно пытался решить дело миром лично и через своего адвоката, но каждый раз натыкался на непреодолимую стену презрения и нежелания разговаривать. Все детали и письма, безусловно, прилагаются к делу, и суд может с ними ознакомиться. Но суд не захотел. Мистер Пэрриш сидел печальный, держался скромно и выглядел благородно — все было продумано.

Итак, не успев начаться, через двадцать минут суд был окончен и дело закрыто. Процесс по расторжению несуществующего брака начался, суд удовлетворил ходатайство отца, Артура Джеймса Пэрриша, об опеке над ребенком, Харриет Розой Пэрриш, также известной как Харриет Роза Локхарт. Адвокатов Салли уведомили, что мать должна доставить ребенка в дом мистера Пэрриша до пяти часов дня; судебное заседание закончилось в одиннадцать утра. Если же она этого не сделает… Никто не произнес этого, но Салли знала и объяснила Сисли, что тогда она будет обвинена в неуважении к суду и арестована. Жребий был брошен.

— Но что вы собираетесь делать?

— Скрываться, — ответила Салли. — Доказывать, что он врет. Кроме того, собираюсь съесть еще одно пирожное.

Они сидели в кафе на Стрэнде. Салли была занята весь день, но договорилась встретиться с Сисли в половине пятого. У Маргарет был клиент, иначе она бы тоже пришла. Сисли никак не ожидала такого поворота событий: у мисс Локхарт есть ребенок… Она взяла последнее пирожное и сделала попытку перестать глазеть на Салли.

— А где… Где ваша… Где сейчас Харриет? — спросила она.

— У друзей. В безопасном месте. Через день-другой все уляжется, и тогда я подыщу нам местечко.

— В Лондоне?

— Если я не смогу спрятаться в Лондоне, тогда мне нигде не спрятаться. Только об этом все последние дни и думаю; уверена, я права. Если уеду за границу, то не смогу выяснить, что же стоит за всем этим. Нет, я должна быть здесь. Надо узнать, что все это значит. Можно уехать и куда-нибудь в глухую деревню. Но там я буду на виду, правда? А в Лондоне никто никого не замечает. Здесь можно затеряться. Конечно, я должна оставаться в Лондоне. Жаль только, что сваливаю все дела на мисс Хэддоу. И на тебя. Ты не представляешь, как я тебе благодарна, Сисли…

Мисс Локхарт изменилась. Она больше не казалась подавленной, у нее были ясные глаза, румяные щеки, и выглядела она счастливой, возбужденной. Салли допила чай и попросила счет.

— Скажи мисс Хэддоу, что я напишу ей сегодня вечером. В контору идти не рискну — они наверняка будут поджидать меня там. Я напишу ей, что она может для меня сделать. Сейчас я должна полностью посвятить себя этому делу, возможно, ей понадобится помощь, но я обо всем расскажу. Спасибо, ты так много для меня делаешь. Хотя вовсе не обязана…

Она оставила Сисли доедать пирожное, подняла повыше меховой воротник плаща и вышла из кафе в сырой, промозглый вечер.

Уже почти стемнело, на улице было много народа. Салли подождала омнибуса и, когда подошел, трясущийся и битком набитый людьми, села между толстой дамой с муфтой и господином с мокрым зонтом, пытаясь сообразить, что же ей делать дальше. Сначала она приготовит Харриет ужин, потом уложит спать, сказав, что утром они отправятся в увлекательное путешествие, прямо как дядя Вебстер и Джим, затем они почитают любимые стишки, и Харриет помолится перед сном.

Когда Харриет будет спать, Салли договорится с мистером и миссис Моллой, чтобы использовать их дом в качестве места для свиданий, где она сможет укрыться, где сможет встречаться с Маргарет и куда Сара-Джейн будет приносить все новости из Твикенхема. Потом она сама поужинает и ляжет спать.

Омнибус остановился. Салли протолкалась к выходу. На улице уже совсем стемнело, фонари светились во мгле, словно огромные призрачные георгины. Мимо, опустив головы и прячась в муфты и меховые воротники, спешили прохожие. Парень, убирающий конский навоз с пешеходного перехода, ждал, не начнет ли кто-нибудь переходить дорогу. На углу площади, куда сворачивала Салли, стоял, согнувшись в три погибели над жаровней, продавец каштанов; он даже не утруждал себя зазывать покупателей, лишь время от времени помешивал каштаны, чтобы не сгорели.

Салли пошла по площади. Когда-то она жила здесь, еще до рождения Харриет; меблированные комнаты принадлежали ее старому другу, человеку по имени Тремблер Моллой, и его жене. Тремблер работал у Фредерика, когда Салли познакомилась с Гарландами. И когда его жена получила в наследство немного денег, Салли посоветовала им купить этот дом и научила, как вести дела.

Дом стоял в самом конце небольшого сада, спрятавшись за деревьями, и Салли не видела его, пока не подошла поближе. Когда же приблизилась, то остановилась как вкопанная.

Возле дверей стоял кеб. На пороге разговаривали два человека, один из них был полицейским.

Сердце Салли сжалось. Нет, они никак не могли найти ее так быстро… Она попятилась, опустилась на пару ступенек во двор ближайшего дома и стала наблюдать за происходящим из-за ограды.

На фоне дверного проема она узнала силуэт миссис Моллой. Та смотрела на то, что показывал ей полицейский, и качала головой. Второй человек сделал шаг вперед и, похоже, спорил с ней, а миссис Моллой лишь вновь качала головой. Салли не могла разобрать, о чем они говорят, из-за уличного гула и непрекращающегося шума дождя; все трое напоминали фигурки на театральной сцене.

«Только не пускай их внутрь», — повторяла про себя Салли.

Затем двое мужчин пошли прочь. Полицейский еще что-то бросил миссис Моллой через плечо, и она захлопнула дверь. Этот звук Салли расслышала, а мужчины тем временем сели в кеб.

Извозчик тряхнул поводьями, экипаж отъехал от тротуара и направился в сторону Салли. Она опустилась еще на несколько ступенек и, понимая, что за ней находится окно чьей-то кухни, высоко подняла воротник, закрыв лицо.

Когда кеб завернул за угол и исчез из вида, Салли выскочила из своего убежища и бросилась бежать к двери супругов Моллой, поскальзываясь на мокром булыжнике и хватаясь за прутья забора, чтобы удержать равновесие. Добежав, заколотила в дверь.

— Это я! — крикнула она в прорезь почтового ящика. — Миссис Моллой, это я…

Она услышала шаги хозяйки. Через мгновение дверь открылась, и Салли ввалилась внутрь.

— С ней все в порядке? Она здесь?

— Ради бога, мисс, за кого вы меня держите? — сказала миссис Моллой. — Я бы их ни за что не впустила, можете быть спокойны. Но господин сказал, что через полчаса они вернутся с ордером на обыск. Вам будет лучше…

— Через полчаса? Мне надо идти. Я заберу ее. Вы мне не поможете — не оденете ее? А я пойду соберу сумку. Может, мистер Моллой вызовет нам кеб?

— Но куда вы пойдете, мисс?

— Не знаю. Куда угодно. Решу по дороге. Пожалуйста, миссис Моллой, если вдруг они приедут раньше…

Полноватая, решительная миссис Моллой закивала головой, но на ее лице было написано сомнение. Салли взбежала по лестнице в свою спальню, схватила саквояж, который привезла из Фруктового дома, покидала туда кое-что из одежды, умывальные принадлежности, туфли, несессер с ручками и бумагой, лежавший на тумбочке возле кровати, и, наконец, небольшой сверток из непромокаемой ткани, который тяжело упал на собранную одежду. Это был пистолет.

Салли осмотрелась вокруг, хотя все равно больше ничего с собой брать не собиралась. Ее сумочка — вот она; чековая книжка, ключи.

С саквояжем она побежала вниз по лестнице и увидела, что мистер Моллой входит с улицы, закутанный в теплый шарф и с котелком на голове.

— Кеб уже ждет, мисс, — сказал он. — Четырехколесный. Он гораздо быстрее двухколесного, так что если поедете далеко…

— Да благословит вас Бог, — ответила Салли. — А Харриет?..

— Жена собирает ее. Да уж, для нее это такое приключение. Хотя не знаю, дети многое принимают за должное, не зная, какое оно есть на самом деле, это должное. Их ничем не удивишь. Куда же вы поедете, мисс?

— Честно говоря, не знаю. Но как только смогу, напишу вам, где остановилась.

— Не волнуйтесь, мисс, мы вас не выдадим. Но, может, вам все-таки лучше остаться у нас?

— Если они вернутся с ордером, нас все равно найдут…

Дверь отворилась, и в прихожую вошла Харриет, за ней шла миссис Моллой с большим бумажным пакетом.

— Мама, — тихо сказала девочка, когда Салли нагнулась и обняла ее, — смотри — печенье!

— Я ей положила немного, только что испекла. — Миссис Моллой указала на пакет. — Вдруг есть захочется.

— Давайте я возьму сумку, — предложил ее муж.

Миссис Моллой наклонилась поцеловать Харриет, которая довольно равнодушно обняла ее, Держа в руках печенье. Она была так тепло одета — шляпка, пальто, перчатки и ботинки, — что с трудом могла передвигаться. Салли подхватила дочь одной рукой, другой надела шляпку, потом взяла свою каракулевую муфту и осторожно набросила на шею шнурок, на котором та висела.

— Я сажала ее на горшок и недавно сменила белье, — прошептала миссис Моллой. — Так что менять пока не надо. Вот, чуть не забыла, все выстирано и высушено. И тут же, в сумке, банные принадлежности…

Она взяла большую матерчатую сумку, в которую было сложено белье Харриет, и передала мужу, стоявшему в дверях. Салли так много хотела сказать этим людям, но времени оставалось лишь на пару слов.

— Спасибо. Не знаю, что бы я без вас делала… Завтра же постараюсь написать. Прощайте.

Харриет, царственно взиравшая на происходящее из-под полей шляпки, поняла, что происходит, и переложила печенье в левую руку, чтобы правой помахать на прощанье. Затем последовали смущенные благодарности, неловкие движения, и мистер Моллой помог Салли отнести сумку с бельем в кеб. Она забралась внутрь и села у окошка.

— Куда едем? — спросил кучер.

— М-м… В Чаринг-Кросс, — ответила Салли. Она закрыла дверь, устроилась поудобнее и посадила Харриет к себе на колени. Кучер тихо причмокнул лошади, отпустил тормоза, и повозка покатилась. Салли подалась вперед, повернулась и долго махала рукой, пока кеб не свернул за угол и маленькая, уютная дверца дома не исчезла из вида.

КНИГА ВТОРАЯ

Глава одиннадцатая

Вильерс-стрит

Она нашла жилье на Вильерс-стрит, узенькой улочке рядом со станцией Чаринг-Кросс. Домовладелицу, немку, в Салли интересовали исключительно ее деньги. Салли заплатила гинею на неделю вперед за спальню и гостиную. Уголь и свечи в стоимость не входили, поэтому за них пришлось платить дополнительно; белье надо было отправлять в прачечную, а еду заказывать заранее, что Салли сразу и сделала.

— Как вас зовут? — спросила хозяйка, записав все, о чем они договорились.

Они стояли в прохладном, тускло освещенном холле, Харриет подозрительно наблюдала за происходящим, сжимая в руках свою сумочку.

— Миссис Марчбэнкс, — ответила Салли, снимая шляпку. Левую руку она оставила в муфте: надо бы купить обручальное кольцо. А что носят вдовы? Надо прикинуться вдовой, лишь бы не вызывать подозрений. Ей предстоит во многом разобраться.

— Она есть мочиться в кровать? — поинтересовалась домовладелица.

— О нет. Обычно нет. Иногда.

— Я давать вам непромокаемая ткань. Постелите ее поверх матраса. Идемте со мной.

С саквояжем, висящим на локте, сумкой с бельем Харриет в одной руке и самой Харриет в другой, Салли проследовала за хозяйкой по узкой лестнице на третий этаж. Наверху немка поставила лампу на подоконник, достала из связки ключ и отперла ближайшую дверь.

— Вот ваши комнаты. Я принести вам непромокаемая простыня. Не забудьте про нее, пожалуйста.

Салли вошла в маленькую холодную гостиную и посадила Харриет на диван.

— Здесь всего одна кровать, — предупредила хозяйка. — Ей придется спать с вами. Я принести свечи и огонь. Вы ждать.

Когда она удалилась, Салли поставила на пол саквояж и подошла к окну. Вильерс-стрит блестела в свете нескольких фонарей и бара, находящегося по соседству; справа, со Стрэнда, доносились грохот колес, стук копыт и крики двух конкурирующих продавцов газет, рекламировавших свой товар. Здесь было более шумно, чем в Айлингтоне, и намного более шумно, чем в совсем тихом Фруктовом доме.

— Мама, — подала голос Харриет. — Темно.

Салли подошла к дивану, села и взяла дочку на колени. Она развязала ленты ее меховой шляпки и сняла ее, освободив светлые кучерявые волосы девочки, которые были такими же жесткими, как и у ее отца.

— Да, темно, но сейчас хозяйка принесет свечи, и мы их зажжем. И затопим камин, чтобы согреться, и поедим печенье, да?

— Все печенья.

— Немного оставим на завтра. А потом уложим тебя спать.

— Все печенья!

— Посмотрим. А вот и огонь.

Харриет вытянула шею, чтобы посмотреть на долговязого, шмыгающего носом мальчика, который принес корзину с углем и ведро с несколькими уже раскаленными угольками. Будто не замечая Салли с Харриет, он достал из кармана жилетки свечу, вставил ее в подсвечник на каминной полке и зажег спичку. Когда свеча загорелась, он бросил в камин углей и высыпал сверху те, что были в ведре. Затем перемешал их и ушел.

— Надеюсь, они разгорятся, — сказала сама себе Салли. — У меня нет спичек. Надо было ему принести немного дров.

Она встала с дивана и еще раз помешала угли. При свете свечи комната выглядела более гостеприимно, хотя и не намного. Харриет, устроившись поудобнее на диване, стащила варежку и засунула большой палец в рот.

— Устала, малышка? — спросила Салли.

— Ага.

— Подожди, не засыпай. Сначала мы тебя разденем и уложим в кроватку. Подожди чуть-чуть.

Вошла домовладелица, принесла еще свечей, дров для растопки и жесткую клеенку. Она согласилась дать немного молока для Харриет и чай с хлебом и сыром для Салли; пять минут спустя камин уже ярко горел, свечи освещали комнату, шторы были задернуты, а дверь заперта.

Пока Харриет за столом ела печенье и запивала его молоком, Салли взяла свечу и пошла в спальню. Там было прохладно, а постель будто никогда и не проветривали — от нее пахло сыростью. Салли сняла одеяла и простыни и принесла их в гостиную посушить возле огня, а затем развернула жесткую, хрустящую клеенку и постелила ее на матрас.

— Тебе придется быстро взрослеть, малышка, — прошептала она.

Под кроватью стоял ночной горшок, ванная и туалет находились этажом ниже. Салли взяла с полки в ванной кувшин, принесла в комнату немного горячей воды и достала банные принадлежности.

Харриет допила молоко, и когда Салли раздела ее, то выяснила, что белье, к счастью, все еще сухое. Девочка засыпала, щеки ее порозовели, и она сосала пальчик. Салли посадила дочь на горшок, потом помыла ее, облачила в ночную рубашку, причесала и застелила кровать немного подсохшим бельем.

Когда она несла Харриет в постель, малышка неожиданно заплакала, скорее даже отчаянно зарыдала.

— Что такое? В чем дело, милая?

— Овечка… Овечка…

С тех пор, как пропал мишка, маленькая шерстистая овечка стала игрушкой, которую Харриет каждый день брала с собой в кровать. Они оставили ее у четы Моллой. Салли обняла дочурку и начала укачивать, пока та всхлипывала, уткнувшись в материнское плечо.

— Тише, милая… Тише… послушай, мы напишем письмо миссис Моллой и попросим, чтобы она отдала овечку почтальону, а он принесет ее нам, хорошо? Завтра же отправим письмо с почты. У нас же приключение, забыла? А овечка… овечка осталась посторожить мистера и миссис Моллой этой ночью. Ведь она очень храбрая. О, смотри… — Салли в голову пришла идея: она так быстро опустила Харриет на пол, что девочка от удивления даже перестала плакать. — Смотри, мышка!

Надеясь вспомнить, как это делается, Салли быстро достала из сумки носовой платок, развернула его, затем определенным образом свернула, завязала концы, потянула и еще раз завязала, пока кусочек ткани не превратился в подобие существа с ушками и хвостом. Отец научил ее этому фокусу, когда она была маленькой.

Харриет одной рукой схватила мышку и прижала ее к груди, не выпуская изо рта большой палец другой руки. Салли поцеловала ее, уложила на шелестящую простыню и затушила свечу. Свет едва проникал в спальню из гостиной, и она разглядела слезинки на щеках Харриет. Ее охватил такой прилив нежности к своей девочке, что она сама почувствовала, как ее глаза наполнились слезами, а в горле застрял ком.

Она тут же взяла себя в руки, начала гладить Харриет по голове и напевать песенку:

Лаванда синяя, дилли, дилли,

Лаванда зеленая,

Коль будешь ты принцем, дилли, дилли,

То буду принцессой я…

Она вспомнила, как в детстве болела и лежала в кровати, а отец терпеливо сидел в темноте возле нее и пел своим низким голосом эти старые песенки, рассказывал сказки, и рядом с ним она чувствовала себя лучше, ощущала, что она в безопасности. Она никогда не знала свою мать. Отец был ей за обоих, как и она сама для Харриет.

Наконец девочка уснула. Салли подоткнула ей одеяло и на цыпочках вышла в гостиную.

Камин почти погас. Она встала на колени и разожгла его снова, положив туда свернутую газету, пару поленьев и немного угля. Когда огонь разгорелся, она поднялась и взглянула на свои руки. Воды, чтобы вымыть их, не было, нужно снова спускаться вниз; она вытерла руки об юбку и устало села за стол, запястьем убрав волосы со лба.

Салли глубоко вздохнула и медленно выпустила воздух. Потом поставила подсвечник поближе, достала из саквояжа маленькую тетрадку, карандаш и принялась писать.

25 октября, 1881 года

Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, как мыть и кормить ее, поэтому не понимаю, как буду справляться, но, в конце концов, многие женщины справляются. Я привыкла, что обо всем заботится Сара-Джейн (не забыть: послать ей деньги за этот месяц — наверное, уже кончились?), и даже не подозревала, что приходится так много о чем помнить и думать.

Что мне делать?

Денег у нас десять фунтов или немногим более того. Надо завтра пойти в банк, снять еще чуть-чуть и открыть счет на другое имя. Купить обручальное кольцо. Кажется, вдовы носят его на другой руке. У кого мне узнать? Почему я сама не знаю? Думаю, мы сможем жить спокойно — найдем место получше этого, но я не должна ни в коем случае ходить во Фруктовый дом, к Моллоям, в магазин или в контору. Только письма.

Неужели это на всю жизнь?

Особенноникаких контактов с поверенным. Будет ли он опротестовывать решение суда? Можно ли его опротестовать? Возможно, следует написать ему, но, наверное, я сожгла за собой все мосты.

Что я должна сделать, раз уж не могу доказать, что Харриет не его дочь,так это узнать, зачем ему все это нужно и что за всем этим стоит. Узнать все, что получится. Если он занимается противозаконными делами, ему не доверят опеку над ребенком.

И этот священник. Мистер Бич. (Не забыть: сообщить Розе новый адрес, как только мы будем в безопасности.) Его самое уязвимое место — эта ложь в метрической книге. Если я выясню, зачем он это…

Она остановилась, услышав какой-то звук из спальни, но это всего лишь Харриет бормотала во сне. Салли подбросила в камин еще углей и снова села за стол.

…сделал, тогда я буду знать, как его победить. Это мой единственный шанс.

* * *

Поздно вечером Элли услышала, как в дверь Фруктового дома позвонили. Она оторвалась от пасьянса, который раскладывала на кухонном столе, и подняла голову:

— Кто это может быть?

— Так и не узнаешь, если не пойдешь посмотреть, — ответила миссис Перкинс, которая сидела в кресле и читала газету.

Элли нехотя встала. Она уже имела неприятный разговор с полицией, как и Сара-Джейн Рассел; она уже начала подумывать, не сказала ли чего лишнего о том, куда уехала Салли. Может, у сержанта возникли еще вопросы, а может, принесли ордер на обыск.

Но это был не полицейский. Пришел темноволосый молодой человек в грубом пальто. Сперва она приняла его за бродягу, особенно потому, что у него был смешной акцент, но молодой человек оказался довольно вежливым.

— Я ищу мисс Локхарт, — сказал он. — Она дома?

— Нет, сэр, — ответила Элли. — Я не знаю, где она.

— А кто занимается хозяйством в ее отсутствие? Элли услышала позади себя шаги Сары-Джейн и обернулась.

— Могу я узнать, как вас зовут? — спросила няня.

— Дэниел Голдберг. Я журналист. Я знаю, что случилось с мисс Локхарт, и думаю, что могу ей помочь. Но мне надо поговорить с ней лично.

Элли сделала шаг в сторону, но Сара-Джейн к двери не подошла — они обе начали опасаться незнакомцев.

— Я не могу сказать вам, где сейчас находится мисс Локхарт, потому что не знаю этого, — сказала Сара-Джейн. — Она не появлялась дома с утра. И я не знаю, когда она вернется. Если бы и знала, не уверена, что должна была бы говорить вам, но я действительно не знаю.

— Можно оставить ей записку? — спросил незнакомец.

— Почему нет? — ответила Сара-Джейн. — Вы не собираетесь об этом писать? Это попадет в газеты?

— Пока нет. — Он что-то нацарапал в блокноте. Потом оторвал листок, свернул его и написал имя Салли на обратной стороне. — Пожалуйста, передайте ей. Это очень важно. Спокойной ночи.

Он приподнял свою широкополую шляпу и удалился. Элли закрыла входную дверь.

Сара-Джейн с сомнением смотрела на записку.

— Думаешь, он говорит правду? — спросила Элли.

— Не знаю. Я ничего не знаю. Думаю, надо послать ее миссис Моллой… Но если Салли не там, как сказал полицейский, она все равно ее не получит.

— Наверное, лучше оставить здесь. Пока от нее не будет новостей.

Сара-Джейн кивнула. Она положила записку на полку в прихожей, а Элли вернулась на кухню.

Глава двенадцатая

Банковский управляющий

Ночью Салли несколько раз просыпалась, потому что Харриет все время ворочалась, а кровать была довольно узкой. Один раз девочка даже закричала во сне, но Салли обняла ее, убаюкала, и та вскоре успокоилась.

Когда Салли решила, что уже пора вставать, она вылезла из-под одеяла, уставшая и разбитая, и пошла разжигать камин и ставить на огонь чайник. «Интересно, долго мы так протянем? — подумала она. — Нет, это только временно. Надо как можно быстрее найти место получше, тогда можно будет связаться с Сарой-Джейн и начать выяснять, что же скрывается за всеми этими приключениями».

Она заварила чай и пошла будить Харриет. За то короткое время, что ее не было в спальне, малышка описалась. Салли встала в нерешительности. Что в таких случаях делала Сара-Джейн? Она не могла вспомнить. И что же ей теперь следует делать?

Она сняла одеяла, чтобы не намочить их, и взяла ребенка на руки. Харриет начала сопротивляться — она не хотела вылезать из теплой постели, но Салли отнесла ее в гостиную, поставила перед камином, а сама начала убирать простыни. А теперь что? Надо бы ее вымыть, но можно ли оставлять девочку у открытого огня, пока она будет разогревать воду? Пусть это будет уроком: сначала разогрей воду, а уж потом буди Харриет. И чай заваривай попозже: к тому времени, как соберешься его пить, он уже остынет. А воду для чая можно было как раз использовать, чтобы вымыть девочку.

— Постой здесь, милая, — сказала Салли. — Мама пойдет принесет воды. И не подходи слишком близко к огню…

Взяв кувшин, она поспешила в ванную комнату. Та оказалась занята. Салли опять встала в полной нерешительности; тут открылась дверь рядом с ванной, и из нее вышел мужчина в пальто и котелке. Он уставился на Салли — она выбежала за водой прямо в ночной рубашке, но быстро отвел глаза и спустился вниз. Она покраснела от стыда. Вскоре дверь ванной открылась, и оттуда вышел еще один мужчина, тоже в верхней одежде. Он на секунду остановился, как и первый, будто желая что-то сказать, но лишь нахмурил брови и тоже спустился вниз, так и не проронив ни слова.

Салли стиснула зубы, быстро вошла в ванную, наполнила кувшин водой, согретой газовой горелкой, и вернулась к Харриет, плотно закрыв за собой дверь.

— Ну, Хэтти, сейчас мы тебя вымоем, — сказала она, наливая воду в таз.

— Нет, — ответила еще полусонная, с отметинами от подушки на лице Харриет, уткнувшись маме в бедро.

Салли сняла с нее мокрую ночную рубашку, обтерла дочь губкой, обернула одеялом, а сама начала искать чистую одежду. Но уезжали они в такой спешке, что она не положила в сумку чулки для Харриет.

— Ладно, наденешь вчерашние, — сказала она. — А сегодня купим еще. Думаю, маме тоже придется надеть вчерашние. Ну, давай вставай…

Она одела дочурку и тут заметила, что огонь в камине погас. И бумаги, чтобы развести его снова, больше не осталось.

— Да, Хэтти, тяжело нам с тобой придется, — сказала Салли, сажая дочь в кресло.

Девочка посмотрела на нее заспанными глазами, потом закрыла их, словно выражая свое презрение, и свернулась калачиком в кресле, пытаясь устроиться поудобнее на холодной кожаной обивке.

— Побудь пока здесь, — сказала Салли. — Мама оденется, а потом мы… Даже не знаю… Позавтракаем.

Простыней она вытерла клеенку на постели и оделась. Сейчас она пойдет вниз набрать воды, чтобы умыться, но ей больше не нужны эти встречи на лестнице, пока она в ночной рубашке. Как же все-таки здесь неудобно.

И не постираешь. Пока они не нашли местечка поспокойнее, где они смогут осесть на какое-то время и отдавать свои вещи в стирку, надо купить несколько пар чулок и нижнего белья для них обеих. После завтрака нужно составить список всего необходимого. И найти другое место.

Она оделась, принесла воду, разделась, вымылась, опять облачилась в одежду и тогда почувствовала себя немного лучше. Часы показывали уже восемь, и утро за окном было промозглым и туманным. До Салли доносились звуки оживленного Стрэнда, она поставила Харриет на подоконник, чтобы показать, что происходит на улице.

— Послушай! — сказала она. — Слышишь поезд?

Откуда-то из-за черной стены станции Чаринг-Кросс слышался свисток паровоза. Харриет вытянула руку с указательным пальцем.

— Томми!

Молочник возле своей тележки наливал молоко в два кувшина, принесенные чьей-то служанкой. Лошадь молочника смирно стояла рядом и лишь качала головой.

— Нет, это не Томми, просто похож на него, — согласилась Салли. — Это другой, здесь, в Чаринг-Кросс, свой молочник.

Из окна было видно много: парень, подметавший перекресток, продавец газет, множество кебов. Харриет больше нравились двухколесные экипажи, потому что они элегантно покачивались. Еще там стоял полицейский, большой и толстый, каким он и должен быть, что-то клевали два воробья и голубь, шла дама с черной подвижной собачонкой, глядя на которую Харриет рассмеялась. Потом мама с дочкой прижались лицом к стеклу и смогли прочитать рекламные объявления на бортах проезжающих омнибусов. По крайней мере, Харриет думала, что читает их: она смотрела на буквы и что-то бормотала, в то время как Салли отчетливо произносила написанные слова.

В полдевятого в дверь постучались, и вошла домовладелица с подносом, на котором были чай, тост, масло и мармелад. Харриет не совсем понимала, где они находятся и кто эта женщина, к тому же она не любила хмурых людей, поэтому тихонько сидела и наблюдала исподлобья, как Салли объясняется по поводу простыни и просит бумагу и дрова для камина.

Потом они ушли в спальню. Харриет взглянула на поднос. Тост был очень тоненьким. Она заинтересовалась, такой же он на вкус, как толстый тост, или нет. Когда мама с тетей вернулись, у мамы было злое лицо, а тетя несла мокрую простыню и ее лицо также выражало недовольство. Харриет подумала, что они злятся на нее, и испугалась.

Но потом женщина вышла, а мама подошла к ней и поцеловала, после чего они позавтракали тостом. На вкус он был совершенно обычным, но вот мармелад и молоко оказались другими.

Домовладелица рассказала Салли о жалобах постояльцев-мужчин по поводу ее появления перед ними в неприглядном виде. А поскольку такое поведение было недопустимым, им придется съехать сегодня же.

Возражения Салли не возымели ни малейшего действия. Домовладелица приняла окончательное решение, не подлежащее обсуждению, она даже сказала, что вернет те деньги, что Салли заплатила за жилье до конца недели. Им придется освободить комнаты сразу же после завтрака.

Спор был закончен (очень благопристойный, без повышения голосов, довольно вежливый), Салли сидела и намазывала маслом тост для Харриет и вдруг ощутила какое-то облегчение. «Это рок, — подумала она. — Судьба. Все равно нам здесь не понравилось».

— Сегодня пойдем искать другое жилище, — сказала она Харриет. — А потом свяжемся с Сарой-Джейн, и она приедет жить к нам, да?

— И овечка.

— Да, и овечка. Конечно. Напишем письмо миссис Моллой, чтобы она передала овечку с почтальоном, помнишь? А пока ешь. Соберем вещи и займемся делами. На этот раз у нас еще целый день впереди.

Через сорок пять минут после холодного разговора с домовладелицей Салли с Харриет оказались на Стрэнде. Хотя дождь уже кончился, на улице было холодно и сыро, воздух был настолько влажным, что Салли заметила, как муфта стала мокрой еще до того, как они вышли с Вильерс-стрит.

Сперва она решила зайти в свой банк «Лондон и графства», находившийся в нескольких сотнях метров отсюда. Сжимая в одной руке сумки, а другой держа Харриет, она проталкивалась через толпу — разносчики газет, чистильщики сапог, клерки, спешащие на работу, дамы, направляющиеся в магазины, комиссионеры, посыльные, снующие между прохожими, как рыбы меж водорослей, — постоянно думая о том, что офис Артура Пэрриша находится неподалеку и что ей нужно не попасться никому на глаза.

Она пыталась убедить себя, что это просто смешно, что на такой оживленной улице, как Стрэнд, она в безопасности, как нигде в мире, но все же немного нервничала; к тому же со всеми ее сумками она бросалась в глаза.

Салли дошла до банка, вошла внутрь и посадила Харриет на стул рядом с их багажом.

— Последи за сумками, — обратилась она к дочери. — А мама пойдет возьмет немного денег.

На счету у нее было двести фунтов. Если снять эти деньги и открыть еще один счет на другое имя в другом банке, они смогут снять на год маленький домик или квартиру и жить без особых забот. Ее не очень прельщала мысль носить с собой такую сумму наличными, но ведь долго с ними ходить не придется — в округе полно банков; если она попросит выписать чек, по нему ее смогут выследить. Наличные же выследить невозможно.

Салли пошла к кассиру и объяснила, что хочет. Она уже была готова подписать необходимые бумаги, как вдруг обратила внимание на его выражение лица.

— Секундочку, мисс Локхарт, — сказал он и встал. — Я должен переговорить с управляющим.

С любопытством поглядывая на нее, он пошел в другой кабинет. Салли почувствовала, как внутри зазвонил тревожный колокольчик. Она огляделась: Харриет тихонько играла, считая кольца на ножке стола из красного дерева. Привратник в своей безукоризненной униформе благожелательно снял фуражку перед какой-то женщиной, открывая ей дверь на улицу. Попытается ли он остановить ее, если им с Харриет придется бежать?

— Мисс Локхарт?

Она оглянулась и увидела, что к стойке подошел управляющий вместе с растерянным кассиром. Управляющий был среднего возраста, с лысеющей головой и снисходительной улыбкой; до этого Салли имела честь беседовать с ним всего два раза, причем это было больше чем год назад.

— Я хочу снять деньги со счета, — сказала она. — Что-то не так?

— Думаю, нам стоит поговорить наедине, — ответил он. — Будьте добры, пройдемте ко мне в кабинет.

«Дело плохо, — подумала Салли. — У него для меня явно плохие новости». Кассир обменялся взглядом с управляющим, потом пошел к привратнику и начал ему что-то рассказывать, очевидно что-то веселое.

Салли взяла Харриет и проследовала за управляющим в дверь в самом конце банковского холла. Прежде чем заговорить с ней, управляющий сел за стол. Салли села напротив с испуганной Харриет на коленях.

— В чем дело, мистер Эмес? Почему я не могу получить деньги?

— У вас на счету нет денег. Вообще-то счет закрыт.

У нее отвисла нижняя челюсть. Она даже успела подумать, что челюсть отвисла на самом деле, но Салли тут же взяла себя в руки.

— Прошу прощения? А что случилось с моими деньгами? У меня на счету было двести фунтов. Где они?

— Ваш… м-м… ваш муж пришел сегодня сразу после открытия банка с документами из суда, в которых говорилось, что… Вы понимаете, я не мог ничего… Он пришел с адвокатом и…

— Вы отдали ему мои деньги?

— Его деньги. В глазах закона то, что принадлежит жене, принадлежит и мужу, и он имеет право распоряжаться вашей общей собственностью. Если, конечно, это никак не обговорено в брачном контракте. А его адвокат…

— Но я не замужем за этим человеком! Я никогда не была за ним замужем! Он мне не муж!

Харриет, подняв голову, настороженно смотрела на мать широко открытыми глазами. Салли машинально погладила ее по голове.

— Мисс… м-м… мисс Локхарт, повода для сомнений не было. Адвокат предъявил все необходимые документы. Я был поражен, когда… когда впервые услышал об этом деле, как вы понимаете. И сделал все, что должен был сделать, дабы убедиться, что все законно…

— Вы хотите сказать, что знали обо всем заранее? Почему же вы ничего мне не сказали?

— Вас не было.

— Но мои деньги… — Салли закрыла рукой лицо и почувствовала, что беспомощно качает головой.

— По закону это его деньги, должен вам напомнить. Банк все сделал правильно.

— Вы позволили этому человеку… незнакомцу… уйти с моими деньгами?

Салли была слишком потрясена, чтобы гневаться. Она просто сидела в оцепенении, потеряв на какое-то время дар речи.

— Естественно, банк вот так, сразу, не расстанется с деньгами клиента. Но нас уведомили заранее. Требовались лишь необходимые документы, чтобы соблюсти все формальности, и когда вчера нам принесли бумаги из суда…

Салли встала. Оцепенение прошло, она вспомнила о кассире и привратнике. Может, один давал другому какие-то указания? Контора Пэрриша всего через одну или две улицы отсюда, может, привратник уже спешит туда. Она схватила Харриет и прижала к груди.

— Ваш поступок мерзок, — заявила она управляющему. — У меня просто нет слов, а то я сказала бы, как вы мне отвратительны. Вы позволили этому человеку… этому вору… украсть мои деньги… вы сами передали их ему и даже не удосужились предупредить меня… вы жалкий мошенник, трус…

Его вытянутое лицо было противным, наподобие крысиной морды, щеки вспотели, но улыбка осталась такой же вежливой. Салли быстро развернулась и вышла. Кассир стоял у входа в банк, словно кого-то высматривая, привратник исчез. Она оказалась права. Когда Салли подходила к двери, кассир сделал неуверенное движение, будто пытаясь ее остановить, и она остановилась.

— Если вы меня хоть пальцем тронете, — сказала она твердым голосом, — будете сожалеть об этом до конца своих дней. Немедленно освободите мне дорогу.

Люди в банке начали оборачиваться; Салли почувствовала, как на нее уставились озадаченные посетители, как они вытягивали головы посмотреть, что происходит. Она сделала шаг к кассиру, и тот посторонился. Салли открыла дверь, вышла на улицу и через минуту смешалась с серой толпой на оживленном Стрэнде.

Харриет дергала маму за руку. Она хотела что-то шепнуть ей на ушко. Салли нагнулась, но не могла расслышать, что говорит дочка. Она взяла ее на руки, но в ушах все еще стоял шум, она поцеловала Харриет и пошла дальше. Девочка молчала. Обычно Салли болтала, и Харриет что-то бормотала, и хотя на разговор это было мало похоже, все же это было общение. Салли, напряженная, с поджатыми губами, в это утро особо не разговаривала, оттого молчала и дочка.

Еще нет и десяти — Салли увидела часы на табачной лавке. Наверное, надо присесть где-нибудь, выпить кофе, поговорить с Харриет, немного успокоиться.

Это была хорошая мысль. Прямо через дорогу располагалось кафе. Через пять минут они сидели за угловым столиком, Харриет сжимала в руках большой стакан молока, а Салли наблюдала, как официантка наливает кипящий кофе из серебряного кофейника.

— Вы не принесете мне газету? — попросила Салли.

— Конечно, мэм, — ответила девушка.

Опять «мэм». Надо привыкать. Ведь она миссис… Ах да, миссис Джонс. И она уже устала, хотя сейчас всего десять часов утра. И все ее деньги… Ее трясло. Что она могла поделать? Что ж, у нее в сумочке достаточно, чтобы найти какие-нибудь меблированные комнаты еще на пару недель. А за это время она сможет написать Маргарет и договориться о продаже каких-нибудь акций.

— Мама!

— Да, милая?

— Мне нужна овечка.

— Да, я понимаю. Как только устроимся в новом доме, я напишу миссис Моллой, забыла уже?

— В каком новом доме?

— Нам не понравился тот, в котором мы ночевали сегодня, поэтому мы… Спасибо, — она поблагодарила официантку, принесшую газету. — Мы найдем новый дом. Хороший.

— И Сара-Джейн, — твердо заявила Харриет.

— Ну… не в первую очередь. Но скоро. Скоро, обещаю. Нам нужно найти приличный дом. И мы его найдем. Но маме нужно просмотреть газету, может, там что-нибудь есть.

— Почему?

— Потому, что… Потому, что там обычно все печатается. В разделе объявлений. Посиди тихонько, пока я ищу.

Харриет умолкла, хотя она вовсе не была довольна происходящим. Она сняла перчатки и водила ногтем по выпуклому рисунку на скатерти. В кафе был приятный запах. Она не могла вспомнить, чтобы им не понравился дом, где они ночевали. Она вообще плохо помнила прошлый день, хотя в памяти отчетливо запечатлелась ее собственная хорошенькая комната с игрушечным конем-качалкой, логовом мишки, сооруженным дядей Вебстером, и кукольным домиком. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы этот домик оказался сейчас с ней.

Тут мама кашлянула, будто поперхнулась крошкой. Харриет заинтересованно посмотрела на нее. В широко раскрытых глазах Салли застыли слезы, лицо ее пылало.

Она увидела заметку в газете:

РОЗЫСК

Бегство жены после судебного заседания

После того, как Высоким Судом было вынесено решение, жена с ребенком исчезли во второй раз.

Мистер Артур Пэрриш, комиссионер, проживающий по адресу Телеграф-роуд, 27, Клэпхем, начал дело против своей жены, желая отсудить у нее опеку над их ребенком. Миссис Пэрриш ушла из дома за несколько месяцев до этого.

Вчера ходатайство было удовлетворено судьей, мистером Джастисом Хоком. Однако почти сразу стало известно, что миссис Пэрриш и ее двухлетняя дочь Харриет скрылись из дома, в котором проживали до сих пор. Местонахождение их пока неизвестно.

Миссис Пэрриш двадцать четыре года, у нее светлые волосы и карие глаза. Она может скрываться под фамилией Локхарт, которую взяла, покинув семью в прошлый раз. Полиция организовала поиски и получила ордер на арест миссис Пэрриш по обвинению в похищении ребенка.

Салли отбросила газету и огляделась по сторонам почти ничего не видящим взором — слезы застилали ей глаза. Сколько людей видели это? Что же это за законы в Англии, которые позволяют судить женщину за то, что она украла собственного ребенка?

В отчаянии она схватила Харриет, посадила на колени и в исступлении обняла ее. Девочка начала вырываться, пытаясь взглянуть матери в глаза.

— Мама!

— Что, милая?

— Хочу булочку. Булочку, как у сона.

— О-о… — Салли рассмеялась и вытерла слезы. — Булочку, как у слона? Такую, которой мы кормили слона? Что надо сказать?

— Пожалуйста.

— Так-то лучше.

Салли подозвала официантку и попросила булочку и еще кофе. «Слава богу, что есть кафе, — подумала она. — Если у тебя в кармане найдется пара пенни, то можешь сидеть здесь сколько угодно, а тебе будут приносить еду, питье и газеты».

Она взглянула на проходящие мимо толпы людей. Ведь кто-нибудь может ее опознать, да? Возможно, им с Харриет стоит уехать за границу. Наверное, ей нужно покрасить волосы.

Когда Харриет покончила с булочкой, Салли оплатила счет и собрала сумки. Девочка сидела спокойно, принимая все как данность.

«Она думает, я знаю, что делаю», — размышляла Салли.

Словно по волшебству, как только они вышли на улицу, перед ними возник свободный кеб. Она остановила его и попросила кучера отвезти их в Блумс-бери. Через минуту коляска уже катила по южной стороне Трафальгарской площади, Харриет сидела, вцепившись в руку Салли, наблюдая за лоснящейся от влаги спиной лошади и за поводьями, которые висели над ними, проходя от сиденья кучера вперед к лошади. Возница тряхнул вожжами, свернул на Кокспур-стрит и поехал по сенному рынку.

Почему именно Блумсбери, Салли точно не могла сказать, просто однажды она уже скрывалась там, в фотографической лавке. Там была зачата Харриет в ночь, когда погиб Фред. Она знала, что там безопасно, и удивлялась, как же не додумалась до этого раньше.

Она заплатила кучеру на площади Рассела, и они с Харриет остались стоять там, как только что сошедшие на берег пассажиры корабля.

— Куда пойдем? — обратилась Салли к дочери.

— Домой, — сказала Харриет.

— Нам нужно найти жилище, — ответила Салли. — Там и будет наш дом. Где поищем сначала? Здесь? Или вон там? А может, на той улице? Выбирай.

Харриет задумалась. Площадь была очень большой. Салли взяла дочку на руки, чтобы она получше все разглядела. В результате девочка указала пальцем в сторону улицы на востоке.

— Хорошо, — согласилась Салли. — Поищем там. Будь умницей и держи меня за руку, когда будем переходить дорогу.

Сумки становились все тяжелее. Харриет послушно семенила рядом с матерью, пока они шли по улице, которую она сама выбрала: высокие кирпичные дома, традиционно простые, но было видно, что тут живут люди с достатком. Здесь им делать было нечего.

Салли свернула на узкую улочку, а затем в небольшой тупичок, отделенный от дороги воротами. Это был проезд, называвшийся Уэлкам.

— Выглядит неплохо, Хэтти, — сказала она. — Давай постучимся. В какую дверь?

Харриет ткнула пальцем. Салли постучалась. Открыла молодая служанка. Она выглянула из-за полураскрытой двери и уставилась на гостей.

— Мы ищем жилье, — начала Салли. — Вы не знаете, кто-нибудь в этом проезде сдает комнаты?

— Миссис Паркер, в пятом доме, мэм, — ответила служанка. — Хотя я не знаю, остались ли у нее свободные места. Это вон там.

Дом номер пять был обшарпанным, высоким и узким, как и все дома поблизости, с обветшалой дверью и дверным молотком, который не полировали уже много лет. Утешало то, что здесь явно кто-то жил, — подоконники были уставлены цветами.

На этот раз снова открыла служанка, постарше, не такая опрятная и не с таким любопытным взглядом.

— Да, мэм, здесь есть свободная комната. Я позову миссис Паркер, мэм. Входите, на улице так сыро.

Малюсенький холл занимали подставка для зонтиков и велосипед, а на стенах висели картины — посредственные акварели в громоздких рамах. Пахло капустой.

Через несколько минут, вытирая руки о фартук, из кухни вышла домовладелица — невысокая полная женщина со светлыми глазами и очень суетливая.

— Доброе утро, — поприветствовала ее Салли. — Нам сказали, вы сдаете комнату. Мы хотели бы снять жилье.

— Да… да, — театрально произнесла женщина, изучая Салли, будто пытаясь составить впечатление о ней по тому, как она одета. — О да. — У домовладелицы был глубокий и неестественный голос, с небольшим акцентом кокни. [7] Мы уже встречались раньше.

— Правда? Я не думаю…

— Я имею в виду, на духовном уровне. Я сведуща в этом вопросе и вижу знаки. Вы молоды душой, моя дорогая, поэтому, наверное, не вспомните. Какое имя вы носите в этой инкарнации?

Это был вопрос почти в самую точку. Салли на секунду замешкалась, но тут же вспомнила:

— Миссис Джонс. А это моя дочь Харриет. Харриет нажимала на педаль велосипеда. Салли взяла ее на руки, испугавшись, что велосипед упадет. Миссис Паркер с интересом вглядывалась в девочку, которая тем временем тоже невозмутимо взирала на хозяйку.

— У нее очень мудрая душа, — сказала миссис Паркер. — А у вас… у вас душа молодая. Вы в беде, моя дорогая. У вас есть свои тайны. Идите за мной…

Они преодолели два лестничных пролета. Здесь было довольно чисто, кое-где пахло полировкой для мебели и сигарным дымом. На втором пролете миссис Паркер отперла дверь, выкрашенную в зеленый цвет.

— Зеленая комната, — сказала она. — Цвета, что мы видим в нашем физическом мире, это излучения бесконечности, знаете ли. Их вибрации влияют на нашу душу. Вам, миссис Джонс, я бы посоветовала синий, но синюю комнату на полгода уже снял один бизнесмен. Хотя зеленый вам тоже не повредит.

Комната была убогой, но уютной. На стенах снова висели ужасные картины с воображаемыми пейзажами, главным образом зеленого цвета.

— М-м… а сколько…

— Гинея в неделю, — сказала миссис Паркер. — С едой — двадцать семь с половиной шиллингов. Уголь и газовый светильник оплачиваются дополнительно. Белье можете сдавать в стирку.

— Дело еще в том, что моя дочь… — Она посадила Харриет, которая начала извиваться у нее на руках, на стул и продолжила: — Понимаете, она иногда…

— Сюда, — указала миссис Паркер, открыв дверь спальни и проводив Салли внутрь. — Писается в постель? Это одно из незначительных неудобств физического мира. Не беспокойтесь об этом, дорогая. Мы постелим на матрас резиновую простыню. Нравятся картины? Мой сын, Родни, рисует. Он, можно сказать, направляет меня в духовном мире. Миссис Джонс, питаемся мы здесь исключительно вегетарианской пищей, я уверена, вы ничего не имеете против. Обед в столовой. Надолго вы хотите снять комнату?

— На неделю. Для начала. Я совсем недавно приехала в Лондон. Потом хочу найти постоянное место.

— Вы вдова? — радостно спросила миссис Паркер.

— Отец Харриет умер еще до ее рождения.

— Он сейчас видит ее, моя дорогая, он видит. Ланч через двадцать минут. Лиззи разожжет камин и застелет постель. Кстати, вам придется заплатить за эту неделю вперед.

Салли заплатила за проживание, еду, уголь и за газ для светильников; к тому же она обнаружила, что, помимо всех остальных духовных привилегий, они с Харриет будут единственными пользователями ванной комнаты и туалета, располагавшихся за соседней дверью, так как на их этаже больше никто не жил.

— Я сторонница гигиены в широком понимании этого слова, — продолжила миссис Паркер, отрывисто кивнув худощавому молодому человеку, показавшемуся из комнаты на нижнем этаже.

— Да, я тоже, — ответила Салли.

Когда хозяйка ушла, Салли вернулась в спальню и сняла шляпу с перчатками. Харриет играла с дверцей гардероба: смотрела в зеркало, висевшее внутри, а потом быстро закрывала дверь. Уставшая Салли села на ту кровать, что побольше, потом легла и закрыла глаза.

Ей показалось, что уже через мгновение Харриет трясла ее за руку.

— Мама! Мама! — звала она.

К ним кто-то стучал. Салли с усилием встала и пошла к двери.

— Миссис Паркер просила передать, что ланч уже готов, — устало сказала служанка.

— Спасибо, — ответила Салли. — Мы сейчас спустимся. Пойдем, Хэтти, вымоем руки.

Когда служанка ушла, Салли быстро сняла с Харриет пальто и шляпку, расчесала ей волосы, отвела дочь в туалет, вымыла руки, а потом, вспомнив, достала деньги из кармана пальто и спрятала их за пазухой. Они поспешили вниз. Ланч состоял из приправленных карри овощей, картошки, пудинга и джема. Харриет отказалась есть, поставив Салли в неловкое положение: следует ли настоять и устроить сцену? Или позволить дочери не есть? Она вдруг почувствовала, что ей стыдно, ведь она не знает, что любит есть ее собственная дочь. Дома подобными вещами занималась Сара-Джейн Рассел, к тому же настолько эффективно и незаметно, что Салли даже не обращала внимания, что ей самой ничего не приходится делать. Замечать это, к своему неудовольствию, она начала только сейчас.

Она заставила Харриет съесть весь пудинг, который остался на столе, после того как остальные жильцы ушли. Когда с едой было покончено, они пошли к себе и по дороге встретили мистера Паркера.

Он с заговорщицким видом огляделся по сторонам, поводил языком по внутренней стороне щеки, нагнулся к Салли поближе и тихо сказал:

— Если захотите пирог с мясом — за углом есть хороший магазинчик. Я иногда по вечерам выхожу купить себе пирожок. Только не говорите миссис Паркер. Могу принести и вам тоже.

С довольным блеском в глазах он спустился вниз.

Салли обнаружила, что кровати застелены, а поскольку Харриет зевала, она решила дать ей немного поспать. На дне саквояжа она нашла платок, еще раз свернула из него мышку, Харриет тут же вцепилась в игрушку, закрыла глаза и заснула.

Салли вышла в гостиную, закрыла за собой дверь и так устало вздохнула, что этот вздох превратился в зевок, который, казалось, никогда не кончится. Потом она присела, взяла свою тетрадку и написала:

Уже переехали. О том жилье даже писать не могу, настолько там было противно. Это местечко обветшалое, но гораздо более уютное. О, и деньги… Уже около часа я стараюсь об этом не думать. Но то, как он забрал их у меня и как управляющий позволил ему это сделать, как все это планировалось, а я ничего не знала…

Здесь она прервалась. Салли плакала от обиды. Затем быстро вытерла глаза и продолжила:

Нет, не надо плакать. У меня осталось три фунта шесть шиллингов, к тому же я оплатила еду и жилье на неделю вперед.

Надо сделать: Как можно скорее

1. Написать Маргаретпосыльный? Продать акции Англо-египетской компании и Большой канадской железной дороги — положить деньги на ее счет. Или в пояс для денег, носить наличные.

2. Написать супругам Моллой — овечка.

Позже:

3. Найти постоянное жилье.

4. Связаться с Сарой-Джейн, чтобы она приехала на помощь — невозможно выслеживать Пэрриша, одновременно присматривая за X.

5. Выяснить зачем .

Салли отложила карандаш и почувствовала, что дрожит от холода: она забыла разжечь камин. За окном стоял безмолвный и промозглый серый день. Хорошо, что хотя бы за окном. Салли была поражена, когда подумала, что сидела с Сисли в кафе меньше чем двадцать четыре часа назад. Вчера в это время у нее был дом, дочь и деньги. А кем она была сейчас? Беглянкой?

Она положила в камин дрова и разожгла огонь. Затем вымыла руки и стала разбирать вещи.

Глава тринадцатая

Кафе

Предусмотрительно забрав деньги Салли из ее банка в свой, мистер Пэрриш пришел к себе в контору. Он заглянул к Рубинштейну, табачному дельцу на первом этаже, чтобы сказать доброе утро, проверил почтовый ящик, поздоровался с двумя своими клерками и, осмотревшись вокруг, начал работать над очередным прибыльным делом.

Когда его золотые часы фирмы «Американ Уотч Компани» напомнили, что уже двенадцать часов, мистер Пэрриш надел пальто, шляпу и вышел. Он быстро прошагал по Стрэнду до Флит-стрит, прошел мимо собора Святого Павла, «Бэнк оф Ингланд» и свернул на Корнхилл. Ему нравились пешие прогулки. Комиссионер размахивал руками и делал глубокие вдохи диафрагмой, используя метод, который ему посоветовал доктор Элвер из Шведского института естественных наук. Его лекции, посвященные здоровому образу жизни, Пэрриш посещал прошлой весной.

На Корнхилл он сверился с газетой и стал искать дом номер 14. Это было офисное здание со скромной медной табличкой:

Артур К. Монтагю

ЧАСТНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ

Увидев его, Пэрриш направился прямиком ко входу.

В Лондоне того времени было довольно много подобных агентств — сейчас они называются детективными. Контора Монтагю была самой крупной: энергичная, оперативная фирма с двадцатилетним опытом работы, с многочисленным и тренированным персоналом, который был готов выполнить для вас все, что угодно. Если вы хотели узнать, с кем сбежал ваш муж или почему ваш клерк процветает, в то время как вы постоянно обнаруживаете недостачу денег в кассе, Артур К. Монтагю и его сотрудники-профессионалы применяли свой двадцатилетний опыт, все выведывали и присылали вам счет за работу. Они печатали неброскую рекламу в «Тайме», откуда Пэрриш и узнал о фирме.

Вскоре он уже сидел в опрятном современном офисе, изобилующем переговорными устройствами, пневматическими трубками, по которым из комнаты в комнату посылались письма, и пишущими машинками. Молодой сотрудник с проницательным взглядом что-то записывал в блокноте.

— Жена — описание? А, фотография. Превосходно. А дочь — возраст? Имя? Фото? Нет? Жаль. Когда исчезла? Вчера. Под фамилией Локхарт из «Гарланд и Локхарт», фотографы, Твикенхем. Есть ли причины думать, что они скрылись за рубежом? У нас постоянная телеграфная связь с нашими офисами в Париже и Берлине, мистер Пэрриш. Вот-вот должны провести телефонную линию. Нет? Думаете, все еще в Лондоне? Возможно, нет. Имена друзей, помощников… Тейлор… Гарланд… Бертрам: достопочтенный Чарльз Бертрам — кто он? Партнер Гарланда, в настоящее время находится в Южной Америке — она ведь не поедет туда, правда? Контора в Сити — финансовая консультация, господи боже. Деятельная у вас жена, сэр. Да, безусловно, женщинам это не к лицу, да, но ведь мы живем в такую эпоху, что? Эмансипация! А? Хорошо, мистер Пэрриш, мы попробуем выяснить. Вы же понимаете, ничего обещать не могу — Лондон огромный город, но Артур К. Монтагю хорош, чертовски хорош, отъявленно хорош. Арнольд! Разошли всюду это описание и вызови мистера Биллингса.

Мистер Биллингс был агентом, которому поручили собственно поиски. Он выглядел цепким человеком, сутулость придавала ему схожесть с собакой-ищейкой, весь его вид внушал доверие.

Мистер Пэрриш оплатил вперед расходы мистера Биллингса и ушел, положив в карман прейскурант цен агентства Артура К. Монтагю. Ему нужно было сделать еще один звонок, следуя совету, однажды данному ему Джеком Дрейпером, известным боксером в среднем весе: когда противник уже висит на канатах, бей что есть мочи, вложи в эти удары последние силы.

Мистер Биллингс был человеком методичным, даже еще более методичным, чем мистер Пэрриш, несмотря на то что он не был знаком с научным принципом ведения дел, на котором основывался успех бизнеса мистера Пэрриша. Выйдя из детективного агентства, сыщик свернул в тупик Бенгал-Корт, небольшой закоулок между четырьмя церквями. Солнечный свет никогда не проникал сюда, в воздухе витал мрачный пыльный дух денег. Дом номер три был таким же темным и зловещим, как и все остальные вокруг. Мистер Биллингс, несмотря на выражение своего лица и призвание, в душе был веселым человеком и сейчас осмотрелся по сторонам с неприязнью. Вот уж не место для женщины, подумал он, входя в дом номер три.

Возле окна стоял привратник, он проводил мистера Биллингса на третий этаж; там воздух был свежее, и вообще там было приятнее, чем внизу, потому что на подоконнике лестничной площадки стояло какое-то жизнерадостное растение, а само окно выходило на церковную башню с маленьким смешным куполом, за которой виднелся Мэншн-Хаус. [8]

Он постучался в дверь с табличкой «С. Локхарт, финансовый консультант».

— Войдите, — раздался женский голос.

«Неужели все так просто? — подумал он. — Конечно же, нет…»

Молодой девушке за столом было чуть за двадцать, и она явно не являлась ни мисс Локхарт, ни миссис Пэрриш. Та была симпатичной, судя по фотографии, что лежала у него в кармане, эта — нет. По крайней мере, на первый взгляд. У нее был взгляд, излучавший спокойную, добродушную уверенность, он не понравился мистеру Биллингсу, так как был пронизывающим. Последний раз он видел такой взгляд, когда тетя поймала его с сигарой в саду за сараем. От взгляда этой девушки ему стало не по себе.

И все же он заговорил с ней.

— Мисс Локхарт?

— Нет, я мисс Хэддоу. Мисс Локхарт нет. Чем могу помочь?

— М-м, вообще-то я хотел поговорить с мисс Локхарт. Я из адвокатской конторы «Гилрей и Гилрей» и хотел поговорить о завещании. Мисс Локхарт завещали определенную сумму и…

— Можно вашу карточку?

Да, шустрая. Он нашел в кармане жилета визитку, протянул ей и был несколько испуган, увидев, что она потянулась за «Справочником Келли», стоявшим на полке позади нее. Если она посмотрит на карточке адрес, то узнает, что это адрес конторы, а если продолжит копать, то выяснит, что контора эта принадлежит Артуру К. Монтагю, частному сыщику. «Придется действовать напрямик, — подумал он. — Она не такая уж простушка».

Но прежде чем он успел что-либо сказать, раздался стук в дверь; как же Салли не повезло, что раздался он именно в этот момент.

Мисс Хэддоу открыла дверь и обратилась к сыщику:

— Подождите немного, ко мне посетитель…

— Послание от мисс Локхарт, мисс, — сказал официальный голос.

Мистер Биллингс через открытую дверь увидел, что пришедший был комиссионером. И у него родилась идея.

— Погодите секунду, мисс, — сказал он и подошел к ней.

Теперь все трое стояли в дверном проеме, и мистер Биллингс отметил, что мисс Хэддоу и комиссионер пришли в замешательство. Это был момент что надо.

— Я слышал, что в последнее время было много случаев, когда мошенники в одежде комиссионеров обманывали доверчивых людей. У вас есть адресная книга? — спросил он у пришедшего.

Комиссионер, тучный седой человек с несколькими орденскими ленточками на груди, собирался было ответить, но вмешалась мисс Хэддоу:

— Только наниматели проверяют адресные книги. Другим это ни к чему.

— Ничего, мисс, — сказал комиссионер. — Я готов показать ее кому угодно.

Он достал сложенный буклет. Мистер Биллингс взял его, внимательно посмотрел и затем сказал:

— Всего хорошего, мисс.

Он вручил буклет обратно комиссионеру и пошел вниз по ступенькам.

Маргарет Хэддоу смотрела ему вслед, ее недоумение сменялось раздражением. Она чувствовала, что ее провели, но не могла понять, как именно. Она взяла у комиссионера письмо, вручила ему чаевые и села читать.

— Кеб! Кеб!

Мистеру Биллингсу повезло. Свободная двухколесная повозка как раз проезжала мимо; кучер услышал его и резко повернул к тротуару, заставив подметальщика отскочить в сторону, чтобы не попасть под колеса, и разразиться тирадой, в которой несколько слов мистер Биллингс слышал впервые.

— Офис Корпуса комиссионеров на Стрэнде, — приказал он кучеру, запрыгивая внутрь. — Да побыстрее.

Кучер был человеком азартным, за свою жизнь он уже сбил одного-двух подметальщиков перекрестков и всегда хотел увеличить это число. Он взмахнул поводьями, щелкнул хлыстом и направил кеб в узенькую прореху между проезжающими мимо повозкой и тележкой с рабочими. Из первой послышались тревожные возгласы, из второй раздались проклятья. А потом они, словно римская колесница, громыхая и подпрыгивая, понеслись по Ломбард-стрит. Мистер Биллингс придерживал рукой шляпу и про себя возносил хвалу строгим правилам Корпуса комиссионеров.

Корпус был сформирован из солдат и военных моряков в отставке; вы могли нанять комиссионера, чтобы он отнес письмо или посылку, доставил циркуляр, забрал для вас деньги, чтобы проверял билеты на входе или сторожил пустое здание ночью — в общем, он мог делать все, что угодно. На подобные услуги существовал устойчивый тариф, отпечатанный в адресной книге, которую как раз затребовал мистер Биллингс.

Также в этой книге был личный номер комиссионера, которого не было у комиссионеров мнимых. Мистер Биллингс прочитал номер этого поистине выдающегося представителя своей профессии. Теперь, как надеялся мистер Биллингс, он пошлет мисс Хэддоу в нокаут.

Кеб остановился вместе с энергичным щелчком кнута, были задействованы дополнительные тормоза, и повозка даже пошла юзом; мистер Биллингс выпрыгнул наружу, бросил кучеру монету и с криком «Подождите меня здесь!» бросился в дом.

За натертым и отполированным столом нес вахту сержант. Мистер Биллингс не стал терять времени.

— Комиссионер номер 318, капрал, — сказал он. — Вы можете выяснить, где он сейчас?

— А что случилось, сэр?

— Это срочно. Полицейское дело. Он нужен нам как свидетель убийства, о, простите, вот моя карточка. Я из адвокатской конторы. Думаю, ваш номер 318 сможет засвидетельствовать алиби моего клиента, тогда его отпустят, вместо того чтобы повесить невиновного человека. Где он, ну же?

Упоминание о виселице подействовало на сержанта, как и на любого другого. Он открыл объемную книгу записей и начал листать ее, слюнявя палец, когда перелистывал страницу.

— 318 — капрал Льюис. — Сержант нашел нужную запись. — Должен доставить послание по адресу Бенгал-Корт в Сити. От мисс Локхарт, Блумсбери, проезд Уэлкам, 5. Он уехал в…

— Я найду его, — отрезал мистер Биллингс и выбежал на улицу, оставив сержанта с занесенным над очередной страницей пальцем.

Маргарет Хэддоу скомкала письмо Салли и выругалась. Это было слово, которое она однажды услышала от кучера и сейчас сочла его вполне уместным.

Ее действительно обскакали. Эта ищейка в котелке уже выяснила адрес Салли или очень скоро выяснит, и что дальше? Оставалось единственное — самой немедленно поехать туда. Но через двадцать минут у нее была назначена встреча с клиентом, прием которого уже однажды переносили. Они не могли потерять выгодную сделку, и в то же время Маргарет не могла подвести Салли.

Через открытую дверь она посмотрела в другой кабинет, где Сисли Корриган занималась письмами.

— Мне нужно уехать, — обратилась Маргарет к секретарше. — Срочно. Теперь слушай — через двадцать минут придет мистер Паттен. Принеси ему наши глубочайшие извинения и перенеси встречу. Прости, что так подставляю тебя…

— По-моему, это он, — перебила Сисли.

Они прислушались. Снаружи раздались голоса. Маргарет закрыла глаза от злости и быстро начала соображать.

— Тогда придется поехать тебе, — заявила она. — Это очень важно. Надень пальто, шляпу и возьми кеб до проезда Уэлкам в Блумсбери, поняла? Тебе нужен дом номер пять. Скажешь кебмену, чтобы подождал. Мисс Локхарт сейчас там. Скажи ей, чтобы ехала в… ох, в Британский музей, это недалеко, там я встречусь с ней в ассирийском зале. Она не должна оставаться в том доме в проезде Уэлкам. Я приеду, как только смогу. О, вот деньги на кеб. Держи. Их хватит, чтобы вернуться сюда. Поторопись, это крайне важно.

Сбитая с толку, но полная решимости, Сисли облачилась в потертое пальто, надела шляпу, купленную еще в прошлом году, и взяла деньги; Маргарет тем временем пошла открывать дверь.

Когда Сисли уже спускалась вниз, мисс Хэддоу встретилась с посетителем и была обескуражена, увидев, что это вовсе не мистер Паттен, а кто-то другой. Этот кто-то пришел, потому что мистер Пэрриш как следует запомнил совет Джека Дрейпера, но Маргарет суждено было узнать об этом лишь спустя пару минут.

Мистер Пэрриш был занят делами Миссионерского общества, когда мистер Биллингс прибежал к нему в офис и обратился к помощнику.

— Не уверен, что должен отрывать мистера Пэрриша во время работы, — сказал клерк, молодой человек с рыбьим лицом. Он явно был носителем высоких моральных устоев. — В данный момент у него национальный секретарь Объединенных миссий в Индии и на Цейлоне. Не думаю, что…

— Передай ему вот это, сынок. — Мистер Биллингс протянул карточку агентства Артура К. Монтагю, написав на ней: «У меня есть адрес мисс Локхарт». — Давай, чего ждешь?

Клерк сглотнул и пошел стучаться в дверь кабинета. Мистер Пэрриш не любил, когда его отрывали от дел, но, может, обойдется…

Его начальник взял карточку, посмотрел на нее и тут же встал.

— Он здесь?

— Да, мистер Пэрриш.

— Скажи, чтобы подождал. Извините, мистер Прайор, срочное дело. Мы обсудим вопросы снабжения вашей миссии в другой раз. А Библии и тропические шлемы от солнца отправим в Мадрас ближайшим пароходом. Всего доброго, сэр. Блейк, проводи мистера Прайора и возвращайся.

Миссионеру, который надеялся обсудить доставку москитных сеток и опахал, быстро вручили его шляпу и выставили за дверь, и через мгновение мистер Пэрриш сам уже надевал шляпу.

— Где? — единственное, что он спросил у Биллингса.

— Блумсбери. Кеб ждет.

— Вы молодец.

Через минуту они уже катили по Друри-лейн. Кучер наслаждался таким удачным днем.

Сисли Корриган бежала к стоянке кебов на Кинг Вильям-стрит и заметно нервничала. Она никогда раньше сама не брала кеб, хотя однажды ездила в нем с отцом. Сколько чаевых оставить кучеру? Она слышала, что они разражались страшными ругательствами, если им давали слишком мало…

Как жаль, что она не такая спокойная, как мисс Локхарт, и не такая уверенная, как мисс Хэддоу; они такие взрослые. Интересно, это благодаря университету?

Что ж, придется ей обойтись без всяких специальных навыков. Сисли подбежала к повозке, стоявшей на стоянке во главе колонны кебов, и сказала:

— В Блумсбери, пожалуйста. Проезд Уэлкам, дом номер пять.

— Как скажете, мисс, — ответил кучер. Когда она уселась, тряхнул поводьями, и они двинулись.

Все оказалось достаточно просто. В конце концов, о чаевых можно будет спросить у мисс Локхарт.

Но было похоже, что кучер не очень-то торопится. Конечно, движение на дорогах было изрядным, они были вынуждены плестись позади еле движущегося омнибуса, которого, в свою очередь, сдерживал едущий впереди катафалк, как успела разглядеть Сисли, а доехав до Лудгейт-Серкус, им пришлось встать, так как полицейский перекрыл движение и позволил проезжать тем, кто приближался к перекрестку справа, с Фаррингдон-роуд.

Ей показалось, что стояли они около десяти минут, но в результате двинулись снова. Постепенно движение на улицах становилось менее плотным, и они поехали по Флит-стрит. Свернули направо на Чансери-лейн, справа и слева возвышались мрачные кирпичные здания, похожие на адвокатские конторы; потом понеслись по Холборну мимо остроконечных крыш домов, нависавших над улицей четырьмя и больше этажами; потом повернули на Саутгемптон-роу и наконец оказались в Блумсбери. Сисли не знала этого района, хотя отец однажды водил их с братом в Британский музей.

Кучер открыл окошечко позади нее, и она подпрыгнула от страха.

— Куда дальше, мисс?

— О! Проезд Уэлкам. Я не знаю, где это…

— Придется спросить.

Лошадь зазвенела сбруей и замедлила ход, кеб повернул к тротуару. Рядом расхаживал высокий полицейский, большой, как памятник.

— Проезд Уэлкам, — обратился к нему кучер. — Не знаете, где это?

— Странно, — сказал констебль. — Вы вторые за последние пять минут, кто спрашивает меня, где этот проезд. Это вон там, приятель, вниз по улице, первый поворот направо. Хотя кеб там не проедет.

— Пошла! — понукнул лошадь кучер, взмахнув поводьями, и повозка поехала туда, куда указал полицейский.

Сисли насторожилась: кто-то еще искал проезд Уэлкам. Этого-то и боялась мисс Хэддоу.

Они свернули направо, подъехали к воротам проезда и остановились. Неподалеку стоял еще один кеб.

Сисли вышла и приблизилась к кучеру. Что-то было не так. Она не знала, что, но внезапно ею овладело волнение.

— Можете подождать здесь пару минут? — спросила она. — Я вернусь еще с одной женщиной, и мы поедем в Британский музей.

— Сначала заплатите, — ответил кучер.

— О, простите, сколько?

— Полтора шиллинга, милая.

Сисли порылась в сумочке, нашла монеты, передала их кучеру и покраснела, когда тот удивленно вскинул брови. Сколько дать ему? Что бы сделала мисс Локхарт?

— Если будете здесь, когда я вернусь, — самоуверенно сказала она, — получите чаевые.

Кучер кивнул. Сисли побежала за ворота, сопровождаемая взглядом второго кебмена, который следил за происходящим с нескрываемым интересом: похоже, намечаются гонки?

Сисли нашла дом номер пять и постучалась. Дверь открыла служанка с циничным взглядом и грязными волосами.

— Мисс Локхарт здесь?

— Локхарт? О, вы имеете в виду Джонс. Миссис Джонс. Наверху ее уже ждут двое. Присоединитесь к ним?

— Еще двое?

— Два господина, только что приехали. Сегодня здесь просто как на Пиккадилли. Так вы подниметесь или нет?

— А ее нет?

— Она ушла вместе с ребенком. С девочкой. Думаю, скоро вернется. Вы заходите или как? Дует ведь.

Странная была эта служанка, фамильярная, Сисли недоумевала, почему мисс Локхарт остановилась в таком доме.

— А вы не знаете, где она? — спросила она у служанки.

— Понятия не имею. Решайте быстрее, холодно очень.

Сисли в нерешительности осмотрелась по сторонам.

— Я подожду здесь, — сказала она. Служанка пожала плечами и захлопнула дверь.

Сисли охватило еще большее волнение. Эти двое наверху… они приехали в кебе, который ждал на улице, — зачем? Чтобы увести их? Чтобы увести мисс Локхарт?

В конце проезда она видела обоих кучеров, оба смотрели на нее: ее кучер — недовольно, второй — с каким-то нервным напряжением. Она стиснула кулаки и стала смотреть в другую сторону. Серый, тоскливый день сгущался над узеньким проездом, окутывая окрестные крыши холодным туманом. А если мисс Локхарт совсем уехала? Сколько ее ждать? А сколько будет ждать кебмен?

Но ей повезло: минуту спустя из-за угла показалась мисс Локхарт. В одной руке она несла корзину, другой держала ребенка и выглядела усталой. Она сразу же заметила Сисли.

— О, мисс Локхарт! Слава богу! — начала та.

— Сисли… что ты здесь делаешь? Мисс Хэддоу получила мое письмо?

— Да, она послала меня, потому что мистер Паттен, ну, вы знаете, ваш клиент, он приехал как раз тогда, когда она собиралась ехать к вам, поэтому послала меня… Мисс Локхарт, там, в доме, вас ждут двое мужчин. Я посчитала, что лучше встречу вас здесь, на всякий случай… И мисс Хэддоу увидится с вами. Она сказала, чтобы вы ждали ее в Британском музее и чтобы срочно уехали из этого дома. Думаю, она знала об этих двоих мужчинах. Ждите ее в ассирийском зале. У меня здесь кеб…

— О… Спасибо, Сисли. Тогда лучше поедем. Пойдем, Хэтти…

— Мама… — сказала девочка и что-то прошептала.

Мисс Локхарт кивнула и без лишних слов передала корзину Сисли. С недовольным лицом она завела Харриет в узенький проход между двумя домами, подняла ей юбку и подождала, пока та справит нужду в канаву. У Сисли закружилась голова. Она чуть не лишилась чувств от стыда и неловкости: она никак не могла осознать реальность происходящего. Узнать, что у мисс Локхарт была дочь, уже было достаточным шоком, но чтобы вот так усадить ее прямо на улице…

Но она не догадывалась, чего это стоило самой Салли.

Через минуту все три уже были в кебе, Харриет — на коленях у мамы. Кеб вез их от площади Рассела до Британского музея.

Сисли, как могла, объяснила, что случилось. Салли кивала. Все было ясно. Это означало, что ей снова предстоит скрываться. Как долго еще Харриет сможет выдерживать все это? Как долго продержится она сама?

Салли выглядела бледной и утомленной. Она очень устала. Девочка сидела у нее на коленях, щеки ее розовели, большой палец она держала во рту, голову положила Салли на плечо и глазела на Сисли широко открытыми темными глазами — совсем мамиными.

Кеб остановился, Салли вышла, высадила Харриет и взяла у Сисли корзину.

— Ассирийский зал? — переспросила она. — Надеюсь, она скоро придет. Они закрываются через двадцать минут. Спасибо тебе, Сисли.

Салли кротко улыбнулась и поспешила в музей. Сисли взяла себя в руки и отодвинула панель, отделявшую ее от кучера.

— Снова в Сити, пожалуйста, — сказала она. — Угол Корнхилл и Грейсчерч-стрит.

По дороге она заметила, что дрожит, но не могла понять, от потрясения ли, от стыда или от холода. Ей было стыдно, хотя Сисли и не имела ни малейшего понятия почему; она неожиданно осознала, насколько мисс Локхарт взрослее ее самой. Даже взрослее, чем она считала раньше. И что быть взрослым — значит иметь дело с такими вещами, только назвав которые Сисли залилась бы краской стыда. Мисс Локхарт теперь не казалась ей богиней, как раньше. А казалась просто старше, утомленнее, с изборожденным морщинами лицом. Вовсе не идеальной. Как она держала дочку над канавой… Теперь Салли стала более реальной. Сильной. Так обычно случается со всеми необычными вещами, когда мы начинаем видеть их в обычном свете… Сисли даже забыла спросить, сколько давать на чай кучеру, но в данных обстоятельствах не стоило беспокоить Салли такой чепухой. Пора бы ей самой немного повзрослеть.

Салли позволила Харриет дойти до ступенек, но потом взяла ее на руки и понесла ко входу. Швейцар напомнил:

— Мы закрываемся через пятнадцать минут, мэм.

Она кивнула.

— Не скажете, где ассирийский зал?

— Налево, мэм. А там все время прямо. Салли снова опустила Харриет на пол, но та запротестовала.

— Хэтти, милая, придется тебе пойти самой, у мамы рука устала.

— Не хочу!

Салли огляделась. Швейцар неприязненно наблюдал за ней, равно как и мужчина за стойкой у входа.

Затекшими руками она понесла Харриет через греческий и римский залы, где стояли белые мраморные статуи, взиравшие на посетителей холодно и самодовольно; через египетский зал с огромными каменными изваяниями богов и фараонов, которые никогда еще не выглядели такими чужими, как сейчас. Вот наконец и ассирийский зал. Гигантские мрачные лица с бородами в форме лопаты, огромный буйвол, фигуры, вырезанные в каменной плите и марширующие плечом к плечу ради какой-то неведомой, жестокой цели, забытой тысячи лет назад…

В зале никого не было. Салли опустила Харриет на пол, поставила и корзину. В ней были кое-какие новые банные принадлежности: мыло, хорошее полотенце — и пакет с имбирным печеньем. Харриет выглядела раздражительной и нетерпеливой. Салли дала ей печенье, надеясь, что смотритель не придет и не выгонит их за то, что они мусорят среди ассирийцев. Почему здесь нет стульев? Харриет стояла, прижавшись к ее ногам, одной рукой обхватив их, другой сжимая печенье. Будь они дома, Сара-Джейн знала бы, что делать: она дала бы девочке молока и уложила спать.

Салли поняла, что к миссис Паркер уже не вернется, раз кто-то ее там выследил. Получается, она потеряла все: одежду — свою и Харриет, все, кроме того, что было в корзине и надето на них.

Поняв всю чудовищность происходящего и то, как удача постоянно отворачивается от нее, Салли почувствовала страх и усталость. Как ей хотелось поспать, поспать в безопасности! Харриет желала того же: бедняжка облокотилась на маму, почти не в силах держать печенье. Салли нагнулась, взяла ее на руки и прижала к себе, чтобы малышка могла положить голову ей на плечо. Харриет тут же закрыла глаза. Салли подумала: не нужно ни к чему прислоняться, надо стоять прямо. Если продержусь до тех пор, когда придет Маргарет, все будет в порядке.

Она начала ходить туда-сюда в тусклом свете, проникавшем через пыльную стеклянную крышу. Со всех сторон вырисовывался древний камень — силуэты рабов, батальные сцены и изображения охоты на львов — как напоминание о кошмарном сне, который никак не хочет отступать.

Печенье выскользнуло из пальцев заснувшей Харриет. Салли остановилась и, стараясь держать спину прямо, бросила его в корзину. Она поудобнее взяла дочку и скорее для себя, нежели для ребенка, прошептала:

— Все в порядке, малышка, мы прорвемся. Скоро мы будем дома, и все будет хорошо. Будем играть с овечкой и Сарой-Джейн, а потом приедут Джим и дядя Вебстер; ты сможешь спать в своей кроватке… Ну где же Маргарет? Музей ведь уже закрывается…

Салли добрела до дверей и выглянула в длинный коридор со старинными призрачными статуями. Дама с господином медленно шли по галерее изучая таблички на статуях, молодой человек сидел и рисовал. Больше никого видно не было. Тут смотритель поглядел на часы, положил их в карман и обратился к даме с господином, те закивали и медленно направились к выходу. Молодой человек отложил карандаши.

Салли шагнула назад, надеясь, что ее не заметят и она сможет где-нибудь укрыться, пусть здесь всего один этаж, но через минуту в зал вошел человек и сказал:

— Мы закрываемся, мэм.

Сердце Салли упало, дальше падать ему уже было некуда. Она кивнула, подняла корзину и направилась обратно мимо каменных обелисков, фараонов, Венер и Минерв.

На улице она спустилась по лестнице и почувствовала, что вот-вот заплачет. Харриет неловко устроилась у нее на руках, ноги болели, Салли чувствовала себя грязной, липкой, пыльной, замерзшей и испуганной. Она медленно направилась к воротам.

В этот момент рядом остановился кеб. Оттуда выскочила Маргарет, кинула деньги кучеру, повернулась и увидела Салли. Они бросились друг к другу.

— О, слава богу…

— Что случилось?

— У тебя есть…

— Дай я возьму…

Смущенные, они перебивали друг друга, потом Маргарет взяла у Салли корзину, и Харриет проснулась, горячая, с отяжелевшими веками и пальцем во рту.

— Пойдем выпьем чаю, — предложила Маргарет.

Она повела Салли за собой. Они свернули на Дьюк-стрит — маленькую тихую улочку, там на углу было уютное кафе.

— Я провожу в кафе больше времени… — начала Салли, но не знала, как закончить предложение. Она позволила Маргарет заказать чай с пышками, а сама, обессилевшая, откинулась на спинку стула.

Маргарет объяснила, почему опоздала. Дело было серьезное. С мистером Паттоном она разобралась довольно быстро, но был еще этот человек с предписанием.

— Предписанием? Каким предписанием?

— Я подробно не изучала — хотела успеть сюда. Дело в том, что Пэрриш добыл судебное предписание, согласно которому ты теперь не сможешь получить свои деньги. Твои акции и все остальное — ты теперь не имеешь на них права. Он добился того, что теперь он сам может ими распоряжаться. О, Салли…

— Нет, он не мог… — прошептала Салли. Ее голос был таким слабым, что она сама его практически не услышала. — Он и так забрал все деньги из моего банка…

— Что? Ты хочешь сказать, этот маньяк продолжает тебя добивать? Сколько ты потеряла?

— Двести фунтов… Я хотела продать, даже не знаю, наверное, акции Большой канадской железной дороги, просто чтобы получить какие-то деньги, но… А мои партнеры… если он это сделает, весь мой бизнес может рухнуть… О, Маргарет, мне так страшно…

Она говорила тихо, но Харриет, похоже, не слушала. Она попивала свое молоко, стараясь не пролить его. Маргарет взяла Салли за руку.

— Перестань дрожать и выпей чаю. Сейчас решим, что делать дальше. Харриет, ты съешь пышку, если я ее нарежу?

Салли сделала глубокий вдох и, подождав, пока руки перестанут трястись, отхлебнула чаю.

— Если бы я только знала, почему, — заговорила она. — Я думала, что с деньгами смогу… не знаю… снять дом и жить спокойно, никто меня не нашел бы, а потом бы я начала выяснять, что все это значит и зачем он все это делает, но он реагирует слишком быстро, Маргарет. Он уже выгнал меня с нового места, а там были такие добрые люди… И в Твикенхем я тоже не могу поехать, за мной будут следить. А теперь я еще не могу распоряжаться собственными деньгами…

Она замолчала.

— А чем занимается твой поверенный? — спросила Маргарет. — То, что они делают с тобой, недопустимо. Он должен остановить их.

— Он не может. Все, что мы можем, это говорить правду. Если Пэрриш лжет и будет продолжать лгать, если у него есть прикрывающие его официальные документы и если все это будет продолжаться в таком же темпе, то… Судья вынужден был… Понимаешь, это мое слово против его слова, а ведь он уважаемый человек, так ведь? Церковный староста и все такое. А я, согласно суду, безнравственная женщина, поддерживающая порочную связь с двумя неженатыми мужчинами. Чего же еще можно ожидать? Я думала, в Лондоне можно спрятаться, но, боже мой, здесь будто за стеклом живешь…

Маргарет достала записную книжку и маленький серебряный карандаш.

— Прямо сейчас, — начала она, — тебе нужно следующее: деньги, кров…

— И ванна, — добавила Салли.

Маргарет записала все своим убористым почерком, который сложился у нее еще в университете.

— Дальше тебе понадобится…

— Время на расследование. Безопасность… Я имею в виду, я должна знать, что… — Она кивнула на Харриет, — в безопасности. За ней безумно трудно уследить; я только и делаю, что присматриваю за ней целый день, кормлю и так далее. В этом нет ничего плохого, но только если я не собираюсь сражаться. Я не могу заниматься и тем, и другим одновременно. Поэтому мне нужны время и безопасность. Деньги. Все упирается в них.

— Значит, не все так плохо, — подытожила Маргарет. — Сегодня найдем тебе гостиницу. Можешь остановиться у нас, только у меня сейчас живут кузены, так что места практически нет. Завтра я…

Вдруг Салли схватила ее за руку.

— Вон там, — перебила она. — Эти трое мужчин… Там Пэрриш? Тот, что впереди?

Маргарет взглянула в направлении, указанном Салли, затем быстро вынула из сумочки горсть монет и передала их подруге.

— Беги на кухню, — сказала она. — Там есть второй выход. Уходи, беги быстрее.

Салли схватила Харриет, которая была слишком напугана, чтобы перечить, и бросилась к кухонной двери. Она услышала позади себя мужской голос, переросший в крик, затем голос Маргарет, звавший полицию, потом она очутилась в небольшой кухоньке, где молодая девушка за столом смазывала маслом булочки.

— Простите, — бросила Салли, — это очень срочно. Дверь выходит на улицу?

Девушка была так ошарашена, что лишь стояла, открыв рот. Салли выглянула за дверь и увидела там маленький дворик, окруженный высокими стенами. Испуганная Харриет начала плакать.

Салли быстро пересадила ее с правой руки на левую и полезла в корзину, которую поставила около стены.

Кухонная дверь с треском распахнулась, и девушка за столом завизжала. Человек, ворвавшийся на кухню, рванулся было вперед, но тут же резко остановился, увидев пистолет в руке Салли.

— Да, он заряжен, — сказала она. — И рука у меня не дрогнет. Поднимите руки вверх и выйдите за дверь. Мисс, подержите ему дверь.

Они сделали, как она приказала. Салли не узнала мужчину: обычное усатое лицо, обычная одежда. Он медленно попятился к двери, и Салли пошла за ним.

Кафе, минуту назад бурлившее нервным интересом к происходящему, погрузилось в тишину. За первым мужчиной стояли двое других — Пэрриш и еще один, незнакомец. Маргарет и остальные посетители наблюдали за ними широко открытыми глазами. Когда все увидели пистолет, еще два человека встали и попятились к стене.

Несколько секунд в воздухе висела тишина, и затем Пэрриш сказал:

— Салли, дорогая, ну разве так…

Она резко повернулась к нему, словно тигрица, крепко сжимая револьвер. Он увидел блеск ее глаз и отступил на шаг.

— Где управляющий? — спросила Салли.

— Я управляющая, — сказала женщина в черном, стоявшая за кассой.

— У вас есть ключ от двери?

— Да, есть.

— Выйдите со мной, пожалуйста. Если двинетесь, — обратилась она к Пэрришу, — или если двинется хоть один из них, я застрелю вас. Вас, Пэрриш. Я убью вас.

Пэрриш и его люди стояли не двигаясь и наблюдали, как женщина отсоединяет от связки на поясе ключ. Салли не могла взглянуть на Маргарет. Она спиной отошла к двери, все еще держа своих преследователей под прицелом.

— Выйдите со мной, — приказала она управляющей. — Все остальные останутся здесь.

Женщина так и поступила. Мужчины, запертые внутри, бросились к двери и начали дергать за ручку, остальные посетители нервно вглядывались в запотевшие окна.

Салли отпустила Харриет, взяла ключ и бросила его в свою сумку.

— И другой, пожалуйста, — сказала она, думая, что у женщины должен быть дубликат. Та передала ей связку, и Салли запустила ее, что есть силы, в сторону, услышав, как она со всплеском упала в грязь где-то в темноте.

— Простите, пожалуйста. Но другого выхода у меня не было.

Изнутри колотили в дверь. Осторожно освободив взведенный курок, Салли положила пистолет обратно в корзину и, взяв на руки Харриет, скрылась за углом. Один или двое прохожих остановились, пораженные увиденным. «Пройдет немного времени, прежде чем они выбьют окно и вылезут на улицу, — думала она. — Надо поймать кеб, бежать, и прятаться, делать хоть что-нибудь…»

Вскоре подъехал омнибус, идущий в сторону Холборна. Салли пробралась через толпу и залезла вместе с Харриет на открытую площадку в задней его части, затем протолкалась мимо двоих мужчин, спускавшихся из верхнего салона, и, наклонив голову, протиснулась туда и села, посадив Харриет на колени.

Она смотрела в окно, но погони видно не было. Витрины магазинов уже зажглись, Нью-Оксфорд-стрит была полна покупателями, бизнесменами, шагавшими домой с работы, разносчиками газет и цветочницами. День ушел, и тьма накрыла город.

— Мы до конца, — сказала Салли кондуктору, протягивая четыре пенса. Затем взяла билет и откинулась на спинку кресла. Теперь, успокоившись, она почувствовала, что опять начинает дрожать.

Машинально она убрала волосы Харриет под шляпку.

— Мы спрячемся, правда, Хэтти? — прошептала она.

— Я хочу домой, — пролепетала Харриет.

Салли не могла ответить. Она неподвижно сидела, обнимая дочь, а омнибус уносил их в сторону Ист-Энда.

Глава четырнадцатая

Кладбище

Они ехали в омнибусе до конечной остановки. Харриет уже спала, Салли сидела суровая, неподвижная, ей тоже ужасно хотелось спать. Она подхватила корзину, поудобнее взяла дочку на руку, встала и обратилась к старому кондуктору:

— Где мы?

— Уайтчапел-роуд, — ответил тот. — Недалеко от Лондонской больницы. Дальше не поедем, это конечная.

Салли вышла из омнибуса и стала осматривать свои пожитки. Был ранний вечер, улица была полна народа, вокруг грохотали проезжавшие экипажи, в воздухе стоял запах жареной рыбы. Сияли газовые фонари. Харриет протерла глаза. Салли на секунду поставила ее на землю, но та вцепилась в ее ногу и заплакала. Салли заглянула в сумочку. Оставалось три шиллинга и семь пенсов, все.

«Не надо загадывать, — думала она. — Не надо загадывать на будущее». Недалеко отсюда лавка ростовщика; что она может заложить?

На ней было очень мало украшений: медальон на цепочке — подарок Фредерика, с ним она расставаться не собиралась. Салли не носила ни сережек, ни брошей, ни браслетов. Единственная вещь, с которой она могла расстаться, — золотые часы ее отца.

«Хорошо, надо их заложить», — подумала она. Ростовщик будет хранить вещь год и один день, до этого он не имеет права продать часы, а через год уже все разрешится, и она сможет выкупить их обратно.

Еще у нее был пистолет…

Нет. Он понадобился ей сегодня и может понадобиться снова. Часы были ей не нужны, особенно в Лондоне, где с каждого дома на вас смотрел новый циферблат, причем каждый показывал свое время.

— Пойдем, надо зайти к ростовщику, — сказала она Харриет, беря дочь за руку.

Салли поискала глазами вывеску ломбарда, и… конечно, вон он, всего в сотне метров.

Поскольку был вечер четверга и у всех кончались недельные деньги, в лавке было людно. Многие бедные семьи закладывали вещь-другую, чтобы перекантоваться на период безденежья. В пахнущей плесенью лавке Салли обнаружила очередь из женщин, в то время как ростовщик с женой считали пенни и шиллинги и складывали на полки жалкие вещицы, принесенные ими: соусницы, детскую обувь или гравюру принц-консорта в рамке.

Салли почувствовала, что она здесь чужая в своем теплом пальто и шляпе. Харриет большими глазами озиралась вокруг, испугавшись беспорядка, грязи, запаха несвежей одежды, немытых тел и полумрака, царившего в лавке. Женщины смотрели на них с любопытством и держались в стороне, тихо переговариваясь между собой.

Подошла очередь Салли. Ростовщик, седой старик с наметанным глазом, буркнул:

— Давайте поскорее, пожалуйста, видите, люди ждут.

— Я хочу заложить часы, — сказала Салли. Она никогда не делала этого прежде и не знала, чего ожидать и как себя вести. — Золотые часы, — добавила она.

— Давайте посмотрим, — снова буркнул старик.

— Да, конечно, простите. — Она нащупала часы в сумочке, и они чуть не выскользнули из рук, одетых в перчатки, на прилавок.

Среди всех присутствующих перчатки были только у нее и у Харриет. Салли передала ростовщику отцовские часы, которые все еще преданно тикали, и смотрела, как старик равнодушно поднес их к уху, открыл, постучал по ним ногтем, затем попытался разглядеть получше, приблизив к глазам.

— Пять шиллингов, — заключил он.

— Пять шиллингов?.. — Салли чуть не задохнулась от гнева.

Часы стоили пять фунтов, в двадцать раз больше. Но старик уже, нетерпеливо поглядывал ей за плечо, там кто-то проталкивался к прилавку, и она вдруг подумала, что пять шиллингов — это огромные деньги для женщин, собравшихся в лавке. Старьевщик был здесь бог и царь, а Салли больше некуда было пойти. Поэтому ей пришлось сказать:

— Ну хорошо.

Ростовщик выписал чек, разорвал его пополам, одну половинку прикрепил к часам, другую отдал ей. Салли засунула бумажку в перчатку и увидела, как старик, не слишком церемонясь, бросил часы в шкаф. Потом дал ей полкроны, два шиллинга и шесть пенсов, Салли взяла Харриет за руку и направилась к двери.

— Не унывай, милая, — сказала ей полная женщина с зонтиком.

Салли улыбнулась — женщина выглядела очень жизнерадостной — и это немного подняло ей настроение. Но пять шиллингов! Она надеялась на что-нибудь вроде трех фунтов…

На оживленной улице Салли вдруг поняла, что проголодалась. Ночевать негде, зато полно еды: студень из угрей на том лотке по пенни за порцию, устрицы вон там, жареная рыба в магазине напротив.

— Есть хочешь, моя родная? — спросила она Харриет.

— Я хочу домой.

— Погоди немного. Давай поужинаем.

И они пошли, держась за руки, причем Харриет не пришлось уговаривать. Она была сонная, к тому же Салли очень не нравился ее нездоровый румянец, а Харриет, наоборот, сейчас все нравилось: огни, эта суета и крики; главное, что мама была рядом.

Салли почувствовала, как дочка дергает ее за руку, и обернулась посмотреть на мясника с мертвенно-бледным лицом; он рубил на две половины какое-то неизвестное животное. Кромсал и резал, как какой-нибудь пират на картинке, а его подельник выкрикивал:

— Дешево, дешево! Эй, дамочка, за сколько вам отдать?! Посмотрите на эти жирные ляжки! Нет, не ваши, милочка, я имею в виду эту старую корову. Да нет, не вас же! Покупай! За сколько возьмете?!

Недалеко от них зеленщик клал в чью-то корзину большие, с шишечками, картофелины, а еще чуть дальше была лавка подержанной мужской одежды. Там стояли вешалки с потрепанными пальто и бадья, доверху наполненная обувью. Салли и Харриет осматривались, как туристы. Неужели так жили люди в Уайтчапеле? Они закладывали сломанные зонтики, ели студень из угрей, носили чьи-то поношенные башмаки. Они спали…

Нет! О ночлеге пока не думать. Всему свое время. Сначала еда.

Рядом с магазином подержанной одежды была уютная на первый взгляд забегаловка. Сквозь запотевшие стекла Салли увидела, как сидящие внутри люди с удовольствием уплетают свою еду.

Она толкнула дверь и вместе с Харриет вошла в тесное помещение, заполненное паром, с небольшими, похожими на ящики столами вдоль стен. Слева стоял свободный стол, на нем еще оставались чьи-то грязные тарелки, но больше мест не было. Салли усадила Харриет на деревянную скамейку и отодвинула от себя немытую посуду.

Люди глазели на них; неужели она так от них отличается? Седой мужчина за столом напротив, методично отправлявший в рот ложку за ложкой с картофельным пюре, открыто не скрывал своего любопытства. Салли стало интересно, сколько времени должно пройти, чтобы на них перестали обращать внимание. Может, им вообще не следовало приезжать в Ист-Энд?

А затем появился официант в фартуке, который некогда был белого цвета. Собрав со стола грязные тарелки, столовые приборы, пустые бутылки из-под пива и вытерев стол несвежей тряпкой, официант обратился к ним:

— Да?

— У вас есть меню? — спросила Салли.

— Чего?

— Что у вас есть покушать?

— Как всегда. Сосиски, картофельное пюре, тушеные угри, жареная селедка, двухпенсовый пирог.

— Пирог, пожалуйста, и…

— Пюре?

— Да, пюре.

— А малышке? Как тебя зовут? — склонился он к Харриет, которая внимательно за ним наблюдала.

Она тут же спрятала лицо в рукав Салли.

— Ее зовут Харриет, — сказала Салли. — Мы съедим пирог с пюре на двоих, если вы будете так добры и принесете ей ложку и вилку. Да еще чашку чая и стакан молока, — добавила она, надеясь, что в этом заведении подают подобные напитки.

Официант кивнул и, подмигнув Харриет, пошел исполнять заказ. Салли тихонько посчитала оставшиеся деньги: восемь шиллингов семь пенсов. А еще только вчера… Если бы она догадалась взять с собой деньги…

Нет. Не надо думать об этом.

Их двухпенсовый пирог оказался огромным. Корочка была очень толстой, подливка — ароматной, а тарелка горячей, и Салли поняла, что с голода они не умрут. Всему свое время. Она отрезала пару кусочков от пирога и отодвинула на край тарелки, чтобы те немного остыли, — это для Харриет.

Девочка уже окончательно проснулась, глаза ее горели, щечки зарумянились, сна не осталось ни в одном глазу. Очень вовремя, подумала Салли; она была рада, что Хэтти не спит. Подув на один из кусочков пирога, чтобы побыстрее остудить его, Салли на ложке дала его Харриет; об этикете сейчас можно не думать.

Пирог они съели полностью, но часть пюре пришлось оставить, потому что для него места уже не было. Салли задержала взгляд на тумбе с афишами и начала слово за словом читать Харриет афишу мюзик-холла. Она показывала пальцем на строчку, чтобы дочка могла за ней уследить, и объясняла ей, кто такой жонглер и кто такой сеньор Чавес — мексиканский Человек без костей. Девочка сидела счастливая и слушала; понимала она всего десятую часть, но это был мамин голос, и вместе им было тепло и хорошо.

— Пудинг, миледи? — вдруг услышала Салли. Она обернулась; официант обращался к Харриет, та, в свою очередь, озадаченно уставилась на него. — У нас это… есть вареный пудинг из сливы, пудинг с фруктовым джемом и заварным кремом, вареный пудинг с изюмом…

— Нет, спасибо, — ответила Салли. — Но нам очень понравился пирог. Можно счет?

— А? Ах да, значится, так. Двухпенсовый пирог и пюре, соус, чай, молоко… С вас пять пенсов, красавица, — сказал он.

Она дала ему шесть пенсов, сказав оставить себе пенс. Он поднял брови. Она подумала: не надо было давать чаевые… может, здесь это вообще не принято? Или она дала слишком мало? Может, дать больше?

Но официант бросил монеты в карман жилетки, собрал тарелки, приборы и сказал тихо:

— Всего хорошего, красавица. Слушайте, можно вам сказать кое-чего? Вас не одежда выдает, а голос. Говорите погрубее — и сойдете за свою. Привыкнете.

Салли открыла рот, чтобы ответить, но не знала, что сказать, оставалось лишь кивнуть. Официант вытер стол грязной тряпкой и скрылся на кухне.

Что ж, снова на улицу, подумала Салли и взяла на руки Харриет. Дочь была тяжелой, с пирогом в животе, или ей просто так казалось от усталости. Салли прекрасно понимала, что голос ее выдает. Но она не умела говорить на кокни: никогда — никада, сейчас — щас, нет — не… Нет, получалось глупо. Когда она пыталась притворяться, выходило только хуже.

Что же им делать?

Харриет была весьма весела, мама несла ее, а она глазела по сторонам на рыночные ряды, бары, магазины, на то, как люди покупают, продают, сплетничают и спорят. Салли тоже чувствовала себя довольной, пока они шли по улице; фонари излучали свет, такой театральный, переменчивый. Она чувствовала себя невидимой. Вряд ли кто-нибудь сейчас смотрел на них. Салли ощущала себя в безопасности.

Но она страшно устала. Подумала, что усталость заставляет чувствовать себя пьяным, хотя сама никогда не напивалась. Правда, однажды она не устояла перед парами опиума, и вот эта валящая с ног усталость напомнила ей ту дурманящую беспомощность…

Салли не помнила, сколько они блуждали, не знала, где они находятся. Единственное, что имело для нее значение, — они были свободны. Временами они проходили мимо домов с надписями «Сдается жилье» или «Комнаты для туристов», в одном окне Салли увидела простую табличку «Комнаты». В тусклом свете газовых фонарей все выглядело неприглядно: маленькие мрачные дома с грязными окнами.

Магазины и лавки стояли открытыми допоздна. Было уже сухо, и небо прояснилось. Они прошли мимо магазина поношенной одежды, в витрине были вывешены одеяла. Повинуясь какому-то внутреннему порыву и не обращая внимания на дурной запах, Салли зашла внутрь и купила два одеяла за четыре пенса. Они уже потратили десять пенсов, зато поели и теперь могут согреться. Она не помнила, когда вышла из магазина, что сказала старику и каким голосом, не помнила даже, что он не выявил ни малейшего удивления.

На противоположной стороне улицы стояла церковь, ее окружали черневшие в темноте деревья, рядом вроде была скамейка. Во мгле трудно разглядеть. Да, Салли нашла ее, это была скамейка, сухая, так как располагалась под пологом веток тисового дерева.

Она вытряхнула одно из одеял и расстелила, как простыню, на скамейке под неодобрительный взгляд Харриет. Затем села, взяла дочку на колени, обернула их обеих другим одеялом, завернула концы нижнего наверх и откинулась на спинку.

— О, Хэтти! — шептала она. — Что бы сказал твой папа, увидев нас здесь? Знаешь, что? Он бы сказал: «Локхарт, ты не в своем уме. Можешь прятаться по всей Англии, где угодно, а ночуешь на скамейке в Ист-Энде». Он бы велел мне встретиться с врагами лицом к лицу, это точно. Быть стойкой и показать им всем…

Харриет лежала, прижавшись к ней, большой палец во рту, убаюканная маминым шепотом и согретая теплом ее груди. Через секунду Салли продолжила, ее дыхание слегка шевелило мех на шляпке Харриет:

— Фред, что мне делать? Кажется, у меня появилось слишком много врагов, и я даже не знаю, кто они и что им нужно… зачем они хотят… Но ты ведь знаешь, что они никогда ее не получат. Ты ведь знаешь, я никогда ее не отдам. Я умру за нее. Ты ведь знаешь! О, Фред, вечно ты отвечаешь одним только молчанием… А эти деньги, Фред, сегодня утром… Некоторые, из тех, кто обитает здесь, живут года четыре на такую сумму. Они бы глазам своим не поверили, если бы увидели такие деньги. Эти бедные женщины, Фред, закладывают соусницы за гроши… У меня ничего не осталось…

— Не осталось, — пробормотала Харриет во сне.

— Не осталось, — повторила Салли, поглаживая дочь по щеке. Затем снова зашептала: — Ничего не осталось. Но те, другие деньги меня волнуют гораздо больше. Если бы Маргарет смогла продать несколько акций, сейчас все было бы хорошо. Маленький домик, не знаю, в Хэмпстеде или еще где, Сара-Джейн приехала бы и присматривала за Харриет, я бы сменила имя — миссис Джонс — и начала бы свою войну. Я бы смогла, Фред. Ведь я уже это делала, правда? Сражалась и побеждала. Но тогда у меня был ты. И я знала, против кого сражаюсь…

Она оглядела сумрачное кладбище. Улица теперь казалась далеко, расстояние, листья и ее усталость заглушали крики торговцев. Какой-то человек, видимо пьяный, шатаясь, зашел на кладбище, споткнулся о надгробный камень и упал. Лежа там, он тихо ругался. Потом встал (человек был замотан в какие-то тряпки — Салли даже не могла определить, мужчина это или женщина) и направился к дверям церкви. Но там столкнулся с кем-то еще. Откуда-то возникла тень — тень среди теней — и оттолкнула пришедшего. Тот снова упал. Салли услышала, как кого-то рвет, затем до нее вновь донеслись приглушенные ругательства.

Она наблюдала за этой сценой безо всякого удивления. Постепенно начала замечать другие тени людей, прятавшихся в темноте у дверей церкви, за надгробиями, на другой скамейке неподалеку.

«Здесь много народа, — сказала Салли сама себе. — Все они спят, и мне надо спать. Интересно, почему эта скамейка была свободна? На другой спят двое, а то и трое. Взгромоздились друг на друга как Харриет на меня. О, Фред, не надо было мне сюда приходить. Не нужно показывать Харриет все это. Но я не знала, что делать. Я такая независимая женщина, всегда была так горда собой… Я путешествовала, зарабатывала деньги, организовывала свое дело и думала, что достаточно умна, но внезапно случилось все это, и вот я ночую на скамейке с семью шиллингами в кармане и парой старых одеял…»

Внезапно у нее перехватило дыхание. На скамейке, помимо нее, был кто-то еще. Харриет не шевелилась, но через мгновение с Салли сон как рукой сняло, и она вся напряглась. В темноте она лишь могла различить, что это мужчина и что он смотрит на нее.

И тут послышались шаги: тяжелая, твердая поступь по гравиевой дорожке; Салли поняла, почему скамейка была не занята. Шаги остановились возле нее. Это был полицейский в плаще и с фонарем в руке, который он направил ей в лицо.

— Что это вы тут делаете? — спросил он. — Здесь нельзя оставаться. Вы же не бродяги.

И прежде чем она успела ответить, заговорил человек, сидевший рядом в тени.

— Все в порядке, сэр, — произнес он глубоким голосом с сильным акцентом. Русским? Польским? — Моя жена не говорит по-английски. Мы отдыхаем. Только что из доков, приплыли из Гамбурга.

— Вам есть куда пойти?

— Да. У меня кузен живет на Лэм-стрит в Спайталфилдс. Но вот решили сначала отдохнуть.

— Лучше поспешите. Не надо здесь надолго задерживаться.

Полицейский проследил, как мужчина нежно взял Салли за руку. Она позволила помочь себе, получше закуталась в одеяла, прижав Харриет к сердцу.

Ни слова не говоря, они пошли с мужчиной по дорожке, вышли за ворота и направились влево по улице.

— Кто вы? — спросила Салли, когда они были уже достаточно далеко от полицейского.

— Друг, — ответил незнакомец. — Друг вашего друга. Меня зовут Моррис Катц. Простите, что выдал вас за свою жену, но, похоже, это было самым безопасным вариантом. Полицейский наблюдает за нами. Пойдемте вместе.

Глава пятнадцатая

Миссия

Он был среднего роста, крепкий, одет в потертое пальто и черную шляпу, которую тотчас же снял, когда заговорил с Салли, остановившись у потрескивающего газового фонаря на стене. У него была густая черная борода, а лицо выражало одновременно кротость, понимание и решительность.

Он снова надел шляпу, и тень опять упала на его лицо.

— Я никогда о вас не слышала, — сказала Салли. — Если вы друг — вы знаете, как меня зовут, правда? Так как же?

— Ваша фамилия Локхарт, а девочку зовут Харриет.

— Откуда вы знаете, кто я? Вы следите за мной?

— Да. Некоторое время. Вы считали, что находитесь в опасности, и вы действительно в опасности, но кроме врагов у вас есть и друзья, о которых вы не подозреваете.

— Друзья… Кто? Кто этот друг, про которого вы говорили?

— Не думаю, что его имя что-нибудь вам скажет. Но это не мистер Пэрриш, если вас это интересует. Будет безопаснее, если вы пойдете со мной… Полицейский, кстати, до сих пор смотрит.

Она обернулась и увидела полисмена, он все еще стоял у церковного двора и с тем же подозрением наблюдал за ними.

— Куда же? — спросила она.

— Дом неподалеку. Там есть кровать. Вы будете в безопасности.

Он пошел, и Салли, пересадив Харриет с одной руки на другую, последовала за ним. Она пребывала в замешательстве. Если это сон, как ей казалось, тогда будь что будет, потому что мистер Катц был похож на человека, которому можно доверять. К тому же больше ей просто ничего не оставалось делать.

Всякий раз, когда какой-нибудь пьяный, или банда подростков, или две визжащие дерущиеся женщины вот-вот готовы были сбить Салли с ног, ее новый знакомый брал ее за руку и загораживал от опасности. Он не выглядел драчуном, но руки у него были сильные и шаг уверенный. Поэтому она позволила ему вести себя.

Вскоре в тихой улочке где-то в Спайталфилдс он остановился и позвонил в дверь высокого дома, похоже, восемнадцатого века, с маленьким окошком над дверным проемом. Дверь открыла женщина средних лет, она молча посторонилась и позволила им войти.

Салли очутилась в тусклом, невзрачном холле, где пахло вареной капустой. Там не было ни картин, ни ковров, ни линолеума, хотя доски были вполне чистые.

Руки так болели, что она была вынуждена поставить Харриет на пол, но малышка уже спала, поэтому, как только почувствовала неудобство, заплакала. Салли устало вновь взяла ее на руки и со вздохом отметила про себя, что дочка мокрая. Свежей одежды нет. Что делать?

Ее проводник тихо разговаривал с женщиной, впустившей их. Закончив, он повернулся к Салли.

— Я оставлю вас здесь, — сказал Катц. — Здесь вы в безопасности. Скоро я вернусь, и мы поговорим. Но теперь мне надо идти.

Он приподнял шляпу, Салли вновь увидела его гипнотизирующие черные глаза, и он ушел. Женщина сказала:

— Пойдемте со мной, мисс. Мисс Роббинс вас встретит.

— Но кто… — начала Салли, но та уже начала подниматься по ступенькам.

Пришлось проследовать за ней в комнату, где женщина оставила их одних. Салли начала осматриваться.

Это была большая комната, практически пустая, не считая пары стульев и большого письменного стола, заваленного бумагами, правительственными сообщениями, копиями отчетов о заседаниях парламента и разными политическими журналами. За столом сидела женщина, которая, как поняла Салли, и есть мисс Роббинс: около сорока, суровое, почти жесткое выражение лица, крепкое телосложение. Простое платье, волосы собраны в пучок — все лишь подчеркивало ее строгость. Белки ее глаз были видны даже над радужной оболочкой, что придавало ее взгляду хищное выражение. Она смотрела на Салли несколько секунд, потом встала и протянула ей руку. Салли пожала ее.

— Садитесь, мисс Локхарт. Меня зовут Элизабет Роббинс. Я из Общественной миссии Спайталфилдс. Я ждала вас.

Салли была поражена. Она села, осторожно держа Харриет.

— Ждали меня? — глупо повторила она.

— Мистер Катц мне все про вас рассказал. Человек по имени Пэрриш заявил, что вы являетесь его женой и что он отец вашего ребенка. Это так?

— Да… но кто этот мистер Катц? И откуда он меня знает? Мисс Роббинс, я не понимаю…

— Не сомневаюсь, что мистер Катц сам вам все объяснит завтра. А пока вам и вашей дочери нужны ночные рубашки. Сюзан проводит вас в спальню. Думаю, вы хотели бы помыться. Можете оставаться здесь, сколько пожелаете, но тогда будете помогать нам. Насколько я понимаю, вы профессионально занимаетесь бизнесом?

— Я финансовый консультант, — ответила Салли. — По крайней мере, была. Но… Сегодня я выяснила, что… Я хочу сказать, что у меня почти не осталось денег. Мисс Роббинс, вообще не осталось.

— Вы можете работать. Вы сильны и здоровы. Можете работать здесь, убирать постели. Готовить. Помогать доктору Тернер. Помогать во всяких делах.

Салли кивнула:

— Да, все, что угодно. Возможно, я смогу помочь со счетами…

— Еще один вопрос. Вы случайно не социалистка?

— Нет… а что?

— Просто любопытствую. Не бойтесь, никто не собирается вас агитировать. Я позову Сюзан, она проводит вас наверх.

Она позвонила в колокольчик и углубилась в свои бумаги, забыв про Салли. Вошедшей женщине мисс Роббинс велела отвести гостей в спальню и найти, в чем им спать, затем отрывисто пожелала им спокойной ночи.

Салли последовала за женщиной наверх по лестнице в маленькую комнату, где та зажгла свечу и отвернула одеяла на двух маленьких кроватях.

— Постараюсь найти вам бутылку с горячей водой, мисс, — сказала она. — Полотенца в комоде. Ванная рядом.

Минуту спустя она появилась вновь с глиняной бутылкой горячей воды, даже слишком горячей, и двумя ночными сорочками, одной для Салли, другой — детской. Салли с благодарностью взяла их. Женщина была немногословной и, видимо, не хотела оставаться и разговаривать, поэтому Салли принялась раздевать Харриет. Девочка была раздражена, что ее разбудили, но позволила без лишних возражений помыть и вытереть себя, лишь дрожала от холода. Салли обернула маленькую ночнушку вокруг горячей бутылки, белье было несвежим, его явно не проветривали.

— Мы будем спать вместе, — сказала Салли. — Как вчера на Вильерс-стрит.

Было ли это только вчера? Это был самый длинный день в ее жизни. Она подоткнула Харриет одеяло, поцеловала, спела колыбельную, увидела, как ее глаза закрываются и пальчик тянется ко рту, погладила ее жесткие волосы (расчески нет, надо купить завтра. На что, интересно?) и сидела рядом, пока не удостоверилась, что дочка уснула.

Потом она зевнула. Этот зевок она ждала уже давно, поэтому он разинул ей рот так широко, что она подумала, будто никогда больше его не закроет. Зевнув, она поставила локти на колени; Салли была чрезвычайно измотана.

Возможно, она бы и заснула в такой позе, но в коридоре послышался какой-то шум. Кто-то кричал, кто-то хлопнул дверью… Салли вскочила и выглянула из комнаты.

Какая-то женщина вела подвыпившую даму с разбитой в кровь головой в ванную. Увидев Салли, она крикнула:

— Эй, помогите, пожалуйста! Зажгите газ в ванной…

Салли поспешила сделать то, о чем ее просили, а затем кинулась на помощь. Пьяная женщина что-то бессвязно кричала, сопротивлялась и дурно пахла.

— Давайте затащим ее в ванную, надо промыть рану… Ну же, Мэри, это хорошая девушка, чего ты сопротивляешься? Вот так, давай взглянем на твою голову.

Медсестра, если эта женщина действительно была ею, удачно подставила Мэри стул, чтобы та села. Затем сильными руками взяла ее голову и принялась осматривать рану. Сквозь спутанные волосы раненой Салли разглядела, что голова кишела вшами.

— Ей бы душ принять, — сказала медсестра. — Потребуется продезинфицировать кровать, если она будет здесь спать. Вы поможете?

Это была проворная женщина с красным лицом, немного старше Салли, жизнерадостная и с приятным голосом. Она уже включила воду.

— Да, конечно, — отозвалась Салли.

Она помогла медсестре раздеть Мэри, которая все еще брыкалась, правда, не так энергично, все время валилась на пол и тут же вставала. Салли узнала, что деньги, потраченные на выпивку, Мэри почти наверняка заработала проституцией и что у нее сифилис. Услышав последнее, Салли поспешно отступила назад.

— О, не бойтесь, — весело сказала медсестра, намылив грязную голову Мэри и сунув ее под воду, чтобы ополоснуть. — Вы не заразитесь. Господи, да если бы она была больна только этим… Она… — женщина понизила голос, яростно намыливая уши Мэри, — она долго не протянет. В следующем году еще один такой раз — и все. Алкогольное отравление — вот что ее свалит, хотя может найтись еще с полдюжины причин. Неприятный порез у нее на голове, но готова поспорить, тому, кто его сделал, досталось еще больше. Не думаю, что она умрет насильственной смертью…

Мэри, возможно, ошеломленная горячей водой и мытьем, почти впала в беспамятство. Салли помогла ей вылезти из ванны и обтерла насухо полотенцем, пока медсестра приклеивала ей на лоб пластырь.

— Бросьте ее одежду в кучу, — велела она. — Мы ее постираем, прокипятим и отдадим ей обратно. Кстати, как вас зовут?

— Салли Локхарт. Мисс Локхарт. Но я не совсем понимаю… Что это за место? Вы медсестра?

— Моя фамилия Тернер, и вообще-то я врач, — ответила женщина.

Салли покраснела. Она знала, что сейчас много квалифицированных женщин-докторов, и, видимо, сказала так по привычке… Но доктор Тернер не обиделась. Она продолжала говорить, помогая Мэри облачиться в ночную рубашку:

— Это миссия. Хотя и не религиозная. Мы здесь не для того, чтобы спасать души. Честно говоря, я и не знаю, что такое душа. Хватает того, что мы спасаем тела. Это социалистическая миссия. Мисс Роббинс — президент Социалистической лиги женщин Восточного Лондона. А я тут просто подтираю кровь и разношу таблетки да микстуры. А вас что привело сюда?

— Человек по имени Катц, — ответила Салли, продевая руку Мэри в рукав. — Но, по правде говоря, не знаю. Я, конечно, очень благодарно, но… Я собиралась выспаться. Я просто не знала, что делать…

Она почувствовала, что вот-вот расплачется. Доктор Тернер посмотрела на нее с любопытством, на ее явно дорогую одежду, и решила промолчать.

— Давайте уложим Мэри в кровать, — продолжила врач. — Она будет спать как младенец. Давай, Мэри, ложись, баю-баюшки-баю…

Это явное, неприкрытое дружелюбие очень понравилось Салли. Доктор Тернер была из той породы искренних, веселых англичанок, которые при других обстоятельствах охотились бы с борзыми или исследовали рукава реки Замбези. Трудно было представить человека, более приспособленного к Ист-Энду. Салли помогла ей уложить Мэри (в маленькой комнатушке, где было еще две кровати, и обе заняты), а потом отнесла грязную одежду в помещение для мытья посуды за кухней.

— Бросьте в углу, — сказала доктор Тернер. — Если повезет, утром она в ней уйдет. Все, хватит, идите вымойте руки.

Салли так и сделала, а потом снова начала зевать. Кем была эта доктор Тернер? И кто такая мисс Роббинс? И самое главное — кто такой Катц? «Я не могу думать, сделать запись в дневнике уже нет сил. Я все выясню утром. Харриет здесь. В безопасности. Подвинься, милая, подвинься. Дай маме вздремнуть».

Среди обшарпанных многоквартирных домов, грязных подворотен и зловонных аллей Ист-Энда попадались действительно красивые и элегантные строения: к их числу принадлежал квартал или целая улица высоких старых кирпичных домов, построенных для ткачей-гугенотов, которые прибыли в Лондон, спасаясь от преследований во Франции. В те времена строители не могли построить уродливый дом, даже если бы очень постарались.

Одним из таких уголков в Спайталфилдс (рукой подать от миссии) была площадь Фурнье. Девятнадцатый век ее почти не коснулся. Убрать двухколесную повозку, этого мальчика на побегушках из мясной лавки, плакат, рекламирующий мясо «Брэнде Эссене», тоже с глаз долой, и можно было бы заполонить улицу людьми в париках, со шпагами и треуголками. И если бы великий доктор Джонсон [9] вернулся сюда пообедать, как он уже обедал однажды на площади Фурнье в доме номер двенадцать, он бы и не заметил перемены. В доме номер двенадцать царило оживление. Почти все окна горели, слышался звон тарелок, и запах пара поднимался вверх из кухни, находившейся в полуподвальном помещении; в комнатах сновали слуги, они носили лампы, задергивали занавески и поправляли сдвинутые с места стулья и кресла.

На улице из большого экипажа только что выгрузили пассажира. Конюхи спрятали какой-то большой металлический агрегат под дно повозки и подали знак кучеру, что тот может отъезжать. Один из них захлопнул дверь кареты — она была намного больше двери обычного экипажа, да и сама карета была намного крупнее и тяжелее. Это была та самая повозка, которую Якоб Либерман видел в Риге, а Билл и Голдберг в Амстердаме, теперь она привезла Цадика в его лондонский дом.

В холле слуга аккуратно убирал плед с ног господина. Другой лакей с испуганным видом снял с него цилиндр, а затем плащ. Его напугала небольшая зловещая тень — дибук, от которого бросало в дрожь всех тех немногих, кто его видел. Он сидел на правой ручке инвалидного кресла и ковырялся своими маленькими острыми пальцами в волосах и ушах, при этом что-то злобно бормоча. Дибук был серой обезьяной.

Все молчали. Отточенные движения лакеев производились в полной тишине. Когда плед господина вместе со шляпой и плащом унесли, слуга открыл двойные двери в ванную комнату, где были приготовлены горячая вода и приятно пахнущее мыло. Слуга вкатил в комнату кресло, вымыл лицо и руки господина, осторожно вытер теплыми полотенцами и нажал на звонок. Обезьяна следила за происходящим с вешалки для полотенец, ни на секунду не сводя своих свирепых глаз с рук лакея.

Дверь отворилась, и слуга вкатил кресло обратно в холл, а оттуда в теплую, сверкающую столовую. Оказавшись рядом со столом, обезьяна спрыгнула с плеча своего хозяина на скатерть и начала бегать вокруг серебряных подсвечников и хрустальных солонок, уронив хвостом один канделябр и схватив яблоко из большой вазы, а потом снова взобралась на плечо господина и начала потихоньку грызть добытое лакомство.

Господин засмеялся. Дворецкий наливал вино, а другой слуга накладывал в тарелку черепаший суп из серебряной супницы.

— Лифт, — произнес хозяин. У него был глубокий голос со странным акцентом.

— Да, мистер Ли, — тут же ответил дворецкий. — Он установлен и отлично работает. Мы вчера проверяли, сэр.

— Хорошо. Можешь идти. Мишлет мне прислужит.

Дворецкий поклонился. Слуга, полный человек с маленькими сморщенными красными губами, поставил перед господином суп и разломил буханку хлеба на маленькие кусочки. Обезьяна отложила яблоко.

Мистер Ли тихонько цокнул языком, и обезьянка взяла ломтик хлеба, неловко обмакнула его в суп и положила хозяину в рот. Как только он проглотил его, та же маленькая ручка с черными ногтями положила ему в рот еще один смоченный супом мякиш.

— Мишлет, что-то ты не поспеваешь, — тихо сказал мистер Ли слуге.

Слуга побледнел, тут же взял кипельно-белую салфетку и вытер ею подбородок хозяина, а потом повязал салфетку ему на шею. Тем временем обезьяна бросила в суп еще один кусочек хлеба и запихнула его в рот мистеру Ли, проворно, резко, бесцеремонно.

После полудюжины кусочков мистер Ли сказал:

— Поешь, Миранда.

Обезьянка быстро засунула хлеб уже себе в рот и, сидя на краю стола рядом с тарелкой хозяина, так что ее хвост свешивался вниз, начала неистово жевать его.

Слуга убрал тарелку и поставил перед мистером Ли блюдо с нарезанным белокорым палтусом в сливочном соусе. Обезьяна повторила ту же процедуру: она яростно засовывала кусочки рыбы в рот хозяину; слуга стоял рядом, готовый тотчас вытереть подбородок господина, если на него падали несколько капель соуса. Но такое случалось нечасто, так как Миранда была на редкость проворной. Вино к устам хозяина подносил уже слуга.

После рыбы подали седло ягненка, мелко нарезанное специально для лап обезьянки, с так же измельченными овощами, потом несколько долек арбуза, а затем шотландского вальдшнепа с анчоусами и вареным яйцом на тосте.

После еды мистер Ли выпил стакан портвейна и съел несколько орехов, расколотых слугой и принесенных обезьяной, лишь после этого он произнес:

— Ну, достаточно. Отвези меня в гостиную.

Миранда услышала его слова и шустро спрыгнула со стола, вцепившись в лацканы его пиджака; затем она вспомнила про яблоко, быстро вернулась назад, схватила его и снова вскочила на кресло, яростно вгрызаясь в сочный плод, а слуга тем временем покатил кресло в гостиную. Когда его поставили в уютной близости от огня и налили кофе и бренди, когда обезьянка уснула, свернувшись калачиком на его жилете, мистер Ли снова заговорил.

— Можешь привести секретаря, — сказал он мягким, рокочущим голосом, отчего Миранда во сне щелкала языком.

Слуга поклонился и вышел, а минуту спустя вернулся с высоким мужчиной, светлые волосы которого были коротко подстрижены и зачесаны назад на прусский манер. Он поставил рядом с собой портфель, щелкнул каблуками и слегка поклонился.

— Добро пожаловать домой, мистер Ли. Надеюсь, вы хорошо съездили.

— Добрый вечер, Уинтерхалтер. Да, спасибо, мне понравилось. Пожалуйста, садитесь.

Секретарю были предложены кофе с бренди, и слуга удалился.

Новый голос разбудил обезьяну, которая теперь устроилась на плече мистера Ли, бросая ненавидящие взгляды на гостя. Тот не обращал на нее внимания, он сидел прямо и иногда по просьбе мистера Ли подносил чашку с кофе или бокал с бренди к губам своего работодателя. Миранда не спускала глаз с рук блондина.

— Итак, Уинтерхалтер, сколько Пэрриш собрал для меня? — спросил мистер Ли.

— Со времени вашего последнего визита, мистер Ли, я положил в банк семь тысяч восемьсот сорок шесть фунтов, семь шиллингов и три пенса. Это вдобавок к выручке от продажи белья в Аргентину, которая составила еще три тысячи четыреста фунтов. Итого одиннадцать тысяч двести сорок шесть фунтов, семь шиллингов и три пенса. В этом квартале расходы немного выросли, главным образом из-за полиции. Инспектора Аллена, агента мистера Пэрриша, к сожалению, отстранили от должности и…

— Он будет молчать, я надеюсь?

— Мы об этом позаботились, сэр.

Мистер Ли кивнул:

— Хорошо. Хорошо. Теперь к другим делам. Я совершил весьма полезную поездку в Россию. Возможности просто неограниченные, я уже начал все организовывать. Меня радует усердие этого Пэрриша. Надо будет поручить ему что-нибудь поважнее. Кстати, как его семейные дела?

— Только вчера закончились слушания в суде, мистер Ли. Все прошло благоприятно и решится со дня на день. О, еще мы достали вот что!

Он полез в портфель и достал оттуда что-то маленькое и мягкое. Обезьянка злобно зашипела, и мистеру Ли пришлось поцокать языком, чтобы она успокоилась. Уинтерхалтер положил предмет под лампу. Харриет узнала бы его — это был ее плюшевый мишка.

— А-а… — сказал мистер Ли. — Надо будет убрать его в безопасное место. Миранда такая ревнивая. Отличная работа, Уинтерхалтер. Отличная. Теперь к нашим делам в России. Слушайте внимательно и, если нужно, делайте записи. Дело сложное.

Секретарь открыл блокнот, вынул серебряный карандаш и приготовился слушать. Обезьяна увидела блеск серебра; ее угрюмые черные глаза неотступно следили за собеседниками. Она соскочила с кресла на ковер, потом прыгнула на занавеску, затем на каминную полку, не останавливаясь ни на секунду. В красноватых отблесках камина она была похожа на маленького бесенка, играющего во дворце князя Тьмы. Миранда предприняла попытку подобраться к плюшевому мишке, но мистер Ли зарычал на нее, а Уинтерхалтер поднял медвежонка так, чтобы она не достала. Игрушка явно была нужна им для какого-то дела.

Глава шестнадцатая

Кубики

Проснувшись, Салли услышала голоса и шаги — дом ожил. Она понятия не имела, сколько сейчас времени. Харриет быстро уснула и все еще спала. Салли полежала минуту-другую, пытаясь окончательно проснуться, затем встала и отдернула занавески. В конце улицы она увидела церковную башню, часы на которой показывали без десяти восемь.

Она разбудила Харриет, умыла ее и одела, и они спустились вниз, на кухню, которая, похоже, была центром жизни этого дома. Доктор Тернер уже была там, она завтракала за большим столом еще с шестью или семью женщинами разной степени потрепанности. Рядом служанка, впустившая Салли этой ночью, готовила омлет. Мэри, которая вчера пришла с разбитой головой, здесь не было. Доктор Тернер увидела Салли и поприветствовала ее:

— А, мисс Локхарт! Позавтракайте с нами. У нас есть капуста и тосты, там в чайнике немного чая и… Привет! Как тебя зовут?

Салли представила ей Харриет, и они сели за стол. Другие женщины с любопытством наблюдали за ними, правда, недолго. Здесь царила демократия, очень нравившаяся Салли: она напоминала ей о прежних днях на Бёртон-стрит. Когда они съели водянистую капусту с подгоревшим тостом, доктор Тернер рассказала ей подробнее об эхом месте.

— Мисс Роббинс унаследовала большую сумму денег от фирмы своих родителей. Они производили шоколад, по-моему, или какао — что-то в этом роде. Пять лет назад она основала эту миссию, чтобы распространять прогрессивные идеи в Ист-Энде — ну, вы знаете: социализм, антиклерикализм и всякое такое. Вскоре она поняла, что это не совсем то, что требовалось на тот момент. Поэтому дом превратили в приют. Место, где могут найти убежище женщины, если им некуда пойти. Что до меня, я собиралась поехать с миссией в Африку, представляете? Но услышала о мисс Роббинс, пришла посмотреть, что к чему, и вот — осталась. Я уже говорила, что не уверена в существовании Бога. В любом случае, он отвернулся от нас. Нам приходится заботиться о телах. А души сами о себе позаботятся. Женщине нужно оказать помощь, чтобы она дожила до следующей недели, тогда она сможет подумать о своей душе. Или какой-нибудь ребенок: его нужно приютить, иначе отец убьет его. А когда он научится доверять взрослым, кто-нибудь ему и об Иисусе расскажет. А до тех пор это бесполезная трата времени. Я так думаю. Конечно, это капля в океане. Вокруг столько всего надо сделать, а мы не в состоянии все осилить. Там, на улицах, тысячи людей, тысячи, они голодают и… — Она внезапно замолчала, а потом пожала плечами и сменила тему. — Мисс Роббинс покажется вам очень суровой женщиной, но она справедливая. Хотя палец ей в рот не клади — откусит. По-моему, она упоминала, что у нее есть для вас работа на сегодня. Если хотите оставить Харриет здесь — пожалуйста, она будет в полной безопасности. Сюзан за ней присмотрит. Не знаю, что там с вами стряслось, но здесь ей будет хорошо.

У Салли были сотни сомнений, стоит ли оставлять Харриет одну. Пока Пэрриш охотится за ней, она не хотела бы выпускать малышку из вида. С другой стороны, увидев доктора Тернер за работой, она доверяла ей всей душой. Если уж где действительно безопасно, решила она, так это в Общественной миссии Спайталфилдс; пора было отплатить им за гостеприимство.

Спустя час, оставив Харриет со служанкой Сюзан, Салли шла с мисс Роббинс в сторону Уоппинга. Самое время было спросить о мистере Катце.

— Мистер Катц — наш друг. Он помог многим беженцам — конечно, в основном евреям. По профессии он часовщик. У него самого дом уже забит, а то, думаю, он отвел бы вас к себе.

— Но как он узнал обо мне?

— Не знаю. У него много знакомых среди социалистических группировок в Лондоне.

— Он сказал, что у нас общий друг. Но я не представляю, кто бы это мог быть.

— Я тоже, — сказала мисс Роббинс. — Спросите у него самого. А теперь о нашем деле. В Роули-Корт живет женщина. Мы помогли ей год назад, муж плохо с ней обращался. У него не было работы. Сейчас все гораздо лучше, он нашел работу и уже не пьет столько. Мы ведем записи. Надо посещать клиентов. Это и есть ваша работа. Она запомнила нас и снова попросила о помощи. Вот мы и пришли — налево. Приподнимите юбку — запачкаете.

Она сложила карту, с которой сверялась, и они повернули в темную аллею. Стоял ясный, холодный день, и по мере того как Салли шла за мисс Роббинс между высокими кирпичными стенами, она чувствовала, будто небо остается за ее спиной навсегда и что она больше никогда не глотнет свежего воздуха.

Вокруг стояла такая ужасная вонь, что Салли рукавом прикрыла лицо. Это было больше, чем просто вонь, это было живое невидимое существо, которое нападало на нее и неудержимо тянуло назад. Когда они завернули за угол в подворотню, она поняла, откуда исходил этот запах. Один-единственный туалет на восемь домов, стоящий в этом тупике, засорился, и все из него текло на улицу, дорога была залита нечистотами. На ступеньках одного из домов на корточках сидела девочка, из одежды на ней была только рубашка. Она была примерно одного возраста в Харриет, хотя ее измученное лицо напоминало мордочку старой обезьяны.

— Ма! — закричала она, увидев незнакомцев, и убежала, сверкая босыми, перепачканными в испражнениях ногами.

— Заткните подол за пояс. О ботинках не беспокойтесь — их можно помыть. Не отвлекайтесь на тошноту. И записывайте, вы здесь для этого, — напомнила мисс Роббинс.

Салли подобрала юбку, как ей посоветовали, и взяла блокнот с карандашом.

— Мисс Роббинс, вишь, чё здесь творится? — сказала женщина, появившаяся в дверях. — Уже три недели это продолжается. Мы говорили с домовладельцем, а он сказал, что здесь ни при чем, что надо обращаться в департамент водоснабжения. Тока я не знаю, куда идти, мисс, и чё говорить…

Женщина была тощая, с впалыми щеками, под одним глазом синяк. Ее одежду вряд ли можно было назвать чистой, но было видно, что за ней следили, да и в глазах женщины еще можно было заметить живые искорки.

Салли было трудно сдерживать тошноту. То, что кто-то мог оставаться в этой зловонной дыре дольше, чем несколько минут, более того — жить здесь, казалось невероятным, тем не менее здесь обитали люди. Она собралась с духом, записывая слова женщины и стараясь не дышать.

Потом мисс Роббинс настояла на том, чтобы осмотреть саму уборную.

— Негоже жаловаться, если не знаешь, на что жаловаться, — объяснила она. — Нам нужны факты, и чем больше, тем лучше. Вы помните, какого числа туалет засорился? И что вы сделали? А когда вы говорили с домовладельцем?

Она дотошно расспросила женщину. Когда мисс Роббинс узнала все, о чем хотела, она дотронулась до синяка, багровевшего у бедняги на скуле, и спросила:

— Откуда это у тебя, Марта?

— Да упала я в темноте и ударилась о перила лестницы, мисс. Правда. Свечка погасла, а за спичками лень было возвращаться.

— Твой муж все еще работает?

— Да, мисс.

— Сколько он приносит домой?

— На той неделе девятнадцать шиллингов, мисс. А на позапрошлой — двадцать.

— И вам этого хватает?

— Почти, мисс. Мы живем лучше, чем некоторые. Я вовремя плачу за жилье, и это здорово, мисс.

— Да уж. Думаю, домовладелец тоже доволен. А как дети?

— Живучие, как блохи. Можно подумать, из-за всего этого они должны болеть, но пока все нормально. Но дальше по улице, я слышала, тиф начался. Всего в двух кварталах от нас. Скоро доберется и сюда, а тогда…

— Ладно, оставь это мне. Я что-нибудь придумаю. Кстати, если муж еще раз тебя ударит, ты ведь мне скажешь?

— Конечно, мисс. — Женщина потупила взор. Они попрощались и ушли. Салли побледнела и, как ни пыталась, не смогла сдержаться — ее вырвало. Мисс Роббинс открыла бутылочку с ароматической солью и, не говоря ни слова, передала ей; резкий запах помог Салли немного прийти в себя.

— Надеюсь, вы все отметили, — сказала мисс Роббинс. — Можете написать все это для меня попозже, хотя времени у нас мало. Идемте дальше.

Она провела Салли под лондонскими арками, мимо станции Блэкуолл и Леман-стрит в сторону Уайтчапела. Тут было грязно, но, по крайней мере, воздух был чистым. Хотя здесь витали другие запахи: тяжелый чад шел от табачной фабрики слева; дымом, от которого першило в горле, тянуло с угольного завода, что находился через одну-две улицы отсюда.

На Колчестер-стрит мисс Роббинс изучила медные таблички на двери, нашла ту, что была ей нужна, и вошла в дверь, не постучав. Салли последовала за ней с блокнотом наготове. Толстый человек, сидевший в конторе, что-то записывал в гроссбух, а худой считал на столе монеты.

— Купер? — спросила мисс Роббинс. — Вы отвечаете за квартиры в Роули-Корт?

— Прошу прощения? — поднял глаза толстяк. Худой прекратил считать, его рука застыла в воздухе.

— В Роули-Корт засорилась канализация. Жильцы жаловались вам…

— Двадцать пятого числа прошлого месяца, — подхватила Салли.

— …и вы ничего не предприняли. Двор сейчас в ужасающем состоянии. Вы обсуждали этот вопрос в столичном департаменте водоснабжения?

— Да, обсуждал. Но я не понимаю…

— Вы писали им письмо? Могу я увидеть копию?

— Нет, не можете. Как вы смеете вламываться сюда и требовать…

— А как вы смеете обрекать ваших жильцов на жизнь в грязи и болезнях? Как смеете вы позволять детям существовать в таких условиях? Как смеете вы брать с людей плату, но пальцем о палец не ударить, чтобы исправить положение? Как вы думаете, скоро там начнется эпидемия тифа? Или холеры? Я рада, что увидела вас, Купер. Теперь буду вас знать.

— Пожалуйста, погодите минуту, мадам, позвольте объяснить — это ведь не моя собственность, я всего лишь агент. Я передал жалобы жильцов владельцу, мадам, сразу же, как только меня известили, но решать проблемы не в моей компетенции. За это отвечает департамент водоснабжения, а я уж не знаю, сообщал ли мистер… в смысле домовладелец в департамент. Не знаю…

— А кто владелец?

— М-м… это компания, мадам, а не человек.

— Название?

Он сделал вид, будто ищет имя в своей бухгалтерской книге, хотя наверняка знал его так же хорошо, как и свое собственное.

— «Ист Лондон Проперти Компани», мадам.

— Это корпорация? — спросила Салли.

— Простите, мадам?

— Это частная компания с ограниченной ответственностью? Она зарегистрирована как юридическое лицо? Она существует реально или нет?

— Прошу прощения, мисс, но я не понимаю.

— Хорошо, вы знаете адрес?

Агент забеспокоился.

— Энджел-Корт, надо свернуть с Трогмортон-стрит. Смотрите…

— Всего хорошего, — бросила мисс Роббинс и направилась к выходу.

Салли последовала за ней.

— Что это за дела с корпорацией? Что это значит? — Вопрос мисс Роббинс предназначался ее спутнице.

— Если компания зарегистрирована, то она является юридическим лицом и на нее можно по дать в суд, как на человека. А если нет, то придется судиться с людьми, ежели удастся выяснить, кто они. Вы хотите это выяснить?

— Посмотрим. Сначала обратимся в департамент водоснабжения. У меня нет денег на судебные тяжбы.

«У меня теперь тоже нет», — с тоской подумала Салли, в то время как они молча шагали по улице. И сейчас это было более дружелюбное молчание, она почувствовала, что прошла некий тест.

Офис столичного департамента водоснабжения находился в Бишопсгейте, в километре от конторы агентства. Там их встретил прилизанный чиновник, которого звали мистер Хэнбери.

— Роули-Корт, Роули-Корт, «Ист Лондон Проперти Компани»… Ох, у меня тут есть заявление мистера Купера о… Да, мы послали уведомление хозяину, смотрите, у меня все записано.

Он мягко улыбнулся и показал им письмо.

— И это все, что вы собираетесь сделать? Послать уведомление? Мистер Хэнбери, думаю, вы должны надеть шляпу и пальто и пойти с нами.

Он недоуменно посмотрел на них.

— Что, простите?

— Вы видели, в каком состоянии это место?

Он развел руками.

— Мадам, — начал мистер Хэнбери. — Я не знаю, кто вы и что вам нужно, но подобные вопросы решаются исключительно домовладельцем, и никем другим. К тому же, буду с вами предельно откровенен, я не решаю вопросы относительно улучшения жилищных условий. С этой целью департамент разработал целую программу…

— Я не говорю об улучшении жилищных условий, я говорю о ремонте. И это дело не терпит отлагательств. Жители в Роули-Корт ходят по щиколотку в экскрементах. Когда вы с этим разберетесь?

Мистер Хэнбери поднял брови и беспомощно пожал плечами. Затем огляделся по сторонам и понизил голос:

— Понимаете, дело в том, что в таких местах обычно живут евреи — чужаки, люди низшего сорта. Их идеалы чистоты разительно отличаются от наших. Я понимаю, вы были шокированы этим зрелищем и запахом, но уверяю вас, они привыкли жить в куда более ужасных условиях. Могу отвести вас в…

— Так, с меня довольно! — оборвала чиновника мисс Роббинс. — Я запишу ваши слова и вложу их в письмо вашему начальнику. И еще копию пошлю одному из членов парламента, пусть ознакомится. Всего доброго.

Они опять повернулись и вышли. Уходя, Салли успела заметить выражение показного равнодушия на лице мистера Хэнбери.

— И что они сделают? — поинтересовалась она по пути обратно в миссию. — Починят канализацию?

— Теперь да, — ответила мисс Роббинс. — Но, пожалуйста, все-таки напишите эти письма и отошлите.

— У них всегда эта отговорка про евреев?

— Да, очень часто. За последний год поток иммигрантов увеличился; легко винить приехавших в том, что все плохо. Конечно, некоторые действительно живут в грязи. Но они зачастую лишены выбора.

* * *

Днем, поскольку помогать больше было некому, Салли начала присматривать за пятью детьми, которых временно приютили в миссии. Их матери, которым было по двадцать с чем-то лет, а выглядели они в два раза старше, были вынуждены бежать из дома, спасаясь от побоев своих мужей. Одна из них была пьяницей и, найдя утром достаточное количество выпивки, днем уже была в невменяемом состоянии. Другая была тихой худенькой ирландкой по имени Бриджит, на которую мисс Роббинс взвалила уйму обязанностей.

Она сидела вместе с Салли в большой пустой комнате, находившейся у самых входных дверей, и наблюдала, как детишки играют в кубики и пару замусоленных кукол. Салли не очень хотелось, чтобы Харриет играла с остальными детьми: она боялась болезней, грязи, что ее дочь научат плохим манерам и тут же покраснела, поймав себя на этой мысли. Эти страхи росли, как на дрожжах, единственное, что отгоняло их, — осознание того, что все это ненадолго и что негоже в ее положении быть снобом.

Один из детей Бриджит, маленький мальчик лет трех, как-то неуклюже двигался, и Салли спросила ее, в чем дело.

— Отец бил его кочергой, мэм, — ответила Бриджит. — Посмотрите на его спину.

Она подозвала мальчика и задрала его потрепанную рубашку и майку. На спине не было живого места. Из трех огромных язв, покрытых струпьями, сочился гной. Спина была исполосована багровыми рубцами, а в самом низу зияла открытая рана с видневшимся красным мясом и сморщившейся по краям кожей.

— Вот, — показала она на рану. — Он приложил раскаленную кочергу. Все из-за выпивки. Вообще-то он хороший, но когда выпьет, вовсе перестает быть похожим на человека.

Салли чуть не потеряла дар речи.

— Вы показывали его доктору Тернер? Она видела его спину?

— Да, видела. Чем-то смазала, но сказала, что будет лучше, если раны будут открытыми. Чтобы быстрей заживали на воздухе.

Мальчик медленно заковылял прочь. Его лицо не выражало абсолютно ничего, будто он был стариком, ни слова не понимавшим по-английски.

— Вы ходили в полицию? — спросила Салли.

— По поводу моего мужика? Они в такие дела не вмешиваются.

— Но из-за ребенка вмешаются. Разве за это не наказывают?

— Знаете, что было, когда он приложил к нему кочергу? Его забрали в полицию, и судья оштрафовал его. Представляете?! Оштрафовал бедняка, у которого сроду денег-то не было. Нам пришлось голодать несколько недель, чтобы выплатить эти деньги. Он, по крайней мере, хоть не пил то время. И на том спасибо.

Салли посмотрела на мальчика, Джонни, как он сел на пол в стороне от других детей. Харриет устроила чаепитие с двумя девочками, а он в одиночестве возился с игрушечными солдатиками. Холодный воздух этим серым днем был неподвижен.

В камине еле теплился огонек. В комнате стояло четыре стула, стол, обшарпанный ящик для игрушек, и все. Дети играли, сидя на голых досках, Бриджит шила, сидя рядом, и вокруг стояла тишина.

И в этот момент Салли почувствовала, что мир словно отравлен. Как же это возможно, чтобы в нем творилось такое? Неудивительно, что доктор Тернер считает, что Бог отвернулся от них. Но она, Салли Локхарт, была сейчас здесь. Сделала ли она что-нибудь хорошего? Почему она отворачивается? Она разжала руки, разгладила складки на юбке, встала, подошла к Джонни и неуклюже опустилась возле него.

— Хочешь поиграть?

Мальчик поднял на нее глаза. Салли хотела улыбнуться, но, встретившись с его жестким, мертвым взглядом, раздумала. Она повернулась, увидела кубики и рукой подтолкнула их к Джонни. Там было несколько больших, деревянных, и несколько поменьше, в форме кирпичиков, из какого-то сплава. Все они были потертые, с отбитыми краями.

— Давай построим дом? — Салли снова попыталась наладить контакт с мальчиком.

Джонни смотрел, как она составила несколько кубиков, начав возводить стену.

— Не хочешь добавить парочку вот сюда? — спросила она. — Смотри, большой можно положить на угол дома…

Она продемонстрировала ему свою задумку. Потихоньку Джонни втянулся в игру, однако делал лишь то, что предлагала Салли: либо у него не хватало решимости проявить инициативу, либо он просто не знал, что делать с этими кубиками.

Довольно скоро, потому как кубиков было немного, дом был построен. С дверью, одним окном и без крыши. Они оба опустились на колени и стали его разглядывать.

«Что же делать теперь? — подумала Салли. — Во что играть?»

Мальчик просто не знал, что это такое — игра. Он никогда в жизни ни во что не играл. И когда Салли вглядывалась в этого маленького унылого старичка, которому от роду три года, ком подступал к горлу, потому что она понимала, как мало может для него сделать: она сама не очень-то умела играть.

И не больше Джонни представляла, что можно делать с игрушечным домиком.

Дома с Харриет всегда играла Сара-Джейн, а Салли заглядывала в комнату, умильно улыбалась и снова возвращалась к своим делам. Джим водил ее дочку в сад охотиться за ирисками, которые сам заблаговременно там прятал; Вебстер соорудил для нее качели и катал Харриет по железной дороге, устроенной для передвижения камеры. А Салли лишь наблюдала со стороны и занималась более важными делами — читала финансовый журнал или советовала другим, как заработать деньги.

И вот теперь она не могла показать маленькому мальчику, как нужно играть.

Пустой дом сиротливо стоял между ними. Она протянула руку, чуть толкнула, и он развалился.

В тот вечер к ней пришел мистер Катц. Салли написала необходимые письма для мисс Роббинс, уложила Харриет спать, съела ужин, состоявший из хлеба с сыром, и помогла доктору Тернер в лазарете — разрывала кисею на повязки и мыла всякие бутылочки. Сейчас она не была предоставлена сама себе, но понимала, что скоро ей придется задуматься о том, откуда взять деньги, написать Маргарет и сообщить Саре-Джейн, где она находится, а затем вернуться к загадочному вопросу, почему мистер Пэрриш преследует ее. Хорошо, что хотя бы сейчас она чувствовала себя в безопасности.

В восемь часов Сюзан вошла в лазарет и сообщила Салли, что к ней пришли. Сердце Салли беспокойно забилось, и только когда служанка добавила, что это тот же господин, который привел ее вчера, она вытерла руки и почувствовала, что к щекам снова прилила кровь. Доктор Тернер пристально наблюдала за ней.

Мистер Катц ждал в кабинете мисс Роббинс. Когда Салли вошла, он поднялся со стула. При свете она смогла разглядеть его лучше, чем вчера, и обратила внимание на его обтрепанные манжеты и поношенные башмаки. Его глубокий рокочущий голос был ободряющим, а глаза смотрели учтиво и дружелюбно. Они пожали друг другу руки.

— Мистер Катц, я безмерно благодарна вам, — обратилась она к нему. — Но я надеюсь, вы расскажете мне, кто вы и откуда про меня узнали.

— Я отведу вас к человеку, который нуждается в вашей помощи. Он все вам расскажет.

— В моей помощи? Вряд ли я сейчас могу кому-то помочь.

— Сначала вы должны выслушать, что он скажет. У вас есть плащ и шляпа? Насколько я помню, ваши слишком бросаются в глаза, вы можете взять у кого-нибудь другие? Нас никто не заметит, но предосторожность не помешает.

— Возьмите мои, — предложила доктор Тернер, входя в комнату. — Старые, видавшие виды вещи. В них никто не обратит на вас внимания. Не волнуйтесь за Харриет, она в полной безопасности.

Доктор сняла с вешалки возле двери старый коричневый плащ и передала его Салли. Она сразу его надела. Затем нацепила шляпу. Шляпа была великовата, зато хорошо скрывала лицо. Салли принесла из спальни свою корзину и подошла к двери.

— Куда мы идем? — спросила она.

— В Сохо, — ответил Катц.

Он хранил молчание в омнибусе, на оживленной Оксфорд-стрит, где они сошли, на Дин-стрит, по которой спускались после этого, и, лишь подойдя к какому-то дому, решил открыть Салли, куда они направляются.

— Его зовут Джейкоб Адлер. Хотя у него есть и другие имена. Понимаете ли, в некоторых странах он находится в розыске, но не за то, что вы можете счесть преступлением, я полагаю. В этом доме, в этой стране сейчас он известен как Голдберг. Дэниел Голдберг.

— Журналист?

Салли, собиравшаяся была взбежать по ступенькам, остановилась.

— Вы слышали о нем… Тогда вы поймете, почему он не слишком популярен.

— Я не собираюсь говорить с журналистом. Особенно…

— Особенно с социалистом?

Салли не ответила. Она почувствовала, что попалась: все, что бы она сейчас ни сделала, будет глупо. Но коль скоро она уже здесь, почему бы не зайти к нему? А что касается социализма… То, что она наблюдала сегодня, заставило ее о многом задуматься.

— Хорошо, — согласилась она.

— У вас хватит денег, чтобы вернуться в Уайтчапел? Я с вами не пойду, у меня еще много дел.

— Да. Но почему…

— Найдете его в комнате на третьем этаже. Вон его окно. — Он указал на маленькое зажженное окошко. Салли увидела тень, скользящую по потолку комнаты. — Просто войдете. Это дом для собраний, здесь все входят и выходят. Никто не обратит на вас внимания. Всего хорошего…

И прежде чем она успела что-либо сказать, он исчез в толпе, направлявшейся в небольшой театр по соседству.

Она вновь повернулась к дому. Дверь была открыта, и, как сказал Катц, люди входили и выходили. Плакат у входа гласил, что здесь состоится лекция на английском и на другом языке, буквы она не смогла разобрать: на русском? На идише?

Салли поднялась по ступенькам и протиснулась сквозь толпу в комнату, где невысокий бородатый мужчина в пиджаке темно-фиолетового цвета о чем-то рассказывал собравшимся. У него был сильный голос, оперные жесты, магнетический взгляд, и люди аплодировали, приветствовали его, свистели и смеялись, а кроме того, ели, пили, курили, спорили с оратором, друг с другом и с теми, кому не «хватило места в комнате.

На втором этаже Салли увидела комнату, где мужчины и женщины читали газеты, писали или играли в шахматы. Это место больше походило на клуб, чем на жилой дом. Она услышала три языка, которые узнала, также несколько незнакомых; никто вокруг не обращал на нее ни малейшего внимания.

Салли поднялась еще выше по лестнице. Здесь было темнее и тише. Ее сердце учащенно забилось: а может, это засада? Они обманули ее — Катц заманил сюда, а сам отправился в Уайтчапел забирать Харриет…

Зачем она согласилась прийти сюда? Какая дура! Когда же она научится соображать?

Ее пальцы сжали рукоять пистолета в накрытой платком корзине. Он лежал там — твердый, тяжелый и заряженный. Она взяла оружие в руку, повесила корзину на локоть, чтобы было удобнее стрелять, и постучалась в дверь, из-под которой виднелась полоска света.

— Ja [10], — ответил голос. — Входите.

Она открыла дверь и медленно вошла.

Глава семнадцатая

Мужчина за работой

Голдберг поднял глаза. Салли стояла в дверях, дрожа, но полная решимости, словно тигрица, вся наэлектризованная. Ее ясные глаза блестели, белокурые волосы светились. В ней замечалось что-то исключительное: она была в отчаянии, напугана, однако бесстрашно шла навстречу опасности. И, как сразу заметил Голдберг, она была красива — нет, не то слово: она была прекрасна.

Журналист никогда прежде не видел ее, но сразу же понял, кто стоит перед ним. И поднялся со стула.

— Мисс Локхарт, входите. Добро пожаловать. Знаете, как долго я искал вас?

— Я… Человек по имени Катц привел меня сюда. Но…

— Я попросил его присмотреть за вами. Он отвел вас в миссию мисс Роббинс?

Она беспомощно кивнула. Голдберг предложил ей стул и подошел к серванту.

Салли, удивленная, осмотрелась. В комнате кипела жизнь, Салли почувствовала, что здесь толпится народ, как на бирже, в Палате общин или за кулисами большого театра, — здесь жизнь била ключом, разворачивались какие-то события.

Хотя в комнате находился лишь один человек, сидящий за письменным столом.

Голдберг повернулся к Салли:

— Выпьете бокал вина?

Не дожидаясь ответа, он наполнил два маленьких бокала чем-то вкусно пахнущим и золотистым. Его стол, как она заметила, был завален раскрытыми книгами и журналами, а на полу лежала куча бумаги, потому как Голдберг работал по простой системе: как только один лист оказывался исписанным (только с одной стороны), он бросал его на пол и брал другой. Сейчас он находился на середине очередной страницы; четкий, уверенный почерк, кляксы и пятна от чернил… Камень величиной с кулак прижимал другую стопку бумаг, а рядом с Голдбергом на столе стоял стакан, полный перьев и карандашей.

Он передал ей бокал и сел.

Голдберг оказался моложе, чем представляла себе Салли: как ей показалось, ему еще не было тридцати, голову украшала густая копна темных волос, лишь чуть-чуть подернутых сединой на висках. Он был крепкого телосложения, с могучими плечами и руками, которые, по-видимому, могли разорвать пополам одну из его стопок бумаги, а выражение лица журналиста навело Салли на мысль, что этот процесс явно доставил бы ему удовольствие. У него были темные глаза, от которых к вискам разбегались морщинки. Крупный нос с раздувающимися ноздрями и большой, подвижный рот. Его вряд ли можно было назвать красивым мужчиной, но он был более живым, чем все, кого она встречала в жизни.

Голдберг поднял бокал:

— Пусть наших врагов постигнет неудача. Салли сделала глоток. Вино было густым и сладким.

Потом они оба заговорили одновременно, улыбнулись, и она позволила ему говорить первым.

— Ребенок в безопасности?

— Да. Но… как вы обо мне узнали? И наши враги, вы говорите… Пэрриш и ваш враг тоже? Ради всего святого, мистер Голдберг, что происходит?

— Пэрриш преступник. Я расследую одно дело — целый заговор против еврейских иммигрантов. Кто-то обманывает их, продавая фальшивые билеты на пароходы, заставляя отдавать деньги курьерам, которые так и не появляются, принуждая платить несуществующие налоги, платить за транспортные издержки и бог еще знает за что. Хотя нет, Бог не знает. Я знаю. Это как сотни ран, которые все кровоточат и кровоточат. Тысячи людей надувают, грабят и обманывают. Я видел, как это происходит, от Санкт-Петербурга до Уоппинга, Халла и Ливерпуля, и я знаю, что то же самое творится гораздо: дальше — в Нью-Йорке. Русских не надо подстрекать преследовать евреев, там и так черт знает что творится, но я уверен, что это заговор, чей-то план, козни — как угодно назовите. И все ради того, чтобы погромы стали причиной новой волны иммигрантов. Вы знаете, что такое погром? Мародерство, террор, разрушение. Кто-то организует все это.

Я видел его, но не знаю имени. Его называют Цадик, на идише это значит «благочестивый», «святой». Иронично, правда? У Цадика агенты по всей Европе, не сомневаюсь, что и в Америке тоже. А в Лондоне его агент — мистер Пэрриш.

У Салли перехватило дыхание.

— Продолжайте, — попросила она.

— Он идеально устроился. Комиссионер — это ведь такое расплывчатое понятие, у людей его профессии весьма широкое поле деятельности, правда? Деньги приходят и уходят, доказать, что он делает что-то незаконно, практически невозможно. Но он занимается незаконными делами. Например, когда иммигранты приезжают в Лондон, некоторым из них есть куда пойти — к кузену, брату, еще к кому-то. Но многим пойти некуда. У Пэрриша в доках есть свои люди, которые отводят прибывших, не бесплатно, конечно, к домовладельцу, тот сдает им комнату за большие деньги и плату взимает за месяц вперед. На следующей неделе или на следующий день эти люди выясняют от соседей или родственников, что платят непозволительно много, но уже поздно, деньги свои назад они не получат. А когда через месяц они съезжают — бац! прибывает новый пароход с иммигрантами. Пэрриш занимается обманом и вымогательствами и пока даже не принимался за предприятия с потогонной системой, хотя собирается. Но кроме евреев у него есть еще одна курица, несущая золотые яйца. В Вест-Энде есть шесть домов, которые раз в неделю платят ему около шестидесяти-семидесяти фунтов каждый. Знаете, сколько стоит снять такой дом? Две гинеи? Три? Но он берет шестьдесят-семьдесят фунтов в неделю. Конечно, это азартные игры. Проституция. Я все это знаю, потому что пару недель назад организовал ограбление его помощника, собирающего деньги.

Голдберг заметил, как изменилось выражение лица Салли, и поспешил сообщить:

— Да, помимо журналистики, я занимаюсь и криминальным бизнесом. Правда, я еще никого не убивал, но не хочу зарекаться. Тогда эти деньги я отдал в еврейский приют в Уоппинге. Вот что мне нужно было забрать у его помощника — записки.

Он открыл ящик и вынул маленькую замызганную книжку, которую Билл отнял у мистера Табба. Салли бегло просмотрела ее: детали различных сделок, перевод денег, адреса… Она была поражена.

— Но ведь он у нас в руках! Располагая такими сведениями, я могу… Если он преступник, ему никогда не получить опеку над Харриет! И ему придется вернуть мои деньги…

— Вы дадите показания против него?

— Конечно, с этой книжкой!

— Подумайте хорошенько. В глазах суда вы замужем за ним.

— О… — Она поняла, к чему клонит Голдберг. — Жена не может давать показания против мужа. Но несомненно…

Он взял у нее записную книжку.

— Я надежно храню ее. Мы обязательно используем ее, но не сейчас.

— Как… Почему вы заинтересовались мной и моей… ситуацией? — спросила Салли. — Я не имею отношения к еврейской иммиграции.

— Мне интересно все, что касается Пэрриша. Когда я услышал, что он подает на развод и хочет получить опеку над ребенком, естественно, я заинтересовался почему. И чем больше думал об этом, тем безумнее мне все это казалось.

— Это и есть безумие, — ответила Салли. — Мне кажется, я схожу с ума. Почему я? Почему Харриет? Этому не было объяснения, пока… Не знаю, пока все это вдруг не стало правдой… Люди часто забывают самые удивительные вещи; но чтобы забыть такое, нужно быть сумасшедшей, и иногда мне казалось, что так оно и есть… Но нет. Харриет не его ребенок. Ее отец умер. В любом случае…

— В любом случае, такая женщина, как вы, никогда не вышла бы замуж за такого, как он, — перебил ее журналист. Его голос был тверд. — Конечно же, нет. Это просто бессмысленно.

— А что не бессмысленно?

— Все происходящее с вами. Эта затея — идея не Пэрриша. За ним кто-то стоит, кто-то хочет наказать вас, забрав у вас ребенка. Пэрриш делает это ради денег, он никто, он пешка. На его месте мог быть любой. Забудьте о Пэррише. За всем этим стоит Цадик.

Салли безмолвно внимала. Она думала об этом сотню раз, только не знала, кто именно действует руками Пэрриша, и все ее идеи казались ей фантастичными, бессмысленными и безосновательными. Слова Голдберга убедили ее в собственной правоте, это значило, что она не сумасшедшая. Это значило, что у нее есть союзник.

— Теперь вы понимаете, почему я захотел найти вас? — продолжал он. — Потому что хочу выяснить, кто такой этот Цадик. Известно мне немногое. Но если это один из тех, кто вас ненавидит, и вы сможете догадаться, кто именно — отлично! Он у нас в руках. И вы будете свободны, потому что тогда можно будет снова идти в суд. Кстати, в следующий раз я бы выбрал адвоката получше. Этого я видел в суде — редкостный придурок.

— Хорошо. Мистер Голдберг, это самая хорошая новость, что я слышу за последние несколько недель. Но этот человек — как его? Цадик? Что еще вы о нем знаете?

Журналист рассказал про случай в Амстердаме. Салли внимательно слушала. Ее глаза расширялись по мере того, как она узнавала про парализованного толстяка, про скачущую тень обезьянки, про визжащую девушку в повозке, которая предпочла утонуть, чем… чем что? У Салли мороз пробежал по коже. И этот человек хотел заполучить Харриет? Но кто он?

— Думаю, он сейчас в Лондоне, — сказал Голдберг. — Я не уверен. Но один мой знакомый видел, как пару дней назад в доках с корабля выгружали большую черную повозку. К тому же он должен был прибыть сюда к концу судебных слушаний, ведь так? Думаю, они в ярости, ведь вы скрылись.

— Они чуть не схватили меня вчера, — сказала Салли. — Мне пришлось… В общем…

Она достала пистолет. Он присвистнул:

— Тяжелый. Вы стреляли из него?

— Чуть было не пришлось вчера. — Салли рассказала все, что произошло с того момента, как ей принесли повестку в суд тем солнечным утром, и до того вечера, как она встретила Катца на скамейке у церкви. Голдберг прервал ее всего один раз, когда она упомянула о парне, остановившем ее у Мидл-Темпл-лейн.

— Это был Билл, — вмешался он. — Мой протеже. Он рассказал мне, как вы выглядели. Сказал, что были свирепы, парень подумал, что вы запросто убьете его. Что вы были похожи на тигрицу. Мне захотелось самому взглянуть на вас, и вот такая возможность представилась. Пожалуйста, продолжайте.

Они мгновение пристально смотрели друг на друга, потом Салли опустила глаза и продолжила. Когда она закончила, Голдберг несколько секунд сидел неподвижно, потом оперся руками о стол и резко встал.

— Что ж, — начал он, — вы заслужили еще немного вина.

Он взял у нее бокал и наполнил его.

— «Токай», — сказал он. — С моей родины.

— Вы венгр?

— Был когда-то. Теперь я… Здесь я живу, здесь я работаю. Я пишу по-английски. Поэтому, наверное, уже стал англичанином. Что ж, за низвержение Цадика!

Они выпили. Салли вдруг почувствовала, будто лишилась дара речи. Она словно обрела некое успокоение, облегчение, найдя союзника; но главное заключалось в том, что это был за союзник — он притягивал к себе, как магнит, притягивала его энергия. Было такое чувство, словно вокруг него незримо бушуют электрические бури. Он просто делал свою работу, но вкладывал в нее всю свою душу и энергию, а это Салли любила в людях; она чувствовала себя как девчонка и не знала что сказать.

«Но ты не девочка, — попеняла она себе. — Ты взрослый человек. Скажи что-нибудь».

— В записной книжке Пэрриша, — решилась она, есть слово «белье». Что это значит?

Голдберг взглянул ей в глаза и ответил:

— Это девочки, которых продали в проституцию. Это часть бизнеса Цадика. Или Пэрриша. Они нанимают женщин — как правило, тех, кто говорит на идише, — чтобы они шли в доки и искали там молодых девушек, которые приезжают одни. Им предлагают жилье, а когда девушка оказывается в таком месте, где ей уже никто не поможет, где на много километров вокруг никто не говорит на ее языке, ей объясняют, сколько же стоит крыша у нее над головой. Половина из всех девушек, работающих в этих злачных местах Пэрриша, — беженки, бедные еврейки, путешествующие в одиночку. Когда они заболевают какой-нибудь болезнью или просто стареют, их увозят за границу и продают в портовые бордели. Обычно в Южную Америку. Вот с такими людьми мы имеем дело, мисс Локхарт, с теми, кто наживается на грязных сделках.

Салли молчала, у нее снова перехватило горло. А Голдберг тем временем продолжал:

— Теперь понимаете, зачем мне нужна ваша помощь? Нам необходимо выяснить, почему Цадику так не терпится вам насолить. Если мы узнаем это, то узнаем, кто он такой. И тогда, возможно, сумеем его одолеть. А теперь — к вещам насущным. Что вам нужно в первую очередь? Деньги?

Салли собралась с духом.

— Да. И нужно сообщить няне моей дочери, где мы находимся. И моей партнерше, мисс Хэддоу… Это три самые важные вещи. Затем — найти священника, который сделал запись в метрической книге.

— Хорошо.

Голдберг взял чистый лист бумаги и все записал, не глядя, макал перо в чернила, причем делал это чрезвычайно аккуратно.

— Вам надо написать записки няне, и партнерше, а я отнесу их, чтобы ваши друзья познакомились со мной и могли доверять мне. Насколько мне известно, Пэрриш меня не знает. Он догадывается, что за ним охотятся, но не знает кто. Давайте пишите.

Журналист встал и освободил ей свое место. Салли написала письма и каждое запечатала в отдельный конверт; Голдберг тем временем наблюдал за ней, опершись на подоконник. Она знала, что он смотрит на нее, и не была против, ей даже льстило, что ее разглядывал такой мужчина. Но она загнала эту мысль подальше, намереваясь вернуться к ней позже.

— Все? — поинтересовался он. — Хорошо. Теперь я провожу вас обратно в миссию. Да, я понимаю, у вас есть пистолет, но мне все равно хочется проводить вас. Кроме того, мне интересно, где она находится, чтобы я мог зайти как-нибудь, познакомиться с мисс Роббинс и ее работой. Когда все закончится, из этого выйдет интересная статья. Некоторые из моих сподвижников высмеивают тех представителей среднего класса, которые отправляются в трущобы помогать людям. Я — нет. Конечно, трущоб быть не должно, и главное — избавиться от них. Но пока они есть и ваши друзья делают свое дело, хотя бы дюжине женщин найдется место, где переночевать и где им дадут лекарство, если нужно. Ваша шляпа…

— Спасибо, — ответила Салли. — На самом деле она не моя. Слишком большая. Я ее одолжила.

Она прекрасно понимала, зачем это сказала: из тщеславия. Но она уже так давно не наряжалась. Нет, не сейчас, не сейчас. Обо всем этом буду думать позже.

В омнибусе они практически не разговаривали, и на прощание возле миссии в свете газового фонаря над дверью он лишь слегка улыбнулся ей. Но позже, когда она поцеловала Харриет и скользнула в узкую кровать рядом с дочерью, она позволила себе всецело отдаться этому странному ликованию, которое никак не покидало ее: в Дэниеле Голдберге она нашла нечто такое, что находила в людях очень редко. Она была знакома с человеком всего ничего, но уже чувствовала, что он ей ровня.

Всего в полутора километрах от нее в своей гостиной сидел Цадик и ждал, что мистер Пэрриш объяснит ему, почему он упустил Салли.

Обезьяна примостилась у толстяка на плече, вертела в своих черных лапках бразильский орех, а потом вгрызлась в него зубами. Мистер Пэрриш особенно не нервничал, так как использовал технику восточного самоконтроля, о которой прочитал в книге мистика Ву Шу Фана. Это сочинение он приобрел прошлой весной. Техника была основана на глубоком дыхании и вращении психической энергии вокруг спинного мозга.

Психическая энергия циркулировала, как надо, дыхание было глубоким, задействовавшим диафрагму, и мистер Пэрриш с абсолютно невозмутимым видом рассказал, как все произошло:

— У нее оказался пистолет, мистер Ли. Было вполне очевидно, что она не шутила. Она бы застрелила меня, так как я стоял впереди, потом, если бы понадобилось, тех двух, и в суматохе скрылась бы, что она, собственно, и сделала. Ранение причинило бы мне определенные неудобства, но вот оказаться мертвым совсем не входило в мои планы, ведь мне еще нужно появиться в суде. Тогда я бы не смог претендовать на ребенка. Мы разбили окно в кафе и проследили за ней. Она села в омнибус и поехала в сторону Ист-Энда. Народа было полно, улицы кишели людьми, самый час пик, но я сел в кеб, поехал за омнибусом, чтобы узнать, где мисс Локхарт выйдет. К сожалению, было очень плотное движение, и я потерял омнибус из вида. Но я запомнил, что он был зеленый и что конечная остановка — Уайтчапел.

— Вы забрали ее вещи из дома в Блумсбери?

— Домовладелица, миссис Паркер, не разрешила выносить что-либо из дома. Поэтому я не знаю, что у нее там было. Но вообще можно их выкрасть, если желаете, мистер Ли.

Толстяк задумался. Обезьянка покончила с орехом и головой вниз спустилась с плеча хозяина, чтобы взять еще один плод из вазы. Орехи были предусмотрительно очищены для нее дворецким. Мистер Ли что-то тихо сказал, и обезьяна тут же принесла грецкий орех и вложила в его открытый рот.

Прожевав и проглотив, он заговорил снова:

— Не надо красть. Продолжайте поиски. Однако меня мало радует то, чего вы достигли. Вы недостаточно самокритичны. Деньги с ее счета можете оставить себе, но все ее акции, облигации и другие ценные бумаги переоформите на меня. Если найдете ее, получите все обратно, если ее найдет кто-нибудь другой, вы их больше не увидите. Немедленно приступайте. Мне нужны доказательства завтра же утром, что все акции и облигации, которые были зарегистрированы на имя Вероники Беатрис Локхарт, а затем переданы Артуру Джеймсу Пэрришу, переведены на мое имя.

— Понимаю, мистер Ли, — кивнул мистер Пэрриш. Его техника восточного самоконтроля начала давать сбои. — Значит, вы собираетесь обратиться в другое агентство, сэр? Можно узнать, с кем мне придется соперничать?

— Да, — ответил мистер Ли. — Со столичной полицией. Когда будете выходить, велите господину, ждущему снаружи, войти. Это помощник комиссара полиции Бушелл.

Спираль психической энергии окончательно ослабела. Мистер Пэрриш поднялся и уже собирался было сказать еще что-то, но, взглянув на бесстрастное лицо своего босса, передумал.

— Доброй ночи, сэр, — попрощался он, стараясь, чтобы его голос звучал бодро и производил впечатление деловитости и оперативности. — Завтра утром я принесу вам всю финансовую информацию, сэр. Спокойной ночи.

Бушелл был мужчиной средних лет. Он сухо кашлял и вел себя почтительно — по отношению к мистеру Ли, к мистеру Пэрришу он был равно-душён.

Он сел и внимательно выслушал, чего хочет его наниматель.

— Женщина по имени Локхарт, Салли Локхарт, скрывается от нас, возможно, хотя я и не уверен, в Ист-Энде, с ребенком на руках. Это девочка двух лет, зовут Харриет. Мне нужно, чтобы вы нашли ее. Салли блондинка, симпатичная, ей немногим за двадцать. Насколько я знаю, у нее почти нет денег. За ней уже охотится полиция, вот из этой газеты вы узнаете почему. Миранда, еще орешек…

Обезьяна тут же подскочила к вазе, схватила грецкий орех и поднесла его ко рту мистера Ли, пока полицейский читал заметку в «Тайме», которая совсем недавно попалась на глаза Салли.

Мистер Бушелл закончил читать и свернул газету.

— Я лично не был знаком с этим делом, — признался он. — Человек с моим званием не занимается каждодневной оперативной работой. Это будет сложно сделать, не привлекая лишнего внимания, которое, как мне кажется, в данном случае нежелательно…

— Действуйте! — отрезал мистер Ли. — На ваше усмотрение. Или же мне придется уведомить ваше начальство о том, что вы посещаете различные заведения. Я знаю все подробности каждого вашего визита: сколько времени вы там пробыли, сколько заплатили, сколько денег выиграли или проиграли, с какими девушками встречались. Так что не ленитесь, Бушелл. Бросьте на дело всех своих людей и разыщите эту женщину.

Мистер Бушелл, незнакомый с техникой восточного самоконтроля, ощутил заметную слабость. Он кивнул, вздохнул и поднялся, чтобы идти.

— Еще кое-что, — остановил его мистер Ли, прежде чем тот дошел до двери. — Где-то в Сохо есть человек, называющий себя Голдбергом, журналист. Мне стало известно, что он злоупотребляет гостеприимством нашей страны и следит за различными законными финансовыми операциями. Думаю, это будет поистине патриотичный и достойный поступок, если вы найдете место, где обитает этот мошенник, и расскажете министру внутренних дел о его злодеяниях, чтобы его могли депортировать. Кстати, в Венгрии он приговорен к смертной казни, и венгерские власти с удовольствием заполучат его назад. Займитесь этим, хорошо?

Глава восемнадцатая

Орден святейшей Софии

У мистера Пэрриша были знакомые на самом «дне», и ему не понадобилось много времени, чтобы организовать поиски Салли в тех районах. Он все делал по науке, используя принципы Абнера Т. Хэндли из его основного труда «Настольная книга молодого человека: как добиться успеха в делах», которому он посвятил не один час вдумчивого чтения. Абнер Т. Хэндли был весьма прозорлив в том, что касалось расчетливости и находчивости, мистер Пэрриш тоже не отставал: он предложил награду в пятьдесят фунтов тому, кто укажет ему местонахождение Салли, — деньги, конечно же, принадлежали ей самой. Что может быть элегантней и экономичней, чем заставить добычу саму платить за охоту на себя?

В это же время помощник комиссара Бушелл давал указания старшим полицейским офицерам отделов Уайтчапела, Степни и Теймз бросить на поиски как можно больше людей. Под командованием у этих людей было 1235 человек, и, хотя они считали, что со стороны помощника комиссара все это очень несвоевременно и лучше бы он сидел в Скотланд-Ярде и перекладывал бумажки с места на место, все сразу же взялись за дело с твердым намерением найти беглянку; поэтому они вернулись в свои отделения и загрузили работой все 1235 человек.

Про Голдберга Бушелл тоже не забыл. У него были свои взгляды на иностранцев-агитаторов, социалистов, коммунистов, анархистов и прочих, также был свой человек, который и прежде делал подобную работу, поэтому Бушелл вызвал его в Скотланд-Ярд, велел заняться Голдбергом и доложить ему, как только этот политический мошенник будет найден.

В то утро Салли опять пошла с мисс Роббинс. На этот раз они навещали семью, зарабатывающую продажей спичечных коробков. Мисс Роббинс собирала материал для отчета об условиях жизни в Ист-Энде, а Салли пошла с ней, потому что хотела взглянуть на потогонное предприятие.

Семья состояла из пяти человек — отец, мать, две дочери-подростка и маленький больной мальчик семи лет, и ютилась в каморке три на два метра. Мальчик лежал на матрасе в углу и еле дышал. Остальные работали за столом при тусклом свете, сочившемся из окна. В воздухе пахло болезнью, потом, рыбой и клеем. Семья трудилась не покладая рук. Они приклеивали полоски красной анилиновой бумаги к кусочкам дерева, оставляя их с одной стороны сухими, а затем сворачивали их в спичечные коробки. Одна из дочерей, яркая, горделивая девушка, складывала коробки в большие пачки и связывала их. Отец рассказал, что за каждые сто сорок четыре коробка они получают на фабрике два пенса. Салли не поверила своим ушам, но мисс Роббинс подтвердила его слова. К тому же им приходилось на свои деньги покупать веревки и клей. Работая с раннего утра до ночи, они зарабатывали деньги, которых едва хватало на то, чтобы не умереть голодной смертью.

— Это не совсем потогонное предприятие, — отметила мисс Роббинс, когда они вышли. — Потому, что они работают на себя, а не на нанимателя, которому принадлежит помещение и который организовывает работу. Но все сводится к одному — к эксплуатации. В данном случае их эксплуатирует спичечная фабрика. Девушка скоро уйдет из дома. Та, что связывала пачки. Ее переманила хозяйка борделя с Девоншир-стрит. Там она будет прилично зарабатывать, а потом умрет от какой-нибудь болезни.

— Почему вы так уверены? — вмешалась Салли, чувствуя, что должна сказать что-то обнадеживающее.

— Может, и нет. Возможно, добрый господин, зарабатывающий пятьсот фунтов в год, влюбится и женится на ней. А может быть, ангел спустится с небес и заберет ее прямиком в рай. Может быть, ее переедет омнибус. Не мне предсказывать судьбу человека. Но неоспоримо одно: на тысяче других потогонных предприятий работают такие же симпатичные девушки, такие же живые, энергичные и разочаровавшиеся, и большинство из них кончит именно так, как я описала. Это уж точно.

Салли не могла спорить. Она будто онемела, поэтому начала думать о том, что ей было близко — деньгах, доходах и ценах; она задумалась, скольким людям она посоветовала купить акции спичечной фабрики «Брайант и Мэй». Да что там говорить — у нее самой их было несколько.

В миссии Салли ждали три письма, но у нее не было времени прочитать их, сначала надо было помочь на кухне раздавать суп с хлебом женщинам и детям, нашедшим приют в этом доме. Письма принес темноволосый господин; это все, что сказала ей служанка. Салли положила послания в карман, чтобы прочитать позже, но сердце ее забилось быстрее, когда она увидела четкий, мелкий почерк на одном из них.

После того как Харриет поела и посуда была вымыта, Салли отвела дочку отдохнуть. Та брыкалась и вела себя крайне капризно, поэтому Салли пришлось повозиться — укачать ее, прежде чем нежно уложить в постель и накрыть одеялом.

Затем при тусклом дневном освещении она достала из кармана письма. Она узнала почерк Сары-Джейн Рассел, открыла письмо и начала читать:

Дорогая мисс Локхарт!

Надеюсь, Вы хорошенько спрятались. Со вчерашнего дня за домом следят три человека, еще приходил полицейский с ордером на обыск. Пришлось его впустить. Он сказал, что у полиции есть ордер на Ваш арест. Я поверить не могла, это просто ужасно, но раз он сказал, так оно, наверное, и есть. Он забрал много бумаг и всяких вещей. Я пыталась остановить его, но он сказал, что у него ордер, значит, он имеет на это право. Я так надеюсь, чтонаши вернутся из Южной Америки, но от них ни слуху ни духу.

Сегодня приходила миссис Моллой узнать, что нового; она очень беспокоится. Не хочу ничего усложнять, но кухарке и Элли завтра надо заплатить, а у меня нет денег.

Я послала письмо из Оксфорда с мистером Голдбергом. Он приходил раньше, но я не знала, кто он, и ничего ему не говорила.

Сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Пожалуйста, поцелуйте от меня милую Харриет и скажите, что я люблю ее. Очень надеюсь, что все это скоро закончится.

С любовью,

Сара-Джейн.

Письмо из Оксфорда было написано почерком Николаса Бедвелла.

Моя дорогая Салли!

По-моему, я нашел твоего неуловимого мистера Бича. Мой друг, бывший священник колледжа Эксетер, а теперь… В общем, это долгая история, но смысл в том, что в Хэмпстеде (на Ролф-роуд) есть церковь Ордена Святой Софии. Полное название длиннее, но я тороплюсь, чтобы успеть с письмом, так что найдешь сама.

Похоже, это братство священников или монаховчто-то в этом роде. София — значит «мудрость»; это полная ерунда, и мне не хочется тратить время на такие вещи. Таких орденов в Оксфорде очень много. Эстетствующие юнцы присваивают друг другу экстравагантные титулы и проводят бредовые ритуалы. Это римско-католическая церковь, не англиканская, но мой друг, Реджи Рутледж, говорит, что там есть несколько новообращенных. Одного зовут Джервас Дэвидсон Бич, он одно время лечился, можно так сказать, в церкви Святого Ансельма в Норвиче.

Если тебе интересно мое мнение, возможно, прямая атака (заявиться к нему без предупреждения) будет наиболее оптимальным решением. Не давай ему времени придумать себе оправдание. Надеюсь, я не порочу имя доброго человека, но природа недуга, от которого он исцелялся в приходе Святого Ансельма, позволяет думать, что я все же прав. Но, может, ты хочешь, чтобы я сам поговорил с ним как священник?

Относительно слушания твоего дела в суде в газетах я ничего не нашел. Вряд ли стоит упоминать, что мы постоянно молимся за вас с Харриет. Что мне делать дальше? Дай знать.

С наилучшими пожеланиями,

твой Николас.

Салли отложила письмо. Она была и рада, и тронута, и раздражена одновременно: если Николас знал, что за болезнь была у мистера Бича и если она имела отношение к делу, почему он не написал, что же это за недуг?

Ничего, уже через час она сама спросит у мистера Бича. «Спасибо, Ник», — подумала она, решив написать ответ, как только вернется.

Затем она дрожащими руками открыла письмо от Голдберга.

Дорогая мисс Локхарт!

Очень жаль, что не застал Вас здесь, когда приходил, но несравненная доктор Тернер любезно согласилась передать Вам эти письма. Надеюсь, в них Вы прочтете что-нибудь ободряющее.

Сейчас отправляюсь к мисс Хэддоу. Надеюсь, вечером опять загляну в миссию.

Спешащий

Дэниел Голдберг.

Салли вдруг почувствовала какое-то внутреннее веселье и пристыдила себя за это. Она дала указание Сюзан присмотреть за Харриет и поспешила на улицу.

Сначала темно-зеленым омнибусом до Тоттенхем-Корт-роуд, затем желтым — до Хейверсток-Хилл; на все про все она потратила шесть пенсов и сорок пять минут, и вот она уже идет по Ролф-роуд в поисках церкви Ордена Святой Софии. Тихая загородная дорога с уединенными домиками, спрятавшимися за деревьями и большими садами. Салли понятия не имела, что должна искать, но вскоре увидела надпись на деревянных воротах. Маленькими красными готическими буквами там было выведено:

БЛАГОРОДНЕЙШИЙ И СВЯЩЕННЫЙ ОРДЕН

БЛАГОСЛОВЕННОЙ И СВЯТЕЙШЕЙ СОФИИ

Было видно, что за домом ухаживают, сад был чистым, хотя и мрачноватым. Салли позвонила в колокольчик, и через минуту дверь открылась. На пороге стоял худой человек в одеянии католического священника.

— Добрый день, — поздоровалась Салли. — Я бы хотела видеть мистера Бича.

Мужчина выглядел огорченным.

— Мистер Бич… Он сейчас здесь… Он ждет вас?

— Нет, но он меня узнает, когда увидит, — ответила она. — Моя фамилия Локхарт.

Она говорила по возможности очень дружелюбно. В священнике было что-то нелепое, что-то вычурное — в его несообразном золотом медальоне, висевшем на шее, и аметистовом перстне. Салли не хотела, чтобы перед ее носом в очередной раз захлопнули дверь, но он подумал секунду и впустил ее.

— Лучше подождите в холле, — сказал священник.

Темная массивная мебель, тщательно почищенная и отполированная, запах ладана в воздухе, ощущение какой-то безличности. Священник указал ей на кресло, а сам удалился по лестнице наверх. Салли сидела и ждала. Если не считать запаха ладана и чувства, что находишься в каком-то учреждении, ничто больше не говорило о том, что это Орден Святейшей Софии, чем бы он там ни был.

Прошло пять минут, и она услышала, что кто-то спускается по лестнице. Это был худой, болезненного вида пожилой мужчина, одетый в ту же одежду, что и человек, впустивший Салли, и с таким же золотым медальоном на шее.

— Мистер Бич? — поинтересовалась она.

— Да, — ответил он. — Боюсь, я вас не знаю, мисс Локхарт. И не знаю, чем могу быть вам полезен.

— Вы были священником в церкви Святого Фомы в Портсмуте?

— Да, был, но сейчас я уже…

Он осекся. Салли встревоженно посмотрела на него, потому как у священника сделался такой вид, будто он вот-вот упадет в обморок. Мистер Бич внезапно понял, кто перед ним.

Салли не собиралась ему помогать. Она наблюдала, как он доковылял до кресла. Священнику явно очень хотелось сесть, но вместо этого он просто схватился за спинку и остался на ногах.

— Нам лучше пройти в библиотеку, — почти прошептал он.

Он открыл перед ней дверь. Помещение было небольшим; несколько полок с книгами, стол, стулья, над камином картина в духе символизма, на которой изображены люди со светящимися нимбами, у всех восторженные лица.

Салли села, и он закрыл дверь.

— Вы знаете, зачем я пришла, — заявила она.

— Да.

— Вы сфальсифицировали запись в метрической книге, и теперь я замужем за мистером Пэрришем.

— Я… Да.

Он понуро стоял у стола, теребя свой золотой медальон. Здесь было гораздо светлее, и Салли увидела, что он вовсе не золотой, а медный. На нем была изображена женщина, испускающая вокруг себя лучи света.

— Что это? — прервала затянувшуюся паузу Салли.

— Символ Святейшей Софии, Пресвятой Мудрости.

— И что это все такое?.. Я имею в виду ваш Орден?

— Группа… Сообщество, которое посвятило себя служению и распространению, можно сказать, Святой мудрости.

— Святой мудрости? Она чем-то отличается от обычной?

— Это… Вообще-то есть эзотерический аспект, который я не могу… Степени посвящения… Это сложная система, основанная на идее спасения через… через… через знания… Очень древняя доктрина… Гностическая…

— Значит, если вы знаете нужные вещи, то попадете на небеса? Что ж, я могу это понять. А незнание — это плохо, за него можно угодить в ад, мистер Бич. Например, я три года не знала, что замужем за мистером Пэрришем. Это пример того самого секретного знания, которым вы обладаете?

— Мисс Локхарт, прошу, позвольте мне объяснить…

— Именно за этим я и пришла.

Он выдвинул стул и сел по другую сторону стола от Салли. У него была обвислая, прозрачно-желтая кожа, видимо, он серьезно болел. Согласно «Крокфордскому церковному справочнику» Николаса, ему было пятьдесят с чем-то лет, но выглядел он на все восемьдесят. Глаза водянистые и налитые кровью. Она никогда прежде не видела в глазах такой вины, такой слабости, такого отчаяния, такого… чего? Еще его лицо выражало хитрое упрямство, и ей это не нравилось.

— Ну? — снова прервала молчание Салли.

— Я тогда был не совсем здоров, — начал он. Его глаза мгновение смотрели на нее, потом он снова отвел их. — Когда, будучи еще молодым, я ездил с миссионерской работой в тропики, я подцепил там… м-м… болезнь, которая не позволяет мне иногда… м-м… рассуждать здраво. Этот случай… К моему глубочайшему сожалению, к великой неловкости… это произошло в один из таких периодов.

— Зачем вы это сделали?

— Я объяснил вам. В такие периоды я не могу отвечать за свои действия… Это прискорбная ошибка, правда. Я признаю это.

— Я спросила — зачем. Зачем вы это сделали. Он заставил вас?

— Он?

— Пэрриш, разумеется.

— Сложно вспомнить, это было так давно… Пожалуйста, поверьте мне, я действовал не со зла. Я понятия не имел, что за вашим именем скрывается реальный человек… Это должно было быть просто шуткой, розыгрышем…

— Не лгите, мистер Бич. Вы знаете, к чему это все привело?

— Пожалуйста, мисс… э-э, Локхарт, пожалуйста, говорите чуть-чуть потише, прошу вас.

— У меня есть дочь. Да, незаконнорожденная, но моя, и я очень ее люблю. Ее отец умер. Я понятия не имела о мистере Пэррише, пока мне не прислали бумаги из суда, в которых он заявляет, что подает на развод и требует опеки над моей дочерью. И он имел право заявить подобное, эту чудовищную ложь, потому только, что три года назад вы сделали фальшивую запись в церковном реестре. Я пытаюсь найти вас с той самой минуты, как обнаружила эту запись, и вот наконец отыскала, и теперь вам придется дать показания в суде, что вы смошенничали. Вы единственный человек, который со всей уверенностью может утверждать, что Пэрриш не женился на мне в том январе. Если вы…

Она остановилась, увидев, что он отрицательно качает головой.

— Вам придется, — попробовала настаивать она.

— Нет, я не могу.

— Почему? Почему вы так со мной поступаете? Моя дочь… вы позволите незнакомому человеку забрать ее у меня? Почему?

Он сглотнул несколько раз, попытался заговорить, затем попробовал подняться. Салли нагнулась через стол и схватила его за хилые предплечья, сама поразившись силе своих пальцев и готовая сломать ему руки, если придется.

— Осторожно, вы делаете мне больно…

— Зачем вы на это пошли? Как ему удалось вас заставить? Почему вы не желаете признаться?

— Пожалуйста… Пожалуйста, не разговаривайте со мной так…

Дверь распахнулась. Мистер Бич оглянулся, словно шкодливый мальчишка.

— Можно узнать, что здесь происходит? — спросил священник, открывший Салли дверь.

Она отпустила руки священника, и тот опять сел, дрожа, его нижняя губа тряслась, в глазах стояли слезы.

— Я стараюсь убедить мистера Бича сделать то, что, как он сам знает, является правильным. Он причинил мне много вреда, поставил под угрозу моего ребенка, и только он может все исправить. Мистер Бич, я еще раз прошу вас: вы покажете в суде, что сделали фальшивую запись в метрической книге?

— Вы не можете принуждать меня… Это будет противоречить моей… моей… моей работе в Ордене Святейшей Софии, если меня будут допрашивать в суде…

— Хорошо. Дайте письменные показания.

— Я не могу. Религиозному человеку не пристало давать какие-либо клятвы…

— По-моему, мистер Бич ясно выразился, — вступил в разговор другой священник. — Думаю, угрозами вы ничего не добьетесь. Должен попросить вас уйти…

Он двинулся в ее сторону, и Салли сказала в отчаянии:

— Хорошо, я не буду угрожать. Я даже не стану настаивать, чтобы мистер Бич помог мне в суде. Пусть живет спокойно. Но мне нужно знать, зачем! Зачем вы это сделали? Вас заставил Пэрриш или кто-то еще? Что они сделали, чтобы заставить вас?

— Никто меня не заставлял! Я не знаю никакого Пэрриша!

— Вы написали рекомендательное письмо священнику в Клэпхем, в котором говорили о нем. Вы должны его знать.

— Я был болен!

— Так кто приходил к вам три года назад? Кто пришел и заставил сделать запись в книге?

Все трое стояли, и никто не двигался с места. Наконец мистер Бич конвульсивно содрогнулся и зарыдал. Его плечи тряслись, слезы ручьем катились по щекам, руки беспомощно вытирали глаза и нос. Второй священник выпустил его за дверь. Салли услышала нетвердые шаги: мистер Бич поднимался по ступенькам.

Священник снова закрыл дверь.

— Не знаю даже, что нам делать, — хмуро сказал он. — Мистер Бич, безусловно, заслуживает порицания, но не в наших правилах принуждать братьев открывать то, что они хотели бы сохранить в тайне… Однако в данном случае замешано третье лицо — вы, и если я правильно вас понял, ваш ребенок в опасности. Все это очень сложно.

Он взглянул на безвкусную картину над камином, будто желая набраться от нее вдохновения.

— Я вам вот что скажу. Узнал я это не на проповеди, поэтому не считаю каким-то секретом; слуги знают, сын садовника знает, и лучше вы услышите это от меня, нежели от кого-нибудь из них. Мистер Бич много лет страдает от недуга, приобретенного еще в молодые годы. Когда он вступал в наш Орден, он уверил меня, что излечился, но, к своему величайшему сожалению, позже я узнал, что это неправда. Он получал посылки, которые сначала доставлялись домоправительнице и, как я уже сказал, сыну садовника. Думаю, отправитель посылок — тот же человек, что заставил его сделать все то, о чем вы тут говорили. Тот же человек, который все еще имеет над ним власть.

— Все еще?

— О да. К несчастью, мистер Бич все еще жертва. Боюсь, в его возрасте…

— Но что это за недуг? И почему благодаря ему кто-то может иметь над ним власть?

— О, простите, надо было прояснить для вас ситуацию. Мистер Бич — жертва морфия. Он заядлый курильщик опиума.

Опиум…

Салли вздрогнула. Она не понаслышке была знакома с действием, которое оказывает опиум. Теперь она поняла, что имел в виду Николас: его коллега был пойман в ловушку, в беспомощную зависимость от наркотика.

Значит, это был шантаж: сделай запись в метрической книге, иначе мы тебя выдадим. Воля мистера Бича была ослаблена годами пагубного пристрастия, и он согласился. Вся эта чушь со Святейшей Софией была попыткой забыться, укрыться, спрятать вину под маской мистицизма. Сколько еще маленьких преступлений он совершил, кто еще пострадал от его лжи?

Но мистера Бича кто-то продолжал снабжать наркотиком. И это было весьма интересно. Поэтому он, конечно, и отказался что-либо рассказывать — посылки с опиумом могут прекратиться. Когда Салли подумала об этих поставках наркотика, где-то внутри нее зазвенел тревожный звоночек. Мороз пробежал по коже, и она не могла понять почему.

Ранний вечер она провела, играя с Харриет и нарезая хлеб для общего ужина. Дочка явно была нездорова. У нее поднялась небольшая температура, и она не могла сосредоточиться ни на одной игре без того, чтобы не начать капризничать и плакать. Салли разрывалась между желанием посидеть с дочерью и осознанием того факта, что многим детям сейчас гораздо хуже, чем ее ребенку.

Улучив момент, она заглянула в лазарет к доктору Тернер за советом по поводу состояния Харриет и, к своему удивлению, обнаружила доктора одну и в слезах.

— Чем я могу помочь? Черт, почему все это на меня сваливается?.. О, ну когда же все это изменится?

Салли обняла ее и дала спокойно выплакаться. Она узнала, что в миссию приходила женщина, страдающая чахоткой, но доктор Тернер вынуждена была выпроводить ее. Вообще-то больная должна была пойти в лондонскую больницу на Уайтчапел-роуд, недалеко отсюда, но отказалась.

— Они знают, что это смертный приговор — туда отправляются умирать, потому никто и не хочет идти. Она умоляла меня оставить ее здесь, но, боже, я не могу впускать сюда болезнь, я не имею права, ведь инфекция будет распространяться… Теперь бедолага будет ночевать на улице, я знаю…

Салли позволила доктору Тернер не сдерживать слез; она была так мужественна, так честна в этом плаче, что Салли тоже заплакала — из-за нее, из-за мальчика Джонни, из-за женщины с чахоткой, из-за всех этих бедных, несчастных людей. И все ее страхи и проблемы казались неотъемлемой частью этого всеобщего горя, что стучалось в двери миссии.

— Я ничем не могу вам помочь? — наконец вымолвила Салли.

Они посмотрели друг на друга, заплаканные, с опухшими глазами. Доктор Тернер покачала головой. Потом отступила, шмыгнула носом и вздохнула.

— Вам надо сегодня вечером сходить послушать Джека Бертона, — сказала она. — Он нас обеих взбодрит.

— Кто это?

— Докер. Он хочет объединить всех портовых рабочих в союз, чтобы они могли помогать друг другу. Понимаете, пока они вместе, их не так-то легко эксплуатировать. Джек Бертон неунывающий, энергичный оратор, он всегда поднимает мне настроение, заставляет поверить в то, что все возможно. Пойдемте, Салли! Можно называть вас Салли? А я Анжела.

— Хорошо, я с удовольствием пойду. Для меня это совершенно новый мир. Я никогда и не представляла себе того, что вижу здесь, всех этих не