/ Language: Русский / Genre:nonfiction

Скандалы советской эпохи

Федор Раззаков

Времена меняются. Сейчас любой скандал в шоу-бизнесе, в театре, кино или спорте тут же становится достоянием гласности, его обсуждает пресса, участников скандала показывает ТВ, зрители смакуют подробности. Но так было не всегда. В советскую эпоху цензура в прессе и на ТВ напрочь лишала поклонников звезд этого «удовольствия». Ходили слухи, люди ловили редкие сообщения, а пресса бодро рапортовала о высокой нравственности общества. Тем не менее скандалы происходили, порой на самых верхних этажах власти, с самыми популярными актерами, самыми уважаемыми деятелями культуры и самыми известными спортсменами. Что ж, вернемся на десятилетия назад и постараемся понять, что же тогда происходило на самом деле…

Раззаков Ф. Скандалы советской эпохи Эксмо Москва 2008 978-5-699-27199-3

Федор Раззаков

Скандалы советской эпохи

Предисловие

Эта книга писалась на фоне громкого скандала 2007 года, связанного с письмом трех десятков российских знаменитостей, где те жаловались президенту на распоясавшихся папарацци. Дескать, те лезут в их частную жизнь, буквально не дают им прохода. У многих людей это письмо вызвало недоумение, поскольку: а) капиталистическая система иных отношений между масс-медиа и «звездами» не предполагает и б) практически все подписанты письма активно участвовали в построении этого самого капитализма, внедряли его в массы и широко пропагандировали. Это они, еще совсем недавно считавшиеся «инженерами человеческих душ» и олицетворявшие для большинства неселения огромной страны образец высокодуховных и нравственных людей, в мгновение ока превратились в их полную противоположность – в алчущих дешевой славы и легких «бабок» артистов, вся слава которых зиждется уже не на моральных принципах, а исключительно на громких скандалах. И то племя ушлых папарацци, которое сегодня имеет российское общество, взрастили именно они – бывшие «инженеры человеческих душ». Не все, конечно, но подавляющая их часть точно.

Между тем после этого письма стало окончательно понятно то, что отличало советское общество от нынешнего. Долгие десятилетия в СССР культивировалось особое отношение к артистам как к носителям высокой нравственности и духовности. И хотя многие из артистов в обычной жизни этих принципов не всегда придерживались, советские масс-медиа искусственно поддерживали в обществе авторитет актерской профессии, публикуя в основном исключительно положительные материалы о ней. Поэтому общественный имидж артистов в Советском Союзе был очень высок: например, даже в криминальном мире существовало негласное правило артистов не обижать. И правило это соблюдалось долгие десятилетия, о чем есть множество примеров, в которых фигурируют имена самых разных представителей актерской братии.

В русле этих же тенденций развивалась и советская скандальная журналистика. Практически все ее публикации преследовали одну цель – воспитание высокой морали в обществе. На примере знаменитых людей, в той или иной мере не сумевших совладать со своими тайными страстями и пороками и вследствие этого угодивших в разного рода скандальные истории, власть учила общество отличать нравственность от безнравственности. А самих именитых участников скандалов власти предержащие опускали с небес на грешную землю, давая ясно понять, что славу нужно завоевывать годами, а потерять можно в одночасье. Стоит отметить, что «опускание» кумиров нации происходило гуманно: за редким исключением критике подвергались не самые одиозные их грехопадения (например, одного известного барда в СМИ критиковали исключительно за его остросоциальные песни, но ни разу власть не ударила по другим его уязвимым местам вроде алкоголизма или наркомании). То есть «желтизна» советского агитпропа имела свои пределы, которые не позволяли нации кардинально разочароваться в своих кумирах. В итоге, несмотря на то что на этом поприще у власти не всегда и все получалось, однако в общем и целом такая установка приносила свои плоды: кумиры нации служили для общества этакими маяками нравственности.

Эта система обрушилась вместе с Советским Союзом в конце 1991 года, после чего новая власть, в пику старой, взяла курс на пропаганду аморальности во всех ее проявлениях. С этого момента самым ходовым товаром стал скандал, а самыми главными его разносчиками стали люди из разряда медийных (актеры, писатели, спортсмены, политики и т. д.). Скандал быстро раскрепостил общество в моральном и духовном планах, опустив его на сто ступеней вниз против прежнего. Своего пика это «опускание» достигло в 2007 году, когда целая группа именитых людей из артистической богемы написала упоминаемое выше письмо президенту страны с тем, чтобы он обуздал папарацци. В этом письме со всей наглядностью отразилось то смятение, в котором оказалась нынешняя российская артистическая богема, которая сама не знает, чего хочет. Отрешившись от социализма и зная истинную цену большинства «инженеров человеческих душ», власть искусственно поддерживала в обществе их высокий статус носителей высших моральных ценностей. Теперь, при нынешней капиталистической системе, кумиры нации стали некими клоунами, которых все пользуют так, как им хочется: богатые дяди из власти и бизнеса заказывают их к себе на тусовки, а папарацци «куют деньгу», смакуя скандалы с их участием. Письмо показало, что артисты к такому положению еще не привыкли. Но это дело времени, поскольку выбор невелик: либо жить, как есть, либо… возвращаться обратно в социализм.

1923

В прицеле – основатель МХАТ

(Константин Станиславский)

Времена нэпа (1921–1929) чем-то напоминают нашу нынешнюю российскую действительность: та же погоня за «золотым тельцом», та же пропасть между богатыми и бедными и та же «желтизна» большинства средств массовой информации в выражении своих чувств и мыслей. В итоге свобода слова очень часто становилась не инструментом конструктивной критики, а средством для сведения личных счетов. Причем никаких авторитетов в этом деле не существовало. В конце 1923 года такой жертвой стал великий реформатор театра Константин Сергеевич Станиславский.

В те годы лишь незначительная часть театралов продолжала уважать Мастера и ценить его вклад не только в российское, но и мировое театральное искусство, а большинство откровенно издевалось над ним и презирало. Это большинство считало Станиславского «пережитком царской России» и требовало «сбросить его с корабля истории». Даже бывший мхатовец Всеволод Мейерхольд, который в советской России дорос до поста начальника театрального отдела Наркомпроса, во всеуслышание заявил, что «Московский Художественный театр – это эстетический хлам». Мейерхольд призывал бороться с академическими театрами и создавать новое искусство – авангардное, экспериментаторское. Естественно, в подобном искусстве таким реформаторам, как Константин Станиславский, места просто не было. По сути, это была борьба не против Станиславского, а против русского традиционализма, которую вели большевики-космополиты в лице наркома просвещения А. Луначарского, того же В. Мейерхольда и т. д.

Одна из первых атак на великого театрального реформатора случилась осенью 1923 года, причем по своим методам она зеркально напоминает сегодняшние российские реалии: главным двигателем скандала была откровенная подтасовка фактов и злонамеренная ложь. А главным разносчиком всего этого оказался сатирический журнал «Крокодил», где была помещена обидная карикатура на Станиславского, которая подавала его как зарвавшегося буржуя, ненавидящего рабочий класс. Надпись под карикатурой гласила: «Режиссер Московского Художественного театра К. С. Станиславский заявил американским журналистам: „Какой это был ужас, когда рабочие врывались в театр в грязной одежде, непричесанные, неумытые, в грязных сапогах, требуя играть революционные вещи“.

Поскольку сам Станиславский заступиться за себя тогда не мог – он находился в служебной командировке в Америке, – это дело взял на себя его ближайший сподвижник и друг Владимир Немирович-Данченко. А рупором в его руках стала главная газета страны – «Правда», руководство которой относилось к Станиславскому с уважением. 24 ноября там было опубликовано письмо В. Немировича-Данченко, в котором сообщалось:

«Мне доставлена от ЦК Всерабиса вырезка из журнала „Крокодил“ с карикатурой на К. С. Станиславского… Источник цитаты (под карикатурой. – Ф. Р.) не указан. На запрос наш редакция «Крокодила» сослалась на анонимную заметку в «Вечерних Известиях» от 10 ноября, под заглавием «Наши за границей». В свою очередь «Вечерние Известия» указали нам «какие-то» (точно они не могут установить) NN «Накануне» и одной из одесских газет.

Подобная неопределенность в таком чрезвычайно важном для Художественного театра вопросе заставила меня обратиться к самому К. С. Станиславскому, не знает ли он источника этой грязной клеветы. Станиславский отвечает мне из Нью-Йорка следующей телеграммой: «Сообщение о моем американском интервью ложно от первых до последних слов. Неоднократно при сотнях свидетелей говорил как раз обратное о новом зрителе, хвастал, гордился его чуткостью, приводил пример философской трагедии „Каин“, прекрасно воспринятой новой публикой. Думал, что сорокалетняя деятельность моя и моя давнишняя мечта о народном театре гарантируют меня от оскорбительных подозрений. Глубоко обижен, душевно скорблю. Станиславский».

Надеюсь, что издания, напечатав клевету, дадут место и настоящему опровержению, не заставляя нас требовать этого судом».

Отметим, что нападки на К. Станиславского продолжались в течение нескольких лет, что вполне объяснимо: большевики-космополиты (вроде того же В. Мейерхольда) в те годы были в фаворе и часто диктовали свои законы практически во всех сферах жизнедеятельности общества. Однако Станиславский продолжал гнуть свою линию и ни на йоту не отходил от своего «академизма», понимая, что мода на разного рода экспериментаторство погубит народное социалистическое искусство. Поэтому все его тогдашние постановки классики – «Горячее сердце» (1926), «Женитьба Фигаро» (1927) и др. – были откровенным вызовом «мейерхольдовщине» с ее фактическим надруганием над русской и зарубежной классикой.

Это противостояние закончится в середине 30-х, когда высшее партийное руководство страны возьмет курс на возрождение русского патриотизма и официально объявит «академизм» и «традиционализм» К. Станиславского государственно угодными делами. В 1936 году Мастеру будет присвоено звание народного артиста СССР. Спустя два года К. С. Станиславский скончается, однако его дело продолжат ученики. Длиться это будет ровно полвека, после чего в стране грянет горбачевская перестройка и новые большевики-космополиты, последователи Луначарских и Мейерхольдов, сумеют взять реванш. Впрочем, об этом речь пойдет в завершающих главах этой книги.

Дело четырех поэтов

(Сергей Есенин)

Еще одной жертвой большевиков-космополитов в 20-е годы оказался другой известный человек – поэт Сергей Есенин. Оппоненты объявили его апологетом «царской крестьянской России», «певцом кулачества» и «попутчиком социализма». Поскольку большинство этих оппонентов составляли лица еврейской национальности, противостояние Есенина с ними часто приобретало антисемитские черты. Один из самых громких скандалов подобного рода, связанных с именем поэта, случился осенью 1923 года. Вот как это выглядело в изложении газеты «Рабочая Москва», на страницах которой была опубликована статья «Что у трезвого „попутчика“ на уме…» (номер от 22 ноября):

«Во вторник (20 ноября. – Ф. Р.) вечером под председательством В. Брюсова состоялось торжественное заседание, посвященное пятилетию Всероссийского союза поэтов. После официальной части в клубе союза состоялась вечеринка.

Почему на этой вечеринке не были поэты: П. Орешин, С. Есенин, С. Клычков и Ганин? Это ясно из нижеследующего.

Около 10 часов вечера Демьяну Бедному на квартиру позвонил по телефону Есенин и стал просить заступничества. Дело оказалось в том, что четыре вышеназванных поэта находились в 47-м отделении милиции.

На вопрос Демьяна Бедного, почему же они не на своем юбилее, Есенин стал объяснять:

– Понимаете, дорогие товарищи, по случаю праздника своего мы тут зашли в пивнушку. Ну, конечно, выпили. Стали говорить о жидах. Вы же понимаете, дорогой товарищ, куда ни кинь – везде жиды. И в литературе все жиды. А тут подошел какой-то тип и привязался. Вызвали милиционеров, и вот мы попали в милицию.

Демьян Бедный сказал:

– Да, дело нехорошее!

На что Есенин ответил:

– Какое уж тут хорошее, когда один жид четырех русских ведет.

Прервав на этом разговор с Есениным, тов. Демьян Бедный дежурному комиссару по милиции и лицу, записавшему вышеназванных «русских людей», заявил:

– Я таким прохвостам не заступник.

Как нам стало известно, вышеозначенные юбиляры, переночевав ночь в милиции, были препровождены затем в ГПУ для допроса. Делу будет дан судебный ход.

Так кончился пир бедою. А мы получили удовольствие узнать подлинные мысли четырех «попутчиков», ибо, что у трезвого «попутчика» на уме, то у пьяных Есениных и Орешиных на языке.

Нашим читателям рабочим и особливо пролетарским поэтам надлежит отсюда сделать соответствующие выводы, а редакциям, страницы коих украшаются великолепными произведениями вышеназванных юбиляров, мы подсказывать, что им делать, не будем: они, надеемся, сами решат этот вопрос».

Два дня спустя по четырем поэтам ударило еще одно издание – «Рабочая газета». Там появилась статья Л. Сосновского «Испорченный праздник», где со всеми подробностями был описан дебош в пивной, устроенный Есениным и его приятелями. Понимая, что кампания против них набирает обороты, поэты бросились защищаться. 30 ноября их открытое письмо появилось в «Правде». В нем сообщалось:

«Ввиду появившихся статей в „Рабочей газете“ и в „Рабочей Москве“ мы просим напечатать следующее наше заявление.

Всякие возражения и оправдания, впредь до разбора дела третейским судом, считаем бесполезными и преждевременными.

Дело передано в Центральное бюро секции рабочей печати.

Петр Орешин, Сергей Клычков, А. Ганин, С. Есенин».

Далее сообщалось: «ЦБ постановило поручить рассмотрение дела товарищескому суду в составе тт. К. Новицкого, П. Керженцева, В. Плетнева, А. Аросева и Ив. Касаткина. Председателем назначен тов. К. Новицкий».

12 декабря та же «Правда» опубликовала следующее сообщение:

«В понедельник, 10 декабря, в Доме печати под председательством тов. Новицкого состоялся товарищеский суд по делу 4 поэтов: С. Есенина, Орешина, С. Клычкова и Ганина, обвиненных тов. Л. Сосновским в «Рабочей газете» в черносотенных антисемитских выходках. Докладчиком по делу выступал тов. Керженцев.

В длинном заседании, продолжавшемся с 8 часов вечера до 3 часов ночи, суд заслушал показания обвиняемых и многочисленных свидетелей, которые коснулись не только инцидента в пивной, послужившего для тов. Сосновского материалом для обвинения поэтов, но также и всей предыдущей работы обвиняемых поэтов за время революции.

Со свидетельскими показаниями выступили тт.: Демьян Бедный, Н. И. Смирнов, Б. Волин (ответственный редактор «Рабочей Москвы». – Ф. Р.) В. Львов-Рогачевский, А. М. Эфрос, Андрей Соболь, А. Мариенгоф, М. Герасимов, В. Кириллов и др. Тов. Сосновский указал, что в инциденте с поэтами он усматривает доказательство того, что в современных литераторских кругах по-прежнему господствуют «купринские нравы», унаследованные от эпохи «Вены». Суд должен произнести веское слово для осуждения этой разнузданности и антисемитизма, хотя бы последний и не носил программного характера.

Поэтов защищал тов. Вяч. Полонский. Он доказывал, что тов. Сосновский преувеличил значение этого эпизода, сущность которого заключается в пьяном дебоше. Подсудимых можно судить только за пьянство и дебош, а обвинение в антисемитизме как недоказанное должно быть снято.

В заключительном слове, так же как и в своих первоначальных показаниях, поэты отвергали обвинение в антисемитизме и говорили о своей работе для революции с самого ее начала.

В третьем часу ночи тов. Новицкий объявил, что суд вынесет свое мнение по делу в четверг, 13 декабря, вечером».

16 декабря «Правда» поставила точку в этом скандале, опубликовав его развязку. Газета сообщила, что товарищеский суд вынес вердикт, из которого следовало, что «поведение четырех поэтов носило характер антиобщественного дебоша, что в милиции и на улице поэты позволили себе выходки антисемитского характера. За что поэтам было объявлено общественное порицание.

Тов. Сосновский изложил инцидент с 4 поэтами («Рабочая газета» № 264 «Испорченный праздник») на основании недостаточных данных и не имел права использовать этот случай для нападок на некоторые из существующих литературных группировок.

Инцидент ликвидируется настоящим постановлением и не должен служить в дальнейшем поводом или аргументом для сведения счетов, и поэты Есенин, Орешин, Клычков и Ганин, ставшие в советские ряды в тяжелый период революции, должны иметь полную возможность по-прежнему продолжать свою литературную работу.

Означенный приговор вынесен судом единогласно».

1930

«Земля» не для бедного

(Александр Довженко)

Классик советского и мирового кинематографа Александр Довженко на протяжении своего долгого творческого пути (а он проработал в кино более 30 лет) неоднократно подвергался критике на страницах прессы. Один из первых громких скандалов с его именем случился на заре его творчества – в 1930 году, когда Довженко снял фильм «Земля», посвященный колхозному крестьянству. Обращение его к этой теме было не случайным. В то время в стране проводилась массовая коллективизация, и многие деятели советского искусства бросились отображать в своих произведениях эту кампанию. Однако если большинство из них стремилось создавать достаточно простые и доходчивые произведения, то Довженко создал серьезную кинопоэму, где многое было новаторским: и язык киноповествования, и сама «картинка», в которой присутствовали беспрецедентные для советского кинематографа кадры с обнаженным женским телом. Все это и стало поводом к тому, что «Земля» подверглась весьма суровой критике в советских СМИ.

Наиболее яростным противником фильма оказался известный поэт Демьян Бедный, который напечатал в газете «Известия» (номер от 4 апреля 1930 года) огромный фельетон под названием «Философы». Под последними автор имел в виду тех деятелей советского искусства (в их число входил и А. Довженко), кто вместо доступных простому народу произведений создает заумные творения, да еще напичканные вредной идеологией. Особенно сильно возмутил поэта эпизод с эротикой – метаниями обнаженной невесты в пустой избе. Повторюсь, что для советского кино подобные сцены были в диковинку и вызывали у большинства зрителей настоящий шок. В устах Бедного суровые оценки по адресу данного эпизода выглядели следующим образом:

…Особливо хороша исступленная
Девица оголенная.
Вот где показ, так показ!
В самый раз!
В настоящую точку!
Содрали с девицы сорочку
Всенародно, публично!
Это что ж? Не цинично?
Это что же? Терпимо?
В театре на сцене недопустимо?
А допустимо в кино?
Это – умно?
Это – НЕОБХОДИМО?
У нас ссылались не раз и не два
На ленинские слова:
«Из всех искусств для нас важнейшим
является кино».
И главного в этих словах не заметили,
Основного не сметили:
Не важнейшее само по себе,
А ДЛЯ НАС, в нашей острой борьбе
Наших врагов НЕ ЖАЛЕЮЩЕЕ,
Боевое, ударное средство,
А НЕ САМОДОВЛЕЮЩЕЕ
КИНОЭСТЕТСТВО!
Продвинуть здоровое кино в массы в городе,
А еще более того в деревне.
Так Лениным сказано.
А в картине ЗДОРОВОЕ что нам показано?
Эта псевдоземля,
Девицу для всех оголя,
Показав нам лицо напряженное,
Буйной похотью зло искаженное,
А не юное, резвое,
Целомудренно-трезвое,
Деловито-суровое,
Это что же, явленье ЗДОРОВОЕ?
И неужто мы эти ПОЛОВЫЕ ГРИМАСЫ
Будем гнать, «продвигать» в пролетарские массы?
Ну а если картина дойдет до села,
Не прибавится ль силы в кулацких угрозах:
– Братцы, видите? Девок и баб до гола
Коммунисты разденут в безбожных колхозах!
Нет у них, коммунистов проклятых, стыда! —
Вот мы с голой девицей воспрянем куда!..

Разгуделися киношмели,
Рекламой кричат неослабной
В честь кинокартины «ЗЕМЛИ»
Контрреволюционно-похабной!
Вот до чего мы дошли!..

Эта публикация вызвала шок у Довженко. По его же словам: «Я был так подавлен этим фельетоном, мне было так стыдно ходить по улицам Москвы, что я буквально поседел и постарел за несколько дней. Это была настоящая психическая травма. Я даже хотел умереть…»

После фельетона режиссера заставили купировать картину, и в корзину полетели два эпизода: у трактора и сцена в хате невесты (та самая «обнаженка»). И только после этого фильм вышел в прокат. Публика шла на него неохотно, поскольку к массовому кинематографу этот шедевр никакого отношения не имел. А вот за рубежом картина была названа гениальной. Спустя 28 лет на Брюссельском кинофестивале в результате международного опроса критиков, проведенного Бюро истории кинематографии, «Земля» войдет в число 12 лучших фильмов всех времен и народов. Кстати, и Демьян Бедный потом изменит свое мнение об этом фильме. Как гласит легенда, в середине 50-х он встретит Довженко в больнице и честно признается: «Ни до, ни после я такой картины уже не видел. Что это было за создание истинно великого искусства!»

1935

Не веселые против веселых

(«Веселые ребята»)

Этот фильм Григория Александрова уже давно признан классикой советского кинематографа. Однако на момент выхода ленты на экраны страны (поздняя осень 1934 года) у него имелась масса противников из числа высоколобой аудитории, которая видела в нем все что угодно, но только не шедевр. Такого количества отрицательных рецензий, обрушившихся на «Веселых ребят» в советской прессе, не знал до этого ни один тогдашний фильм. Причем эти претензии росли, словно снежный ком, по мере того как фильм завоевывал все больше сторонников среди простого народа, а также за рубежом. Например, на Международной киновыставке в Венеции в 1934 году картина была удостоена сразу двух призов: за режиссуру и музыку. Не остались обделенными по части наград и создатели ленты: в частности, Григорий Александров был удостоен боевого ордена Красной Звезды, как писали газеты, «за храбрость в победе над трудностями кинокомедии».

В чем же обвиняли картину ее хулители? Главная их претензия: мол, это кино подражает второсортным голливудским джаз-ревю, которых режиссер Александров насмотрелся в Америке (он был там в 1929–1930 годах). Среди других обвинений, звучащих в адрес фильма, были и такие: пошлость (дескать, шутки фильма попахивают дурным вкусом), бездушие (дескать, на съемках мучили животных), плагиат (дескать, композитор Исаак Дунаевский передрал музыку у мексиканцев). В авангарде этой кампании выступала «Литературная газета» – средоточие в те годы самой высоколобой и эстетской публики. Чтобы нынешнему читателю стала понятна суть претензий к фильму, сошлюсь на публикацию «ЛГ» от 28 февраля 1935 года. Известный поэт Александр Безыменский в заметке с хлестким названием «Караул! Грабят!» писал следующее:

«Какой ужас! На экране демонстрируют фильм „Вива Вилья“ (эта демонстрация проходила в рамках I Московского Международного кинофестиваля. – Ф. Р.), проходят трагические кадры восстания пеонов, а публика фестиваля смеется! Шумит, проклятая! Аплодирует, гадюка!

Что? Как? Почему?

Я не смеялся. Я не шумел. Я не аплодировал в этот миг. Передо мной совершалось преступление. Необычайное. Титаническое. Сердце камнем. Руки врозь. Волосы дыбом.

Караул! Грабят!

Мексиканские крестьяне… пели марш из «Веселых ребят».

До смеху ли тут?

Не успели оркестранты коллектива «Дружба» подраться как следует, а песню американцы уже сперли.

Не успел режиссер выдумать еще одной теории необязательности здравого смысла в комедиях, а песню уже стащили, сбондили, слямзили, словчили.

Тов. Дунаевский! Тов. Александров! Почему же вы спите? Единственное, что есть хорошего в вашем плохом фильме, это – музыка. А ее похитили…

Восстаньте!

Забудем, что шествие пастуха Кости в «Веселых ребятах» более чем напоминает вступительную панораму из фильма «Конгресс танцует», что в картине «Воинственные скворцы» тоже стреляют из лука чем-то похожим на кларнет, что очень многие буржуазные ревю в кино «похожи».

Это все мелочи.

Музыку похитили. Протестуйте! Единственную ценность стянули. Боритесь!

Некоторые шутники утверждают, что это ВЫ сперли музыку из «Вива Вилья». Говорят даже, будто т. Александров, побывав за границей и, в частности, в Мексике (имея к тому же недурной музыкальный слух), напел кое-что т. Дунаевскому, в результате чего появилась музыка марша.

Я против «Веселых ребят». Но что касается музыки в этом фильме – я заинтересован не менее, чем вы.

Я волнуюсь.

Я нервничаю.

А что если шутники правы?»

В той кампании против «Литературки» и ряда других газет, нападавших на фильм, выступили только два газетных издания: «Комсомольская правда» и «Кино». Между тем у хулителей картины сторонников было куда больше, включая и зарубежных (например, ряд французских изданий, которые тоже раскритиковали «Веселых ребят» в пух и прах). Та же «Литературная газета» в начале того же 35-го писала:

«Создав дикую помесь пастушеской пасторали с американским боевиком, авторы думали, что честно выполняли социальный заказ на смех. А ведь это, товарищи, издевательство над зрителем, над искусством… И на страницах газеты (намек на „Комсомольскую правду“. – Ф. Р.) рядом с пахнущими порохом и кровью заметками международной информации, рядом с сообщениями ТАСС, заставляющими вечерком достать из дальнего ящика наган и заново его перечистить и смазать, щебечут лирические птички…»

Отметим, что очень скоро (через 7 лет) этот наган пригодится всему советскому народу, когда фашистские полчища вторгнутся на территорию СССР. Однако вместе с наганом народу понадобятся и «Веселые ребята», которые на фронте и в тылу станут одним из самых любимых зрелищ, помогающих людям не только на полтора часа забыть об ужасах войны, но и вдохновляющих их на подвиг во имя своей Родины.

Кстати, психотерапевтическую и идеологическую начинку этого фильма раньше всех понял Сталин. Он с первого же просмотра «Веселых ребят» настолько влюбился в них, что потом смотрел ленту еще несколько раз. Во время одного из таких просмотров он с восхищением произнес: «Вот здорово продумано. А у нас мудрят и ищут нового в мрачных „восстановлениях“, „перековках“. Я не против художественной разработки этих проблем. Наоборот. Но дайте так, чтобы было радостно, бодро и весело… Картина эта дает возможность интересно, занимательно отдохнуть. Испытали такое ощущение – точно после выходного дня. Первый раз я испытываю такое ощущение от просмотра наших фильмов, среди которых были весьма хорошие».

Именно Сталин дал команду идеологам «закруглить» дискуссию вокруг «Веселых ребят». В итоге 12 марта 1935 года на страницах главной газеты страны «Правда» появилась весьма благожелательная заметка о фильме, ставящая целью примирить его сторонников и хулителей. В ней отмечалось, что «Веселые ребята» – это первый крупный шаг в «попытке широко использовать американское мастерство веселого трюка», что «картина не свободна от недостатков», и в первую очередь «из-за отсутствия сюжета», что, «несмотря на талант постановщика, несмотря на превосходную игру артистки Орловой и мастерство оператора Нильсена, трюк наглядно обнаружил свои сильные и слабые стороны», что «мюзик-холл на экране – веселое и занятное зрелище, но надо давать его в меру».

1936

«Сумбур вместо музыки»

(Дмитрий Шостакович)

В середине 30-х, когда советские руководители взяли курс на возрождение русского патриотизма, любое авангардное экспериментаторство в области искусства было признано чуждым социализму. Тогда считалось, что в рабоче-крестьянской стране искусство должно проповедовать высокую духовность в доступных большинству населения формах, а любое оригинальничанье приносит только вред: как идеологический (поскольку непонятно простому народу и раздражает его), так и материальный (ненужный расход денег). Под каток подобной критики в те годы угодили многие известные люди: тот же Александр Довженко, о котором речь уже шла выше. Спустя несколько лет подобную судьбу разделил и выдающийся советский композитор Дмитрий Шостакович. В газете «Правда» от 28 января 1936 года была опубликована статья без подписи под названием «Сумбур вместо музыки. Об опере „Леди Макбет Мценского уезда“. Вот ее полный текст:

«Вместе с общим культурным ростом в нашей стране выросла и потребность в хорошей музыке. Никогда и нигде композиторы не имели перед собой такой благодарной аудитории. Народные массы ждут хороших песен, но также и хороших инструментальных произведений, хороших опер.

Некоторые театры как новинку, как достижение преподносят новой, выросшей культурно советской публике оперу Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Услужливая музыкальная критика превозносит до небес оперу, создает ей громкую славу. Молодой композитор вместо деловой и серьезной критики, которая могла бы помочь ему в дальнейшей работе, выслушивает только восторженные комплименты.

Слушателя с первой же минуты ошарашивает в опере нарочито нестройный сумбурный поток звуков. Обрывки мелодии, зачатки музыкальной фразы тонут, вырываются, снова исчезают в грохоте, скрежете и визге. Следить за этой «музыкой» трудно, запомнить ее невозможно.

Так в течение почти всей оперы. На сцене пение заменено криком. Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию. Выразительность, которую требует слушатель, заменена бешеным ритмом. Музыкальный шум должен выразить страсть.

Это все не от бездарности композитора, не от его неумения в музыке выразить простые и сильные чувства. Это музыка, умышленно сделанная «шиворот навыворот», – так, чтобы ничего не напоминало классическую оперную музыку, ничего не было общего с симфоническими звучаниями, с простой, общедоступной музыкальной речью. Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова. Это – перенесение в оперу, в музыку наиболее отрицательных черт «мейерхольдовщины» в умноженном виде. Это левацкий сумбур вместо естественной, человеческой музыки. Способность хорошей музыки захватывать массы приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, претензиям создать оригинальность приемами дешевого оригинальничанья. Это игра в заумные вещи, которая может кончиться очень плохо.

Опасность такого направления в советской музыке ясна. Левацкое уродство в опере растет из того же источника, что и левацкое уродство в живописи, в поэзии, в педагогике, в науке. Мелкобуржуазное «новаторство» ведет к отрыву от подлинного искусства, от подлинной науки, от подлинной литературы.

Автору «Леди Макбет Мценского уезда» пришлось заимствовать у джаза его нервозную, судорожную, припадочную музыку, чтобы придать «страсть» своим героям.

В то время как наша критика – в том числе и музыкальная – клянется именем социалистического реализма, сцена преподносит нам в творении Шостаковича грубейший натурализм. Однотонно, в зверином обличии представлены все – и купцы, и народ. Хищница – купчиха, дорвавшаяся путем убийств к богатству и власти, представлена в виде какой-то «жертвы» буржуазного общества. Бытовой повести Лескова навязан смысл, какого в ней нет.

И все это грубо, примитивно, вульгарно. Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуралистичнее изобразить любовные сцены. И «любовь» размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все «проблемы». В таком же грубонатуралистическом стиле показана смерть от отравления, сечение почти на самой сцене.

Композитор, видимо, не поставил перед собой задачи прислушаться к тому, чего ждет, чего ищет в музыке советская аудитория. Он словно нарочно зашифровал свою музыку, перепутал все звучание в ней так, чтобы дошла его музыка только до потерявших здоровый вкус эстетов-формалистов. Он прошел мимо требований советской культуры изгнать грубость и дикость из всех углов советского быта. Это воспевание купеческой похотливости некоторые критики называют сатирой. Ни о какой сатире здесь и речи не может быть. Всеми средствами и музыкальной, и драматической выразительности автор старается привлечь симпатии публики к грубым и вульгарным стремлениям и поступкам купчихи Екатерины Измайловой.

«Леди Макбет» имеет успех у буржуазной публики за границей. Не потому ли похваливает ее буржуазная публика, что опера эта сумбурна и абсолютно аполитична? Не потому ли, что она щекочет извращенные вкусы буржуазной аудитории своей дергающейся, крикливой, неврастенической музыкой?

Наши театры приложили немало труда, чтобы тщательно поставить оперу Шостаковича. Актеры обнаружили значительный талант в преодолении шума и скрежета оркестра. Драматической игрой они старались возместить мелодийное убожество оперы. К сожалению, от этого еще ярче выступили ее грубонатуралистические черты. Талантливая игра заслуживает признательности, затраченные усилия – сожаления».

После этой статьи опера, которая в течение двух лет шла на сцене Ленинградского Малого оперного театра, была снята с репертуара. Сразу за этим Шостакович вынужден был отменить и премьеру своей Четвертой симфонии.

Как гласит легенда, Шостакович в те дни переживал не лучшие свои дни, опасаясь возможного ареста. Ведь в том же 1936 году, когда композитор приехал в Киев, одна местная газета так и написала: «В наш город приехал известный враг народа композитор Шостакович». В конце 30-х годов были репрессированы некоторые из тех людей, с кем у композитора были не только родственные отношения (была арестована его теща, муж старшей сестры расстрелян, а сама сестра выслана), но и приятельские – например, он был очень дружен с маршалом Михаилом Тухачевским, которого в июне 1937 года расстреляли как немецкого шпиона. Однако самого Шостаковича не тронули, в чем, видимо, немалая заслуга все того же Сталина, который прекрасно видел величину таланта выдающегося композитора.

Несчастливый тринадцатый

(Николай Крючков)

В начале 1936 года режиссер Михаил Ромм приступил к съемкам фильма «Тринадцать». Картина была о советских пограничниках, которые вступили в неравный бой с бандой басмачей в пустыне Каракумы. Роль командира отряда пограничников досталась в этом фильме актеру Николаю Крючкову, с которым Ромм познакомился через свою будущую жену Елену Кузьмину – она была партнершей Крючкова в двух фильмах Бориса Барнета. Снявшись в «Тринадцати», который с выходом на экраны в 1937 году стал самым кассовым фильмом сезона, Крючков вполне мог прославиться на несколько лет раньше (широкая слава придет к нему в 39-м после выхода «Трактористов»). Однако этого не произошло, и виноват был в этом сам актер. Что же произошло? Об этом рассказывает помощник оператора фильма Эра Савельева:

«Страшнее желудочной инфекции на съемках „Тринадцати“ оказалась опасность „зеленого змия“. Объявили первый съемочный день (13 апреля 1936 года). Для всей группы этот день был праздником. Люди вышли с утра в торжественном настроении. А актера, игравшего роль командира отряда, – нет. Кинулись искать. Выяснилось, что он «не в форме». Играть не может. И так несколько раз. И дело было не только в нем. Актер этот уже был видной и влиятельной фигурой в кинематографическом мире. Молодежь начала ему подражать. Появилась угроза, что коллектив может распасться.

И вот тут Ромм проявил удивительную волю и энергию организатора. Он выстроил всю группу в ряд. Сам встал перед нами, какой-то особенно подтянутый, строгий, собранный. Несвойственным ему обычно тоном он «отдал приказ» об откомандировании бойца такого-то в Москву за нарушение воинской дисциплины. Ромм занял правильную позицию и вовремя принял единственно верное решение, от которого зависела судьба всей нашей работы. После этого установился порядок: актеры всегда выходили на съемку в форме и вовремя. Каждый думал: раз уж с «этим» он так поступил и не побоялся, то что же будет с нами, еще не такими известными.

Так и получилось, что в фильме бойцов в отряде осталось двенадцать. Но это незаметно. Ведь никто же не будет считать до тринадцати на экране, даже когда отряд выстраивается в цепочку».

1938

«Звезды» с норовом

(Лидия Русланова и Любовь Орлова)

В Советском Союзе не было той системы «звезд», которая существовала на Западе. Советские власти не стремились как-то обособить кумиров от простого народа, а даже, наоборот, всячески подчеркивали, что те являются неотъемлемой частью этого самого народа. Поэтому, не жалея средств для «раскрутки» кумиров, власть в то же время пресекала любую попытку со стороны последних поставить себя выше общества. При этом не имела никакого значения степень популярности кумиров – «вкручиванию мозгов» подвергались даже любимцы самих кремлевских вождей. Чтобы читателю было понятно, о чем идет речь, приведу два примера, датированных 1938 годом, когда под огонь критики угодили две самые раскрученные «звезды» того времени: певица Лидия Русланова и киноактриса Любовь Орлова (последняя была любимицей самого Сталина). Начнем с первой.

В газете «Советское искусство» от 16 января была помещена статья без подписи под названием «Эстрадные нравы». Приведу ее полностью:

«Артист обязан уважать аудиторию, перед которой он выступает. Эту азбучную истину все еще не могут понять некоторые артисты эстрады.

Певица Л. А. Русланова должна была участвовать в концерте, организованном Мосэстрадой для стахановцев и ударников Первомайского района Москвы.

Русланова обещала быть в 9 1 / 2 час., чтобы выступить в концерте первого отделения. Но она опоздала и приехала лишь к 10 1 / 2 часам. Первое отделение давно закончилось, и началось второе. Русланова потребовала, чтобы ее немедленно выпустили на сцену. Когда ей указали, что это невозможно, Русланова принялась нецензурно браниться. Администрация попыталась усовестить разгневанную певицу:

– Вас будут слушать лучшие люди района, члены райкома, стахановцы.

В ответ на это Русланова позволила себе хулиганскую выходку по адресу аудитории концерта. (Очевидцы утверждали, что певица, большая матерщинница, выразилась по адресу собравшихся в зале весьма недвусмысленно: мол, идите вы со своими стахановцами… – Ф. Р.)

Администратор все же настоял на своем, заявив, что выпустит Русланову последним номером второго отделения.

– А, так! Вы мне срываете мои концерты, так я вам сорву ваш, – заявила разгневанная певица.

И, вымещая на аудитории свое раздражение против администратора, Русланова вышла на сцену с хмурым лицом, не стараясь скрывать своего дурного настроения, небрежно спела две песни и величественно удалилась.

– Допустимо ли такое поведение артиста на советской эстраде? – справедливо возмущаются устроители концерта в своем письме в Комитет по делам искусств».

Статья возымела действие: после нее певицу временно отстранили от гастролей, и в этом статусе она пробыла в течение нескольких месяцев. Затем она была прощена, и больше подобного рода скандалов с ней не происходило (во всяком случае в прессе об этом ничего не сообщалось). Правда, в 1948 году Л. Русланова оказалась замешана в другом скандале и даже была отправлена за решетку, но там вся подоплека случившегося упиралась в политику, а это уже совсем иная история.

Что касается скандала с киноактрисой Любовью Орловой, то он имел под собой меркантильную основу. Вынесение его на всеобщее обозрение поразило даже видавших виды людей, поскольку многие были прекрасно осведомлены, что эта актриса является любимицей самого Сталина. Особенно нравилось вождю исполнение Орловой роли почтальона Стрелки в комедии «Волга-Волга». Вот как об этом вспоминает режиссер-постановщик фильма и супруг Орловой Г. Александров:

«Однажды по окончании приема в Георгиевском зале Кремля в честь участников декады украинского искусства И. В. Сталин пригласил группу видных деятелей культуры в свой просмотровый зал. Там были Немирович-Данченко, Москвин, Качалов, Корнейчук и многие другие видные деятели искусства. Сталин не первый раз смотрел „Волгу-Волгу“. Он посадил меня рядом с собой. По другую сторону сидел В.И. Немирович-Данченко. По ходу фильма Сталин, делясь с нами своим знанием комедии, своими чувствами, обращаясь то ко мне, то к Немировичу-Данченко, полушепотом сообщал: „Сейчас Бывалов скажет: „Примите от этих граждан брак и выдайте им другой“. Произнося это, он смеялся, увлеченный игрой Ильинского, хлопал меня по колену. Не ошибусь, если скажу, что он знал наизусть все смешные реплики этой кинокомедии…“

Однако даже расположение Сталина не спасло Орлову от того, чтобы однажды не оказаться «распятой» на страницах газеты «Советское искусство». Случилось это в июне 1938 года. Предшествовали этому следующие события.

Летом того года «звездная» чета решила построить себе дачу во Внукове, а это строительство стоило больших денег. Надо было зарабатывать, причем как можно быстрее. И Орлова нашла выход. В те годы она часто гастролировала по стране с творческими вечерами и решила именно за счет подобных выступлений пополнить свой кошелек. Вот как это выглядело в описании газеты «Советское искусство» (номер от 10 июня 1938 года, статья без подписи под названием «Недостойное поведение»):

«Л. П. Орлова пользуется широкой популярностью у аудитории, ценящей ее как отличную исполнительницу советских массовых песен. Казалось бы, и звание заслуженной артистки, и эта популярность обязывают Л. П. Орлову к особой щепетильности в денежных вопросах. Однако артистка, видимо, считает возможным по-иному использовать выгоды своего положения.

В мае сего года в Одессе должны были состояться концерты Л. П. Орловой. Трудящиеся Одессы с нетерпением ждали этих выступлений. Однако т. Орлова потребовала от Одесской филармонии оплаты в 3 тысячи рублей за каждый концерт, не считая проездных, суточных и т. д.

Дирекция Одесской филармонии, разумеется, не могла пойти на такие рваческие условия, тем более что, согласно приказу ВКИ № 640, максимальная оплата гастрольных концертов Л. П. Орловой была установлена в 750 рублей.

Л. П. Орлову не удовлетворила позиция, занятая Одесской филармонией, и в обход нормального порядка артистка вошла в соглашение с… месткомом филармонии об организации в Одессе 8 концертов по 3 тысячи рублей за каждый.

Не лишне заметить, что аппетиты Л. П. Орловой не всюду получают должный отпор. Так, например, совсем недавно в Киеве Л. П. Орлова ухитрилась сорвать с Украинского управления по делам искусств по 3300 рублей за каждое свое выступление.

«Своеобразную», мягко говоря, позицию занял в отношении Л. П. Орловой и начальник Одесского управления по делам искусств т. Фишман. Когда директор Одесской филармонии т. Подгорецкий обратился к Фишману за разрешением вопроса о гонораре Л. П. Орловой, т. Фишман не нашел ничего лучшего, как посоветовать Подгорецкому «оформить» концерты Л. П. Орловой совместно с каким-нибудь ансамблем, квартетом и т. п., словом, как-нибудь прикрыть явно беззаконные требования артистки.

К счастью, Подгорецкий нашел в себе мужество отказаться от подобных комбинаций, справедливо квалифицируемых им как жульничество.

Всесоюзный комитет по делам искусств должен заинтересоваться этим возмутительным делом, а Л. П. Орловой надлежит понять, что ее поведение недостойно звания советской артистки».

Этот скандал не имел серьезных последствий для Орловой. В итоге «звездная» чета благополучно достроила свою двухэтажную дачу, а в 1939 году приступила к съемкам очередного фильма – «Светлый путь». Спустя год «звездная» чета удостоится Сталинской премии.

1939

Скандальная переигровка («Спартак» Москва – «Динамо» Тбилиси)

Футбол в Советском Союзе стал одним из самых популярных видов спорта со второй половины 30-х годов. Связано это было прежде всего с тем, что власть стала проводить в стране державно-патриотическую политику, должную сплотить нацию перед надвигающейся на страну фашистской угрозой. Эта политика сплочения нации проводилась по всем направлениям: в кино ставка делалась на массовые жанры («Чапаев», «Веселые ребята»), в театре – на академизм (в авангарде этого процесса шел МХАТ), в литературе – на социалистический реализм и т. д. Спорту в СССР тоже отводилась важная роль: во-первых, как средству воспитания физически крепких людей, во-вторых – как массовому зрелищу, способствующему сплочению нации. Особенный упор делался на футбол, который буквально за считаные годы стал самым популярным видом спорта в СССР. В итоге с весны 1936 года стали проводится регулярные чемпионаты страны, за результатами которых следили миллионы людей.

Между тем в силу своей близости к политике футбол в СССР очень часто становился ее заложником, и разного рода чиновники пытались удовлетворить с его помощью свои политические и околоспортивные интересы. Одну из таких историй мне и хочется вспомнить. А именно: в самом начале октября 1939 года в советской футбольной истории произошел беспрецедентный случай, когда столичный «Спартак» заставили переигрывать полуфинальный матч на Кубок СССР. Причем финальный матч был уже сыгран и почетный приз стоял в офисе красно-белых. Однако переигровку оспорить не удалось, поскольку инициатором ее выступил всесильный нарком внутренних дел Лаврентий Берия, который был куратором второй команды, замешанной в этом скандале, – тбилисского «Динамо». Но прежде чем рассказать эту историю, стоит хотя бы вкратце упомянуть о том, как отдельные партийные начальники вмешивались в футбольные дела, вольно или невольно плодя бесчисленные скандалы.

Как уже отмечалось, первое футбольное первенство страны было проведено весной 1936 года. Победу в нем одержали представители общества «Динамо» (из Москвы), за которым стояло самое грозное ведомство страны – НКВД (общество «Динамо» было создано в 1923 году по приказу «железного Феликса» – председателя ОГПУ Ф. Э. Дзержинского). Тогдашний нарком внутренних дел Генрих Ягода хотя и не считался фанатиком футбола, однако в силу значимости этого вида спорта для пропаганды советского образа жизни вынужден был уделять ему внимание. Поэтому у «Динамо» были прекрасные базы, под его знамена призывались лучшие спортсмены страны.

Однако в 1935 году в Советском Союзе возникло еще одно спортивное общество, которое с первых же дней стало главным конкурентом «Динамо» – «Спартак». За этим обществом стояло менее могущественное ведомство – Промкооперация, которое в одиночку вряд ли бы сумело пробить идею о новом спортобществе. Но тут на помощь пришел генеральный секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Косарев, который считался фаворитом Сталина. Вождь народов высоко ценил организаторские способности Косарева и всячески способствовал его стремительной карьере (в 1934 году Косарев стал членом ЦК партии и вошел в Оргбюро ЦК). Узнав, что Косарев давно носится с идеей нового спортобщества, способного противостоять «Динамо», Сталин пошел навстречу своему фавориту. И как ни пыталось НКВД этому помешать (в прессе публиковались разгромные статьи про инициативу Косарева), однако новое спортобщество все-таки появилось на свет. И достаточно скоро громко заявило о себе.

В весеннем чемпионате-36 два первых места достались динамовцам (из Москвы и Киева), а вот «бронзу» сумел завоевать новичок – «Спартак», чем здорово разозлил кураторов-динамовцев из НКВД. Именно тогда они впервые всерьез осознали, какие блестящие перспективы в будущем имеют представители Промкооперации (энкавэдэшники презрительно называли спартаковцев «пух и перья»). Однако они и представить себе не могли, что к «Спартаку» внезапно станет все больше благоволить до этого лояльный к спорту Сталин. Поэтому как гром среди ясного неба для динамовцев стала новость о том, что именно представителям «пуха и перьев» вождь народов доверил провести физкультурный парад на Красной площади в том же 36-м. Это был серьезный удар по престижу НКВД. Но это было не последнее поражение грозного ведомства. В осеннем первенстве того же 36-го красно-белые смогли утереть нос динамовцам, обогнав их на финише и завоевав свое первое «золото». С этого момента противостояние двух спортивных обществ обрело свои законченные формы.

В 1937 году в СССР для серии товарищеских матчей по футболу приехала сборная Басконии. «Спартак», который стал чемпионом осеннего розыгрыша 1936 года, имел все основания быть включенным в число соперников басков. Но не стал из-за интриг все того же НКВД, которое сумело убедить ЦК ВКП(б), что только обществу «Динамо» по силам тягаться с легендарными басками. В итоге против гостей были выставлены динамовские клубы из Москвы, Киева, Тбилиси, а также сборная Ленинграда (на базе местного «Динамо») и, как довесок, столичный «Локомотив» и команда из Минска. И практически у всех у них баски сумели выиграть, только в Ленинграде матч закончился вничью 2:2.

Когда про эти результаты узнал Сталин, то первое, что он сделал, упрекнул наркома внутренних дел Ежова за идеологическую близорукость. «Если не умеем играть в футбол, то нечего было приглашать к себе сильных басков. Могли бы выбрать кого-нибудь послабее». Ежов, который в те самые дни, когда у нас гостили баски, был занят проблемами куда посерьезнее, чем футбол (именно в июне 37-го прошел суд над военными заговорщиками во главе с М. Тухачевским), был вынужден впрягаться еще и в эту проблему. В Спорткомитет была спущена директива: уговорить басков на две дополнительные встречи и обе обязательно выиграть. Каких трудов стоило спортивным функционерам уговорить басков сыграть еще две дополнительные игры – это история отдельная. Но поскольку на карту в прямом смысле была поставлена их карьера, нашим спортфункционерам уговорить испанцев все-таки удалось. И баски сыграли с «Динамо» и «Спартаком». Первых они победили 7:4, а вот от красно-белых потерпели сокрушительное поражение 2:6.

Блестящей победе «Спартака» радовались все: как рядовые болельщики, так и чиновники от спорта. И лишь в руководстве НКВД царили совсем другие настроения. Только этим можно было объяснить то, что произошло вскоре после того, как баски покинули СССР. А случилось следующее. Судья Владимир Стрепихеев, который имел несчастье судить тот злополучный матч, где «Динамо» проиграло баскам 4:7, был обвинен в идеологической диверсии, арестован и отправлен в лагерь. А другой судья Иван Космачев, который судил встречу басков со «Спартаком», был обвинен… в подыгрыше «Спартаку» (при счете 2:2 он не назначил пенальти в ворота красно-белых) и был отлучен от всесоюзной коллегии судей.

Тем временем в футбольном первенстве страны 1937 года столичное «Динамо» сумело вернуть себе поколебленный было престиж. Оно стало не только чемпионом страны, но и завоевало Кубок СССР. Правда, относительно чемпионства бело-голубых ходили разные слухи. Например, утверждалось, что им помогли это сделать футболисты ЦДКА, которые в том чемпионате плелись на последнем месте. Якобы они специально «слили» динамовцам игру 1:5, а в игре со «Спартаком» проявили такое упорство, что красно-белым пришлось довольствоваться ничьей. Так отобранное у них очко принесло «золото» динамовцам.

Между тем в стране начались репрессии. Они не обошли стороной ни одно спортивное общество, кроме… «Динамо», где арестованных были единицы. Например, там был арестован один из самых талантливых игроков Валентин Прокофьев, но в том аресте он был повинен сам. Прокофьев дружил с «зеленым змием» и на этой почве однажды отказался играть принципиальную игру с «Пищевиком». За это его сослали в киевское «Динамо». Но он и там не одумался, продолжая свои пьянки-гулянки. В итоге его арестовали и отправили на Колыму, где он и умер от гангрены в возрасте 35 лет.

Сильнее всего от арестов пострадал главный конкурент бело-голубых «Спартак», где были арестованы не только многие спортсмены этого общества, но и их покровители во властных структурах. Из последних можно назвать руководителя Промкооперации Казимира Василевского и самого генерального секретаря ЦК ВЛКСМ Александра Косарева. Последний много лет ходил в любимчиках Сталина, а сгорел, можно сказать, в одночасье: 29 ноября 1938 года Косарева арестовали и спустя три месяца расстреляли.

Несмотря на тревожную ситуацию, связанную с арестами, футбольный «Спартак» в 1938 году сотворил чудо: выиграл не только золотые медали чемпионата страны, но и Кубок СССР. Болельщики были в восторге от этого успеха, поскольку прекрасно понимали ситуацию, в которой оказался клуб: не имея поддержки во властных структурах, сделать «дубль» – настоящая фантастика. К слову, именно за это и любили «Спартак» – за его политическую неангажированность, за то, что он был поистине народной командой (за его спиной не стояли ни НКВД, ни Наркомат обороны).

Тем временем в ноябре того же 38-го наркомом внутренних дел СССР стал Лаврентий Берия. Этот человек еще в молодости, будучи на партийной работе в Грузии, увлекался футболом – даже играл на позиции левого хавбека в сборной города Тбилиси, которая в начале 20-х годов приезжала на товарищеские игры в Москву. Потом, став 1-м секретарем Закавказского крайкома партии, Берия не оставлял футбол без внимания и постоянно помогал грузинским командам в их стремлении попасть в высший дивизион. Именно во многом благодаря его стараниям в 1936 году тбилисское «Динамо» сумело пробиться в высшую лигу.

Став наркомом, Берия практически сразу был избран почетным председателем спортобщества «Динамо». Главным видом спорта, которому новоявленный председатель стал уделять самое пристальное внимание, стал, естественно, футбол. Как вспоминал Н. Старостин:

«Берия стал посещать практически каждый матч с участием динамовских команд. Сам по себе этот факт никого не удивлял. Мы знали, что в юности он играл за одну из грузинских команд и, естественно, сохранил интерес к футболу. Мало-помалу к его визитам привыкли. Более того, радовались, что в высшем руководстве страны есть полномочный представитель спортсменов, свой брат футболист. Не могли же мы предположить, что бывший левый хавбек будет столь болезненно реагировать на наши успехи…»

В сезоне 1939 года Берия делал большие ставки на две курируемые им команды: московское и тбилисское «Динамо». Однако обе они своего «хозяина» подвели. Москвичи лидировали всю первую половину чемпионата, но затем резко сдали и позволили обойти себя сразу шести командам. Тбилисцы практически до самого конца имели все шансы взять «золото», но на финише оступились и заняли 2-е место. А чемпионом опять стал ненавистный для Берия «Спартак».

Говорят, после столь печального для общества «Динамо» результата Берия вызвал к себе одного из руководителей бело-голубых и поставил вопрос ребром: доколе? Тренер, пытаясь спасти свою карьеру, заявил, что у красно-белых зарплаты больше, чем у динамовцев. Берия, для которого этот факт почему-то стал открытием, немедленно распорядился повысить своим подопечным зарплату вдвое. Однако, даже несмотря на все принятые меры, сезон-39 остался за «Спартаком», который умудрился снова сделать дубль – присовокупил к чемпионским медалям и Кубок СССР. Последняя победа стала той каплей, которая переполнила чашу терпения Берия.

Гнев Берия был неслучаен. В октябре 1939 года в полуфинальном матче на Кубок СССР сошлись «Спартак» и любимая команда наркома – тбилисское «Динамо». Победителями из этого поединка вышли красно-белые, выиграв с минимальным счетом 1:0. Однако тбилисцы подали протест, считая, что единственный гол был засчитан неправильно – мяч был в воздухе, когда защитник «Динамо» Шавгулидзе в невероятном шпагате выбил его из ворот в поле, а судья якобы не разобрался в ситуации и посчитал, что мяч уже пересек линию ворот. Всесоюзная футбольная секция протест «Динамо» отклонила.

Через две недели (14 сентября) «Спартак» сыграл в финале с ленинградским «Сталинцем», выиграл 3:1 и завоевал Кубок СССР. А спустя две недели футбольная общественность узнала сенсационную новость: полуфинальный матч между «Спартаком» и «Динамо» будет переигрываться. Постарался Берия, который пустил в ход все свое влияние и запугал не только руководителей Комитета физкультуры, но и 1-го секретаря МГК Щербакова, который сначала был категорически против переигровки, а когда ему позвонил нарком внутренних дел, тут же пошел на попятную. Не стал перечить Берия и Вышинский, который в те дни занимал пост зампреда Совнаркома и курировал спорт. В итоге было вынесено беспрецедентное решение: пререиграть полуфинал, когда финал уже сыгран.

Переигровка должна была проходить на стадионе «Динамо». Матч вызвал в столице и ее окрестностях необыкновенный ажиотаж. Практически вся околофутбольная тусовка была прекрасно осведомлена о закулисных причинах переигровки, поэтому посмотреть игру съехались болельщики не только Москвы, но и Подмосковья. А поскольку стадион вмещал всего 54 тысячи зрителей, а болельщиков приехало значительно больше, то неудачникам, не сумевшим достать вожделенного билета, пришлось довольствоваться радиотрансляцией игры (они слушали ее прямо возле стадиона).

Примерно за час до игры толпы болельщиков, столпившихся у спортивной арены, стали свидетелями любопытного зрелища. С Ленинградского шоссе к стадиону свернула кавалькада из трех черных «Паккардов». По толпе тут же прошелестело: «Берия!» Это действительно был он. В черном длиннополом пальто, в шляпе и пенсне, он вышел из среднего «Паккарда» и величественно прошествовал в ворота центральной трибуны. Однако, прежде чем подняться в ложу, он отправился в раздевалку своих подопечных – игроков тбилисского «Динамо».

Как утверждают очевидцы, Берия был в хорошем настроении, шутил и был уверен, что переигровка закончится победой динамовцев. Уж в слишком плачевном состоянии находился в те дни «Спартак», потерявший сразу нескольких своих игроков. Так, буквально накануне переигровки серьезную травму получил лучший центральный полузащитник красно-белых Андрей Старостин (ему сломали руку), были дисквалифицированы Алексей Соколов (лучший центр нападения команды) и Константин Малинин (полузащитник, владеющий прекрасным ударом с обеих ног). Причем двое последних были лишены права играть в матчах первенства, но Кубок Союза в это число не входил, и у них был шанс выйти на поле, если такое разрешение дала бы Футбольная секция Спорткомитета. Но она разрешила выставить только Малинина.

Вообще все футбольное руководство страны в те дни, судя по всему, изрядно перепугалось и было готово удовлетворить любое требование грозного наркома внутренних дел. Если бы он распорядился отобрать Кубок Союза у «Спартака» и отдать его «Динамо», так бы и сделали, даже глазом не моргнув. Но Берия не хотел действовать столь топорно и попытался обставить этот беспрецедентный матч хотя бы элементарными рамками приличия. Хотя уши заказчика, конечно, торчали из всех щелей. Поэтому околофутбольная тусовка прекрасно знала всю подноготную этой переигровки и всеми фибрами своей души была за «Спартак». Даже поклонники вечного конкурента красно-белых ЦДКА в те дни были на стороне «Спартака», поскольку Берия одинаково ненавидели практически все болельщики огромной страны. Ненавидели и как наркома, и как человека, который, вмешиваясь в любимую миллионами игру, кроит футбольный чемпионат по своим бессовестным меркам.

Как и следовало ожидать, игра началась с яростных атак тбилисцев, которые, получив накачку от Берия, прекрасно отдавали себе отчет, чем для них может обернуться пассивная игра в обороне. Но в воротах москвичей стоял Анатолий Акимов, который в тот день буквально творил чудеса – ловил даже самые неберущиеся мячи. Вдохновленные игрой своего вратаря, красно-белые понемногу опомнились и пошли в атаку. Как итог вскоре в воротах тбилисцев побывали два безответных мяча (оба забил Георгий Глазков). Как вспоминал позднее сам Н. Старостин: «Больше я не рву траву. Ведь нет же сейчас в стране команды, способной вырвать у „Спартака“ победу, проигрывая 0:2…»

Но москвичи рано праздновали победу. В конце первого тайма гости сумели собраться и сократили разрыв до минимума. Сидевший на трибуне Берия буквально зашелся от радостного вопля. И в перерыве вновь пришел в раздевалку своих любимцев, чтобы лично подбодрить их и вдохновить на новые подвиги.

После перерыва гости предприняли настоящий штурм спартаковских ворот, пытаясь уйти от поражения. Но вновь блестяще играл Акимов. А потом инициативу перехватил «Спартак», заиграв флангами. В один из таких моментов динамовцы нарушают правила в своей штрафной площадке: когда спартаковец Корнилов вышел один на один с вратарем гостей Дороховым и обвел его, кипер использовал последний шанс – схватил спартаковца за ногу и свалил на землю. Фол был настолько очевидным, что судье матча не оставалось ничего иного, как указать на одиннадцатиметровую отметку. Пенальти пробивал все тот же Григорий Глазков, который был точен, оформив хет-трик. По словам Н. Старостина: «Когда я после забитого пенальти перевел взгляд на центральную трибуну, то увидел, как Берия встал и со злостью швырнул стул. Потом он вышел из ложи и уехал со стадиона…»

Берия зря уехал, поскольку концовка матча выдалась на удивление зрелищной. Динамовцы бросились отыгрываться, и в какой-то из моментов многим показалось, что им это удается. Особенно, когда их игрок Бережной сократил разрыв до минимума, а вратарь спартаковцев Акимов, получив травму, уступил свое место Жмелькову. Вот тут немногочисленная торсида гостей хором заскандировала: «Ди-на-мо» – впе-ред!». Но сил у гостей додавить «Спартак» уже просто не осталось. Матч закончился со счетом 3:2. И переигрывать финал не понадобилось.

А спустя месяц, в ноябре, «Спартак» опять встретился с тбилисским «Динамо». На этот раз в первенстве страны. И снова победил, но уже с разгромным счетом 3:0. Берия опять рвал и метал. Но что могли сделать игроки его любимой команды, которые, как ни старайся, но были все же ниже классом, чем красно-белые. О том, в каком состоянии находился в те дни Берия, говорит такой факт: он отдал команду своим людям по-быстрому состряпать на Николая Старостина уголовное дело и выписал ордер на его арест. Однако за спартаковца неожиданно заступился председатель Совнаркома Вячеслав Молотов. А перечить ему Берия тогда еще не решался (он всего лишь год занимал кресло наркома внутренних дел).

1939–1941

Неистовый Борис (Борис Андреев)

Популярный киноактер Борис Андреев стал известен широкому зрителю с конца 30-х годов. И практически сразу он стал героем ряда громких скандалов, которые были широко известны в народе не благодаря СМИ (те в советские годы подобные события практически не афишировали), а исключительно благодаря народной молве, которая, кстати, была не менее оперативной, чем любая из газет. Естественно, по ходу дела эти слухи обрастали всевозможными лишними подробностями, которые только прибавляли популярности киноактеру в глазах населения. Вот лишь некоторые из этих скандалов.

После фильма Ивана Пырьева «Трактористы» (1939) Борис Андреев близко сошелся с актером Петром Алейниковым. Причем вся киношная среда тогда никак не могла взять в толк, какие общие интересы могли связывать громоподобного богатыря Андреева и тщедушного весельчака Алейникова. Однако факт есть факт: эти два актера были друзьями из разряда «не разлей вода».

Одна из первых известных скандальных историй, приключившихся с актерами, относится к маю 1939 года, когда друзья снимались в фильме режиссера Эдуарда Пенцлина «Истребители». У обоих там были маленькие эпизодические роли, почти бессловесные (отметим, что когда в 1940 году фильм выйдет на широкий экран, он займет в прокате 1-е место, собрав 27,1 млн зрителей). Однако, когда артисты приехали в Киев, в гостинице им почему-то не нашлось места. С горя друзья отправились в ресторан. Далее послушаем рассказ О. Хомякова:

«Поужинали в ресторане, идут вечером по Крещатику. До гостиницы еще топать и топать, а горилка сделала свое дело: сморила. Вдруг Андреев видит – стоит кровать. Заправлена. На подушках украинская вышивка, на стуле рядом – рушник, тоже расшитый. Пригляделся. Около кровати – диван. А погода теплая, майская. Ну на черта им гостиница, если все это не мираж, не пьяная фантазия? „Петя, была команда: отбой!“ И – к кровати. Кто-то (а может, показалось?) треснул его по лбу, что-то зазвенело… Короче, то был не мираж, а витрина мебельного магазина. Откуда их вскорости извлекли, едва растолкав, милиционеры… Доспали оба в отделении, в КПЗ.

Утром молоденький лейтенант садится за протокол. «Вынужден, – извиняется перед Андреевым, – составить». Тот ему: «Не составишь». Лейтенант: «Вынужден, товарищ Андреев. Я вас лично очень уважаю, но…» – «А я говорю: не составишь». С этими словами Андреев (зная, что они на спирту) выпивает из пузырька чернила! Во-первых, опохмелился. Во-вторых, как следовало ожидать, второго пузырька не имеется. Протокол писать нечем. Немая сцена… Тут раздается треск мотоцикла: прибыл начальник отделения со своей семьей – в люльке, на сиденье. Он в Савку из «Трактористов» влюблен без памяти. Начались знакомства, объятия, фото на память: с семьей, с сослуживцами… О мебельном магазине было забыто. Ну, разбили витрину, ну, вздремнули на кровати, на диване… С кем не бывает?..»

Еще одна скандальная история случилась с Андреевым два года спустя – в июле 1941 года. К тому моменту уже вовсю бушевала война, которую Андреев встретил в столице. И вот однажды он зашел в ресторан гостиницы «Москва» и оказался за одним столиком с двумя мужчинами. Один из них, судя по всему, был какой-то начальник, другой – его подчиненный. Однако артист не знал, какое ведомство они представляют. К концу вечера, когда было выпито уже изрядное количество спиртного, между Андреевым и начальником разгорелся какой-то спор. Сначала он шел на повышенных тонах, но затем актер не сдержался, вскочил на ноги и со всей силы врезал своему оппоненту кулаком в лицо. А кулак у Андреева был размером чуть меньше арбуза. Начальник так и рухнул на пол. Следом за ним свалился и его подчиненный, попытавшийся было осадить артиста.

Как оказалось, пострадавшие были работниками НКВД, а именно: один был генералом, а другой – его адъютантом. В итоге 26 июля 1941 года Андреева арестовали. Ему вменили в вину «контрреволюционную агитацию и высказывание террористических намерений» и приговорили… к расстрелу. Однако в дело вмешался случай. Один из выносивших приговор прекрасно знал о том, что Андреев является любимым артистом самого Сталина. Вот он и решил подстраховаться: доложил вождю о том, какая история произошла с Андреевым. Думал, видно, пусть Сталин решит, как быть в такой ситуации. И Сталин разрешил ситуацию как нельзя справедливо.

– Пускай этот актер еще погуляет, – сказал «вождь всех времен и народов».

Так Андреев оказался на свободе и вскоре уехал из Москвы на юг – в Среднюю Азию, где тогда находилась в эвакуации практически вся кинематографическая отрасль. Спустя несколько месяцев на Ташкентской киностудии Андреев начал одновременно сниматься сразу в трех фильмах: «Два бойца», «Годы молодые» и «Сын Таджикистана». Как известно, сильнее всего из них прогремят «Два бойца», где Андрееву досталась роль обаятельного увальня Саши с Уралмаша (его друга-одессита Аркадия Дзюбина сыграл Марк Бернес).

Однако следует отметить, что съемки этого фильма проходили отнюдь не гладко, и без громкого скандала, в эпицентре которого опять оказался Андреев, и здесь не обошлось. И опять виной всему оказался «зеленый змий». Вот что поведал по этому поводу известный кинорежиссер Леонид Марягин:

«Михаил Ромм мне как-то рассказывал:

– Я в войну был худруком Ташкентской студии. И по должности старался ко всем, вне зависимости от ранга и популярности, относиться одинаково. На студии снимались «Два бойца». Борис Андреев тогда крепко пил. Срывал съемки. Когда он приходил в себя, я делал ему серьезные внушения. Он каялся и клялся, что больше в рот ни грамма не возьмет. Но… набирался снова и вот тут пытался свести со мной счеты. Однажды в понятном состоянии молодой, огромный, бычьей силы он явился к директору студии – старому эвакуированному одесскому еврею – и потребовал сказать, где Ромм. Директор направил его на худсовет, хотя знал, что я в павильоне. Андреев ввалился на худсовет, подошел к ближайшему члену худсовета, приподнял его над полом и спросил:

– Ты Ромм?

– Нет, – в испуге ответил тот.

Андреев посадил его на место и взялся за следующего… Худсовет состоял человек из двадцати. И каждого Борис поднимал в воздух и спрашивал:

– Ты Ромм?

Перебрал всех присутствующих, сел на пол и заплакал:

– Обманули сволочи. Мне Ромм нужен! Я должен его убить!..»

Как мы знаем, Андреев Ромма так и не убил. Однако и ни в одном фильме знаменитого кинорежиссера тоже не снялся.

1948

Арчил выбивает глаз

(Арчил Гомиашвили)

Популярный актер театра и кино Арчил Гомиашвили, блистательно сыгравший роль Остапа Бендера в фильме Леонида Гайдая «12 стульев» (1971), в молодости отличался весьма буйным характером и на этой почве становился героем множества скандалов. Один из них закончился для него плачевно – будущего Остапа посадили в тюрьму. Дело было так.

С юных лет Гомиашвили был очень влюбчивым человеком. Когда в конце 40-х он учился в Школе-студии МХАТ, то влюбился в молодую актрису Театра имени Вахтангова Пашкову. Вот как сам артист об этом вспоминал много лет спустя:

«В Театре Вахтангова были три сестры Пашковых, все они были любовницами Рубена Николаевича Симонова. Они все играли мадемуазель Нитуш, и та, которой он симпатизировал, и играла. По этому определяли, с кем он сегодня. Мне младшенькая нравилась. В драке в ресторане гостиницы „Националь“, куда я ее пригласил (это было 7 ноября 1948 года. – Ф. Р.), я кому-то выбил глаз. Хрен знает, кто выбил, – там такая драка была! – но показали на меня…»

Согласно другой версии, Арчил дрался не за Пашкову, а за другую актрису того же театра имени Вахтангова – звезду советского кинематографа Людмилу Целиковскую.

За драку в общественном месте и нанесение тяжелых побоев Гомиашвили светил солидный срок. И он уже не сомневался в том, что обязательно его получит. Но ему повезло. Через два с половиной месяца после ареста в Москву приехала его мать и прямиком отправилась в милицию. Но там ей сказали: договоритесь с потерпевшим – пусть он заберет свое заявление. Мать нашла пострадавшего, и тот заявил, что заберет заявление только после денежной компенсации за причиненное увечье. Пришлось женщине собирать деньги. Это помогло – Гомиашвили скостили срок до двух с половиной лет тюрьмы.

1949

Стиляги

Не успел Советский Союз оправиться от последствий войны с фашистской Германией, как ему была объявлена новая война – на этот раз «холодная». Причем противниками СССР стали его недавние союзники – США и Англия. А поскольку за минувшие несколько лет в СССР появилось значительное число людей, которые стали с симпатией относиться к этим странам, советским властям пришлось приложить немало сил, чтобы попытаться отвадить людей от западного влияния. Эта кампания была названа «борьбой с космополитизмом».

Особенно много симпатизирующих Западу было в среде советской городской интеллигенции и молодежи, которая даже выдвинула в авангард этого процесса своих главных полпредов – так называемых стиляг (молодых людей, одетых преимущественно во все заграничное и любящих все западное, стильное). В Москве у стиляг даже было свое особое место тусовки – правая сторона улицы Горького, именуемая на западный манер Бродвеем. Параллельно со стилягами существовала еще одна категория молодых людей – «штатники» (то есть апологеты всего американского, штатовского). О том, каким раем на фоне нищей и разгромленной после жесточайшей войны Родины рисовалась стилягам и «штатникам» Америка, рассказывает известный джазмен Алексей Козлов:

«Я познакомился через своего сокурсника с Феликсом Соловьевым, жившим с ним в одном доме, в Девятинском переулке, рядом с американским посольством. Помню, как именно в его квартире я впервые увидел из окна территорию Соединенных Штатов Америки, двор посольства за высокой стеной, фирменные машины невиданной красоты, детей, играющих в непонятные игры и говорящих на своем языке. Зрелище это вызывало у меня чувство какой-то щемящей тоски о несбыточной мечте, о другой планете… Иногда мы подолгу смотрели туда, в тот заманчивый мир, испытывая пылкую любовь ко всему американскому…»

Отмечу, что подобного рода космополитизм был присущ большинству молодых людей во многих европейских странах. Ведь Европа после войны находилась фактически в руинах, а Америка представляла из себя настоящий цветущий и блещущий неоновыми огнями оазис. Короче, Штаты изначально оказались в гораздо более выгодном положении, чем Европа, и пользовались этим на все сто процентов. Западной Европе был навязан «план Маршалла», а отказавшийся от него СССР, по мысли американских стратегов «холодной войны», заранее был обречен на тяжелое осадное положение. Несмотря на то, что пассионарная энергия еще сохранялась у большинства советских людей, однако одновременно росло и число тех, кто вообще не понимал, что это такое, и в выборе между советской уравниловкой и американским шиком выбирал последнее (например, как в случае с А. Козловым). Именно чтобы сдержать этот процесс, и была затеяна «борьба с космополитами».

В 1949 году в популярном журнале «Крокодил» (№ 7) появилось одно из первых публичных упоминаний о стилягах. Фельетон Д. Беляева так и назывался – «Стиляга». Приведу ее с некоторыми сокращениями.

«В студенческом клубе был литературный вечер. Когда окончилась деловая часть и объявили танцы, в дверях зала показался юноша. Он имел изумительно нелепый вид: спина куртки ярко-оранжевая, а рукава и полы зеленые; таких широченных штанов канареечно-горохового цвета я не видел даже в годы знаменитого клеша; ботинки на нем представляли собой хитроумную комбинацию из черного лака и красной замши.

Юноша оперся о косяк двери и каким-то на редкость развязным движением закинул правую ногу на левую, после чего обнаружились носки, которые, казалось, сделаны из кусочков американского флага – так они были ярки.

Он стоял и презрительно сощуренными глазами оглядывал зал. Потом юноша направился в нашу сторону. Когда он подошел, нас обдало таким запахом парфюмерии, что я невольно подумал: «Наверное, ходячая реклама „ТЖ“.

– А, стиляга пожаловал! Почему на доклад опоздал? – спросил кто-то из нашей компании.

– Мои вам пять с кисточкой! – ответил юноша. – Опоздал сознательно: боялся сломать скулы от зевоты и скуки… Мумочку не видели?

– Нет, не появлялась.

– Жаль, танцевать не с кем.

Он сел. Но как сел! Стул повернул спинкой вперед, обнял его ногами, просунул между ножками ботинки и как-то невероятно вывернул пятки: явный расчет показать носки. Губы, брови и тонкие усики у него были накрашены, а прическе «перманент» и маникюру могла позавидовать первая модница Парижа.

– Как дела, стиляга? Все в балетной студии?

– Балет в прошлом. Отшвартовался. Прилип пока к цирку.

– К цирку? А что скажет княгиня Марья Алексевна?

– Княгиня? Марья Алексевна? Это еще что за птица? – изумился юноша.

Все рассмеялись:

– Эх, стиляга, стиляга! Ты даже Грибоедова не знаешь…

В это время в зале показалась девушка, по виду спорхнувшая с обложки журнала мод. Юноша гаркнул на весь зал:

– Мума! Мумочка! Кис-кис-кис!

Он поманил пальцем. Ничуть не обидившись на такое обращение, девушка подпорхнула к нему.

– Топнем, Мума?

– С удовольствием, стилягочка!

Они пошли танцевать…

– Какой странный юноша, – обратился я к своему соседу-студенту. – И фамилия странная: Стиляга – впервые такую слышу.

Сосед рассмеялся:

– А это не фамилия. Стилягами называют сами себя подобные типы на своем птичьем языке. Они, видите ли, выработали свой особый стиль в одежде, в разговорах, в манерах. Главное в их «стиле» – не походить на обыкновенных людей. И, как видите, в подобном стремлении они доходят до нелепостей, до абсурда. Стиляга знаком с модами всех стран и времен, но не знает, как вы могли убедиться, Грибоедова. Он детально изучил все фокусы танго, румбы, линды, но Мичурина путает с Менделеевым и астрономию с гастрономией. Он знает наизусть все арии из «Сильвы» и «Марицы», но не знает, кто создал оперы «Иван Сусанин» и «Князь Игорь». Стиляги не живут в полном нашем понятии этого слова, а, как бы сказать, порхают по поверхности жизни… Но посмотрите.

Я и сам давно заметил, что стиляга с Мумочкой под музыку обычных танцев – вальса, краковяка – делают какие-то ужасно сложные и нелепые движения, одинаково похожие и на канкан, и на пляску дикарей с Огненной Земли. Кривляются они с упоительным старанием в самом центре круга.

Оркестр замолчал. Стиляга с Мумочкой подошли к нам. Запах парфюмерии разбавился терпким запахом пота.

– Скажите, молодой человек, как называется танец, который вы танцуете?

– О, этот танец мы с Мумочкой отрабатывали полгода, – самодовольно объяснил юноша. – В нем широко сочетается ритм тела с выражением глаз. Учтите, что мы, я и Мума, первые обратили внимание на то, что главное в танце – не только движение ног, но и выражение лица. Наш танец состоит из 177 вертикальных броссов и 192 горизонтальных пируэтов. Каждый бросс или пируэт сопровождается определенной, присущей данному броссу или пируэту улыбкой. Называется наш танец «стиляга-де-дри». Вам нравится?

– Еще бы! – в тон ему ответил я. – Даже Терпсихора в обморок упадет от восторга, увидя ваши 177 броссов и 192 пируэта.

– Терпсихора? Кажется, вы так сказали? Какое шикарное имя! Кто это?

– Терпсихора – это моя жена.

– Она танцует?

– Разумеется. И еще как! В пляске святого Витта она использовала 334 бросса и 479 пируэтов!

– Пляска святого Витта? Здорово! Даже я такого танца не знаю.

– Да что вы?! А ведь это сейчас самый модный танец при дворе французского короля Генриха Гейне.

– А я где-то слышала, что во Франции нет королей, – робко возразила Мумочка.

– Мума, замри! – с чувством превосходства заметил стиляга. – Не проявляй свою невоспитанность. Всем известно, что Генрих Гейне не только король, но и французский поэт.

Гомерический хохот всей компании покрыл эти слова. Стиляга отнес его в адрес Мумочки и смеялся громче всех. Мума сконфузилась, покраснела и обиделась.

– Мумочка, не дуйся. Убери сердитки со лба и пойдем топнем «стилягу де-дри»…

Мума улыбнулась, и они снова принялись за свои кривляния…

– Теперь вы знаете, что такое стиляга? – спросил сосед-студент. – Как видите, тип довольно редкостный, а в данном случае единственный на весь зал. Однако находятся такие девушки и парни, которые завидуют стилягам и мумочкам.

– Завидовать? Этой мерзости?! – воскликнула с негодованием одна из девушек. – Мне лично плюнуть хочется.

Мне тоже захотелось плюнуть, и я пошел в курительную комнату».

1951

Опасные шутки

(Николай Рыбников)

Карьера популярного киноактера Николая Рыбникова могла вовсе не начаться, поскольку, еще будучи студентом ВГИКа, он едва не угодил в лагерь. А поводом к этому была шутка, которую инициировал сам Рыбников. Дело было так.

Одной из граней рыбниковского таланта было его умение мастерски пародировать многих известных людей. Но поначалу это свое умение Рыбников не выносил за стены студенческого общежития, которое находилось в подмосковном городе Бабушкине. Его розыгрыши касались только коллег-студентов. Например, в арсенале Рыбникова был следующий розыгрыш.

Узнав о «темном пятне» в биографии какого-нибудь студента, Рыбников с единомышленниками заманивали бедолагу в свою комнату. Там Рыбников заранее прятался в шкафу и с помощью подключенного к работающему радиоприемнику микрофона имитировал голос диктора. О чем же вещал этот голос? Весь розыгрыш строился на том, что приглашенный в комнату студент выслушивал из радиоприемника всю свою подноготную, включая и самые интимные подробности из собственной биографии. К примеру, один из студентов тайно верил в Бога, посещал церковь. Про это стало известно Рыбникову и K°, которые тут же обыграли этот факт. В другом случае они заставили потеть от ужаса студента операторского факультета, который, будучи в командировке, без разрешения снял на фотоаппарат приграничную территорию.

Все эти розыгрыши доставляли Рыбникову и трем его приятелям огромное удовольствие, чего нельзя было сказать об испытуемых. Иногда голос из радиоприемника доводил их буквально до истерики. Однако, когда правда вскрывалась и довольный Рыбников выходил из шкафа, ни один из испытуемых не решился заявить об этом розыгрыше руководству института. Это и понятно – в таком случае студенту пришлось бы рассказать и о собственных грехах. Таким образом, рыбниковские розыгрыши долгое время не выходили за стены общежития. Так продолжалось до апреля 1951 года, когда Рыбников с товарищами, видимо, утратив элементарное чувство меры, решили замахнуться… на советское правительство. Что же тогда произошло?

В один из последних мартовских дней шутники собрали в своей комнате половину общежития, и Рыбников (все так же прячась в шкафу) голосом Юрия Левитана зачитал правительственное постановление о снижении розничных цен. Согласно этому постановлению, с 1 апреля цены на продовольствие снижались в 5 раз, на винно-водочные изделия в 7 раз, а соль и спички должны были отпускать бесплатно. Ни один из присутствующих в комнате, кроме самих шутников, ни на секунду не усомнился в реальности происходящего и поэтому встретил фиктивное радиосообщение громом аплодисментов и криками: «Да здравствует товарищ Сталин!» и «Слава советскому правительству!»

Между тем последствия этого розыгрыша оказались плачевными для его зачинщиков. Уже через несколько дней после него буквально весь поселок горячо обсуждал постановление о снижении розничных цен и с нетерпением ожидал наступления 1 апреля. В конце концов новость об этом дошла до компетентных органов, которые не имели права остаться безучастными к такому скандалу. Шутников довольно быстро разоблачили и увезли в кутузку. Если учитывать суровость тогдашних времен, то студентам-шутникам грозило как минимум 25 лет строгого режима за антисоветскую пропаганду.

К счастью, следователь, который вел это дело, оказался совсем не кровожадным и не стал заводить на ребят уголовное дело. Что наглядно демонстрирует то, что в советской правоохранительной системе, как и в любой другой, в те годы работали разные люди: и те, кто бездумно размахивал секирой, и те, кто делал это с умом. Поэтому наказание шутники получили минимальное – их исключили из комсомола. А Рыбникова решили вдобавок отчислить и из ВГИКа. Таким образом, весной 1951 года карьера будущей звезды советского экрана могла с позором завершиться, едва начавшись, не вмешайся в ситуацию руководство курса. Справедливо считая Рыбникова одним из лучших своих учеников, оно взяло его на поруки. Отчисления не произошло, но после этого случая он еще долго ходил «тише воды, ниже травы».

Отмечу, что всю эту историю рассказал широким массам свидетель тех событий режиссер Петр Тодоровский в фильме «Какая чудная игра» (1995). Однако в финале он погрешил против истины и закончил дело трагедией: всех участников розыгрыша расстреляли. Сей кульбит режиссера-либерала был не случаен. Чтобы обелить жестокости новой либеральной России, ельцинисты всех собак навешивали на «кровожадных» коммунистов.

1952

Разгон ЦДКА

После войны продолжились скандальные разборки в советском футболе. Причем прежнему конкуренту «Динамо» – спортобществу «Спартак» – пришлось заметно потесниться, а потом и вовсе отойти на второй план. Как же это произошло? Чтобы понять это, надо отмотать время немного назад.

Сезон 1939 года стал последним удачным предвоенным сезоном для спартаковцев. В течение двух последующих лет подопечные Берия были сильнее. Так, в 1940 году сразу три команды общества «Динамо» вошли в пятерку сильнейших: москвичи (1-е место), тбилисцы (2-е), ленинградцы (5-е); в 41-м эти же три клуба вновь были в лидерах (москвичи на 1-м, тбилисцы на 2-м, ленинградцы на 3-м). А потом грянула война, и всем уже стало не до футбола. Всем, но только не Берия. Как показали дальнейшие события, свое унижение в 39-м он не забыл. И спустя два с половиной года после скандальной переигровки тбилисского «Динамо» со «Спартаком» сумел-таки отомстить братьям Старостиным.

Ранней весной 1942 года Николай Старостин заметил, что за ним следят: во время перемещений по городу за его машиной неотступно следовал один и тот же автомобиль с двумя неизвестными мужчинами. Старостин немедленно связался со 2-м секретарем Московского горкома партии Павлюковым (он был страстным болельщиком «Спартака») и рассказал ему о своих подозрениях. Секретарь пообещал разобраться. Но его вмешательство только усугубило ситуацию. За Старостиным действительно следило московское МГБ, собирая на него компромат, а после вмешательства Павлюкова слежку за руководителем «Спартака» доверили центральному аппарату МГБ. Там у Старостина заступников не было. И 20 марта Николая Старостина, а также его братьев Андрея, Петра и Александра арестовали. А чтобы общественность не возмущалась, распространили информацию, что братьев взяли за… расхищение народного добра. Судя по всему, Берия не ставил целью физическое уничтожение братьев, а стремился к одному – устранить со спортивного горизонта своих главных конкурентов. Поэтому братьев не расстреляли, а сослали в разные лагеря. Но жили они там более-менее сносно, поскольку давно считались кумирами нации. И ни один зэк, даже самый отпетый, их пальцем не тронул. Да что там уголовники, когда даже некоторые из коллег, причем динамовцы, помогали братьям чем могли. Так, знаменитая конькобежка Мария Исакова, любимица динамовского руководства, лично приехала в Киров и вручила Николаю Старостину 500 рублей. Она серьезно рисковала: узнай об этом поступке Берия, и конькобежка не только была бы лишена всех своих спортивных званий, но и свободы. К счастью, все обошлось.

Между тем репрессии в «Спартаке» в значительной мере повлияли на выступления футбольной команды в возобновившемся после войны первенстве страны. Так, в сезоне 1945 года красно-белые оказались лишь седьмыми. Кто взял первое место, читатель, надеюсь, догадался – подопечные Берия динамовцы столицы. Кроме этого, еще два клуба общества «Динамо» вошли в пятерку сильнейших: тбилисцы стали четвертыми, ленинградцы – пятыми. Стоит отметить, что динамовцы Москвы в 1945 году отличились не только у себя на родине, но и поставили на уши родину футбола чопорную Англию. Усиленное двумя «варягами» (В. Бобровым и Е. Архангельским), «Динамо» сыграло четыре матча с лучшими английскими клубами и добилось феноменального успеха: две игры выиграли и две свели вничью. Соотношение мячей тоже было в пользу москвичей: 19:9.

Ничего не изменилось и в несколько последующих лет: в 46-м «Спартак» был 6-м, в 47-м – 8-м, а вот динамовские клубы Москвы и Тбилиси обязательно входили в тройку сильнейших. Правда, горькую пилюлю «Спартаку» подсластили две победы в Кубке СССР в 46-м и 47-м годах.

Как водится, свято место пусто не бывает. Вместо «Спартака» у Берия появился другой конкурент – ЦДКА (Центральный Дом Красной Армии). Министерство обороны после войны обрело настоящую силу и мощь и сумело собрать под свои знамена лучших спортсменов страны, поскольку теперь «право первой ночи» при отборе игроков перешло к ним (до войны это право было за «Динамо»). Одним из таких талантов, например, был гениальный футболист и хоккеист Всеволод Бобров, который в игре один стоил чуть ли не половины команды соперников.

Как мы помним, в 45-м Бобров в составе «Динамо» ездил на товарищеские матчи в Англию, блестяще себя там зарекомендовал, но приглашения играть за этот клуб так и не дождался – селекционеры «Динамо» его просто проглядели. Зато армейцы подсуетились. Как результат: в 1946–1948 годах ЦДКА трижды брал «золото» чемпионатов страны именно с Бобровым в составе. И как ни старался Берия, однако ничего не мог противопоставить гегемонии армейцев. Даже потеря в 46-м соперником двух таких форвардов, как Бобров и Федотов, не помогла бело-голубым изменить ситуацию в лучшую для себя сторону (к слову, травмировали их те же динамовцы, только киевские – Лерман и Махиня, что расценивалось многими болельщиками как целенаправленный заказ из Москвы).

В те же годы на спортивном горизонте Берия возник еще один конкурент – сын вождя всех народов Василий Сталин, который взялся курировать команду ВВС. Курировал он ее своеобразно, в том же духе, что и Берия: сманивал перспективных игроков всевозможными благами в виде квартир, высоких зарплат и т. д. На почве сманивания игроков у Берия и Василия постоянно возникали стычки. Но особенно Берия возненавидел Василия после того, как тот в 1948 году попытался вызволить из заключения Николая Старостина и сделать его главным тренером ВВС. Этого Берия допустить никак не мог.

Как только Старостин прибыл в Москву, бериевские ищейки выследили его и заставили вернуться обратно в Киров. И как Василий ни старался, но повернуть историю вспять ему не удалось. Старостина он тогда так и не заполучил, зато переманил к себе Бобра – Всеволода Боброва. И во многом благодаря его стараниям в 1950 году футбольная команда ВВС добилась самого высокого своего результата – взяла 4-е место, пропустив вперед себя ЦДКА, а также московское и тбилисское «Динамо».

Между тем в 1948–1949 годах «Спартаку» удалось дважды войти в тройку сильнейших и взять «серебро» чемпионата. У «Динамо» показатели были лучше: в 48-м оно взяло «серебро», а в 49-м стало и вовсе чемпионом. Однако Берия своих попыток развалить народную команду не оставлял и обратил свой взор на одного из лучших спартаковцев – 24-летнего полусреднего нападающего Сергея Сальникова, который за пять лет пребывания в команде забил 64 гола.

Лицом и статью этот игрок напоминал голливудского актера и считался одним из самых одаренных футболистов союзного чемпионата. Его мечтали заполучить в свои ряды многие команды, но Сальников «не продавался» – с 1941 года он начал свою спортивную карьеру в юношеской команде «Спартака» и предавать свой клуб не собирался. Но Берия использовал коварный ход: пригрозил Сальникову, что если он не перейдет в «Динамо», то за решетку отправят… родителей футболиста. Так, в 1950 году Сальников вынужден был надеть на себя бело-голубую форму. Однако динамовцам это не помогло – «золото» чемпионата-50 взяли армейцы, а Кубок СССР достался «Спартаку», который в финале разгромил бело-голубых со счетом 3:0. Разъяренный Берия за этот провал сослал главного тренера динамовцев Михаила Якушина в почетную ссылку – в Тбилиси. Новым тренером «Динамо» стал Николай Дубинин, но и ему не удалось оправдать оказанного ему доверия: в сезоне-51 москвичи и вовсе заняли 5-е место, а армейцы снова были при золотых медалях (горькую пилюлю Берия подсластили тбилисцы, которые взяли «серебро»).

И все же в 1952 году Берия сумел-таки устранить конкурента, приложив руку к расформированию ЦДКА. Формальным поводом к этому стал провал советской сборной по футболу на Олимпиаде-52 в Финляндии. Причем в той сборной играло всего… трое армейцев, но для Берия этот факт значения не имел. Наши проиграли сборной Югославии 1:3, и это поражение было приравнено к политическому, – Сталин с Тито были врагами. Поэтому, когда Берия пришел к вождю народов с докладом и заявил, что ведущую скрипку в той провальной игре играли армейцы (хотя худшим игроком был его земляк – футболист тбилисского «Динамо» Чкуасели), Сталин одним махом подписал указ о расформировании «команды лейтенантов». Правда, Берия и его «Динамо» это опять не помогло: чемпионом страны в том году стал другой конкурент Лаврентия Палыча – «Спартак». Он же победил и через год, хотя тбилисское «Динамо» было в шаге от «золота». Но Берия это уже не волновало: в июне 53-го он был арестован, а в декабре его расстреляли. Причем приговор привел в исполнение генерал Батицкий, который был… ярым болельщиком ЦДКА.

1953

Отелло кусает за нос…

(Борис Владимиров)

В 70-е годы прошлого века на всю страну гремел юмористический дуэт двух старушек: Авдотьи Никитичны и Вероники Маврикиевны. Под масками этих персонажей скрывались двое мужчин-актеров: Борис Владимиров и Вадим Тонков. Между тем мало кто знал, что этого дуэта могло и не быть, поскольку в начале 50-х один из артистов – Владимиров – оказался в центре громкого скандала и едва не угодил в тюрьму. А поводом к этому происшествию послужила дикая ревность.

Владимиров и Тонков вместе учились в ГИТИСе на актерском факультете. Однако на втором курсе, в 1951 году, из-за проблем с голосом Владимиров был вынужден перевестись на режиссерский факультет. Тогда же оба студента женились: Тонков на девушке Марте, с которой дружил с 14 лет, а Владимиров на своей однокурснице. Однако если первые прожили вместе всю жизнь, то вторые ходили в ранге мужа и жены всего лишь год. После чего Владимиров ушел… к другой своей однокурснице – чешке Иржине. Это была красивая и элегантная женщина с западным шиком и приятным акцентом. Когда Владимиров уходил к ней, многие друзья отговаривали его от этого шага, уверяя его, что он с ней намучается – поклонников у нее всегда было хоть отбавляй. Но Борис друзей не послушал. И в итоге едва не загремел за решетку. Вот как об этом вспоминает М. Тонкова:

«Драма разыгралась в студенческом общежитии на Трифоновке на Новый год. Время было преддипломное. На праздник в компанию однокурсников пришли Борис и Иржина. Мы с Вадимом остались дома. Как рассказывали очевидцы, Борис приревновал Иржину к какому-то гостю и пытался увести ее домой. Но она наотрез отказывалась и продолжала вовсю отплясывать. Тут Боря закипел от ревности и силой потащил ее к выходу. Она стала отбиваться и кричать: „Отпусти! Я останусь!“ Боря, как человек горячий, недолго думая, набросился на нее и вцепился ей зубами в нос! Его с трудом оттащили от плачущей девушки, по ее лицу струилась кровь. В больнице Иржине пришлось накладывать несколько швов, но шрамы от зубов Бори остались у нее на всю жизнь…

Над Владимировым нависла угроза исключения из института. Его педагог Юрий Завадский был в очень трудном положении – нападение на иностранку, тут одним отчислением не отделаешься! Он вызвал Бориса и сказал: «Боря, у тебя только один выход – умоляй Иржину взять всю вину на себя, иначе ты погиб!» Если бы она захотела, запросто могла засадить Владимирова в тюрьму! Все студенты курса вместе с педагогами ходили к ней в общежитие просить за Борю: «Прости его, он кается. Ты ведь сама знаешь, что это от ревности, из-за любви…» Иржина наотрез отказалась видеться с Борисом, заявив: «Этот человек для меня больше не существует!» Но когда к ней, опухшей, со шрамами, пришел с повинной Боря, она его простила и не стала писать заявление в милицию… Но больше они никогда не встречались…»

1955

В прицеле – Мосэстрада

В отличие от сегодняшнего российского шоу-бизнеса с его конвейерной «фабрикацией» сомнительных «звезд» и «звездочек» советская эстрада в основе своей несла в массы подлинное искусство. Даже самые второсортные ее артисты, выступавшие в самых отдаленных и периферийных филармониях, могли дать фору сегодняшним «звездам», особенно по части исполнительского мастерства (например, наличие голоса было обязательным, поскольку все пели вживую, а не под «фанеру» – фонограмму). Единственное отличие: советские эстрадные «звезды» не были ни рублевыми, ни тем более долларовыми миллионерами, поскольку за свой талант получали значительно меньшие гонорары, чем нынешние «звезды». Однако и в советские годы артисты хотели красиво жить, поэтому использовали любые возможности, чтобы получить дополнительные заработки. И главным поприщем для этого были так называемые леваки – левые концерты, которые брали свое начало еще на заре становления советской эстрады – в годы «угара нэпа» (то есть в 20-е годы).

Подобные концерты проходили как неофициальные, и гонорары от них обычно делились на три части: одна предназначалась артисту, вторая – директору-устроителю концерта (продюсеру по-современному) и, наконец, третья часть шла в карман руководителям филармонии, где этот концерт проходил. Как видим, в госкарман с этого дела ни шло ни копейки, что, естественно, государством не приветствовалось. В итоге власти с «леваками» периодически боролись, но искоренить их не стремились, поскольку прекрасно понимали, что подобные концерты являются своеобразным стимулом для артистов и позволяют им зарабатывать больше их скромных гонораров. Однако, как уже говорилось, борьба с «леваками» в эстрадной среде велась, дабы страсть к лишним деньгам у артистов имела свои пределы.

Между тем, помимо упомянутых «леваков», широко практиковались неофициальные концерты, которые не приносили артистам, участвующим в них, ни копейки, но были выгодны администраторам филаромоний как средство установления хороших отношений с «нужными» людьми. Вот лишь один из подобных примеров.

В начале 1955 года героем скандальной хроники стал директор Мосэстрады Николай Барзилович. По нему ударила одна из влиятельных газет «Советская культура». 15 января на ее страницах была опубликована статья Н. Кривенко «То, чего не видит зритель…». Приведу из нее небольшой отрывок:

«Среди тысяч концертов, которые ежегодно дает Мосэстрада, есть множество таких, которые никак не отражены в документах оперативной и бухгалтерской отчетности. Речь идет о так называемых левых, т. е. незарегистрированных бесплатных концертах, проведение которых категорически запрещено многими авторитетными приказами и постановлениями, в том числе и распоряжениями директора Мосэстрады Н. Барзиловича. Но так уж заведено в Мосэстраде: приказы и распоряжения – одно, дела и практика – другое.

Наивно думать, что такие концерты даются бескорыстно, хотя артисты, участвующие в них, как правило, не получают ни копейки. «Левые» концерты нужны Н. Барзиловичу и его ближайшему окружению для своеобразного «подкупа» и установления «хороших» отношений с теми или иными «полезными» организациями и учреждениями…

Ассортимент материальных и прочих благ, добываемых таким образом, велик и разнообразен. Бесплатные концерты, как волшебный золотой ключик, открывают путь к номерам в гостинице «Москва», к устройству гаража для персональной машины, к лечебным карточкам в хорошую поликлинику, к производственным мастерским Большого театра, даже к подписке на собрание сочинений Виктора Гюго. Своеобразная и систематическая «шефская» работа ведется с соблюдением необходимой конспирации: «Я об этом концерте ничего не знаю», – любят повторять директор и его коллеги, посылая артистов на очередное тайное выступление, продиктованное, по мнению дирекции, «самой жизнью».

Впрочем, ради справедливости следует сказать, что о многих «левых» концертах директор, возможно, и в самом деле ничего не знает. Дурной пример заразителен, если подает его руководитель учреждения. Глядя на Барзиловича, запрещенные концерты организуют и другие ответственные работники Мосэстрады. И можно ли удивляться, что по неверным стопам руководителей идут и творческие работники. Совсем недавно, например, артисты А. Шуров и Н. Рыкунин сорвали свое выступление на праздничном вечере в Колонном зале Дома союзов, так как задержались на «левом» концерте. Самое интересное, что заезд на «левый» концерт артисты Шуров и Рыкунин совершили на такси, которое оплачивалось государственными средствами. По-видимому, это тоже, как говорят в Мосэстраде, было «продиктовано самой жизнью»…

И можно ли удивляться, что директор Мосэстрады Н. Барзилович не пользуется уважением и авторитетом в коллективе. Да и о каком авторитете может всерьез идти речь, когда руководство Мосэстрады открыто покровительствует халтурщикам и рвачам; когда на глазах у всех нарушается государственная и финансовая дисциплина…

Необходимо самым решительным образом оздоровить всю обстановку в Мосэстраде. Столичная государственная эстрада должна, наконец, стать образцовой концертной организацией страны».

Вскоре после этой публикации Н. Барзиловича с должности сняли. В этом была эффективность советских СМИ – они могли влиять на ситуацию в обществе. Сегодняшние российские СМИ такого влияния не имеют. То есть свободы слова стало больше, чем в СССР, а эффекта от нее значительно меньше. Сегодня хоть обпишись по поводу современных Барзиловичей, а с них как с гуся вода.

Стиляги-2

Как мы помним, первое наступление на стиляг было датировано концом 40-х. Оно имело свои последствия: стиляги и в самом деле стали изгоями общества, и рост их рядов заметно приостановился. Однако после смерти Сталина, когда советское общество заметно раскрепостилось, стиляги вновь подняли голову. Тем более что хрущевская «оттепель» предполагала более широкое установление контактов с Западом, чем раньше. Но, видимо, эта активность стиляг была настолько вопиющей, что власти не смогли оставить ее без внимания и на этот раз. В итоге в начале 1955 года началась новая кампания против стиляг. Зачинателем этого «наезда» стала газета «Советская культура», на страницах которой 18 января была помещена статья Григория Гогоберидзе «Стиль» и его поклонники». Приведу несколько отрывков из нее:

«Их день обычно начинается после двенадцати часов. Насвистывание танцевальной новинки, хлопанье себя по бедрам заменяет им утреннюю зарядку. Затем возникает забота, где достать деньги. Если деньги найдены, начинаются телефонные перезвоны:

– Хэлло, чувак, это я, Генка! Есть хата, нужны кадры. Предки на даче…

Трудно себе представить что-нибудь более уродливое, чем жизнь молодых людей, которых называют «стилягами». Стилягу вы узнаете по особому «стилю» в разговорах, в манерах – по кричащему костюму, нагловатому взгляду. При встрече с вами стиляга «изящным» жестом поправит ослепительно пестрый галстук и как бы невзначай щегольнет «оригинальным» перстнем. Чтобы окончательно ошеломить вас, он из коробки от заграничных сигарет вытащит самую обыкновенную сигарету «Дукат» и, доверительно склонив к вам голову с набриолиненными волосами, солидно произнесет:

– Потрясная вещь!..

Стиляги девушки носят платья, до неприличия обтягивающие фигуру. Юбка – с разрезом. На губах – яркая краска. Летом на ногах – «римские» сандалеты. Прически – во вкусе «модных» иностранных киноактрис…

Есть у стиляг излюбленные места встреч в центре Москвы. Отсюда они растекаются по ресторанам, клубам, танцевальным площадкам или же совершают многочасовой моцион по улице Горького. Здесь можно встретить бездельничающего «денди» Виталия Трещалина, которого сами стиляги не зря, очевидно, называют «Болваном Бродвейским» (Б.Б. станет героем еще одной публикации – в январе 1959 года в «Комсомольской правде» будет опубликована статья про стиляг «Печальные рыцари жевательной резинки». – Ф. Р.). Здесь вы встретите высокого, упитанного, с нахальной физиономией юношу по кличке Очки – это Николай Ракитин. Он не учится и не работает, он «прожигает» жизнь. По его стопам идет и Юрий Фетисов, в самом начале своего пути избравший кривую дорожку…

Как же убог внутренний мир этих людей, как ничтожны их интересы, как низменны желания! Невесть откуда доставаемая низкопробная бульварная литература, авантюрные романы и прочее книжное старье времен Навроцких и Бебутовых – вот их чтение. Визгливая какофония джаза, монотонные «буги-вуги», судорожные «би-бопы», записанные кустарным способом и кое-где продаваемые из-под полы; открытки с изображениями слащавых «красавцев» в мещанском вкусе, иностранных «кинозвезд» – вот «искусство», которым они наслаждаются…

Уродливое воспитание в семье, воспитание безответственности и презрения к труду, низкопоклонства перед всем «заграничным», то есть, иными словами, перед вкусами и нравами буржуазной «золотой молодежи» – вот что породило «стиль» и стиляг. Некоторые из них, подобно Михаилу Покровскому, сыну профессора, «прожигают» жизнь в ресторанах; другие, как сын артиста Мосэстрады Виталий Бобров, становятся завзятыми пьяницами и окончательно теряют человеческий облик; третьи, как Татьяна Лунина, Мила Гуйтар и другие, так называемые стиляги-динамистки, развлекаются тем, что ходят со случайными знакомыми по ресторанам, заказывают за их счет ужин, расплачиваются многообещающими взглядами, а затем, улучив момент, исчезают… Под пьяную руку нанес товарищу-студенту удары ножом Эрнст С. Он рассчитывал на то, что папа все уладит, и действительно отец, сотрудник Министерства просвещения РСФСР, вместо того чтобы осудить поступок сына, пытался взять его под защиту…

Стиляг немного. Это – единицы, это – ничтожная кучка людей, стоящая особняком на фоне многообразной, кипучей, полной труда и романтики подлинно красивой жизни нашей советской молодежи…»

Стиляг в СССР и в самом деле было немного – всего-то несколько тысяч на многомиллионную страну. Однако после распада Советского Союза они расплодились как тараканы. Они только название сменили, правда, не столь радикально: теперь их называют «стильная молодежь». Нынешние стиляги ведут куда более активную и разностороннюю жизнь, чем их предшественники: посещают модные тусовки, читают гламурные журналы, покупают все заграничное, причем чаще всего на родине оного. Многие из них, как и раньше, являются детьми «сливок общества» – влиятельных госфункционеров, олигархов, деятелей искусства. Но суть нынешних стиляг осталась та же, что и у прежних, – прожигание жизни.

Скандальный министр

(Георгий Александров)

Самым скандальным министром культуры СССР был Георгий Федорович Александров. Карьера этого человека по своему уникальна. В начале 20-х он был беспризорником, но затем сумел дорасти до одного из ближайших сподвижников Сталина. В 1939 году, в возрасте 31 года, Александров возглавил Высшую партийную школу при ЦК ВКП(б), а в следующем году стал во главе Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б). В марте 1946 года Сталин ввел его в состав Оргбюро (Политбюро) ЦК ВКП(б), что было высшим проявлением доверия со стороны вождя. Однако это доверие длилось недолго.

В конце того же десятилетия Александров внезапно попал в немилость: он был выведен не только из состава Оргбюро, но и из состава ЦК (это было результатом борьбы двух членов Политбюро: Жданова и Маленкова, а Александров был креатурой последнего), которая развернулась вскоре после войны. Согласно легенде, формальным поводом к опале Александрова стало то, что в своей книге «История западно-европейской философии» он назвал Карла Маркса западным философом. В итоге Александров слетел со всех своих высоких постов и оказался в кресле директора Института философии АН СССР.

После смерти Сталина карьера Александрова вновь поползла вверх. Благодаря стараниям все того же Маленкова, который стал председателем Совета министров СССР, он был назначен в марте 1954 года министром культуры СССР. Но минул всего лишь год, как Хрущев, рвущийся к власти, стал наносить удары по Маленкову и его кадрам, и первым от этих ударов пострадал именно Александров. Согласно одной из версий, с ним расправились с помощью компромата, которым располагал КГБ (а это учреждение в те годы возглавлял протеже Хрущева генерал Иван Серов), согласно другой, компромат подбросили чекистам еврейские националисты, которые давно считали Александрова своим злейшим врагом и боялись его дальнейшего продвижения по служебной лестнице.

Компромат был из разряда убойных, идентичный тому, что использовался год назад против Берия. По нему выходило, что Александров… развратник с многолетним стажем. Причем вскрылась эта история якобы случайно. Некая женщина, скрывшаяся под псевдонимом Мать, написала письмо Хрущеву, где рассказала о том, что некий высокопоставленный деятель растлил ее дочь-студентку. Хрущев отдал команду своим людям провести расследование этого сигнала. В итоге было установлено, что растлителем оказался некий писатель Кривошеин, который у себя на даче в подмосковной Валентиновке устроил некий бордель для элитарных особ. В качестве девиц легкого поведения выступали студентки Щукинского театрального училища, а их клиентами были многие высокие парт– и госруководители, в том числе глава Минкульта Александров, а также его бывшие коллеги по Агитпропу.

Чуть позже людская молва свяжет с этой историей и начинающую звезду советского кинематографа Аллу Ларионову, которая якобы была любовницей Александрова, и тот даже купал ее в ванной… с шампанским. Сама актриса долгие годы будет всячески отвергать эти слухи, называя их огульными. Лично у меня нет основания не доверять ее словам, поскольку вся эта история носила исключительно политический подтекст – с ее помощью определенные силы хотели свергнуть с министерского поста неугодного им Александрова. Поэтому, чем круче были слухи о его амурных похождениях (а вбрасывали их в народ, без сомнения, чекисты), тем больше было шансов у разработчиков этой кампании на успех. Как уже отмечалось, в 53-м точно такая кампания была организована против Берия, которому тоже приписали неуемную страсть к слабому полу, причем страсть убийственную: якобы он изнасиловал несколько десятков женщин, многих из которых убил и закопал (!) во дворе своего особняка на Садовом кольце. И легковерные люди охотно верили в эти страшилки!

Между тем Александров и в самом деле знал Ларионову, но… только заочно. На эту начинающую актрису он обратил внимание в 1954 году, когда на экраны вышел фильм режиссера Исидора Анненского «Анна на шее» (4-е место в прокате – 31 миллион 900 тысяч зрителей), где Алла играла главную роль. Вот как об этом вспоминала сама актриса:

«Когда „Анна на шее“ вышла на экраны, мне прямым текстом говорили, что я – счастливая, потому что Берия расстреляли в 1953-м. Иначе бы он прихватил меня в свой гарем… Потом были сплетни про мой якобы роман с Александровым, тогдашним министром культуры. Ну, все это ерунда: его ведь назначили, когда «Анна на шее» уже вышла на экраны. Мы с ним совершенно случайно на «Ленфильме» встретились, когда у меня была кинопроба на «Двенадцатую ночь» (в 1954 году. – Ф. Р.). Он шел мимо, знакомясь со студией. Увидел меня, застыл как вкопанный и простоял так все время, пока я пробовалась. Потом уже пошли сплетни…»

Сплетни действительно пошли, но странным образом совпали с тем периодом, когда Хрущев начал кампанию против Маленкова и его соратников в руководстве. Выглядело это следующим образом.

В самом начале февраля 1955 года Маленков был снят с поста председателя Совета министров СССР (на его место был назначен Николай Булганин), а следом наступила очередь и его креатур. 8 марта с поста секретаря ЦК был удален Николай Шаталин (еще один ярый борец с еврейским лобби во власти), после чего добрались и до Александрова. 11–12 марта 1955 года в Москве проходило Всероссийское совещание работников культуры, где многие ораторы обрушились с критикой на главу союзного Минкульта. Его обвинили в оторванности от практических задач, в консерватизме. Как итог: 22 марта свет увидел указ Булганина об освобождении Александрова с поста министра «как не обеспечившего руководства». Именно в эти дни по каналам ЦК и стали распространяться сведения об аморальном облике бывшего министра культуры. Лекторы ЦК КПСС на своих лекциях взахлеб рассказывали о том, как Александров купал своих любовниц (среди них чаще всего упоминалась именно Алла Ларионова) в ванне с шампанским.

После этих слухов Ларионову разом прекратили приглашать на роли, и она в панике написала письмо новому министру культуры Николаю Михайлову (в 1938–1952 годах он занимал пост Первого секретаря ЦК ВЛКСМ, потом год работал заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС), в котором были такие строчки: «Уважаемый товарищ министр! Я к вам обращаюсь как комсомолка. Обо мне распускают несуразные сплетни… Прошу разобраться…»

Прошла неделя после отправки этого письма, и вот уже на имя Ларионовой приходит официальный ответ от самого министра. Тот сообщал, что он во всем разобрался, что никогда не верил в грязные сплетни про актрису и на основе этого уже отдал соответствующие распоряжения. И действительно, вскоре дорога в кино для Ларионовой была вновь открыта, и она быстро наверстала упущенное, став одной из самых снимаемых актрис советского кинематографа (в 1955–1956 годах она снялась в таких фильмах, как: «Судьба барабанщика», «Главный проспект», «Полесская легенда»).

Отмечу, что еще одной молодой актрисой, имя которой упоминалось в связи с «делом Александрова», была Елена Добронравова. Из-за слухов, что она якобы участвовала в «министерских оргиях», актриса потеряла выгодную роль: Сергей Юткевич собирался именно ее пригласить сыграть Дездемону в «Отелло». В итоге эту роль сыграла другая молодая актриса – Ирина Скобцева, после чего сразу стала знаменитой.

Что касается Александрова, то его судьба оказалась менее завидной. 18 июня 1955 года его отстранили от депутатских обязанностей (он депутатствовал с 1946 года) и отправили подальше от Москвы – в Минск, где Александров получил должность заведующего сектором диалектического и исторического материализма Института философии и права АН Белоруссии. Но все эти скандалы не могли не сказаться на его здоровье: в июле 1961 года самый скандальный министр культуры СССР скончался в возрасте 53 лет.

«О чем поешь, Ружена?»

(Ружена Сикора)

В конце 40-х годов на небосклоне советской эстрады взошла новая звезда – певица Ружена Сикора. По нынешним меркам слава пришла к ней поздно – в 1948 году Сикоре исполнилось 30 лет, – однако о такой популярности, какая свалилась на эту певицу в те годы, могут только мечтать сегодняшние «звезды». Телевидение тогда в Советском Союзе было еще в зачаточном состоянии, поэтому Сикору знали по ее радиовыступлениям (она была солисткой Всесоюзного радио и выступала с джаз-оркестром А. Цфасмана), узнавая ее голос с первых же тактов. По словам музыковеда Б. Савченко:

«Ружена Сикора являлась тогда звездой первой величины, была в ряду тех, кто утверждал отечественную лирическую песню, мир возвышенной любви и право на личное счастье. „С первым снегом“, „Московские огни“, „Я писать тебе не стану“, „Я жду тебя“, „Воспоминание“ – эти и другие песни благодаря тонкому, проникновенному исполнению Ружены Сикоры находили дорогу к массовому слушателю.

Было у нее все, что бывает у популярных эстрадных исполнителей: и море цветов, и неумеренные восторги поклонников, и фанатики, несущие на руках машину с певицей… Бурные проявления восторга – дело сейчас привычное, но тогда, в дотелевизионную эпоху, популярность дорогого стоила…»

С 1948 года Сикора стала давать сольные концерты, где исполняла песни советских и зарубежных авторов, а также польские, болгарские, чешские, французские, итальянские и другие песни на языке оригинала. Каждую она трактовала по-своему, они становились «песнями Сикоры». Однако именно эта стезя и стала поводом к скандалу, который случился весной 1955 года – в разгар очередной борьбы с низкопоклонством перед Западом и со стилягами. Тогда Сикору обвинили в пропаганде чуждых советской эстраде песен. Статья называлась хлестко – «Пошлость меняет этикетки» и была помещена в газете «Советская культура» 31 марта. Автором заметки был редактор стенной газеты филологического факультета МГУ «Комсомолия» Юрий Брагин. Писал же он следующее:

«В последнее время с наших эстрад и из радиорепродукторов часто раздаются истальянские, испанские, мексиканские и прочие песни. Слушая иные из них, люди удивляются: откуда у народных песен явно ненародный привкус? Попробуем внести ясность.

Наш зритель и слушатель любит и уважает эстрадную певицу Ружену Сикору, много сделавшую для пропаганды советской лирической песни и песен братских народов. Но, может быть, артистке неизвестно, что исполняемая ею «Амадо мио» – вообще не песня, и тем более не итальянская? В фильме «Рим в 11 часов» она попала как случайная уличная мелодийка, а до этого была известна как шлягер (боевик) из голливудского порнографического фильма «Джильда»… Известно ли ей, что переводчики обманули ее и «Бесаме мучо» в переводе с испанского означает не «Песня сердца», а «Целуй меня много», что эту бездумную румбу уже сколько лет бренчат джазы Америки и Западной Европы? Известно ли ей, что «народная» песня «Кармела» никогда не была народной песней, что она сочинена одним из джазовых «светил» фашистской Испании?

Уже одни «анкетные данные» этих песен способны помочь понять, как и откуда иногда проникает чуждая нам идеология. Но дело даже не в них, настолько пошлы сами песни, настолько примитивна их «гармония», в которой нет ничего ни от песен итальянских, ни от испанских или мексиканских… Недаром же они стали своего рода гимном стиляг, подбирающих обноски западной «моды». Дружное их мычание «Му-уча!» давно должно было бы подсказать талантливой артистке, кому в концертном зале импонирует этот ее репертуар…»

Отметим, что во многом именно потому, что Ружена Сикора строила свой репертуар на лирике и почти не исполняла гражданственно-патриотических песен, она была удостоена звания народной артистки позже многих своих коллег – уже на шестом десятке лет.

Как артист поборол милиционера

(Борис Андреев)

Летом 1955 года героем громкого скандала стал хорошо известный нам по предыдущему повествованию популярный киноактер Борис Андреев. Во время натурных съемок в Ялте в фильме «Илья Муромец» (Андреев играл главного героя) на съемочной площадке к нему внезапно подошел милиционер и заявил: «Вот ты такой здоровый, Муромца играешь, а на самом деле наверняка слабак. Например, меня побороть не сможешь». И так он это сказал, что в актере внезапно вскипела кровь и он принял этот вызов. Тут же, на берегу моря, они схватились в честном поединке и стали тянуть друг друга к воде. Так длилось несколько минут, пока Андреев не изловчился, перехватил хвастливого стража порядка за талию и, оторвав его от земли, бросил в море.

К сожалению, у этого поединка нашлось немало свидетелей, среди которых оказались и люди, начисто лишенные чувства юмора. Благодаря их стараниям уже на следующий день после этого случая в местной газете появился фельетон, в котором в буквальном смысле говорилось о том, что известный артист настолько потерял чувство меры, что бросает представителей власти в море. Андреев очень обиделся на эту статью. И с тех пор дал себе слово никогда больше в Ялту не приезжать. И слово свое он держал более десяти лет. Однажды в конце 60-х, когда вместе со своими коллегами – артистами он приехал на теплоходе в Ялту, то на берег так и не сошел, предпочтя наблюдать за городом с борта теплохода. Однако в 1970 году данный обет Андрееву все-таки пришлось нарушить. Причем ради все того же кинематографа. Он тогда был утвержден на роль одноногого пирата Джона Сильвера в фильме «Остров сокровищ», который снимался именно в Ялте.

Как «застрелили» композитора

(Исаак Дунаевский)

В конце июля 1955 года из жизни ушел знаменитый композитор Исаак Дунаевский. Умер он от гипертрофии сердца у себя дома, однако народная молва сочинила собственную версию: дескать, композитор застрелился, не сумев пережить скандальную историю со своим старшим сыном Евгением, который оказался замешан в криминальной истории с участием «золотой молодежи» (сынков и дочерей известных людей). На самом деле в этой молве правда была тесно переплетена с ложью: например, криминальная история и в самом деле была, однако еще за несколько лет до смерти композитора, и его сын имел к ней лишь косвенное отношение. Впрочем, послушаем рассказ самого отпрыска – Евгения Дунаевского:

«После окончания художественной школы в 1951 году я поступил во ВГИК на художественный факультет. И 7 ноября поехал со своими сокурсниками отмечать праздники на дачу во Внуково. А там – ночью, пока я спал, – так называемые друзья выкрали у меня ключи от машины, сели в нее и поехали кататься. А был гололед, ездили они плохо, машина соскользнула с шоссе и разбилась, при этом погибла девушка. (Это была дочь бывшего министра иностранных дел СССР Максима Литвинова. – Ф. Р.)

Поскольку машина была оформлена на меня, мне, как морально ответственному, и пришлось за все отвечать – меня исключили из ВГИКа, где я не проучился и двух месяцев.

А на следующий год я поступил в Суриковский институт и после третьего курса в числе лучших студентов поехал от Академии художеств на практику в Сибирь. Мы должны были на ледоколе пройти по Северному морскому пути и отобразить жизнь и быт моряков в своих картинах. Родители провожали меня в конце июня – это были мои последние минуты с отцом, а через месяц он умер. В это время наш корабль затерло во льдах, и, получив радиограмму, выбраться оттуда я не мог. Меня и гидросамолетом пытались снять, но ничего не получилось. Так я не попал на похороны отца. А в Москву вернулся только через две недели после его смерти.

Отсюда и пошел слушок о том, что, раз сына на похоронах нет, значит, где-то на Севере срок отбывает. От кого-то я слышал версию, будто меня даже расстреляли! А отец, безумно любивший меня, якобы так переживал и хлопотал, что не выдержал и застрелился! И вот с тех пор я так и хожу под этой сплетней. Всю свою жизнь…»

Сюрприз в кишке

(Леонид Утесов)

В 1955 году в эпицентре скандала оказался популярный певец Леонид Утесов. В том году народная молва его «похоронила», приписав ему мучительную смерть от рака. На самом деле никакого рака у артиста не было, а вместо этого врачи обнаружили у него… Впрочем, расскажем обо всем по порядку.

Слух о смертельной болезни певца запустил некий человек, который всюду рассказывал о том, что артист несколько дней назад умер у него на руках. Видимо, достоверность этой сплетне придавало и то, что именно в тот год Утесов вынужден был на время покинуть оркестр: он заболел и попал в Институт имени Склифосовского. Оперировал артиста известный врач Дмитрий Алексеевич Арапов. Но спустя несколько месяцев после операции врачи внезапно обнаружили у артиста новую напасть – опухоль, и подумали, что это рак. А это оказалась…

Вспоминает очевидец тех событий – врач «кремлевки» П. Мошенцева:

«В один из пасмурных осенних дней в наше хирургическое отделение поступил известный артист эстрады Леонид Утесов. Всегда веселый, жизнерадостный, Леонид Осипович в этот раз был не на шутку встревожен. Конечно, к врачам, да еще к хирургам, приходят не на бал. Это всем известно. Однако Утесов и в больнице оставался артистом, старался быть спокойным, уравновешенным и даже шутил. Но нас, „асов хирургии“, не проведешь. В его глазах мы читали тревогу и страх. Неудивительно: накануне по Москве прошел слух, что у Утесова обнаружен рак толстой кишки. Конечно, этот слух дошел и до него.

Действительно, в поликлинической истории болезни имелась запись рентгенолога, указывающая на наличие у больного опухолевидного образования, расположенного в самом перегибе сигмовидной кишки, что вызывало частичную кишечную непроходимость. Заключение: опухоль толстой кишки. При первом осмотре общее состояние больного было удовлетворительным. Но в левой половине живота отчетливо прощупывалось плотное образование.

Мы, врачи, как могли успокаивали Утесова. Но вряд ли нам удалось рассеять его худшие подозрения. Операция была неизбежна, больного стали готовить. Пригласили самого известного хирурга из Института им. Склифосовского, нашего постоянного консультанта профессора Розанова Бориса Сергеевича.

И вот наступил день операции. Под обширным наркозом была вскрыта брюшная полость и, как и предполагалось, сразу же в сигмовидной кишке мы обнаружили плотное опухолевидное образование. Успокаивало лишь то, что в брюшной полости мы не увидели метастазы. Приступили к резекции кишки вместе с опухолью. Операция прошла довольно быстро и без осложнений. Далее наступал черед исследования самой опухоли. Обычно это происходило в предоперационной комнате. Перед тем как отправить «препарат» (удаленную часть кишки вместе с опухолью) на исследование, необходимо было рассечь саму кишку. И тут нас подстерегало нечто из ряда вон выходящее. Скальпель хирурга коснулся чего-то необычайно плотного. Не может быть, что это опухоль! Исследуем дальше. И что же видим? Обыкновенную куриную ногу. Да, да – это была куриная нога, только без лапки.

Во время всего напряженного осмотра в предоперационной стояла мертвая тишина. Но когда вместо опухоли врачи и сестры увидели куриную ногу, раздался неудержимый хохот… Смеялись все: от нянечки до профессора.

Как мы были рады своей ошибке! Во-первых, операция прошла успешно, во-вторых, и самое главное, никакого рака у Утесова не было! Знаменитый артист, видимо, забыл, как на одном из увеселительных вечеров, будучи под хмельком, незаметно проглотил почти целую куриную ногу…»

Поэт в кольце завистников

(Алексей Фатьянов)

Знаменитого поэта Алексея Фатьянова (стихи к песням «Соловьи», «Потому, что мы пилоты», «Весна на Заречной улице», «В городском саду играет…», «За Рогожской заставой» и др.) скандалы сопровождали на протяжении всей его недолгой жизни. Достаточно сказать, что из-за них его исключали из Союза писателей несколько раз. Причем причины этих исключений были высосаны из пальца и объяснялись только одним: завистью коллег к той славе, которую Фатьянов имел в народе. Не могли ему простить коллеги того, что люди называли его вторым Есениным. Потому и книг его не печатали и при любой возможности пытались выставить поэта в неприглядном виде. Вот лишь два примера такого рода.

Фатьянов в компании с одним писателем отправились с творческой поездкой в Севастополь, к морякам. Съездили в одну войсковую часть, в другую, в третью. Наконец, в последний день их пребывания в городе устраивается прощальная встреча в Доме культуры. Фатьянов приехал туда навеселе, но был вполне адекватен. Во всяком случае, он легко справился с творческой частью, прочитав более двух десятков своих стихотворений. Потом сказал: «Ребята, я готов прочитать еще, но мне надо уезжать». А директор Дома культуры, политработник, расценил это заявление как чванство и немедленно сообщил об этом в Москву, не забыв указать о том, в каком состоянии был Фатьянов. В итоге едва тот вернулся в Москву, как его вызвали на партком и объявили вердикт: исключение из Союза писателей на три месяца. Была тогда такая мера наказания: писателей исключали временно, давая время для исправления.

Другой случай произошел через несколько лет. Вместе с друзьями Фатьянов праздновал какое-то событие в гостинице «Савой». Шумная компания собралась в номере композитора Табачникова и вела себя соответственно: пела, смеялась, громко разговаривала. Дежурная по этажу отправилась их усмирять. В качестве парламентера выступил Фатьянов, который назвался ни много ни мало депутатом Верховного Совета. Но дежурная ему не поверила, стала проверять и… правда вскрылась. На следующий день в Союз писателей пришла соответствующая бумага. В результате на Фатьянова было заведено очередное персональное дело. Его опять исключили из Союза писателей, аннулировали даже уже выписанную ему путевку в Крым, куда он собирался отправиться с женой и детьми. Сказали: «Фатьянов разлагает писателей».

В последний раз Фатьянова исключат из Союза писателей в начале 1959 года. А спустя полгода он скончается в возрасте 40 лет. При этом даже после смерти поэт не знал покоя. В Союзе писателей откажутся проводить панихиду, мотивируя это тем, что незадолго до смерти покойный в очередной раз оказался исключенным из союза. Тогда композитор Василий Соловьев-Седой, который написал с Фатьяновым не один шлягер, пригрозит скандалом и заявит, что похороны возьмет на себя Союз композиторов. Только после этого руководство писательской организации одумается.

1958

Как убрали Эдика

(Эдуард Стрельцов)

В конце 50-х годов в Советском Союзе не было популярнее футболиста из плеяды молодых, чем игрок столичного «Торпедо» Эдуард Стрельцов. На футбольном поле он творил чудеса, после чего о нем взахлеб писали газеты, а толпы поклонниц буквально преследовали молодое дарование по пятам. На этой почве у парня элементарно закружилась голова. Что неудивительно, ведь к моменту, когда на Стрельцова обрушилась всенародная слава, ему было всего лишь 19 лет. Мало кто из его сверстников смог бы устоять от соблазнов, которые открывает перед ними такая популярность. Не стал исключением и наш герой.

Когда он впервые перешагнул порог команды «Торпедо», на нем был старенький ватник, а в руке деревянный чемодан. К 1957 году он получил от команды отдельную квартиру в новом доме на Автозаводской улице, стал прилично зарабатывать, женился (в этом браке у него родилась дочь). Одевался Стрельцов стильно, на голове соорудил модный кок. В общем, пижонил. Футболисты в те годы считались популярными личностями, многие из них были вхожи в артистическую богему. По словам самого Стрельцова, его никогда не тянуло в эту компанию, хотя со многими популярными артистами он был знаком (например, с Петром Алейниковым, Владимиром Земляникиным, Анатолием Папановым и др.).

Нарушения режима или пьянки у Стрельцова в те годы случались, причем в период с апреля 1957 по январь 1958 года он несколько раз задерживался милицией за хулиганство на улице. Вот краткий перечень «подвигов» молодого футболиста:

14 апреля 1957 года Стрельцов учинил драку во Дворце культуры завода имени Лихачева. Когда его попытались утихомирить, то он еще более распоясался, ругался и кричал, что стоит ему только позвонить директору завода Крылову…

В ночь с 8 на 9 ноября того же года Стрельцов напился и стал ломиться в дверь семьи Спицыных по адресу Крутицкий вал, дом № 15. Испуганные соседи по телефону вызвали милицию, и дебошира увезли в 93-е отделение милиции. Но и там он не успокоился: всю дорогу ругался и грозился пожаловаться куда следует.

Самое удивительное, что обо всех этих проступках футболиста знали руководители команды «Торпедо», однако серьезных мер в отношении провинившегося не принимали. Почему? Здесь два объяснения: или боялись его нервной реакции на это, или просто потворствовали восходящей звезде. Его прощали даже тогда, когда он чуть ли не срывал запланированные футбольные матчи. В конце ноября 1957 года он вместе с Валентином Ивановым опоздали на поезд Москва – Берлин, и сборная команда СССР без них уехала на отборочную игру с командой Польши (тогда решалось, кто из них поедет на чемпионат мира в Швецию). Начальник управления футбола Всесоюзного комитета по физической культуре и спорту Валентин Антипенок бросился звонить в «Скорую помощь», думая, что оба футболиста угодили в аварию. Как вдруг Стрельцов и Иванов объявились в вокзальных дверях. Правда, вид у обоих был достаточно помятый. Было видно, что день накануне они провели отнюдь не в библиотеке. Однако устраивать «разбор полетов» не было времени, и Антипенок снарядил погоню: усадил футболистов в машину и приказал водителю догонять поезд.

Через полтора часа бешеной гонки автомобиль обогнал-таки поезд у города Можайска. Но на вокзале вдруг выяснилось, что состав там не останавливается. И как Антипенок ни уговаривал начальника вокзала, тот нарушать график наотрез отказался, что было вполне объяснимо, – за такие «шалости» в те годы можно было враз в тюрьму угодить. Тогда Антипенок напрямую звонит в Министерство путей сообщения и выходит на одного из заместителей министра, который был ярым футбольным фанатом. Узнав, что в его помощи нуждается национальная сборная, он отдает распоряжение начальнику состава притормозить движение поезда у вокзала. В итоге Стрельцов и Иванов догоняют-таки свою команду. После этого происшествия оба провинившихся чувствовали себя виноватыми перед командой и горели желанием на поле загладить свою вину. И им это удалось. Стрельцов, например, несмотря на травму ноги, умудрился сделать голевую передачу и забить один гол. Благодаря этому наши тогда и победили.

Все вышеперечисленные проступки не делали чести спортсмену, однако в какой-то мере были объяснимы: «звездная» болезнь для девятнадцатилетнего парня – дело обычное. Выросший без отца, Стрельцов так и не сумел найти достойную замену ему – старшего товарища, который своим авторитетом сумел бы остановить его от скатывания в пропасть.

Между тем в начале 1958 года Стрельцов опять угодил в эпицентр громкого скандала. В воскресенье 26 января в состоянии алкогольного опьянения он учинил новую драку: возле станции метро «Динамо» подрался с неким гражданином Ивановым. Его вновь схватила милиция, и он опять оказал ей сопротивление. За это он был привлечен к ответственности по Указу от 19 декабря 1956 года «Об ответственности за мелкое хулиганство» и получил наказание в виде трех суток содержания под стражей. Этот инцидент стал поводом к широкомасштабной атаке на Стрельцова в СМИ. Говорят, руку к этому приложили недоброжелатели «Торпедо» из других именитых клубов, которым Стрельцов своими «художествами» здорово помог. Когда-то эти люди предлагали Стрельцову перейти в их клубы, а он послал ходоков куда подальше. Вот они и припомнили молодой звезде этот отказ. Заручившись поддержкой на самом «верху» (у этих команд кураторы всегда были весьма влиятельные), они дали отмашку долбануть по молодой звезде со страниц печати.

2 февраля 1958 года в «Комсомольской правде» была опубликована большая статья популярного фельетониста Семена Нариньяни «Звездная болезнь», в которой тот тяжелым катком прошелся по Стрельцову, вспомнив зараз если не все, то многие из его прошлых прегрешений. В частности, свою статью Нариньяни начал с ноябрьского инцидента, когда Стрельцов и Иванов опоздали к поезду, который уезжал на игру с поляками. Далее фельетонист писал следующее:

«Эдуарду Стрельцову всего двадцать лет, а он ходит уже в „неисправимых“. Не с пеленок же Эдик такой плохой? Нет, не с пеленок. Он не курил, не пил. Краснел, если тренер делал ему замечание. И вдруг все переменилось. Эдик курит, пьет, дебоширит. Милый мальчик зазнался. Уже не тренер „Торпедо“ дает ему указания, а он понукает тренера. Кто в этом виноват? В первую очередь сам тренер. Тренер не только технорук команды – он воспитатель. Ну а какой же Маслов воспитатель, если он боится сделать Стрельцову замечание.

– Помилуй боже, разве можно. Стрельцов и Иванов – наши звезды!

И какой только умник внедрил эту голливудскую терминологию в наш спортивный лексикон!

Ну а раз Стрельцов звезда, то с него начинают сдувать пылинки. И делает это не только тренер Маслов, но и всякие меценатствующие лица с автомобильного завода имени Лихачева. Команда возвращается из очередной поездки. Все игроки едут с вокзала в автобусе, а Стрельцову и Иванову подают «ЗИЛы». Что это, как не развращение нравов?

Портят мальчишек, однако, не только высокоответственные меценаты. Три месяца назад Стрельцов попал в больницу. Его пришла навестить мать. И мать принесла сыну не фрукты, не книги, а бутылку водки.

Врачи отобрали у мамы бутылку:

– Не портьте парня. Пристрастится Эдик к водке – сами плакать будете.

А мать, вместо того чтобы прислушаться к словам врачей, шепнула сыну:

– Спусти бинт в окошко, я тебе с улицы подарок пришлю.

И прислала: вместо одной бутылки – две. А на Эдика водка действует одуряюще. Выпита всего стопка, и перед нами уже не милый, славный парень, а драчун и забияка. Вот и на этот раз попробовал Эдик маминого подарочка и начал куролесить. Врачи, больные хотят его угомонить, а он на них с кулаками:

– Не мешайте моему куражу!..

От легких наград наступает быстрое пресыщение.

– Я всего уже достиг, все испытал, изведал. Я ел даже салат за 87 рублей 50 копеек.

И вот такой пресыщенный вниманием молодой человек начинает забываться. Ему уже наплевать на честь спортивного общества, наплевать на товарищей. Он уже любит не спорт, а себя в спорте. Он выступает в соревнованиях не как член родной команды, а как знатный гастролер на бедной провинциальной сцене. Товарищи стараются, потеют, выкатывают ему мячи, а он кокетничает. Один раз ударит, а три пропустит мимо.

– Мне можно. Я звезда…

Тлетворное влияние «звездной» болезни коснулось не только Стрельцова и Иванова. Спросите спартаковцев, почему они провели прошлый сезон ниже своих возможностей, и футболисты скажут вам прямо:

– Кроме неполадок в защитных линиях, в этом немалую роль сыграли Исаев и Татушин.

Эти два молодых спортсмена тоже почувствовали признаки пресыщения. Они тоже, оказывается, уже отведали свою порцию салата за 87 рублей 50 копеек…

В прошлое воскресенье (26 января. – Ф. Р.) какие-то новоявленные купчики не то из «Скупки», не то из ларька «Пиво-воды» решили устроить пирушку и пригласили в качестве почетного гостя Стрельцова. Футбольная звезда должна была заменить за столом традиционного свадебного генерала. И хотя никто из приглашавших не был знаком Стрельцову, он принял приглашение, выпил, поскандалил и закончил вечер в милиции.

Терпение игроков сборной команды лопнуло, и они собрались позавчера для того, чтобы начистоту поговорить со своим центральным нападающим. Возмущение спортсменов было всеобщим. Футболисты вынесли единодушное решение – вывести Стрельцова из состава сборной команды и просить Всесоюзный комитет снять с него звание заслуженного мастера спорта. И была у игроков сборной еще и вторая просьба, так сказать неофициальная, и уже не к Всесоюзному комитету, а к нам, фельетонистам: рассказать в газете, в профилактических целях, о людях, зараженных микробом «звездной болезни». И вот, внимая этой просьбе, мы взялись за перо…

Вы спросите, что же это – конец, закат центра нападения?

Все зависит от самого «центра». Товарищи оставили ему возможность для исправления. Они сказали Стрельцову:

– Начни-ка, друг Эдик, все сначала. Поиграй в клубной команде. Наведи порядок в своем быту, в своей семье. Докажи, что ты серьезно осознал свои проступки не на словах, а на деле, и, может быть, мы снова поставим тебя центром нападения в сборной. Но поставим не сегодняшнего Стрельцова – дебошира и зазнайку, а того молодого – чистого, честного, скромного».

На момент выхода статьи «Звездная болезнь» Стрельцова в Москве не было – он был в Сочи. Однако статью он, естественно, читал и воспринял ее крайне болезненно. Даже прислал в редакцию письмо, где просил не судить его слишком строго и обещал исправиться. Но, увы, хватило его ненадолго. Минуло всего пять месяцев с момента выхода статьи, как Стрельцов оказался в эпицентре еще более громкого скандала.

28 мая он, возвращенный в ряды сборной команды страны, должен был выехать на чемпионат мира в Швецию. Однако за три дня до отъезда Стрельцов в компании своих товарищей по сборной едет отдыхать на одну из подмосковных дач и там совершает насилие над девушкой. Потом будут много говорить о том, что никакого насилия не было, что вся эта история была кем-то умело подстроена, но факт остается фактом: девушка, с которой Стрельцов провел ночь, обвинила его в изнасиловании и потребовала привлечь к ответственности. Недруги Стрельцова снова торжествовали: не воспользоваться таким подарком было с их стороны просто неразумно.

22 июня в той же «Комсомольской правде» была опубликована еще одна разгромная статья про Стрельцова. Она называлась «Еще раз о „звездной болезни“ и принадлежала перу журналистов Николая Фомичева и Ильи Шатуновского. Поскольку в те дни Стрельцов уже сидел в СИЗО и ждал суда над собой, церемониться с ним было необязательно. Вот с ним и не церемонились. Цитирую:

«Человек-то Стрельцов был серый, недалекий. Его некомпетентность в самых примитивных вопросах вызывала изумление и улыбки у товарищей по команде. Он искренне считал, что Сочи находится на берегу Каспийского моря, а вода в море соленая оттого, что в ней плавает селедка.

Чему тут особенно удивляться: за все время пребывания в команде он окончил лишь одно учебное заведение – курсы шоферов, да и то по необходимости: меценаты помогли приобрести «Победу»…

В январе этого года «выдающийся», «исключительный» опять соприкоснулся с органами власти по той простой причине, что, напившись пьяным, он никак не мог попасть в метро. Центру нападения дежурный сделал от ворот поворот. Тогда центр набросился на первого подвернувшегося прохожего. В качестве оружия он использовал свое удостоверение заслуженного мастера спорта: именно этим документом он наносил прохожему удары по лицу.

Кончилось это, конечно, тем, что Стрельцов был препровожден в милицию. Но и здесь он продолжал драться и сквернословить. Словом, действия центра, как это было зафиксировано в протоколе, подпали под статьи Уголовного кодекса.

Но не успел Стрельцов оказаться в милиции, как в кабинете начальника отделения начал беспрерывно трезвонить телефон:

– Вы знаете, кого вы задержали? Это ведь Стрельцов, наш лучший футболист! Не делайте, ради бога, шуму!..

Толпа заступников устремляется в суд, не понимая того, что защищать-то надо советский футбол, а не пьяниц.

– Пожалейте Стрельцова. Ведь ему скоро играть.

Защитники Стрельцова наступают широким фронтом, они атакуют судью и в устной, и в письменной форме. Отношение в суд посылает Всесоюзный комитет по физкультуре и спорту: на суде в роли адвокатов выступают такие авторитетные в спорте люди, как М. Якушин. Цель у всех одна: выгородить хулигана…

Меценатствующий судья 1-го участка Ленинградского района пишет в приговоре: «Принимая во внимание, что он уезжает с командой, суд считает возможным применить к нему минимальную меру наказания». И Стрельцов получил всего лишь трое суток ареста.

Но выехать на игру с командой ему все-таки не удалось. Стрельцов по настоянию игроков сборной был выведен из сборной…

Фельетон «Звездная болезнь», опубликованный в нашей газете, меценатствующие руководители завода встретили с искренним негодованием. Тот же Фатеев (один из руководителей завода имени Лихачева. – Ф. Р.) запретил заводской многотиражке перепечатать фельетон, касающийся завода. Вскоре журнал «Спортивная жизнь России» поместил карикатуру на Стрельцова. Тут уже не выдержал председатель завкома Г. П. Софонов. Он позвонил в редакцию и выразил свое возмущение. Аргументация Софонова выглядела весьма странной. По его словам, печать мешает ему воспитывать «выдающегося» и «исключительного».

После выступления «Комсомольской правды» Стрельцов прислал с юга покаянное письмо в редакцию. На бумаге он признавал свои ошибки…. а на деле, оказывается, продолжал безобразничать. Стрельцов участвовал в попойке в Сочи, вслед за этим напился в Кишиневе. Все это происходило на глазах у начальника команды Ястребова, тренера Маслова и одного из самых рьяных меценатов – заместителя председателя завкома Платова, путешествовавшего в роли наблюдателя вместе с командой по южным городам…

Стрельцов превращался в социально опасный элемент, а восторженные меценаты курили ему фимиам…

Мы спрашиваем у Софонова, с какой стати Стрельцов, имея двухкомнатную квартиру, получил новую. Разве молодым рабочим в двадцать лет автозавод дает отдельные квартиры?

– Ну что же сравнивать Стрельцова с рядовыми рабочими! – возмущается Софонов. – Стрельцов выдающаяся личность. Мы хотели помочь ему наладить нормальные отношения с женой.

Но Стрельцов выгнал жену с грудным ребенком на улицу, как только вселился в новую квартиру: ведь жена решительно протестовала против пьянства и дебоширства своего супруга.

– Ну выпивал Эдик, – говорит Софонов. – Что ж тут особенного?

После таких рассуждений председателя завкома нам становится еще понятнее, почему так трагически закатилась «футбольная звезда»…»

Суд над Стрельцовым состоялся в конце июля 1958 года в здании Московского областного суда. У большинства присутствовавших на нем в начале процесса была еще надежда на то, что правосудие будет снисходительным по отношению к восходящей звезде. Но это было заблуждением, поскольку «наверху» все уже было давно решено, на что указывала та волна в печати, которая поднялась в те дни. Как итог, 24 июля был оглашен приговор, где указывалось, что, согласно Указу от 4 января 1949 года «Об усилении уголовной ответственности за изнасилования», Э. А. Стрельцов осуждался на 12 лет лишения свободы. Когда этот приговор был оглашен, подсудимый в сердцах заявил: «Предлагали мне остаться во Франции, но я не захотел. А жаль!..» Сразу после приговора его первая жена подала на развод.

Стрельцов освободится в 1963 году. Причем на свободу выйдет уже другим человеком. Во всяком случае, отныне «звездных» закидонов за ним наблюдаться уже не будет. Стрельцов вновь женится, и в этом браке у него родится сын Игорь. Тогда же Стрельцов начнет играть за цеховую футбольную команду и за первую мужскую «Торпедо». В 1965 году он вернется в состав основного «Торпедо». Стоит отметить, что это будет беспрецедентный случай в истории отечественного футбола: еще никто из советских игроков не возвращался в большой футбол после шестилетнего перерыва. Стрельцову это удастся, более этого – его и в национальную сборную вновь станут приглашать. Так будет продолжаться до 1970 года, когда великий футболист навсегда повесит бутсы на гвоздь.

«Тузик в обмороке»

(Клавдия Шульженко)

Выдающаяся советская эстрадная певица Клавдия Шульженко, слава которой началась в конце 20-х, в 50-е годы продолжала оставаться на вершине эстрадного Олимпа. Она много гастролировала и записывала новые песни, которые тут же выходили на фирме грамзаписи и мгновенно разлетались по стране. Так, в 1952 году ее пластинка «Голубка» разошлась рекордным тиражом в 2 миллиона экземпляров. Год спустя Шульженко снялась в музыкальном фильме-ревю «Веселые звезды», в котором исполнила одну из самых любимых своих песен – «Молчание» И. Дунаевского и М. Матусовского.

Не стояла на месте и личная жизнь певицы. В 1955 году певица развелась с Владимиром Коралли (они прожили больше 20 лет) и два года спустя вышла замуж за человека, который был на 13 лет ее моложе – за 39-летнего Георгия Епифанова. Именно в это время с Шульженко и случился один из самых громких скандалов в ее творческой карьере. А виновником его стал… тибетский терьер певицы.

В тот день, когда Шульженко собиралась отправиться на концерт, пес внезапно выскочил в раскрытую дверь и умчался на улицу. И там немедленно угодил под колеса автомобиля. Принеся окровавленное животное домой, певица вызвала ветеринаров. Те осмотрели животное и констатировали, что дело серьезное и ситуация из разряда «фифти-фифти» – то ли выживет, то ли нет. Естественно, ни о каком концерте певица тогда и слышать не хотела, чтобы не оставлять песика одного. Поэтому она попросила своих знакомых оповестить дирекцию клуба имени Зуева об отмене концерта. Там же восприняли эту новость весьма болезненно, поскольку это уже был не первый скандал, связанный с Шульженко, – до этого она еще дважды срывала концерты. В итоге администрация клуба написала письмо в горком партии. И там приняли решение хорошенько «пропесочить» зазнавшуюся «звезду». Как итог 29 мая 1958 года «Московская правда» опубликовала на своих страницах фельетон Юрия Золотарева под весьма хлестким названием «Тузик в обмороке». Привожу его полностью:

«Тот, кто думает, что у администраторов легкая жизнь, глубоко ошибается. Достаточно сказать, что часы „пик“ для них наступают как раз тогда, когда вы, придя с работы, уже отдыхаете. Тысячи забот одновременно сваливаются на голову администраторов театра или клуба. Кому-то не хватило места. Кто-то, потрясая удостоверением, требует контрамарку для себя, дочки и тещи…

Но вот, наконец, все улажено, и администратор, опускаясь в кресло, облегченно вздыхает:

– Ф-фу! Наконец-то!

И в этот момент раздается телефонный звонок:

– Это клуб? Говорят из ВГКО (Всесоюзное гастрольно-концертное объединение. – Ф. Р.). Клавдия Ивановна Шульженко просила вам передать, что она не приедет.

У администратора от испуга округляются глаза:

– То есть как – не приедет? Концерт ведь давно объявлен, и билеты все проданы!

– Немедленно отмените концерт!

– Помилуйте, почему?

– Серьезное заболевание.

– У Клавдии Ивановны?

– Нет, у Тузика.

«Одно из двух, – думает бедняга-администратор, – или я переутомился, или меня разыгрывают».

Он трясет головой, щиплет себя за руку и жалобным голосом просит:

– Скажите, ради бога, толком: в чем дело?

– Я же вам объясняю. У Клавдии Ивановны захворала собака. Всю ночь певица рыдала над ней. И теперь не в голосе. (Как видим, в фельетоне ничего не говорится о подлинной подоплеке событий: о том, что собака попала под машину и умерла. – Ф. Р.)

Администратор хочет что-то крикнуть в трубку, но чувствует, что и он – не в голосе.

– Собачья жизнь, – бормочет он и, отчаянно размахивая руками, бросается разыскивать клубное начальство.

Битый час администратор, заместитель директора и директор хором уговаривают Шульженко:

– Не подведите нас. Вашими афишами оклеены все стены клуба. Народ ждет. Народ хочет слушать песни любви…

Но Клавдия Ивановна непреклонна:

– И не просите. Прежде всего – любовь к Тузику. А у него катастрофически поднимается температура. Я боюсь, что не переживу этого…

В доме у Шульженко – переполох. Больного пса поят валерьянкой и кладут ему на брюхо компрессы. Но еще больший переполох в клубе. Как быть? Повесить объявление: «В связи с болезнью собаки Шульженко концерт отменяется»? Даже самый плохой конферансье не решился бы так плоско острить.

В последний момент выручает кино. И вот зрители, вместо того чтобы слушать новые эстрадные песни, смотрят старую картину о цирке «Борец и клоун» (фильм, кстати, не старый – вышел меньше года назад. – Ф. Р.). И как раз в этой картине рассказывается о том, как артист Дуров, у которого умирает сын, поборов себя, выходит на арену и смешит публику.

Конечно, сейчас не то время. Но ведь и ситуация совсем не «дуровская». Случись у Шульженко что-нибудь серьезное, тогда другой разговор. Но – Тузик?

– Да-да, Тузик, – твердила Клавдия Ивановна по телефону. – Собака – друг человека!

Правильно – друг. Мы не меньше Шульженко любим четвероногих. Но ведь и артист должен быть настоящим другом тех, перед кем выступает…

Понимает ли Шульженко свою ответственность перед зрителем? Видимо, нет. Иначе чем объяснить ее поведение?

В этом клубе она срывает за последнее время третий концерт. Может быть, клубу просто не везет? Мы позвонили в другой, и нам ответили:

– Только в апреле Шульженко сорвала у нас два концерта.

– Почему?

– Капризы. То у нее плохое настроение, то ей нездоровится…

И вот теперь нездоровится уже не Клавдии Ивановне, а ее собаке.

– Клавдия Ивановна, приезжайте!

– Не могу. Тузик в обмороке.

Шульженко недаром носит звание заслуженной артистки. Она, действительно, популярна в народе, перед ней гостеприимно распахиваются двери клубов и концертных залов. Как поется в песне:

Для нашей Челиты
все двери открыты…

Но эти двери в один прекрасный день могут и захлопнуться, если Шульженко свое появление на сцене будет ставить в зависимость от состояния здоровья незабвенного Тузика».

Как же отреагировала на эту публикацию великая певица? Естественно, она жутко расстроилась, причем огорчение было двойным – ее песик так и не выжил. О состоянии певицы в те дни рассказывает ее биограф В. Хотулев:

«Как ни скрывали от Шульженко появление фельетона, нашлись доброхоты, сообщившие ей „прискорбную весть“. Вскоре из командировки примчался Епифанов (возлюбленный певицы. – Ф. Р.). Шульженко лежала в постели и не могла говорить. Врачи обнаружили у нее несмыкание связок, возникшее на нервной почве. Два месяца она вообще молчала. Потом стала говорить малыми дозами, и то шепотом…

В течение года Шульженко не выходила на эстраду. Одно время она решила – с концертами покончено раз и навсегда. И если бы не Епифанов, очевидно, так бы и произошло. Он оказался прекрасным, надежным другом, помощником. Благодаря ему Шульженко медленно приходила в себя после майского потрясения.

…Спустя много лет, уже в начале семидесятых, в квартире Шульженко раздался телефонный звонок. Трубку сняла Клавдия Ивановна. Мужчина стал сбивчиво говорить, что он страшно виноват перед ней, что хочет прийти и объясниться. Шульженко согласилась его принять. Это был уже пожилой человек, фельетонист Золотарев. Он пришел с огромным букетом роз и с порога встал перед Шульженко на колени. Он сказал, что только после того, как погибла его собака, он понял, что произошло с Клавдией Ивановной в тот злополучный майский день 58-го года. Шульженко, как и всегда, была милостива и великодушна…»

Стиляги-3

В 1958 году исполнилось почти десять лет, как советская печать официально упомянула на своих страницах про такое явление, как стиляги («Крокодил», 1949, № 7). Потом про них писали многие советские издания, однако несмотря на все старания прессы, искоренить это явление так и не удалось. Более того, после Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, который проходил в Москве летом 1957 года, ряды стиляг стали стремительно расти. В итоге в следующем году против них началась новая массированная атака. Особенно много публикаций на эту тему было в главной молодежной газете страны «Комсомольской правде».

Началось все 9 июля 1958 года, когда была напечатана большая статья «Отступник – так он называется», принадлежащая перу Н. Александровой и Л. Почивалова. В нем стиляги разоблачались по полной программе, а гвоздем публикации было письмо одного из них, которое каким-то неведомым путем попало в руки журналистов. Его автор – некий Вячеслав Воломенко, уже два года живущий в Москве, – отправил его в Магадан своему другу, но письмо не нашло адресата и вернулось обратно в столицу. На почте его распечатали, после чего, видимо, решили отправить в газету. Вот его текст с небольшими сокращениями:

«Серж, привет!

Как я уже тебе писал, я завалился в Авиационном. Потом работал 4 месяца, сейчас не работаю и не учусь. Сижу дома, готовлюсь к экзаменам. Думаю еще раз попробовать поступить. Занимаюсь только днем. Ну а вечером… Серж! У меня нет слов, чтобы в письме все описать. (Приедешь, сам все увидишь.) У нас здесь подобралась компания – четыре человека и четыре чувихи. На нашем жаргоне – значит девочки. Мы придерживаемся свободы морали. Девиз: «Спешите жить!» Никаких политических целей мы не преследуем, но чисто моральные. А именно: у нас каждый развлекается, как хочет: хочет – утопает в вине, хочет – безумствует в рок-н-ролле, хочет – предается любовным наслаждениям. Если ты будешь in Moskou, то вместе со мной узнаешь жизнь в самых тонких ее формах.

Серж! В письме очень трудно все описать, особенно языком литературным, я привык к дикому жаргону.

Но все это детали. Если хочешь, то о модах. Сейчас жарко, в моде ковбойки навыпуск и так называемые рекламные рубашки. Пестрые галстуки отошли в предание, их носят только деревенские. В большой моде узконосые штиблеты, у меня есть английские, замшевые, дико остроносые, но думаю продать, так как туго с башлями (деньгами). В моде короткие пальто и плащи. Из лабы (музыки) – это рокки (рок-н-ролл), и как танец он тоже в моде кой у кого. Многие вещи заграничные из нейлона – от шуб для леди до плащей и рубашек, но они дороги. В августе, говорят, будет панамериканская выставка, тогда сделаем колоссальный бизнес. (Может быть, будем делать вместе?) Очень много иностранцев, очень легко достать что-либо у них, так как они нуждаются в русской валюте. Вся Москва пьет только чешское и немецкое пиво. «Шестигранник» (танцплощадка в Парке культуры и отдыха имени Горького. – Ф. Р.) давно открыт. Я уже был там несколько раз. Надо завязывать знакомства. Ну, Серж, всего не опишешь. Да и жидкость в ручке кончилась…

Приезжай, Серж. Найдем тебе фирменную девочку, научим лабать рок, станешь человеком, приезжай».

Далее авторы статьи комментировали это послание следующим образом:

«Письмо неплохо приоткрывает душу под модной „рекламной“ рубашкой. Разве в письме Воломенко есть что-либо по-настоящему достойное советского молодого человека? Человека знаний? Человека труда? Богатых и ярких чувств? Стремлений? Наследника человеческой культуры? Так и представляешь себе этого типа кривляющимся в рок-н-ролле, пьяно развалившимся за ресторанным столиком, униженно выстаивающим где-то около гостиницы, чтобы сделать свой „бизнес“ с непривередливым приезжим бизнесменом…»

До конца 1958 года в «Комсомолке» появилось еще несколько разоблачительных статей против стиляг. Так, 5 октября это была публикация «Какой ширины шить брюки?», 8 октября – «Когда под ногами горит земля». В последней статье рассказывалось о нешуточных страстях, разгоревшихся вокруг стиляг в городе Виннице. Там правоохранительными органами была разоблачена целая организация стиляг, в штаб-квартире которых были найдены крамольные вещи: порножурналы, холодное оружие.

Между тем и другие средства массовой информации Советского Союза не жалели стиляг. В популярном журнале «Юность» тоже появилось несколько публикаций на эту тему. В одной из них приводилось письмо 16-летнего жителя Сочи, в котором тот сообщал: «Я презираю стиляг, ибо в большинстве своем это пустые и легкомысленные люди, которые за неимением других средств выделиться, таких, как наличие глубокого ума, целеустремленность, веселый характер и пр., нашли выход в одежде…»

И все же, как ни старалась печать, однако стиляги в Советском Союзе не переводились, более того – их становилось больше. Из ныне известных людей в их рядах в те годы (конец 50-х) побывали: Василий Аксенов, Михаил Козаков, Андрей Тарковский. О последнем вспоминает его сестра Марина:

«Андрей был стилягой, как сказал один из его одноклассников, первого набора: увлекался джазом, который был запрещен в Советском Союзе, соответственно одевался. Это был, конечно, в какой-то мере протест против серости, однообразия – в одежде, мышлении и т. д. Были группы молодежи, которые дружили и одинаково одевались, носили одинаковые прически, слушали одинаковый джаз… Это было опасно. Стиляг ловили, сажали в кутузку, разрезали узкие брюки…»

Как уже писалось выше, в наши дни стиляги стали полновластными хозяевами жизни. Они «гламурят» на всех модных тусовках, их жизнь описывают практически все печатные СМИ, от которых не отстает и телевидение. Там у нынешних стиляг есть свои полпреды вроде Ксюши Собчак и Сергея Зверева. А людей знаний и труда сегодня почти никто не пиарит, поскольку не ради них Борис Ельцин забирался в 91-м на танк и провозглашал «демократию».

Бюрократы против Гайдая

(«Жених с того света»)

Свою карьеру на ниве кинокомедии легендарный кинорежиссер Леонид Гайдай начинал со скандала. Причем скандал был таким грандиозным, что едва не стоил Гайдаю карьеры. Дело было так.

После того, как в 1956 году Гайдай снял свой дебютный фильм «Долгий путь» (вместе с В. Невзоровым), на него обратил внимание мэтр советского кинематографа Михаил Ромм. Несмотря на то что дебют Гайдая не имел никакого отношения к комедии, Михаил Ильич разглядел в начинающем режиссере талант комедиографа и посоветовал ему работать в веселом жанре. В те годы Ромму разрешили создать на «Мосфильме» собственную мастерскую, и он предложил Гайдаю снять в ней свою первую комедию. Это был «Жених с того света», где в главных ролях снялись Ростислав Плятт и Георгий Вицин.

Сюжет фильма был такой: руководитель некоего учреждения под названием КУКУ Петухов (Плятт) уходит в отпуск, оставляя своим заместителем Фикусова (Вицин). Однако по дороге на отдых у Петухова вор-карманник крадет бумажник с документами, после чего погибает под колесами автомобиля. Естественно, найдя при нем документы, удостоверяющие личность, все думают, что погиб именно Петухов. В КУКУ готовятся грандиозные похороны «руководителя». В разгар их подготовки в учреждении объявляется живой и невредимый Петухов. Но Фикусов, следуя заповедям своего начальника-бюрократа, требует доказать, что выдающий себя за Петухова человек на самом деле Петухов. И тот вынужден отправиться в путь по инстанциям в целях получения оных документов.

Фильм получился остро сатирическим, едко и зло высмеивающим бюрократов. Но именно эта сатира и не понравилась министру культуры Н. Михайлову. Вызвав к себе Ромма, он с нескрываемым раздражением заявил: «Теперь-то мы знаем, чем вы занимаетесь в своей мастерской!» После этого рандеву фильм приказали сократить вдвое, и Гайдай, чуть ли не рыдая, взял в руки ножницы. В итоге полуторачасовой фильм «похудел» ровно на половину. Мастерскую Ромма закрыли, и Михаил Ильич какое-то время вообще перестал появляться на «Мосфильме».

«Жених с того света» вышел на экраны страны в июле 58-го, но начальство распорядилось сделать всего 20 копий картины, поэтому увидело ее ограниченное число зрителей. Все это не могло не сказаться на здоровье самого режиссера. По словам киноведа И. Фролова: «Я тогда встретил Леню совершенно измотанного и больного. И без того длинный и тощий, он высох еще больше. Одежда болталась, как на жерди. Жаловался на приступы боли в желудке. Открылась язва. Надо было лечиться. И Гайдай решил поехать на минеральные воды. На прощанье заявил: „За комедию больше не возьмусь“.

И действительно, в 1959 году он взялся за постановку фильма «Трижды воскресший», который рассказывал… о судьбе волжского буксира «Орленок». Фильму суждено будет с треском провалиться, несмотря на то что в главной роли в нем снялась первая красавица экрана тех лет Алла Ларионова. К счастью, в начале 60-х Гайдай все-таки вернулся в комедийный жанр, и один за другим снял сразу несколько кинокомедий, которым суждено будет войти в сокровищницу отечественного кинематографа.

Люся, стоп!

(Людмила Гурченко)

В конце 50-х одной из самых популярных молодых актрис советского кинематографа была Людмила Гурченко. Но так вышло, что эта слава кое-кому оказалась не по душе. Как итог начинающую актрису буквально замордовали в центральной прессе. Много лет спустя она сама открыла почитателям своего таланта истинную причину тогдашней своей опалы. Рассказала же Гурченко следующее:

«Пятьдесят седьмой год. Международный фестиваль молодежи. Многих молодых людей из театральных вузов тогда вербовали для работы с приезжими иностранцами. Я на это не пошла, и меня просто уничтожили… Господи, да в этих „левых“ концертах участвовало столько людей, таких известных! Но сосредоточились на мне. Я долго не могла понять причин, связать это с тем отказом. Когда вырастешь в святом семействе в Харькове, трудно понять такие вещи, с которыми потом соприкасаешься…».

Так вышло, что главным рупором антигурченковской кампании стала «Комсомольская правда», которая дважды за короткий срок выступила против актрисы. Так, 27 июля 1958 года там была помещена статья молодой журналистки Ольги Кучкиной (в наши дни она работает в той же газете и считается мэтром журналистики), которая не оставила камня на камне от игры актрисы в фильме «Девушка с гитарой»:

«Если фильм „Девушка с гитарой“ пройдет в общем незаметно для творческих биографий М. Жарова, Ф. Раневской и других маститых артистов, не принеся им ни особого вреда, ни пользы (кроме разве некоторой доли сожаления и неловкости), то для начинающей актрисы Л. Гурченко, исполняющей роль главной героини, картина явится опасным поворотом на ее артистическом пути. В своем первом фильме „Карнавальная ночь“ благодаря удачному сценарному материалу и хорошей работе режиссера Гурченко сумела создать образ живого и веселого организатора клубной самодеятельности Лены. В новом же фильме нет и намека на какой-то своеобразный характер…

Кокетничанье перед объективом киноаппарата, красивые позы, словом, отсутствие серьезной работы над образом – это очень опасная дорожка в искусстве, она легко может привести к тому «легкому жанру» в дурном смысле этого слова, что расположен около искусства…»

На свою беду, Гурченко не придала значения этой публикации. И продолжила свой путь по «опасной дорожке» – параллельно со съемками выступая с концертами по стране. Многие из этих концертов относились к категории «левых», и деньги, которые Гурченко за них получала в конвертах, не считались официальной зарплатой. Отказаться же от них актриса не могла, так как стипендию в институте не получала, концертной ставки пока не имела и денег от родителей получала ровно столько, чтобы заплатить за квартиру. Поэтому, как она сама пишет: «Если учесть, что такие бесставочники, как я, оплачиваются месяца через два после выступления, а голубой конверт вручается тут же, после концерта, то меня тогда эти два десятка голубых конвертов здорово поддержали».

Короче, актриса сама дала повод к очередной атаке со стороны своих недругов. И вот уже спустя несколько месяцев после первого выпада в той же «Комсомолке» публикуется второй – уже куда более серьезный. Это был фельетон Бориса Панкина и Ильи Шатуновского под броским названием «Чечетка налево», одной из героинь которого была Гурченко (кроме нее, под «раздачу» угодили и другие звезды отечественного кино: Сергей Мартинсон, Михаил Кузнецов, Константин Сорокин). Приведу лишь отрывок из этой статьи, где речь идет о нашей героине:

«Еще год назад комсомольцы Института кинематографии предупреждали увлекшуюся легкими заработками Людмилу Гурченко. Ее партнеров наказали тогда очень строго, с Людмилой же обошлись мягко: все-таки талантливая, снималась в главной роли, неудобно как-то. Снисходительность товарищей не пошла молодой актрисе впрок. Для виду покаявшись, она вскоре снова отправилась в очередные вояжи. Концерт в клубе шпульно-катушечной фабрики… Концерт в Апрелевке. Концерт в Дубне… И в помине нет уже у начинающей двадцатидвухлетней артистки робости перед зрителем, того душевного трепета, который переживает каждый настоящий художник, вынося на суд зрителей свое творчество.

Какое уж тут творчество! Людмила снова и снова рассказывает эпизоды из своей биографии, а так как говорить-то ей, собственно, пока не о чем и сделано ею еще очень мало, она дополняет этот рассказ исполнением все тех же песенок из кинофильма «Карнавальная ночь».

Смысл ее выступлений, по существу, сводится лишь к следующему: «Вот она я… Ну да, та самая, которая в „Карнавальной ночи“… Помните?»

Увлекшись этим странным видом искусства, Людмила Гурченко словно и не замечает, что устраивают ей эти концерты, возят из клуба в клуб, рекламируют и поднимают на щит проходимцы типа Левцова…

В погоне за наживой, выступая в сомнительном окружении, он (артист) только позорит свое имя. И особенно обидно за того молодого, способного артиста, чья слава исчисляется пока лишь какими-нибудь пятью минутами и которую так легко растерять, разменять на пустяки. Ему кажется, что, получив лишние пятьдесят рублей, он стал богаче. На самом же деле он только обокрал и себя, и свой талант. А этого ни за какие деньги не вернешь…»

Статья в «Комсомолке» была не последним «выстрелом» по Гурченко. Почти одновременно с ней в журнале «Советский экран» была помещена обидная карикатура на молодую актрису. Одним словом, после оглушительного успеха новоиспеченная «звезда» тут же испытала и оглушительный провал. Чтобы спрятаться от гнева своих недавних почитателей, Гурченко на время уехала из Москвы – сначала к родителям в Харьков, а оттуда – в Сочи. И какое-то время ее карьера в кинематографе оказалась «замороженной». А концертная деятельность и вовсе прекратилась. Ситуация «разморозится» только в начале 60-х.

Слава началась со скандала

(Александра Завьялова)

Слава пришла к этой актрисе в 1961 году, когда на экраны Советского Союза вышла мелодрама «Алешкина любовь». Завьялова играла там главную женскую роль – красавицу стрелочницу, вокруг которой и закручивается основная любовная интрига фильма. Однако за два года до начала съемок в этой картине Завьялова угодила в эпицентр громкого скандала, который мог навсегда похоронить ее как актрису. Связан же он был с таким явлением, как распределение.

Дело в том, что выпускников советских вузов после окончания учебы распределяли по различным предприятиям, причем отправить могли не только в центральные районы страны, но и далеко на периферию. И выпускник обязан был отработать там три года, после чего волен был распоряжаться своей судьбой по собственному усмотрению. В творческих вузах была та же система, которая таким образом позволяла, к примеру, периферийным театрам заполнять свободные вакансии в своем штате. Однако редкий студент творческого (или иного) вуза хотел уезжать в провинцию – все хотели остаться в центре, на худой конец поближе к нему. Поэтому для того, чтобы осуществить свою мечту, выпускники прибегали к различным ухищрениям: подключали личные связи, давали взятки (либо деньгами, либо ценными вещами) и т. д. А поскольку государство не было заинтересовано в подобном отлынивании, то оно систематически с ним боролось, в том числе и с помощью СМИ. Именно под «каток» подобной кампании и суждено было угодить Александре Завьяловой.

О перипетиях скандала с ее участием страна узнала из газеты «Комсомольская правда», которая 2 августа 1958 года поместила на своих страницах статью под названием «О милосердии, старинном Петербурге и актерской судьбе». Статью открывало письмо начальника Алтайского краевого управления культуры К. Владимирского. Цитирую:

«Недавно в Барнаул в Алтайский краевой драматический театр пришло вот такое письмо: «Пишет вам выпускница Ленинградского театрального института Завьялова А., которая назначена в ваш театр. Я обращаюсь к вашей помощи. Помогите мне строить мою судьбу. Ваша помощь будет в том, что вы откажетесь от меня. Мне будет тяжело у вас, неужели вам будет приятно от этого? Меня берут два ленинградских театра и Московская студия киноактера, и только из-за моей подписи при распределении ни один директор не берет на себя обязанности оформления. Мне не страшна периферия, т. к. я сама приехала из Тамбова. Но судьба мне диктует другое. Здесь, в старинном Петербурге, где еще в маленьких дольках оставлены традиции Савиной, Федотовой и др., только здесь я смогу найти свое призвание и иметь творческие возможности в достойной степени как для молодой, начинающей актрисы.

Если есть у вас душа, поймите меня и будьте милосердны. Отпустите меня. Напишите мне, чтобы я могла осуществить свою мечту. Прошу вас. Очень. Я буду ждать вашего ответа.

Искренне с уважением, А. Завьялова».

Вряд ли надо говорить, с каким чувством прочитали мы это письмо. Как бы тяжело ни было нам с кадрами, какие бы надежды ни возлагали мы на молодежь, – а кто в наших театрах не надеется на нее? – нам не надо таких, как Завьялова.

Мы могли бы, конечно, рассказать Завьяловой, какое оно, настоящее искусство, растолковать, что от таланта, от непрестанного совершенствования мастерства под руководством опытных товарищей по профессии зависит актерская «судьба», а не от того, где стоят театральные подмостки – в Ленинграде или на Алтае. Но просим сделать это вас, товарищи из редакции. Самим отвечать невмоготу: обидела А. Завьялова нас своим уважаемым по форме, а по существу пренебрежительным письмом».

Ответить Завьяловой редакция «Комсомолки» попросила заслуженного деятеля искусств РСФСР, главного режиссера Астраханского драматического театра имени С.М. Кирова М. Вахновского. Вот его ответ:

«…И вот, А. Завьялова, ваше письмо передо мной. Я взялся по просьбе газеты ответить вам не потому, что иначе, чем товарищи с Алтая, отнесся к вашему посланию. Признаться, оно и меня задело: ведь, с вашей точки зрения, я „провинциал“, а следовательно, далек от высокого искусства, от славных традиций великих мастеров русской сцены. Я взялся ответить вам потому, что вы молодой мой собрат по искусству, а в нашем театре считается долгом помочь младшим товарищам найти верный путь в искусстве.

Свое письмо вы заканчиваете словами: «Искренне с уважением». О том, что настоящего уважения нет ни капли в этом письме, ясно, думаю, не только мне, но и вам: вам жалко актеров «серой периферии», вам невыносимо при мысли, что и вы сами можете стать одним из таких актеров. Вы заранее оплакиваете свой «погубленный провинцией» талант. Что же касается искренности, то искренне вы признаетесь в одном: в своем удивительно узком, примитивном, а в отдельных вопросах и вовсе ошибочном представлении как о театральном мире областных театров страны, так и о театральных наших столицах…

Вы боитесь шири нашей страны. Все, кроме Ленинграда, представляется вам необъятной «периферией», где погибнет ваш талант (будем предполагать, что он у вас действительно есть). Вы и представления не имеете о том, какие просторы для творческого дерзания, для роста есть в областных театрах. Видно, эти театры представляются вам такими, какими были во времена, когда Ленинград был Петербургом, – затхлыми, рутинными, с закулисной возней и отсутствием подлинной свободы для творчества.

А время-то сейчас другое! Театры многих областных городов доказали, что они способны решать не менее сложные творческие задачи, чем театры Москвы и Ленинграда.

А знаете ли вы, что многие актеры и режиссеры, украшающие сейчас московские и ленинградские театры, пришли с периферии, выросли на ее сценах?

Вы, конечно, видели и, очевидно, разделяете общее признание огромного успеха артиста Смоктуновского в роли Мышкина в спектакле Ленинградского Большого драматического театра «Идиот». А ведь Смоктуновский в самом недалеком прошлом работал за многие тысячи километров от Ленинграда. Рождение его как актера произошло в заполярном городе Норильске, которого во времена Петербурга и в помине-то не было. А вот воспринял артист Норильского театра, и не в маленькой, а в большой степени, традиции русского театра и блистательно дебютировал в Ленинграде…

Сам я, товарищ Завьялова, родился и тридцать лет прожил в Москве. Здесь окончил режиссерский факультет, а поехал на периферию. Много лет работал на Урале, сейчас вот уже восемь лет – в Астраханском театре и от всего сердца говорю: я рад, что моя судьба сложилась так.

Мне очень хочется, чтобы вы поняли свою ошибку, и не с черного хода, а через парадную дверь вошли в свой первый театр. Мой вам совет: извинитесь перед алтайцами и поезжайте к ним. Поверьте мне, пройдут годы, и вы с благодарностью вспомните свой первый сезон.

А Ленинград от вас не уйдет. Если сейчас вас, неопытную, приглашают многие театры, то через несколько лет перед вами, творчески возмужавшей, широко откроются самые заветные двери, как перед пришедшей во МХАТ актрисой Казанского театра Андреевой, замечательно сыгравшей на прославленной сцене роль Анны Карениной».

Между тем одной публикацией эта история не завершилась. Спустя почти два месяца – 27 сентября – «Комсомолка» вновь вернулась к этой теме. Газета сообщила, что за это время в ее адрес пришло множество писем, и ни в одном из них не прозвучало даже намека в защиту Завьяловой. Несколько из этих посланий были опубликованы здесь же. Процитирую только одно из них – оно принадлежало перу актрисы театра Северного флота В. Ячменевой:

«Я окончила Ленинградский институт шесть лет назад с отличием. Работала на Дальнем Востоке в Комсомольске-на-Амуре. Сейчас в Заполярье, в театре Северного флота. И отнюдь не сетую на свою актерскую судьбу, а, наоборот, с удовольствием работаю там, где нужен в театре молодой актер, где дают ему полную возможность раскрыть свои творческие возможности. Вы не думайте, что мы тут брошены на произвол судьбы. Нет! Наши режиссеры очень много работают с молодежью, следят за ее развитием и направляют дарование в верное русло, отвечающее традициям русского театра.

А вы боитесь дальних городов нашей страны!»

Далее шел комментарий газеты, в котором сообщалось о том, как развивались события после публикации от 2 августа. Барнаульцы сообщили журналистам, что Завьялова приехала-таки в их город, чему они очень обрадовались. «Человек сам себя победил! – сообщали барнаульцы. – Театры уже укомплектованы, но мы непременно найдем возможность принять ее на барнаульскую сцену». Однако спустя несколько дней журналисты снова позвонили в Барнаул и услышали уже другие отзывы. Цитирую:

«Уехала обратно! Директору краевого драматического театра тов. Стрельцову Завьялова прямо сказала, что и не думает оставаться в Барнауле, что приехала за справкой об отсутствии места (тонкий расчет: прибыть с опозданием, когда театры уже сезон открыли и, естественно, полностью укомплектованы). Ждать места не хотела. В управлении дали ей желанную справку.

Так что, товарищ Коваленко (он написал письмо, где сообщил, что мечтает увидеть фамилию Завьяловой на афише Барнаульского театра. – Ф. Р.), не придется вам аплодировать успеху молодой барнаульской актрисы Завьяловой. Просто такого имени в афишах не будет. Может, попадется оно вам в программе московского или ленинградского театра, который, не обращая внимания ни на положение Министерства культуры о распределении на работу выпускников театральных вузов, ни на мнение общественности по поводу поступка Завьяловой, приоткроет ей дверь, ведущую через черный ход на сцену».

Несмотря на то что барнаульцы выдали Завьяловой соответствующую справку, в Ленинграде она так и не смогла остаться. Все театры, которые предлагали ей работать у себя, после газетной шумихи сочли за благо не связываться с молодой актрисой. И Завьяловой пришлось-таки отправляться на периферию – в Брестский драматический театр. Но пробыла она там недолго. В 1959 году ей посчастливилось произвести впечатление на мэтра советского кинематографа Александра Зархи (снял фильмы «Депутат Балтики», «Высота» и др.), и он пригласил ее на главную роль в свою картину «Люди на мосту». Причем первоначально на эту роль претендовала другая молодая актриса – Татьяна Доронина, но Зархи в итоге предпочел ей Завьялову.

Завьялова уехала из Бреста и три года прожила в Москве, в гостинице «Украина». За короткий период она умудрилась сняться еще в четырех фильмах: «Хлеб и розы», «Песня о Кольцове», «Ждите писем», «Алешкина любовь». Как итог: она стала одной из самых популярных молодых актрис советского кинематографа. В 1961 году ее фотография даже попала на страницы американского журнала «Лайф».

В том десятилетии Завьялова снимется еще в десятке картин разных жанров, но по-настоящему звездной роли среди них не окажется. И только спустя десять лет – в феврале 1972 года – такая роль к ней придет. Это будет роль Серафимы Клычковой – Пистимеи Морозовой в телесериале «Тени исчезают в полдень». К сожалению, этот фильм станет последним в послужном списке актрисы. С тех пор ее перестанут приглашать сниматься в кино, и на нее обрушатся все мыслимые и немыслимые беды. Впрочем, речь об этом еще пойдет впереди.

Матом по Хрущеву

(Иван Переверзев)

В 1958 году из-за скандала едва не закатилась звезда популярного киноактера Ивана Переверзева. Актера угораздило послать на три буквы ни много ни мало самого руководителя советского государства Никиту Хрущева. Дело было так.

В тот год Советский Союз с дружественным визитом посетил прогрессивный американский певец Поль Робсон. Хрущев тогда отдыхал в Крыму, и именно туда для знакомства с ним и привезли почетного гостя. Было это в двадцатых числах августа 1958 года. В те же дни в Крыму отдыхал и Иван Переверзев. Во время торжественного прибытия Робсона актер стоял в толпе встречающих и заметно выделялся от остальных своей крупной фигурой. Видимо, поэтому Робсон и обратил на него внимание. Узнав к тому же, что русского богатыря зовут Иван, певец и вовсе расчувствовался и с этого момента ни на шаг не отпускал от себя актера.

В тот же вечер в Ливадийском дворце советский руководитель устроил пышный прием в честь знатного гостя. Тусовка, как теперь говорят, собралась представительная: сплошь партийно-хозяйственная номенклатура и деятели культуры. Поль Робсон важно похаживал среди гостей, а рядом с ним и его новый друг – Иван Переверзев, уже хорошо выпивший.

Тем временем Хрущев, видя, что высокий американский гость все время крутится возле какого-то актеришки, а не с ним, видимо, взревновал. Поэтому он сделал первую попытку оттеснить Робсона от его нового приятеля, но последний оказался на удивление настырным – как только Хрущев к ним приблизился, он взял американца под руку и отвел в сторону. Через некоторое время Хрущев вновь попытался пойти на сближение, но актер и на этот раз оказался начеку, новый маневр – и советский руководитель опять остался с носом. Видимо, так могло продолжаться весь вечер, если бы количество выпитого алкоголя не сыграло с Переверзевым злую шутку. К тому времени он уже утратил ощущение реальности настолько, что, когда Хрущев в третий раз подошел к ним с твердым намерением отвоевать американского гостя, актер повернулся к руководителю партии и правительства и громко произнес:

– Пошел ты на…!

После этого в зале наступила гробовая тишина, которую первыми прервали охранники. Они подхватили невменяемого актера под руки и буквально вынесли его из дворца. К счастью, плохо владевший русским языком Поль Робсон так и не понял, куда именно послал его новоявленный приятель советского руководителя.

Как это ни странно, но этот случай практически не отразился на личной и творческой судьбе Переверзева. Хрущев был человеком с понятием и прекрасно знал, что может сделать с человеком лишняя рюмка водки. Поэтому никаких репрессий против актера так и не последовало. Более того, в 1962 году молодой режиссер Виктор Комиссаржевский пригласит его на главную роль в фильме «Знакомьтесь, Балуев!» по роману В. Кожевникова. В нем Иван Переверзев создаст образ руководителя крупной стройки, честного человека и принципиального коммуниста. Вся советская пресса будет писать об этом фильме в восторженных тонах (начиная от «Правды» и заканчивая «Советской Хакасией»). На Московском международном кинофестивале в 1963 году фильм будет удостоен одного из призов.

«Звезда» на «Волге»

(Марк Бернес)

После смерти Сталина многие советские звезды кино попали в сложную ситуацию – их практически перестали приглашать сниматься в кино. А если и приглашали, то крайне редко и чаще всего на роли второго плана. В эту кампанию суждено было угодить и Марку Бернесу. Правда, ему было легче, чем остальным его коллегам: помимо кино у него была еще одна ипостась – он выступал как певец на эстраде. И пользовался при этом не меньшим успехом, чем на экране. Однако в конце 50-х годов карьера Бернеса была поставлена под угрозу после громкого скандала, который стал достоянием самой широкой общественности.

17 сентября 1958 года в «Комсомольской правде» был опубликован фельетон А. Суконцева и И. Шатуновского «Звезда на „Волге“. Привожу его полностью.

«Пятилетний Вовка, крепко держась за мамину руку, возвращался из детского сада домой. Когда они переходили улицу, Вовка громко декламировал стихи, которые недавно выучил:

Свет зеленый впереди.
Не зевай, переходи!

И он с силой тянул маму за собой:

– Пошли скорее!

А на следующем перекрестке Вовка останавливался как вкопанный и говорил:

Загорелся красный свет.
Стой, прохожий, ходу нет!

И вдруг откуда-то вынырнула «Волга» и, несмотря на запрет, быстро пронеслась по улице. Люди шарахались от нее в стороны, машины резко тормозили.

– Наверное, этот дядя не учил стихотворения про три чудесных света, – сказал Вовка.

А дядя, сидевший за рулем «Волги», и в самом деле не только не учил этих стихов, но и никогда, видимо, не заглядывал в правила уличного движения. На полном ходу он прорвался сквозь толпу людей, перепугал прохожих, выходивших из трамвая.

Дальнейшие события разворачивались, как в захватывающем детективном романе. Инспектор ОРУД (отдел регулирования и управления движением. – Ф. Р.) старшина Борис Аксенов вышел навстречу машине и жезлом приказал нарушителю остановиться. «Волга» ЭЗ 08–88 объехала инспектора и прибавила скорость. Старшина дал свисток, другой, третий. Он сел в первую проходившую машину и помчался в погоню. На улице Богдана Хмельницкого (нынешняя Маросейка. – Ф. Р.) нарушитель остановился, чтобы высадить из машины свою спутницу. Здесь-то его и настиг старшина. Но владелец «Волги» с силой захлопнул дверцу и нажал на газ. Старшина успел схватиться за ручку. Десять метров тащила «Волга» за собой инспектора, а потом, овободившись от него, снова пустилась наутек.

В проезде Серова водитель остановился. Но не для того, чтобы подождать работника ОРУДа, а посадить в машину уже поджидавшую его там новую попутчицу. Едва она уселась рядом с водителем, как «Волга» тотчас рванулась вперед.

Но инспектору и в этот раз удалось догнать автохулигана. Открыв дверцу, Борис Аксенов вскочил на подножку и попытался выдернуть ключ зажигания. Но водитель оттолкнул его и прибавил скорость. Разогнав машину, он несколько раз и без видимой надобности нажимал на тормоза, явно намереваясь сбросить инспектора на мостовую. Между тем машина промчалась по площади Дзержинского, выехала на Неглинную… Трудно сказать, чем бы это могло кончиться, если бы на Петровке путь «Волге» не преградил стоящий транспорт. Старшина стал впереди машины, предлагая водителю выйти из кабины.

– Прочь с дороги, а не то задавлю, – крикнул хозяин автомобиля.

И тотчас же свою угрозу подкрепил действием: ударил Аксенова передним буфером…

На место происшествия спешили прохожие, возмущенные диким поступком владельца машины.

– Мама, да ведь этого дяденьку показывали по телевизору, – воскликнул уже знакомый нам Вовка, появившийся с мамой на том самом перекрестке, куда только что припетляла «Волга».

– Не болтай глупости, – назидательно сказала мама, – хулиганов по телевизору не показывают.

– Нет, показывали, – упрямо протянул Вовка, – он еще пел песню про старого друга, с которым они оба виноваты.

– Да это как пить дать, – вздохнула какая-то древняя старуха, – завсегда так. Напьются с дружками, а потом безобразничают. Оба и виноваты.

Между тем инспектор с помощью прохожих вынул, наконец, из салона упиравшегося водителя.

– Почему вы нарушили мою прогулку, – возмущенно заявил нарушитель порядка. – Я Марк Наумович!..

– Ну и что же? – сказал инспектор, отбирая права, и спокойно добавил: – Приедете объясняться в 13-е отделение ОРУДа, гражданин Бернес.

Собравшиеся возмутились еще больше. Послышались негодующие выкрики:

– Зазнался!

– Совесть совсем потерял!

Кинозвезда смекнул, что дело может кончиться плохо. Он помчался в ОРУД, принес извинения инспектору Аксенову и пожелал, чтобы на этом инцидент был исчерпан. Но вопреки ожиданиям Марка Наумовича водительских прав ему не вернули. Больше того, работники ОРУДа решили впредь не допускать Бернеса к рулю: слишком наглым, возмутительным, даже преступным было его поведение на улице.

– Ах, так! Моего извинения вам мало! – снова перешел к угрозам кинозвезда. – Вам же самим будет хуже. Я пойду к начальнику ГАИ, к самому министру…

Кинозвезда бушевал. Он требовал к себе уважительного отношения как к звезде первой величины. Марк Наумович претендовал на снисходительность в силу его особых заслуг перед советской кинематографией. Кроме того, он ссылался на свою пылкую любовь к автомобилизму. К кому же, как не к нему, владевшему уже шестью различными машинами, работники ОРУДа и ГАИ должны питать особо нежные чувства?

Но нам думается, что для кино– и иных «звезд» ни на московских, ни на ленинградских, ни на одесских перекрестках нет нужды изобретать какие-то особые, персональные светофоры. И совершать прогулки за рулем машины, подвергая опасности жизнь прохожих, не уважая наших порядков, непозволительно даже Марку Наумовичу Бернесу».

Вот такая разгромная статья появилась в одной из самых читабельных газет Советского Союза. Естественно, народ ее живо обсуждал и в большинстве своем осуждал возмутительное поведение знаменитого артиста. А чуть позже в народе стали распространяться слухи о подлинных мотивах появления этой статьи. Что же утверждала народная молва?

Поводом к появлению этой статьи стали причины личного порядка. Дескать, Бернес и главный редактор «Комсомолки» (он же зять Н. Хрущева) Алексей Аджубей увлеклись одной актрисой – Изольдой Извицкой (именно она была той самой попутчицей Бернеса, которая упоминалась в злополучной статье). И, чтобы убрать конкурента, Аджубей предпринял против него атаку со страниц подведомственного ему издания. Дополнительные козыри журналисту прибавило и то, что певец не угодил и самому Хрущеву.

Случилось это во время торжественного концерта в Лужниках, посвященного 40-летию ВЛКСМ, где Бернес должен был исполнить две песни. Эти концерты всегда были строго хронометрированы, артисты обязаны были точно держаться регламента и бисирования не допускать. Однако у Бернеса это не получилось. Едва он спел две свои песни, зал стал дружно аплодировать, требуя новых песен. Пауза затягивалась, и Бернес, чтобы разрядить обстановку, обратился к режиссеру: «Давайте я спою еще один куплет и сниму напряжение». Но режиссер категорически замахал руками – не положено. Между тем сидевший в правительственной ложе Хрущев расценил поступок певца по-своему: мол, зазнался Бернес, молодежь его просит, а он ломается.

После этого во влиятельной газете «Правда» появилась еще одна критическая статья в адрес Бернеса. Называлась она хлестко – «Искоренять пошлость в музыке» – и принадлежала перу композитора Георгия Свиридова. Тот обвинил Бернеса в подыгрывании дурным музыкальным вкусам, в пропаганде пошлого ресторанного пения.

Между тем сразу после появления статьи в «Комсомолке» на Бернеса было заведено уголовное дело. Но оно закончилось ничем. По одной из версий, за певца заступились «верхи» и спустили это дело на тормозах. По другой – в деле было слишком много нестыковок, чтобы суд счел его заслуживающим доверия. Например, ходили слухи, что на суде милиционер, который якобы бросился на капот бернесовской «Волги», все время путался в показаниях и даже не мог вспомнить, какого цвета была злополучная машина. Хотя эту путаницу можно объяснить по-разному: то ли страж порядка и вправду много насочинял, то ли его просто запугали до такой степени, что он все забыл и перепутал.

И все же этот скандал здорово испортил жизнь Бернесу. Его сразу перестали снимать в кино и приглашать выступать с концертами. Эта опала длилась три года. В сентябре 1961 года Бернес встретил женщину, которая стала его женой. Звали ее Лилия Бодрова. Вот что она вспоминает о тех днях:

«Когда я пришла к Марку, это было страшно: полная нищета. Хвост той истории все еще тянулся за ним. Были люди, которые действительно отвернулись от Марка, – их измену он переживал очень болезненно, но были и те, кто писал в прокуратуру в его защиту. Например, поэт Константин Ваншенкин. Прошло время, и однажды, случайно встретившись, Аджубей извинился перед Бернесом. Помню, он сказал: „Марк, прости за все, что я сделал…“ Думаю, это было искренне. Во всяком случае, Марк его извинения принял…»

Крамольный ВГИК

В конце 1958 года в эпицентре скандала оказалась «альма-матер» советских кинематографистов – ВГИК. Большую разгромную статью про него опубликовала «Комсомольская правда». Материал назывался «На пороге большого экрана» и принадлежал перу двух журналистов – В. Ганюшкина и И. Шатуновского. А поводом к «наезду» на Институт кинематографии стал инцидент, который случился на одной из студенческих вечеринок. Цитирую:

«В тот самый момент, когда подвыпившая компания собиралась встать из-за стола и приступить к танцам, один из молодых людей сообщил, что приготовлен сюрприз.

– Послушайте «капустник», – объявил он, включая магнитофон.

Оказывается, четверо участников вечеринки заранее сочинили и записали на магнитофонную ленту дурно пахнущие текстики. (Это была пародия на историко-революционную пьесу, где фигурировали Ленин, Сталин и другие большевики – герои октябрьского восстания 17-го года. – Ф. Р.)

– Пожалуй, это не слишком остроумно, – раздался чей-то голос, когда «капустник» был прослушан. – Запись лучше всего стереть…

Вот и все. Ни у одного из четырнадцати молодых людей, отмечавших на дому у студентки Наталии Вайсфельд (в писательском доме у метро «Аэропорт». – Ф. Р.) «день рождения IV курса сценарного факультета», не нашлось более резких и точных слов для определения того, что здесь произошло. Никого не возмутило, что четверо их однокурсников, гнусно кривляясь, оплевали все те высокие идеи, в которых клялись публично на комсомольских, студенческих собраниях.

Запись стерли и перешли к рок-н-роллу.

Но комсомольская организация Всесоюзного государственного института кинематографии, естественно, не могла пройти мимо этой мерзостной истории. (О том, каким образом во ВГИКе узнали об этой записи, в статье не говорится, но догадаться не трудно: среди четырнадцати участников той злополучной вечеринки нашелся стукач. – Ф. Р.) Студенты младших курсов – многие из них пришли в институт уже с производства – потребовали исключить из комсомола и вуза сочинителей «капустника» Владимира Валуцкого, Дмитрия Иванова, Владимира Трифонова, Дайю Смирнову (она прославилась как актриса, снявшись в роли возлюбленной Ивана Бровкина в популярной кинодилогии 50-х «Солдат Иван Бровкин» и «Иван Бровкин на целине». – Ф. Р.), организатора вечеринки Наталию Вайсфельд, а также Валерия Шорохова. Но у них нашлись и друзья-заступники. В дирекцию института поступали петиции в защиту Валуцкого, Трифонова, Иванова… Студент пятого курса Борис Андроникашвили (кстати, на тот момент он был мужем студентки того же ВГИКа Людмилы Гурченко. – Ф. Р.) уговаривал комсомольское собрание проявить снисходительность:

– Ребята пошутили, пусть шутка получилась не совсем уместной, допускаю, но кому какое дело до того, что кто-то где-то неудачно пошутил?

Дайя Смирнова вышла на трибуну, чтобы показать собранию железнодорожный билет.

– Я тороплюсь на съемку в Киев, – объявила она. – У меня нет времени. А вы уж тут решайте, как хотите.

Собрание решило исключить из комсомола Дайю Смирнову и Валерия Шорохова и просить дирекцию отчислить их из института.

«Защитникам» удалось отстоять Трифонова, Валуцкого, Иванова, Вайсфельд. Однако члены бюро Рижского райкома комсомола, внимательно разобравшись в этой истории, поставили все на свои места: людям, осмелившимся клеветать на советскую действительность, не место в комсомоле. Не могут быть сценаристами, не могут создавать произведения искусства, нужные нашему народу, лгуны и двурушники, у которых на языке одно, а в мыслях другое.

Шестеро молодых людей, которые всего через год готовились получить дипломы сценаристов и выйти в жизнь, были исключены из комсомола и отчислены из института. Между тем четыре года их всех считали во ВГИКе способными, талантливыми…

В райкоме комсомола, пытаясь оправдаться или хотя бы найти «смягчающие вину обстоятельства», Владимир Валуцкий распинался по поводу своей творческой биографии:

– Мое творческое лицо характеризуется следующими моментами… Надо разобрать все аспекты моего творчества… Детальный анализ моих произведений…

Члены бюро райкома недоумевали: откуда у этих молодых людей такой апломб, такая самоуверенность? Ведь пока их «творчество» ограничивается семинарскими, курсовыми работами, причем в этих работах «творческое лицо» Валуцкого, Трифонова и других выглядит в достаточной степени уродливо и дико!..

Формалистический подчас культ ремесла, который ощутим во ВГИКе, пренебрежение идейностью, содержанием – вот корни, обеспечившие пышное цветение на институтской ниве «творческих индивидуальностей» вроде Трифонова, Валуцкого, Смирновой и им подобных…

Комсомольская организация должна воспитывать будущих мастеров советского искусства в духе непримиримости ко всяческим проявлениям буржуазной идеологии, бороться с ее тлетворным влиянием. Не из западных ли боевиков, просмотром которых, опять же с точки зрения ремесла, так увлекаются некоторые студенты ВГИКа, перекочевывают в их работы «зеленые леопарды»? (Так назывался студенческий этюд Д. Смирновой. – Ф. Р.)

Пора, наконец, повысить ответственность преподавателей, мастеров за воспитание смены. В самом деле, может ли уделять достаточное внимание своим питомцам руководитель мастерской художественного фильма режиссер Г. М. Козинцев, который живет и работает в Ленинграде и лишь наездами бывает в Москве? Да и многие другие мастера, живущие в Москве, редко радуют ВГИК своим присутствием…

ВГИК должен готовить идейно закаленных, зрелых мастеров советского кино. Для этого у него есть все возможности».

Уже в наши дни тогдашний секретарь комитета ВЛКСМ ВГИКа Армен Медведев вспоминает следующее:

«Сергей Аполлинариевич Герасимов повел целую бригаду студентов, и меня в том числе, в „Комсомольскую правду“ объясняться в знаменитой Голубой гостиной. На этой беседе Герасимов говорил о славных традициях советского кино, которые претворяются, переплавляются и множатся во ВГИКе. Но почему-то его там критиковали наряду с другими мастерами за снисходительность и попустительство собственным студентам.

Я помню, тогда в зал вошел А. И. Аджубей (главный редактор «Комсомольской правды». – Ф. Р.) и меня поразил его какой-то стеклянный, равнодушный взгляд. Он посидел немножко, послушал и ушел. По-моему, никаких последствий нашего похода не было. Ни опровержений, ни других, более объективных, статей…»

Несмотря на громкий резонанс от этого скандала, он не поставит крест на судьбе его героев. Да, они были исключены из ВГИКа, однако сумели найти себе место в других сферах деятельности – на радио и телевидении. А один из этих людей чуть позже и вовсе сумеет вернуться в кинематограф – Владимир Валуцкий. В начале 60-х он восстановится во ВГИКе, и в 1964 году благополучно его закончит. И в последующие годы прославит свое имя, написав сценарии сразу к нескольким советским блокбастерам: «Начальник Чукотки» (1967), «Семь невест ефрейтора Збруева» (1971), «Приключения Шерлока Холмса» (1980–1983), «Зимняя вишня» (1985).

1959

Вредные «ландыши»

(Гелена Великанова)

В конце 50-х самым распеваемым шлягером в СССР была песня композитора Оскара Фельцмана и поэтессы Ольги Фадеевой (Клейнер) «Ландыши» в исполнении Гелены Великановой. В общем, вполне безобидная танцевальная песенка о любви. Однако именно эта безобидность и непритязательность и стали поводом к тому, что эту песню власти объявили вредной. Дело в том, что тогда советское общество было в очередной стадии рывка к светлому будущему (даже лозунг появился соответствующий с легкой руки Хрущева: «Догоним и перегоним Америку!»), и от деятелей искусства «сверху» требовали создавать как можно больше гражданственно-патриотических произведений, должных нацелить молодежь на серьезные дела. Но поскольку призыв этот был услышан далеко не всеми, в искусстве была объявлена очередная война с пошлостью. В песенном жанре ее жертвой стала песня «Ландыши». Именно она стала своеобразным эталоном пошлости в советской эстраде, и редкий критик или любой, кто писал о музыке, не обходился без того, чтобы не припечатать этот шлягер к позорному столбу. Чтобы читателю стало понятно, о чем идет речь, приведу в качестве примера одну из подобных публикаций.

16 мая 1959 года в «Комсомольской правде» была опубликована заметка Вл. Воронова под названием «Ландыши в жизни и литературе», где писалось следующее:

«На молодежных вечерах, с эстрады, по радио слышится в последнее время легкая, бесхитростная песенка:

Ландыши, ландыши,
Светлого мая привет.
Ландыши, ландыши,
Белый букет…

Как говорят в магазинах, торгующих пластинками, песня «пошла». И цветут сейчас эти «Ландыши» в городах и рабочих поселках, на полевых станах, в тракторных бригадах и колхозных клубах…

Ландыши не обязательно должны быть цветами. Мы вспомнили о них скорее в значении символа, как о тех «скромных цветах» поэзии и прозы, которые одни критики называют мелкотемьем, другие – мелкодумьем. Сама по себе природа «ландышевой литературы» ясна: поверхностное, бездумное восприятие жизни, нежелание или неумение осмыслить ее…

Конечно, каждый волен заниматься тем, чем хочется, но, если говорить по большому счету, для поэтов сейчас такой непочатый край работы, что вряд ли писание «ландышевых» стишков следует признать лучшим времяпрепровождением…»

Песню «Ландыши» склоняли на всех углах на протяжении нескольких лет. Год спустя – 17 декабря 1960 года – в газете «Советская культура» появилась статья композитора Анатолия Новикова под названием «Пусть завянут „Ландыши“. Приведу из нее всего лишь небольшой отрывок, где речь вновь идет о злополучной песне:

«Вряд ли нужно доказывать, сколь велико значение музыки в формировании эстетических вкусов людей и особенно молодежи. Именно поэтому так огорчительно наблюдать, как на танцплощадках, на вечерах молодежи крутят нередко одну и ту же пластинку вроде печально известных „Ландышей“. Будто и не существует в мире чудесного богатства мелодий, а есть только популярные, отнюдь не всегда высокого качества эстрадные песенки, очередные „боевики“!..»

Стоит отметить, что, несмотря на столь зубодробительную критику, Фельцман не прекратил свое сотрудничество с поэтессой Ольгой Фадеевой, и вместе они написали еще не одну песню. Самой известной из них стала композиция «С добрым утром» (1960), которая на долгие годы стала позывными одноименной и очень популярной в стране радиопередачи.

Много воды утекло с тех дней, когда вокруг «Ландышей» ломались копья критиков. Нет уже в живых самой О. Фадеевой (она скончалась в 1986 году), ни самого Советского Союза. И в нынешней России к этому скандалу уже совсем иное отношение – ироническое: дескать, из-за чего весь сыр-бор? Удивление вполне объяснимое, если учитывать, что в сегодняшней российской эстраде пошлость стала узаконенным явлением. И всякие «муси-пуси» или «магнит-болит» звучат на самых престижных сценах (вроде Кремлевского Дворца съездов), а также транслируются по Центральному телевидению на всю страну, выдаваемые как эталон подлинного искусства. И непритязательные «Ландыши» на фоне них кажутся настоящим шедевром песенного творчества.

Ату поэта!

(Евгений Евтушенко)

Известный поэт Евгений Евтушенко свое первое стихотворение впервые опубликовал в центральной печати в 1952 году. После чего в течение последующих нескольких лет превратился в одного из самых читаемых молодых поэтов, умудряясь весьма талантливо выдавать «на-гора» совершенно разные произведения: от гражданственно-патриотических до лирических, а то и вовсе «салонно-мещанских». Именно за это умение угодить самой разной публике поэту чаще всего и доставалось от критики. Хотя сам он в этой критике усматривает… руку КГБ. Дескать, однажды, в конце 50-х, он отказался от сотрудничества с этим грозным ведомством, и отныне то затаило на него зуб, мстя ему в прессе за его талант. Однако с этим утверждением трудно согласиться, учитывая, что за годы советской власти поэт умудрился побывать с визитами в 92 (!) странах. Согласитесь, если бы КГБ имел на него зуб, вряд ли бы Евтушенко вообще сумел покинуть пределы своей Родины (не случайно в эмигрантских кругах многие подозревали поэта в сотрудничестве с Лубянкой).

Между тем одна из первых разгромных статей о творчестве Евтушенко появилась в центральной печати 20 сентября 1959 года. Она была опубликована на страницах «Комсомольской правды», а ее автором был А. Турков. Статья называлась хлестко – «В погоне за дешевым успехом». В ней писалось следующее:

«Евгений Евтушенко уже не новичок в литературе. Некоторые его стихи нашли добрый прием у читателей. В то же время критика не раз указывала поэту на серьезные недостатки его творчества. Однако он, видимо, плохо прислушивался к дружеским советам. Именно об этом думаешь, читая последнюю подборку стихотворений Е. Евтушенко, опубликованную в девятом номере журнала „Октябрь“.

В одном из стихотворений поэт пишет, например, о нашем народе:

Гремя своими вечными веригами,
ты шел во имя чести и любви…
Тебя, Россия,
сделали великою
великие страдания твои!

Но ведь всей своей историей русский народ стяжал себе славу смелого бойца, воина, дерзновенного первооткрывателя, богатыря, которому все по плечу, а совсем не безответного, смиренного мученика со «страдальческими, грустными глазами».

Рядом с этой довольно неудачной попыткой поэта заговорить на большие гражданские темы стоят стихи, решительно чуждые всему духу советской литературы, воскрешающие образцы мещанской поэзии.

А вот недавно я был у одной
В невзрачном домике на улице Сенной…

В таком нарочито небрежном тоне обычно рассказывают о своих похождениях завзятые сердцееды. Увы, слова эти отнюдь не случайная оговорка в «Новых стихах» Евгения Евтушенко. У этого способного поэта в последнее время, к сожалению, все чаще появляются нотки самолюбования, чувствуется желание подчеркнуть свою необычность. И позволительно усомниться в справедливости слов, сказанных им в стихотворении «Карьера»:

Я делаю себе карьеру
Тем, что не делаю ее!

Напротив, даже судя по этому стихотворению, поэта чересчур занимают различные варианты путей к успеху.

Когда человек сам взбирается на пьедестал в надежде собрать вокруг себя кучку озадаченных ротозеев, беда еще невелика. Но когда с той же целью поэт принимается пошло судачить на интимные темы, это становится просто неприличным…

Совсем недавно в хорошей заметке о Пушкине, опубликованной в «Комсомольской правде», Е. Евтушенко говорил о своей верности традициям Пушкина, Лермонтова, Блока, Маяковского.

К сожалению, в своей любовной лирике Е. Евтушенко ориентируется на другие образцы. Лучшее доказательство этому – стихотворение «Одиночество».

Как стыдно одному ходить в кинотеатры,
без друга,
без подруги,
без жены,
где так сеансы все коротковаты
и так их ожидания длинны!
Как стыдно
в нервной замкнутой войне
с насмешливостью парочек в фойе
жевать, краснея, в уголке пирожное…

Жеманное притворство и психологические «бури в стакане воды», описанные здесь, хорошо нам знакомы по стихотворениям былого кумира мещанства Игоря Северянина. И тщеславное упоение удачливого мещанина, который то захлебываясь, то с деланым безразличием повествует о своих «успехах» у женщин, – тоже вещь не новая.

Публикация таких стихов, как «Ты спрашивала шепотом» и «Одиночество», доставит Е. Евтушенко сомнительный успех лишь у некоторой части читателей, вздыхающих по виршам этого сорта. Быть может, их пылкие восторги отрезвят поэта лучше, чем суровые порицания критиков…

Странно, что «Новые стихи» Е. Евтушенко увидели свет во всей своей неприглядной первозданности на страницах солидного журнала «Октябрь».

Отметим, что эта статья станет предтечей грандиозного скандала, который разразится вокруг имени Евгения Евтушенко четыре года спустя – весной 1963 года. О чем речь еще пойдет впереди.

1960

Кто посмел прервать Хрущева

(Николай Рыбников)

Во вторник 19 июля 1960 года в газете «Советская культура» был напечатан отчет о встрече главы государства Никиты Сергеевича Хрущева с деятелями советской культуры и искусства. Встреча проходила за два дня до публикации отчета в подмосковном местечке Архангельское, на природе. Программа встречи была довольно насыщенной и включала в себя массу мероприятий – рыбалку, концерт, плавание в местном озере, обед. В конце встречи состоялась беседа Хрущева с многочисленными гостями. Один из моментов этой беседы газета поместила на первой полосе: на фотографии было запечатлено, как делегация кинематографистов в лице Сергея Бондарчука, Ирины Скобцевой, Нонны Мордюковой, Вячеслава Тихонова, Николая Рыбникова и Аллы Ларионовой от всей души смеются над очередным остроумным пассажем Хрущева. Судя по всему, фотография была сделана в самом начале встречи, поскольку потом некоторым из запечатленных на снимке было уже не до смеха. Что же произошло?

В разгар беседы Рыбников внезапно потерял всякое чувство осторожности и, когда Хрущев говорил о какой-то важной инициативе партии, внезапно прервал его на полуслове и попросил: «Никита Сергеевич, расскажите лучше про Кубу!» Не привыкший к тому, чтобы его обрывали, Хрущев весь позеленел и гневно произнес: «Газеты надо читать, там все написано!»

После этого инцидента пребывание актерской делегации на встрече продлилось совсем недолго. Вскоре к их столу подошел суровый человек в штатском и спросил: «Вы, наверное, домой хотите?» И первым за всех ответил Рыбников: «Хотим». Им подали машину, и они спешно ретировались из Архангельского. Стоит отметить, что даже в такой ситуации Рыбников не утратил своего природного оптимизма и напоследок прихватил с собой… мешок с раками.

После этого инцидента Рыбников ждал, что его карьера в кино если не прервется, то заметно осложнится. Но этого, к счастью, не произошло. Буквально на следующий день актеру позвонила будущий министр культуры Екатерина Фурцева и радостно оповестила актера: «Николай Николаевич, можете не волноваться, все обошлось. Никита Сергеевич не сердится…»

Забывчивая «звезда»

(Марина Ладынина)

На небосклоне советского кинематографа звезда Марины Ладыниной сияла 16 лет – с 1938 по 1954 год. Последним фильмом Ладыниной была картина «Испытание верности». После чего последовал разрыв как личных, так и творческих отношений с ее супругом-режиссером Иваном Пырьевым (хотя официально они развелись в 64-м), и Ладынину перестали приглашать сниматься в кино. Единственным средством к существованию для актрисы остались концерты, которые она давала по линии Бюро кинопропаганды и в составе Театра-студии киноактера. Один из таких концертов и стал поводом к громкому скандалу, выплеснувшемуся на страницы центральной прессы.

22 декабря 1960 года в «Комсомольской правде» появилась заметка Т. Кормилицыной под названием «После поцелуя…». Вот что в ней сообщалось:

«Уважаемая редакция! Наверное, вы знаете, что в августе этого года на стадионе „Динамо“ во время праздника „День кино“ (он проводился в субботу 13 августа. – Ф. Р.) произошел такой случай. Беговая лошадь, на которой выехала артистка М. А. Ладынина (на празднике она была в образе Пересветовой из «Кубанских казаков». – Ф. Р.), неожиданно понесла. Лошадь не могли остановить, жизни Ладыниной грозила опасность. Тогда на гаревую дорожку выбежал молодой человек и попытался остановить лошадь. Она подмяла человека. Но тот поднялся, снова перебежал поле стадиона и остановил бешено скачущую лошадь. Скоро зрители узнали, что храбрец – это маляр завода имени 1 Мая Сергей Романенко. Артистка поцеловала Сергея в знак признательности. Со стадиона его увезла «скорая помощь»…

Так начиналось письмо врача-пенсионерки Натальи Михайловны Федоровой. О случае на стадионе Наталья Михайловна узнала из газет (одной из первых об этом сообщила «Советская культура» в номере за 20 августа, статья называлась «Отважный поступок». – Ф. Р.). Поступок незнакомого человека тронул ее. Захотелось пожать ему руку. Наталья Михайловна написала Сергею, встретилась с ним.

Двухэтажный дом в городке Моссовета, где живет молодой рабочий, стал известен многим. К Сергею приходят друзья и незнакомые. Приносят письма со штемпелями разных городов. Рядом с Сергеем – заводские товарищи, врачи из 40-й поликлиники.

Все это взволновало, тронуло старого врача. Но узнала она и то, чего не могло постичь ее сердце: сама Ладынина даже не навестила своего спасителя.

В августе к дому Сергея подъехала «Волга». Из нее вышли две женщины. Они вручили Сергею подарок и сказали, что Ладыниной нет в Москве, – как только вернется, обязательно заедет. Но она так и не приехала… Неужели поцелуй на глазах у зрителей был лишь эффектным театральным жестом актрисы?

В Бюро пропаганды советского киноискусства, которое организовало праздник на стадионе, меня встретил заместитель директора тов. Огнев. Он с увлечением рассказывал о рискованной скачке в памятный день на стадионе, о смелости Сергея, восторженных аплодисментах зрителей. Он назвал Сергея героем и говорил о нем так, словно его поединок с лошадью был одним из номеров праздника…

Но когда разговор коснулся здоровья Романенко, тов. Огнев переменил тон:

– Внимания мы уделили достаточно.

И ответственный за организацию праздника на стадионе перечислил: три раза лично навещал Романенко, звонил в больницу, чтобы его положили на лечение. Наконец, пострадавшему дали костюм: ведь он порвал свой на стадионе.

Тов. Огнев не знал, что Сергей до сих пор не может работать, что нуждается в санаторном лечении. Не знал, потому что больше не интересовался им.

…С письмом пенсионерки Федоровой я зашла к Марине Алексеевне Ладыниной. Она вспоминает о своих переживаниях на стадионе, об опасности, которая угрожала ей, о Романенко, о своем подарке. Письмо старого врача удивляет ее:

– Не могу же я взять Романенко на свое материальное…

Марина Алексеевна не договорила. Может быть, она вспомнила в этот миг безумную скачку на стадионе и отчаянный прыжок человека, который спешил ей на помощь. Может быть, поняла, как неуместны были ее слова. Разве думал Сергей о «материальном»? Женщине грозила опасность, и он поступил так, как приказывало сердце.

Человек рискует жизнью ради другого. Прекрасен этот порыв, глубокую, живую благодарность вызывает он в людях.

Я слушаю Ладынину и вспоминаю другой случай, других людей.

…Ребенок бежал по мостовой, не замечая машины. Девушка бросилась на помощь, повредила руку, но спасла мальчишку. Его родители не дарили ей подарков, не оказывали материальной помощи. Они понимали – ее поступок не имеет цены. Но эти люди стали друзьями спасительницы своего сына, друзьями на всю жизнь.

Марина Алексеевна оборвала себя на полуслове. Узнав, что у Романенко поврежден позвоночник, что он до сих пор болен, она выразила беспокойство. Она не подозревала об этом. Не успела справиться о нем – недосуг: выезды, заботы…

Досадно напоминать о человеке, которого, казалось бы, нельзя забыть! Человеческая самоотверженность достойна настоящего, а не показного внимания».

Говорят, после этой статьи Ладынина все-таки выкроила время в своем гастрольном графике и нанесла визит своему спасителю. Правда, друзьями на всю жизнь они так и не стали. Да и не могли стать: Ладынина была слишком закрытым человеком.

1961

От поражения к триумфу

(Анатолий Тарасов)

В самом начале 1961 года в центре скандала оказался тренер хоккейной команды ЦСКА и сборной страны Анатолий Тарасов – его сняли с обеих должностей. Произошло это не случайно. Весной 60-го сборная СССР под руководством Тарасова выступила на чемпионате мира в Скво-Вэлли и показала свой худший за все 7 лет своих выступлений на чемпионатах мира результат: 3-е место, 23 пропущенные шайбы в семи матчах. Что касается ЦСКА, то в конце того же 60-го года армейцы проиграли подряд три принципиальных матча и оказались в сложном положении, когда их чемпионство стояло под вопросом. Все это и решило судьбу Тарасова.

10 января 1961 года в «Комсомольской правде» появилась статья члена СТК Федерации хоккея СССР Ю. Арутюняна под названием «Тренер ушел из команды…». В ней писалось следующее:

«…Несколько лет расстраивались отношения в коллективе (ЦСКА. – Ф. Р.), точнее, связи между тренером Анатолием Тарасовым и хоккеистами. И вот к чему это привело: игра команды поблекла, разладилась, а тренер вынужден был уйти.

Имя Анатолия Тарасова многое говорит любителям хоккея. Он заслуженно считается знатоком этого вида спорта. И не просчеты тренера в тактике игры или в тренерских планах команды сыграли роковую роль. Потерянные очки можно, в конце концов, отыграть, а недостатки в технике хоккея устранить. Но вот восстановить контакт с игроками не так-то просто.

И дело не в том, что кое-кому из хоккеистов пришлась не по душе требовательность тренера. Спортсмен, если, конечно, он любит и уважает свой коллектив, не обидится на хорошую строгость. Но ведь, чего греха таить, тренер армейцев вольно или невольно стал диктатором, а не чутким и отзывчивым воспитателем в команде. Чего стоит одно его «темпераментное» поведение во время матчей! Резкие, подчас грубые слова так и сыпались на хоккеистов… Игроки просто-напросто боялись тренера. Боязнь эта постепенно вытеснила чувство уважения к тренеру…

Надо сказать, в ЦСКА все – от начальника клуба тов. Новгородова до тренеров и инспекторов – давно знали о ненормальном положении в хоккейной команде. Знали, но делали вид, что ничего не замечают. Подумаешь, мол, крутой нрав тренера! Команда все равно почти бессменный чемпион страны. И лишь в нынешнем сезоне, после потери шести очень важных очков, в ЦСКА решили поставить точки над «i».

Однако если все дело ведут только к тому, чтобы найти другого тренера, команда вряд ли снова заблистает. Важно, чтобы не повторить прежние ошибки, в которых, кстати сказать, не в меньшей, а, быть может, в большей мере повинны и те, кто вовремя не помог Анатолию Тарасову найти верный тон.

Хочется верить, что армейские хоккеисты будут по-прежнему в авангарде нашего хоккея, а Тарасов извлечет верный вывод из этих, пусть резких, но справедливых слов».

Новым тренером сборной был назначен Аркадий Чернышев. Однако команду он принял за месяц до начала чемпионата мира в Швейцарии, что не могло не сказаться на результате: сборная СССР заняла 3-е место, пропустив вперед себя команды Канады и Чехословакии. Учитывая, что мы также потеряли и звание чемпионов Европы, общий итог выступления советской сборной оказался еще плачевнее, чем год назад. Ситуация получилась патовая: два выдающихся тренера не справились со своими обязанностями, а других тренеров, кому можно было доверить сборную, на примете у Федерации хоккея СССР не было. И тогда был сделан неожиданный ход: сборную возглавят… оба неудачника – Аркадий Чернышев и Анатолий Тарасов. В 1962 году этот тандем не сможет себя проявить (наша сборная откажется от участия в чемпионате мира в Колорадо-Спрингс по политическим мотивам), однако уже со следующего года начнется «золотая эра» советской сборной, когда она 9 (!) раз подряд выиграет «золото» мировых первенств.

Что касается работы Тарасова в ЦСКА, то его опала там продлится еще меньше – чуть больше года. Впрочем, о возвращении Тарасова в армейский клуб и новых скандалах, связанных с его именем, будет рассказано чуть ниже.

«Футбольный фигаро»

(Галимзян Хусаинов)

В сегодняшнем российском футболе весьма популярно такое явление, как трансфер, – то есть покупка клубами ведущих игроков других команд. В советские времена это явление тоже существовало, только именовалось более прозаично – переход из одного клуба в другой. Однако материальные стимулы и тогда применялись, правда, не такие баснословные (сегодня счет идет на сотни тысяч, а то и миллионы долларов). Если переходы происходили на законной основе, то это не вызывало никаких нареканий со стороны общественности, но если игрока откровенно подкупали, обещая ему гораздо большие дивиденды, чем он получал в прежнем клубе, то возникал скандал, поскольку соблазнившийся на подобные посулы игрок чаще всего сбегал из своей команды, невзирая на протесты ее руководства. Об одном из таких скандалов и пойдет речь ниже.

Имя Галимзяна Хусаинова в 60-е годы было чрезвычайно популярно в среде спортивных болельщиков СССР. Этого нападающего столичного «Спартака» отличала прекрасная техника и феноменальное чутье на голевые моменты, что позволяло ему долгие годы быть одним из главных «забивал» в составе красно-белых. Между тем начало пути Хусаинова в «Спартаке» было отмечено громким скандалом, который выплеснулся на страницы центральной печати. Дело было так.

Хусаинов начинал свою карьеру в составе куйбышевских «Крыльев Советов», куда он пришел в 1957 году в возрасте 20 лет. За короткое время Хусаинов стал там одним из лучших игроков и был избран капитаном команды. А летом 1960 года Хусаинова включили в состав сборной СССР. Однако сезон-61 сложился для «Крылышек» неудачно – они покинули высшую лигу. И на Хусаинова сразу нацелились несколько столичных клубов, предлагая ему влиться в их ряды. Хусаинов принял предложение ЦСКА. Однако после того, как спортсмен узнал, что из его клуба, кроме него и еще одного футболиста (Гречишникова, который перешел в московский «Локомотив»), никто никуда не ушел, он решил остаться в Куйбышеве. А потом грянул скандал, поводом к которому стала статья от 1 февраля 1961 года в «Комсомольской правде». Она называлась «Хусаинов мечется…» и принадлежала перу аспиранта куйбышевского индустриального института Н. Завьялова. Вот что он писал:

«В эти дни Хусаинов показывает, что он уже не тот простой и скромный парень, которого мы знали года два назад. Еще летом он потребовал себе легковую машину. Ему помогли приобрести „Победу“. Возвратившись в конце минувшего года с курорта, Хусаинов сказал, что собирается жениться. Спортивная общественность организовала любимому игроку шумную и веселую комсомольскую свадьбу. И едва ли не первым подняли тост: „За наш успех в новом сезоне!“ Спортивные руководители пообещали обменять квартиру, удовлетворить другие нужды.

А между тем Хусаинов вел двойную игру. Днем он посылал телеграммы во Всесоюзную федерацию футбола, в которых категорически отказывался от перехода в армейскую команду, ходил с товарищами на тренировочные занятия, а вечерами вел телефонные переговоры со столицей: прикидывал, где будет лучше.

Недавно руководители команды отчитывались на собрании городской футбольной секции. Старший тренер и начальник команды Виктор Карпов рассказывал о планах команды. Вместе со своими товарищами присутствовал на заседании и Хусаинов. Он молчал, хотя в его карманах уже лежали вызов в Москву и билет на самолет.

И только когда все разошлись, а Галимзян остался вдвоем с Виктором Карповым, капитан осмелился сказать:

– Завтра я вылетаю, – и показал телеграмму из Всесоюзной федерации футбола: «Приезжайте для решения вашего вопроса». Стало ясно, что Хусаинов навсегда уезжает из Куйбышева.

Галимзян хорошо понимал, как некрасиво выглядит его поведение в глазах Виктора Карпова, недавно ставшего старшим тренером команды. Он снова заюлил:

– Я просто так… Не хочешь – не поеду. Возьми телеграмму и билет…

Карпов договорился с Хусаиновым, что наутро они встретятся в областном спортивном совете, вместе позвонят в Москву. Однако ночью Хусаинов забрал у администратора билет и ранним утром вылетел из Куйбышева.

Да, история получилась совсем некрасивая. Если бы Хусаинов сразу решился и честно обо всем рассказал коллегам, наверное, его в Куйбышеве проводили бы по-хорошему и затем с гордостью вспоминали бы своего воспитанника. А как же теперь Галимзян сможет смотреть в глаза товарищам? Кто рискнет поверить его слову, если капитан команды так втихую, вероломно оставил команду, взрастившую и воспитавшую его?..

Некоторые читатели скажут: но ведь Федерация футбола СССР приняла решение о переходе Хусаинова. Бывший капитан «Крылышек» Г. Хусаинов уже приступил к тренировкам в Москве. Правда, не в армейском коллективе, а в «Спартаке». Но можно ли на этом поставить точку? Не опасные ли лучи «звездной болезни» опалили молодого игрока? Задумались ли товарищи из Федерации футбола над тем, что их действия не способствуют правильному воспитанию спортсмена, кандидата в сборную страны, которому может быть доверена защита чести нашей Родины? Об этом забыли и некоторые куйбышевские руководители, которые в погоне за ногами футболиста готовы удовлетворить любые его прихоти».

Далее шло дополнение от редакции. В нем сообщалось следующее:

«В самую последнюю минуту редакции стало известно, что Хусаинов, так же тайно, даже не попрощавшись со своими новыми товарищами, исчез из команды „Спартак“…

Мы не знаем, в какой город направил свои стопы «футбольный Фигаро», может, он вернулся в Куйбышев, может, подался в другую команду. Но факт остается фактом – Галимзян мечется, не зная, куда пристать. И прав автор статьи Н. Завьялов, говоря, что над историей с Хусаиновым рано ставить точку».

Как выяснится вскоре, Хусаинов никуда не сбегал и начало нового сезона встретил в «Спартаке». Москвичи в чемпионате-61 заняли 3-е место. Однако уже в следующем году «Спартак» стал чемпионом, а Хусаинов – одним из лучших бомбардиров команды, забив в 23 матчах 10 мячей (2-е место после Юрия Севидова, который в 30 играх забил 16 мячей). Что касается «Крыльев Советов», то они заняли в сезоне-62 всего лишь 10-е место.

Хусаинов отыграет в «Спартаке» 12 лет – до 1973 года. В 1967–1972 годах он будет капитаном команды, как некогда в «Крылышках». В составе красно-белых талантливый футболист дважды станет чемпионом страны (1962, 1969), трижды – обладателем Кубка СССР (1963, 1965, 1971). В 1960–1966, 1969 годах Хусаинов будет привлекаться в ряды сборной СССР, проведет 33 матча и забьет 4 гола. Он войдет в состав лучших бомбардиров страны – в «Клуб Г. Федотова» (145 голов).

После того как Хусаинов повесит бутсы на гвоздь, он займется тренерской работой в командах «Спартак» (Нальчик) – 1974, «Спартак» (Москва) – 1976, «Пахтакор» (Ташкент) – 1980–1982, «Спартак» (Быково) – 1983–1986, «СК „Мясокомбината“ (Москва) – 1989–1991.

Спортсмены-разбойники

(«Зенит» Ленинград)

В том же феврале 1961 года «Комсомольская правда» вытащила на свет еще один скандал на спортивную тему. Вообще «Комсомолка» в те годы специализировалась на спортивных скандалах, опережая в этом деле даже «Советский спорт», которому по статусу было положено писать на подобные темы. Но «Совспорт» со скрипом выносил сор из избы, в то время как «Комсомолка» этого не боялась, чувствуя за собой поддержку ЦК ВЛКСМ. И еще: то, что публикаций о скандалах в мире спорта тогда на страницах периодической печати было больше, чем скандалов на другие темы (те же киноактеры или эстрадные исполнители скандалили не меньше спортсменов), объяснялось, видимо, тем, что кумиры спорта были отданы на откуп журналистам, а все остальные нет (хотя исключения, конечно, были, о чем наглядно повествует данная книга).

На этот раз под прицел «Комсомолки» попала целая группа известных спортсменов, которые оказались замешаны в громком уголовном деле. Речь идет о статье от 18 февраля под названием «Полузащитник и его защитники», принадлежавшая перьям Э. Михайлова и В. Пономарева. В этой публикации сообщалось следующее:

«…Результат этого матча имел большое значение для команды „Зенит“. Поэтому игроки в желтых футболках старались изо всех сил. И лишь один из них с номером „5“ передвигался по полю как бы нехотя, вразвалку.

– Толя, давай! – бушевали трибуны.

Но Анатолий Дергачев не торопился. Матч был проигран.

– Дергачев – техничный футболист, жаль только, очень медлительный, – сетовали тренеры «Зенита».

А посмотрели бы они на своего питомца вечером того же дня в ресторане гостиницы «Европейская»! Поддержанный своими однокашниками – нападающим Н. Рязановым, В. Аксеновым и тренером хоккейной команды завода имени Лепсе С. Мельниковым, полузащитник действовал быстро и энергично, бил посуду, лез с кулаками на официантов и посетителей.

Бурные события того вечера – не единичный случай в биографии зенитовского полузащитника. В составе перечисленного «квартета» фамилия Дергачева не раз фигурировала в милицейских протоколах.

– Все это так, – соглашается Роберт Совейко, комсомольский вожак футболистов «Зенита». – Мы не раз наказывали Толю за нарушения спортивного режима. Но зато какой он товарищ! Никогда друга в беде не оставит.

…В ночь с 7 на 8 ноября С. Мельников со своим дружком Николаем Пестановым и тремя спутницами решили прокатиться на такси. На проспекте Энгельса подвыпившая компания увидела машину с шахматными боками. Она была уже занята. Но не таков Мельников, чтобы теряться даже в столь сложной ситуации.

– Эй, вы там, вылазьте! – загремел его зычный голос.

Грозный приказ сопровождался потоком брани и оскорблений. Однако наметанный глаз хулигана на этот раз явно недооценил силы неприятеля. В завязавшейся драке ему крепко намяли бока.

– Коля, беги за подмогой! – скомандовал Мельников.

Тревожные звонки всполошили теплую компанию, гулявшую на квартире Дергачевых.

– Сережу побили! – едва открыв дверь, выпалил Пестанов.

– Ребята, за мной! – и Анатолий Дергачев помчался на улицу. За ним рванулась пятерка разгоряченных винными парами молодцов.

Это была прямо-таки отборная команда – Николай Пестанов – мастер спорта, неоднократный чемпион Европы и мира по стрельбе, Евгений Воеводин – бывший игрок хоккейной команды, Валерий Куракин, Борис Поздняков – спортсмены-перворазрядники и младший брат Анатолия Евгений Дергачев.

На трамвайной остановке Мельников увидел недавних противников. Вмиг замелькали кулаки. В ход пошли и деревянные брусья, вырванные тут же из ограды газона. Удары сыпались во все стороны.

«Но зато какой он товарищ!..» Как не вспомнить слова комсорга «Зенита»! Ведь Анатолий и на этот раз не «подкачал» – взял на себя сразу двоих и действовал напористо и молниеносно.

«Моя хата с краю» – известный девиз обывателя. Не таков Евгений Алексеевич Захарьев – инженер-строитель треста «Оргтехстрой». Случайно оказавшись вместе с женой и сыном поблизости, он не стал равнодушно наблюдать за побоищем. Крепкие руки Евгения Алексеевича растащили в разные стороны двух дерущихся.

– Прекратите!..

Но Захарьев не успел договорить. Страшный удар, трусливо нанесенный сзади, повалил его на землю.

– Отваливай! – испуганно завопил Дергачев-младший, и хулиганы бросились наутек.

Около двух месяцев врачам Ленинграда пришлось бороться за жизнь Евгения Алексеевича. Спасти его удалось чудом…

Полутарометровый брус со следами крови лежит на столе народного судьи Выборгского района. А рядом за оградой сидят под охраной комсомольцы Николай Пестанов и Анатолий Дергачев.

Пятый день идет суд. Пятый день подсудимые и их друзья-свидетели усердно заметают следы преступления.

– Я действительно ударил палкой кого-то, но только не Захарьева, – упорно твердит Пестанов.

– Да мне самому шишку тогда набили, – жалуется Дергачев.

Вовсю старается обелить своего подзащитного и адвокат Дергачева. Чуть ли не полкоманды «Зенита» привлек он на суд в качестве свидетелей… защиты. И оказал этим Анатолию медвежью услугу. Присутствующие в зале услышали прямо-таки прелюбопытное изречение футболистов, проливающее свет на многое, очень многое.

– Мы не такие, как все простые смертные! – с пафосом произнес центральный защитник Лев Шишков.

Так вот где собака зарыта! Не простые смертные – значит пей, бей, круши, учись по пять лет на одном курсе, как Анатолий, все сойдет с рук, все «как с гуся вода».

Однако на этот раз не сошло!

– Коллектив нашего треста, – обратился к суду общественный обвинитель Герой Советского Союза Н. Шмелев, – требует сурового наказания хулиганов, а то, что они известные спортсмены, лишь отягчает их вину.

Суд приговорил Пестанова к четырем годам лишения свободы, Дергачева – к трем годам. Не отвертелись и некоторые «свидетели». Суд постановил привлечь к уголовной ответственности и Мельникова с Воеводиным».

«Это – вредное кино!»

(«Алешкина любовь»)

Одна из лучших советских киномелодрам в год своего выхода на всесоюзный экран – весна 1961 года – едва не была похоронена огульной критикой, которая усмотрела в этой милой и на удивление талантливой мелодраме массу идеологических недостатков. Критик Л. Погожева даже поместила во влиятельном журнале «Искусство кино» многостраничную рецензию, где не оставила от фильма, что называется, камня на камне. О том, какие страсти бушевали вокруг этой картины, говорит хотя бы письмо, которое 3 июня пришло самому министру культуры СССР Екатерине Фурцевой. Под письмом стояли пять подписей людей, которых простыми гражданами никак не назовешь. Открывала список фамилия заведующего отделом пропаганды и агитации Невинномысского горкома КПСС В. Кожевникова, далее следовали подписи заведующей парткабинетом, инструктора отдела пропаганды и агитации, заместителя председателя горисполкома, секретаря горкома ВЛКСМ. В своем послании авторы сообщали следующее (письмо приводится с небольшими сокращениями):

«С общественного просмотра фильма „Алешкина любовь“ мы шли с чувством глубокого разочарования, досады и, даже больше того, обиды за марку студии „Мосфильм“.

Кого мы увидели на экране, кто эти люди, чему учат их поступки? Это просто неорганизованная группа пошляков, именующая себя «артелью».

Все персонажи почему-то отрицательные – и молодежь, и люди более старшего возраста, кроме Алешки… Обращает на себя внимание ограниченность героев, ярко подчеркнутый постановщиками цинизм. Удивительно, что, говоря о книгах, эта молодежь из всех произведений Тургенева знает только «Муму», да еще вспоминает несколько произведений иностранных авторов, как, например, «Пармская обитель» и «Манон Леско». Но не упоминают ни одного произведения советских авторов…

Через весь фильм проходит хамски пренебрежительное отношение к женщине… Девушку называют только Зинкой, ее появление встречают свистом и улюлюканьем. А как постыдна сцена, когда Николай, молодой человек с низменными побуждениями, грубо набрасывается на незнакомую девушку, оскорбляя ее, посягая на ее личность и человеческое достоинство? А эти похождения на ферму, взаимоотношения Сергея с женой товарища и т. д.

Для чего нужно было авторам выпячивать эту сторону, так нехарактерную для поведения нашей молодежи, для советских людей?

Поражает язык фильма, крайне скудный, пересыпанный уличным жаргоном, бранью и избитыми афоризмами… Каким корявым, несовременным языком рассуждает героиня фильма Зина: «Поди, лучше меня знаете, как началась Алешкина любовь. Иди с богом. Сказывают, смеялись над ним» и т. д.

Если проследить за историей зародившейся любви Алешки, то непонятно, за что он полюбил Зину? Может быть, за то, что впервые услышал брань, которой она обменивалась с одним из многочисленных поклонников? Ходит Алешка за 5—15 км на свидание, ходит и даже не знает ее имени, не разговаривает, молчит, а она отворачивается и в довершение всего говорит ему пошлости. Разве о такой любви мечтает наша молодежь? Какие духовно обедненные, неживые личности!

У нас создалось убеждение, что авторы фильма оторваны от жизни, не представляют себе подлинного облика нашей рабочей молодежи, ее разнообразного круга интересов, вкусов и запросов. Нет, наша рабочая молодежь не такая.

В этом фильме была возможность показать величие и значение тяжелого труда геологов, изыскателей. Показать настоящий коллектив, дружбу, честность, любовь верную и преданную…

Мы вполне согласны и поддерживаем выступление Л. Погожевой в журнале «Искусство кино», в котором отмечаются крупные недостатки сценария, затем значительно усилившиеся в самом фильме.

Хотелось бы, чтобы коллектив «Мосфильма» сделал для себя серьезные выводы, повернулся наконец лицом к жизни и не выпускал в свет суррогатов, подобных фильму «Алешкина любовь».

Сегодня подобное письмо не вызвало бы никакой реакции ни у создателей фильма, ни у людей, отвечающих за выпуск фильмов на экраны страны. Однако в советские годы связь власти и общественности была более тесной и действенной. Письмо в высшие инстанции или критическая статья в газете могли самым серьезным образом повлиять на судьбу практически любого произведения. Тем более если то обвинялось в безнравственности. И все же, несмотря на то что практически все подобные сигналы высшими инстанциями проверялись, это совсем не означало, что властные органы шли на поводу у общественного мнения, – иной раз все было как раз наоборот. Вот и в истории с «Алешкиной любовью» все вышло именно так.

Министр культуры СССР Е. Фурцева, получив письмо, специально отправилась посмотреть «Алешкину любовь». И ничего крамольного в фильме не нашла. А когда на «Мосфильме» ей показали целую кипу писем от геологов со всей страны, в которых они благодарили создателей фильма за честную и правдивую ленту про геологов, все претензии отпали сами собой. В кинопрокате-62 фильм собрал на своих сеансах достаточно приличную аудиторию – почти 24 миллиона зрителей.

«Голубая луна» по-советски

(Рудольф Нуриев)

В начале лета 1961 года в эпицентр грандиозного скандала угодил молодой советский балерун Рудольф Нуриев – он сбежал на Запад. Учитывая, что в советском балете подобного еще никогда не было, побег этот можно было смело назвать беспрецедентным. Что же подвигло артиста на подобный шаг?

Долгое время на Западе была в ходу версия, что Нуриев сбежал из СССР по причине сугубо идеологической – из-за ущемления творческих свобод. На самом деле в основе этого поступка лежали сугубо физиологические причины, а именно – гомосексуализм Нуриева. А поскольку в Уголовном кодексе СССР была соответствующая статья за мужеложество (121-я), предусматривающая заключение за решетку на срок от 3 до 5 лет, Нуриев вынужден был жить в постоянном страхе. Ведь он был артистом знаменитого театра – Кировского театра оперы и балета, был всегда на виду и мог легко стать объектом внимания со стороны правоохранительных органов.

Как гласит легенда, последней каплей, переполнившей чашу терпения Нуриева, стала его любовь к 18-летнему балеруну из ГДР Тейе Кремке, который постигал азы балета в Ленинграде. Закрутив роман с ним, Нуриев так сильно влюбился в юношу, что готов был следовать за ним хоть на край света. А Кремке в свою очередь постоянно твердил Нуриеву, что тот не сможет достичь подлинных высот в профессии, оставаясь жить в СССР. «Ты звезда мирового уровня и твое место на Западе», – увещевал немец Нуриева. Однако последний долго не мог осмелиться на отчаянный шаг. Все решили гастроли Кировского театра в Париже в июне 1961 года. Именно там Нуриев окончательно пришел к выводу, что раскрыт КГБ как гомосексуалист, а это означало для него серьезные неприятности по возвращении на родину.

Тогдашний председатель КГБ А. Шелепин, в частности, докладывал в ЦК КПСС следующую информацию: «3 июня сего года из Парижа поступили данные о том, что Нуриев Рудольф Хамитович нарушает правила поведения советских граждан за границей, один уходит в город и возвращается в отель поздно ночью. Кроме того, он установил близкие отношения с французскими артистами, среди которых имелись гомосексуалисты. Несмотря на проведенные с ним беседы профилактического характера, Нуриев не изменил своего поведения…»

Судя по всему, именно эти «профилактические беседы» в конце концов и привели к тому, что Нуриев решил не возвращаться на Родину и остаться на Западе. Это случилось 16 июня. В кармане у Нуриева было тогда всего 36 франков.

Побег Нуриева отозвался болью в сердцах его близких. Причем если мать балеруна впоследствии смогла простить сыну его поступок, то отец попросту от него отрекся. Что касается Тейе Кремке, то и он с этого побега ничего хорошего не поимел: пока он раздумывал над тем, стоит ли ехать в Париж к Нуриеву или нет, в ГДР была воздвигнута Берлинская стена, и любовники в итоге так и не воссоединились. После этого Кремке дважды женился, но все эти женитьбы так и не сделали его счастливым: он пристрастился к выпивке и умер в возрасте 37 лет.

Весьма дорогую цену заплатит за свой побег и сам Нуриев. Да, на Западе он приобретет мировую славу, станет миллионером и дослужится до должности главного балетмейстера в «Grand Opera» в Париже. Однако в самом начале 80-х Нуриев подхватит «чуму ХХ века» – СПИД – и в ноябре 1992 года скончается в возрасте 53 лет.

Рязанов-формалист

(«Человек ниоткуда»)

В послужном списке кинорежиссера Эльдара Рязанова множество прекрасных картин, однако только одной суждено было попасть в эпицентр большого скандала, в который были втянуты не только киношные круги, но даже один член Политбюро. Этот фильм – «Человек ниоткуда», где речь шла о приключениях снежного человека, попавшего в современную Москву (в те годы в прессе активно обсуждалась гипотеза о существовании снежного человека).

Слава пришла к Рязанову в 1956 году, когда он снял искрометную новогоднюю комедию «Карнавальная ночь». Спустя два года из-под его режиссерской руки свет увидела еще одна замечательная комедия – «Девушка без адреса». Оба фильма стали фаворитами кинопроката и в общей сложности собрали на своих сеансах более 85 миллионов человек. Это позволило Рязанову стать одним из самых кассовых и зрительски обожаемых режиссеров советского кинематографа. Как вдруг в начале 60-х ему в голову внезапно пришла идея попробовать себя в ином жанре и снять кино диаметрально противоположное тому, что он снимал ранее. Этот отход и стал поводом к громкому скандалу.

Третьим фильмом Рязанова стала комедия «Человек ниоткуда». Скажем прямо, она оказалась не самой лучшей работой знаменитого комедиографа. После оглушительных успехов его предыдущих лент, которые стали лидерами проката, «Человек…» являл собой кино совершенно иного рода. Хотя это тоже была комедия, но назвать ее по-настоящему зрительской язык не поворачивается – слишком много оригинальничанья в ней было (взять хотя бы язык картины: ее герои изъяснялись то прозой, то белыми стихами). Кроме формалистических трюков в ленте имелись и определенные идеологические «фиги», которые именно в те годы начали приобретать особую моду в интеллигентских кругах. В итоге весной 1961 года, когда фильм был закончен и готовился к выходу на экран, его продвижение к зрителю было приостановлено грозным циркуляром из ЦК КПСС за подписями заведующего Отделом культуры ЦК Д. Поликарпова и заведующего киносектором этого же отдела В. Баскакова. Приведу этот документ полностью:

«Ознакомление с фильмом „Человек ниоткуда“ показало, что все содержимое этой картины чуждо нашему искусству и представляет собой образец безыдейного, формалистического трюкачества. Лежащая в основе фильма надуманная история о похождениях в Москве „снежного человека“ из несуществующего племени „тапи“ послужила поводом для разного рода нелепейших и бессмысленных трюков, лишенных элементарного художественного содержания. Большинство сцен фильма способно вызвать лишь возмущение и протест советских зрителей. Так, в одном из эпизодов в оглупленном и окарикатуренном виде показаны советские ученые. Когда герой фильма – молодой научный работник Поражаев – демонстрирует в научно-исследовательском институте „снежного человека“, члены ученого совета вдруг начинают плясать, водить хоровод и петь пошлейшие куплеты: „Володя, не жалея сил, научный подвиг совершил“. В отдельных эпизодах фильма ощущается идейно сомнительный подтекст, который сводится к тому, что дикарь оказывается по своим моральным качествам лучше, чище и благороднее тех людей, с которыми он сталкивается в нашей действительности. Кинокартина „Человек ниоткуда“ по самой своей сути чужда традициям и принципам советского искусства».

Естественно, киношное руководство не могло остаться безучастным к такому документу из ЦК КПСС. В итоге очередное творение Рязанова решено было выпустить на экран, но ограничить его тираж. Было отпечатано всего несколько десятков копий, прокат которых намечался осенью того же года. Но здесь в ход событий вмешались новые непредвиденные обстоятельства.

В июне в Доме кино состоялась премьера фильма для узкого круга столичной интеллигенции. Картина вызвала неоднозначную реакцию, так как по своей стилистике была не похожа ни на что, выходившее ранее. Как итог – 22 июня в газете «Советская культура» было напечатано письмо некоего научного сотрудника В. Даниляна, который буквально камня на камне не оставлял от фильма «Человек ниоткуда». В частности, он писал следующее:

«В фильме „Человек ниоткуда“ есть некоторые интересные, занимательные сцены, смешные эпизоды. Есть и красивые виды Москвы. Но для большого фильма этого мало. Нужны мысли, нужна четкая и определенная идейная концепция, ясная философская позиция авторов, но именно этого не хватает в фильме. Ибо „философия“, заключенная в сценарии Л. Зорина, – это либо брюзжание, слегка подкрашенное иронией, либо двусмысленные (в устах людоеда) и невысокого полета афоризмы вроде того, что нет ничего приятнее, чем съесть своего ближнего. Попытки же уйти в область чистой эксцентрики и гротеска приводят лишь к бессмысленному трюкачеству и погрешностям против художественности. В таком, я бы сказал, балаганном стиле сделаны заключительные эпизоды картины – космический полет…»

У Рязанова и Зорина, прочитавших это письмо, буквально с первых же минут закрались сомнения в подлинности его авторства. И они не ошиблись. В начале письма Данилян сообщал, что посмотрел картину во время служебной командировки в Полтаве. Однако после звонка Рязанова в этот город удалось установить, что фильм «Человек ниоткуда» там еще не демонстрировался. Значит, пассаж о Полтаве был откровенным враньем. На основе этого был сделан вывод, что и «научный сотрудник В. Данилян» – лицо вымышленное. Но откуда тогда растут ноги у этого письма? Чтобы установить это, стали копать дальше. В результате узнали такую деталь: «свои» люди в бухгалтерии газеты «Советская культура» сообщили, что гонорар за «письмо» получил завотделом кино этой же газеты В. Шалуновский. Теперь стало ясно, кто именно ударил по фильму. Непонятно было только одно: зачем надо было скрываться под вымышленным именем? Может быть, потому что и за Шалуновским стояли некие силы, которые хотели замаскировать свое выступление под глас народа?

Осенью премьера фильма все-таки состоялась, но длилась она недолго. Сначала его заклеймили в газетах (в «Московском комсомольце», «Литературной газете»), а затем свое веское слово произнес главный идеолог партии Михаил Суслов. Как-то днем он ехал на работу в Кремль, и его взгляд скользнул по огромной афише, красовавшейся на фронтоне кинотеатра «Художественный». Увидев там лохматого дикаря с вытаращенными от удивления глазами, Суслов возмутился и потребовал снять «дикарскую» афишу с фронтона. После чего потребовал показать ему картину Рязанова.

Увиденное Суслову крайне не понравилось. Поскольку он любил простое и доступное по мысли кино (в числе любимых им картин значились и две предыдущие рязановские комедии), то формалистический «Человек ниоткуда» не мог ему понравиться априори. «И на такую ерунду мы тратим сотни тысяч рублей!» – воскликнул Суслов после просмотра фильма.

Отметим, что заявить подобное главный идеолог имел все основания: ведь кинематограф в СССР был государственным и, значит, именно государство было заказчиком любого фильма. Вот если бы Рязанов снимал свои ленты на собственные деньги, тогда другое дело – сусловские претензии были бы неуместны.

Через несколько дней после этого – 24 октября – главный идеолог взошел на трибуну XXII съезда КПСС и произнес пламенную речь, в которой уделил внимание и рязановскому творению. Вот что он сказал:

«К сожалению, нередко еще появляются у нас бессодержательные и никчемные книжки, безыдейные и малохудожественные картины и фильмы, которые не отвечают высокому призванию советского искусства. А на их выпуск в свет расходуются большие государственные средства. Хотя некоторые из этих произведений появляются под таинственным названием, как „Человек ниоткуда“ (оживление в зале). Однако в идейном и художественном отношении этот фильм явно не оттуда, не оттуда (оживление в зале, аплодисменты). Неизвестно также, откуда взяты, сколько (немало) и куда пошли средства на производство фильма (на картину было затрачено 4,5 млн рублей. – Ф. Р.). Не пора ли прекратить субсидирование брака в области искусства? (Аплодисменты.)».

Несколько дней спустя словам главного идеолога вторили уже и популярные куплетисты Рудаков и Нечаев, выступавшие в концерте, устроенном для делегатов съезда:

На «Мосфильме» вышло чудо
С «Человеком ниоткуда».
Посмотрел я это чудо,
Год ходить в кино не буду…

Но и это было еще не все. 11 ноября в газете «Советская культура» появилась статья за подписью В. Шалуновского, который наконец получил прекрасную возможность не скрываться под чужим именем и ударить по фильму от себя лично. Он и ударил, не стесняясь в выражениях. «Фильм не может заслужить иной оценки, кроме отрицательной… Картина оказалась слабой, сумбурной, а заключенные в ней идеи – весьма сомнительны» и т. д. и т. п. Вскоре после этого фильм сняли с проката и упрятали подальше от людских глаз.

После этого случая в формалистические дебри Эльдар Рязанов больше лезть не осмелится, предпочтя снимать доступное широким массам кино. В итоге уже следующая картина Мастера – «Гусарская баллада» – вернет его в разряд «кассовых» кинорежиссеров: фильм займет 2-е место в кинопрокате, собрав на своих сеансах 48 миллионов 640 тысяч человек.

Что касается фильма «Человек ниоткуда», то он пролежит на полке до 1988 года. После чего Госкино СССР и конфликтная комиссия Союза кинематографистов СССР примут решение о повторном выпуске фильма в прокат. Правда, вновь, как и раньше, он выйдет на экран без всякой рекламы, в количестве всего нескольких десятков копий. Но сделано это было отнюдь не из-за идеологических претензий: всем было понятно, что подобное кино вряд ли привлечет в кинотеатры большое количество зрителей.

«Автограф на судебной повестке»

(Павел Кадочников)

Пик славы актера Павла Кадочникова приходится на конец 40-х – начало 50-х годов. Если точнее: с 1947 (с фильма «Подвиг разведчика») по 1956 («Медовый месяц») год. Затем в творчестве популярного актера наступил некоторый спад. Нет, в кино он продолжал сниматься, однако отнести те его роли к настоящим открытиям было трудно. Чтобы не сидеть сложа руки, Кадочников в свободное от съемок время стал выступать с концертами. Именно последние и стали причиной громкого скандала, который случился с Кадочниковым в начале 60-х.

Все началось 5 сентября 1961 года, когда в газете «Труд» появилась статья «Автограф на судебной повестке», принадлежащая перу двух журналистов – Н. Бахтюкова и О. Кузнецова. Статью предваряло письмо Героя Социалистического Труда, знатного рабочего из Ленинграда В. Карасева. В нем рабочий сетовал:

«…С бывшим нашим рабочим, а ныне известным артистом Павлом Кадочниковым стряслась беда. Он сбился с правильной дороги, запутался в каких-то делишках, чуть не угодил на скамью подсудимых.

Как нам стало известно, прокурор Куйбышевского района Ленинграда решил не привлекать П. Кадочникова к уголовной ответственности, щадя его популярное имя. Но я, рабочий завода, давшего Кадочникову путевку в жизнь и в большое искусство, считаю, что об этом следует поговорить на страницах нашей рабочей газеты. Поговорить всерьез, без всяких скидок на громкое имя и прошлые заслуги».

Комментарий к этому письму получился куда как серьезный. Цитирую:

«Последние роли Кадочникова не идут ни в какое сравнение с теми, которые принесли ему славу. В чем же секрет „угасания“ таланта артиста, находящегося в расцвете сил? Павел Петрович объясняет: „Нет хороших ролей“. Может быть, это и так. Но нам думается, что причины не только в этом. Очень уж много сил, энергии и времени тратит артист на дела, далекие от искусства…

Солидные гонорары за участие в фильмах кажутся Кадочникову слишком скромными, доходы от выступлений, организованных Всероссийским гастрольно-концертным объединением, мизерными.

И чем больше он зарабатывал, тем больше скаредничал и прибеднялся на людях. Денег у Кадочникова «не хватало» даже на профсоюзные взносы. Активистам приходилось напоминать заслуженному артисту о задолженности. Павел Петрович, как правило, в таких случаях сперва «смущался», потом извинялся, но взносы не платил.

Дух стяжательства и наживы всецело завладел душой художника. Кадочников перестал задумываться над тем, какими путями приходят к нему деньги. Его беспокоило лишь одно – чтобы их было побольше. Стоит ли удивляться, что между заслуженным артистом и мошенником Андрейчуком сложился коммерческий альянс? Андрейчук, подвизающийся на студии «Ленфильм» в должности старшего администратора, умел «делать» деньги. Это устраивало Кадочникова. Артист Кадочников был популярен, и на его имени можно было недурно заработать. Это устраивало Андрейчука. Многоместный лимузин заслуженного артиста заколесил по городам и весям.

Пока Павел Петрович услаждал зрителей одной из трех своих концертных программ с подмостков переполненных клубов, его «антрепренер», уничтожив корешки фальшивых билетов и свернув афиши, проворно подсчитывал деньги. Выручку обычно делили в машине.

– Сколько сегодня? – осведомлялся Павел Петрович у Андрейчука и, выслушав ответ, совал пачку в карман. Машина трогалась с места. Расписываться в ведомости было не нужно.

Иногда Андрейчук организовывал сборные концерты, но эти выступления не пользовались особой популярностью у Андрейчука: его куш при дележе выглядел в таких случаях совсем скромным.

Страница за страницей листаем мы пухлое дело о частнопредпринимательской деятельности с целью личной наживы. Протоколы, допросы, вещественные доказательства, судебные повестки. Припертый к стене Андрейчук кается во всех смертных грехах. Он рассказывает всю подноготную. А Павел Петрович юлит. Он пытается уйти от ответственности, изворачивается перед следователем, лжет, путает следы.

– Да, я участвовал в нерегистрированных концертах, – наконец сознается он и тут же пытается словчить, – но ничего плохого в том не вижу. Ведь мы же несем искусство в массы…

– Я действительно получал деньги от Андрейчука, – рассказывает Кадочников. – Но откуда мне знать, какая это была часть выручки? Вряд ли он делил ее пополам.

Народный суд Куйбышевского района города Ленинграда приговорил Андрейчука к лишению свободы сроком на три года условно. Что касается П. Кадочникова, то прокурор решила не привлекать заслуженного артиста к уголовной ответственности, щадя его популярное имя. Дело о неблаговидной деятельности артиста студии П. Кадочникова передано на рассмотрение товарищеского суда студии.

Павлу Петровичу показалось, что гроза миновала. И вдруг Кадочников узнал, что одна из ленинградских газет готовит к печати фельетон об артистах-барышниках. И вот уже Павел Петрович в редакции. Он представляет сотрудникам редакции Петра Евдокимовича Никашина, пришедшего с ним. Ну кто в Ленинграде не знал, что П. Е. Никашин руководит студией киноактера «Ленфильма»! Петр Евдокимович от имени всего коллектива просит газетчиков не печатать фельетон.

А вскоре выясняется, что Павел Петрович, попросту говоря, «надул» газетчиков. Он ловко разыграл спектакль, в котором роль П. Е. Никашина исполнил один из его приятелей – режиссер Немченко. Комментарии, как говорится, излишни!

Сейчас П. Кадочников всеми средствами старается уйти от ответственности. Он готов на все, лишь бы обеспечить благополучный исход своему «делу». Кадочников ничего не понял, ничему не научился. А ведь его поведение идет вразрез с нормами нашей жизни.

Под угрозой судьба человека и артиста. Вот почему взялся за перо старый путиловский рабочий. Вот почему об этом пишем мы».

Эта публикация наделала много шума в обществе. Сам Кадочников воспринял ее крайне болезненно, утверждая, что все описанное там – ложь и клевета. Вот что по этому поводу вспоминает поклонник актера Николай Ларин:

«Сразу после этой статьи я позвонил Кадочникову, сказал: „Да бросьте, Павел Петрович, на что вы обращаете внимание!“ Больше всего он боялся, что близкие поверят этой мерзости. Вскоре Петрович написал мне письмо:

«Дорогой Коля! Вот ведь какие еще могут быть чудеса на свете. Конечно, ты прочитал в газете „Труд“, как бессовестно облили меня грязью. Дорогой друг, мне было бы горько думать, что ты мог поверить этому злому и тенденциозному вымыслу. Все ложь! От начала до конца… Мне тяжело еще и потому, что вот уже третий месяц я нахожусь на больничном листе после переренесенной операции голосовых связок. Да, действительно, под угрозой судьба человека и артиста, но я верю в друзей и не сомневаюсь, что именно сейчас они протянут мне руку.

Верю в прекрасное.

Твой Павел.Ленинград, Кировский проспект, 2, кв.39.Сентябрь 1961 г.».

Итогом этого скандала станет то, что двери в большой кинематограф для Кадочникова-актера окажутся в то время закрыты. Если он и будет сниматься в те годы, то исключительно в небольших ролях или эпизодах: «Государственный преступник» (1964), «Хлеб и розы» (1965). Естественно, гонорары за эти работы актеру перепадали маленькие, а с концертами он уже ездить перестал. И все же Кадочников найдет способ, как сделать так, чтобы не сидеть сложа руки и заниматься любимым делом – он переквалифицируется… в режиссеры. Отныне он станет снимать кино, а заодно и сниматься в своих фильмах в качестве актера. Его дебютом на этом поприще станет весьма неплохая картина «Музыканты одного полка» (1965). В конце того же года П. Кадочникову присвоят звание народного артиста РСФСР.

1961–1962

«Сладкая отрава» от Булата

(Булат Окуджава)

Исполнять песни под гитару Булат Окуджава начал в середине 50-х. А в начале следующего десятилетия его уже знала чуть ли не вся страна. Буквально изо всех окон звучали его песни, и друзья порой шутили: если бы за каждую песню тебе платили копейку, ты был бы самым богатым человеком в стране. Окуджава на эту шутку грустно улыбался – назвать себя обеспеченным человеком при такой популярности он не мог. Вместе с женой Ольгой и сыном Антоном они жили в Ленинграде (на Ольгинской улице) и вели весьма скромный образ жизни. У них был маленький огород, на котором они выращивали картошку, и это здорово их выручало. Концертная деятельность больших денег Окуджаве не приносила (чаще всего он выступал бесплатно), зарплата была маленькой, и единственным приличным заработком оставалось литературное творчество (помимо создания собственных произведений, Окуджава занимался еще переводами).

Весной 1961 года фирма «Мелодия» решила выпустить первый диск с песнями Окуджавы. Худсовет студии прослушал семь песен барда и дал добро на скорый выход пластинки. Но из этой затеи тогда ничего не вышло. В том же году Окуджава закончил свое первое прозаическое произведение – повесть «Будь здоров, школяр!», которую опубликовал в альманахе «Тарусские страницы». Но официальная критика встретила выход альманаха весьма неласково, найдя в нем попытку определенных сил (интеллигентов из числа либералов) популяризировать в обществе имена поэтов из разряда неудобных (вроде Осипа Мандельштама и Марины Цветаевой). А вскоре был подвергнут критике и сам Окуджава за свое песенное и поэтическое творчество.

29 ноября того же года в ленинградской газете «Смена» была опубликована большая статья И. Лисочкина под названием «Цена шумного успеха», которую весьма оперативно – 6 декабря – перепечатала многомиллионная «Комсомольская правда». О чем же писалось в этой публикации?

Ее автор побывал на концерте барда в ленинградском Дворце искусств имени К.С. Станиславского и так описывал увиденное:

«И мы пошли, судьбы своей не чая, не подозревая того, что налицо окажутся все компоненты „литскандала“. Двери дворца были в этот день уже, чем ворота рая. Здесь рвали пуговицы, мяли ребра и метался чей-то задавленный крик: „Ой, мамочка!..“ Поскольку по непонятной причине пропусков оказалось по крайней мере в три раза больше, чем мест в зрительном зале, и большое число желающих так и не смогло проникнуть внутрь дворца, есть смысл рассказать о том, что происходило дальше за его закрытыми дверями.

На сцену вышел ведущий и не без изящества произнес:

– После того, как вы выдержали все, что вы выдержали, вы выдержите и мое короткое вступление. Булат Окуджава уже выступал в нашем дворце в прошлом году и тоже имел тогда шумный успех…

Булат Окуджава – московский поэт. Не Александр Твардовский, не Александр Прокофьев, не Евгений Евтушенко – просто один из представителей той большой поэтической обоймы, чьих стихов еще не лепечут девушки, отправляясь на первое свидание. Так для чего же пуговицы обрывать?

Ведущий деликатно обошел этот вопрос. Он рассказал рядовую биографию человека рождения 1924 года, отметив, что «каждая ее веха нашла отражение в творчестве». Он сказал также, что Окуджава не певец и не композитор и что пение для него – «своеобразная манера исполнения собственных песен».

Начало, как видите, не было многообещающим. А потом на сцену вышел сам поэт – довольно молодой темноволосый человек с блестящими глазами. Он прочел первое стихотворение «Не разоряйте гнезда галочьи…». В зале воцарилась неловкая тишина. Прочел «Стихи о Родине». Опять тишина. «Двадцатый век, ты страшный человек» – тишина снова. После «Осени в Кахетии» один из слушателей, не выдержав, хлопнул в ладоши, и поэт застенчиво сказал:

– Не надо…

Пятое стихотворение «Воспоминание о войне» понравилось. Похлопали. Так и пошло. Тому, что нравилось, хлопали, тому, что не нравилось, – нет. «Шумного успеха» не было. Было ощущение большой неловкости и, если хотите, стыдности того, что происходило и происходит. В зале сидели мастера искусств, люди, великолепно знающие настоящую поэзию, огромную, великую, необозримую, которая бурей врывается в сердца и умы. Рассчитывать на то, что они начнут рыдать от игриво-салонного «Я надышался всласть окопным зельем», было несерьезно.

Стихи сменились «напеванием». Это несколько оживило обстановку. Во втором отделении из публики требовали откровенно кабацких «Петухов», а автор лукаво утверждает, что он забыл текст и что эта песня ему уже не нравится.

А потом все кончилось. Мнения после концерта высказывались разные. Один бросил категорично и зло:

– Ерунда и шарлатанство!

Другой заметил с раздумьем:

– Несколько песен Окуджавы мне очень нравятся, а на остальные я не обращаю внимания…

А третий сказал не без юмора:

– Самое интересное – то, что происходило у входа. А все остальное – так… ничего себе…

А почему же все-таки свалка у входа? Где же тайные пружины, которые заставили весьма культурных людей столь неприлично штурмовать узкую дверь? Кажется, их несколько…

Говорить об Окуджаве и о том, что он пишет, действительно очень сложно. Здесь не обойдешься какой-то единой оценкой. И поэтому хочется поговорить об Окуджаве в частности и об Окуджаве – в целом.

Вначале – «в частности». Все написанное здесь ни в коем случае нельзя рассматривать как попытку лишить его почетного звания поэта. У него есть хорошие стихи. Есть и настоящие песни, необычные и лиричные: «Веселый барабанщик», «О последнем троллейбусе», «О Лене Королеве», «О бумажном солдатике», «Дежурный по апрелю». Они привлекательны своеобразностью, непохожестью на то, что мы слышали раньше, глубокой душевностью, интимностью в хорошем смысле этого слова. Но волею названных обстоятельств песни стали «запретным плодом», пошли перематываться с магнитофона на магнитофон, а за ними потянулось такое количество поэтического мусора и хлама, его же ты, господи, веси…

Творчество Окуджавы «в целом» отличается от того, что «в частности», как день от ночи. О какой-либо требовательности поэта к самому себе говорить не представляется возможным. Былинный повтор, звон стиха «крепких» символистов, сюсюканье салонных поэтов, рубленый ритм раннего футуризма, тоска кабацкая, приемы фольклора – здесь перемешалось все подряд. Добавьте к этому добрую толику любви, портянок и пшенной каши, диковинных «нутряных» ассоциаций, метания туда и обратно, «правды-матки» – и рецепт стихов готов. Как в своеобразной поэтической лавочке: товар есть на любой вкус, бери что нравится, может, прихватишь и что сбоку висит.

И берут. Не все читали Надсона, Северянина, Хлебникова, многих других. Не все, к сожалению, отличают золото от того, что блестит, манеру от манерности, оригинальность от оригинальничания.

Дело тут не в одной пестроте, царящей в творческой лаборатории Окуджавы. Есть беда более злая. Это его стремление и, пожалуй, умение бередить раны и ранки человеческой души, выискивать в ней крупицы ущербного, слабого, неудовлетворенного… Позволительно ли Окуджаве сегодня спекулировать на этом? Думается, нет! И куда он зовет? Никуда.

Часто говорят о «подтексте» стихов Окуджавы. Подтекст – он нынче в моде. И это обстоятельство позволяет под хорошим лозунгом протаскивать всякий брак и «сладкую отраву». Вот три произведения подряд: «Когда метель ревет, как зверь…», «Тула славится пряниками, лебеди – пухом…» и «Вся земля, вся планета сплошное туда…» с заключительными строчками: «Как же можно сюда, когда надо туда?» Невооруженным глазом видна здесь тенденция уйти в «сплошной подтекст», возвести в канон бессмыслицу. А вот и ее воинствующий образчик – «Песня о голубом шарике»:

Девочка плачет,
Шарик улетел,
Ее утешают,
А шарик летит…

Необычайное привлекательно. И раздается не всегда верный звон гитары московского поэта. Что греха таить, смущает этот звон и зеленую молодежь, и любителей «кисленького», людей эстетствующих и пресыщенных. Тянутся за этим всякая тина и муть, скандальная слава и низкопробный ажиотаж.

Не всем наверняка понравится тон этой статьи. Но она писалась не холодным академическим пером. Хотелось назвать вещи своими именами, так, как они есть. Вызывает поэт Булат Окуджава «в целом» искреннее возмущение. Талант, пусть большой или маленький, – штука ценная. Жаль, когда он идет на распыл, на кокетство, на удовлетворение страстей невысокого класса. Куда пойдет поэт дальше? Туда, где «в грамм добыча, в год труды»? Или – «сшибать аплодисмент» за оригинальность на очередном «капустнике»? Давать ему менторские советы, конечно, не хочется. Дело совести поэта, что именно выносить на суд общества. И, разумеется, не только дело, но и обязанность общественности давать спокойную и точную оценку его творчеству. В этом смысле Дворец искусств оказал плохую услугу поэту, устроив этот вечер…»

После этой публикации Окуджава вынужден был временно свернуть свою концертную деятельность. А претензии к нему продолжали множиться. 6 марта 1962 года на фирме «Мелодия» было принято окончательное решение по поводу диска Окуджавы: не выпускать. А чуть больше месяца спустя – 20 апреля – удар по барду нанесла газета «Вечерняя Москва». Там была опубликована статья И. Адова «Бремя славы». Привожу ее с небольшими сокращениями:

«С некоторых пор имя поэта Булата Окуджавы приобрело популярность среди молодых москвичей. Пожалуй, слово „популярность“ не совсем точно выражает мою мысль. Было бы вернее сказать, что к этому имени кое-кто проявляет повышенный интерес. А не в меру темпераментные поклонники поэта, используя ими же по существу созданную шумиху вокруг своего „кумира“, пытаются окружить его чело ореолом „непонятого таланта“.

Очень хочется убедить оруженосцев и приверженцев Б. Окуджвы, что ореол ему ни к чему, так же, как и бремя славы, которое еще не по силам молодому поэту.

Прежде всего обратимся к упомянутому слову «непонятый». Откуда взяли это утверждение защитники Булата Оуджавы, и, собственно, от кого его надо защищать? Мне пришлось быть свидетелем разговора на эту тему среди молодежи, посещающей новые, уже приобретшие добрую славу кафе «Аэлита» и «Дружба». Здесь обычно бывают юноши и девушки, интересующиеся литературой и искусством, подчас хорошо разбирающиеся в поэзии, любящие и понимающие музыку. Нередко возникают среди них споры – увлекательные, интересные. Спорят и о творчестве Окуджавы. Даже не столько о его творчестве в целом, потому что двух его книжек многие не знают, а о песнях, которые кое-кто слышал на выступлениях поэта либо главным образом в магнитофонной записи.

Нет, не приемлют они этих песен.

Кто же эти любители песенного творчества Б. Окуджавы? Скажем прямо – в большинстве своем это падкие до всяких «сенсаций», экзальтированные молодые люди, которых привлекает все, что считается «модным», что способно вышибить слезу у непритязательных обывателей. Их вполне удовлетворяют многие произведения поэта, в которых легко различить и сентиментальность, и ложную патетику, и даже пошлость. Не так уж далеки от истины те, кто называет Б. Окуджаву «Вертинским для неуспевающих студентов».

Было бы несправедливо утверждать, что у поэта нет произведений, отмеченных печатью настоящего дарования. Есть у него стихи и песни хорошие – лирические, в большой мере самобытные, исполненные раздумья, проникнутые мягким юмором. И тем более досадно, что поэт не в состоянии проявить подлинную требовательность к своему творчеству, что он невзыскателен к теме.

Слушаешь его песни одну за другой и думаешь: а не обкрадывает ли себя поэт, насильно втискивая в нескончаемо унылую, надсадную мелодию свои стихи?..

Мы убеждены, что, если бы на лучшие тексты Оуджавы написал музыку композитор, которому творчески близок поэт, песни прозучали бы иначе. Освобожденные от мрачного музыкального сопровождения, высветленные, выведенные из душного круга, они приобрели бы крылья. А как выиграл бы поэт от такого содружества с композитором!

Познакомишься с удачными произведениями Булата Окуджавы, опубликованными в его сборниках, и недоумеваешь, как он смог написать после этого песни «под гитару», о том, что девочка плачет – шарик улетел, девушка плачет – все жениха ждет, женщина плачет – муж ушел к другой, плачет старуха – мало на свете прожила…

Или вот строфа из наиболее ценимой «любителями» песни: «Полночный троллейбус плывет по Москве, верша по бульварам круженье, чтобы всех подобрать потерпевших в ночи крушенье… крушенье…»

А вот и такое настроение – «и давит меня это небо и днем»…

Невольно вспоминаешь ресторанного Лещенко, недоброй памяти старую цыганщину и блатные напевы из цикла «позабыт, позаброшен».

И вот вступаешь в безмолвный спор с поэтом, который не может же быть в такой мере глух, чтобы не уловить во многих своих произведениях интонации душещипательного мещанского романса. В далекие времена на этот жанр были падки приказчики и сентиментальные гимназистки…

Порой закрадываются сомнения: а не жаждет ли Б. Окуджава славы эстрадного исполнителя, который в погоне за успехом не прочь и «играть на публику»? А нужна ли истинному поэтическому дарованию дешевая слава?

Стоит заметить, что Б. Окуджава, возможно, и ищет ее. Иначе, почему же он соглашается так часто давать свои концерты. Только в течение одного месяца бюро пропаганды Союза писателей организовало 29 его выступлений в различных аудиториях!..

Живи он (Окуджава. – Ф. Р.) интересами и мыслями нашей молодежи, зная ее пытливый ум, горячее стремление быть полезной родной стране, поэт понял бы, что его песни «под гитару» бесконечно далеки от запросов юношей и девушек, к которым он адресуется. Им чужды и упаднические интонации многих стихов, поэтические банальности и довольно убогие, построенные на однообразном лейтмотиве мелодии песен. А главное, что отвращает молодежь от песенного творчества Окуджавы – это полное, так сказать, несовпадение его с настроениями и устремлениями молодого поколения строителей коммунизма.

Булат Окуджава – поэт одаренный, но избранный им путь не приведет к успеху. Духовное потребление молодежи нельзя удовлетворить салонно-застольными сочинениями…

Проявите больше уважения к своему современнику, поэт, проникните в его огромный и светлый мир, ближе узнайте его, дайте ему то, чего он достоин».

Несмотря на эту критику, нашлись люди, которые не побоялись протянуть Окуджаве руку помощи. В том же 1962 году его приняли в Союз писателей СССР, что было, конечно же, странно, учитывая недавние «наезды» на него в прессе. Вскоре после этого возобновились и концертные выступления Окуджавы. Так что назвать Окуджаву опальным поэтом, как это было с его коллегами И. Бродским или А. Галичем, нельзя. К нему применялась иная тактика. Его или публично поносили, или делали вид, что его вообще не существует. Но в целом власти относились к нему с меньшим недоверием. Ведь Окуджава был типичным «лириком», поющим в основном о любви и дружбе в отличие, скажем, от Высоцкого – тот своим хрипом буквально выворачивал слушателям душу наизнанку.

Как «задвинули» артиста

(Олег Стриженов)

В начале 1962 года началось выдвижение кандидатов на получение Ленинской премии. В числе последних оказался популярный актер Олег Стриженов. Шансы получить столь высокую награду у актера были, что называется, «фифти-фифти». Однако после того, как по нему «проехалась» газета «Советская культура», и эти шансы улетучились, словно дым.

Статья в упомянутой газете была опубликована 6 февраля, называлась «Пожалуй, это преждевременно…» и принадлежала перу М. Крыловой. Приведу ее с некоторыми сокращениями:

«Среди деятелей искусства, выдвинутых на соискание Ленинской премии, я увидела фамилию киноартиста Олега Стриженова. Эта новость и обрадовала, и огорчила меня. Да, обрадовала и огорчила, как ни покажется странным соединение таких, казалось бы, несоединимых эмоций. Обрадовала потому, что Олег Стриженов один из любимых моих киноартистов. И не только моих. Он вообще один из самых популярных мастеров советского экрана. Он на редкость самобытный артист. Его яркий и сильный талант покорил многих. Любое появление Олега Стриженова на экране, даже в относительно слабых фильмах, всегда вызывает большой интерес зрителей.

Почему же тогда выдвижение Стриженова на соискание высокой награды за творческий труд может кого-либо огорчать? Ответ прост. Потому, что любимый артист не получит этой награды. Мы в этом почти не сомневаемся. Больше того, он не должен ее получить. Его последние работы в кино не дают ему такого права. Само выдвижение О. Стриженова в число кандидатов на Ленинскую премию кажется нам случайным. Видимо, художественный совет музыкальных и театральных факультетов заочного народного университета искусств Министерства культуры РСФСР (а это он выдвинул киноартиста) чего-то тут не продумал.

Да, встреча со Стриженовым на экране всегда интересна, но не всегда его игра – подлинное открытие, новое слово в художественном творчестве.

Вероятно, талант артиста еще не раскрылся полностью, вероятно, мы еще будем свидетелями большого творческого взлета молодого мастера кино.

На Ленинскую премию О. Стриженов выдвинут за исполнение ролей Германна в фильме-опере «Пиковая дама» и капитана Дудина в фильме «В твоих руках жизнь». «Пиковая дама» – хороший фильм. Он успешно справляется с главной задачей, во имя которой, надо думать, и был создан: донести до самых широких зрительских масс гениальное творение П. И. Чайковского. «Пиковая дама» – фильм-опера, то есть произведение прежде всего музыкальное. Нисколько не умаляя значения изобразительного ряда в фильме (работа оператора, художника) и игры драматических актеров, надо все же признать, что в отрыве от звукового ряда, от музыки, от игры оркестра и пения оперных солистов данный фильм оценивать нельзя. И как бы удачно ни играл драматический актер, но, если он лишь открывает рот, а поет за него другой, – это серьезное препятствие для полной и объективной оценки актерского творчества. Вряд ли можно правильно судить об игре драматического артиста, не слыша его голоса. Речь ведь идет не о пантомиме! О. Стриженов играет Германна. Вокальную партию ведет З. Анджапаридзе. Образ, созданный киноартистом и певцом, бесспорно, интересен. Но, право же, работа Стриженова – выполнение всего лишь частичной задачи.

Что касается картины «В твоих руках жизнь», то это в целом произведение довольно среднего художественного уровня. Игра в ней Стриженова, скорее всего по независящим от актера обстоятельствам, ничем особенно не блещет. Сказалась здесь слабость сценария и режиссуры. Как бы доброжелательно ни относились мы к фильму «В твоих руках жизнь» и труду всех творческих работников, участвовавших в его создании, но против фактов не пойдешь. А факты таковы: фильм этот не оставил заметного следа в отечественном киноискусстве; со времени его выпуска на экран не прошло и трех лет, но он, если говорить честно, уже забыт.

Все сказанное ни в коей мере не зачеркивает большой и плодотворной деятельности Олега Стриженов в кино. У меня и в мыслях не было хоть как-то опорочить артиста. Эта заметка – лишь отклик на непродуманное предложение о выдвижении на Ленинскую премию. Олег Стриженов – талантливый киноактер, дарование оригинальное, самобытное. Когда-нибудь (и, возможно, очень скоро) он будет удостоен этой почетной награды. Хочется только пожелать, чтобы кинодраматурги, работая над своими сценариями, и режиссеры, готовясь к постановке фильмов, почаще вспоминали, что есть у нас такой прекрасный киноартист – Олег Стриженов».

Таким образом, стать лауреатом Ленинской премии Стриженову так и не удастся. А спустя несколько месяцев он станет героем громкого скандала, связанного с фильмом «Война и мир» (о нем речь пойдет чуть ниже), и смельчаков выдвигать его на эту награду больше не останется.

Мстительный тренер

(Анатолий Тарасов)

В марте 1962 года в хоккейную команду ЦСКА на должность старшего тренера вновь вернулся Анатолий Тарасов. Как мы помним, его сняли с этого поста в конце 60-го после громкого скандала: против него выступила почти вся команда. Скандал выплеснулся на страницы центральной печати, и Тарасов вынужден был покинуть тренерский пост. Вместо него был назначен Евгений Бабич, но при нем команда стала стремительно скатываться вниз. Тогда Бабича сменил другой наставник – Виноградов. При нем армейцы Москвы выиграли все возможные турниры, однако это не спасло тренера от увольнения. Спросите почему? Дело в том, что хотя результаты команда показывала замечательные, но дисциплина в ней была хуже некуда. Чашу терпения руководства Министерства обороны, которое курировало команду, переполнило ЧП, когда с турнира в Польше армейцы вернулись… вдрызг пьяными и даже не смогли сойти на перрон Белорусского вокзала, где их ждали толпы поклонников и журналисты. Вот тогда высокие начальники и вспомнили про Анатолия Тарасова, при котором подобных ЧП никогда не было. Не зря этого тренера за глаза называли «хоккейным Сталиным».

Между тем, получив карт-бланш от руководства, Тарасов жестоко отомстил некоторым игрокам, кто ратовал за его увольнение год назад, – разом уволил их из команды. Под его горячую руку попал и знаменитый хоккеист Иван Трегубов, который в 60-м был одним из главных инициаторов ухода Тарасова. Хоккеист сам дал повод тренеру для своего увольнения. ЦСКА тогда проводил игру в Омске, выиграл ее, и Трегубов на радостях решил отметить это дело в ресторане. Однако, едва он успел опрокинуть в себя первую рюмку любимого им напитка – коньяка, как перед ним вырос Тарасов. Тут же, в ресторане, он устроил Трегубову публичный разнос и объявил, что тот уволен из команды. Когда ЦСКА вернулся в Москву, Тарасов поставил об этом в известность Федерацию хоккея СССР. А там смельчаков спорить с ним уже не нашлось. В итоге Трегубова на год отлучили от хоккея. Отметим, что так поступят с игроком, который несколько месяцев назад на чемпионате мира был назван в тройке лучших игроков этого престижного международного турнира.

Между тем Трегубова выставляли из команды откровенно по-хамски. С него, столько лет приносившего славу как своему клубу, так и сборной (на чемпионатах мира его дважды называли лучшим защитником), стали требовать вернуть все до нитки. Даже трусы с майкой. Но последняя на момент выдачи оказалась Трегубову мала, и он подарил ее знакомому офицеру. Трегубов предлагал оплатить потерю, но ему твердили: «Нам твои деньги не нужны! Верни майку!» Замену той майке Трегубов все-таки нашел, но унижение, которое он испытал, на долгие годы осталось занозой в сердце.

Когда увольняли Трегубова, его верный друг и партнер Сологубов (болельщики называли их тандем «братья Губовы») даже пальцем не пошевелил, чтобы заступиться за товарища. Почему? Говорят, он и сам к тому времени уже устал от закидонов Трегубова (тот с годами все чаще стал «закладывать за воротник») да и с Тарасовым устал пикироваться. Но это соглашательство, увы, не помогло Сологубову долго продолжать карьеру: в 64-м Тарасов и его уволил из команды за ненадобностью.

Этот скандал с Сологубовым станет поводом к появлению художественного фильма «Хоккеисты» (1964). Сценаристом его был писатель Юрий Трифонов, который дружил с «братьями Губовыми» и хорошо знал всю подоплеку происходивших в ЦСКА конфликтов. Тема была очень актуальной по тем временем, когда шла борьба с так называемым «культом личности» во всех сферах общества: с одной стороны, тренер-диктатор, которого люди за глаза называли «Сталиным в хоккее», с другой – игроки с независимыми и свободолюбивыми характерами. Консультантами в картину были приглашены извечные соперники армейцев динамовцы: Аркадий Чернышев и Виктор Тихонов. Причем первый был помощником Тарасова в сборной страны, но это роли не играло: оба они хоть и стояли на одном мостике, но друг друга недолюбливали. Тарасов за глаза даже называл Чернышева Адька-дурачок. Так что этим фильмом Чернышев как бы возвращал Тарасову должок.

Сюжет фильма был прост и у большинства хоккейных болельщиков не оставлял никаких сомнений относительно прототипов героев. В столичную команду «Ракета» приходил новый тренер, который решил уволить из команды лучшего нападающего – ветерана команды. За этого игрока горой вставал его друг и партнер по звену Анатолий Губанов (намек более чем прозрачный – на «братьев Губовых»). Он говорил тренеру те самые слова, которые Трегубов как-то сказал Тарасову: «Вы, конечно, тренер выдающийся, настоящий знаток хоккея, но вы не любите людей». В итоге этого конфликта побеждали игроки. В жизни, как мы знаем, все произошло наоборот: «братьев Губовых» уволили, а Тарасов остался.

Иван Бровкин и мошенники

(Леонид Харитонов)

Киноартист Леонид Харитонов был настоящей звездой – в конце 50-х его знала вся страна, а его обаятельные киногерои (самый знаменитый – Иван Бровкин) служили примером для подражания миллионам советских людей. Однако в самом начале 60-х Харитонова угораздило вляпаться в громкий скандал: он участвовал в «левых» концертах, которые устраивал мошенник Демочкин-Белов. Последнего потом упрятали за решетку, а про Харитонова написали фельетон в «Комсомольской правде». Актер публично покаялся перед своими поклонниками, после чего эта история стала постепенно забываться. Как вдруг весной 1962 года Харитонов вновь оказался героем громкого скандала на ту же тему. 19 апреля в газете «Советская культура» был напечатан фельетон Г. Пороженко под названием «После первого звонка…». В нем рассказывалось о двух мошенниках – все том же Е. Демочкине-Белове и Ю. Видонове, которые устраивали в различных учреждениях и на предприятиях «левые» концерты с участием известных артистов. О том, как это происходило, в фельетоне сообщалось следующее:

«Демочкин пробежал фамилии завербовавшихся и поморщился:

– Безымянные статисты! Публике нужна афиша! – Он начал листать свою потрепанную записную книжку.

Демочкин нашел нужную фамилию и поднял телефонную трубку.

– Леонид Владимирович? Говорит Белов…

После слов «говорит Белов» артист МХАТа Л. Харитонов должен был повесить трубку и срочно сообщить о случившемся в ближайшее отделение милиции. Два с небольшим года назад «творческое содружество» Демочкина-Белова и Харитонова, начавшееся с такого же телефонного звонка, окончилось весьма печально: первый за организацию «левых» концертов угодил за решетку, второй за участие в них стал героем газетной статьи. Но Харитонов и на этот раз не устоял перед соблазном незаконного заработка. Он с большим подъемом выступил в клубе «Спецэлеватормельстроя», а после повторного звонка Демочкина поехал зажигать сердца воинов N-ской части. Демочкин растрогался и отблагодарил Харитонова суммой, вдвое превышающей официальную концертную ставку артиста.

Артистку Театра сатиры Веру Васильеву не смутил телефонный звонок незнакомого мужчины и сообщение о том, что деньги за выступление она получит «на месте», а не в кассе ВГКО. Заслуженная артистка любезно сказала «да» и вместе с партнерами В. Ушаковым (муж Васильевой. – Ф. Р.) и Б. Рунге посетила клуб Института рентгенорадиологии. Затем Васильева без колебаний отправилась в клуб «Спец-элеватормельстроя», где ее с нетерпением ожидал Видонов.

Демочкин-Белов и Видонов сидели на телефоне. После первого же звонка на призыв мошенников откликнулись солист Всероссийского радио и телевидения И. Картавенко, артисты ВГКО В. Маненко, В. Сысоев и другие… Жуликам удалось поднять на ноги даже народного артиста РСФСР Е. Самойлова, солистов Московского театра оперетты В. Зарубеева, И. Никулину и других.

Расписываться в денежных ведомостях, составленных на всякий случай, артисты, как правило, не успевали. За них это делал «нелегальный» иллюзионист из Одессы П. Еременко. Поэтому не удивительно, что во всех ведомостях проставлены суммы, значительно большие, чем перепадали в руки артистов. Разница оседала в карманах мошенников. Они рассчитали точно: с жалобой в милицию никто не обратился.

Действительно, жаловаться участникам «левых» концертов не приходится. Отдел формирования Всероссийского гастрольно-концертного объединения уделяет им достаточно внимания. Если раскрыть платежные ведомости ВГКО за любой месяц, можно убедиться, что почти все упомянутые выше артисты были заняты в концертах «на сто процентов». Так что жаловаться остается только на самих себя.

Но таких смельчаков не оказалось. Наоборот, все довольны. Л. Харитонов, например, очаровательно улыбаясь, заявил, что «давным-давно перевыполнил свой личный план по „левакам“, и будет огорчен лишь в том случае, если попадет в фельетон». Мы уверены, что этот номер газеты не принесет радости и другим поименованным артистам».

Практически сразу после выхода этого материала в свет Л. Харитонов написал письмо в «Советскую культуру», в котором попытался защитить свое честное имя. Однако опубликовали это послание почти месяц спустя – 12 мая. Вот что писал артист:

«Фельетон „После первого звонка…“ не может оставить равнодушным не только читателей, не только артистов, но и концертные организации. Потому, глубоко взолнованный им, я и решил написать. Выступления на концертной эстраде – это отнюдь не только средство обогащения. Они требуют не меньшей творческой энергии, чем съемки в кино или участие в спектаклях. А между тем именно на эстраде часто происходят истории, о которых пишет автор фельетона. Несколько лет тому назад я принимал участие в „левых“ концертах, которые организовывал Е. Ф. Демочкин-Белов. Об этом в свое время справедливо и сурово писала газета „Комсомольская правда“. С тех пор я никогда больше не выступал в подобных концертах, хотя многие „администраторы“ неоднократно обращались ко мне с самыми „заманчивыми“ предложениями.

Совсем недавно раздался и тот самый звонок, который был упомянут в фельетоне. И вот тут-то мне бы хотелось внести некоторую ясность: я поступил именно так, как и должно было мне поступить, – отказался от участия в концерте, больше того, я категорически потребовал, чтобы Демочкин-Белов больше никогда мне не звонил.

Но, как выяснилось позже, мой отказ не остановил Белова. Через день мне снова позвонили, как звонят и в другие дни от имени ВГКО и других концертных организаций, и пригласили выступить в концерте. После концерта «администратор» – я был твердо уверен, что он представляет ВГКО, – предъявил мне ведомость, где я расписался в получении причитающейся мне по закону концертной ставки. Никакого Демочкина-Белова в здании клуба или за кулисами я не встречал, и потому мне и в голову не могло прийти, что я снова стал участником его «антрепризы». Только спустя месяц, когда меня пригласили в прокуратуру Кировского района, мне стало известно, кто был истинным организатором. Кстати, этот концерт был не единственный, где выплата производилась на месте. Я хорошо знаю, что подобная практика существует. Я не хочу снимать с себя вины. Но, повторяю, никаких меркантильных соображений я не преследовал, участвуя в этом концерте. Волнует меня и другой вопрос. Следует, видимо, как-то изменить порядок приглашения на концерты. Скажем, ввести письменные извещения вместо телефонных звонков. Возможны и другие формы, но ясно одно: необходимо создать такую обстановку, при которой артист ПОМИМО СВОЕЙ ВОЛИ не мог бы стать участником так называемых «левых» концертов. Ведь участие в подобных авантюрах позорит звание артиста, ставит его, по существу, рядом с преступными действиями мошенников, мешает нормальной творческой жизни. Поверьте, среди нас, артистов, мало людей, сознательно идущих на это.

Вывод один: необходимо навести в этом деле строжайший порядок, при котором возможность устройства «левых» концертов навсегда была бы исключена».

Несмотря на всю дельность предложенных Л. Харитоновым мер, они так и не будут взяты на вооружение соответствующими инстанциями. Почему? Видимо, так было удобно, поскольку с «левых» концертов навар имели все: и мошенники, и артисты, и вышестоящие чиновники. Поэтому это явление в Советском Союзе продолжало процветать. И фельетоны, где фигурировали «звезды», участвовавшие в «левых» концертах, на страницах прессы не переводились.

Скандалы «Войны и мира»

Грандиозный киношедевр Сергея Бондарчука – фильм «Война и мир» – создавался в обстановке не менее грандиозных интриг и скандалов. Начались они еще на стадии заявки на фильм, когда в качестве постановщика фильма хотел выступить мэтр отечественного кинематографа, глава оргкомитета Союза кинематографистов СССР и хозяин «Мосфильма» Иван Пырьев. Несмотря на то что долгие годы он снимал исключительно комедии, однако его последней работой стала экранизация классики – «Идиот» Ф. Достоевского (1957). Фильм стал настоящей сенсацией и собрал в прокате рекордную для экранизаций классических произведений кассу – 31 миллион зрителей.

Однако у Пырьева было множество недоброжелателей, в том числе и в кремлевском руководстве. Там давно хотели убрать Пырьева с руководящих постов в советском кинематографе, но веских поводов для этого не было. А тут еще это желание мэтра взяться за «Войну и мир». Недруги режиссера прекрасно отдавали себе отчет, что, осуществи он эту постановку, и его позиции стали бы еще сильнее. Поэтому было сделано все возможное, чтобы этого не произошло. В итоге в качестве альтернативы Пырьеву был выдвинут Сергей Бондарчук. Он хоть и был режисером начинающим, однако его дебютный фильм «Судьба человека» (1959) был безоговорочно признан шедевром и принес его создателю Ленинскую премию.

Поскольку отказать Пырьеву впрямую было невозможно, был придуман беспрецедентный для отечественного кинематографа ход: ему и Бондарчуку было предложено снять «пилотные» варианты фильма (несколько эпизодов) с тем, чтобы комиссия Минкульта во главе с министром культуры Екатериной Фурцевой, просмотрев обе версии, выбрала достойного кандидата. В 1960 году режиссеры сели за написание сценариев. Но спустя несколько месяцев Пырьев внезапно охладел к этой постановке. Почему? На этот счет существует несколько версий.

Согласно одной из них, в деле была замешана женщина. Пырьев тогда был сильно влюблен в молодую актрису Людмилу Марченко и собирался именно ей отдать роль Наташи Ростовой (они даже репетировали роль во время отдыха в Ялте летом 60-го). Но Марченко не любила Пырьева и не собиралась связывать с ним свою жизнь. И когда она сказала об этом режиссеру, тот похоронил и ее как Наташу Ростову, и всю экранизацию.

По другой версии, все выглядело иначе, и Пырьева заставили отказаться от «Войны и мира» интриги недоброжелателей. Именно они, чтобы выбить почву из-под ног мэтра, инспирировали в феврале 1961 года письмо видных военных деятелей и работников культуры и искусства, в котором Минкульту предлагался в качестве постановщика Сергей Бондарчук. Цитирую:

«Как известно, американский фильм, созданный по этому роману, не передал ни художественных, ни национальных особенностей эпопеи Л. Н. Толстого, ни великого освободительного духа борьбы русского народа, чем вызвал справедливые претензии советского зрителя.

Русский фильм «Война и мир» может стать событием международного значения. К работе над ним должны быть привлечены крупнейшие драматурги и мастера кино. Постановкой фильма должен руководить кто-то из лучших наших кинорежиссеров. Наиболее достойной кандидатурой нам представляется лауреат Ленинской премии, народный артист СССР С. Ф. Бондарчук».

Поскольку Пырьев был человеком злопамятным, он не смог простить Бондарчуку его поступка. Спустя несколько лет, когда фильм «Война и мир» будет снят, Пырьев внесет в Госкино предложение, чтобы авторам фильма урезали постановочные. Так как четыре серии шли как один фильм, авторам заплатят за первую серию 100 % постановочных, а за остальные – по 50 %. После того как правительство утвердит это решение, Бондарчук перестанет с Пырьевым даже здороваться. И не подаст ему руки вплоть до его смерти.

В начале 1962 года в съемочной группе грянул первый крупный скандал: в проекте отказался участвовать оператор Владимир Монахов. Это был опытный профессионал, за плечами которого было несколько известных картин (например, «Высота»). Бондарчук близко познакомился с ним во время работы над фильмом «Попрыгунья», где актер играл доктора Дымова, а Монахов был главным оператором. Дружба, зародившаяся на этой картине, стала поводом к тому, чтобы именно Монахова Бондарчук пригласил снимать свою дебютную ленту «Судьба человека». На «Войне и мире» это содружество должно было продолжиться, если бы Монахов, который поначалу дал свое согласие участвовать в проекте Бондарчука, затем свое обещание не забрал, перейдя в другую группу – в фильм Самсона Самсонова «Оптимистическая трагедия».

Новых операторов Бондарчук нашел вскоре, обратившись за помощью к супружеской чете в лице Александра Шеленкова и Иоланды Чен (Чен Юлан). Их послужной список выглядел куда внушительнее монаховского. Например, Шеленков пришел в кино в 1929 году и до начала содружества с Чен успел снять несколько картин, в том числе знаменитый боевик «Джульбарс» (1936), а также «Салавата Юлаева» (1941), «Лермонтова» (1943), «Зою» (1944, Сталинская премия в 1946) и др. С Чен Шеленков стал сотрудничать с 1944 года, причем это сотрудничество можно смело назвать триумфальным – каждая из снятых ими картин удостаивалась Сталинской премии. Среди этих фильмов были: «Глинка» (1947), «Райнис» (1949), «Далеко от Москвы» (1950).

После смерти Сталина наградной дождь прекратился, но фильмы, снятые Шеленковым и Чен, продолжали входить в число лучших. Это были: «Адмирал Ушаков», «Корабли штурмуют бастионы» (1953), «Коммунист» (1958). Поскольку Бондарчук познакомился с операторами еще на съемках «Адмирала Ушакова» и знал их как мастеров батальных съемок, это и определило его желание пригласить их в свою эпопею вместо Монахова. Тогда ни одна из сторон еще не знала, что это содружество закончится грандиозным скандалом.

Съемки фильма должны были начаться в начале сентября 62-го, как вдруг от участия в картине отказался исполнитель роли Андрея Болконского – Олег Стриженов. Для Бондарчука это был удар из разряда «под дых». Свой отказ Стриженов мотивировал тем, что собирается пойти работать во МХАТ, а съемки, которые грозят растянуться на несколько лет, не позволят ему отдавать всего себя сцене. Но Бондарчука это объяснение не удовлетворило, и он отправился жаловаться в Госкино. Стриженова вызвал к себе зампред Баскаков, но и он ничего не добился. Когда актер наотрез отказался возвращаться в «Войну и мир», зампред только руками развел: «Ну, не с милицией же заставлять играть Болконского».

Однако была еще одна инстанция, которая могла если не уговорить, то обязать актера сниматься, – министр культуры Фурцева, которая лично отвечала за создание грандиозной эпопеи. Но поскольку на момент отказа Стриженова она находилась в очередном заграничном вояже, было решено ждать ее возвращения. А едва это произошло, ее тут же поставили в известность. Произошло это, когда она в очередной раз собрала у себя в кабинете членов съемочной группы будущего блокбастера. Узнав об отказе Стриженова сниматься, Фурцева прямо из кабинета позвонила ему домой. А тот в это время спал. И когда у него у изголовья зазвонил телефон, он спросонья поднял трубку и не узнал голос министра. Ему показалось, что это звонит какая-то из его многочисленных поклонниц, которые без устали преследовали его как на улице, так и по телефону. «Пошла бы ты, недоумок, куда подальше!» – закричал актер в трубку и швырнул ее на аппарат.

Как ни странно, но Фурцева не обиделась, поняв, что актер ее с кем-то спутал. Поэтому под изумленными взглядами присутствующих в ее кабинете киношников она набрала стриженовский номер снова. На этот раз тот узнал голос министра и бросился извиняться. Фурцева выслушала актера, после чего сказала: «Олег, я бы хотела вас видеть». «Когда?» – спросил Стриженов. «Сейчас. Я на работе». Тут актер ее снова огорошил, спросив, который сейчас час? «Уже час дня», – ответила министр. Стриженов секунду помедлил, потом произнес: «Ну, сейчас я встану… Побреюсь… Приму душ… Позавтракаю… В общем, часа через два буду у вас». «Вот и хорошо, – рассмеялась Фурцева. – Я вас жду».

Едва министр опустила трубку, как улыбка тут же сползла с ее лица. Обведя присутствующих недоуменным взглядом, хозяйка кабинета произнесла: «Какой же это князь, если спит до часу дня?» На что кинорежиссер Сергей Герасимов отреагировал немедля: «Вот и спит, стало быть, оттого, что князь». Однако смеяться над его словами ни у кого из присутствующих духу не хватило.

Тем временем Стриженов управился со своими делами гораздо раньше назначенного времени. И уже спустя час перешагивал проходную Министерства культуры СССР на улице Куйбышева. Каково же было его удивление, когда, войдя в кабинет Фурцевой, он обнаружил там всех заместителей министра, а также членов съемочной группы «Войны и мира» во главе с Бондарчуком. Увидев последнего, актер мгновенно сообразил, по какому, собственно, поводу его сюда пригласили. И решил идти до конца. Далее послушаем его собственный рассказ:

«Фурцева встала и пригласила меня сесть возле себя. Я оказался напротив С. А. Герасимова. Далее дословно привожу состоявшийся разговор, вернее, диалог с Фурцевой.

– Как поживаете, Олег Александрович?

– Отлично.

– Может быть, вас что-то не устраивает? Может быть, вам что-нибудь нужно? Расскажите, мы вам во всем поможем.

– Мне ничего не нужно, все есть. Живу хорошо.

Пауза. Вижу, Екатерина Алексеевна ищет, как лучше подступиться к нужной теме.

– Олег Александрович, я вернулась из командировки, и мне доложили, что вы отказались играть в «Войне и мире». Вот я и попросила вас приехать, чтобы от вас лично узнать: почему?

– Я просто раздумал. Мне не хочется.

– Как? Вам не хочется сыграть любимый образ молодежи?

– Нас в школе и в институте, Екатерина Алексеевна, учили, что любимыми образами молодежи являются Павка Корчагин и Овод. А вот то, что князь Андрей Болконский является любимым образом молодежи, об этом слышу впервые.

Наша милая Катя начала багроветь.

– Но мы же вас утвердили. Прекрасные пробы. Зачем же вы пробовались? (Эти пробы были напечатаны в журнале «Советский экран». – Ф. Р.)

– Меня попросили. Я решил доказать.

– Ну а дальше?

– Дальше – раздумал. Не хочется.

– Но вы понимаете, что это – «фильм по особому заданию»?!

– А для меня вся жизнь – по особому заданию. В творчестве так не бывает: одно делают левой пяткой, спустя рукава, а другое – «по особому заданию».

Сидящий напротив Герасимов аж схватился за голову, то ли от ужаса, то ли подавляя смех. Фурцева в расстерянности молчала. Я взял инициативу в свои руки.

– Знаете, Екатерина Алексеевна. В последнее время в прессе, когда пишут обо мне, заканчивают свои опусы одним и тем же: у Стриженова все хорошо, публика его любит за те роли, которые он играет, но мы ждем от него образ советского положительного героя… Так зачем же вы меня опять в князья, в эполеты?.. Нет! Я буду ждать и искать «советского положительного героя».

Проглотив все сказанное, Фурцева после паузы сказала:

– Ну, что же… Это благородное дело… Владимир Николаевич, – обратилась она к Сурину, – надо бы попросить наших сценаристов, чтобы поработали специально в расчете на Олега Александровича.

– Конечно, конечно… А как же… – промямлил тот.

Опять повисла пауза. Я воспользовался ею и встал.

– Не смею больше вас задерживать, – сказал, обращаясь ко всем.

Встала и Екатерина Алексеевна, протянув мне руку. Я пожал ее и направился к двери. На пороге обернулся и, обведя взглядом собравшихся, бросил фразу:

– Общее до свидания!

И вышел. Как потом мне передавали, в кабинете «повисла большая финальная пауза из гоголевского „Ревизора“…

На следующий день я взял на «Мосфильме» очередной месячный отпуск и уехал на юг: Одесса, Ялта, Сочи. Вернувшись, подал заявление о переводе меня во МХАТ СССР имени Горького, приложив к нему ходатайство от театра…»

Скажем прямо, Стриженов совершил, с одной стороны, мужественный, а с другой стороны, безрассудный поступок. Отказавшись от роли Андрея Болконского, о которой тайно мечтали чуть ли не все советские актеры, он практически ничего не выиграл. Да, в то время, пока снимался фильм «Война и мир» (4 года), Стриженов успел сняться сразу в нескольких картинах («Три сестры», «Перекличка», «Третья молодость»), но роли в них не идут ни в какое сравнение с ролью толстовского князя Андрея. Правда, была еще работа в МХАТе, но речь-то идет о кинематографе.

Съемки фильма начались в пятницу, 7 сентября 1962 года. Это были локальные съемки уходящей осенней натуры, которые должны были вестись на протяжении месяца. Снимать начали с эпизода, где французские солдаты расстреливают у стен Новодевичьего монастыря москвичей, подозреваемых в поджогах города.

Параллельно со съемками Бондарчук лихорадочно искал исполнителя на роль Андрея Болконского. После Стриженова его выбор пал на Иннокентия Смоктуновского. Но тот в это же самое время получил предложение от Григория Козинцева сыграть Гамлета. Когда Бондарчук об этом узнал, он предложил актеру самому выбирать, у кого он хочет сниматься. После мучительных размышлений Смоктуновский выбрал Бондарчука. Но тут в дело вмешался Козинцев, который отправился жаловаться в Кинокомитет. Поскольку авторитет у режиссера был большой, он сумел отстоять свои интересы, и Смоктуновского вернули в «Гамлета». Стоит отметить, что, прощаясь с Бондарчуком, Смоктуновский сказал, что готов остаться, наплевав на «Гамлета», если тот отдаст ему роль Пьера Безухова. Но Бондарчук уже окончательно определился, что эту роль сыграет сам (до этого он предлагал ее… тяжелоатлету Юрию Власову). Как пишет Смоктуновский в своих мемуарах: «Актерский эгоизм Бондарчука победил… и, как мне кажется, „Война и мир“ проиграла».

Но вернемся к роли Андрея Болконского. В итоге она досталась Вячеславу Тихонову, с которым Бондарчук был знаком еще по «Молодой гвардии»: Бондарчук играл там Валько, а Тихонов – Володю Осьмухина. Потом они вместе снимались еще в одном фильме – «Об этом забывать нельзя». Словом, режиссер хорошо знал Тихонова и как актера, и как человека. Дело было за малым: уговорить его сниматься. И здесь ничего непредвиденного не произошло: несмотря на то что Тихонов уже начал сниматься в другой картине – «Оптимистическая трагедия» (съемки начались в середине июня 62-го), – он сказал свое твердое «да» Бондарчуку.

С декабря 1962 по середину мая 1963 года съемки велись в Закарпатье, в городе Мукачево (там снимали два крупных сражения 1805 года между русско-австрийскими и французскими войсками: Шенграбенское и Аустерлицкое). Затем группа вернулась в Москву. И тут грянул новый скандал. Супружеская чета операторов Александр Шеленков и Иоланда Чен официально объявили, что отказываются продолжать работу вместе с Бондарчуком. 20 мая они написали письмо директору «Мосфильма» В. Сурину, где подробно изложили мотивы своего поступка. Цитирую:

«Мы, как операторы, пошли работать на картину с открытой душой, нам хотелось принять участие в создании фильма по гениальному произведению Л. Толстого. Однако месяц за месяцем, а потом уже и день за днем вместо радости творческого труда мы испытывали огорчение и разочарование от совместной работы с С. Ф. Бондарчуком. Хотя и дело в основном именно в том, что СОВМЕСТНОЙ, т. е. коллективной, работы над фильмом и не было. С. Ф. Бондарчук придерживался скорее творческого диктата и не создал творческого коллектива.

В течение подготовительного периода был разработан постановочный сценарий 1-й (из четырех) серии, к разработке остальных 3 серий до сих пор группа и не приступала. Непонятно, как можно снимать такой постановочной сложности фильм, не имея постановочного сценария. Да и по разработанной 1-й серии, по существу, не снимали, а снимали по тому плану, который разрабатывал т. Бондарчук перед съемками без нашего участия. Часто мы узнавали о том, что и как будем снимать, лишь на съемочной площадке перед установкой камеры на точку.

Чем дальше, тем больше становилось очевидным, что у нас нет никакого творческого контакта с режиссером, что работа идет при полной разобщенности. К этому можно добавить, что отсутствовал и личный контакт. Работать становилось невозможным, особенно при таком огромном масштабе, в котором создается «Война и мир».

Еще во второй половине апреля мы заявили т. Бондарчуку и директору группы т. Циргиладзе в присутствии ряда других членов группы, что при такой ситуации мы вынуждены заявить об уходе с картины, и что из чувства производственной дисциплины и ответственности мы проведем все съемки в закарпатской экспедиции, а по возвращении в Москву обратимся к генеральной дирекции студии с заявлением об освобождении нас от работы над фильмом.

Еще раз обдумав все изложенное выше и сознавая, что при этой ситуации мы не можем полноценно работать над фильмом, что это в первую очередь повредит фильму, что наш творческий контакт с т. Бондарчуком НЕВОЗМОЖЕН, мы просим Вас освободить нас от работы над фильмом «Война и мир».

Получив письмо, Сурин выслушал обе стороны и даже сделал попытку примирить их. Но ни Бондарчук, ни супруги-операторы руку примирения друг другу не протянули. В результате второй оператор фильма 31-летний Анатолий Петрицкий, снявший до этого всего лишь одну, но прекрасную картину «Мой младший брат» (1962), стал главным оператором «Войны и мира».

В конце 1963 года группа вернулась из очередной экспедиции (из Дорогобужа) и приступила к павильонным съемкам. И здесь разразился новый конфликт: уже между Бондарчуком и Тихоновым. Для последнего это были его первые большие игровые сцены в павильоне, где от него требовалось раскрыть свой актерский талант в полную мощь. Но именно тогда случился момент, когда он от отчаяния, что у него ничего не получается, хотел отказаться от роли. Вот как об этом вспоминает С. Бондарчук:

«Когда начались съемки эпизода „В коридоре штаба Кутузова“, у нас с Тихоновым, по существу, возник поединок. Я был вынужден подчинить его своей воле, видению и творческим решениям. Может быть, это и нехорошо, но входит, к сожалению, в обязанности режиссуры. И здесь я встретил сопротивление. Ведь к началу работы над „Войной и миром“ у Тихонова был немалый опыт актерской работы в кинематографе, может быть, даже больше сыгранных ролей, чем у меня. Ему же надо было отказаться от всего, что он сделал раньше, от повторения, культивирования в себе того, что уже было выработано. Поединок сводился к тому, что я требовал от актера перейти в совершенно новое качество.

Раскрытие образа Андрея Болконского, этого литературного феномена, требовало от актера подняться не на один, не на два, а на несколько порядков выше обычных представлений…

Первый дубль, второй, десятый, вражда, скандал, столкновения… Пятнадцатый дубль. Уже вся съемочная группа принимает участие в нашем поединке. Все, как на ринге. Я требовал от Тихонова, чтобы он при первом же появлении вызвал неприязнь. Человек разочарованный, издерганный, человек, которому все наскучило, который мечтает стать «над всеми».

Двадцатый дубль…

– Нет, Сергей, я ухожу, я не могу с тобой работать, мне не под силу поднять эту роль… Нет, нет!

– Нет, ты сможешь! Внимание! Приготовились!

Прибегаю к недозволенному – показу! Играю от начала до конца всю сцену. Может быть, неверно, но стараюсь вложить в игру весь свой опыт, довожу себя до сердечного приступа.

– Давай ты!

– Я так не могу, – говорит он.

– Давай!!!

Двадцать третий дубль… Израсходовано столько пленки, сколько было отпущено не только на этот эпизод, но и на все соседние павильоны. И в этих условиях есть почти нужный результат… в каком-то предыдущем дубле.

Тридцать второй дубль…. Мы разошлись неудовлетворенные. Я сказал, что на этом, может быть, мы не остановимся и еще вернемся к эпизоду после того, как посмотрим его на экране.

В картину вошел пятый или шестой дубль, а не последние. Мне просто хотелось, чтобы актер перешагнул даже через собственные возможности.

Но я, конечно, не рассчитал своей стратегии. Восстановил Тихонова против себя, и он, кажется, возненавидел меня.

В нашем поединке все было не так просто. Весь эпизод «В коридоре штаба Кутузова» – тридцать метров. Он был снят одним куском. Не хотелось идти на монтажное дробление. Кроме того, Тихонову нужно было освоить костюм, походку, манеру говорить, по сути, характер, а времени в обрез. Не было возможности ввести актера в роль исподволь…»

Как вспоминает сам Тихонов, своей игрой в «Войне и мире» он остался недоволен. Недоволен до такой степени, что принял решение уйти из кинематографа. Вернет его туда Станислав Ростоцкий, который в 1968 году чуть ли не на коленях уговорит актера сняться в главной роли в его картине «Доживем до понедельника». Спустя три года после этого Тихонов будет приглашен на самую эпохальную свою роль – советского разведчика Штирлица.

Тяжелые дни вратаря

(Лев Яшин)

Летом 1962 года в эпицентре скандала оказался наш прославленный футбольный вратарь Лев Яшин: на него одного навешали всех собак за поражение сборной СССР в 7-м чемпионате мира, который проходил в Чили 30 мая – 17 июня.

Начало турнира не предвещало нашей сборной больших проблем. Она начала его, победив сильного соперника в лице сборной Югославии 2:0. Во втором матче, против сборной Колумбии, мы вели в начале второго тайма 4:1, но за оставшееся время сумели разбазарить свое преимущество, и матч закончился вничью 4:4. Именно тогда многим показалось, что виновником большинства мячей в наши ворота был Лев Яшин, который стоял слабее обычного. Однако победа в последнем матче группового турнира над Уругваем 2:1 позволила нашей сборной продолжить борьбу.

В четвертьфинале жребий свел нас с хозяевами турнира – сборной Чили. Как гласит расхожее правило – «дома и стены помогают» или «болельщик – двенадцатый игрок». Подбадриваемые своими поклонниками, чилийцы с первых же минут бросились на штурм наших ворот. И вот уже на 10-й минуте чилийский игрок Санчес нанес сильнейший удар со штрафного (метров с 25), и Яшин, закрытый стенкой, не сумел его отбить. 1:0 в пользу хозяев. Но чилийцы торжествовали недолго. Прошло всего лишь несколько минут, и уже наш игрок – Игорь Численко – сумел восстановить равновесие. Однако наша радость длилась еще короче, чем чилийская. Через две минуты после смены цифр на табло чилийцы вновь вышли вперед – гол забил Рохас.

Всю вторую половину матча наша сборная беспрерывно атаковала ворота чилийской сборной, пытаясь спасти ситуацию. Однако хозяева оборонялись, как звери, – дружно, неистово. Нашим футболистам так и не удалось найти брешь в их обороне и хотя бы сравнять счет. Как напишет местная пресса, в этом матче победила команда, которая искала и нашла свое счастье в защите.

После этого поражения сборная СССР вынуждена была прекратить борьбу за мировую корону и покинуть чемпионат. И во второй раз ее вынудила это сделать команда хозяев первенства (в 1958 году это были шведы).

Выступление нашей сборной на чемпионате мира большинством советских специалистов в области футбола было признано крайне неудачным. Однако особенно яростной критике подвергся наш вратарь Лев Яшин. Практически на него навешали всех собак, обвинив в неуверенной игре, которая передалась затем всей команде. Но это была неправда. Действительно, игра Яшина на том чемпионате была неровной, в частности, он допустил ряд непростительных ошибок в игре с Колумбией. Однако обвинять Яшина в пораженчестве, в том, что он утратил свое былое мастерство, было несправедливо. Просто у людей, писавших такое, оказалась слишком короткая память по отношению к человеку, который принес отечественному футболу столько славы. Вполне вероятно, что за этой критикой стояли влиятельные функционеры из Спорткомитета, которые давно уже мечтали убрать Яшина из сборной, считая его слишком старым для роли первого вратаря.

О серьезности ситуации, которая сложилась вокруг Яшина в дни после чемпионата в Чили, говорят хотя бы такие факты. Разъяренные болельщики несколько раз разбивали камнями стекла в квартире вратаря, угрожали ему по телефону, прокалывали шины у его автомобиля. Когда терпеть эти выходки стало невмоготу, Яшин вместе с семьей (женой и двумя дочерьми Ирой и Леной) на два месяца уехал из Москвы. Во время этого вынужденного отъезда Яшин всерьез подумывал о том, чтобы навсегда распрощаться с большим футболом. Однако тогдашний тренер «Динамо» Александр Семенович Пономарев уговорил его остаться. При этом тренер поступил мудро: он какое-то время ставил Яшина в ворота только на выездных матчах. Почему? Дело в том, что определенная часть московской публики продолжала негативно относиться к прославленному вратарю, сопровождала его действия обидными выкриками с трибун, а Яшин тяжело переносил такое отношение.

Обретение Яшиным себя шло довольно трудно. Причем этому были объективные причины. Дело в том, что если тренеры родного клуба не разуверились в нем, то про тренеров сборной этого сказать было нельзя. К примеру, в важном матче на Кубок Европы со сборной Италии в Москве Яшина в ворота не поставили. Тот матч наши выиграли со счетом 2:0. Однако спустя какое-то время (в начале ноября) должна была состояться ответная игра в Риме. Федерация футбола СССР, которая решала, кто из наших игроков поедет на эту встречу, встала перед дилеммой: брать Яшина или нет. В случае отрицательного ответа тот собирался вылететь в Лондон, где 23 октября должен был сыграть за сборную мира. Судьбу Яшина вновь решил тренер сборной, который заявил, что справится в Риме и без Яшина.

Между тем в игре на «Уэмбли» между сборной мира и сборной Англии, посвященной 100-летию английского футбола, Яшин сыграл выше всяких похвал. Он отстоял первый тайм и не пропустил в свои ворота ни одного мяча. И только когда во втором тайме его сменил другой вратарь, англичанам удалось забить два мяча и свести игру вничью – 2:2. Все специалисты, наблюдавшие за этим матчем (а игру транслировали на многие страны мира), отметили великолепную игру советского голкипера. Поэтому, когда наша сборная приехала в Италию, перед ее руководителями снова встал вопрос, кого же ставить в ворота. Ведь теперь, после триумфа Яшина в Лондоне, не поставить его в ворота означало навлечь на себя не только гнев болельщиков, но и недоуменные вопросы многих специалистов футбола. И за час до начала игры было принято решение доверить честь защищать ворота сборной именно Яшину. Далее послушаем рассказ Н. Озерова:

«Яшин в тот день играл прекрасно. Он спас нашу команду от разгрома. Матч закончился вничью – 1:1. И дело даже не в том, что он взял одиннадцатиметровый, потому что это не столько заслуга вратаря, сколько оплошность нападающего. Яшин выиграл психологическую дуэль с лучшим мастером по выполнению одиннадцатиметровых ударов, каким являлся в то время центральный нападающий „Скуадры адзурры“ Маццола. Когда судья назначил одиннадцатиметровый, капитан сказал Маццоле:

– Ты бьешь одиннадцатиметровый.

Маццола спросил:

– Я? – И, видимо, представил себе, что он сейчас будет бить пенальти лучшему вратарю мира, которому в Лондоне били, били – не забили.

Здесь ему полтора тайма бьют с различных положений и дистанций, а он берет все, отбивает мячи рукой, ногой, даже головой. Капитан во второй раз сказал ему: «Ты бьешь одиннадцатиметровый». Маццола вышел к мячу, как приговоренный, пробил плохо. Яшин взял. Когда матч закончился, я подошел к молодому центрфорварду хозяев поля и спросил:

– Как же так получилось? Почему вы не забили одиннадцатиметровый?

Маццола улыбнулся и ответил:

– А что я мог сделать? Просто Яшин лучше меня играет в футбол.

Тренер сборной Италии Фабри говорил:

– Хотел бы я посмотреть на вашего тренера, если бы в воротах стоял не Яшин, а кто-нибудь другой.

Когда я пришел в комнату, где был Яшин, Лева плакал. Может быть, от страшного волнения, огромного напряжения, потому что игра шла только в одни, яшинские, ворота…»

Стоит отметить, что в 1963 году Яшин станет первым советским футболистом, удостоенным престижного футбольного приза – «Золотого мяча», вручаемого лучшему футболисту Европы.

Обретя уверенность в международных матчах, Яшин прекрасно отыграет и внутренний чемпионат. Во многом благодаря прекрасной игре Яшина в сезоне 1963 года команде «Динамо» удастся после четырехлетнего перерыва вернуть себе чемпионское звание. После этого Яшин вновь станет героем. И это в 34 года! Уникальный случай не только в истории отечественного, но и мирового спорта.

Кающаяся «звезда»

(Геннадий Красницкий)

Свою карьеру в футболе Г. Красницкий начал в 1954 году, выступая за ташкентский «Пищевик». Четыре года спустя талантливого 18-летнего парня заметят тренеры «Пахтакора» и пригласят в основной состав. Буквально с первых же матчей Красницкий покажет себя во всей красе: благодаря высокой скорости, мощи и сильнейшему удару он станет лучшим форвардом-тараном в составе команды. Про удары Красницкого ходили легенды. Самый феноменальный случай произойдет в Лиме, куда Красницкий приедет в составе сборной клубов «Динамо». Москвичи играли против клуба «Спортинг Кристалл». В один из моментов Красницкий так мощно пробил с правой ноги по воротам соперников, что мяч… пробил сетку и улетел на трибуну. В газетах на следующий день написали, что если бы на пути мяча встал вратарь, то он наверняка стал бы инвалидом.

Не менее впечатляюще Красницкий выступал и в чемпионате СССР, являясь главным забивалой «Пахтакора». Вот почему в 1961 году его пригласили играть за сборную СССР. Во многом благодаря стараниям Красницкого «Пахтакор» в сезоне-62 добился самого значительного результата в своей карьере – занял 6-е место в чемпионате страны. В следующем году ташкентцы ставили перед собой еще более высокие цели, что, естественно, не вписывалось в планы других команд-фаворитов. Поэтому любой повод убрать с дороги конкурентов руководители и меценаты клубов, соперничающих с «Пахтакором», непременно старались использовать. А лучший игрок «Пахтакора» Красницкий сам предоставил возможность этим людям расправиться с собой – слишком капризным и несдержанным нравом обладал главный забивала «Пахтакора».

В начале сентября 1962 года «Пахтакор» занимал 5-е место во 2-й подгруппе, отставая от лидера, тбилисского «Динамо», всего на четыре очка. Именно в этот момент и случился скандал с Красницким. Он получился настолько громким, что его долгое время горячо обсуждала вся спортивная общественность страны. О его перипетиях люди узнали из статьи в «Комсомольской правде» от 7 сентября под названием «Кающаяся звезда». Ее авторами выступили заведующий отделом спорта газеты «Комсомолец Узбекистана» В. Емельянцев и журналист Н. Дадабаев. Писали же они следующее:

«Ташкентский „Пахтакор“ ждали трудные матчи в Тбилиси, Харькове и Баку. Перед выездом капитан команды мастер спорта Геннадий Красницкий обнадежил болельщиков:

– Едем добывать очки!

Команда, действительно, уехала, но… без капитана. Тот решил продлить свой отдых и лишь через два дня соизволил пожаловать в Тбилиси. Был он явно не в духе и на поле не блистал. Совсем «сердитым» приехал капитан в Харьков и все 90 минут игры с «Авангардом» простоял на поле. Зато уж после матча он развернулся…

События начались в полночь. Центр нападения легко обошел защиту, состоявшую из дежурных администраторов, и ворвался в гостиницу. Отборная брань понеслась по этажам. Начальник команды У. Бектемиров пытался перехватить разбушевавшегося форварда, но досталось и ему. Только с помощью основного и дублирующего составов Красницкого удалось нейтрализовать. Утром ему купили билет и отправили в Ташкент. А Уктам Сулейманович Бектемиров только причитал: «Что будет, что будет?!»

Почему же так волновался начальник команды? Чтобы понять это, стоит оглянуться назад.

В минувшем сезоне перед игрой с московским «Спартаком» захмелевший ташкентский центр нападения оскорбил дежурную в Лужниках. Вечером, изрядно выпив, он решил выяснить у администраторов, хорошо ли они знают Красницкого. Дело закончилось очередным скандалом.

Дебошира пожурили. Так, не строго, по-семейному. Но даже и это обидело «звезду».

– Покупайте билет. Играть не буду. Улетаю в Ташкент… – куражился Красницкий.

Его уговорили остаться: ведь он забивал голы, которые приносили очки. А за очки прощали все. Красницкий мог опоздать на самолет, оскорбить товарища, нагрубить тренеру. Он мог не явиться на занятия в институт и сидеть три года на одном курсе с пятнадцатью «хвостами» в зачетке. И ему все сходило с рук, потому что он хорошо бил правой по воротам. А когда научился крепко бить и левой, его включили в сборную СССР и стали прощать больше.

Например, такое. Красницкий развлекался в ташкентском ресторане «Зеравшан». Сначала бил бокалы, потом попытался напасть на инкассатора. Когда же в зале раздались выстрелы, «звезда» сбежала. Конечно, его узнали, но, конечно же, опять простили.

Очередной дебош не помешал республиканскому Совету спортивных обществ возбудить ходатайство о присвоении Г. Красницкому звания мастера спорта СССР. И он стал мастером. Стал и капитаном команды. Но поведение его осталось прежним.

Победу над столичным «Спартаком» Г. Красницкий отметил в своем обычном стиле – явился в гостиницу пьяным. Что делать? Отстранить его от игр и отправить домой – значит обидеть «звезду». Придется руководителям команды держать ответ перед всеми его семью няньками – Федерацией футбола, перед республиканским советом Союза спортивных обществ и перед самим его председателем В. С. Митрофановым. Наконец начальник команды У. Бектемиров, собравшись с духом, позвонил в Ташкент.

– Шума не поднимайте. Чтобы не пошли разговоры по Москве. Дома разберемся, – распорядились оттуда.

А дома делали вид, что ничего не произошло. Дело замяли. Замяли, как и много раз до этого.

Спортивные руководители Узбекистана видели в Красницком не молодого парня, делающего первые шаги в большом спорте, а только футболиста, забивающего голы. Они по-прежнему славили капитана, считали его незаменимым. Дело доходило до смешного. Перед товарищеской встречей в Фергане на улицах города появились афиши: «Выступает „Пахтакор“. За команду играет Красницкий и другие».

Что ж, «реклама – двигатель торговли». Болельщики валом валили на стадион смотреть аж на самого (!) Красницкого.

А смотреть-то уж, честно говоря, было не на что. Пьянки сказались. На счету прославленного в прошлом бомбардира ныне всего четыре мяча и десяток дебошей…

Увы, похождения Красницкого и на этот раз не стали предметом большого разговора. Заседание президиума республиканского совета Союза спортивных обществ проходило при закрытых дверях. Говорят, Красницкий вновь каялся и вновь обещал… А любвеобильные няньки вновь хлопотали вокруг своего неугомонного дитяти».

16 сентября «Комсомолка» продолжила разговор о Красницком, опубликовав отклики читателей на статью «Кающаяся звезда». На этот раз публикация носила куда более жесткое название – «С поля!..». Вот что писали в своих письмах читатели.

Г. Пулатов, болельщик «Пахтакора», Ташкент: «Прочитав остро написанную статью о Красницком, не могу не высказать своего одобрения. До этого мы лишь понаслышке знали о непростом поведении Красницкого. Теперь стало ясно, насколько позорным и возмутительным оно было.

Я не пропускаю ни одного матча «Пахтакора». В команде есть замечательные ребята. Много раз она играла без своей «звезды», и не хуже, а часто лучше, чем с Красницким. Когда на поле Красницкий, складывается впечатление, что он сковывает инициативу нападающим, требует играть только на него. Не дай бог, если кто-либо из партнеров даст не «чистый» мяч. Он злится, откровенно игнорирует товарищей по команде.

Поведение Красницкого позорит всю команду. Так зачем же держаться за дебошира и хулигана? Не лучше ли лишить его права играть в классе «А»?».

А. Дружинин, Ташкент: «Читая статью „Кающаяся звезда“, приходишь в недоумение. Неужели законы и нормы нашего общежития не распространяются на Красницкого, эту зарвавшуюся „звезду“?

Произошло же подобное потому, что узбекистанские спортивные руководители, руководство команды «Пахтакор» считали Красницкого незаменимым. Но самое печальное то, что они и после выступления «Комсомольской правды», видимо, продолжают оставаться на этой глубоко ошибочной точке зрения. Иначе чем еще можно объяснить появление Красницкого на поле во время матчей с ленинградским «Динамо» и кутаисским «Торпедо». Этот вызывающий жест тренеров команды «Пахтакор» трудно понять.

Нет, таким горе-футболистам не место на наших стадионах. Их, как сорную траву, надо гнать с полей, вместе с меценатами».

От редакции «Комсомолки» под письмами было помещено следующее резюме:

«До сих пор неизвестно, что же творилось за закрытыми дверями республиканского совета Союза спортивных обществ Узбекистана и какое наказание понес футбольный дебошир и зазнайка. Спортивные руководители Узбекистана словно в рот воды набрали. А судя по сигналам ташкентских любителей спорта, всю эту историю вновь хотят спустить на тормозах.

Надо надеяться, что Федерация футбола СССР и Центральный совет Союза спортобществ разберутся и примут меры как по отношению к хулиганствующему футболисту, так и к его покровителям».

Следующее возвращение к этому скандалу «Комсомолка» предприняла 30 сентября. Тогда был опубликован ответ председателя совета Союза спортивных обществ и организаций Узбекистана В. Митрофанова. Вот что он заявил:

«Вопрос о поведении Красницкого обсуждался на президиуме совета Союза спортивных обществ и организаций Узбекистана с участием Федерации футбола, тренерского совета, руководства ЦС „Пахтакора“, а также всего состава футбольной команды. Обсуждение носило откровенный, острый характер, и поведение Красницкого было осуждено всеми участниками, требовавшими сурового наказания.

Вместе с тем комсорг команды Семенов и другие футболисты просили президиум учесть решение коллектива – сохранить Красницкого в «Пахтакоре» с тем, чтобы силой коллектива воздействовать и перевоспитать его.

С такой же просьбой обратились члены президиума Федерации футбола Узбекистана.

Дважды выступил Красницкий. Полностью признав свою вину, он обратился с просьбой оставить его в команде, дав обещание исправиться.

Президиум совета Союза спортобществ, с учетом вышеуказанного, принял следующее постановление:

1. За систематическое нарушение режима, недостойное поведение и зазнайство лишить Красницкого Г. звания «мастер спорта».

2…дисквалифицировать Красницкого Г. на один год условно и отстранить от обязанностей капитана команды.

3. За ослабление требовательности и воспитательной работы в коллективе команды «Пахтакор» начальнику команды тов. Бектемирову У. объявить строгий выговор. Старшему тренеру команды тов. Келлеру А. А. объявить выговор».

Таким образом заветная мечта конкурентов «Пахтакора» – лишить команду ее главного забивалы – оказалась несбыточной. И всю озабоченность этой ситуацией «Комсомолка» отразила в своем резюме. Цитирую:

«На первый взгляд, ответ тов. Митрофанова производит внушительное впечатление. Красницкий лишается звания мастера, столь дорогого и почетного для каждого спортсмена, руководителям команды объявлены выговоры. Но вот вдумаешься в смысл второго пункта постановления: дисквалифицировать на один год условно, и в душе нарастает протест. Для чего же, дорогие товарищи, стоило, как говорится, огород городить? Ведь этот пункт не что иное, как бастион прежних меценатских позиций: главное – не человек, его поступки, а умение бить левой и правой. Тут сказалось желание всеми силами сохранить футболиста для добывания новых очков команде. Можно напомнить, что два года назад Красницкий уже был условно дисквалифицирован на целый сезон. Новый рецидив – расплата за всепрощенчество.

По сей день в редакцию идут письма читателей, возмущенных похождениями зарвавшейся «звезды». Пишут и земляки Красницкого, люди, болеющие за успехи и неудачи «Пахтакора». Все болельщики, как один, требуют подлинной, настоящей дисквалификации Красницкого. Пусть за зиму как следует подумает, потренируется, и не в ресторанных выпивках, конечно, а в спортивном зале, и, глядишь, с нового сезона общественность доверит ему право защищать спортивную честь родной республики.

Вот это принципиальная позиция, которую, к сожалению, никак не может решиться занять тов. Митрофанов…»

И все же этот скандал выбил «Пахтакор» из колеи: в сезоне-63 он занял последнее место и вылетел из высшей лиги. Правда, спустя год ташкентцы вернутся в группу «А» и займут 9-е место. И лучшим в команде вновь будет признан Геннадий Красницкий. Поэтому в 1965 году его вновь привлекут под знамена сборной СССР. За нее он проведет 3 матча и забьет (единственный из «пахтакоровцев»-сборников) 1 гол.

Красницкий повесит бутсы на гвоздь в 1971 году и уйдет на тренерскую работу. А финал его жизни окажется трагическим. В конце 80-х его назначат судьей-инспектором, сняв с должности начальника отдела футбола республиканского ДФСО профсоюзов. Это понижение станет последней каплей, переполнившей чашу терпения некогда знаменитого футболиста. 12 июня 1988 года Красницкий покончил с собой, выбросившись из окна. Было ему всего 47 лет.

1963

Похищение защитника

(Леонид Островский)

В начале 60-х футболист Леонид Островский был личностью известной. Будучи воспитанником рижской «Даугавы», он в 1956 году, в возрасте 20 лет, был приглашен в московское «Торпедо» на позицию крайнего защитника. И довольно быстро стал в нем одним из лучших игроков – в 1957 году Островский стал победителем III Международных спортивных игр молодежи. Три года спустя в составе «Торпедо» Островский стал чемпионом СССР и обладателем Кубка СССР. Еще через год его пригласили играть за сборную страны.

В эпицентр скандала Островский угодил в начале 1963 года, когда внезапно надумал покинуть ряды «Торпедо» и перебраться в киевское «Динамо». Повод у него для этого был серьезный, и история эта началась еще в 1962 году. Тогда из «Торпедо» изгнали тренера Виктора Маслова, которого игроки сильно уважали. В отместку за это увольнение торпедовцы подняли настоящий бунт – заявления об уходе из команды подали сразу 9 игроков (Воронин, Метревели, Островский, Посуэло, Кавазашвили, Глухотко, Гусаров, Денисов, Маношин). Естественно, случись такое, от славной команды «Торпедо» мало бы что осталось. Поэтому руководство клуба и его меценаты из ЦК КПСС предприняли все возможное, чтобы не допустить развала команды. Маслова они не вернули, а вот игроков решили осадить.

В итоге из девяти подавших заявления об уходе из команды был отпущен только один игрок – Метревели (в тбилисское «Динамо»). Остальных заставили остаться в «Торпедо». Однако Островский продолжал настаивать на своем уходе (в киевское «Динамо», куда перешел Виктор Маслов), а когда ему в очередной раз отказали, попросту сбежал: в конце 62-го перебрался с семьей в Киев. Причем его торпедовские руководители узнали об этом постфактум – когда футболист уже покинул столицу. И тогда против Островского «зарядили» прессу.

22 января 1963 года в «Комсомольской правде» появилась статья Г. Кочергина «Похищение защитника». В ней писалось следующее:

«В Москве пропажа. Потерялся левый защитник. Приметы: выше среднего роста, носит футболку с буквой „Т“ на груди, сухощав, русоволос.

Несколько лет Леонид Островский оборонял подступы к торпедовским воротам. И вдруг исчез. Болельщики всполошились: кто похитил нашего верного бека?

Следы вели в Киев. Здесь-то и следовало найти торпедовского левого защитника, а заодно и его похитителей. Едем в Киев…

А вот и он: молодцеватый, стройный. Правда, у него легкий насморк после прогулки на каток, но настроение бодрое:

– Меня не похитили, я сам…

Семь лет назад необстрелянного юного футболиста заметил и пригласил в команду «Торпедо» тренер Константин Бесков. Лучшие игроки, настоящие мастера, щедро передавали опыт, все «секреты», накопленные годами, молодому Леониду Островскому. Команда одерживала победы. Островскому вместе с другими доставались призы, награды. Вместе с несколькими торпедовцами он вошел в сборную страны.

Но вот начались поражения «Торпедо» в чемпионате страны. И в этот трудный момент первым из команды надумал бежать ее защитник.

– Имею право. Все законно… Если меня будут наказывать, то это – нарушение законности. Пережитки культа личности…

Леонид Островский бросил все и всех, удрал, руководствуясь одним немудреным принципом: после меня хоть ворота трещи.

Сейчас он пытается все взвалить на жену. Жене, мол, очень понравился Киев. И все тут. А я за ней, потому что не хочу разбивать семейную жизнь. Прием старый, как мир…

24 декабря Леонид с женой и дочкой прибыли в Киев. Через неделю (!) они уже въезжали в трехкомнатную прекрасную квартиру в центральной части города. (В Москве у них осталась двухкомнатная квартира, где хранится часть мебели.)

Но это только начало обусловленных благ и поощрений. А потом… Потом обещают принять его, имеющего семилетнее образование, в физкультурный институт на курсы тренеров. Все киевские динамовцы имели «Москвичи», и все недавно поменяли их на «Волги». Островского тоже не обойдут милостями. Ведь Киев не Москва, тут команда одна. А щедрых дядек у нее хоть отбавляй.

Не понимает Леонид одного: гонясь за небольшими приобретениями, он идет на сделку с совестью, теряет любовь искренних почитателей, настоящих болельщиков. А для футболиста это значит потерять все…»

Эта статья возымела действие. Но не на Островского, а на Федерацию футбола СССР. Она дисквалифицировала перебежчика на один сезон. Но у киевского «Динамо» оказались не менее влиятельные покровители. В частности, одним из них был председатель Совета министров Украины Владимир Щербицкий – ярый футбольный болельщик. Благодаря его усилиям ситуацию с Островским удалось «разрулить». В июле футболист покаялся на страницах еженедельника «Футбол», после чего дисквалификация с него была снята. И он вышел на поле в майке киевского «Динамо».

За киевлян Островский будет играть до 1968 года. В их составе он дважды станет обладателем Кубка СССР (1964, 1966), столько же – чемпионом СССР (1966, 1967). В 1968 году, в возрасте 32 лет, Островский повесит бутсы на гвоздь и станет тренером в спортшколе киевского «Динамо». Потом станет тренировать команды «Днепр» (Черкассы) (1971), «Скури» (Цаленджиха) (1975–1976). В 1994 году вновь вернется на тренерскую должность в спортшколу киевского «Динамо».

Ату поэта-2!

(Евгений Евтушенко)

Минуло четыре года после зубодробительной статьи в «Комсомольской правде» против Евгения Евтушенко, как вдруг ранней весной 1963 года поэт оказался в эпицентре куда более грандиозного скандала, который едва не поставил жирный крест на его поэтической карьере. А поводом к этому скандалу послужило то, что Евтушенко, будучи в служебной поездке во Франции, позволил себе отдать для публикации в парижский еженедельник «Экспресс» свою автобиографию в стихах, не одобренную советской цензурой. Такого поступка родные власти простить ему не смогли, тем более что именно в те дни Хрущев взялся «вправлять мозги» интеллигенции за ее заискивания перед Западом. В итоге была дана команда хорошенько «пропесочить» поэта на страницах СМИ.

22 марта 1963 года в газете «Известия» публикуется стихотворение Сергея Михалкова под названием «Молодому дарованию». И хотя фамилия Евтушенко в нем ни разу не фигурировала, однако всем было понятно, кто является прототипом героя этого произведения. Цитирую:

«Ты говорил, что ты опальный,
Негосударственный поэт,
И щурил глаз в бокал хрустальный,
Как денди лондонский одет.
Ты говорил: «У вас медали,
Ваш труд отметила страна,
А мне не дали – я в опале,
Таких обходят ордена».
…И те, которым безразлична
Судьба твоя, звезда твоя,
С тобой целуются цинично,
Как закадычные друзья. —
Наш прогрессивный! Самый честный! —
Мы слышим их нетрезвый клич,
Но ведь бывает, как известно,
И прогрессивный паралич!..»

В те дни в Москве прошел IV Пленум правления Союза писателей СССР, где чуть ли не каждый оратор счел за честь посклонять имя Евтушенко. Стенограмму пленума опубликовала «Литературная газета» 30 марта. Приведу отрывки лишь из нескольких выступлений.

Г. Марков: «А то, что произошло с Евтушенко, если говорить всерьез, по-мужски – а мы здесь в большинстве старые солдаты, – это же сдача позиций. Это значит уступить свой окоп врагу… Сибиряки за это не поблагодарят т. Евтушенко. Сибиряк в нашей стране, по моим представлениям, – это человек, который стоит на передовых советских позициях, а не подвизгивает нашим врагам…»

Л. Новиченко: «Евтушенко, при всем хорошем, что у него есть, что им сделано, ввел своим личным примером в поэзию молодых совершенно чуждый нашей литературе тип поэта-фрондера, политикана, делателя собственной славы… Евтушенко – человек очень необразованный и вообще, и в смысле марксистского образования, марксистского мировоззрения».

Ю. Жуков: «Евтушенко выступает с позиций определенной философии, которая расходится с тем, чему учит нас партия. Он отказывается встать по одну сторону баррикады, разделяющей два мира, и предпочитает „витать над схваткой“ и защищать некую абстрактную „правду“…»

Поскольку «Литературку» в Советском Союзе читали в основном в интеллигентских кругах, а значит, в число посвященных в перипетии скандала с Евтушенко могло быть вовлечено ограниченное число людей, было решено расширить этот круг «посвященных». И в тот же день 30 марта по Евтушенко ударила все та же «Комсомольская правда», которая считалась одной из самых читабельных газет в стране. Там была помещена большая статья за подписью сразу трех авторов: Г. Оганова, Б. Панкина и В. Чикина. Статья называлась хлестко – «Куда ведет хлестаковщина». Приведу из нее лишь некоторые отрывки:

«Теперь истории литературы известны две автобиографии поэта Евгения Евтушенко. Одна из них написана для Союза писателей, другая – для парижского еженедельника „Экспресс“. Эти два документа сильно разнятся. В том числе и размерами: в первом – полторы страницы скромного рукописного текста – „родился, учился, публиковался…“, в другом – чуть ли не сто страниц рассуждений, предсказаний, откровений и откровенностей…

Чувство, которое мы испытали, прочитав «исповедь» Е. Евтушенко, в двух словах можно было бы выразить так – крайнее недоумение. Трудно решить, чего здесь больше – наивности или невежества, самообольщения или откровенной хлестаковщины, заблуждения или политического юродства? Впрочем, судите сами…

«Я пошел в „Форум“ в День Победы. Это был особенный день… Люди смеялись, целовались, плакали. Они полагали, что все самое худшее позади и началась лучшая жизнь…»

И вот – венец его рассуждений:

«Русский народ… работал с ожесточением, чтобы грохот машин, тракторов и бульдозеров заглушал стоны и рыдания, прорывавшиеся из-за колючей проволоки сибирских концлагерей…»

Если бы весь этот вздор был опубликован в нашей стране, то любой успевающий школьник уличил бы автора. Но «исповедь» опубликована в капиталистической стране, в реакционном буржуазном журнале, она написана для читателя, имеющего весьма смутное представление о нашем обществе, его истории и проблемах. Этот читатель может легко принять глупости за откровение, позерство за искренность.

Полуправда опаснее лжи. Солжет тот, кто скажет, что путь революции был устлан розами; кто умолчит об испытаниях и жертвах, принесенных народом во имя великой цели, кто закроет глаза на трагедии времен культа личности. Но трижды солжет тот, кто скажет, что не было ничего, кроме страданий; кто попытается вычеркнуть из памяти все то, что завоевано, построено, взращено на земле социализма.

Нет, недалеко ушел автор «исповеди» в своих рассуждениях от того, что ежедневно преподносит западному читателю реакционная пропаганда, пытающаяся набросить тень на все, чем живет, чем гордится и во что верит советский народ. Между тем сам Евтушенко нимало не сомневается в том, что каждое его слово – откровение, и откровение пророческое…

Если теперь сопоставить эту драматическую фигуру почти пророка, встающую со страниц «исповеди», с поэтом Евгением Евтушенко, известным советским читателям, перед нами откроется картина редкостного раздвоения личности. Вроде бы в одно и то же время существовали сразу два Евтушенко.

Первый, вспомните, со страниц комсомольских газет писал о красоте будничного труда пастуха и архитектора, призывал своих сверстников-поэтов ехать на великие стройки коммунизма, взволнованно приветствовал Глезоса, и Хикмета, и Стиля. От лица второго автор «исповеди» заявляет теперь на страницах «Экспресс»: «Я не мог писать ничего в стиле эпохи. Я сочинял только интимные стихи, рассматривая их как форму протеста против официальной поэзии». Первый, как и другие поэты, в ту пору искренне верившие в Сталина, посвящал ему свои строки, связывал с именем Сталина наши победы, и было бы нелепо упрекать его в этом. Второй же, внимая «внутреннему голосу» и «шепоту совести», оказывается, уже давным-давно «начал понимать ответственность и вину Сталина». «Я, – подчеркивает Евтушенко, – был бдителен на свой лад…»

Видимо, до сих пор Евтушенко не дал себе труда хоть сколько-нибудь серьезно разобраться во всем происшедшем. Выступая на IV Пленуме правления Союза писателей СССР, он как будто бы и не скупился на громкие слова, называя «позорным легкомыслием» факт своего сотрудничества в реакционной буржуазной прессе. Однако из этой его речи явствует, что он не осознал всей глубины своих ошибок. Ничем иным не объяснишь, что, оценивая теперь свою «автобиографию», он сожалеет лишь о том, что она «написана слишком поспешно», что «в ней много неточных формулировок» и что он-де «забыл о нравах зарубежной прессы».

Гневно говорили на пленуме СП советские писатели о позорном поступке Евтушенко, о политической хлестаковщине, гражданской безответственности, замешенных на дрожжах самовозвеличивания… Ведь это – вихляние легкомысленной рыбки, уже клюнувшей на червячка западной пропаганды, но еще не почувствовавшей острия и воображающей, что она изумляет обитателей океана грациозной смелостью своих телодвижений. А удильщикам из буржуазных газет и журналов уже не терпится насладиться добычей.

Мы не хотим усматривать в поступке Е. Евтушенко злой умысел. Но он должен понять – есть предел всему, в том числе и состоянию политической инфантильности. Он должен понять – нельзя без конца падать, а потом подниматься, отряхиваться и делать вид, будто ничего не произошло. Можно в конце концов набить себе такой синяк, что он останется навсегда несмываемым родимым пятном».

7 апреля «Комсомольская правда» опубликовала отклики читателей на эту статью. Приведу лишь некоторые из них.

М. Поляков, медработник, Москва: «Кто дал ему право клеветать на наших советских людей, на нашу Родину? Даже делая скидку на полную политическую неграмотность Евтушенко, простить ему этого бреда, позорящего нашу жизнь, нельзя».

П. Бажанов, капитан запаса, председатель Сочинского горсовета: «Тяжело оскорбил Евтушенко бывших фронтовиков. Он, не нюхавший пороха, он, не проливший и капли крови за родную землю… Если бы мертвые… узнали, что какой-то поэт через восемнадцать лет после Великой Отечественной войны найдет душевное облегчение в Мюнхене от рукопожатий артистки, тогда как рядом вновь маршируют фашистские молодчики, грохают танки реваншистов… они бы не простили, сочли бы проступок за предательство».

Надо отдать должное газете, она привела на своих страницах не только мнения «против», но и «за». Правда, последних было опубликовано всего… одно. Некто Л. Баев из Ленинградской области написал: «Своей статьей вы хотели вызвать у читателей чувство презрения к поэту, хотели представить его чуть ли не в виде изменника. У меня лично такого впечатления не создалось. Я понял лишь, что Евтушенко не тверд в своих взглядах и что он постоянно ищущий человек. Ни в чем не сомневаются лишь тупые догматики и люди, не имеющие собственного мнения. Разве можно написать для поэта устав и четко определить его обязанности?..»

8 мая в «Комсомолке» публикуется выступление Юрия Гагарина на Всесоюзном совещании молодых писателей. Из него следовало, что первый космонавт Земли тоже не остался в стороне от скандала с Евтушенко, посвятив поэту некоторую часть своего доклада. Гагарин сказал следующее:

«Я не понимаю вас, Евгений Евтушенко. Вы писатель, поэт, говорят, талантливый. А вы опубликовали в зарубежной прессе такое о нашей стране и о наших людях, что мне становится стыдно за вас. Неужели чувства гордости и патриотизма, без которых я не мыслю поэтического вдохновения, покинуло вас, лишь только вы пересекли границы Отечества? А ведь без этих чувств человек нищает духом… обкрадывает свое творчество… В своей недоброй памяти „Автобиографии“ Евгений Евтушенко хвастается тем, что он, дескать, никогда не изучал никакой электротехники и ничего не знает об электричестве. Нашел чем хвастаться! С каких это пор невежество порою возводится в степень некой добродетели?..»

К слову, Евтушенко на Гагарина за эти слова не обидится и спустя год примет его приглашение выступить в Звездном городке. Но это будет позже, а пока вернемся в весну 63-го.

Помимо перечисленных выше изданий, свое «лыко в строку» вставили и другие периодические издания огромной страны. Их было так много – от «Правды» и «Советской Латвии» до «Учительской газеты» и журнала «Донбасс», – что приводить их все нет смысла. Поэтому ограничусь лишь двумя изданиями.

«Литературная Россия», 12 апреля 1963 года, В. Федоров: «За сребреники, которые Евгений Александрович получил в Париже, его теперь сравнивают с Иваном Александровичем Хлестаковым. По-моему, это не совсем точное сравнение. Мне вспоминается образ из романа „Молодая гвардия“ – Евгений Стахович, двойником которого в жизни был скользкий хлюпик Геннадий Почепцов. Считаю, что поступок Евтушенко пахнет не хлестаковщиной, а стаховщиной… Именно Московское отделение СП, по меткому определению моего однофамильца Василия Федорова, „пустило Дуньку в Европу!“.

Журнал «Пограничник», № 10, май 1963 года, А. Мигунов: «Подобно автору „Доктора Живаго“ Евтушенко оплевывает Великую Октябрьскую социалистическую революцию, заявляя, что она не принесла народу ничего, кроме страданий… Пресмыкаясь перед империалистическими заправилами реакционной прессы, Евтушенко искажает историю советского общества, клевещет на советский народ, бросает тень на советский строй».

Дальше всех в своем неприятии поступка Евтушенко пошел его коллега Сергей Михалков, который написал о нем очередную басню – «Синица за границей». И ее опять напечатала главная газета страны «Правда» (4 июня). Вот она:

Бездумной, легкомысленной Синице
Однажды довелось порхать по загранице.
Попав в заморскую среду
И оказавшись на виду

У иностранных Какаду
И у Павлинов с пышным опереньем,
Синица стала с непонятным рвеньем
Чернить родной свой лес.
К Синице тотчас был проявлен интерес:
В ее родном краю
Пока что у нее не брали интервью —
А здесь вокруг скрипят чужие перья,
Колибри у нее автографы берут…
Синичка верещит: «Уверена теперь я,
Что по достоинству меня оценят тут!»
От лести у нее «в зобу дыханье сперло»,
И из нее такое вдруг поперло,
Что даже Попугай – столетний старичок
Ей бросил реплику: «Попалась на крючок?!»
Пожалуй, за границу
Не стоит посылать подобную Синицу!

И Евтушенко после этого скандала, действительно, перестали выпускать за рубеж. И практически перестали печатать. Однако опала сошла на нет достаточно быстро – после того, как в 1964 году поэт написал поэму «Братская ГЭС», которую официальные власти встретили с одобрением.

Костолом из Киева

(Йожеф Сабо)

Футболист Йожеф Сабо начал свой путь в спорте в 1955 году, когда стал играть за заводскую команду в Ужгороде. Играл хорошо, после чего его пригласили в основной состав ужгородского «Спартака». А весной 1959 года на Сабо положило глаз киевское «Динамо». С тех пор на долгие годы эта команда стала для Сабо родной. В ее составе он стал чемпионом СССР в 1961 году. А два года спустя карьера Сабо в футболе едва не завершилась после того, как он оказался в центре громкого скандала.

Инцидент произошел 13 июля 1963 года во время игры киевлян с московским «Торпедо» на поле стадиона имени Ленина в Лужниках. Матч завершился оглушительным поражением гостей 1:7. Однако тот матч запомнился не только этим, а также грубой игрой, которую показали обе команды. За все 90 минут игры судья показал несколько желтых карточек игрокам обеих команд, а также три красные – были удалены один игрок «Торпедо» и два игрока «Динамо». Одним из них был Йожеф Сабо, который совершил жестокий поступок – прыгнул на ногу молодому игроку москвичей Сидорову и нанес ему тяжелое увечье.

На следующий день этот поступок стал поводом к появлению на страницах «Комсомольской правды» заметки «Грубиянам не место в футболе» (публикация шла без подписи). О поступке Сабо в ней писалось следующее:

«Судья выгоняет нападающего динамовцев Сабо, который сломал ногу молодому торпедовцу Сидорову.

Сабо уже снискал себе печальную популярность грубияна на футбольном поле. Он не впервые удаляется с поля, много раз наказывался судьями, но по-прежнему своим поведением портит впечатление от выступления всей команды киевлян, которые неоднократно доказывали, что могут побеждать противников умной, техничной игрой.

Сабо противопоставляет себя коллективу. Например, совсем недавно после кубкового матча со «Спартаком» он демонстративно отказался ехать в Ленинград, где должен был выступать за олимпийскую сборную СССР. Вчерашний поступок Сабо переполняет чашу терпения. Таким не место в нашем футболе…»

Помимо «Комсомолки», этот вопиющий случай был освещен еще в ряде центральных изданий (в «Советском спорте», например), после чего 17 июля на свое заседание собралась спортивно-техническая комиссия. Она вынесла решение: дисквалифицировать Сабо до 1 августа 1964 года с тем, чтобы через год вновь вернуться к этому вопросу и в зависимости от поведения наказанного решить его дальнейшую судьбу. Однако все разрешилось куда как быстрее.

У киевского «Динамо» были весьма влиятельные заступники не только в Киеве, но и в Москве, и именно они помогли Сабо. Уже 28 марта 1964 года дисквалификация с него будет снята и он вступит в новый сезон в составе киевского «Динамо». А вот торпедовец Сидоров долгое время проведет в больнице и на футбольное поле сможет вернуться только 14 месяцев спустя – это случится 11 сентября 1964 года. Однако полученная травма так и не позволит этому футболисту заиграть в полную силу, из-за чего он закончит свою футбольную карьеру уже в следующем году, хотя было ему на тот момент всего 20 лет.

Между тем Сабо продолжит играть в футбол еще восемь лет – до 1972 года. В составе киевского «Динамо» он еще трижды станет чемпионом СССР (1966–1968), дважды завоюет Кубок СССР (1964, 1966). В 1965–1972 годах Сабо неоднократно будет привлекаться к играм за сборную СССР. В 1966 году он получит своеобразный «привет от Сидорова»: на чемпионате мира во время игры со сборной ФРГ Сабо тоже сломают ногу.

Повесив бутсы на гвоздь, Сабо станет тренером: возглавит ворошиловоградскую «Зарю», киевский СКА, днепропетровский «Днепр». В 90-е годы Сабо станет тренером сборной Украины. В наши дни он работает в своем родном клубе – киевском «Динамо».

Из Свердловска «с любовью»

(Е. Леонов / М. Менглет / В. Коренев / О. Бган)

В конце 50-х – начале 60-х в советском кинематографе появилась целая плеяда молодых «звезд», которым многие пророчили блестящее будущее. Среди них были: Ольга Бган (ярко дебютировала в 1956 году в фильме «Человек родился»), Майя Менглет («Дело было в Пенькове», 1958; «Исправленному верить», 1959), Владимир Коренев («Человек-амфибия», 1962). Увы, но эти прогнозы так и не оправдались. Громко заявив о себе в дебютных фильмах, эти звезды затем как-то затерялись, и хотя фильмы с их участием продолжали выходить на экраны страны, однако такого успеха, какой им сопутствовал в первых ролях, уже не было. Да и пресса этих исполнителей мало поддерживала, видимо, опасаясь своими восторженными рецензиями захвалить молодые дарования. А вот критиковать их зазорным почему-то не считалось.

22 октября 1963 года в газете «Советская культура» было опубликовано письмо свердловчанина Бориса Когана, в котором автор учил уму-разуму целую группу популярных актеров театра и кино, среди которых были и названные выше «звезды». Статья была озаглавлена «Контакты и контракты» (Пусть заговорит совесть!). В письме сообщалось следующее:

«В августе этого года гостем Свердловска был Московский драматический театр имени К. С. Станиславского.

На рекламных стендах города появились в изобилии афиши, извещавшие о циклах встреч с киноактерами П. Глебовым, Е. Леоновым, Е. Урбанским, М. Менглет, О. Бган, Н. Веселовской, В. Кореневым, Д. Ритенбергс. Эти циклы проходили в Доме культуры железнодорожников и в Доме культуры имени Дзержинского, в двух крупных заводских клубах и в клубе аэропорта…

Часть этих встреч была интересной, прошла на высоком уровне. Но, увы, только часть и, к сожалению, меньшая. Если разговор Е. Урбанского был проникнут сознанием ответственности за свою работу в кино, взыскательностью настоящего художника, то выступления М. Менглет, например, были поверхностны и вызывали недовольство многих зрителей. Да и у других артистов почти все выступления, непродолжительные по времени, сводились в основном к беглому перечислению сыгранных в кино ролей и рассказу о том, как снимался тот или иной фильм. «Сверхзадача» таких встреч была очевидна: показаться зрителям «в натуре» и еще раз пожать лавры прошлых успехов.

Однако помимо «сверхзадачи» кое-кто из актеров ставил перед собой и другие цели. Все выступления были платными, и, следовательно, их бурная активность носила отнюдь не бескорыстный характер. Работники Свердловского отделения «Знания» с возмущением вспоминают, например, о том скандале, который учинила им М. Менглет, требуя себе двойной – сверх положенного – гонорар…

Далеко не все артисты, снискавшие себе громкое имя в кино, показали себя на сцене театра на должной высоте, не все оправдали ожидания зрителей. И О. Бган, и М. Менглет еще далеко до подлинного сценического мастерства, им предстоит овладеть многими секретами профессии. И В. Кореневу, делающему первые шаги на сцене, вряд ли сослужит хорошую службу откровенная ставка руководства театра на его известность как участника фильма «Человек-амфибия». И в «Первом встречном», и в «Жизни и преступлении Антона Шелестова», где он играет роли одного плана, «блатные эпизоды», сцены в «малине» поставлены с особым усердием и явным учетом популярности молодого актера. Привлекательны внешне, но внутренне однообразны, подчас рассудочно-холодны образы Н. Веселовской. И даже такой талант и сочный актер, как Е. Леонов, нет-нет да и поплывет по теплым волнам популярности, сыграет «на публику», как это было у нас в спектакле «Де Преторе Винченцо», где именно из-за этого гибель Винченцо казалась случайностью, а не закономерностью, и трудно было ощутить дух трагикомедии…

Перед Театром имени К. С. Станиславского у нас в Свердловске гастролировали вахтанговцы. Какую благородную скромность, достоинство советского художника, какое чувство коллективной ответственности за лицо театра проявили они!..

Хорошо бы и Театру имени К. С. Станиславского последовать примеру вахтанговцев! «Организованное» раздувание популярности, носящее вдобавок коммерческий характер, едва ли принесет пользу театру и актерам, особенно молодым. Надо воспитывать в них чувство коллективной ответственности, стремление идти вперед, а не собирать проценты с прошлых успехов».

Пропавшая «звезда»

(Сергей Гурзо)

Было время, когда имя этого актера было у всех на слуху. В конце 40-х – начале 50-х Сергей Гурзо считался одним из самых популярных актеров советского кино, настоящей «звездой», по которой «сохли» миллионы поклонниц, а мальчишки во дворах играли в его экранных героев: Сережу Тюленина из «Молодой гвардии» (1948) и Васю Говорухина из «Смелых людей» (1950). Однако пройти с достоинством сквозь огонь, воду и медные трубы Гурзо не сумел – не устоял перед чарами «зеленого змия». Как итог: уже с середины 50-х годов Гурзо перестали приглашать сниматься в кино. А ведь было ему в ту пору всего 30 лет – самый расцвет жизни.

Постепенно киноактер Гурзо скатился до малюсеньких эпизодиков, а потом и вовсе пропал из поля зрения зрительской аудитории (в 1961 году вышел последний заметный фильм с его участием – «Все начинается с дороги»). Потом на протяжении многих лет о его нынешней деятельности не было ни слуху ни духу. Завеса молчания поднялась только один раз – в конце 1963 года, причем про Гурзо вспомнили не в связи с новой ролью или еще чем-то положительным, а по поводу скандала, в котором он оказался замешан.

28 ноября 1963 года в «Советской культуре» был опубликован фельетон Я. Рыжакина «Неуважаемые зрители», в котором речь шла об артистах, которые пренебрежительно относятся к зрителям. В число таких актеров попал и наш герой Сергей Гурзо. Цитирую:

«Неуважение к „уважаемому зрителю“, увы, неисчерпаемо в своем многообразии. Читательница Л. Павловская сообщает, что недавно в городе Фрунзе объявили концерт Ленинградской эстрады. И не одной эстрады, а „при участии артиста кино С. Гурзо“. Этим добавком к концерту администраторы рассчитывали привлечь побольше публики. Публика была. Была и эстрада. Но не было С. Гурзо. О причинах отсутствия киногастролера красочно рассказывали в этот день служители местного ресторана…»

К слову, спустя год – поздней осенью 1964 года – на экраны Советского Союза в повторный прокат выйдет главный фильм Сергея Гурзо – «Молодая гвардия». Однако поводом к тому, чтобы вспомнить о нем нынешнем, это не станет. В те дни будут писать практически обо всех актерах, игравших в этой картине, – Сергее Бондарчуке, Инне Макаровой, Нонне Мордюковой, Вячеславе Тихонове и др. – потому, что их судьбы в кино сложились благополучно. Про Гурзо не вспомнят ни разу (разве что в перечне актерских имен), поскольку он в те дни уже был мало похож на того, кем он был в 47-м. В итоге Гурзо так и уйдет из жизни, официально всеми забытый. Случится это в сентябре 1974 года.

Как наказали команду

(СКА, Калинин)

Хоккейная команда Спортивный Клуб Армии (СКА) из Калинина была создана в 1957 году как филиал другого клуба – столичного ЦСКА. Поэтому многие игроки СКА позднее играли в этом прославленном клубе: Владимир Брежнев, Виктор Шувалов, Олег Зайцев, Евгений Мишаков, Игорь Деконский, Николай Сологубов и др.

Самым высоким достижением калининского СКА было 1-е место в первой лиге в 1959 году. В высшей лиге команда ничем особенным не блистала, считаясь клубом-середняком. Самый лучший показатель – 10-е место в 1962 году. А в следующем году калининский СКА оказался в эпицентре громкого скандала, после которого команду сняли с первенства. Поводом к подобному стала драка во время игры, учиненная игроками СКА. По сегодняшним меркам вроде бы эка невидаль! Однако в советские годы любое грубое поведение спортсменов во время соревнований (причем во всех видах спорта) рассматривалось как серьезное ЧП, как недостойное гражданина СССР перенесение в советскую жизнь законов буржуазного общества, где человек человеку не друг и брат, а волк. Поэтому любое подобное ЧП служило поводом к самым суровым выводам.

Между тем перипетии скандала с калининским СКА выглядели следующим образом.

12 ноября 1963 года армейцы играли в Челябинске против местного «Трактора». Обеим командам очки были нужны позарез, что заметно отразилось на настроении хоккеистов – они играли очень нервозно. Поэтому игра получилась откровенно грубой. Причем настолько, что об этом 14 ноября сообщила «Комсомольская правда» в заметке «Премьера закончилась… дракой». Цитирую:

«Минувшим воскресеньем на челябинском льду впервые в этом сезоне состоялась встреча на первенство страны по хоккею. „Трактор“ принимал армейцев Калинина. Счет ничейный – 1:1.

Премьера омрачилась грубой игрой обеих команд. Незадолго до финального свистка капитан гостей В. Седов учинил на площадке драку. Вслед за капитаном на площадку выскочили несколько запасных игроков. Судьи вынуждены были приостановить состязание. Однако отнеслись к грубиянам они довольно мягко – удалили зачинщика драки В. Седова и челябинца А. Юшкова с поля на две минуты…»

В тот же день 14 ноября команды сыграли второй матч. На этот раз удача сопутствовала челябинцам, которые выиграли со счетом 3:0. Однако история на этом не закончилась.

29 ноября «Комсомолка» вновь вернулась к этой теме и сообщила, что в СКА (Калинин) было проведено собрание по факту недисциплинированного поведения капитана команды В. Седова и приняты следующие меры: Седов был лишен воинского звания «сержант» и отстранен из тренерского совета команды. Но и это оказалось еще не все.

11 декабря «Комсомолка» рассказала о том, что в предыдущий раз осталось за скобками коротенькой заметки. А осталось вот что. Вечером того дня, когда состоялся первый матч, несколько армейцев отправились в ресторан. Там они изрядно выпили и стали участниками массовой драки, в результате которой серьезно пострадал мужчина, болельщик «Трактора», – хоккеисты избили его чуть ли не до полусмерти. Эта история немедленно была доложена в Москву, в Федерацию хоккея СССР. О результатах разбирательства этого инцидента «Комсомолка» сообщила следующее:

«После тревожных сигналов из Челябинска спортивно-техническая комиссия Федерации хоккея СССР подробно разобралась с положением, сложившимся в команде СКА. Недостойное поведение калининских хоккеистов не является случайностью. Это результат наплевательского отношения руководства и тренеров команды к воспитанию молодежи. Ведь со спортсменами, по существу, не велось никакой политико-воспитательной работы. Встречались они лишь на тренировках да на играх. В команде не существовало комсомольской организации. Федерация хоккея СССР дисквалифицировала хоккеистов А. Дубовского, С. Крупина, А. Софронова, В. Седова, В. Шибанова и лишила их звания мастеров спорта. Центральный совет Союза спортивных обществ и организаций СССР по предложению федерации решил снять команду СКА (Калинин) с розыгрыша первенства страны. Результаты ее игр аннулированы».

СКА (Калинин) вновь объявится в первой лиге (вторая подгруппа) в 1964 году и по итогам сезона-64 / 65 займет 2-е место. В последующие годы таких отменных результатов команда уже показывать не будет.

Шумная слава

(Николай Рубцов)

Замечательный поэт Николай Рубцов в пору своего студенчества в Литературном институте несколько раз попадал в скандальные истории, и каждый раз это заканчивалось отчислением его из института. Из всех известных советских поэтов он один, наверное, имел столь скандальную славу.

В первый раз Рубцов отличился в самом конце 1963 года. 3 декабря он заявился в пьяном виде в Центральный дом литераторов и устроил в нем драку. И уже на следующий день после этого ректор подписал приказ об его отчислении. Столь суровый вердикт был не случаен: за время своего обучения поэт уже столько раз попадал в различные истории, и случай в Доме литераторов переполнил чашу терпения руководства института. И с ним не стали больше церемониться.

Между тем свидетели происшествия в ЦДЛ затем рассказывали, как на самом деле возникла та «драка». В тот вечер на сцене дома выступал некий оратор, который рассказывал слушателям о советской поэзии. В конце своего выступления он стал перечислять фамилии известных поэтов, но не упомянул Сергея Есенина. Это и возмутило Рубцова. Он стал кричать: «А Есенин где?», за что тут же был схвачен за шиворот рьяным метрдотелем. Николай стал вырываться, что впоследствии и было расценено как «драка».

К счастью, правда об этом происшествии вскоре дошла до ректора Литинститута И. Н. Серегина, и он в конце декабря издал новый приказ, в котором говорилось: «В связи с выявленными на товарищеском суде смягчающими вину обстоятельствами, и учитывая раскаяние тов. Рубцова Н. М., восстановить его в числе студентов 2-го курса…»

Справедливость была восстановлена. Правда, ненадолго. Уже через полгода после этого – в конце июня 1964 года – Рубцов попал в новую скандальную историю. И опять в ЦДЛ. Ситуация выглядела следующим образом. Наш герой и двое его однокурсников отдыхали в ресторане Дома литераторов. Время уже подходило к закрытию, но друзья не собирались закругляться. Они подозвали к своему столику официантку и заказали еще одну бутылку водки. Однако официантка им отказала, объяснив, что водка кончилась. «Тогда принесите вино», – попросили ее студенты. «И вино тоже кончилось!» – отрезала официантка. И в тот же момент ее окликнули с другого столика и тоже попросили спиртного. И тут друзья-студенты увидели, как изменилась их собеседница. Она вдруг расплылась в подобострастной улыбке и буквально бегом отправилась выполнять заказ клиентов. Вскоре на их столе появился заветный графин с водкой.

Судя по всему, именно этот эпизод и вывел из себя подвыпившего Рубцова. Когда официантка вновь подошла к их столику, чтобы сообщить, что ресторан закрывается, он заявил: «Столик мы вам не оплатим, пока вы не принесете нам водки!» Официантка тут же побежала жаловаться метрдотелю. А тот не нашел ничего лучшего, как вызвать милицию. Всю троицу под руки выпроводили из ресторана. Самое удивительное: до отделения милиции довели только одного Рубцова (по дороге двое его приятелей куда-то «испарились»). В результате он стал «козлом отпущения», и 26 июня появляется новый приказ об его отчислении из института.

Можно только поражаться тому дьявольскому невезению, которое сопровождало поэта почти в большинстве подобного рода случаев. Будто магнитом, он притягивал к себе неприятности и всегда оказывался в них крайним. Вот как Н. Коняев пишет об этом:

«Рубцов все время с какой-то удручающей последовательностью раздражал почти всех, с кем ему доводилось встречаться. Он раздражал одноглазого коменданта, прозванного Циклопом, раздражал официанток и продавцов, преподавателей института и многих своих товарищей. Раздражало в Рубцове несоответствие его простоватой внешности тому сложному духовному миру, который он нес в себе. Раздражение, в общем-то, понятное. Эти люди ничего бы не имели против, если бы Рубцов по-прежнему служил на кораблях Северного флота, вкалывал бы на заводе у станка или работал в колхозе. Это, по их мнению, и было его место. А Рубцов околачивался в стольном граде, учился в довольно-таки престижном институте, захаживал даже – ну посудите сами, разве это не безобразие?! – в святая святых – ЦДЛ…»

Как это ни странно, но после отчисления из института Рубцов не впал в уныние и даже, по мнению видевших его тогда людей, выглядел вполне благополучно. Этому было несколько объяснений. Во-первых, его личная жизнь складывалась тогда вполне удачно. Например, летом он прекрасно провел время с женой и дочкой в деревне Никольское Вологодской области, там, где он окончил когда-то начальную школу. Во-вторых, в журналах «Юность» и «Молодая гвардия» появились первые крупные подборки его стихов. А это было не только моральной поддержкой молодому поэту, но и материальной.

К сожалению, относительное благополучие поэта длилось всего месяца три. Осенью деньги, заработанные от публикаций, иссякли, и Рубцову пришлось довольствоваться копеечными гонорарами из газеты «Ленинское знамя», в которой иногда печатались его стихи. А затем случилась новая неприятность. Так как Рубцов нигде не работал, местное сельское руководство объявило его тунеядцем и вывесило его портрет в сельпо. Отмечу, что именно в этот период были написаны стихи (около пятидесяти), большая часть из которых затем войдет в сокровищницу отечественной поэзии.

В январе 1965 года Рубцов вновь вернется в Москву и благодаря стараниям своих друзей сумеет восстановиться на заочном отделении Литературного института. Однако прописки в столице у него не будет, поэтому ему придется скитаться по разным углам, вплоть до скамеек на вокзалах. А вскоре последует новый скандал.

17 апреля 1965 года Рубцов придет в общежитие института, надеясь, что его пустят переночевать. Но его не пустили. Тогда Рубцов поймал такси в 17-м проезде Марьиной Рощи и попросил отвезти его на одну из улиц города, где жил его друг. Доехав до пункта назначения, Николай отдал водителю (кстати, это была женщина) три рубля, надеясь получить с них сдачу, так как счетчик набил всего лишь 64 копейки. Однако водитель давать ему сдачи отказалась. И тогда поэт потребовал везти его к первому постовому милиционеру. Видимо, у него он думал найти справедливость. Но все получилось наоборот. Милиционер поверил не ему, а женщине-водителю, забрал его в отделение, и там был составлен соответствующий протокол. Через день он уже лежал на столе у ректора Литературного института. Так поэт в очередной раз лишился студенческого билета.

1964

Купите Гурченко!

После того как в 1958 году в центральной прессе появились критические статьи об актрисе Людмиле Гурченко (ее обвинили в участии в «левых» концертах), она, как мы помним, покинула Москву и уехала к родителям. Переждав там какое-то время, она затем вернулась в столицу. Постепенно вновь начала сниматься в кино, однако главных ролей ей какое-то время не давали, и ей приходилось довольствоваться эпизодами. Наконец в начале 60-х произошло возвращение Гурченко к главным ролям, правда, случилось это вдали от Москвы, на республиканских киностудиях: в 1961 году она снялась в фильме «Гулящая» (киностудия имени А. Довженко), а три года спустя – в комедии «Укротители велосипедов» («Таллинфильм»).

Однако для центральной прессы имя Людмилы Гурченко по-прежнему оставалось неким раздражителем и периодически возникало в разного рода критических заметках, причем иной раз даже выносилось в их заголовки. Один из таких примеров – публикация в «Советской культуре» от 23 января 1965 года письма студента-заочника Ленинградского института театра, музыки и кино (ЛГИТМиК) Е. Ершова, озаглавленного весьма хлестко – «Станиславского нет, купите Гурченко!». Приведу лишь небольшой отрывок из этой публикации, где речь идет о нашей героине:

«Странное дело, достаточно какой-нибудь молодой актрисе сыграть одну-две роли в кино, ее фотографии тысячными тиражами появляются во всех киосках. Но попробуйте достать портреты, допустим, Качалова, Москвина, Хмелева, Вахтангова, современных мастеров театральной режиссуры – напрасная трата времени!

– Станиславского нет, купите Гурченко! – ответят вам…»

Ни в коем случае не хочу сравнивать Гурченко с Качаловым или Вахтанговым, однако в то же время не могу согласиться и с автором письма. На тот момент Гурченко хоть и была молодой женщиной (ей шел 29-й год), однако в творческом плане считалась актрисой достаточно зрелой. Она уже девять лет снималась в кино, и за ее плечами были съемки в 8 фильмах, причем в половине из них она сыграла главные роли. Так что ее фотографии от Бюро кинопропаганды имели полное право распространяться по стране без каких-либо ограничений.

Сын против отца

(Трофим Ломакин)

Трофим Ломакин был известным советским штангистом. Он прославился на Олимпийских играх в Хельсинки в 1952 году, когда с огромным отрывом от ближайших соперников завоевал золотую медаль. А ведь на той Олимпиаде судьи откровенно засуживали наших спортсменов, пытаясь сделать все от них зависящее, чтобы СССР остался как можно с меньшим количеством наград. Но Ломакина им засудить не удалось – уж слишком явным было его превосходство над остальными соперниками. В последующие годы Ломакин дважды побеждал на чемпионатах мира и трижды – на чемпионатах Европы. На Олимпиаде-60 в Риме он завоевал «серебро».

Спустя год Ломакин покинул большой спорт и какое-то время про него не было ни слуху, ни духу. Пока 3 марта 1964 года в газете «Известия» не была опубликована статья Е. Ивановой и Е. Рубина «Сын чемпиона», где бывший олимпийский чемпион представал перед читателями совсем в неприглядном виде.

Статья начиналась с эпизода, когда в редакцию «Известий» пришли шесть учеников 4-го «А» 173-й средней школы Москвы. Все шестеро – члены совета отряда. Один из них был сын Трофима Ломакина Сережа. Повод для прихода у ребят был серьезный: они… жаловались на бывшего чемпиона. Чем же провинился красавец сибиряк из семьи потомственных золотоискателей? Вот как об этом писалось в статье:

«Каким же надо было стать чемпиону, чтобы его возненавидел собственный сын? Десятилетние одноклассники Сережи сказали просто: плохим. Что случилось? Поищем ответ у взрослых.

Екатерина Васильевна Ломакина, продавщица книжного магазина, мать Сережи:

– Избаловали мужа. Все избаловали, и я в том числе. Восемнадцать лет служил в армии (Ломакин выступал за команду ЦСКА. – Ф. Р.), начальники его похваливали, провинности спускали – чемпион! Торжества по случаю победы превращались в пьянки, мелкие нарушения дисиплины – в скандалы. А потом пытались воздействовать, воспитывать, уговаривали. Да было уже поздно: «Кто вы такие, меня, чемпиона мира, учить? Трофим Ломакин еще себя покажет». И показывает. Особенно дома. С тех пор как демобилизовали его, ни на одной работе не держится. Не может взять себя в руки. Слабый он человек, слабый. И друзей у него не осталось, одни собутыльники.

Лидия Александровна Мишина, Сережина учительница:

– Класс Сережу любит и очень о нем тревожится. Второй год подряд билет на кремлевскую елку ему отдают – дома у всех елки, а у него нет, – только он сам не пошел, сказал, что все я да я, а другие? И отдал билет Тане Поздниковой. Хороший он мальчик, мать любит, по дому ей помогает, за младшим братишкой Федей присмотрит… Трудно им. Анна Михайловна, директор школы, хотела Сережу в интернат определить, Юрий Власов (знаменитый тяжелоатлет, олимпийский чемпион. – Ф. Р.) (мы ему звонили) предлагал устроить в Суворовское училище, но мальчик отказался: «А как же мама одна будет?» Отца он боится так, что цепенеет под его взглядом и спешит выполнить любое дикое приказание: сними сапоги – он снимает… Но стоит отцу тронуть мать, как сын бросается на защиту. Это – против силача…

Четвертый год бываю у Ломакиных, раньше уютно было, чисто, нарядно. Сейчас Трофим Федорович разделил комнаты, вещи к себе перетащил и продает. Сколько раз я с ним говорила: «Тима, детей пожалейте, опомнитесь, ведь вы еще молодой человек, вам и жить, и работать». А он мне: «Что вы заладили – работать, работать. Вот вы учительствуете всю жизнь, а что, кроме Москвы, видели? А я тридцать три раза за границей был, мир посмотрел, себя показал». Любит так спьяну пофилософствовать…

Николай Григорьевич Арфенов, начальник 10-го отделения милиции города Москвы:

– А что мы с ним сделать можем? Выслать как тунеядца? Так у него выходное пособие было после демобилизации. Недавно взяли с него подписку – на работу устроился тренером в спортивную школу в Люберцах, а вскоре и оттуда ушел.

Нынче осенью, как вернулся с большими деньгами из Якутии, где работал на руднике у своего брата, загулял и избил жену. Посадили мы его на семь суток за хулиганство, а могли изолировать и года на два. Так жена простила его. А сейчас он снова у нас, снова дали ему семь суток за мелкое хулиганство. А дальше что? Чтобы возбудить дело, нам нужно заявление…»

Заканчивалась статья следующими строками: «Может, на этот раз вспомнит Трофим Ломакин, что, кроме славы, у человека есть доброе имя? Слава проходит, а имя остается. И беречь его надо всю жизнь. Потому что есть сыновья, и им носить доброе имя. Сейчас Ломакину 39 лет. Сейчас еще может он добиться, чтобы выражение страха в глазах его сына сменилось выражением восхищения…»

Увы, конец у этой истории окажется трагическим. Минует девять лет с момента выхода в свет этой статьи, когда бывших поклонников талантливого спортсмена потрясет известие о его гибели. Случится это 13 июля 1973 года. История выглядела таинственно.

Согласно одной из версий, уйдя из спорта, Ломакин связался с перекупщиками золота. Это выглядело вполне правдоподобно, если учитывать тот факт, что Ломакин родился и вырос в семье алтайского старателя и с 15 лет вместе с отцом мыл золотишко. После смерти отца он вместе с братом отправился за золотом в Якутию, причем последние 300 километров к прииску они протопали пешком по таежным тропам. Короче, в «желтом металле» бывший олимпийский чемпион разбирался хорошо. И, видимо, этим и мог пригодиться перекупщикам. Дважды на Ломакина заводили уголовное дело: в первый раз он отделался двумя годами условного срока, во второй раз – загремел на зону на несколько лет. В начале 70-х он вернется в Москву, но к нормальной жизни приобщиться так и не сумеет. Согласно данным экспертизы, в момент гибели Ломакин был сильно пьян, и его, судя по всему, сбросили вниз с трибуны стадиона «Юных пионеров». Кто конкретно это сделал, так и останется неизвестным.

Скандал в Звездном

(Евгений Евтушенко / Юрий Гагарин)

После обструкции, устроенной ему в советских СМИ в марте 1963 года, поэт Евгений Евтушенко находился в глубокой опале. Как вдруг сам Юрий Гагарин, который, кстати, тоже внес свою лепту в критику Евтушенко (обвинил его в невежестве), пригласил его выступить в Звездном городке 12 апреля 1964 года на вечере, посвященном Дню космонавтики. Евтушенко согласился, поскольку устал от опалы и хотел реабилитироваться в глазах публики (этот вечер должны были транслировать в прямом эфире по ТВ). Однако приход поэта завершился громким скандалом. Вот как об этом вспоминает сам Е. Евтушенко:

«Я очень волновался и взад-вперед ходил за кулисами, повторяя строчки главы „Азбука революции“, которую собирался читать (глава входила в поэму „Братская ГЭС“, которую Евтушенко только что написал. – Ф. Р.). Это мое мелькание за кулисами было замечено генералом Мироновым, занимавшим крупный пост в армии и в ЦК (он курировал правоохранительные органы. – Ф. Р.).

– Кто пригласил Евтушенко? – спросил он у Гагарина.

– Я.

– По какому праву? – прорычал генерал.

– Как командир отряда космонавтов.

– Ты хозяин в космосе, а не на земле, – поставил его на место генерал.

Генерал пошел к ведущему, знаменитому диктору Юрию Левитану, чей громовой голос объявлял о взятии городов в Великую Отечественную, показал ему красную книжечку и потребовал исключить меня из программы концерта. Левитан сдался и невнятно пролепетал мне, что мое выступление отменяется. Я, чувствуя себя глубочайше оскорбленным, опрометью выбежал из клуба Звездного городка, сел за руль и повел свой потрепанный «Москвич» сквозь проливной дождь, почти ничего не видя из-за дождя и собственных слез. Чудо, что не разбился. Гагарин кинулся за мной вдогонку, но не успел. «Найдите его, где угодно найдите…» – сказал он двум молодым космонавтам. Они нашли меня в «предбаннике» ЦДЛ, где я пил водку стаканами, судорожно сжимая непрочитанные машинописные листочки… Самолет с советской правительственной делегацией, в которой был генерал Миронов, через месяц разбился о югославскую гору Авала (на самом деле эта авиакатастрофа произошла значительно позже – 19 октября 1964 года. – Ф. Р.), а с Гагариным я больше никогда не виделся и глубоко переживал его трагическую гибель в марте 68-го…»

Кстати, этот скандал поссорил Гагарина и с Иосифом Кобзоном. Он тоже выступал на этом концерте, и именно его Гагарин попросил передать Евтушенко, что его выступление нежелательно. Но Кобзон отказался. Тогда эта миссия выпала Левитану. Далее послушаем Кобзона:

«Я дождался конца этого вечера и, когда все перешли к столу, сказал Гагарину, что это не по-мужски. Что он как-никак свободен от конъюнктуры. Юра отрезал: „Если ты так недоволен, можешь к нам больше не приезжать“. Отношения потом восстановились, но уже такой искренности не было. Хотя, безусловно, я, как и все, остро переживал его гибель…»

Роковая шутка

(Юрий Белов)

Популярный киноактер Юрий Белов, прославившийся ролью Толи Грачкина в комедии «Неподдающиеся» (1959), в актерской среде слыл виртуозным рассказчиком. Этот талант обнаружился в нем еще во время учебы во ВГИКе, и тамошние педагоги даже советовали талантливому студенту не зарывать его в землю, а развивать и использовать в своей актерской деятельности – например, выступать с ними в концертах. Юрий Никулин, который близко знал Белова, потом скажет, что он в своей жизни встречал только четырех уникальных рассказчиков: Георгия Буркова, Андрея Миронова, Льва Дурова и Юрия Белова. Однако именно этот талант и стал для актера роковым.

Весной 1964 года, когда Белов снимался у Рязанова в комедии «Дайте жалобную книгу», ему случилось быть на одном творческом банкете. И там, перебрав лишнего, Белов начал рассказывать разные смешные истории, а в конце своего спича внезапно объявил, что очень скоро первого секретаря ЦК КПСС Никиту Сергеевича Хрущева снимут с его должности и отправят на пенсию. Сказано это было в шутку, но в очень неудобный момент: в дни, когда вся страна отмечала 70-летие Хрущева (оно выпало на апрель). Поэтому уже на следующий день эта шутка стала достоянием компетентных органов. В итоге Белов был объявлен сумасшедшим и помещен в психиатрическую клинику.

Там он пробыл полгода – ровно до того момента, когда в октябре того же 64-го Хрущева и в самом деле сняли со всех его постов и отправили на пенсию. И хотя правда осталась за Беловым, однако ярлык «сумасшедшего» теперь навсегда приклеился к нему. Он попал в разряд неблагонадежных актеров, и ворота всех киностудий страны перед ним закрылись. А когда спустя четыре года Белов все-таки сумел вернуться в большой кинематограф, то главные роли ему уже не давали, и он вынужден был перебиваться одними эпизодами. К тому же теперь он числился не в штате главной студии страны – «Мосфильма», а на киностудии имени Горького. Лишь в родном Театре киноактера у него была одна крупная роль – Жорж Милославский в «Иване Васильевиче» М. Булгакова. Очевидцы утверждают, что играл он ее просто превосходно. Когда на премьеру спектакля пришла вдова Булгакова Елена, она в первую очередь выделила именно Юрия Белова.

Даешь Муслима!

(Муслим Магомаев)

Слава пришла к певцу Муслиму Магомаеву в 1962 году, когда он выступил в Кремлевском Дворце съездов в рамках фестиваля азербайджанской культуры и исполнил песню «Бухенвальдский набат» и каватину Фигаро. Худой 19-летний юноша в пиджаке с короткими рукавами (этот пиджак у него тогда был единственным в гардеробе) произвел на слушателей неизгладимое впечатление. После этого триумфа Магомаева пригласили на стажировку в миланский театр «Ла Скала». Вернувшись в Москву, Магомаев получил приглашение работать в Большом театре, но певец отказался. По его словам: «Не люблю, когда кто-то командует, что и как мне петь».

И все же постоянное место работы Магомаев тогда обрел: в 1963 году он стал солистом Азербайджанского театра оперы и балета имени М. Ф. Ахундова. Но несмотря на это, свою свободу не потерял – выступал в театре не часто, обычно выручал его, когда у того «горел» план. К тому времени Магомаев был уже очень популярным исполнителем эстрадных песен, собиравшим огромные залы, и его выступления приносили театру большую прибыль. Впрочем, не только театру – руку на этом грели и разного рода посредники, которые устраивали концерты певца в различных городах, в том числе и в Москве. Именно на этой почве в 1964 году случился скандал, о котором и пойдет сейчас речь.

Перипетии этой истории раскрыла на своих страницах газета «Известия» в номере от 30 июня 1964 года. В статье В. Беликова под названием «Обман в Зеркальном театре» сообщалось следующее:

«Поздно вечером 29 июня в редакции „Известий“ появилось несколько десятков человек. Негодующие, они пришли прямо из Зеркального театра сада Эрмитаж.

В последние дни там выступал Азербайджанский театр оперы и балета имени М. Ахундова, который до этого с большим успехом выступал на сцене Дворца съездов. Но Зеркальный театр совсем не приспособлен для сложных опер и балетных постановок. Понятно, что качество спектаклей ухудшилось, и московские зрители стали реже посещать их. Тогда из Баку был срочно вызван солист этого театра Муслим Магомаев, которому предложили выступить с сольными концертами вместо оперных спектаклей. Популярность М. Магомаева выручила дирекцию и администрацию театра: концерты, состоявшиеся 20, 24 и 28 июня, дали полные сборы. Билеты «на Магомаева» раскупили, не считаясь с тем, что они продавались «с нагрузкой», то есть фактически по значительно более высокой цене, чем положено.

Эта неприглядная финансовая операция проводилась несколькими районными кассами столицы. «Известия» на днях выступили против продажи «билетов-нахлебников», однако, как показал этот случай, руководство Московского объединения театрально-зрелищных касс (управляющий А. Пичхадзе) не пресекло подобной практики.

Однако это еще не все. Администратор Азербайджанского театра оперы и балета В. Гойзман своевременно не извещал кассы о том, когда будет концерт, а когда – спектакль. Трижды это проходило без происшествий, но вот наступил злополучный вечер 29 июня. За несколько дней до этого кассиры районных театральных касс Москвы по собственной инициативе звонили в Зеркальный театр и пробовали выяснить, что будет показано на его сцене в этот день. Их уверяли, что продавать билеты на концерт Магомаева 29 июня можно. Однако затем дирекция театра изменила день выступления певца и перенесла концерт на 30 июня. Когда же желающие послушать М. Магомаева пришли вечером в понедельник в театр, им предложили посмотреть «Девичью башню». В итоге много москвичей испортили настроение препирательствами с администрацией театра.

Корреспондент «Известий» тут же побывал в Зеркальном театре. Администратор В. Гойзман отказался признать свою вину, ссылаясь на то, что никаких официальных документов о перемене спектакля на концерт 29 июня он не отправлял в театральные кассы. Почему же тогда кассиры в различных концах Москвы решились продавать билеты на концерты популярного певца?

Думается, что Министерство культуры СССР разберется в этом деле и воздаст должное виновным. Что же касается москвичей, у которых остались неиспользованные билеты, то Московское объединение театрально-зрелищных касс обещает предоставить им возможность посетить концерт М. Магомаева, который в ближайшие дни состоится во Дворце спорта».

Пассажир зеленой «Волги»

(Николай Вирта)

Писатель Николай Вирта был личностью известной. Слава пришла к нему в 1935 году, когда 29-летний писатель написал книгу «Одиночество», где описал антоновский мятеж. Книги Вирты нравились Сталину, за что писатель четырежды был награжден Сталинскими премиями (1941, 1948, 1949, 1950). Однако после смерти вождя всех народов Вирта утратил былую благосклонность кремлевского руководства. И вместо привычных наград на него посыпались тумаки и зуботычины. Сначала в «Комсомольской правде» был опубликован фельетон про Вирту «За голубым забором». А потом по писателю ударила куда более влиятельная газета «Известия», где главным редактором был зять Хрущева Алексей Аджубей.

1 июля 1964 года в «Известиях» было опубликовано письмо работников Торжокской автобазы под названием «Пассажир зеленой „Волги“. Под письмом стояли подписи четырех человек: директора автобазы Г. Двойных, секретаря партбюро А. Быкова, членов партбюро И. Кочнева и В. Мананкина. Они рассказали неприглядную историю, главным героем которой был Николай Вирта.

Эта история случилась 20 мая. В тот день Вирта в компании своей жены Т. Нечаевой возвращался из Ленинграда в Москву. За рулем зеленой «Волги», которая принадлежала доктору биологических наук Г. Сахиуллиной, была супруга писателя. И вот на одном из участков трассы женщина не справилась с управлением и задела грузовик «ГАЗ-51», принадлежавший Торжокской автобазе. Однако несмотря на то, что виновата в ДТП была жена Вирты, писатель стал обвинять в этом шофера грузовика Лебедева. А когда на место происшествия приехали гаишники – капитан милиции Фигурин и инспектор Виноградов, – Вирта и их убедил в своей правоте (видимо, на милиционеров произвели магическое впечатление лауреатские медали Вирты). В полном составе все участники этого скандала отправились на территорию Торжокской автобазы. Далее послушаем авторов письма в «Известия»:

«Хотя повреждение „Волги“ было незначительным – вмятина левого крыла и дверки, Вирта потребовал с Лебедева „на ремонт“ тридцать рублей.

Начальник гаража осмотрел вмятину и сказал, что ее можно немедля устранить. Но писатель Вирта твердо стоял на своем.

Начальник гаража сказал Николаю Вирте, что если он не доверяет машину здешним мастерам, то пусть отремонтирует ее в Ленинграде на станции обслуживания, а счет для оплаты выставит автобазе. Но писатель непоколебимо требовал только тридцать рублей. «Никаким станциям обслуживания я не доверяю, – кричал он. – Только частник сделает это как следует».

Шофер Лебедев пытался объяснить, что он ни в чем не виноват и что платить вообще не за что. Но представители автоинспекции и слушать его не хотели. Видимо, для них было важнее поддержать «авторитет» именитого гостя, чем разобраться в деле по сути. «Плати, а то хуже будет!» – приказал Фигурин.

Нам было стыдно и больно смотреть, как известный писатель торгуется, словно нижегородский купец на ярмарке, желая получить то, что ему явно не положено. В конце концов Лебедев махнул рукой на это дело, занял в кассе автобазы тридцать рублей и отдал Николаю Вирте.

С довольным видом писатель покидал двор нашей автобазы. Вирта даже любезно предложил расписку на отнятые у шофера деньги, но никто у него расписки не стал брать. Слишком уж противно все это было…

Мы знаем Н. Вирту как автора многих хороших произведений и уважаем его за это. Но случай, о котором мы рассказываем, до глубины души огорчил нас. Уж лучше бы он не представлялся своим настоящим именем. Пусть бы это был частник, который вез на базар овощи, чтобы выгоднее их продать. По крайней мере, у нас легче было бы на душе».

Этот скандал получил свое продолжение 23 июля. В тот день в «Известиях» было опубликовано два документа: постановление Московского Союза писателей и покаянное письмо самого Николая Вирты. Начнем с первого:

«Секретариат Правления Московской писательской организации СП РСФСР… решительно осуждает поведение Н. Вирты как недостойное и несовместимое с высоким званием советского писателя.

Секретариат устанавливает, что Н. Вирта предъявил наглые и незаконные претензии к руководству и шоферу автобазы т. Лебедеву и тем самым грубо нарушил элементарные нравственные нормы советского общества, что особенно недопустимо для писателя, чья жизнь и деятельность должны быть примером соблюдения и пропаганды морального кодекса строителя коммунизма, провозглашенного нашей партией и принятого всем советским народом.

Секретариат правления отмечает, что за свое недостойное поведение Н. Вирта заслуживает исключения из рядов Союза писателей. Но, учитывая, что в ходе обсуждения вопроса на секретариате Н. Вирта осудил совершенный им поступок, а также принимая во внимание его долголетнюю деятельность в литературе, секретариат счел возможным оставить Н. Вирту в Союзе писателей, объявив ему строгий выговор с предупреждением».

Далее шло покаянное письмо Н. Вирты. Привожу его с небольшими сокращениями:

«Уважаемые товарищи!

Пишу вам это письмо, глубоко потрясенный и подавленный общественным откликом на материал, опубликованный в вашей газете, о моем недостойном поведении на Торжокской грузовой автомобильной базе двадцатого мая этого года. Как мне ни тяжело, я хочу сказать, что я благодарен вашей газете, которая помогла в первую очередь мне самому понять глубину моей вины перед нашим обществом.

Отдавая себе полный отчет в том, что правде, какой бы она жестокой ни была, надо всегда глядеть прямо в глаза, хочу сказать вам и прошу вас верить моей искренности, что пережитое мною за эти дни и ночи горьких размышлений, выводы, которые сделаны для самого себя, не оставляют никакого места для каких-либо иных суждений: я виноват, виноват непростительно…

Деньги, полученные мною 20 мая у шофера товарища Лебедева, после опубликованного в «Известиях» письма работников Торжокской автобазы я возвратил ему.

Принося свои чистосердечные извинения перед т. Лебедевым и перед Торжокской автобазой, коллектив которой вправе считать себя глубоко обиженным и оскорбленным мною, полностью осознав, как я был не прав в своих недопустимых действиях, хочу лишь добавить: все происшедшее на Торжокской базе двадцатого мая – это моя вина, и только моя, и она не может и не должна лечь черной тенью на наш трудолюбивый писательский отряд, гневно и сурово осудивший мой поступок.

Поверьте, все силы и способности в оставшиеся мне годы я положу на то, чтобы, не покладая рук, работать и писать о жизни нашего народа, ради счастья которого мы живем и трудимся.

С уважением, Н. Вирта».

Вот такая история приключилась весной 64-го. С высоты сегодняшнего дня даже не верится, что подобное вообще могло случиться: конфликт из-за каких-то 30 рублей (не самые большие деньги по советским меркам), который едва не закончился исключением (!) именитого литератора из Союза писателей СССР. Но эта история подлинная и наглядно демонстрирует ту пропасть, которая пролегла между советским обществом и нынешним российским. Сегодня на наших дорогах так называемые хозяева жизни творят все, что им заблагорассудится, и никто их даже не пытается усовестить. И счет убытков теперь идет уже не на какие-то жалкие 30 рублей. Вот буквально на днях в СМИ прошла информация о том, что какой-то кавказец, недовольный критикой прохожих по поводу его лихого вождения, выхватил… пистолет и расстрелял критиков. А что творится в многокилометровых автомобильных пробках? Там иной раз бушуют такие шекспировские страсти, что буквально кровь стынет в жилах. Короче, куда там Н. Вирте с его историей. Кстати, после того скандала в 64-м писатель прожил еще 12 лет: он умер в 1976 году на 77-м году жизни.

Подлог в Киеве

(Юрий Власов / Леонид Жаботинский)

В начале 60-х годов в Советском Союзе не было популярнее спортсменов, чем тяжелоатлеты Юрий Власов и Леонид Жаботинский. За их напряженной дуэлью на спортивных помостах с замиранием сердца следила чуть ли не вся страна. Поэтому, когда на афишах значились их имена, люди шли на эти соревнования рядами и колоннами. Пользуясь этим ажиотажем, некоторые устроители тяжелоатлетических турниров шли на откровенный подлог: объявляли на афишах имена этих штангистов, хотя на самом деле тех в списке участников не было (либо значился только один из них). Один из подобных скандалов случился на чемпионате СССР по тяжелой атлетике, который проходил в июле 1964 года в Киеве. Вот как об этом инциденте поведал на страницах газеты «Труд» (номер от 19 июля) Б. Федосов:

«Завтра заключительный день соревнований. Билеты на этот день уже давно проданы. Красочные афиши еще задолго до 19 июля сообщали о предстоящем поединке двух чудо-богатырей – московского инженера Ю. Власова и студента из Запорожья Л. Жаботинского. Однако два самых сильных человека планеты не встретятся завтра в Киеве. Жаботинский выйдет на помост один.

Весть о том, что Власов якобы собирался выступать на этом чемпионате, оказывается, необоснованно подогревалась организаторами турнира. Да и Федерация тяжелой атлетики СССР заняла в этой, в общем, неприглядной истории довольно несолидную позицию. Всем было понятно, что Ю. Власову очень тяжело было бы выступать подряд в четырех соревнованиях (чемпионат мира, чемпионат Европы, чемпионат СССР и Олимпийские игры. – Ф. Р.). Так зачем же было спекулировать на имени спортсмена, заранее зная, что по планам подготовки к Олимпиаде Юрию не следует выступать в Киеве. Не красочные афиши, а сами соревнования собирают в эти дни десятки тысяч зрителей во Дворце спорта. И вот сегодня организаторам чемпионата как-то нужно будет выкручиваться перед зрителями за лжеинформацию. Любители спорта поймут, что отдых сейчас, перед Токио, необходим Юрию Власову. Но никто здесь не понимает, зачем нужно было Федерации тяжелой атлетики страны и организаторам соревнований обманывать любителей спорта. Зрители незаслуженно обижены».

Кстати, чемпионом Олимпийский игр в Токио станет не Юрий Власов, а Леонид Жаботинский.

Конец сборной

Летом 1964 года в советском спорте случился скандал, равного которому не было вот уже много лет. Нечто подобное случилось в 1952 году, когда после Олимпиады-52 была расформирована футбольная команда ЦДКА. На этот раз была распущена сборная команда СССР по водному поло, причем теперь поводом к такому повороту событий стали не политические причины, а нравственно-этические. О том, что же произошло с ватерполистами, поведал стране на страницах «Комсомольской правды» мастер спорта В. Калядин (номер от 21 июля). Статья называлась «Асы с гнильцой». Но, прежде чем процитировать статью, сделаю небольшое вступление.

Сборная СССР по водному поло считалась одной из сильнейших в мире. Если на Олимпиаде-52 наши ребята были седьмыми, то уже спустя четыре года на Олимпиаде в Мельбурне они стали третьими, а в Риме-60 – вторыми. В 1962 году на чемпионате Европы в Лейпциге наши ватерполисты взяли «серебро». Но затем наступил некоторый спад. И 1964 год сборная начала из рук вон плохо. В Италии она потерпела фиаско (заняла третье место, пропустив вперед себя хозяев и венгров), а во время турне по Румынии и Югославии в 5 встречах потерпела два поражения, два раза сыграла вничью и всего лишь один раз победила. А когда вернулась на родину, оказалась в центре того самого скандала, который взбудоражил страну.

Поводом к скандалу оказалась… элементарная жадность. Дело в том, что советские спортсмены, выезжающие за рубеж, получали весьма скромные бонусы – премиальные за свои победы. Эти деньги в основном уходили на подарки себе или родственникам. Однако некоторые спортсмены копили эти деньги, чтобы в одну из следующих поездок накупить побольше заграничных товаров и продать их на родине втридорога (например, те же джинсы можно было «толкануть» в СССР за 300–400 рублей). Именно в такого рода махинации и оказались втянуты советские ватерполисты. Вот как это выглядело в изложении В. Калядина:

«Специалисты ломали головы, искали причины неудач команды, в которой, по мнению одного из зарубежных журналистов, „все асы“.

Но асы-то оказались с гнильцой…

Звезды побледнели, когда на таможне попросили их раскрыть чемоданы. Из дорожных саквояжей спортсменов посыпались заграничные тряпки. Много тряпок.

Законный вопрос: зачем, откуда? В ответ жалкий лепет оправдания о подарках. Для «бедных» родственников. Неправда! Не для подарков приобретено. Для спекуляции!

Среди «рыцарей фирменного барахла» оказались и свои «рекордсмены»: Шидловский, Карташов, Чикваная. Лишь один Борис Гришин устоял от соблазна променять честь на заграничные тряпки.

Барахло в саквояжах – гниль в душах. Вот он ответ на вопрос, откуда пошла полоса неудач. Где тут было думать об исходе игр, когда под кроватями в отеле ватерполистов ждали контрабандные товары.

Прежней сборной страны больше нет. За моральное разложение, за предательство чести советского спортсмена президиум Федерации водного поло СССР принял единогласное решение – сорную траву с поля вон! Девять игроков дисквалифицированы: Вячеслав Куренной, Шидловский, Гоголадзе, Карташов, Романов, Новиков, Гуляев (на один год), Григоровский, Чикваная. Со всех, в том числе и с Семенова, сняты почетные спортивные звания.

Как же докатились до такой жизни десять парней, девять из которых – комсомольцы? Что заставило их предать советский спорт накануне Олимпиады (Олимпиада в Токио должна была начаться в октябре. – Ф. Р.), запачкать свои комсомольские билеты?

Формально в команде была комсомольская организация и комсорг А. Шидловский. Но комсоргу не до комсомолии. Комсорг спекулировал…

Чрезвычайные происшествия с ватерполистами в последнее время происходили нередко. Чаще, чем в каком-либо другом виде спорта. Об этом писала пресса. Пьяный разгул в ресторане «Арагви», когда столичные динамовцы решили обмыть золотые медали. Тот банкет закончился трагически…

Не успело забыться одно происшествие, как новый скандал: три игрока сборной – Куренной, Семенов и Григоровский – накануне отъезда на чемпионат Европы в Лейпциг подпали под чары «зеленого змия» и, естественно, оказались на целый год не у дел. Тем самым три закуражившиеся «звезды» нанесли удар в спину сборной, когда она, как никогда, была близка к золотым медалям. Затем распоясавшийся Семенов затеял драку на тренировке.

Аморальные поступки отдельных игроков сборной не насторожили и комсомольцев клубных коллективов, руководителей спортобществ…

Теперь о меценатах.

Не раз общественность стремилась призвать к порядку «звезд». Но в «Динамо», ЦВСК МВФ и «Буревестнике» у них всегда находились покровители, спешившие обелить нарушителей спортивного режима. А теперь и сами удивляются: какой же черной неблагодарностью ответили им те, вокруг кого они создавали растленную обстановку «незаменимости».

Год. Ровно столько стояли у руля сборной новые тренеры Н. В. Гвахария и Н. Н. Малин. Они были прекрасно осведомлены о прежних грехах команды. Но тренеров это не взволновало. Они увлеклись не моральной, а чисто спортивной стороной дела. Понятно, что такие наставники не сумели подобрать ключей к душам ребят. Единственное, чего они добились, так это беспрекословного послушания спортсменов. Любой ценой. Чаще всего грозным окриком и методами жесточайшей дисциплины. И случилось самое страшное для спортивного коллектива – между наставниками и подопечными не возникло тесных уз товарищества. А без них нет и не может быть сильного единым духом коллектива…

Прежней сборной нет. Но сборная будет жить. У нас немало молодых спортсменов, которые придут на смену дискредитировавшим себя «асам»…

Без тени сомнения спортивная общественность произвела эту хирургическую операцию, удалив «злокачественную опухоль». Тем, кто не умеет дорожить достоинством советских людей, тем, кто разменивает спортивную честь на зарубежные тряпки, нет места в рядах наших славных олимпийцев».

Как уже отмечалось, этот скандал случился за три месяца до начала Олимпиады в Токио. Времени было в обрез, и Федерации водного поло СССР пришлось в спешном порядке комплектовать новую сборную страны. Сделать это удалось. Как покажет будущее, новички проявят себя неплохо – займут на Играх третье место. А «золото» достанется венграм, причем помогут им в этом советские спортсмены. В финале они сойдутся в поединке с венграми, и последним надо будет обыграть их с перевесом в три мяча, чтобы обогнать сборную Югославии. И что вы думаете? Советские ватерполисты позволят своим друзьям из социалистического лагеря это сделать, уступив игру со счетом 2:5.

Иван Несдержанный, или Последний скандал хрущевской эпохи

(Иван Пырьев)

Кинорежиссер Иван Пырьев был одним из самых обласканных властями деятелей советской культуры. Начав свою режиссерскую карьеру в 1929 году, он за два последующих десятилетия (1930–1950) снял десять фильмов, из которых шесть были удостоены Сталинской премии («Трактористы», «Свинарка и пастух», «Секретарь райкома», «В шесть часов вечера после войны», «Сказание о земле сибирской», «Кубанские казаки»). После смерти Сталина Пырьев не утратил своего влияния, и хотя его фильмы уже не удостаивались высших государственных премий, однако влияние Пырьева на кинематографическую жизнь страны было большим – он являлся председателем оргкомитета Союза работников кинематографии СССР. Правда, глава государства Никита Хрущев Пырьева не любил, однако сместить его с высокого поста в 50-е годы не мог – в ЦК у режиссера были влиятельные сторонники. Однако в 1964 году трон под Пырьевым все-таки закачался. Его недруги нашли у него уязвимое место – его взрывной темперамент – и раздули из этого дела грандиозный скандал, стоивший режиссеру его должности руководителя СК СССР.

Пырьев действительно обладал неуравновешенным характером. Например, во время съемок он частенько крыл трехэтажным матом практически всех участников процесса: актеров, операторов, осветителей, шоферов и т. д. Говорят, единственным человеком, на кого он не кричал, была его жена Марина Ладынина, которая одна сумела добиться для себя такой привилегии – не быть обруганной Пырьевым. Однажды во время съемок он позволил себе прилюдно обругать ее, после чего она немедленно покинула съемочную площадку. После этого у Пырьева как отрезало – на Ладынину он голос никогда не повышал. А с другими продолжал обходиться как ему заблагорассудится. И в итоге доигрался, вернее, доорался.

3 октября 1964 года в газете «Известия» была опубликована статья Ю. Иващенко и Вс. Цюрупы под названием «Звезды близкие и далекие, или Как зарвался знаменитый кинорежиссер». Привожу ее полностью:

«Все это случилось нынешним летом в городе Горьком. Снимался фильм „Свет далекой звезды“. Придирчивый маститый режиссер отбирал статистов для массовых сцен. Конечно, кино – дело тонкое. Горьковчане это великолепно знают – уже не первый раз приезжали режиссеры на берега Волги с этой целью. Но этот, высокий и почтенный, уже поначалу их несколько удивил. Он явно нервничал.

Ну, что ж, думали волжане, наверное, не тот типаж участников массовок, что-то с общим рисунком не ладится – вот он и раздражен, этот известный с детских лет кинематографист.

Но такие мысли приходили лишь на первых порах. Дальше события развивались поистине с кинематографической быстротой. Режиссера нельзя было узнать. Вооруженный микрофоном, он стал сыпать такой площадной бранью, что ломовые извозчики нижегородской ярмарки, окажись они здесь, наверняка бы умерли от зависти. Сначала никто ничего не понял. Казалось, что просто режиссер находится в творческом экстазе и произносит какие-то невразумительные заклинания. Но постепенно смысл стал доходить до всех – и до юных горьковчанок-школьниц, и студенток, и почтенных матерей семейств, приглашенных на съемки.

В редакцию пришло немало писем жителей города Горького (известно нам, что такие письма направлены также в Министерство культуры, органы партгосконтроля и другие государственные и общественные организации), в которых с возмущением описывается поведение кинорежиссера. Обращались с такими письмами жители города Горького и в редакцию газеты «Горьковская правда». Сотрудник газеты товарищ Барсуков беседовал со многими авторами писем и подводит итог: «В Горьком подобного еще никогда не бывало. Ведь снимали фильмы другие режиссеры, и как все хорошо о них отзываются. Очень неприятно даже вспоминать о времени пребывания этого кинорежиссера в Горьком». Заведующий отделом писем той же газеты товарищ Вершинин прямо заявил, что после случившегося постановщик фильма потерял всякое уважение тех, кто это слышал.

Мы не хотим приводить здесь подробные цитаты из писем. Но все-таки, чтобы читателям было понятно, насколько «зарвалась знаменитость», перечислим только некоторые из «художеств». Тут – и это в адрес участников массовых съемок – «сволочи», «идиоты» и куда более наглые высказывания, и трехэтажный мат в ряде случаев (как это созвучно с великосветскими манерами профессора и гурмана!). Пенсионер И. Гетлихерман замечает: «Женщин он называет так, что стыдно писать. Я сам принимал участие в массовых съемках, но ушел со съемочной площадки. Невозможно слушать этот поток брани, раздающийся далеко окрест по радио. Просто диву даешься, как этот человек, имеющий такую популярность (может, она и вскружила ему голову, и так бывает), известный всей стране кинопостановщик может вести себя так позорно».

Понятно, что этот гадкий случай не мог пройти незамеченным. Горьковчане поставили вопрос о моральном облике деятеля искусств, призвали его к порядку. Представители общественных организаций города, работники областного комитета партии говорили с режиссером, предупредили его о недопустимости подобного поведения и, видимо, учитывая почтенный возраст и былые заслуги, решили дело большой огласке не придавать, тем более что режиссер пообещал впредь вести себя порядочно.

Однако, как показало время, обещания своего он не сдержал, выходки подобного и другого рода продолжались. Не помог и фельетон, опубликованный в многотиражной газете, да он вряд ли мог что изменить, – описав недостойные поступки кинорежиссера, автор не назвал его фамилии: то ли по своей, то ли по чужой воле.

А снежный ком дряни нарастал. Тут и многолетняя бесконтрольность, и зазнайство, и подхалимаж угодников, сладкопевцев – все это настолько вскружило голову кинорежиссеру, что он и впрямь стал считать себя человеком вне критики и вне осуждения.

Однако не будем томить читателя, человек, о котором мы говорим, – это Иван Александрович Пырьев, народный артист Советского Союза, кинорежиссер.

Перед нами сообщение большой комиссии партийного комитета киностудии «Мосфильм», рассмотревшей персональное дело режиссера-постановщика И. Пырьева. С нескольких страниц встает облик человека, забывшего меру партийной, гражданской ответственности перед товарищами по работе, перед кинозрителем. В этом обсуждении на парткоме фигурировала и горьковская история, и многое-многое другое. Подчеркивалось, что коммунист И. Пырьев не участвует в жизни своей партийной организации, пренебрежительно относится к товарищам, не посещает собрания, забывает платить членские взносы, а взносы в профсоюз не платил уже тринадцать лет. (Интересно было бы узнать: что, за тринадцать лет И. Пырьев ни разу не пользовался профсоюзными здравницами, домами творчества?)

Непригляден моральный облик И. Пырьева. Его «семейные» дела стали притчей во языцех у кинематографистов, да и не только у них. (В народе давно ходили слухи о том, что Пырьев изменяет своей жене Марине Ладыниной с молодой актрисой Людмилой Марченко, а когда последняя попыталась порвать с режиссером, он пришел к ней в дом и в порыве злости начал крушить там мебель. – Ф. Р.) Сейчас И. Пырьев не прочь жонглировать привычной для подобных случаев фразой: а почему меня раньше не предупреждали, не беседовали со мной? Но ведь в конце концов речь идет не о мальчике, а о зрелом человеке, человеке, который средствами киноискусства поучает других. И тут вполне применимо правило самоконтроля, самодисциплины. И, наконец, должно присутствовать умение честно и откровенно сказать самому себе, кто ты есть. А вокруг И. Пырьева действительно было, что касается критических замечаний в его адрес, «состояние полного молчания». Атмосфера всепрощения и, скажем прямо, подхалимства, которое совершенно несовместимо со всеми нормами нашей жизни, сделала свое дело. «Мэтр» распоясывался все больше и больше, а это выдавалось иными за «шутки гения».

Да, конечно, И. Пырьев сделал немало полезного для нашей кинематографии. Мы совсем не собираемся уподобиться тем, кто готов сейчас чернить все в жизни и творчестве И. Пырьева. Хочется только сказать, что фон, на котором, возможно, и делалось это полезное, такой неприглядный, такой липкий! Скажем прямо, настолько не соответствует он духу советской творческой жизни, что диву даешься, как возможно такое раздвоение в жизни опытного человека и опытного художника. Как мы уже говорили, партийная организация «Мосфильма» 2 октября обсудила на заседании парткома поведение кинорежиссера. И. Пырьеву объявлен выговор с занесением в личное дело. Не будем судить о мере взыскания. Ведь дело не только в этом. Важно другое: знает ли И. Пырьев, что время уговоров давно прошло? Пришла пора отвечать за свои поступки. Что высокое звание обязывает, и что чем выше это звание, тем больше спрос с его обладателя.

Хотелось бы надеяться, что И. Пырьев поймет это, что он извинится через газету перед оскорбленными людьми в Горьком, что он найдет в себе мужество, если хотите, очень многое начать заново в своей жизни и прежде всего понять: народ возвеличивает, народ может и лишать почестей и званий. Как ни больно нам, но хочется сказать и следующее.

Известно, что погасшие звезды как бы продолжают посылать свой свет на землю еще многие сотни, а то и тысячи лет. Нам иногда и неведомо, что самой звезды давно уже и не существует.

Любимых народом актеров театра и кино именуют «звездами». Нет, конечно, официально такого звания не существует, да и вообще мы вкладываем в это слово свой особый смысл, который ничего не имеет общего с тем, как трактуется это слово на Западе. Там часто свет дневной «звезды» – в ярком блеске богатства, в вульгарной мишуре сомнительной славы, в дешевой сенсации.

Наш зритель видит в любимых актерах и режиссерах добрых учителей жизни, мудрых советчиков, пример для подражания. Они живут со зрителем одной жизнью, дружно беседуя с ним с экрана и со сцены. Иначе «звезда» погаснет. Снимая фильм «Свет далекой звезды», И. Пырьев должен помнить об этом».

На момент выхода статьи Пырьев уже осознал свою вину, и у него было готово покаянное письмо в Горький (разговор о нем зашел еще на мосфильмовском партсобрании). Это письмо появилось в «Горьковской правде» 7 октября. Приведу его полностью:

«Убедительно прошу вас опубликовать в вашей газете мое письмо товарищам горьковчанам, участникам массовых сцен фильма „Свет далекой звезды“.

Дорогие товарищи!

3 октября с. г. в газете «Известия» напечатана статья, резко критикующая меня за грубое поведение, проявленное во время съемок в г. Горьком фильма «Свет далекой звезды» к участникам массовых сцен.

Во многом признавая критику правильной, я приношу глубокое, искреннее извинение всем тем товарищам горьковчанам, кого в силу нервозности и трудностей съемок чем-либо обидел или оскорбил.

Обещаю в самое ближайшее время привезти в г. Горький свой новый фильм «Свет далекой звезды», показать его всем участникам съемок, лично извиниться перед ними за проявленную грубость и поблагодарить их за оказанную мне помощь в создании картины.

С глубоким уважением, Иван Пырьев».

Практически сразу же Пырьев написал и куда более обстоятельное письмо в «Известия». Но его долго не печатали. То ли не хотели, то ли этот скандал затмил другой – политический – 14 октября на пленуме ЦК КПСС был отправлен в отставку Н. С. Хрущев. И только спустя две недели после этого события, когда вслед за Хрущевым был снят со своего поста его зять Алексей Аджубей, возглавлявший «Известия», там было опубликовано письмо Пырьева (номер от 29 октября). Вот оно:

«Уважаемые товарищи!

3 октября с. г. в вашей газете была напечатана статья под названием «Звезды близкие и далекие». Да, действительно, при неполадках во время съемок труднейших массовых сцен фильма «Свет далекой звезды», где участвовало около трех тысяч человек, я, будучи не совсем здоровым, произнес сгоряча в микрофон несколько нехороших слов, которые услыхали участники съемки (хотя слова эти были адресованы не им). Я с болью вспоминаю об этом срыве, вызванном острым нервным напряжением, и очень сожалею о нем.

Я уже послал в газету «Горьковская правда» письмо с глубоким извинением перед горьковчанами, которое было напечатано 6 октября (на самом деле 7 октября. – Ф. Р.). Считаю необходимым еще раз извиниться и через вашу газету.

Вся моя долгая жизнь (а начал я ее самостоятельно в очень раннем возрасте) была целиком посвящена делу партии, делу революции, нашему народному киноискусству. Я сделал более двадцати художественных кинокартин. Не все они, наверное, были удачными, но были среди них и такие, которые оставили след в сердцах зрителей, которые помогали им в жизни, звали их на труд и ратный подвиг, доставляли им радость.

Наряду с творческой работой я всегда принимал самое активное участие в общественной жизни.

Партия и правительство, оценивая мою деятельность в киноискусстве, неоднократно награждали меня орденами, мне присвоено самое высокое звание для советского художника, а шесть моих кинокартин удостоены государственных премий.

Обо всем этом я напоминаю не для того, чтобы в какой-то мере оправдать свой поступок или сказать, что мне, дескать, все дозволено. Нет! Тысячу раз нет! Я прекрасно понимаю, что все это налагает на меня еще большие обязанности и ответственность.

Именно так я и стремился всегда жить и работать.

Да, в моей жизни были, очевидно, промахи, были творческие ошибки, были и срывы личного порядка. Но в главном жизнь моя была честная, трудовая, активная, и я горжусь ею.

Ведь у меня нет и никогда не было никаких других целей, как честно и преданно служить моему народу и быть до конца дней своих верным солдатом партии.

Сейчас, несмотря на тяжелые душевные раны, я заканчиваю съемки своего нового фильма «Свет далекой звезды» по роману А. Чаковского. И почему-то уверен, что когда зрители будут смотреть этот фильм, они не подумают обо мне как о человеке и художнике так плохо, как это написали в своей статье Ю. Иващенко и Вс. Цюрупа.

С искренним уважением, Иван Пырьев».

Режиссер окажется прав: его фильм «Свет далекой звезды» придется по душе зрителям и соберет в кинопрокате более 36 миллионов человек (6-е место). Однако этот успех не спасет самого Пырьева от карьерного падения: в августе 1965 года его снимут с поста председателя оргкомитета Союза работников кинематографии СССР (вместо него будет назначен Лев Кулиджанов). Чуть раньше этого события Пырьев официально разведется со своей женой Мариной Ладыниной.

Однако конец жизни знаменитого режиссера нельзя назвать несчастливым. Во-первых, он снимет один из лучших своих фильмов – «Братья Карамазовы». Во-вторых, снова женится, причем его новой женой станет молодая актриса Лионелла Скирда, которая будет моложе его почти на 40 лет. Вместе они проживут почти четыре года, пока 7 февраля 1968 года Пырьев внезапно не скончается от сердечного приступа.

1965

Иосиф Чеченский

(Иосиф Кобзон)

К певцу Иосифу Кобзону популярность пришла в первой половине 60-х, когда он выступал дуэтом со своим однокурсником по Музыкально-педагогическому институту имени Гнесиных Виктором Кохно. Однако очень скоро Кобзон почувствовал, что готов самостоятельно покорять эстрадный Олимп, и стал выступать один. Он бросил Гнесинский институт (позднее все-таки его закончит) и в 1962 году стал солистом «Москонцерта». Его визитной карточкой в те годы стала песня композитора Аркадия Островского и поэта Льва Ошанина «А у нас во дворе…».

Два года спустя слава Кобзона вырвалась за пределы родного Отечества – он стал победителем эстрадного конкурса в Сопоте (Польша). Однако вскоре после этого певец оказался вовлечен в скандальную историю, которая на какое-то время осложнила его карьеру. Поводом к инциденту стало получение певцом звания «заслуженный артист Чечено-Ингушской АССР».

Отметим, что в Москве Кобзон звание «заслуженного артиста» имел возможность получить гораздо позже – лет через десять после того, как его имя стало известно всей стране (напомним, что в 64-м Кобзону было всего 27 лет). В этом деле соблюдалась строгая иерархия, и деятели искусств удостаивались подобной чести по прошествии определенного времени, то есть стоя в очереди. Исключения, конечно, были (когда артисты получали высокие звания раньше положенного срока), но они были крайне редки, что называется, наперечет. И Кобзон под это исключение вряд ли подпадал.

Между тем у эстрадных артистов имелась возможность ускорить этот процесс посредством получения званий не в Центре, а в республиках, особенно мелких. Дело в том, что там своих популярных артистов было не очень много, и поэтому «делать план» (то есть зарабатывать деньги) местные филармонии могли с трудом. Для чего там и была введена в практику такая мера, как «привязка» к филармониям популярных артистов из Центра посредством присуждения им республиканских званий. После подобного награждения артисты обычно легко соглашались приезжать в эти регионы и «делать план» как на благо себя, так и на благо местного бюджета. Именно подобная история и произошла с Иосифом Кобзоном, после чего и грянул скандал.

Началось же все в июле 1964 года, когда певец приехал в город Грозный в составе целой группы столичных артистов, чтобы принять участие в Первом музыкальном фестивале Чечено-Ингушетии. В этот «десант» входили как деятели эстрады (композиторы О. Фельцман, Л. Лядова; артисты И. Кобзон, Б. Кузнецов, Л. Полосхин и др.), так и кинематографа (М. Володина, Т. Носова, Г. Тонунц и др.). Концерты проходили в нескольких местах: в Саду имени 1 Мая и на стадионе имени Орджоникидзе. Отметим, что Кобзон в те дни удостоился похвальных слов, напечатанных в газете «Грозненский рабочий». В статье В. Беловецкого «Песни Иосифа Кобзона» о нем, в частности, писалось следующее:

«Легко и непринужденно поет Иосиф Кобзон. Его приятный голос, задушевность, искренность интонаций, какая-то особенная доверительность – вот что заставляет зрителей тепло встречать каждое выступление певца…»

Однако минуло чуть больше полугода с момента этой публикации, как уже в центральной прессе свет увидел другой материал о певце – резко противоположной направленности. Речь идет о статье фельетониста Ю. Дойникова «Лавры чохом» в газете «Советская Россия» (номер от 25 февраля 1965 года). В ней писалось следующее:

«Не понравился я, товарищи, в Чечено-Ингушетии. Встретили меня, конечно, вежливо. Не менее вежливо проводили. Ответственные товарищи улыбались при встрече и тепло пожимали руку. Но чувствую я какую-то неудовлетворенность: звания-то мне все-таки не дали! Никакого. Даже Почетной грамоты не получил. А ведь пробыл в республике целых десять суток. И даже не баклуши бил. Ездил в горы, любовался флорой и фауной…

«Ну и обнаглели нынче фельетонисты! – скажет читатель. – С чего бы это вдруг его отличать? За здорово живешь почетные звания не присваивают!..»

По логике правильно, никакой мне награды не полагается, а все-таки намекнуть было бы можно. В Президиуме Верховного Совета ЧИ АССР на награды не скупятся. Уехал же певец И. Кобзон отсюда заслуженным артистом республики! А пробыл в Грозном не больше меня. Он пел эстрадные песенки, я писал, вот и вся разница. За что же ему – заслуженного, а мне – ничего?

Может быть, Иосиф Давидович отдавал свой досуг развитию вокального искусства народов Северного Кавказа? Нет, не отдавал. Об этом свидетельствуют работники гостиницы «Чайка», где останавливался столичный гость. Директор Ф. Я. Хлуднев и уборщицы до сих пор не могут прийти в себя от его хамских выходок. В гостинице уже подумывали привлечь распоясавшегося солиста к ответственности за хулиганство. Но в это время Министерство культуры автономной республики ходатайствовало о присвоении И. Кобзону почетного звания – «Заслуженный артист». Вести «заслуженного» в милицию стало неудобно.

Допустим, работники министерства могли не знать закулисных «гастролей» Кобзона. Были уверены, что он не пил ничего, кроме козьего молока, держал себя предельно вежливо и, уезжая, оставил на память уборщицам не коллекцию бутылочных наклеек на стене, а гербарий кавказской флоры. Даже если бы он действительно был таким, разве этих качеств достаточно для присвоения звания заслуженного артиста?

Вполне естественно поинтересоваться, кто вообще удостаивается чести получить почетное звание? При первом взгляде количество награжденных вызывает восторг. Только за последний год в автономной республике появилось одиннадцать заслуженных артистов, шесть заслуженных деятелей искусств. Хотелось поздравить работников Министерства культуры. Вот это рост! Но оказывается, что пятеро из свежеиспеченных народных артистов и все заслуженные деятели искусств приезжали сюда в гости. Из одиннадцати заслуженных артистов почти половина живет в других республиках. И так далее.

– Да, перестарались немного! – горестно констатирует заместитель министра культуры А. Я. Заруцкий. – Да ведь как не дать: первый раз у нас фестиваль был. Так всех чохом и отмечали. За компанию…

«Заслуга перед страной» – в эти слова вложен глубокий смысл.

Можно всю жизнь добросовестно выполнять порученное тебе дело, но это еще не заслуга. Это долг, это обязанность каждого советского гражданина. Таких честных тружеников у нас миллионы, и никто из них не претендует на исключительную награду. Им достаточно уважения общества.

Высока честь носить звание «народного», «заслуженного». Иные, даже очень талантливые люди удостаиваются ее лишь после долгого служения своим искусством народу. Иногда на это тратится вся жизнь.

Тем более недопустима безответственность, с какой подчас присваиваются почетные звания в Чечено-Ингушской АССР.

Лавры нельзя раздавать чохом!»

Отметим, что после этой статьи, как и положено, ответственными лицами были сделаны соответствующие выводы. Так, в ЧИ АССР на какое-то время были прекращены присваивания высоких званий заезжим гастролерам. Правда, потом эта практика снова возобновилась.

Что касается И. Кобзона, то группа его коллег в те же дни написала в «Советскую Россию» опровержение, однако редакция их письмо не напечатала. В итоге певца отсранили от теле– и радиоэфира, ему запрещено было давать концерты в Москве. Эта опала длилась больше года. Затем Кобзон вновь замелькал на голубых экранах, его песни стали крутить по радио. На концертах его по-прежнему объявляли: заслуженный артист Чечено-Ингушской АССР. В этом статусе в 1966 году Кобзон станет лауреатом конкурса «Золотой Орфей» в Болгарии (победу ему принесет песня Ногинского и Бейлина «Роза была алой»).

«Звезда»-хулиган

(Глеб Романов)

Жизнь и судьба Глеба Романова может служить ярким примером того, как популярный человек по собственному безволию в считаные годы похоронил и свой яркий талант, и свою жизнь. Хотя поначалу казалось, что ничто не предвещает столь печального конца.

В 1941 году, окончив десятилетку, Романов, как и многие его сверстники, добился того, чтобы его отправили на фронт. И войну он прошел, что называется, от звонка до звонка. Сразу после войны Романов поступил во ВГИК на курс Сергея Герасимова и Тамары Макаровой. И считался там одним из лучших студентов. В 1947 году, когда Герасимов взялся за съемки фильма «Молодая гвардия», он пригласил на главные роли практически весь свой курс, в том числе и Романова, которому досталась роль Ивана Туркенича (эту же роль он играл в дипломном спектакле ВГИКа).

На волне успеха «Молодой гвардии» (1-е место в прокате, Сталинская премия) Романов в 1948 году был принят в труппу Театра киноактера. На его сцене он сыграл в таких спектаклях, как «Софья Ковалевская», «Остров мира», «Дети Ванюшина», «Три солдата», «Ушаков». Но еще больше было у него ролей в кино, где талантливый артист снимался чуть ли не ежегодно. За ним числились роли в фильмах: «Жуковский» (1950), «Незабываемый 1919-й» (1951), «Наши песни» (1952), «Адмирал Ушаков» (1953), «Попрыгунья» (1955) и др.

В начале 50-х у Романова обнаружился еще один талант – музыкальный. Он стал выступать на эстраде сразу в нескольких эпостасях: отменно пел, лихо плясал и виртуозно играл на аккордеоне. Причем в репертуаре Романова с успехом чередовались как советские песни, так и зарубежные. Так, в 1957 году певец выступал в культурной программе Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве с зарубежным репертуаром и был признан гостями фестиваля одним из лучших вокалистов.

Успех Романова на этом поприще был столь велик, что этим немедленно воспользовались кинематографисты. Артисту была предложена главная роль в музыкальном фильме «Матрос с „Кометы“, который стал одним из лидеров проката не благодаря сюжету (он был не слишком притязателен), а именно благодаря песням в его исполнении, среди которых самой популярной стала „Тот, кто рожден был у моря“ („Самое синее море Черное море мое“). Но вместе с популярностью этот фильм стал и злым гением артиста. На его съемках Романов простудился, и кто-то посоветовал ему лечиться… виноградным вином и коньяком. В итоге все вышло, как в поговорке: „Одно лечим, другое калечим“. Так Романов пристрастился к алкоголю.

Между тем слава артиста не знает границ. За короткое время Романов объездил с гастролями чуть ли не всю страну, а также побывал за рубежом (в Венгрии, Австрии, Польше, ГДР, Румынии, Чехословакии). Романов первым из артистов советской эстрады стал использовать принцип «Латерны магики», что позволяло артисту во время представления создавать иллюзию мгновенной смены места действия. В итоге к началу 60-х Романов считался одним из самых кассовых эстрадных артистов страны. Самыми известными песнями в его исполнении были: «Домино» («В Западном Берлине»), «Новая Варшава», «Два сольди», «В любимом Бухаресте», «Бесаме мучо» и др.

В начале 60-х Романов продолжил свою победную поступь по эстрадным площадкам страны, подготовив новую программу. Однако «прокатить» ее по всей стране артисту было уже не суждено. В 1964 году имя Глеба Романова внезапно исчезло со всех эстрадных афиш. Публика была в недоумении, не понимая, в чем дело. В народе пошли слухи, что певец то ли сошел с ума, то ли попал в тюрьму за какое-то жуткое преступление. Слухи эти были столь обширны, что «сверху» вскоре была дана команда прессе внести в это дело окончательную ясность и поставить на этом точку.

15 августа 1965 года в «Комсомольской правде» была опубликована заметка В. Рясного и В. Чернявского под названием «Рецидив „звездной“ болезни», в которой личность Романова представала в таком неприглядном свете, что читатели ахнули. Привожу эту заметку полностью:

«– Я великий артист, – скромно отрекомендовался человек средних лет и добавил: – Сейчас, чтобы не терять зря времени, разрабатываю сценарный план новой эстрадной постановки.

Члены комиссии в белых халатах переглянулись. Затем один из них стал выстукивать великого артиста, просил его приседать, стоять с закрытыми глазами, вытягивать руки вперед. Другие задавали вопросы. И все быстро писали в своих блокнотах.

На прощание исследуемый заверил:

– Вы еще услышите обо мне. А пока до свидания. Было очень приятно познакомиться.

Эта сцена произошла в Институте судебно-психиатрической экспертизы имени Сербского. Сюда поместили на исследование артиста эстрады Глеба Романова. Психиатрам предстояло дать ответ на вопрос: вменяем он или нет? Врачи пришли к выводу: абсолютно вменяем. И Глебу Романову пришлось отправиться на скамью подсудимых…

Три года назад в 107-е отделение милиции Москвы (оно обслуживает престижную улицу Горького и прилегающие окрестности. – Ф. Р.) поступило заявление от жены Романова. «Помогите, – говорилось в нем, – мой муж хулиганит».

Нет, не сразу решилась она отнести свое заявление в милицию. Страшно и стыдно пойти на такое – предать огласке тот факт, что человек, с которым прожито вместе немало лет, – мерзавец и хулиган.

Впрочем, жители дома № 4 по Фрунзенскому валу уже привыкли к тому, что из квартиры № 99 раздаются крики и несется грязная брань.

В милиции побеседовали с виновником бесчинств. Тот горестно вздыхал и театральным голосом говорил:

– Да, да. Все понимаю. Это мерзко, но, знаете ли, неуравновешенность артистической натуры…

– В конце концов, интеллигентный же человек, артист. Должен понять, – рассуждали в отделении.

Но «интеллигентный» человек и не подумал сдерживать неуравновешенность своей артистической натуры. Один за другим продолжали поступать сигналы о его «деятельности» отнюдь не на театральных подмостках.

И вот финал – народный суд Фрунзенского района приговорил Глеба Романова за злостное хулиганство к трем годам лишения свободы.

Как могло случиться, что дебошир и хулиган в течение трех лет куражился, издевался над многими людьми?

Время от времени в квартире № 99 появлялись усиленные наряды милиции. Романова кое-как утихомиривали, иногда отвозили в отделение. А через некоторое время все повторялось сначала.

Правда, один раз дело о хулиганском поведении Романова даже направили в суд. Мерой наказания был избран штраф в тридцать рублей.

А как относилась к «художествам» Глеба Романова администрация Госконцерта? Услышав об очередном дебоше артиста, здесь пожимали плечами и… отправляли его с глаз долой, куда-нибудь в дальнюю гастрольную поездку. Но и там Глеб Романов отнюдь не старался сдерживаться. То он срывал концерты, то врывался среди ночи в номера к своим коллегам по труппе.

Боролись ли с «неуравновешенностью» артистической натуры Глеба Романова в коллективе? Позицию, которую занимали его товарищи по работе, можно охарактеризовать так: молчаливое попустительство. Не будем голословными. Во Владивостоке пьяный Романов выбрасывает из номера пустую бутылку, которая попадает в голову прохожему. Как реагируют на этот инцидент коллеги Романова? Идут в отделение милиции с требованием наказать преступника? Собирают производственное собрание и клеймят позором дебошира? Ничего подобного. В тот же день труппа, как по боевой тревоге, снимается с места и переезжает в другой город, подальше от Владивостока.

Существует «звездная болезнь». В медицинских справочниках о ней ничего не говорится. Зато симптомы ее широко известны.

Сначала заболевший испытывает легкое головокружение. Затем – переоценка собственного «я» и соответственное уменьшение уважения к окружающим. Болезнь заканчивается твердой уверенностью в том, что законы писаны для других. Развиться эта болезнь может лишь в определенных условиях. Она не может никого поразить там, где существует дух товарищеской критики, требовательности друг к другу.

– Все-таки известный артист, – говорили о нем.

Да, его хорошо знают как исполнителя ролей во многих кинофильмах. Да, зрители концертов хорошо принимали его. Безусловно, он был способный человек. Был до тех пор, пока не закружилась у него голова».

Говорят, из трех отмеренных судом лет, Романов отсидит только половину, после чего будет амнистирован. Однако вернуться на эстраду ему будет уже не суждено – время тогда было другое. Романов с горя станет пить «горькую», а также «колоться». В итоге очень скоро наступил печальный финал. 15 января 1967 года Романов в очередной раз приложится к бутылке, упадет на одной из ленинградских улиц и замерзнет. По другой версии, бывший артист страдал астмой и умер от ее приступа прямо на улице. Было ему всего 42 года. Похоронили бывшую «звезду» советской эстрады в Москве, где он прожил большую часть своей жизни.

Роковой наезд

(Юрий Севидов)

В 1965 году угодил в тюрьму популярный спортсмен, футболист московского «Спартака» Юрий Севидов. Он был сыном знаменитого футболиста Александра Севидова, звезда которого сияла на футбольном небосклоне страны в 30—40-е годы (он играл в минском «Динамо», столичных «Крыльях Советов», «Торпедо»). Юрий начинал свою карьеру в столичной ФШМ, куда пришел 12-летним подростком в 1954 году. Затем два года играл в кишиневской команде «Молдова» (там тренером был его отец), откуда его в 1960 году и пригласили в столичный «Спартак». Именно там звезда Севидова и засияла в полную мощь.

Его называли не иначе, как «вторым Стрельцовым», и прочили ему блистательную карьеру. Когда в начале 60-х Севидов находился в турне по Франции, ему поступило предложение играть в «Андерлехте». Но он отказался, поскольку такой поступок по тем временам мог быть приравнен к измене Родине. Да и зачем ему было уезжать на Запад, когда и в Союзе он жил неплохо. У него были отдельная квартира, красавица жена и редкая по тем временам роскошь – иномарка «Форд», которую ему помог достать тесть дипломат. В 1962 году в составе «Спартака» Севидов стал чемпионом страны и лучшим бомбардиром первенства – забил 16 голов. В 1963 и 1965 годах Севидов стал обладателем Кубка СССР. В 1964 году талантливого парня пригласили играть за олимпийскую сборную, в которой он провел три матча и отметился голом. Короче, все в жизни Севидова шло как нельзя лучше. Но субботний день 18 сентября 1965 года перечеркнул все надежды Севидова на дальнейшее благополучие.

В тот день «Спартак» вернулся из Брянска. Оставив вещи на базе в Тарасовке, Севидов с двумя приятелями по команде (Михаилом Посуэло и Янишевским) отправились в баню. После помывки зашли в шашлычную. Как и положено, выпили. Правда, Севидов опрокинул в себя всего лишь одну рюмку коньяка, а от остальных отказался, мотивируя тем, что за рулем. Однако, как оказалось, и этой рюмки будет достаточно.

Севидов возвращался домой от гостиницы «Россия». Возле высотки на Котельнической набережной, прямо перед мостом, где Яуза впадает в Москву-реку, на дорогу внезапно выскочил пожилой мужчина. Далее послушаем рассказ самого футболиста:

«Я заметил этого человека издали. Позже меня обвиняли в том, что я несся с бешеной скоростью. Но достаточно было провести всего один следственный эксперимент, чтобы убедиться, что бешеной скорости там быть просто не могло. Если бы скорость и в самом деле была сумасшедшей, этот человек не упал бы на капот, а перелетел через машину. К тому же я ехал уже вдоль высотки и, видя, что академик собирается переходить дорогу, на всякий случай еще взял влево, так как все равно собирался поворачивать налево, под арку. Впереди меня шла еще одна машина, так этот человек перебегает перед той машиной и останавливается. Я включаю поворотник и все внимание переключаю как бы на левую сторону, откуда все движение идет. Поток надо оттуда пропустить и поворачивать – вот я и „переключился“…

Дальше все происходило, как во сне: его швырнуло мне прямо на лобовое стекло, и он медленно сполз вниз по капоту. Машину вынесло на встречную полосу. Там ехал грузовик, за ним еще вереница легковушек – я просто чудом ушел от столкновения с ними. Но здесь-то развернуться негде, и я дальше еду, метров двести проезжаю, в первом же переулке разворачиваюсь и возвращаюсь на то место, где человека этого оставил. Минуты полторы прошло, никак не больше, а после мне на суде пихать начали, будто бы я сбежать хотел и все такое… Но самое удивительное, что человек тот даже сознание не потерял, когда я его сбил! Машина низкая у меня была, и я бампером ему ногу только и сломал… Возвращаюсь я, значит, а никого нет! Вот ситуация, правда? Потом выяснилось, в том же потоке «скорая помощь» ехала, вот она человека этого до соседней, 23-й, больницы и добросила. Там цепочка совпадений для меня трагических продолжается – дежурный хирург ушел. На день рождения к жене, кажется. Что-то такое мелькнуло, когда я дело читал, но на суде, понятно, все замяли. Вместо хирурга студент-практикант сидел. Перепугался он или еще что – уж не знаю, но только поставил неправильный диагноз, положил сбитого на стол, и от наркоза тот умер: сердце больное было…

Сбил я человека того в су