/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Не прошло и жизни

Феликс Кандель


НЕ ПРОШЛО И ЖИЗНИ

взгляд затянувшегося прощания

роман

Гоголевский бульвар

– Ладно‚ – сказал я. – Уговорили. Так уж тому и быть. Только потом не обижаться‚ не жаловаться‚ не писать доносы‚ не приводить в исполнение приговоры и не реабилитировать посмертно. Идет?

– Идет‚ – ответили с неохотой.

– В таком случае я расскажу вам про Ноя. Про старого дедушку Ноя‚ о котором грех не рассказать.

И все приготовились слушать.

– Каленым железом‚ – пискнули с отдаления. – Поганой метлой! Ничего этого не было.

– Чего этого?

– Всего ничего!

На него цыкнули‚ рявкнули‚ фыркнули‚ и всё опять затихло.

– Вот вам банальный библейский сюжет‚ – начал я. – Наивный в простоте своей. Великий в своей наивности.

В совсем уж непамятные‚ ныне позабытые времена жил-был Ной‚ праведник Ной: по-нашему‚ по-теперешнему, просто хороший человек.

Он был один такой. Один такой хороший на всё человечество. Народа тогда было немного‚ не то‚ что теперь‚ и народ тот измельчал‚ исподличался‚ испоганился: пробу ставить негде да и некому. Народ тот малым своим количеством понаделал мерзостей – лопатами не разгребешь.

Теперь-то‚ конечно‚ хорошо‚ теперь у нас экскаваторы‚ скреперы‚ бульдозеры: отгребай – не хочу. Теперь-то‚ конечно‚ и народа излишек‚ ногой ступить негде‚ но хороших людей всё равно мало. Мерзость плодим. Мерзость гребем бульдозерами.

"И раскаялся Господь‚ что создал человека на земле‚ и сожалел в сердце Своем...

И сказал Господь: сотру человека‚ которого Я сотворил‚ с лица земли...

Ной же понравился очам Господа...

Перед Богом ходил Ной..."

– Итак‚ – продолжал я‚ – в совсем уж допотопные времена жил-был Ной‚ праведник Ной‚ хороший человек Ной‚ и привиделся ему как-то Господь‚ и повелел Господь строить огромный ковчег из смолистого дерева гофер. Ибо зальет землю водами‚ и захлебнутся злые развратники‚ утонут грязные сластолюбцы‚ вздутыми трупами поплывут по волнам чванливые злодеи – да будет так!

Поверил Ной Господу на слово‚ даже гарантий не попросил‚ и тут же, с утречка, пошел без прекословия деревья сажать‚ и воду таскать‚ и поливать‚ чтобы росли‚ рубить‚ распиливать на доски‚ сколачивать ковчег-великан‚ как сказано-приказано: триста локтей в длину‚ пятьдесят локтей в ширину‚ тридцать локтей вышина его. И старался он долго‚ невозможно долго: сотню‚ не меньше‚ лет да еще двадцать. И не пришло Ною в голову‚ ни разу за эти годы‚ а почему бы Ему‚ Господу – если уж он‚ Ной‚ такой хороший – не сотворить чуда‚ почему бы Ему‚ Господу‚ не создать единым дуновением готовый уже ковчег‚ а вместо того вкалывать Ною‚ горбатиться Ною‚ жилы тянуть да пуп надрывать кучу бесконечных лет‚ при всеобщем пьянстве-гулянстве: не пришло это Ною в голову. И не переспрашивал он Господа ни разу за эти годы‚ может‚ отменилось навсегда решение или переносится на другие поколения‚ нет‚ не переспрашивал Ной‚ а строил себе помаленьку да строил.

Мы бы‚ конечно‚ подумали о том в первую голову‚ мы бы наверняка попросили Господа‚ мы бы Его упрашивали на чудо не сотню, многожды по сотне лет‚ и благополучно бы утонули вместе со всеми. Ибо не давал Господь готовенького ковчега‚ не дает теперь и не даст никогда: хочешь – делай‚ не хочешь – захлебывайся в собственной мерзости.

Это и есть свобода выбора.

Великий Богов дар.

– Итак‚ – рассказывал я‚ – в совсем уж позабытые ныне времена жил-был Ной‚ праведник Ной‚ и строил он по Божьему призыву ковчег-великан‚ в одиночку отдувался за будущие поколения. Строил‚ наверно‚ возле собственного дома‚ на полянке или в огороде‚ с восхода и до заката‚ прихватывая порой ночные часы‚ на глазах у потрясенных соседей.

Другие откупоривают – он деревья валит.

Другие разливают – он бревна таскает.

Другие закусывают – он доски стругает.

И так который уж год.

– Ной‚ а Ной?

– Аюшки?

– Ты‚ Ной‚ чего делаешь? И зачем?

– А вместилище‚ – отвечает. – Всякой твари по паре.

– Конюшню‚ что ли? Хлев? Птичник со свинарником?

– Нетушки‚ – говорит Ной. – Ковчег строю. От потопа.

– Эва‚ – смеются. – Какой в наших краях потоп? Дождей по году нету.

– Нету‚ так будет.

А они хохочут. Они обжираются. Грабят и насильничают. Сплетничают и клевещут. Размножаются беззаботно. Продаются поштучно и покупаются на вес. Копейка в базарный день.

Казалось‚ их‚ дармоедов‚ надо заставить. Их‚ насильников‚ обязать и принудить. Их‚ сластолюбцев‚ к пиле приставить‚ к топору и молотку. Пусть построят праведнику Ною бесплатный ковчег да и тонут потом за ненадобностью.

Но у Бога свой расчет.

Бог дает нам на выбор: хочешь – строй‚ не хочешь – тони.

А Ной уже борта кладет‚ Ной перегородки ставит‚ смолой обмазывает изнутри и снаружи да корма завозит‚ и вот уже сотня лет на исходе да еще двадцать‚ гвоздь последний вколочен в крайнюю половицу‚ и малая тучка не по сезону замаячила легонько на горизонте.

– Ной‚ а Ной? Ты чего нынче делаешь?

– А ничего‚ – говорит. – Только что пошабашил. Теперь ждать буду.

– Чего ждать? – кричат. – Нечего ждать! Это дело спрыснуть надо. С окончаньицем.

– Спрыснуть – это всегда можно. Спрыснуть – это мы пожалуйста‚ с превеликим удовольствием. Только тучки вон наползают‚ они первее вашего спрыснут.

А они икают‚ мерзавцы. Они ржут жеребцами. Баб тискают. Молодок лапают. Походя воруют и походя продают друг друга. Распивочно и на вынос. И вино пьют ковшами-бадейками‚ взахлеб‚ лошадиными порциями‚ за окончание Ноева строительства. Им бы‚ подлецам‚ только повод! А напившись‚ валятся пьяными на спины‚ лицом к небу.

А небо‚ между прочим‚ совсем загустело. Тучи на небе – беременными коровами – волочат пуза по-над самой землей. И погромыхивает жутковато. Поблескивает страшновато. Редкие‚ тяжелые капли пощечинами шлепают по щекам. И землю пучит местами: неясно еще зачем.

– Ной‚ а Ной? Это чего на нас ползет‚ божий одуванчик?

– Это потоп‚ – объясняет. – Такая она штука‚ когда всем горе‚ одним рыбам радость.

– А тебе?

– Мне чего... Я не рыба. Я по вас плакать стану.

И рукой машет‚ знак подает.

И по Ноеву знаку пошли из лесов всякие звери‚ твари по паре‚ и по трапу‚ на борт‚ по клетям. Из полей пошли и из пустыни‚ из прерий и лесотундры‚ с гор‚ равнин‚ впадин-плоскогорий. Долго шли‚ не один день‚ без суеты-спешки‚ ползком-прыжком-шагом-скоком-летом‚ и народ вокруг затих‚ дрогнул‚ в первый раз засомневался‚ с опаской покосился на небо.

А небо вздулось‚ будто тесто в перевернутой корчаге‚ провисло до самых голов‚ и в нем‚ в небе‚ чего-то там булькало‚ набухало‚ исходило мощными‚ ленивыми пузырями. И землю пучило под ногами ощутимо. И Ной с женой и с сыновьями‚ с женами сыновей взошел на ковчег и дверь затворил.

– Ной‚ а Ной? Погоди! И мы с тобой. И нашей твари по паре.

– Нетушки‚ – отвечает Ной. – На вас места не предусмотрено. И провиянту.

– Да мы деньги уплатим! Мы с краешка постоим! Мы по бортику‚ на одной ножке! Почем у тебя билеты? Третий класс?

– Нету для вас билетов. Все проданы. Сто еще лет назад.

– Ах‚ так! Тогда мы ковчег твой вонючий порушим. Погибать‚ так всем!

– Рушьте. Ежели сумеете.

И трап подтянул кверху.

Тут вышли из лесов дикие звери‚ медведи со львами‚ слоны с пантерами‚ во много рядов огородили ковчег. Смотреть смотри‚ а тронуть – ни-ни. И понял народ вокруг: дохлое их дело.

– Ной‚ Ноюшка-Ной! Что же ты с нами делаешь? И не стыдно тебе? Из-за тебя одного пропадаем.

– Здрасьте вам! С больной головы на здоровую.

– Ты! – кричат. – Ты!.. Один ты хорошенький‚ по тебе и мерено. Жил бы‚ как все‚ и не стали бы мерзостью в глазах Господа.

– Ну уж это вы извините. Это‚ я вам доложу‚ сплошное неприличие. Надувательство с вашей стороны.

И в каюту ушел.

А потопа‚ между прочим‚ нет. Нет и нет. Тучи на небе простаивают‚ землю пучит без толка, и всё тут. Ной со зверями в ковчеге сидит‚ корма подъедает‚ народ вокруг дожидается – нет потопа.

А они уж осмелели. Хихикают в кулаки‚ пьют потихоньку‚ развратничают между делом.

– Ной‚ а Ной? Чего ж ты‚ дурачок‚ столько годков ишачил? Сотню да еще двадцать!

– Да вы на небо взгляните‚ – он им. – Жуть берет!

– А чего? Небо как небо. И под таким проживем.

День проходит – нет потопа.

Еще день – опять нет.

– Старик‚ старичочек! Ну и насмешил ты нас! Да может‚ Он передумал‚ твой Бог!

– Передумал‚ так скажет.

– Скажет... Делов у Него больше нету? Ты же не мальчик‚ Ной. Тебе‚ вон‚ шестьсот стукнуло. Забыл Бог про тебя.

– Небось. Не забыл.

Еще день проходит. Еще и еще.

Нет потопа‚ нет!

– Ной‚ – верещат‚ – братишка! Отпирай давай! Мы в твоем корыте шашлычную соорудим. Всякой твари по паре: надолго хватит!

А Ной не отвечает. Ной верит и ждет. Ночей не спит в смятении. Ему бы потоп: труд оправдать. Ему бы не надо: народ жалко.

И вот...

На седьмой день...

Ровно через неделю...

С отсрочкой на неделю...

Они в горы бегут. Они на деревья лезут. Они на цыпочки становятся. Детей малых в бездны кидают‚ чтобы заткнуть‚ затворить‚ запереть воды.

Кто знает‚ почему Бог дал отсрочку? Испытывал ли Ноя?

Кто знает‚ почему у нас такая отсрочка? Испытывают ли нас?

Послушаешь: тюкает где-то молоток. Долго и настойчиво. Аккуратно и терпеливо. Весь век тюкает чей-то молоток‚ чего-то мастерит-сколачивает: то ли дом‚ то ли гроб‚ то ли новый ковчег. И тучка – не по сезону – уже маячит на нашем горизонте.

– Я кончил‚ – сказал я. – Спасибо за внимание.

– Ничего этого не было. – пискнули с отдаления.

– Чего этого?

– Всего ничего!

"Книга эта возбуждает игру ума.

Цель ея заключается в служении

полезным‚ приятным и остроумным

занятием в часы досуга. Автор

книги просит не сравнивать и не

смешивать ее с прочими изданиями

этого рода‚ оказывающими дурное

влияние на невежественное воображение".

"Верное средство познать себя и других"

Х.М.Шиллер-Школьник‚

хиромант-физиономист и френографолог‚ 1903 год.

ГОГОЛЕВСКИЙ БУЛЬВАР

1

В сумерки‚ в серые и неясные предосенние московские сумерки на Гоголевском бульваре сидели три старика.

На Гоголевском это было‚ в сумерках на Гоголевском‚ скорее всего‚ на Гоголевском‚ наверное и наверняка‚ где встал истуканом Гоголь‚ вроде бы Гоголь‚ конечно же‚ Гоголь‚ а может‚ и мы с вами в чугунной тоске расставания.

На Гоголевском это было‚ на старом‚ милом сердцу‚ заросшем липами Гоголевском‚ в самом начале бульварного кольца‚ которое и не кольцо вовсе‚ или в его конце‚ от которого не уйти.

В сумерки всякое может случиться‚ в сумерки‚ в предосенние московские сумерки.

Я верю в невозможное!

В невозможное и стоит только верить.

Пропустить обокрасть самого себя.

Первый старик сидел на скамейке удобно‚ уютно‚ доверчиво. Так садится ребенок в отцовские ладони‚ мозолистые и надежные‚ или в ладони материнские, теплые‚ пухлые караваи‚ в ожидании знакомой сказки‚ привычной и нестрашной‚ любимой от частых повторений‚ концом которой будет благостный сон‚ легкий и невесомый‚ щекой к родимому плечу. Тонкие ноги в белых парусиновых туфлях‚ слабые руки на острых коленях‚ заинтересованные глаза под соломенной шляпой на живом‚ готовом к удивлению и радости‚ хорошо промытом бледном лице. Одет чисто‚ опрятно‚ с пониманием‚ с интересом к тому‚ как это выглядит со стороны‚ и отложной воротничок рубашки "апаш" аккуратно лежал поверх серенького пиджачка‚ наверняка перелицованного и многократно отутюженного через мокрую тряпку‚ и парусиновые туфли – видно было с первого взгляда – регулярно чистились по утрам молоком с зубным порошком. Пухлощекий и голубоглазый‚ округлый – не толстый‚ с седой бородкой клинышком‚ он был похож на агронома‚ на старого агронома-интеллигента со скромным достатком‚ что кончал когда-то университеты в Лозанне или Цюрихе‚ практиковался в лучших экономиях Европы‚ хозяйничал потом на тысячах черноземных десятин России‚ и к нему в деревню‚ в хлебосольный дом с фортепьяно и мезонином‚ приезжали погостить друзья-писатели‚ друзья-художники‚ друзья-музыканты. Он был похож на старого агронома… но агрономом никогда не был.

– Люблю бульвар‚ – сказал вдруг негромко‚ голосом‚ слабым от внутренней мягкости. – Век тут прожил‚ а надо бы два.

Он умер‚ как заснул‚ на этой скамейке в последний предвоенный год‚ в такие же‚ что и теперь‚ прощальные летние сумерки‚ переполнившись до краев тоской неутоленного слияния: умереть для него – просто опустить веки‚ и просидел‚ никем не потревоженный‚ лишние часы на бульваре‚ добавленные самовольно к отпущенному ему сроку. И трогать его не стоило. И тормошить. И прерывать вечное бдение на скамейке в ожидании удивительного. Мало их‚ стариков‚ что дремлют на бульварах целыми днями? Пусть будет еще один.

Светофор подмаргивал с тротуара желтым‚ бесстыжим бельмом в частом‚ лихорадочном тике‚ в ответ ему отблескивало с опозданием в сплошных стеклах приземистого куба-парикмахерской‚ будто перемигивались они в гнусном сговоре‚ но старик ничего этого не видел: ни светофора‚ ни парикмахерской. Он был вчерашний старик‚ этот старик: рассеется тьма и встанет перед глазами обшарпанный особнячок с уютным парадным‚ с вкривь натыканными оконцами‚ с балкончиком в чугунных кружевах‚ углом с бульвара на Сивцев-Вражек. Рассеется тьма и побежит‚ весело позванивая‚ старенькая "Аннушка"‚ добрая и безотказная лошадка-трамвай. Рассеется тьма и исчезнет безобразное‚ из стекла‚ наваждение. Лишь бы она рассеялась!

Пять букв по вертикали! прокричали издалека треснувшим от вечных команд басом. Желудочно-кишечное заболевание!

Эхо пронеслось по бульварам из конца в конец‚ замирая‚ угасая во мраке‚ и в ответ слабо зашевелились на скамейках‚ уныло и заинтересованно‚ с презрением и по привычке‚ с удовольствием и просто так‚ реакцией на звуковой раздражитель. На каждой скамейке темнело наростом‚ грудой лохмотьев‚ сгущением тьмы; на каждой сидели старик или старуха‚ группами и поодиночке‚ затаившись‚ пережидая сумерки‚ мучаясь и наслаждаясь‚ угасая и ненадолго вспыхивая‚ забывая о прошлом и отгоняя будущее. А может‚ и наоборот. Наоборот‚ и еще раз наоборот. Каждого не минует бульвар. Каждому маячит в отдалении заветная скамейка. А вам‚ шустро бегущим по тротуарам‚ в неведении от предстоящего‚ вам‚ ловким пока и увилистым‚ что бы попробовать: выйди на бульвар‚ опустись на скамейку‚ примеряйся к собственной старости.

Но голоса в ответ‚ тихие‚ шепелявые‚ шелестящие, обессиленными клочьями звуков:

– Дизентерия... Брюшной тиф... Колит... Гастрит... Язва...

– Понос‚ – авторитетно сказали на Тверском. – Понос.

Тишина. Пауза. Всеобщее шевеление губ и загибание пальцев.

– По-нос‚ – повторил‚ как скомандовал‚ треснувший бас. – Подходит. Благодарю за службу.

– Рады! – завопили энтузиасты. – Рады стараться! Рады!

Топот. Шепот. Толкотня. Выравнивание по росту. Пожирание глазами четвертого старика‚ считая себя первым.

– А я‚ – словоохотливо прорезался жирненький говорок‚ масляный колобок‚ сала на пузе пять пальцев‚ – солдат в увольнение не пускал. У город пийдут‚ праникив нажрутся и серют потом возле штабу.

– Заткнись‚ жидовская морда‚ – оборвали с Покровского.

– А за ето... – захлебнулся говорок. – У нашей‚ у многонациональной... От за ето ты у мене билет на стол и положишь. От так и знай!..

Раскроем секрет: вчерашний старик ждал одинокого знаменосца.

Он был постоянно нацелен на ожидание‚ этот старик: вот пройдет стороной одинокий знаменосец‚ старый и наивный до дурости‚ и тогда не зевай‚ пристраивайся‚ иди безоглядно следом‚ чтобы продранный и посекшийся шелк сладостно шуршал над головой‚ чтобы задевал порой по лицу‚ нежно и трепетно.

Вчерашнему простительно.

Раскроем другой секрет: вчерашний старик работал картографом в своей позавчерашней жизни. Картографом по призванию‚ картографом по несчастью‚ уточняя и закрепляя на бумаге меняющиеся пространства‚ города и озера‚ горы и перелески‚ родники с болотами‚ отдельно стоящие деревья‚ камни и грибы. Даже грибы он мог бы пометить на карте: поистине дьявольская профессия‚ ибо закрепленное пространство тут же становится доступным‚ доступное беззащитным‚ беззащитное обреченным. Не случайно существуют на свете только сегодняшние пространства‚ а вчерашние можно спокойно свернуть в трубку и убрать до случая в архив. Сколько их там пылится на полках‚ мертвых вчерашних пространств‚ что отменили пространства позавчерашние? Не меньше‚ чем стариков на бульварах. При надобности можно‚ конечно‚ вынуть из архива старую карту‚ развернуть‚ сравнить и ужаснуться‚ но кто решится на это по собственной воле? Кто дождется команды? Пространства для нас‚ как прошлое: из прошлого мы отбираем то‚ что подтверждает правоту настоящего. Или не отбираем ничего. А он уже составлял новые карты‚ вчерашний старик‚ фиксируя необратимые изменения: вместо поселков города‚ вместо озер солончаки‚ вместо болот пески‚ и каждый перелесок неуклонно превращался в отдельно стоящее дерево‚ река в ручеек‚ ручеек в ничто‚ а уж о грибах и говорить нечего. Где вы увидите на сегодняшней карте хоть один завалящий гриб?..

Прошуршало у ближнего дерева, мышью в сухой листве. Проявилось возле ствола сгустком‚ вздутием‚ сгущением материи. Отделился и обособился неусыпный призрак‚ гражданин-начальник Тихий А.И.‚ следователь по особо нужным делам‚ и закачался на ветерке‚ ожидая неминуемого продолжения.

– Заходите‚ – позвал вчерашний старик. – Кто-нибудь. Угол Староконюшенного‚ вход со двора‚ мимо колодца с яблоней. Колодец старый‚ бревна замшелые‚ вода чистая‚ сладкая. В нее яблоки по осени падают‚ не с того ли?..

Зайдем‚ пообещал Тихий А.И. Отчего не зайти? С понятыми и зайдем.

И растворился в воздухе‚ россыпью раскидав горошины для подслушивания‚ напустив летающие тарелочки для подглядывания. И в неприметном отдалении закрепился навечно гениальный топтун по кличке Волчара‚ специалист по скрытому наблюдению с наступанием на пятки. Старательный и неутомимый Волчара, большой любитель попарить мозоли‚ со стоном-кряхтением‚ на сон грядущий‚ после занятий многотрудных‚ в окружении любящей жены-домоседки и обожаемых деток-отличников.

– Это у меня от бати‚ – сообщил Волчара. – Батя всю жизнь ноги парил. Попробуй‚ потопчись в коридоре‚ позаглядывай в "глазки"‚ пооткрывай кормушки... Упреют в валенках.

И переступил привычно с ноги на ногу: пятки – сплошная мозоль.

Но снова голоса с бульваров‚ голоса затухающей памяти‚ замирающих сердечных биений‚ затрудненных‚ с перебоями‚ дыханий‚ и огоньки сигарет во мраке‚ прихотливо мерцающей россыпью: млечный стариковский путь:

– Снесли его‚ угол Староконюшенного. Всё снесли. Пыль и труха‚ известка с клопами. Яблони вырубили‚ колодец засыпали‚ асфальтом затерли за милую душу.

– Да‚ да‚ – соглашался старик‚ не слушая‚ – за милую душу. Чайку попьем из колодезной водицы‚ на примусе вскипит мигом. Кагора – полрюмочки на стакан: ароматы райские.

Чей-то вздох – дуновение слабое‚ хохоток с шевелением‚ размягчение с умильной слезой: "Примус‚ ха-ха‚ примус...", и голос поперек‚ авторитетно увесистый‚ уверенно непререкаемый:

– Всё пора снести. Всё! Под корень. Под нож. Под бульдозер. Дерево – труха. Кирпич – на века. Я в обозе кирпичную стенку возил: сноса ей не было.

– Зачем? – спросили с интересом. – Стенку зачем?

– А для расстрелов. Чтобы чин по чину. В степи приспичит: где стенку возьмешь? У меня в обозе. От имени и по поручению – огонь!

– Не надо‚ – взмолились со Страстного нервно и пугано‚ и пальцами захрустели‚ длинными‚ ломкими. – Про стенку не надо.

– Не надо – не будем. А ежели что: она у меня в обозе. Только свистни. Без стенки не тот смак.

Шепот. Ропот. Два инсульта. Хихиканье на всякий случай. Пожирание глазами первого старика‚ считая себя четвертым.

Раскроем еще один‚ самый главный его секрет: вчерашний старик хранил тайну в позавчерашней своей жизни. Это было его увлечение‚ любовь‚ пылкая привязанность к малой части пространства‚ заколдованного и очарованного‚ там‚ далеко на востоке‚ куда не добрались еще изменения. Оно не менялось‚ его пространство‚ прелестный уголок на карте‚ островок в быстротечном хаосе‚ отдохновение глазу: много зеленого‚ извилисто-синего‚ брызгами голубого‚ и это было отрадно‚ отрадно и боязно‚ как боязно бывает за единственного ребенка‚ взрослого уже и бородатого‚ прокуренного и плечистого‚ для тебя вечно беспомощного‚ когда он возвращается домой‚ поздно ночью‚ по темной‚ разбойной улице.

– Кто-нибудь! – попросил в который уж раз. – Вход со двора‚ мимо колодца с яблоней: заглянул бы.

И стиснул до боли зубы‚ чтобы не расплакаться.

2

...в сумерки‚ в тихие и печальные последние летние сумерки на скамейке Гоголевского бульвара притихли три старика.

Город глядел на них‚ равнодушно очаровывая.

Окна привораживали абажурным уютом.

Подъезды манили приветливым безразличием.

Но нет тебе входа в чужие подъезды‚ нет места под уютными абажурами‚ и не дано тебе полного растворения в летних зыбких сумерках‚ навечно и без остатка‚ чтобы обвисли на бульварных скамейках пустые оболочки ненужных одежд.

Это как близость‚ невозможно радостная телесная близость‚ когда отброшены слова и покровы‚ приличия и стыд‚ но что-то еще мешает‚ но кожа мешает‚ и память‚ и опыт прошлых прикосновений‚ и нет слияния‚ нет растворения – вскрика уснувшей души.

На Гоголевском это было‚ на том самом Гоголевском‚ переполненном до краев печалью поколений‚ на вечно прекрасном Гоголевском‚ имя которому Никитский‚ Тверской‚ Яузский‚ Чистопрудный‚ имя которому – кольцо на горле.

Звери забиваются в чащу‚ почуяв близкую смерть.

Старики выползают на бульвар‚ на постоянное сумеречное бдение.

Очарованные старики-свидетели.

– Я тут‚ – доложил Волчара‚ гениальный топтун на две ставки‚ с премиальными и сверхурочными. – Я на стреме. Без авоськи на задание не выхожу. За клиентом идешь – занимаешь очередь. Возвращаешься – покупаешь. Для дома‚ для семьи.

– Зато я‚ – доложила любящая жена-домоседка‚ – горя теперь не знаю. Жила прежде за инженером, картошку одну трескала. Нынче‚ за Лёликом‚ другой коленкор. Несет фрукт в дом‚ несет овощ‚ всякое несет питание.

– Папа‚ – закричали дети-отличники. – Реши задачку‚ папа! Из пункта А в пункт Б шел пешеход со скоростью четыре километра в час.

– За кем? – спросил Волчара. – Он за кем шел‚ наследнички мои?

Второй старик нахохлился посредине старой‚ встрепанной птицей‚ упрямо жмуря глаза на пакостный этот мир. Сухие серые волосы дыбом‚ костлявые пальцы сцеплены на животе‚ нога-деревяшка с черным наконечником выставлена вперед. Так сидят больные на приеме у врача в ожидании вызова‚ осмотра‚ уклончивых ответов‚ прятания глаз‚ а что-то подсасывает внутри‚ что-то вечно подкалывает‚ и нет сил надеяться‚ нет мужества верить‚ но только убежать‚ спрятаться‚ пересидеть. Он был сегодняшний старик‚ этот старик‚ и это для него встал напротив стеклянный куб парикмахерской‚ для него шуршали шинами холодные красавцы-троллейбусы‚ мигал омерзительным бельмом заговорщик-светофор‚ всё это было придумано для него. И как ни жмурься‚ как ни кривись‚ соринкой в глазу‚ раздражением‚ слезой из-под века, крупное слово‚ беспокойное слово‚ глумливое слово напротив – ПЕДИКЮР.

Но бас командирский‚ через много бульваров‚ треснувший от частых употреблений:

– Запе-вай!

И голос солирующий‚ голос вибрирующий‚ задыхающийся на верхах от старческого бессилия:

– Когда нас в бой... ой-ой... товарищ Сталин...

Слабый топот немощных ног.

Звякание позеленевших медалей.

Скрип потертых портупей.

– Мне кажется‚ – сказал вчерашний старик‚ пытаясь уловить шелестение неслышных знамен‚ – мы с вами еще увидим воплощенные идеалы. Всё идет к этому.

– Всё идет к войне‚ – сказал сегодняшний‚ не открывая глаз‚ чтобы не углядеть ненароком этой марширующей мерзости.

– Воевать больше не будем‚ нет-нет. Хватит с нас одной мировой войны.

– Хватит с нас двух.

Опахнуло холодом.

Прошелестело пугающе.

Затихло и опахнуло опять.

– Что вы такое говорите? Прошлое я и без вас знаю. Только что из прошлого. Чемоданы не распаковал.

– Мы все из прошлого‚ – ответил сегодняшний. – Но для некоторых оно еще не наступило.

Раскроем первый его секрет: сегодняшний старик отстал ровно на миг от теперешней жизни. Он вырвался однажды из видимой оболочки‚ он прожил восхитительный миг в запредельном крае‚ а когда воротился назад‚ – вернее‚ когда его воротили насильно‚ – мир уже ушел вперед‚ мир убежал от него‚ расплескиваясь в избытке на поворотах. С тех пор он приходит в настоящее‚ когда все уже ушли в будущее‚ а вокруг беспорядок брошенных территорий‚ тишина обнаженных пространств‚ суп на столе‚ чайник на огне‚ вмятина на простыне: миг назад тут были еще люди. Он плетется за миром‚ как раненый за уходящей армией‚ которого не подобрали и не добили‚ по следам крови‚ гноя‚ пороха и мародеров‚ и поначалу это его пугало‚ потом беспокоило‚ а там был и рад. Первым входить в будущее? – все-таки ему повезло.

Вышел к скамейке милый‚ застенчивый старикан‚ тысячу раз извинился‚ тысячу раз покривился‚ шаркнул ножкой тысячу раз:

– Я думал. Я очень много думал: отчего столько злых вокруг‚ куда деваются добрые. И у меня есть предложение. Да-да‚ есть!

И судорожно‚ бурно-торопливо‚ пока не оборвали на полуслове:

– Добрых надо беречь. Создавать условия. Женить добрых на добрых. Чтобы их дети рождались добрыми. И через пять-семь поколений процветание‚ восторг‚ полное оздоровление народов.

– Прекрасно! – воскликнул вчерашний старик. – Просто и гениально! Предлагаю место. Там‚ на востоке‚ куда не добрались еще изменения. Заповедник добрых народов!

– Ужасно‚ – сказал сегодняшний. – А злых куда девать? Злые со злыми таких нарожают злыдней, не приведи Господь!

Тот засутулился‚ заморщился‚ заскреб ногтями затылок‚ и грыз уже не ногти – поедом ел живое мясо:

– Этого я пока не продумал.

– Идите и доработайте.

Раскроем еще секрет: сегодняшний старик был одиноким знаменосцем.

Сегодняшним непростительно.

Раскроем главный его секрет: сегодняшний старик прятал под курткой полуистлевшее‚ пропахшее старческим пóтом легендарное знамя‚ намотанное и скрепленное булавками на тощей его груди. Он никогда не снимал его‚ – никогда‚ даже во сне! – чтобы случайно не развернулось‚ не взметнулось на ветру‚ не зашелестело призывно и маняще‚ не увело к очередным горизонтам помраченные толпы. И без того увязывались за ним странные люди‚ не понимая толком‚ что же их тянет следом: с потерянными глазами‚ со спутанными шевелюрами‚ пылкие и порывистые: хоть сейчас на отлов. Надо бы‚ конечно‚ порвать старое знамя‚ сжечь‚ утопить‚ спустить по частям в унитаз‚ но иллюзии… но чертовы иллюзии с рождения: шелест шелка‚ всплеск на ветру‚ весна‚ солнце‚ первомайские колонны, – нет‚ он не мог этого сделать. Ни уничтожить‚ ни развернуть для всех: знамя-наказание‚ знамя-компресс‚ под которым зудела и чесалась кожа‚ вспухали нагноения и потертости. Хочется‚ конечно‚ размотать‚ вздохнуть полной грудью‚ но тогда оно взметнется над головой‚ заполощется – и куда? куда позовет? зачем?... – он предпочитал терпеть. Не время теперь разворачивать знамена‚ нет‚ не время. Вот придет день‚ радостный день‚ великий день прорыва в невидимое‚ и он войдет туда бодро-весело‚ под барабанный бой‚ с отпахнутым полотнищем на полнеба.

Брел краешком газона необъятный пиджак с обвислыми плечами‚ с замызганными орденскими планками‚ с дюжиной авторучек в наружном кармашке‚ взывал к прохожим из глубин сатиновой подкладки:

– Задунайского не видали? На Задунайского не наступали? Об Задунайского не спотыкались?

– Кто это Задунайский?

– Задунайский – это я. Это я из штанов выпал. – И показывал дыру на заду: – Дзынь – и об камень. Трень – и исчез. Может‚ подобрал кто?

– Садись рядом‚ Задунайский. Задремывай за компанию.

– Я не Задунайский‚ – сказал Задунайский. – Задунайский падал к ногам‚ звеня и подпрыгивая. Я теперь Покатилло.

– Покатилло‚ – пощурились с Яузского‚ – ох‚ Покатилло‚ Покатилло. Рожа твоя мне не ндравится‚ Покатилло. Не наша у тебя рожа. Нам с такой рожей не по пути.

3

...в сумерки‚ в плотные и осязаемые на ощупь вечерние московские сумерки на скамейке Гоголевского бульвара затаились три старика.

Сумерки съели цвет у газонов‚ размыли кроны деревьев‚ слили воедино кусты у забора‚ погасили стариковские лица. Сумерки стекали за их спинами по травяному склону‚ затопляли ноги‚ потом туловища‚ потом головы. Так бывает перед рассветом‚ когда тьма скапливается в низине. Так бывает и после заката.

Когда вокруг тебя сумерки‚ трудно догадаться‚ начало это или конец дня. Надо просто подождать. Прожить малое время. Перетерпеть. До света дневного. Или до тьмы ночной.

Если хватит тебе отпущенного времени‚ чтобы дождаться. Если не ослепнешь ты к долгожданному рассвету. Если захочется тебе рискнуть в ожидании двоякого результата.

Потому что результатом может стать тьма.

– Я доработал‚ – позвал он из-за дерева‚ милый‚ застенчивый старикан‚ красный и потный от смущения‚ подъедая до конца первые фаланги пальцев. – Я продумал и внес изменения. Прежде всего – выявить. Степень доброты. Степень зла. А потом только женить. Самого доброго с самой злой. Не очень злую с не очень добрым. Очень не злую с очень не добрым. В следующих поколениях опять разбить по степеням. Опять и опять. И не станет злых‚ ни единого!

– Но и добрых не станет‚ – расстроился вчерашний старик. – Участия‚ теплоты с милосердием. Я так не согласен.

Сегодняшний старик тяжело вздохнул:

– Идите. И доработайте.

На Гоголевском это было‚ в сумерках на Гоголевском‚ где тени на скамейках‚ как наплывы на стволах‚ наросты на телах‚ грыжи‚ опухоли‚ вздутия сосудов: а вы думали – где? а вы ждете – чего? а вам обещано – что?..

Третий старик сидел на скамейке в мордастом противогазе‚ в противорадиационном комбинезоне‚ в защитных чулках и перчатках. Он был завтрашний старик‚ этот старик‚ и он приходил из того завтра‚ где беспокойно и дергано‚ чтобы съесть бутерброд‚ выкурить в тишине сигаретку‚ передохнуть от будущего – и только? И не стоял для него напротив обшарпанный особнячок с мезонином‚ углом с бульвара в переулок‚ не стояла стекляшка-парикмахерская с желтоглазым светофором‚ но громоздился зато забор, сплошной‚ высоченный‚ непроницаемый для глаза. Вот разберут забор‚ и что из-за него покажется? Вот снимет противогаз с комбинезоном‚ и что собой явит?

Заиграла музыка – не разберешь какая. Чудная для уха сегодняшнего‚ невозможная уху вчерашнему. Застучали ударные, косточка о косточку‚ сустав о сустав. Застонал электромяукатель‚ дыбом ероша волосы. Продрали по коже щипковые‚ острыми‚ нервными укусами. Пролилась мелодия утренним‚ бодрящим душем.

Завтрашний старик танцевал у скамейки. В противогазе и комбинезоне‚ в чулках и перчатках. Долго‚ истово‚ углубленно. Притоптывал ногами‚ пришлепывал руками‚ мотал поросячьей мордой‚ кружился‚ приседал‚ вертел коленками‚ хакал ритмично‚ с наслаждением: хак‚ хак-хак‚ хак...

– Токую‚ – объяснял упрощенно. – Для поддержания – хак-хак – духа. Для омоложения – хак – организма.

А умрет он удивительным образом‚ этот старик‚ в далеком‚ недоступном нам будущем‚ умрет так‚ как не будут уже умирать‚ приученные к повальным космическим эпидемиям‚ смирившиеся с безжалостными вторжениями очередных пришельцев‚ привыкшие к официальным срокам долгожительства‚ которые никому не удастся достигнуть. Умрет просто и естественно‚ легко и беззаботно‚ игриво и легкомысленно‚ подавившись за обедом горбушкой черного хлеба‚ и явит тем самым надежду на будущее‚ проблеск во мраке‚ робкое возвращение к бесхитростным смертям‚ память о которых не избывала в летописях и преданиях.

Завтрашний старик танцевал у скамейки. На Гоголевском это было – не позабудьте! – в сумерках на Гоголевском.

– Я спрячусь‚ – сказал‚ – а вы ищите. Хрен найдете!

Подпрыгнул с корточек и исчез‚ растворился без звука: веточка не хрустнула‚ песок не проскрипел‚ трава не примялась.

Раскроем первый его секрет: завтрашний старик был неравнодушен к укрытиям.

Завтрашних не понять.

Раскроем другой его секрет: это был старик-диверсант‚ старик-мститель‚ и больше всего на свете он уважал норы‚ пещеры‚ подполы и овраги. Чтобы появиться из-под земли неожиданно и врасплох‚ издать победный клич‚ посеять ужас и панику‚ захватить трофей-доказательство и снова провалиться под землю‚ как не было. Весь мир для него открытое и опасное пространство. Весь мир тайник в тайнике.

Ковылял по бульварам городской сумасшедший‚ начитанный слабоумный преклонного возраста‚ шлепал битыми ботинками по утрамбованной дорожке‚ мотал раздутой головой‚ косил лихим глазом‚ говорил одними цитатами‚ что пропахали борозду в слабых его мозгах.

– Имейте в виду‚ – предупреждал на Чистопрудном. – Основной закон жизни: товар деньги товар.

– Блаженненький‚ – вздыхали тонные старушки в пенсне и лезли в ридикюли за подаянием.

– Чтоб вы знали‚ – сообщал на Рождественском. – Кадры в наше время решают всё.

– Глумишься?! – рычали отставные старики‚ верные сыны народа‚ и хватались за кобуру‚ которой давно не было.

– Пишите‚ – диктовал на Гоголевском. – С красной строки. Заглавными буквами. Нынешнее поколение будет жить при коммунизме.

– Нынешнее поколение‚ – переспрашивали‚ – будет жить?..

Выпал из мрака завтрашний старик: кеды‚ затертые голубые джинсы‚ зеленая штормовка к дальней дороге. Сел на скамейку‚ ногу закинул на ногу:

– Был на твоей могиле. Камень завалился‚ фото дождем смыло‚ крапивы вокруг по пояс. Не ходят к тебе потомки‚ нет‚ не ходят.

– Не ходят – не надо‚ – вздохнул вчерашний старик. – Не ходят, значит, не заслужил.

И блеснул непролитыми слезами.

– А как там со мной? – небрежно спросил сегодняшний.

– С тобой‚ – сказал‚ – непонятно. Нет твоей могилы и никогда не было.

– Ладно уж. Что‚ что‚ а могила должна быть.

– Должна. А ее всё равно нет.

А сам уже оглядывал его внимательно‚ с пытливым интересом‚ глазом косил под куртку‚ ноздри раздувал хищно.

– Темнишь‚ старик. Нюхом чую: темнишь.

Раскроем главный его секрет: завтрашний старик убивал одиноких знаменосцев. Он их выискивал‚ он их вынюхивал‚ он к ним выскакивал из засад-убежищ‚ чтобы настичь и покарать. За ними‚ за одинокими‚ могут увязаться проходимцы‚ возомнившие о себе слабоумные‚ которые ищут любое незаплеванное еще знамя – соблазн для ведущих и соблазн для ведомых‚ чтобы повести за собой восторженные толпы. Он был завтрашний старик‚ этот старик‚ и он выскакивал из опоганенного будущего‚ он мстил сегодняшним за завтрашнее‚ искал‚ находил и убивал одиноких знаменосцев. В первую очередь одиноких знаменосцев. Которые опаснее всего!

Брел по травяному склону пиджак-человек с орденскими планками‚ судорожно суетился под подкладкой в поисках самого себя:

– Покатилло не видали? Покатилло не встречали? Шырк! – и в траву. Шмыг! – и в листву. А кто-то‚ может‚ поднял. Кто-то спрятал. В хозяйстве пригодится.

– Покатилло‚ – подпугивали на всякий случай. – Шел бы ты мимо‚ Покатилло‚ глаз не застил.

– Я не Покатилло‚ – с надрывом сказал Покатилло. – Покатилло из штанов выпал. Я теперь Рабинович.

И заплакал. Слезу по щеке размазал. Штаны рванул в отчаянии‚ расширяя дыру:

– Все выпадали. Все сами выскакивали. Один этот держится – не прогнать...

– Как же я выпаду? – сказал Рабинович из прорехи. – Как же я выпаду‚ как? Кто тогда в штанах останется‚ ой‚ не смешите меня‚ кто?

Дрогнула скамейка.

Что-то уселось во мраке‚ на дальнем ее конце‚ через пару метров или пару бульваров. Дышит тяжело‚ с перебоями‚ сопит‚ отдувается тюленем‚ упрямо лезет по скамейке‚ студенисто переливаясь в незаполненной форме. Вот так они подбирались к заповедному его пространству‚ – так‚ только так! – чтобы загадить прелестный уголок на карте‚ много зеленого‚ извилисто-синего‚ брызгами голубого‚ а оно трепетало в ожидании‚ беспомощно распластанное‚ навечно привязанное к бумаге. И не защитишь‚ не спасешь‚ не растопыришь руки‚ уберегая от напасти: у них уже припасены бипланы‚ у них дирижабли‚ у них тракторостроение на подъеме. Где ты теперь‚ замордованное мое пространство? Что они сделали с тобой?..

– Пора‚ – сказал старик и легко подпрыгнул. – Эта ночь последняя.

Они не ответили.

– Выходим из окружения‚ – сказал. – Сегодня или никогда.

На Гоголевском это было‚ на выходе с Гоголевского: первые шаги по кольцу‚ конца у которого нет.

Он шел первым‚ завтрашний старик‚ сторожко и с опаской: сучок не хрустнет‚ камушек не простучит‚ шел – пластался по стволам‚ разведывал дорогу‚ выглядывал приметы‚ наслаждался движением‚ сноровкой‚ риском.

Следом поспешал вчерашний старик‚ мягким‚ округлым колобком‚ чтобы не отстать ненароком‚ не потеряться в потемках‚ и всё улыбался чему-то‚ всё щурился‚ угадывал на слух тайные шелесты невидных знамен.

Подпрыгивал на деревяшке старик сегодняшний с упрямо зажмуренными глазами. Зудела кожа под знаменем-компрессом. Натирал культю протез. Пот не просыхал на лбу.

Время у нас такое. Судьба такая. Эпоха.

Невидимые знаменосцы уныло бредут позади.

И гениальный топтун по кличке Волчара привычно шагнул следом.

ГОГОЛЕВСКИЙ – НИКИТСКИЙ – ТВЕРСКОЙ

1

По Гоголевскому бульвару‚ по верхнему‚ травой поросшему склону‚ потайной партизанской тропой уходили три старика.

Мало кто знает‚ мало кто пробовал‚ мало кому дано пройти до конца‚ но если невмоготу‚ если невтерпеж‚ и кровь густеет от ярости‚ и боль тупая в затылке‚ и сердце прихватило в горсть: иди‚ и ты найдешь‚ иди‚ и ты пройдешь‚ иди – чего встал? – из лабиринта один выход – в другой лабиринт.

Липы затихшие.

Желтизна провисшая.

Лист под ногой шуршащий.

Вкрадчивый холодок с неслышной реки.

На Гоголевском это было‚ на милом‚ теплом от прикосновений Гоголевском‚ а казалось‚ в лихолетье‚ в междуцарствие с двоевластием‚ а похоже в татарчину да в неметчину‚ будто дреговичи‚ кривичи‚ вятичи в брянских лесах‚ в половецкой степи‚ где носится в воздухе вечно дозорное‚ привычно каждодневное‚ от недоверия‚ неприятия‚ пугливой ненависти: "Стой! Кто идет?" И – "Ни с места!" И – "Стрелять буду!" А там шорох наплечного ремня‚ вкрадчивый чмок затвора‚ треск ореха – одиночного выстрела.

На Гоголевском это было‚ в сумерках на Гоголевском: три зыбкие тени.

– Три не три‚ – сообщил Волчара‚ гениальный топтун-самоучка‚ с ленцой поспешая следом‚ – а со мной всегда больше. Вот я вам историю расскажу‚ чтобы путь скоротать. Опыт передать. Квалификацию повысить.

И все приготовились слушать. Любящая жена-домоседка. Старательные детки-отличники. Старики на скамейках.

– Что-нибудь про любовь‚ – попросили кокетливо.

– Можно и про любовь.

И отсморкался‚ как отстрелялся‚ в кусты.

– Вызвали меня по тревоге‚ дали девицу в напарники. Это‚ говорю‚ что еще за фифа за такая? А они: "Это она снаружи фифа. А внутри майор". Я‚ говорю‚ больше люблю наоборот: когда снаружи майор‚ а разденешь ее – фифа. "Чего вы любите‚ – говорит она‚ – то позабудьте. Раздевать будете по команде". И мы пошли на задание.

– Мой Лёлик‚ – доложила жена-домоседка‚ – всех шпионов почти обезвредил. Новых не поспевают завозить.

– Наш папа‚ – доложили детки-отличники‚ – пример для подрастающего поколения. Он нам диверсанта обещал подарить‚ в школьный живой уголок‚ и мы засушим его на память.

Охнули бульвары‚ ахнули и ухнули‚ чмокнули напоследок‚ будто рассолом запили:

– Если враг не сдается‚ его уничтожают. Если сдается, уничтожают‚ но не сразу. Если он не враг, реабилитируют посмертно.

Три старика убегали во мрак: ходко‚ шустро‚ неуклонно.

– Продолжаю‚ – сообщил Волчара‚ переждав восторги. – Взяли мы след‚ повели клиента на поводке. Он впереди‚ мы с фифой следом. Вышел клиент в парк‚ сел на скамейку‚ а там другой сидит – ждет. И разговор пошел из бороды в бороду: "Самиздат – подписант – права человека..." Фифа на это пыхнула‚ дугой выгнулась‚ позицию приняла: стрельба лежа. "Расстегивай!" Я расстегиваю. "Развязывай!" Я развязываю. "Стаскивай!" Я стаскиваю. "Дальше!" – а дальше и нечего: майор в собственном соку. "Поехали! Для отвода глаз". Извините‚ говорю‚ моральный кодекс имею: с чужими ни-ни‚ да и вы‚ вроде‚ девушка. "Я не девушка‚ я майор. Меня можно". Ну‚ поехали – поперек кодекса. Клиенты беседуют‚ я еду‚ фифа на связь выходит. Клиенты спорят‚ я на рысь перехожу‚ фифа в эфир передает: "Сахаров – Солженицын – Чехословакия..." Наговорились‚ замолкли‚ и я следом: лежу – остываю. "Молодец. В самый раз. Благодарю за службу". Рад‚ говорю‚ стараться. Прикажете – сделаем. Тут они опять за свое: "Вызов – виза – отказ – историческая родина..." Фифа пыхнула‚ колесом прогнулась‚ позицию приняла: стрельба с колена. "Поехали!" Не могу‚ говорю. Время требуется. Для перезарядки. "Встать!" – не встаю. "Смирна!" – лежу. Всю конспирацию ей порушил. А наутро меня к начальству: "Выбирай. В отставку или под наркоз". А в отставку мне как? Мне в отставку никак. У меня ремонт на носу‚ покраска с циклевкой. Пошел под наркоз. Просыпаюсь: "Распишись‚ – говорят. – Ты у нас теперь материально ответственное лицо. Цена тебе самому три копейки‚ а штуке твоей тысячи долларов. Электрическая‚ телескопическая‚ с кривошипно-шатунным механизмом. Сколько надо‚ столько и может". И еще сказали: "Имущество казенное. На жену не тратить. Для дела дано‚ не для баловства".

– А как же тогда?.. – спросили потрясенные бульвары.

– А никак же‚ – с гордостью ответила жена-домоседка. – Для дела дано, не для баловства.

Старики ссыпались вниз по склону‚ выскочили на детскую площадку‚ где песочница с качелями‚ вломились в открытую дверцу расписного домика с оконцами.

– Тут‚ – прохрипел в азарте завтрашний старик. – Обождите меня тут! Кто куда‚ а я в разведку.

И прыгнул в кусты головой вперед. И растворился беззвучно‚ не долетев до земли.

Два старика уселись на полу‚ каждый у своего окна. Было‚ вроде бы‚ неплохо‚ уютно и покойно‚ только чуть попахивало из углов детской мочой. И в благостной тишине расслабления‚ на смену толчкам крови и ветру в ушах‚ проклюнулся старческий голосок‚ гнусаво и фальшиво‚ и затянул непозабытый куплет‚ что протер когда-то до дыр дряблую его извилину:

– Споем да мы‚ товарищи‚ да пе-синю...

Набежали стадом туристы‚ встали‚ окружили вожака-тонконожку‚ захлопали ресницами‚ перебирали в нетерпении башмаками-копытцами на бездумную россыпь горошин:

– Внимание! Первый бульвар – Гоголевский. Справа дом‚ где бывал Тургенев. Охраняется государством. Слева особняк‚ где гостил Пушкин. Тоже охраняется. Посредине домик со стариками. Один умер‚ другой не родился‚ третий всегда на месте. Вопросы будут?

– Будут‚ – робко и с придыханием. – Домик охраняется?

– Домик не охраняется. Есть желающие повредить? Разрушить? Расписаться на стенах? Испражниться внутри?

А они тихие. Они пуганые. Они из глубинок провинций. У них одна забота: не потеряться бы.

– Рази можно? Рази положено? Рази-рази?..

И – топ-топ-топ – убежали‚ цепляясь за вожака.

– Когда я был маленьким‚ – сказал неспеша вчерашний старик‚ – мне казалось‚ что Господь охраняет всех: и людей‚ и пространства. Потом я решил‚ что Господь охраняет того‚ кто этого пожелает. А теперь думаю: не подошло ли время охранять Всевышнего?.. Только кому это по силам?

И поскулил по-щенячьи‚ коленками в подбородок‚ заново проживая тот день‚ нарушенное очарование‚ там‚ далеко на востоке. Видит Бог‚ он пытался переломать себя‚ чтобы нанести на карту невидный кружочек на краю заколдованного пространства‚ маленький поселок с омерзительным названием: то ли Асбоцемент‚ то ли Шлакоблок‚ – Бог видит всё! Можно‚ конечно‚ отступиться и на этот раз‚ можно выбрать для увлечения другой‚ незахватанный пока уголок‚ но где взять новую большую любовь‚ что залечит тебе боль утраты? Где ее взять? Подошло время охранять Всевышнего, и он выпустил новую карту‚ без кружочка и без названия. Более того‚ он огородил зачарованное пространство непроходимыми болотами‚ окружил высоченными горами‚ чтобы защитить девственное‚ голубое-сине-зеленое‚ чтобы не было им туда прохода‚ им‚ нарушителям неизменности. Чем черт не шутит! – они могли обойти стороной его край‚ убоявшись непроходимых гор с болотами‚ они могли выбрать другие места для кипучей муравьиной деятельности‚ более доступные и оттого более смертные.

– А за ето... – обрадовался жирненький говорок с дальнего бульвара. – Мы те посмертно реабилитируем‚ будь спок! Мы те восстановим нашу законность‚ мы те изживем злостные нарушения‚ мы те повинимся у могилки. Шоб не умничал!

Его погнали сразу‚ почти мгновенно‚ за ту обманную карту‚ но разве может быть безработным прирожденный картограф? И если он не защитит‚ кто защитит? И если он не озаботится‚ озаботятся другие‚ жадные и настырные‚ с липкими‚ потными ладонями‚ у которых на счету сотни совращенных‚ попользованных‚ брошенных за ненадобностью пространств.

Первым делом он наметил карту бульвара: кусты‚ деревья‚ скамейки со стариками‚ и окружил их горами‚ тундрами и болотами‚ топкими торфяными озерами с меняющейся береговой линией. Он передвигал пустыни‚ городил Эвересты‚ низвергал ледники‚ проваливал океанские впадины‚ будил уснувшие вулканы‚ чтобы огородить и не допустить‚ но бабочки летали‚ презрев его старания‚ голуби бродили беззаботно с места на место‚ гусеницы ползали по деревьям‚ будто торопились перебраться в незащищенное место‚ чтобы там и погибнуть. Каждый вечер он выходил на бульвар с карандашом и планшеткой и бродил до темноты‚ до одури‚ исправляя‚ уставая‚ стервенея от общей текучести. Он бегал по аллеям‚ из конца в конец‚ взбесившийся картограф‚ помечая вечные изменения‚ и кричал на людей‚ кричал на голубей‚ на гусениц кричал и на бабочек‚ что рвались неудержимо к собственной погибели. Только старики не доставляли ему хлопот. Меньше всего хлопот доставляли ему старики. Старики на скамейках. Скамейки без стариков. И Николай Васильевич Гоголь.

Потом он перестал ходить на бульвар. Перестал‚ как отрубил‚ отрезал‚ оторвал с мясом. Ну ее к черту‚ эту непокорную природу‚ что вечно ползает‚ прыгает‚ шевелится‚ к черту ее‚ к черту! Уж лучше он сделает карту своей квартиры и пометит на ней неподвижные шкафы‚ столы с диванами‚ окружит их горами-лесами-топями и станет наслаждаться неизменностью‚ – так оно лучше! Но даже дома не было ему облегчения. Жена и дети вечно передвигались с места на место‚ и даже за столом‚ во время обеда‚ солонка – подлая! – ползала то и дело по клеенке‚ выскакивая ненароком из защищенного пространства‚ и ножи‚ и тарелки‚ и хлебница‚ а куски хлеба‚ только что помеченные на карте‚ вдруг исчезали навсегда‚ и надо было вечно исправлять с каждой ложкой супа‚ с каждым куском мяса‚ с каждой картофелиной‚ что пропадала во рту. Не будешь же‚ на самом-то деле‚ городить персональные горы вокруг какой-то солонки!

Порой он прокрадывался к прежней своей работе‚ бродил неподалеку‚ прячась от сослуживцев‚ а там‚ за стеклами‚ шуршали бумагами старательные картографы‚ слуги дьявола‚ изменяя Богом данные пространства‚ калеча их и переделывая под чьи-то убогие представления. Оттуда‚ из-за стекол‚ доносилось неумолчное шуршание‚ скрип стульев‚ хруст плотной бумаги‚ неслышные призывы о помощи. И тогда он пролез через оконце на первом этаже – ночью‚ крадучись – и пошел по комнатам‚ от стола к столу‚ в поисках своего пространства. Оно лежало на огромном стеллаже‚ бесстыже оголенное‚ как у хирурга под наркозом‚ а рядом валялась пачка новых промеров‚ которые следовало нанести на карту. Он зажег фонарик и вгляделся внимательно‚ и застонал натужно‚ из глубины. Не было там гор‚ не было болот-охранителей‚ что он заботливо когда-то пририсовал‚ но заштрихованным лишаем расползлось нечто безобразное, то ли Асбоцемент‚ то ли Шлакоблок‚ и красная царапина‚ как от проступившей крови‚ тянулась к нему‚ будто подпитывала его‚ этот лишай‚ чтобы рос он стремительно‚ чтобы рос. А лишай уже выбросил из себя тоненькие усики-дороги‚ на концах которых сидели – мушиными следами – точечные зародыши будущих новых лишаев.

Он долго сидел там‚ оплакивая свою погибшую любовь‚ зачарованный край‚ который захватали потные ладони‚ а потом встал‚ прошел по комнате‚ собрал пачки новых промеров‚ сложил на стеллаже‚ поджег спичкой. Горела бумага‚ корчилось в огне пространство‚ исчезал проклятый лишай‚ но заодно с ним пересыхали в огне реки‚ выжигались леса‚ взамен голубого-сине-зеленого проступало черное‚ ломкое‚ обугленное. А огонь уже перепорхнул на другие столы‚ на другие пространства‚ и тогда он понял‚ что не спасти. Понял‚ что не спастись. И шагнул с пола на стул. Со стула на подоконник. С подоконника шагнул на асфальт.

До сих пор она висит у него над кроватью‚ та обманная карта‚ единственный уцелевший экземпляр: много зеленого‚ извилисто-синего‚ брызгами голубого‚ и чтобы до нее добраться‚ надо перелезть сначала через него. Сначала – через него!

2

Опал ветерок‚ как захлопнули форточку.

Обвисли враз беспокойные листья.

Проворковал‚ укладываясь на ночь‚ голубь-дурак.

Но слева‚ из-за бульварного поворота, слабенький лучик света‚ прыгающий по листве снопик‚ блеклое‚ размытое пятнышко скисших от старости батареек.

Это надвигался Фишкин‚ мудрый еврей Фишкин‚ маленький и нелепый‚ убогий и самоуверенный‚ старый‚ смешной‚ коротконогий бородач с идеями: неуместная пародия на графа Льва Николаевича Толстого. Белый парусиновый картуз‚ сандалии с цветными носочками‚ серая толстовка до колен с узеньким кавказским ремешком‚ трубочки клетчатых штанишек‚ битком набитый‚ обтрескавшийся портфель‚ да борода до пояса‚ спутанная‚ свалявшаяся‚ будто нечесанная годами. Борода‚ густо удобренная пищей‚ перхотью‚ пылью веков и изгнаний‚ проросшая‚ пропахшая‚ хорошо прогнившая, чернозем с компостом‚ в которой давно уже зародилась и развивается иная жизнь‚ иная цивилизация. Кто знает‚ может‚ из этой бороды и вылетают порой летающие тарелочки? Может‚ жители этой бороды давно уже ищут и не находят пока контактов с землянами‚ – кто это знает? Фишкин‚ один только Фишкин‚ который знает всё.

Вылупилось из темноты клен-дерево‚ слипшееся – не разнять – тело‚ привалившееся к стволу‚ и мычание тихое обкусанных губ‚ и подрагивание слабое напряженных членов‚ разгул рук‚ слабость ног‚ треск ненужной‚ распираемой желаниями одежды‚ и черная‚ вздутая кислородная подушка в бессильно обвисшей девичьей руке.

– Это бы я украл‚ – с завистью сказал Фишкин‚ фонарем высвечивая подробности. – И это бы я у вас украл. И то... Ах‚ как бы я всё это украл!

Подушка шлепнулась грузно на землю‚ тяжелой жабой подпрыгнула пару раз‚ чмокая и содрогаясь от вожделения‚ и утихла обессиленная‚ нагая‚ бесстыжая‚ подергивая в изнеможении опадающим пластмассовым наконечником.

– Не так‚ – сказал Фишкин подушке. – Это делается не так.

Ай‚ Фишкин! Ловкий еврей Фишкин! Оборотистый и дальновидный! Который может всё‚ знает всех‚ для которого нет и не будет невозможных дел. Его видели по вечерам на разных бульварах‚ в одно и то же время‚ отдаленного от самого себя неодолимыми километрами‚ – Фишкин тут‚ Фишкин там‚ – словно он раздваивался в вечной погоне за невозможным. Подходил одновременно к разным людям‚ тыкал в лицо фонариком‚ говорил запальчиво: "Что тебе надо? Говори‚ я достану". И бодал головой воздух. Ай‚ Фишкин‚ чудо-Фишкин! Который спал урывками‚ вполглаза‚ подрыгивая в нетерпении ногой‚ перекручивая в жгуты крахмальные простыни‚ вскакивая по ночам с кровати и босиком шлепая на кухню для внезапной ревизии продуктов и вареной пищи. У него было полно детей: переспелые дуры-дочери‚ что беременели от пристального мужского взгляда. У него было еще больше внуков‚ что подчистую подъедали содержимое холодильника‚ стоило только отвернуться: даже хрен с горчицей‚ даже кубики льда. У него крепко держался с войн-революций‚ с разрух-голодух страх‚ пунктик‚ заноза в мозгу: могут воротиться тяжелые времена. Могут‚ почему же не могут? Просто обязаны. И он скупал крупу. Тушенку. Селедку в банках. Рыбные консервы в томате. Сухое печенье. Жена гнала его из дома‚ жена до судорог опасалась мышей с тараканами‚ и он таскал продукты в портфеле‚ обильно посыпая дорогу гречневой крупой‚ распихивая пакеты по знакомым и родственникам. "Пусть полежит‚ – говорил беззаботно. – До завтра." Лежало потом годами. До плесени. До трухи. До вздутия банок. А через годы‚ глядишь‚ прибежит снова‚ пихнет очередной кулек‚ спросит впопыхах: "Что тебе надо? Я достану". И нетерпеливо переступит ногами-коротышками.

– Вы кто? – спросил вчерашний старик и пощурился от слабого света. – Кто вы?

Спросил сразу‚ потому что ждал. Ждал и надеялся. Надеялся и верил. Вот пройдет стороной одинокий знаменосец‚ старый и наивный до дурости...

– Я тот‚ – сказал Фишкин‚ – который отвечает на незаданные вопросы.

За его спиной объявился Тихий А.И.‚ следователь по особо нужным делам‚ забурлил восторженно: "Боже мой! Сколько простора для фантазии! Сколько возможностей для ареста!" – и растворился без остатка. За его спиной объявился Волчара‚ гениальный топтун-одиночка‚ и закрепился устойчиво‚ на все времена.

– Ах! – закричали‚ как закаркали‚ с дальних бульваров. – Ах‚ незаданные вопросы‚ ах! Берете заказы? Отвечайте немедленно! Да – нет? Нет – да?

– А кто их не берет?

– Сроки. Назовите сроки!

– Если надо сразу‚ будет сразу.

– Сразу! – всколыхнулся вчерашний старик. – Мне надо сразу. Меня интересует...

– Вас интересует‚ – перебил Фишкин и зевнул судорожно‚ – что о вас думают.

– Как вы догадались?

– Это всех интересует.

– И что?

– И ничего. О вас ничего не думают. Ничего и надолго.

И капризно взбрыкнул ногами-коротышками.

– От за ето... – жирненький говорок захлебнулся в едкой сладости. – От за ето самое мы те вздрючим-пропесочим‚ от так и знай!

Фишкин тут же возник возле него‚ через три бульвара с четвертым‚ осветил фонариком жирные‚ угреватые щеки‚ нос разваренной бульбой‚ мелкие‚ гноем залипшие глазки.

– Фи‚ – сказал‚ – это плохое лицо. Это такое лицо – хуже не придумаешь. Хотите‚ я вам достану другое‚ на ваш выбор? Что-нибудь особенное! Любое лицо в оригинальной упаковке.

– Ой‚ – просветился тот‚ – вы мене балуете. Ай‚ вы вселяете в мене несбыточные надежды...

Ах‚ Фишкин! Вечный еврей Фишкин! Клеймом помеченный иудей! Которому не замаскироваться. Не укрыться. Не отвертеться от будущих Освенцимов. Его определяют издалека по силуету. Его отличают в толпе по говору. Его вычисляют со спины по бурной жестикуляции. В любой среде он немедленно выпадает в осадок: подходи и бей. Он это понял с рождения и запасает продукты для неизбежного подполья. Он это угадал с детских лет и отрастил бороду‚ в которой по надобности можно укрыться и пересидеть смутное время. Он это унюхал наследственным своим чутьем‚ битыми в веках генами‚ и потому высматривает с фонариком первые намеки на лицах‚ чтобы улизнуть вовремя‚ с детьми-внуками. Он это ощущает прежде других‚ как змеи ощущают приближающееся землетрясение‚ и потому работает не где-нибудь – в сумасшедшем доме‚ не с кем-нибудь – с тихими дебилами‚ которые живут в ином мире‚ с иными фантазиями‚ где нет понятия еврей – не еврей‚ а если и убъют ненароком, по неясной‚ ими неосознанной причине. Каждый день‚ с утра‚ получив порцию успокоительных уколов‚ дебилы клеят из картона – молча‚ вдумчиво‚ бессмысленно – разную упаковку к неизвестным товарам‚ и Фишкин достает им заказы‚ Фишкин сбывает готовую продукцию‚ без Фишкина простаивало бы хорошо отлаженное сумасшедшее производство. Порой один из дебилов впадает в тихое неповиновение и начинает клеить неизвестно что. Иногда это делают все сразу. Изогнутые треугольники из картона. Тощие кишки с раструбами. Закрученные гармошки без днищ. Конусы до потолка. Улиточные лабиринты. Замысловатые ячейки под неопознанные предметы. Всё то‚ что может изобрести их сумеречная фантазия. Нет на свете продукции под эти упаковки‚ не научились пока что делать‚ но Фишкин им не мешает‚ Фишкин обеспечивает картоном в неограниченном количестве‚ и только прячет на складе немыслимую тару‚ ждет терпеливо‚ годами‚ когда же‚ наконец‚ человечество сойдет с ума и научится делать товары невообразимой формы под готовую уже упаковку. А пока что можно упаковать в них? Мечты. Надежды. Смутные видения дебилов. Но зато у каждого дебила есть родственники‚ зато у каждого почти нормального есть кто-нибудь в сумасшедшем доме‚ и с Фишкиным не ссоряться‚ Фишкину помогают чем могут‚ радостно идут навстречу. Для кого нет‚ для кого не завезли еще‚ для кого и не будет‚ а Фишкину всегда-пожалуйста‚ Фишкину – дефицит из-под прилавка. И еще одно‚ немаловажное. Конечно‚ с кольями уже не пойдут никогда‚ выискивая налитыми кровью глазами горестные иудейские профили‚ но когда пойдут все-таки с кольями‚ с батогами‚ с разводными гаечными ключами‚ это ему поможет‚ это его спасет. В любой толпе всегда найдутся родственники его дебилов. В любой‚ пьяной убийствами толпе всегда найдутся дебилы‚ чьи родственники мирно клеят коробки в сумасшедшем доме. И это ему зачтется.

– О вас ничего не думают‚ – повторил Фишкин‚ – окончательно и навсегда.

И зашевелил от нетерпения ногами.

А умрет он в метро‚ на кольцевой линии‚ по дороге из сумасшедшего дома‚ на перегоне Белорусская-Краснопресненская‚ держа на коленях туго набитый‚ потрескавшийся портфель с консервированным зеленым горошком‚ и все подумают‚ что он просто спит. Он будет кататься по кольцу часами‚ крохотный‚ опавший‚ голова ниже окна‚ пока его не хватятся под утро уборщики вагонов. Даже мертвый – он прихватит еще немножко от движения. Даже мертвый.

– Вы ошибаетесь! – закричали с бульваров с явным облегчением. – Мы аннулируем заказы. Мы все. Все мы!.. А кто нам не желает‚ пусть у самого не будет!

– Понятно‚ – сказал Фишкин. – Тогда так: пойдете налево и два раза прямо. Там скамейка‚ на ней рыжий идиот в кепке. Спросите у него.

– Он берет заказы?

– Он берет деньги. Останетесь довольны.

– И ему можно верить?

– Верить? Кому теперь можно верить? Вам нужно‚ чтобы вас поцеловали в душу? Вас поцелуют. Но это будет недешево стоить.

И пошел прочь. И заплясало пятнышко по листве‚ по дорожке‚ по лицам. Посыпалась крупа из дырявого‚ битком набитого портфеля. А следом за Фишкиным заскакала черная птица‚ вечный его попутчик‚ одноногая‚ плешивая‚ горбатая‚ склевывая на ходу зернышки‚ скрывая путь Фишкина на земле.

Если вам нужен Фишкин‚ так он для вас уже умер. Если вам нужны его внуки‚ так вы для них умерли.

Не ищите Фишкина. Он не оставляет следов.

Не зовите Фишкина. Он сам вас найдет.

– Обижаешь‚ – запоздало сказал с Петровского рыжий идиот и запихнул под кепку хрустящую ассигнацию. – Заслоняешь-подменяешь. Кто ни спрашивал – одни спасибы. Кому ни советовал – одни пожалуйсты.

А на кепке выпуклость‚ будто голова с водянкой. А под кепкой деньги‚ многие сотни. А от скамейки очередь хвостом во мрак. Всякому хоцца‚ чтобы его поцеловали в душу. Никому, чтобы плюнули.

– Вуй-вуй-вуй... – запричитал-застонал-зажалился немощный голосишко с Яузского: бороденка худородная‚ слабенький пушок на комковатой лысине‚ круглые очки на тесемочке. – Температура – вуй-вуй... В окно гляну – тридцать семь и семь. Радио услышу – тридцать восемь и пять. Газету возьму – тридцать девять и восемь. Телевизор включу – кровь из носа‚ гной из ушей‚ ртуть из термометра. Как жить? Как жииииить?!.

И передернулся от невозможного зуда по коже.

3

...в сумерки‚ в невозможно усталые‚ неизбежностью налитые последние летние сумерки из окон игрушечного домика глядели два старика.

На Гоголевском это было‚ всё еще на Гоголевском: отныне и навсегда!

Тишина по бульварам.

Унылое беспокойство.

Привкус меди во рту.

Ломота суставов и кислая отрыжка.

Натужный ток крови по износившимся сосудам.

– Мне многого не надо‚ – шептал-заклинал вчерашний старик‚ высматривая из оконца одинокого знаменосца‚ терпеливо и с надеждой‚ с вечной готовностью к бурному удивлению. – Мне только проблески‚ в темноте‚ кой-когда. Вспыхнул и нет его.

– Ишь‚ чего захотел‚ – изумлялся сегодняшний‚ как на малого ребенка. – Проблески ему подавай! Да где их взять‚ эти проблески?

– Один! – он уже унижался. – Один за жизнь. Я оптимист‚ мне хватит.

– Ну‚ один, еще куда ни шло.

– И всё?

– И всё. И отойдите. Кончились ваши проблески.

А знамя сдавило грудь усыхающим корсетом. Знамя промяло ребра – не вздохнуть. Знамя мстило жестоко одинокому знаменосцу за умышленное свое заточение. Потому что знаменам нужен воздух. И ветер. Солнце и дождь. Свист пуль и крики "Ура". Запах пороха и вопли недобитых раненых. Иначе это не знамена. Нет-нет‚ иначе это обычные тряпки‚ что годятся‚ разве что‚ на портянки‚ не больше.

Но голос издалека‚ будто через мегафон‚ всякое слово гвоздем в череп:

– Чепуха! Шелуха с чешуей! Кому кончились‚ а кому и навалом. Я в обозе грузовик проблесков возил: резерв главного командования.

– Зачем? – спросили с опаской. – Это зачем?

– А для ранжира. Для наград-наказаний. Два проблеска – лейтенант. Четыре – капитан. Девять – автоматная очередь. Кому в лоб‚ кому на погон.

Пауза как спазм сосуда.

Всплыл над домиком остроперистый‚ златобокий‚ розовозакатный Тихий А.И.‚ следователь по особо нужным делам‚ громыхнул поверху‚ как камушек скатил по крыше‚ спрыснул на лица мелкую морось:

– Ах‚ домик! Ох‚ расписной! Одиночка на двоих. Показательный карцер в цветочек. Вот только решеточки на окна‚ позвольте навесить решеточки!

– Мы против‚ – сказали старики. – Нам воздуху мало.

– Ой‚ – огорчился‚ – какие же вы отсталые! Обычай такой. Примета. Народное поверье. Что ни окно‚ то решеточка.

Взвыло‚ заверещало‚ заулюлюкало‚ рухнуло сверху‚ с треском проломив крышу‚ обрушило расписные стеночки нечто темное‚ жаркое‚ колючее и мохнатое‚ что накрыло с головой‚ сграбастало‚ распластало на полу под обломками. Даже Тихий А.И.‚ остроперистый и златобокий‚ обильно омочил землю‚ с перепуга позабыв про должность свою и свое полковничье звание.

– Сдаетесь?! Ну!.. Раз ножом – и нету! Концы в воду и пузыри вверх!..

Он сидел посреди обломанных досок‚ завтрашний старик‚ и наслаждался эффектом. В драном ватнике с клочьями серой ваты. В затертых галифе с замусоленными тесемочками. Волосы спутанные‚ в перьях-соломе. Босые ноги в коросте грязи. Щетина двухнедельная на щеках‚ когда только успела вырасти? Сидел – чистил спичкой грязную расческу. Потом – ногти. Потом – уши. Потом ковырял в зубах. Бандит. Ушлый разбойник. Дезертир со стажем из брянских лесов.

– Какую тюрьму испортил‚ – сказал с опозданием Тихий А.И. и клацнул зубами из розовозакатной златобокости. – Придется теперь новую строить. Налоги поднимать. Цены повышать. Бюджет перегружать. Вас не спасет уже ничто‚ даже чистосердечный донос.

И пролился без остатка на землю‚ самоиспражнившись‚ самоопорожнившись‚ каплями всосался в самое ее нутро‚ в корни‚ в капилляры.

– Был у твоих правнуков‚ – сказал дезертир‚ окая. – Ничего живут. Богато. Портрет генералиссимуса на стенке.

– Это еще какого? Нашего?

– Вашего. Будто у нас своего нету. Вырос лес, вырастет и топорище.

– Правнуки...– взволновался вчерашний старик. – Кровь моя! – И тихо‚ с надеждой: – Вспоминают?..

– У нас‚ друг‚ вспоминать не положено. У нас пункт в анкете: "Имеете ли родственников в проклятом прошлом?" Я им говорю: чего прадеду передать? А они: "Провокация! Провокация!.." Они меня в силовое поле. Еле ушел.

– Зачем... в силовое поле?

– А чтобы сдать куда следует. Чтобы добавку получить. Горбушку для энтузиазма. Черпак каши. Две кильки для рвения.

И шагнул на тропу, не оглянулся.

– Я не могу‚ – сказал один.

– Я не хочу‚ – сказал другой.

Три старика – гуськом‚ сторожко – выходили с Гоголевского бульвара.

Мимо прелестных фонарей со старых‚ добрых по памяти времен‚ которым не под силу осветить времена теперешние.

Мимо Гоголя в мраморном столбняке унижения и надругательства‚ от которого не оправиться во все будущие века.

Мимо свирепых львов в ненужном теперь оскале‚ что давно уже проспали подмену.

Мимо затерянных во мраке скамеек с очарованными стариками-свидетелями.

Мимо тебя‚ мимо меня‚ мимо самих себя.

– Я тут‚ – сообщил Волчара‚ звеня вязальными спицами. – Я замыкающий. Времени у меня навалом. Могу поштопать‚ могу перелицевать‚ носки могу связать из материала заказчика. Всё – приварок.

А впереди площадь‚ залитая огнями.

Зевы туннелей жерлами стволов.

Отлепился от бетонной стены‚ встал на пути‚ протянул дрожащие руки застенчивый старикан с красными пятнами на лице‚ с лихорадочным отсветом в глазах‚ с судорожным тиком поперек щеки и вдоль шеи.

– Я доработал‚ – сказал глухо‚ с нажимом. – Я доработал‚ можно внедрять. – И вцепился зубом в необъеденную еще фалангу: – Подобреть! Немедленно и всем! К указанному сроку! Чтобы выхода у них не было!

– А кто не подобреет? – осторожно спросил сегодняшний старик. – Что с ним?

– Изоляция! Без права переписки! Это же злые‚ чего их жалеть? И сразу расцвет мира‚ благополучие‚ всеобщий восторг!

– А кто их стеречь будет‚ ваших злых?

– Добрые. Только добрые! Там‚ далеко на востоке! Заповедник с бараками!..

– Не-ет... – выдохнул вчерашний старик на грани обморока. – Объясните ему! Кто-нибудь! Добрые не могут стеречь‚ не могут... На то они и добрые!

– Добрые не могут стеречь‚ – объяснил популярно сегодняшний старик. – Одно из двух: или они добрые‚ или они на вышках. В тулупах и с карабинами. Идите и доработайте.

Три старика – шустро‚ вприпрыжку – убегали по бетонной трубе.

Туннель как рентген. На просмотр и на просвет. И чей-то зрачок остреньким шильцем уже покалывал ощутимо через невидный "глазок".

– Извините‚ – сказал Тихий А.И. из-под ближайшей сточной решетки. – Обыскать не позволите?

– Не позволим.

– Подлец! – с пафосом сказала сточная решетка. – Низкий вы человек! Так порядочные свидетели не поступают. Сам погибай‚ а следствию помогай! Народная мудрость.

На выходе из туннеля сидел на приступочке моржовый человек по имени Вохр‚ щурил бывалый глаз‚ вонял махрой на полнеба‚ а в брезентовой кобуре на боку мирно усыхали два бутерброда с брынзой.

– Я постою‚ – попросился вчерашний старик. – Я продышусь. У меня перебои с непривычки.

– Голубь‚ – сказал Вохр. – Выпустили – уходи. Дуй‚ пока не передумали. Не такое это время.

– Я не дойду. Я упаду.

– Упадешь – полежи. Поспи на дороге. Иди‚ голубь‚ пока дверь открыта. Это у нас не часто бывает.

Три старика – галопом‚ без оглядки – выбегали из туннеля-ловушки.

– Стоп! – сказал дезертир. – Никитский бульвар.

В сумерки‚ в затянувшиеся навечно пепельные сумерки протянулся перед ними узкий‚ короткий‚ туннелем обгрызанный бульвар.

Никитский‚ это и был Никитский‚ маленький недоросток Никитский‚ печальный карлик‚ перегруженный воспоминаниями‚ что пострадал однажды во славу отечественного градостроения.

Никитский‚ это был тот самый Никитский‚ что с торцов замыкался когда-то крепостями домов‚ которые защищали его и оберегали‚ создавали ему‚ младенцу‚ уют и домовитость‚ а теперь‚ снесенные временем‚ отдали на разграбление и растерзание случайным ветрам.

Никитский‚ это был мой Никитский‚ бульвар моего детства‚ весна моего детства‚ дорога детства в школу или в кино‚ где захлебывался восторгом курчавый мальчик‚ задыхался от нежности застенчивый юноша‚ наливался печалью одинокий мужчина‚ и где не сядет на скамейку сухонький старичок – бородка клинышком‚ серые‚ ломкие волосы примяты подушкой.

Никитский‚ это и был Никитский‚ где попадались порой редкие старики‚ что помнили отца моего‚ редкие старухи – маму мою‚ раскидистые липы – меня самого‚ где память моя‚ сердце мое‚ окна мои на бульвар: три окна под крышей‚ на рыжей кирпичной кладке‚ посреди водосточных труб. Отсюда увозили отца моего‚ отсюда уносили маму мою‚ отсюда ушел я сам в последний перед отъездом день‚ распахнув глаза‚ чтобы запомнить‚ зажмурившись‚ чтобы не растерять.

Никитский‚ это и есть мой Никитский‚ тот самый Никитский‚ что изгладится в памяти последним‚ самым последним потухнет в замирающей стариковской памяти. Если есть у человека душа‚ и если эта душа способна к передвижению‚ я буду навещать тебя‚ Никитский‚ я буду вечно к тебе приписан‚ Никитский‚ я буду гостем твоим и квартирантом‚ Никитский‚ пусть я буду душой твоей‚ Никитский‚ одной из очарованных душ.

Прощай и прости!

– Плохой бульвар‚ – сказал старик-дезертир‚ обозревая окрестности. – Хуже некуда. Не спрячешься. Засаду не устроишь. Я не могу жить на открытых пространствах!

Цапнул намертво – не разнять‚ дернул к себе‚ на себя‚ в укрытие‚ в засаду с западней‚ где шуршание‚ шелест‚ распад с тлением‚ запах увядшего листа с гнильцой‚ нервное покалывание сухих травинок‚ хриплое дыхание азартного охотника.

– Круговая‚ – зашипел‚ – оборона. Спина к спине. Отобъемся‚ мужики‚ не дрейфь!

И затаились‚ как умерли.

4

Шла по дорожке бабка умильная‚ волокла по-бурлачьи две рассохшиеся кадушки, днищами по гравию‚ и визг стоял по окрестностям‚ как поросят резали.

– Стой! – приказали из кучи листвы и смачно чмокнули затвором. – Бабка‚ а ну перекувыркивай кадушки!

– Я те перекувыркну. Я те самого перекувыркну!..

Сунулись из кадушек светлые вихорки‚ положили носы на бортики‚ глазками завертели по сторонам.

– Они у меня близнятки‚ – объяснила бабка. – Внучатки мои. Тот Колька‚ а этот Петька. А может‚ и наоборот.

– А где мать-то? Быстро: где мать?

Мать поставила близняток в кадушки из-под соленых огурцов‚ каждого в свою‚ мать сказала бабке: "Я мигом" и умотала на Камчатку‚ раздельщицей на сейнер. У нее‚ у раздельщицы‚ круглый год путина: то рыбу ловить на море‚ то рыбаков на суше. Бабка с ее отъездом впряглась в лямки‚ поволокла кадушки по жизни. Светлые вихорки из каждой‚ носы на бортике‚ зеленые глаза у одного‚ карие у другого. "У них‚ – объясняла раздельщица‚ – у близняток‚ отцы разные. Оттого и глаза разные". Бабка волочит их до ночи‚ из кадушек не выпускает: разбегутся – не соберешь‚ а подойдет срок‚ покормит с ложечки. Раз тому да раз этому. Тому – этому. Этому – тому. Чтобы не сбиться со счета‚ не спутать близняток при дележке: одного перекормишь до посинения пупа‚ другому шиш достанется. Так и сидят до ночи в кадушках: вонь оттуда – не продохнуть. Рассол с мочой. Путина закончится‚ дочка с деньгой воротится‚ шампуня накупят и отмоют.

– Бабка‚ – не поверили. – Больно много нагородила. Тебя‚ случаем‚ не заслали с заданием?

А она подхватила метлу‚ приладилась‚ пошла сметать лист опалый и на них‚ и в кучу:

– Приработок‚ сынки. Близняток прокормить. Вам‚ вон‚ делать нечерта‚ в прятки играть‚ дуракам старым‚ а на мне два рта.

И пошагала‚ будто молоденькая‚ а за ней две рассохшиеся кадушки‚ два вихорка‚ два носа на бортике‚ и визг по окрестностям‚ как поросят режут.

– Вызвали меня‚ – доложил Волчара‚ чтобы заполнить паузу‚ – и говорят: "Прибыла новая техника. Будешь ее осваивать". Лежит на столе мелкая штука: пуговица – не пуговица‚ шарик – не шарик‚ глазок – не глазок. Сама щелкает‚ сама проявляет‚ сама снимки выдает. А я‚ спрашиваю‚ зачем? "А ты носитель. Чтоб не украли. Не попортили. Не затерялась ненароком". И пальцами по столу барабанят. Всеми сразу. "Решай сам. Неволить не станем. Хочешь – в запас‚ не хочешь – под наркоз. Хозяин-барин". А в запас мне как? Мне в запас никак. У меня до пенсии километры топтать. Пошел под наркоз. Пластическая – офтальмологическая – лазерно-хирургическая. Просыпаюсь: все матовые в глазу‚ все перевернутые‚ и щелкает то и дело‚ в мозги отдает. "Поздравляем. Теперь твоему глазу цены нет. Переменный фокус‚ панорамный обзор‚ прыгающая диафрагма с мотором: миллион снимков в минуту". И пальцами по мне барабанят. Всеми сразу. "Глаз у тебя хорош, нет слов. А как в темноте будет?" – "Как будет? Никак не будет". – "То-то и оно. А враг, чтоб ты знал, он в темноте только и прячется. Решай сам. В запас или под наркоз. Блиц тебе вставим. Лампу-перекалку. В другой глаз". – "А как же?.." – говорю. "А так же". И я пошел под наркоз...

Пыхнуло ярко‚ мертво и бело‚ ослепив ближние бульвары.

Щелкнуло тихо‚ почти неслышно‚ запечатлев для архива нынешние пространства.

А сбоку‚ совсем почти рядом‚ тихое шевеление‚ вкрадчивый лязг железа о камушки‚ сиплое‚ с одышкой‚ дыхание. Сутулился одинокий мужчина в детской песочнице‚ неумело давил лакированной туфлей на лопату‚ неумело поддевал‚ неумело откидывал‚ отдувался под каждый швырок‚ и отвал песка на стороне был уже изрядным.

– Вы зачем... – спросил сегодняшний старик враз пересохшим горлом‚ – тут копаете?..

Тот вздернул от испуга руки и поворачивался замедленно‚ по частям. Бархатная блуза‚ пенсне со шнурком‚ страх на лице в гримасе улыбки.

– Си-си-си... – быстро и тоненько‚ будто цыплят подзывал‚ уток с индюшками. – Смеюсь – си-си-си... В песочек – си-си – играю. Колодец рою. Напиться.

– Врешь‚ дядя‚ – сказал дезертир. – Эмигрировать захотел?

– Что вы‚ – удивился вчерашний старик. – Как можно? Там же магма. Расплавленная сердцевина земли.

– А он через магму.

– Это невозможно. Поверьте мне‚ я знаю‚ я учил: это невозможно!

– Си-си-си... – хихикнул мужчина. – Когда невмоготу‚ всё возможно. Подожмет – остудишь.

– Да с той стороны океан! Утонете.

– Приспичит – вынырнешь.

– Да на пути скальный грунт!

– Засвербит – зубами прогрызешь.

– Да тут за сто лет не прорыть! За тысячу!

– А мы без выходных.

Вылез из ямы‚ отряхнулся‚ сказал с достоинством:

– Шучу. Гримасничаю. Дурака валяю для создания образа. Мое амплуа: пугливый весельчак. Лопату дать?

– Нет! – закричал сегодняшний старик и прыгнул тяжело в яму‚ руками сгребая песок. – Засыпать! Сейчас же!..

Но увяз протезом-деревяшкой‚ провалился по колено‚ по живую плоть‚ и дергал‚ дергал‚ дергал – не высвободить‚ и затих обессиленно‚ больной‚ встрепанной птицей.

Он никогда не брал в руки лопату‚ с самой войны – никогда! Он никогда не рыл землю‚ по нужде или без нужды‚ с той войны – никогда. Он знал‚ что лежит в земле‚ он хорошо это знал‚ лучше других. Ведь это он прошел с госпиталем‚ от Москвы и до половины Европы‚ и он‚ именно он‚ хоронил отрезанные в операционной руки и ноги‚ ноги и руки‚ руки‚ ноги и внутренности..‚ а один раз похоронил даже голову. Это была его военная служба: копать землю на огороде‚ в саду‚ на пустыре или в лесу и хоронить то‚ что отрезалось‚ отпиливалось‚ отпадало само. Он не убил никого‚ не ранил‚ даже не выстрелил в человека: только хоронил. Когда другие вокруг стреляют‚ и много стреляют‚ и удачно стреляют‚ кто-то должен освобождать стрельбище от пробитых уже мишеней. И ноги он закапывал глубоко‚ уложив поудобнее на подстилку из соломы‚ чтобы отдохнули‚ наконец‚ от натруженной жизни; а руки он закапывал еще глубже‚ стоймя‚ ладонями кверху‚ в молчаливом призыве к небесам; а голову... – глаза пристальные‚ в точку‚ ямочки на небритых щеках‚ губа кверху‚ как в начале улыбки – голову он закопал совсем глубоко‚ в корнях у шумливой березы‚ прикинув на свой вкус‚ где бы ему приятней было лежать. Чтобы шелестело неумолчно жарким‚ грозовым летом‚ сыпало по осени желтым сухим листом‚ будило по весне током живого сока от корней к ветвям‚ скрипело в лютые морозы в жалобе на несправедливую судьбу. И не ставил он на могилах памятников‚ не наваливал камушков: заравнивал‚ заглаживал лопатой‚ накидывал листьев с ветками‚ чтобы никто не помешал их покою, ни лопата мародера‚ ни стон ближнего‚ ни речь по бумажке. Госпиталь уходил на запад‚ и оставались за спиной неприметные памятки‚ которые никому уже не найти‚ которые и ему не найти. Война кончалась‚ а врачи всё резали‚ больше да больше. Война кончалась‚ а он хоронил да хоронил: ноги – лежа‚ руки – мольбой к небу. А в свободные часы наглатывался он таблеток‚ благо‚ аптека была под боком‚ и проваливался в сон‚ в небытие‚ в блаженную страну одиночества за опущенными веками. Там было прекрасно‚ в этой стране‚ там было восхитительное безлюдье: ни машин с ранеными‚ ни запахов йода-карболки‚ ни заскорузлых кровавых бинтов. И там он наталкивался вечно на чье-то присутствие‚ быть может‚ такого же одиночки: свежий след в непотревоженной пыли‚ примятая ненароком трава‚ еще не остывшее тепло на оставленной скамейке. Он озирался‚ вертел головой‚ окликал и аукал‚ и когда уже чудилось – вот-вот покажется‚ явит себя у далекого дерева‚ тень отбросит – наростом к стволу‚ действие таблеток кончалось‚ и шум жизни‚ окрики старшины‚ рев грузовика с очередными ранеными выталкивали его наружу. И однажды‚ перед концом войны‚ в один невозможный операционный день‚ затянувшийся на неделю‚ когда руки ныли от лопаты‚ а душа от тоски‚ он украл в аптеке пузырек сонных таблеток и проглотил сразу‚ все вместе‚ чтобы уйти в долгое одиночество и дождаться‚ наконец‚ того, наростом к стволу. Ему спеленало слабостью руки и губы‚ его утягивало настойчиво в страну безлюдья‚ и последнее‚ пошлое‚ земное – далекий рокот самолета‚ взвизг тревожной сирены‚ взвывающий вой бомбы... Он улыбнулся напоследок‚ будто кукиш выставил‚ – вот вам‚ не достанете! – и ушел от них в невидимость‚ от них от всех и от себя самого. А там взорвалось беззвучно‚ разметало окрестности‚ и оказался на виду одиночка‚ открытый и беззащитный: глаза пристальные‚ в точку‚ ямочки на небритых щеках‚ губа кверху‚ как в начале улыбки.

Вышел на них дед голый‚ бородою обернутый‚ сморгнул устало лешачьим глазом‚ сказал вприщур:

– Справки приготовьте. Бумаги какие. Оправдания. Ваша очередь шестнадцатая.

И ушел поспешно‚ как по делу.

– Нам рано еще‚ – заверещали вослед. – Нам не приспичило!..

– Я и говорю: ваша очередь шестнадцатая.

– Си-си-си... – захихикал пугливый весельчак. – Страха кругом – обхохочешься. Не знаешь‚ чего ждать от себя‚ и ждешь худшего.

– Вот это напрасно‚ – огорчился вчерашний старик. – Кому тогда доверять‚ если не себе?

– Доверять? Си-си... Доверять! Да у меня работа была – слова такого не знали. Отменили слово – приказом по министерству.

И затрясся в долгом‚ меленьком смешочке‚ вжав голову в плечи‚ локти прижимая к бокам‚ махая перед собой влажными ладошками: интеллигентный суслик‚ солидный тушканчик‚ енот‚ кролик‚ зверь-бурундук.

– Пожалуйста‚ – попросил сегодняшний старик. – Обещайте. Никогда не копать землю. Никогда!

– Я не могу‚ – потупился. – Это сильнее меня. Каждый вечер копаю. Потом... си-си... пугаюсь‚ беру себя за шиворот‚ веду в милицию. По дороге говорю: будешь еще? Нет. Обещаешь? Обещаю. Пшел вон‚ дурак! А назавтра опять. Земляные работы – трудно отвыкнуть.

А умрет он ночью‚ по дороге в милицию‚ на самом ее пороге‚ держа себя за шиворот. "Будешь еще?" – "Нет". – "Обещаешь?" – "Обещаю". Откроется ненароком дверь‚ встанет старшина в проеме‚ поманит пальчиком: "Заходи". Он войдет‚ скажет "Си-си..." и замертво. Так его и похоронят: бархатная блуза‚ пенсне со шнурком‚ рука закостенеет на шивороте – не отодрать. "Ты кто? – спросят его светлые ангелы. – Почему в таком виде?" – "Си-си‚ – скажет. – Я минер. Себя обезвреживал". И поведет за шиворот в рай.

– Как жить?.. – пробился с Яузского немощный голосок. – Как жииить?.. Волосы падают. Кожа шелушится. Ногти слояться. Вуй-вуй-вуй!.. Кровь в моче. Горечь в слюне. Тромбы в ногах. Страшно‚ народыии...

5

...три старика уходили с бульвара потайной партизанской тропой.

Три старика уходили налегке‚ как уходят в изгнание‚ сорванные поспешно с постели пугающей вестью.

Три старика уходили с Никитского‚ с моего Никитского‚ главного бульвара моей памяти‚ и к стволам прикипали руки‚ к тропе прилипали ноги‚ и головы оборачивались назад‚ всё назад и назад‚ куда нет и не будет уже возврата.

Три старика выходили на площадь‚ как звери выходят на опушку: беззвучно и с оглядкой‚ с вечной боязнью открытых пространств.

Река асфальта текла перед ними.

Безобидная с виду река.

Светофоры мигали на все стороны единым светом‚ и командирский‚ треснувший от вечных команд бас прошибал площадь насквозь:

– Разбаловались без меня‚ падлы! Раскатались! Разгуделись! Не город – бардак. Танку пройти негде. Мотопехоте. Я вам улицы-то прочищу! У‚ стебель-гребень-рукоятка!..

Прибежал с бульвара шустряк в чесуче‚ щелкая по пяткам сандалетами из свинячьей кожи‚ заюлил‚ завилял гибким позвоночником‚ пучил преданный‚ восторженный глаз:

– Ах‚ своевременно! Ох‚ дальновидно! Одобряю! От имени и по поручению – поддерживаю и одобряю!..

– Разговорчики! – рявкнула на него неохватная‚ коньяком напоенная рожа. – Ряды вздвой!

Поднатужился от старания‚ расслоился от усердия и в одиночку вздвоил ряды.

– А что делать? – сказал хором‚ двумя своими половинками‚ одна в затылок другой. – Я человек без профессии. Меня всегда можно использовать по надобности.

Старик-дезертир уткнул спичку в чинарик‚ чтобы не опалило губы‚ сжег в две затяжки‚ бросил‚ растер:

– Я пошел‚ мужики. Занимать плацдарм. Если не увидимся больше‚ считайте‚ что меня не было.

Переступил грязными босыми ногами‚ присел‚ подпрыгнул‚ дробно застучал твердыми пятками по асфальту‚ резкими зигзагами меняя направление‚ и упал наизготовку: ноги на стороны‚ локтями в землю.

Было пусто вокруг. Тревожно. Затаенно.

У широких ступеней приткнулись киоски с немудреным добром.

Сохли там вековые ириски. Леденело мороженое. Пузырилось ситро. Жутко отсвечивала кровавая мензурка сиропа.

А на этой стороне асфальтовой реки сидели на тротуаре два старика‚ башмаки опустив на мостовую‚ будто пригрелись на травяном берегу‚ ноги мочили в теплой‚ парной‚ к вечеру прогретой отмели с проблескивающими стайками мальков.

– Наверно‚ я уже был когда-то‚ – говорил вчерашний старик и похмыкивал задумчиво. – Не мог не быть. Столько поколений позади‚ да чтобы без меня – смешно и подумать. Как бы они обходились? – И вдруг: – Где же я был тогда‚ если меня не было? Где вы были?

– Я был на войне‚ – отвечал сегодняшний. – На мировой войне номер два. Всё остальное не заслуживает внимания.

– Вы ошибаетесь! У войны не может быть номера. Это вам не трамвай.

– Я помню‚ – упрямился. – Как сейчас. У моей войны был именно такой номер.

– Нет‚ нет! Вы что-то путаете. Хватит с нас одной мировой войны.

– Хватит с нас двух.

– Хватит‚ – крикнул дезертир. – Я жду!

– Я не пойду‚ – сказал вчерашний старик. – И не зовите. Мне суетиться не по возрасту. Это моя граница‚ и здесь мы попрощаемся.

А сам уже шагал, нога в ногу‚ плечом касаясь плеча‚ и оглянулся напоследок на исчезающие бульвары‚ теплые от душевных прикосновений.

Прощай‚ мой Никитский – окна радости.

Прощай‚ мой Гоголевский – скамейка печали.

– Как же я узнаю его?.. Моего одинокого знаменосца? В чужих краях‚ в непривычных обликах‚ в цвете незнакомом‚ запахе.

– Вы его узнаете‚ – обещал сегодняшний старик‚ не открывая глаз. – Они везде одинаковые. Только вы его не увидите‚ – обещал. – Они давно кончились. Мой вам совет: дешевле зажмуриться.

Открывалась аллея поперек памяти‚ тяжелые стволы по сторонам‚ кроны сомкнувшиеся‚ газоны нетоптаные‚ и фонари неяркие в прозрачной листве‚ тени невидные на фигурных скамейках‚ призраки скользящие‚ призраки затаившиеся‚ призраки исчезающие всех времен-силуэтов.

Здравствуй‚ бульвар Тверской‚ граница детской памяти‚ заколдованная глушь‚ прибежище сказочной чертовщины‚ что окружала пятачок уютного детства и поджидала любой оплошности – ночи‚ одиночества‚ погашенной лампы‚ чтобы приблизиться и заворожить.

Здравствуй‚ бульвар Тверской‚ край набегов подростковых‚ манящий и пугающий‚ посвист дерзкими половцами на быстрых степняках‚ вылазки с потерями‚ возвраты с добычей‚ острый холодок неизведанного.

Здравствуй‚ бульвар Тверской‚ аллеи прогулок юношеских‚ переглядываний‚ перемигиваний‚ перешептываний‚ неловких признаний‚ нежданных прикосновений‚ отчаянных споров на неподъемные темы.

А там – невинная поступь под фонарем до первого мрака-укрытия‚ до переплетения рук и ног‚ буйного разгула осязания‚ обоняния‚ вкуса.

А там – озабоченный пробег по делам‚ равнодушный взгляд поверху‚ задумчивый шаг без цели‚ кокеткой ускользающее пространство‚ и цвет‚ и звуки‚ и запах: взгляд многократного прощания.

И вот: здравствуй‚ бульвар Тверской‚ недостижимый навек‚ непостижимый уже вовек‚ здравствуй в памяти‚ здравствуй.

– Ничего бульвар‚ – сказал дезертир с вершины ступеней. – Сгодится при случае.

И с места прыгнул во мрак.

И растворился неслышно‚ без удара о землю.

Два старика ступили на тропу: рядом‚ вплотную‚ заблудившимися детьми.

– К.А.Тимирязеву‚ – прочитали с трудом. – Борцу и мыслителю.

Встал истукан на высоком постаменте‚ сторожем загородил проход. В строгой тоге‚ руки сцеплены на животе‚ глазами поверх домов. На плече у истукана сидел голубь‚ да стоял навытяжку шустряк в чесуче‚ человек без профессии‚ с двух сторон от постамента: слева он и справа он.

– Тимирязеву! – сказал хором. – Борцу! Тимирязеву! И мыслителю!

Засветилось во мраке пятнышко от скисших батареек‚ подрагивая в стариковской руке. Шел по бульвару Фишкин‚ мудрый еврей Фишкин‚ коротконогий бородач с идеями‚ и гречневая крупа сыпалась малой струйкой из продранного его портфеля.

– Борцу! – крикнул шустряк вместо приветствия. – Мыслителю!

Фишкин подошел‚ отдышался‚ нескромно посветил фонариком в лицо истукану. Голубь на каменном плече дрогнул‚ капнул на тогу светлое пятнышко.

– Знаете‚ что меня удерживает? – сказал Фишкин. – Что мешает окаменеть? Эти голуби мира загадили всех великих людей.

Выпрыгнула из мрака одноногая птица-попутчик‚ доклевала гречневый ручеек‚ ткнула Фишкина в ногу: иди давай дальше‚ сыпь крупы больше.

– Я тебя презираю‚ – сказал Фишкин. – И когда ты уже насытишься?

Потряс портфелем над головой‚ просыпал крупу во вмятинку на картузе‚ и одноногая обжора тяжело взлетела на плечо‚ принялась клевать дальше.

– Ну‚ – сказал Фишкин какому-то там Тимирязеву‚ – и чем ты меня лучше?

Тимирязев и ухом не повел. Тимирязев гордо глядел поверх голов. Тимирязев еще при жизни привык к оголтелой зависти единомышленников.

– Это я бы у вас забрал‚ – сказал Фишкин с легкой грустью‚ ощупывая постамент‚ как щупают на прилавке мануфактуру. – И это я бы забрал‚ – приценился к тоге. – И то. В сущности‚ – сказал‚ – какие проблемы? Поменять только голову.

И судорожно переступил ногами-коротышками.

6

Заулюлюкало‚ запищало-заверещало непотребно‚ гулким басом до самой галерки:

– А вот и я! И я! Вот он я!!

Шмякнулся на спину неизвестно откуда‚ подпрыгнул упругим мячиком‚ заскакал‚ будто на резиночке‚ ухая‚ охая‚ подвизгивая‚ разноцветный клоун-старик. Панталоны в крупную шашечку. Розовая рубаха пузырем. Голубой бант в белых горохах. Оранжевая кепка с непомерным козырьком. Нос светящейся лампой. Красные розы на обритых щеках. Усы-таракашки над губой. Цепкий глаз. Ухмылистый рот. Размалеванный. Нелепый. Неузнаваемо пошлый.

– Я красив‚ Бим! Жуткой красоты‚ Бом! Кто ни взглянет – охнет. Кто ни увидит – опрокинется. Труп налево‚ труп направо!.. А это что?

И насторожился. Перестал подпрыгивать. Выключил нос-лампочку.

– Тимирязев‚ – представился Фишкин‚ окаменев от важности. – Человек-еврей.

Одноногая птица шелохнулась на его плече‚ добавив на пиджак пятнышко правдоподобия‚ и шустряки опрометью кинулись к нему‚ навытяжку застыли с боков:

– Фишкину! Борцу! Фишкину! И мыслителю!

– Туши фонарь‚ – приказал клоун.

И стало вокруг темно и тихо.

– Был у твоей старухи‚ – сообщил. – Дря-ах-лая... Никак‚ говорит‚ заснуть не могу. За ночь извозишься на лежанке‚ а смерти ни в одном глазу.

Вчерашний старик охнул‚ заплакал жалобно‚ по-стариковски‚ легкой‚ бегучей слезой.

– А кто ее кормит? – сквозь вздохи-рыдания. – Кто?..

– А никто.

– Кто утешает?..

– Тоже никто. Говорю детям-правнукам: позаботились бы‚ а они меня электродами шпынять. Они меня – головой в реактор.

– Дети‚ – сказали на Чистопрудном. – Не говорите мне о детях. Дети наши постепенно превращаются в письма‚ внуки – в фотографии.

– Фотографии... – харкнули на Петровском прокуренной мокротой. – В гробу я видал ихние фотографии. Рублишку бы подкинули к пенсии‚ эти внуки‚ эти рожи‚ эти фотографии!

– Пенсия... – сострили на Тверском. – Это теперь называется пенсия? Врагам нашим такую пенсию! Чтобы зубы у них повыпадали. Кишечник зарос. Паутина на заду выросла. У врагов наших‚ у детей ваших.

Была пауза. Долгая и вдумчивая. Усвоение сказанного и переваривание услышанного.

– Мужики‚ – скомандовал клоун. – Ноги в руки. Сгинуть‚ затаиться и пересидеть!

Они просквозили напролом через цеплючие кустарники‚ ссытпались вниз по крутой лестнице‚ обгоняя самих себя‚ отпихивая‚ роняя и затаптывая‚ ворвались в просторное помещение‚ захлопнули дверь‚ приперли половой щеткой.

– Привет‚ Бим! Здорово‚ Бом! Опять наша взяла!

Это был длинный и прохладный зал в белом кафеле. Зеркала. Раковины умывальников. Кабинки в глубине. Старик-клоун жадно хлебал воду из-под крана‚ чавкал‚ стонал‚ давился‚ заливал рубаху и бант.

– Ништо‚ мужики. Прорвемся!

И опять прилип к крану‚ пил много‚ про запас.

Капля ударила по раковине‚ тяжело и полновесно.

Засипело по трубам.

Чмокнуло на сливе.

Скрипнуло несмазанной петлей.

Но шепот в тишине подвала‚ вечный шепот неприкаянных и усталых в щенячьей тоске по ласке:

– Я многого не прошу‚ нет-нет‚ – умолял из кабинки вчерашний старик. – Я оптимист‚ я еще потерплю. Меня бы только обрадовать‚ кой-когда.

– Здрасьте‚ – изумлялся сегодняшний из кабинки по соседству. – Обрадовать его... С какой такой стати?

– Так мне же нужно. Мне очень нужно! Ко мне надо относиться так‚ будто видишь меня в последний раз. Чтобы не оказалось потом слишком поздно.

– Поздно. Уже поздно. Кончились ваши радости.

А знамя облепило влажным компрессом – не вздохнуть. А тело зудит без остановки – не утерпеть. А кожа просится наружу немытыми порами – не отказать. Подопревшая‚ в родинках‚ кожа. И не развернешь‚ не отпахнешь‚ не явишь себя изумленным народам. Отстал – догоняй. Опоздал – не плачь. Гляди – тоскуй. Терпи – не падай.

– Ну почему же? – возразил Тихий А.И. из глубин унитаза. – Такая камера – это ли не радость? Отопление-освещение-канализация. В других странах трудящиеся могут только мечтать о бесплатной параше.

И захлебнулся от усердия смывной водой.

Остался у двери печальный старик-клоун‚ грустный и поникший. Красные розы завяли на опавших щеках. Кровавые губы заметно побелели. Голубой бант слинял. Оранжевая кепка потускнела.

– Ничего землянка‚ – сказал тихо. – При случае можно перезимовать.

Помолчал‚ как подремал‚ вздохнул‚ вдохнул-выдохнул‚ нехотя вытащил из-под розовой рубахи и приладил на руке нечто таинственное‚ короткоствольное‚ с мерцающим наростом сбоку‚ с пугающим потрескиванием внутри.

Глаза глядели жестко.

Палец застыл на крючке.

– Извини‚ старичок. Надо ловить шанс.

Он торопился‚ старик завтрашний. Торопился‚ пока не опередили. Потому что у них‚ там‚ в организованном безумии‚ всё было наготове. Отработано в штабах‚ отыграно на маневрах: задраить люки и нажать на кнопки.

Всё у них уже было – на изготовку‚ со снятыми предохранителями‚ недоставало лишь знамени‚ отпахнутого полотнища ярких‚ зазывных тонов‚ – а без этого как? А без этого никак. Нет всплеска на ветру‚ холодка у горла‚ и учащенного пульса‚ преданных глаз‚ безрассудных порывов‚ – как начинать без этого? Как нажимать на кнопки и задраивать люки?

Разослали повсюду гонцов‚ раскидали по миру осведомителей‚ и по радио призывали‚ и призы обещали‚ и выращивать пытались: не было нигде незахватанных знамен‚ незаплеванных полотнищ‚ не было восторженных знаменосцев: выродились‚ вымерли‚ поменяли профессии на выгодные и безопасные.

Отловили дряхлую старуху‚ бродяжку и вещунью‚ что шила когда-то флаги‚ стяги‚ вымпелы и штандарты всем правителям мира‚ но и она зажилась на свете‚ впала в счастливое детство‚ сшила им по дурости лоскутное знамя в горошек‚ в клеточку и в цветочек: под таким знаменем спать ложиться‚ а не в бой вести. Изготовили на номерном заводе уникального робота-знаменосца, триумф человеческого разума‚ поставили во главе народов‚ задраили уже люки и положили палец на кнопку‚ но в роботе тут же поломался какой-то шпунтик‚ и он позорно вздернул руки и ушел в неизвестном направлении: сдаваться любому неприятелю‚ который первым окажется на пути.

И опять разослали гонцов‚ и объявили по радио‚ и увеличили приз‚ но тут подоспела шифровка из распроклятого нашего прошлого в распрекрасное ихнее будущее‚ что отсиживается на очарованных бульварах старый смешной дуралей на ноге-деревяшке‚ который притягивает к себе истосковавшихся идеалистов‚ а это настораживает‚ предполагает скрытые в нем возможности‚ и бросили туда лучших агентов для сыска и уловления‚ чтобы разыскать‚ доставить‚ использовать по назначению перед нажатием на кнопку.

Потому он и торопился‚ старик завтрашний. Потому и ловил шанс.

– Извини‚ старичок. Будем тебя убивать.

Оставалось нажать на спуск.

Нажать и уходить в укрытие.

В дверь застучали. Деликатно‚ но настойчиво: косточкой пальца. И голос глубокий‚ бархатный:

– Не открывайте. Не открывайте постороннему человеку. Если за дверью ребенок‚ позовите взрослого. Если за дверью взрослый‚ откройте на цепочку. Мало ли кто может позвонить. Мало ли кто! Бывают случаи – волосы дыбом.

Он ухмыльнулся‚ упрятал оружие под рубаху‚ ногой отшвырнул щетку.

– Здравствуйте‚ – сказал мужчина в темных очках и плечом вперед вдвинулся внутрь. – Вас интересует ваше будущее? Идемте. Я его обеспечу.

И быстро прошел вглубь сортира.

– Значит так. Сначала загорится электрический провод. Здесь. Нет‚ лучше здесь. За проводом бумага. За бумагой стул. За стулом дверь. Черный дым. Языки пламени. Крики о помощи. Страховое возмещение выплачивается в случае гибели или повреждения имущества от пожара‚ удара молнии‚ наводнения.

– Годится! – завопил клоун и затрубил победно‚ выдул изо рта огненную струю под потолок.

Была пауза.

– Так‚ – отметил агент. – Это не ваша квартира.

– Неа... – клоун ухмылялся во весь рот‚ и концы губ упирались в оттопыренные уши‚ и розы расцветали заново на его щеках. – Не моя‚ Бим!

– Жаль. Такая импровизация пропала. – И простонал жалобно: – Я посижу. После очередной неудачи мне необходимо посидеть и помолчать.

Грузно завалился на стул‚ вытянул ноги‚ отдуваясь‚ и сразу ушла коренастость‚ пропала уверенность‚ на щеголеватом костюме проступили наружу лицованные швы. Было ему когда-то под шестьдесят‚ стало теперь за семьдесят.

– Пятый этаж. Да еще без лифта. Пока долезешь, можно хоронить.

– У нас полуподвал‚ Бим!

– Всё равно без лифта.

Всю жизнь он прожил без лифта. Всю жизнь‚ будто на пятый этаж‚ по крутым‚ обкусанным ступеням‚ вкручиваясь в бесконечные спирали невидимых лестниц. И не было на его пути обзорных площадок‚ с которых оглядывают завоеванные высоты. Не было стремительных взлетов‚ когда встречным ветром надуваются легкие. Только подъем‚ тупой‚ бесконечный подъем без лифта-надежды. Но в зыбком‚ нереальном уже прошлом‚ слабым пятнышком в конце туннеля – как взлетал с автоматом по гремящим ступеням‚ единым духом-порывом‚ яростный и разящий‚ под грохот гранат и пересвист пуль‚ и плащпалатка билась за спиной крыльями торжествующего архангела.

– А от смерти вы не страхуете? – спросили из кабинки.

– Мы не боги‚ – вздохнул агент. – Мы учреждение. Но при несчастном случае можем посочувствовать.

А умрет он скоро‚ очень скоро‚ от силы через пару каких-то минут‚ через сотню каких-то шагов: самое время попрощаться‚ написать завещание‚ сбегать самому в похоронное бюро‚ заказать катафалк и недорогой венок‚ самый резон застраховаться на приличную сумму.

– Всё равно вам лучше! – закричал вчерашний старик. – Каждый день новые люди‚ новые знакомства. Вы счастливый человек‚ хоть и не подозреваете об этом!

– Очень даже подозреваем‚ – с достоинством ответил агент. – У нас в конторе все счастливые. Деньги за это не платят‚ но стаж за это идет.

И пошагал‚ шаркая подошвами‚ через бесконечный кафельный зал:

– Пятый этаж. Можно хоронить.

– Погоди‚ – позвал клоун и ухватился за голову‚ поднатужился‚ оборвал: забилась в руках размалеванная‚ раздутая рожа на веревочке. – Погоди‚ Бим! Это тебе почище лифта.

И хохотал радостно‚ и отрывал головы‚ и рвались они кверху‚ яркие и яростные‚ улыбались‚ скалились‚ радовались скорому полету-освобождению.

Уходил вверх по лестнице старый страховой агент‚ последней своей дорогой – сотня шагов до смерти‚ а связка шаров рвала руку из плеча‚ и кончики туфель едва касались ступеней. Будто пришла‚ наконец‚ пора покататься на лифте‚ просто‚ весело‚ по-мальчишески‚ когда ты уже дотягиваешься пальцем до нижней кнопки‚ и – вверх-вниз‚ вверх-вниз‚ вверх-вниз под гулкие биения сердца и вопли с проклятиями заждавшихся жильцов.

Они вышли за ним на поверхность‚ стояли кучкой‚ глядели по сторонам‚ а вчерашний старик опять покосился туда‚ где Никитский бульвар‚ туда‚ где Гоголевский. Вот он уходит: не навечно ли? вот ты уходишь: а нужно ли? вот мы уходим: кивните вослед‚ но на бульварах сохраняется прошлое наше‚ радость и грусть‚ по капелькам и взахлеб: острая тоска иссушающего прощания. Запомните нас: мы были. Всплакните разок: мы ушли. Забудьте потом: нас нет.

– Я тут‚ – сообщил Волчара. – Я не забуду. У меня зад на транзисторах‚ память электронная.

– Иди ты! – охнули бульвары. – Как же тебя угораздило?

– А так. Вызвали в Самую Закрытую Комнату и говорят: "Готовься". – "К чему?" – "Ко всему. За последствия не отвечаем". – "А кто отвечает?" – "Ты‚ кто же еще? Хочешь – под сокращение‚ не хочешь – под наркоз. Полная тебе демократия". А мне под демократию как? Мне под демократию никак. У меня мебель в кредит куплена. Дайте‚ говорю‚ подумать. "Нечего тебе‚ дураку‚ думать. Вот вставим машинку‚ она за тебя и подумает". Снял штаны‚ пошел под наркоз.

– Сидеть же неудобно!

– Мне сидеть не положено. Приказом по роте. "Не моги‚ – сказали. – Сядешь – раздавишь. Твой зад – наша общая память".

– Мой Лёлик‚ – сообщила жена-домоседка‚ – всё нынче помнит: записывать не надо. Кто нам должен‚ кому мы не отдали.

– Наш папа‚ – сообщили детки-отличники‚ – великий теперь математик. Что надо, в уме перемножит.

– Не в уме‚ – поправил Волчара. – Не в уме‚ наследнички мои. Шестью шесть – тридцать шесть. Шесть пишем‚ три в заду. Только в туалет нынче – ни-ни.

И погудел басовито из глубин живота.

Шла к туалету бабка умильная‚ волокла через силу кадушки с метелками‚ а за подол цепко держались близнятки‚ ходко перебирали босыми ногами в цыпках: тот плотный – помельче‚ этот ноздреватый – повыше. А может‚ и наоборот.

– А ну‚ – велела‚ – посторонись. Убираться буду.

– Бабка‚ – сказали‚ – уймись. Отдохни‚ бабка‚ на старости.

– Мне отдыхать не к сроку. На мне два рта. Чего ни напасешь‚ всё сглотают‚ прожоры мои.

– Мы нашу бабулю‚ – сипло сказал Колька‚ – любим со всех ног.

– А мамулю шагом‚ – сказал Петька.

И разом напузырили в штаны.

– Мать у них на путине. Деньгу делает. Как‚ говорит‚ скоплю на обратно‚ так и ворочусь счас жа. Сокрушила думушка бедную девушку.

Заурчали моторами на бульваре.

Проткнули тьму фарами глазастыми.

Покатили рядком пышные дамы: каракулевые‚ маркизетовые‚ панбархатные.

Высший свет‚ элита-матушка.

Вечерний моцион: продышаться на ночь.

Едут‚ переговариваются без спешки‚ давят тугими колесами детские песочные куличики.

– Распустились‚ – та‚ что поболее чином. – Хамы! Мужичье! На конюшню! В заказе трюхвелей не было.

– И не говорите‚ – та‚ что поменее. – Я надысь у кумы была‚ ихней еды поела: второй день пучит.

– Марья Саввишна‚ – шофер листнул календарик. – Велено напомнить. Послезавтра в семь сорок семь у вас кончается шестимесячная завивка.

И включил желтую фару.

В белесом луче света качался перед радиатором страховой агент на связке шаров‚ и клоунские рожи скалились непочтительно одинаковой ухмылкой.

– Здравствуйте‚ – сказал агент. – Вас интересует ваше будущее? Идемте‚ я его обеспечу.

– Мне Степа обеспечит‚ – та‚ что поболее чином.

– Мне Вася‚ – та‚ что поменее.

– Ваш Степа не вечен‚ поверьте мне. Ваш Вася тем более. Никому не избежать законов природы. Даже Степе с Васей.

– Ах‚ фулиган! Ох‚ демократ! Коля‚ дави его!..

Коля аккуратно тронулся с места‚ долбанул бампером по коленкам‚ с трудом перевалился через препятствие и заглох надолго.

– Степа‚ – заверещали по рации‚ – выходи на прием! Вася‚ высылай подмогу!

Страховой агент лежал нескладно на животе‚ раздавленной лягушкой под днищем машины‚ вывернув ногу в колене‚ щекой к мелкому гравию‚ глазом косил через ломаную оправу очков‚ и клоуны затихли на веревочках‚ будто ждали сигнала‚ дирижерской палочки‚ оглушительно прощального марш-парада.

– Ладно‚ – сказал с натугой. – Я расскажу вам: уже пора. Я расскажу о том‚ чего никому не рассказывал. Про неудачника Макса. Про счастливчика Макса‚ который обогатился на собственных несчастьях.

Бульвары сомкнулись вокруг шумным‚ ненасытным кольцом‚ глядели‚ дышали‚ шуршали габардинами‚ подсвечивали сигаретами‚ вздыхали и кашляли.

– В некотором царстве‚ в некотором государстве‚ – начал агент‚ – за семью горами‚ за семью долами жил-был Макс‚ неудачник Макс‚ у которого ничего не было. Ни денег‚ ни драгоценностей‚ ни недвижимого имущества. Жена его штопала каждый вечер единственную пару чулок. Дочка его гладила по утрам ветхую свою юбку. Сын его чинил без конца драные башмаки. Сам он давно уже махнул на себя рукой‚ и махал каждый день‚ с утра до вечера. В жаркие летние дни вся семья садилась возле его руки и остужалась на ветерке‚ потому что вентилятора у них тоже не было. Он был такой бедный‚ этот Макс‚ что предвидел будущие свои похороны‚ по самому дешевому тарифу: покойник несет свой гроб.

– Вот‚ – сказали из толпы. – Вот до чего доводит простого человека мир капитала‚ мир чистогана‚ мир акций и дивидендов.

– Вышел он однажды на улицу‚ идет – горюет‚ идет – голову ломает‚ чем бы семью накормить. До получки неделя. Одолжить не у кого. Подработать негде. Своровать не умеет. Тут навстречу ему‚ откуда ни возьмись‚ добрый молодец. "Макс‚ а Макс? Не застраховаться ли тебе‚ Макс‚ от несчастного случая? От несчастного случая да на приличную сумму?" – "Как же я застрахуюсь? – отвечает Макс. – Когда и на хлеб у меня нету‚ не то что на страховку". – "А ты попробуй‚ – советует добрый молодец. – Чую я‚ дело выгорит. И так у тебя‚ Макс‚ сплошные несчастья‚ а тут‚ глядишь‚ деньги еще заплатят". – "А‚ – говорит‚ – ладно! Где наша не пропадала! Страхуйте меня на всю катушку!" Подписал тут же нужные бумаги‚ получил на руки полис и пошел дальше. А на улице суматоха‚ на улице суета: к празднику готовятся‚ лозунги с флагами громоздят. Вдруг трах-тарарах! Сорвался с крыши зажигательный призыв из многих букв‚ проломил Максу голову. Очнулся в больнице‚ на тумбочке пачка денег. "Это кому?" – стонет. "Это тебе‚ Макс". – "А за что?" – "Страхование жизни. Как положено." Тут у него от удивления кости на черепе срослись. Тут у него от неожиданности гемоглобин в крови повысился. Тут у него от радости близорукость пропала. Тут он сразу же: жене – галантерею‚ дочери – парфюмерию‚ сыну – радиотовары. И на бинты осталось.

– Вот‚ – сказали из толпы. – Вот как у нас. Это вам не мир капитала‚ мир чистогана‚ мир акций и дивидендов.

– Выздоровел Макс‚ выполз на улицу прогуляться. А на домах флаги‚ на площади песни-музыка: парад с демонстрацией. Идут – ликуют. Вдруг – джиг-джиг-джиг! Запищали тормоза‚ заскрипели колодки‚ заверещали слабонервные: наехал на Макса прицеп с баллистической ракетой среднего радиуса действия‚ вдавил в теплый асфальт. Очнулся в реанимации‚ на тумбочке чемодан денег. Тут у него от удовольствия ребра срослись: это с тем да то с этим. Тут у него от наслаждения дыхание появилось. Тут он сразу же: дочери – меха‚ жене – брильянты‚ сыну – мотоцикл с коляской. И на костыли хватило.

– Вот так‚ – сказали из толпы. – Знай наших.

– Подлатали Макса‚ выкатили на асфальт подышать выхлопными газами. А на улице трибуны разбирают‚ лозунги-призывы: конец празднику. Вдруг – бах–барабах! Упала с высоченной диаграммы кривая неуклонного роста сельскохозяйственной продукции‚ проткнула Макса насквозь. Очнулся на том свете‚ на тумбочке мешок с деньгами: не поднять. Тут у него от счастья крылья за спиной выросли. Тут у него от восторга душа на небо воспарила. Тут он сразу же: сыну – дачу‚ дочери – квартиру‚ жене – нового мужа. И на мрамор еще наскребли: "Максу-счастливчику. От жены‚ детей и государственного страхования".

На самоходной трибуне и под оглушительную сирену примчался коверкотовый‚ пыжиковый‚ драп-велюровый Степа. За Степой примчался Вася со взводом моторизованных референтов.

– Кого я вижу! – радостно заблажил клоун. – Ба-ба-ба! Мне столько о вас рассказывали‚ столько рассказывали...

– Это еще надо доказать‚ – нагло ответил Вася‚ и референты застреляли выхлопами.

Зарычала машина‚ перевалившись с натугой через мягкое препятствие‚ шинами ушуршала в свою сторону.

Уезжали по бульвару дебелые дамы: вечерний моцион‚ элита-матушка.

Степа на самоходной трибуне утюгом проехался по агенту‚ туда-сюда‚ сюда-туда‚ следом проехался Вася со взводом референтов‚ а за ними пристроился некто в сапогах-кителе‚ закрякал жирно‚ будто соленые грибки сглатывал‚ каблучками отбил по ребрышкам польку-бабочку:

– Только позовите... Только мигните... У меня в обозе такое – ни у кого нету. Дантист тяжелого веса! С двух ударов‚ подлец‚ челюсть вынимает. С корешками. Первый удар – наркоз. Второй – удаление.

– Никогда‚ – прочитал Степа по бумажке‚ додавливая остатки. – На страже законности. Те времена не повторятся. Смех в зале. Оглушительные овации.

И умчался на скорости‚ расшвыривая урны со скамейками.

– Не открывайте... – сипело напоследок с земли‚ затихая‚ выматываясь‚ будто пешком‚ на последний на свой этаж. – Не открывайте постороннему человеку...

Разжалась рука.

Побежали по ладони веревочки.

Вырвались шары-клоуны‚ шары-души в темное‚ без звезд‚ небо.

Тронулся лифт. Лифт тронулся! Лифт поднимался легко и невесомо‚ на связке шаров‚ как на связке надежд‚ в сладостные и заманчивые пятые этажи. Над деревьями‚ над облаками‚ над самолетами со спутниками. И снова свистели пули. Снова гремели ступени. И плащпалатка радостно билась за спиной‚ крыльями торжествующей ярости.

– Пошли‚ – приказал клоун. – Я сам вас застрахую. От нашего светлого будущего.

Уходили старики с бульвара неприметной партизанской тропой.

Шел впереди строгий‚ неприступный вожак со следами слез на раскрашенных щеках‚ вел за собой престарелое воинство.

Шел следом пухлый коротышка.

Подпрыгивал худущий старик на ноге-деревяшке.

Не отставал Фишкин‚ старый еврей Фишкин: птица скакала следом‚ склевывала нескончаемую крупу.

Поспешал шустряк в чесуче‚ человек без профессии‚ двумя раздельными половинками‚ на приличном от себя расстоянии‚ чтобы не слипнуться ненароком‚ без команд-указаний.

Полз краешком газона необъятный пиджак с замызганными орденскими планками‚ тряс на ходу штанами‚ вытряхивал через прореху ненавистного Рабиновича‚ а тот уцепился – не избавишься‚ разоблачал – не отвертишься.

Начинался неприметный исход с бульваров.

Смена стариков на скамейках.

Тимирязев с высокого постамента повернул вслед голову‚ следил с нескрываемой завистью. Им было – уходить‚ ему – каменеть в одиночестве.

– В другой раз‚ – сказал Фишкин‚ – не будешь выделяться.

– В другой раз‚ – сказал Тимирязев. – Эх‚ мне бы теперь другой раз!

Но ему никто не поверил.

СТРАСТНОЙ – ПЕТРОВСКИЙ – РОЖДЕСТВЕНСКИЙ

– ...это было самое прекрасное время‚ – вступил тихий и скорбный голос, совесть бульваров.

– Не преувеличивайте‚ – устало попросили со скамеек.

– Это было самое злосчастное время‚ – запинаясь и с малыми паузами: то ли читал в темноте‚ с трудом разбирая слова‚ то ли цитировал по оскудевшей памяти.

– Не клевещите‚ – оборвали грубо.

– Век мудрости‚ век безумия‚ дни веры‚ дни безверия‚ пора света‚ пора тьмы‚ весна надежд‚ стужа отчаяния...

– Кто это сказал?! – закричали вразнобой‚ как вороны на помойке. – Как? Где? По какому поводу?.. Почему не забрали? Почему не изъяли?!

– Это будет самое прекрасное время‚ – пообещал клоун из укрытия. – Это будет самое злосчастное время. Это я вам гарантирую. Век мудрого безумия. Дни веры в безверие. Весна отчаяния и стужа надежд.

И вдруг:

– Раздевайся. Живо!

Вчерашний старик сморгнул‚ не понимая:

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду‚ – сказал клоун‚ – что ты снимешь сейчас штаны‚ пиджак и рубашку.

Они сидели в кустах на выходе с Тверского. Укрытие было хилое‚ жидковатое‚ легко раскрываемое‚ и клоун заметно нервничал.

– Грабитель! – шепотом покричал вчерашний старик. – Мелкий воришка! Заманил‚ чтобы ограбить‚ – милиция!

А тот уже рвал оружие из-под розовой рубахи‚ скалил в гримасе крашеные губы:

– Поговори у меня! Па-га-ва-ри...

И держал на мушке‚ стрекотал яростно‚ мерцал красным пугающим наростом‚ пока не встал перед ним упитанный старичок в майке-сеточке‚ в черных трусах до колен с тугой резинкой поперек выпирающего животика‚ пухлоплечий и узкогрудый‚ в щедром пушке седоватых волос.

– Старик‚ – сказал клоун. – Ты неотразим‚ старик.

И послал ему воздушный поцелуй.

– Теперь я? – спросил сегодняшний‚ не открывая глаз.

Тот ухмыльнулся:

– Теперь ты.

Снял жесткую‚ прорезиненную куртку‚ стянул клетчатую застиранную ковбойку‚ остался в нижней бязевой рубахе под горло: тощий‚ седой‚ патлатый и костлявый‚ с выпирающими наружу ключицами‚ с непомерно широкой грудью‚ будто под рубахой что-то намотано.

– Старик‚ – сказал клоун ехидно. – Ты непропорционален‚ старик.

А сам уже срывал оранжевую кепку‚ голубой бант в горохах‚ розовую рубаху пузырями‚ панталоны в крупную шашечку. Был он теперь не клоун. Был он спортсмен-атлет‚ бегун-прыгун‚ метатель-толкатель в ладной спортивной форме. Наголо обритый‚ дочерна задубелый‚ грозный‚ рослый‚ дерзкий и беспощадный‚ с запрятанными до случая буграми мышц. Розы на щеках исчезли‚ яркая краска на губах‚ прежняя клоунская расхлябанность: глядел зорко‚ ступал четко‚ дышал мощно‚ как на долгой дистанции. Вот наступит момент‚ вычисленный заранее‚ и взлетит упруго на послушные ноги‚ перемахнет врасплох через преграду и попрет напролом‚ жестокий и разящий‚ свирепый и бесстрашный: из одной западни в другую.

– Старики! Надо прорваться через площадь. Надо прорваться‚ старики: кровь из носа.

Было тихо.

Глухо.

Зябко и неуютно без одежды.

Сипел усталыми бронхами старый астматик с ближней скамейки‚ будто пар травил потихоньку из-под негодной манжеты‚ истово мусолил жиденькую стопку рублей‚ что осталась от прожитой жизни‚ истово пересчитывал в который уж раз в невозможной надежде на прибавление: "Фир ун цванцик‚ фир ун драйцик‚ фир ун фирцик‚ фир ун зибцик..."

Кашляла надрывно над книгой‚ будто лаяла на морозе‚ скрюченная старуха-курильщица‚ желтая‚ иссохшая‚ в вечном облаке вонючего дешевого табака: читала запойно и упрямо‚ в темноте‚ носом по строчкам‚ пеплом посыпала страницы.

Чмокала вечной карамелькой‚ пришептывала‚ присказывала невнятно свихнувшаяся от одиночества бабка с мордатым котом на коленях: платье наизнанку‚ платок набок‚ чулок спущен донизу. Сама спрашивала‚ сама отвечала‚ сама себя слушала с интересом: "Мой помирал, наказывал: мужика ты себе еще найдешь‚ но отца Барсику – никогда".

Притаилась тихими‚ седыми мышками дряхлая супружеская пара‚ Сеня и Соня: рука в руке‚ локоть к локтю‚ вечно‚ преданно‚ неотрывно‚ с детского общего садика‚ когда их расставили по двое и велели взяться за руки. "Соня‚ не плачь. Это же кино‚ Соня. Он не умер. Он встал после съемок и пошел домой‚ ужинать". – "Ой‚ Сеня‚ так может у него некому сготовить..."

Притулился на складном стульчике на выходе с Тверского дед на параличных ногах‚ что засматривал в жидкое их укрытие да канючил жалобно: "Не оставляйте меня... Не отдавайте меня... Лучше убейте‚ лучше добейте..."

А прыгун-бегун уже распахнул клоунские панталоны‚ метатель-толкатель упихал туда всю их одежку‚ утрамбовал плотно‚ перекрестил поверху штанинами‚ стянул в узел: вышло ладно‚ необъемно‚ прикладисто.

– Значит так. Бежим по одному. Ты. Потом ты. Потом я. Интервал три метра.

– Я вас ненавижу‚ – сказал вчерашний старик. – Я мало кого ненавидел‚ но вас особенно.

– Старик‚ – захохотал‚ – ты мне льстишь. Пошли‚ мужики! От нечего делать и таракан на полати лезет.

Три старика выбегали с бульвара.

Мимо раскидистых лип.

Мимо притихших скамеек.

Мимо затаившихся врагов.

Потом по асфальту. Через площадь. Поперек всяких правил.

Мерзко верещали тормоза. Матерно охали потрясенные шоферы. Похабно веселились шустрые недоростки. А тренер на пенсии‚ бегун в отставке‚ метатель на заслуженном отдыхе объяснял на бегу всем и каждому:

– Забег. От инфаркта. Пробег. От инсульта.

– В честь чего? – кричали с тротуаров прохожие‚ которым не терпелось присоединиться. – В ознаменование или просто так?

– В честь всего‚ – отвечал. – Откликнувшись на призыв. Эстафета поколений – наш подарок съезду!

И милиция брала под козырек.

– Я тут‚ – говорил Волчара. – Я не отстану. У меня ноги на гусеничном ходу. Четыре скорости. Тормоза на пятках. Форд-Вестингауз‚ Дженерал Электрик.

– Чего же ты врал‚ – уличали бульвары‚ – что мозоли к вечеру паришь? Чего заливал‚ что кряхтишь-стонешь‚ батю поминаешь?

– Батю я всегда поминаю. Батя работал в три смены‚ чтобы я человеком стал. Батя лишний коридор брал‚ по сто камер‚ чтобы на пряничек мне заработать. Каждый год новые штаны. Каждый месяц новые валенки. Каждый день новые постояльцы. А гусеницы‚ – пояснял на ходу‚ – я к вечеру отцепляю. Свои надеваю‚ в шлепанцах и с мозолями: их и парю.

Задумались все‚ и примерились‚ взыграли слабыми своими силами:

– А у вас устроиться можно? Подработать на сахарок? Пенсия у вас сохраняется? Стаж учитывается? Диплом не требуется?

– У нас всё учитывается и ничего не требуется. Работа не пыльная‚ старику по силам: сиди дома‚ подслушивай собственные разговоры‚ следи и допрашивай что ни день.

Три старика убегали через площадь.

Три старика на равном интервале.

Набегал бурно-напористо‚ пристраивался рядом‚ заглядывал в глаза‚ кусал в кровь кулаки‚ выкидывал на стороны тощие ноги застенчивый старикан с перекошенной челюстью‚ с надорванным ухом‚ с разбитыми до кости локтями-коленками‚ с безумием в глазах‚ что плескалось от бега.

– Отобрать... – горловым кликом. – Отобрать злых! За одну ночь! В одну прорубь.

Упал – вскочил – нагнал в два скачка:

– Сонных еще! Тепленьких! В пижамах! С постели и в прорубь.

– А кто будет бросать? – в ужасе убегал старик вчерашний. – Кто будет?..

– Добрые... Добрые!

– Добрые не могут в прорубь‚ не могут!..

– Временная мера! Единичный факт! Бросили и забыли. Из истории вычеркнуть. Из архивов изъять. Не было их‚ не было!.. И сразу расцвет мира! Сразууу...

– Нет‚ – сегодняшний старик подпрыгивал на протезе‚ суровый и несговорчивый. – Тогда и добрые. Станут злыднями. Идите и доработайте.

Завизжал‚ заверещал‚ помчался галопом в сторону‚ через площадь‚ через широкий тротуар‚ телом вломился в гигантскую витрину‚ и сколы стекла располосовали его в момент.

Подкатился шустрый фургончик с железным кузовком без окон – каталажка на рессорах‚ сунулся из кабины Тихий А.И.‚ добрый и участливый‚ ласковый и сердобольный‚ обольщал на ходу:

– Старички мои! Старикашечки! Бесполезные козявочки-букашечки! Ну зачем вам уставать? Зачем мучиться? Ноги бить зачем? Садитесь‚ я подвезу. Я отвезу. – И заливался фальшивым тенорком: – Есть одно прелестное местечко...

– Много зеленого‚ – радовался на бегу вчерашний старик‚ – извилисто-синего‚ брызгами голубого? Вы это имеете в виду? Ведь это? Там‚ на востоке?..

– Там‚ ну конечно‚ там. Много зеленого с трехразовым питанием. Извилисто-синего с часовой прогулкой. Брызгами голубого без права переписки. Вы только садитесь! А то судить будем. Привлекать-наказывать. Лишние вам сроки. Лишние нам хлопоты.

– Слушай‚ – говорил бегун. – Ну чего ты к нам прилип‚ А.И.?

– Лёшка‚ – радостно просил Тихий А.И. – Зовите меня Лёшка. Только для вас.

– Ты нас избей‚ Лёшка. Избей‚ затопчи‚ сунь в каталажку.

– Мы этим не занимаемся‚ – обижался. – Это по другому ведомству. Их вызывать надо‚ оформлять заранее. Диспетчер перепутает: не к тому приедут‚ не за то вломят‚ – заказывай еще раз.

– Разве у нас могут? – посочувствовали бульвары. – Не‚ у нас не могут.

– Лёшка‚ – говорил прыгун. – Перерабатываешь‚ Лёшка. Время к ночи‚ а ты всё на службе. Сверхурочные‚ небось‚ не платят?

– Компенсируют‚ – объяснял с готовностью. – Деньгами. Пайками. Путевками. В санаторий Красной армии на Черноморском побережии Кавказа. – И в голос: – Там море в Гаграх‚ и пальмы в Гаграх...

А Пушкин уже поджидал их на сквере.

Пушкин запрятал руки за спину‚ чтобы ненароком не запачкаться о потомков.

Пушкин глядел сверху вниз‚ задумчиво склонив тяжелую голову.

Пушкину было известно всё наперед‚ и потому он не радовался‚ не гневался‚ не злорадствовал‚ а только печалился по поводу.

Сколько их проходило мимо него‚ пробегало‚ проскальзывало‚ проползало на карачках – не на ком остановить взгляд.

Даже когда они перетаскивали его с бульвара на площадь‚ эти хлопотливые муравьишки‚ ночью‚ по-воровски‚ торопливо перекатывая на катках на опоганенное заранее место‚ он и тогда не поднял голову‚ не защитился‚ не поинтересовался даже‚ к чему эта суетня.

А мог бы.

А надо бы.

Рядом с Пушкиным застыл Фишкин‚ старый еврей Фишкин‚ мудрый и убогий‚ маленький и самоуверенный:

– И долго буду тем. Любезен я народу. Очень долго.

Сегодняшний старик упал рядом с ним‚ зацепившись протезом за коварный выступ. С грохотом и плашмя‚ как падают широкие‚ сырые доски.

– Нет‚ весь я не умру‚ – пообещал ему Фишкин. – На это и не рассчитывайте.

А сверху уже заныло‚ нарастая‚ буравя‚ прокалывая перепонки‚ отдаваясь игольчатой болью в дупле разрушенного зуба. Мерцающее и округлое нимбом зависло над терпеливым Пушкиным‚ и оттуда искрило заметно‚ острыми лучиками по сторонам.

– Это я бы украл‚ – с завистью сказал Фишкин. – Такую штуку я бы с удовольствием у вас украл.

Лучик из нимба продлился донизу‚ обтрогал‚ как обклевал‚ лежащего‚ загустел и налился силой‚ мощная волна пошла по нему сверху вниз‚ потом снизу вверх..‚ и старик оторвался чуть от земли‚ завис без поддержки‚ как в хорошем цирковом номере.

– Сволочи‚ – устало сказал бегун. – Ваша взяла‚ ублюдки.

А сапоги уже загрохотали за углом.

Два сапога от одного гения. Всех времен и народов.

Которому поклонялись когда-то. Жертвы приносили. Фимиам курили. Гимны слагали. Оды посвящали. Жизни отдавали.

А потом взорвали.

Рухнул гений на спину‚ переломившись в коленях‚ затылком долбанулся об асфальт‚ и лежал так‚ и глядел‚ пока поднимали его на прицепы‚ везли по городу‚ резали на части и закидывали в плавильную печь‚ а он всё глядел и глядел‚ будто запоминал их‚ врагов своих‚ для будущих казней-мучений‚ пока не расплавился окончательно‚ и два глаза – две дыры – сгинули в огненной лаве.

А сапоги остались на постаменте.

Сапоги стояли рядком‚ нелепыми огрызками от свергнутого гения.

И со стороны казалось‚ что оставили их нарочно‚ для нового памятника‚ чтобы не тратиться еще раз на обувь‚ – так казалось со стороны‚ им‚ привыкшим ко всему‚ отвыкшим от всего‚ согласным на всё. Да и на самом-то деле‚ а почему бы новому гению не употребить сапоги от старого? Малы – разносит со временем. Велики – навернет портянки. Если уж идеи прошлого разнашивают по ноге‚ то сапоги сам Бог велел! Хорошие еще сапоги: крепкие головки‚ несбитые подошвы‚ железные голенища.

Утром приехали за ними‚ а сапог-то и нет.

Спрыгнули сапоги с постамента‚ ушли самовольно с площади‚ затерялись во времени. Только слышно порой‚ как грохочут они за углом: железные сапоги на железной подошве. Затаптывают по одному. Сводят счеты.

Пробовали их поймать, сети рвут. Пробовали из пушек расстрелять, снаряды отскакивают. Пробовали динамитом‚ пробовали атомом: один результат. Только своих побили – не счесть! Новых не поспевали заводить.

Создали комиссию‚ провели расследование: кого затаптывают и за что. Тех‚ кто раскрывается‚ передает сокровенное‚ глубинное‚ личное: так решила комиссия.

Вчера раскрылся, сегодня затоптали.

Вчера выплеснулся, сегодня задавили.

Вчера поделился, сегодня некролог.

Давят и давят – кишки на асфальт. Два сапога от одного гения. И шаг из-за угла: по их душу. Лучик из нимба: иглой в нерв. И горбушка уже упала сверху. Горбушка-поощрение за удачную облаву.

– Суки‚ – уныло сказал бегун. – Топчите уже‚ паскуды. Кровь из глаза‚ мозги из ушей.

– Счас‚ – ответили. – Будет тебе финиш.

Висел плашмя старик беззащитный.

Стояли вокруг старики беспомощные.

И Пушкин – чтобы не мараться о потомков – заложил руки за спину.

Тут – топ-топ-топ – набежали стадом туристы‚ сомкнулись пыхтящей массой‚ перекрыли тугой луч‚ и старик на протезе шмякнулся лягушкой о землю‚ охнул коротко.

– Памятник Пушкину‚ – зачастила женщина. – Александру Сергеевичу. Поставлен при царизме. Переставлен при социализме. На постаменте его стихи. Кто не видел – поглядите. Кто не читал, почитайте. Кто неграмотный, послушайте.

– К нему не зарастет‚ – важно сказал Фишкин. – И друг степей калмык.

– Правильно‚ товарищ. Спасибо в общих чертах. Вопросы есть?

А они уже храбрые: пообвыкли в столичной жизни. Они еще пуганые‚ на перепутье дорог: то ли в магазины бежать‚ то ли культуру повышать.

– Девка‚ это чего это у него над головой? Кругляшок эвон! Как у святого.

– Товарищи‚ наука доказала‚ что святых нет и быть не может. А также ангелов и пророков. Нимб над головой – атмосферное явление. Преломление света. Оптический обман народных масс.

– Дура‚ – сказали из нимба. – Убить‚ чтоб не мучалась. Такую в будущее пускать – только время пачкать.

А она:

– Вопросы есть? Вопросов нет. Пройдемте дальше.

– Куды?! – завопили из кучи и оскалились‚ и ощерились: откуда что взялось. – А фонтан? Положен фонтан! Деньги уплачены.

– Будет вам фонтан‚ – сказала с ненавистью. – Чтоб вы им подавились!

Пыхнули огни подсветки.

С шумом рванула толстая струя из глубин каменной вазы‚ отшвырнула светящийся диск высоко и вбок.

Вой. Писк. Визг. Грохот падающей воды. Цветные‚ скачущие пятна.

Три старика под шумок убегали с площади.

Мимо Пушкина‚ склонившего голову в непотребстве шума и света.

Мимо группы туристов‚ откуда разбегались по магазинам малыми‚ вороватыми кучками.

Мимо остервенелого фонтана‚ изрыгавшего в ярости проклятия массы цветной воды.

И остановиться боязно. И оглянуться страшно. И попрощаться некогда. С площадью. С домами. С задумчивым Пушкиным.

Ай‚ Пушкин‚ друг Пушкин‚ что же с тобой сделали?

Что они делают с нами?

Время сучье – племя собачье.

2

Распахнулся на пути бульвар: емкий‚ щедрый‚ раскидистый. Назначение которому быть лесом‚ заселиться шустрой живностью‚ свить гнезда по веткам‚ растить боровики с подосиновиками‚ наливать соками малину с ежевикой‚ обрастать понизу папоротником и заячьей капусткой. Судьба которому оставаться бесплодным‚ питать иллюзией‚ манить обещанием.

Ах‚ Страстной‚ Страстной! Неиспользованная земля. Задавленные побеги. Обстриженные по ранжиру кусты.

И всё же. И всё же!

Почему-то я выделил тебя‚ Страстной‚ первый среди чужих‚ последний среди своих бульваров. За тобой мрак‚ холод пространств‚ чужая земля раскинулась за тобой‚ скованная льдом безразличия‚ где не оставишь сердце свое‚ не прикипишь намертво‚ неоглядно.

Сердце мое на Никитском. Сердце мое на Тверском. На Гоголевском мое сердце.

– Перекур‚ мужики!

И они опали в траву.

Стоял постамент на прогалине. Запасной‚ вишневого мрамора для живого еще гения.

– Где гений‚ где? – всполошились на скамейках. – Покажите приказ о назначении: три подписи‚ печать! Иначе он не гений‚ нет-нет‚ иначе он иначе!

– Гений! – подхватил шустряк в чесуче и становился у постамента двумя своими половинками. – Где он‚ этот негений‚ который гений? Мы – в некролог. Мы – в почетный караул. Мы – к безутешной вдове...

Вышли на них двое с переплетенными руками‚ переплетенными ногами‚ постанывая через обкусанные губы‚ а пуговицы уже отскакивали на стороны‚ а застежки рвались с мясом‚ одежда разлезалась по швам и по ткани‚ и грудь вырывалась на волю‚ бедро и колено: мычали‚ стонали‚ покусывали зубами‚ карябались ногтями‚ терлись выступом о выступ‚ и черная‚ вздутая кислородная подушка‚ как бесстыжий общий живот‚ готова была лопнуть-разродиться‚ брызнуть содержимым через тугой наконечник.

– Постыдились бы‚ – сказали со скамеек. – На вас дети смотрят. Какой пример для подрастающих пенсионеров!

Пришел с площади старый еврей Фишкин с громадным портфелем‚ топнул ногой сердито:

– Дайте пройти. Пройти уже негде. Это счастливое детство загородило все улицы.

Раздвинул руками‚ втиснулся с трудом в промежуток‚ но они слиплись тут же‚ зажали Фишкина намертво.

– Ах‚ – сказал обморочно‚ телом ощущая тугие подробности. – Это у меня не хуже... То не меньше... Там не слабже... Ой‚ а это у вас чего?

Тут набежал некто‚ старый и дряхлый‚ цапнул зубами наконечник‚ вдохнул кислород молодости: его и разорвало в момент.

– Боже ж ты мой! – застонал Фишкин. – В семьдесят лет счастья нет – не будет.

Но они уже выталкивали его частыми сокращениями из сладкой тесноты‚ телом обретая ненасытное тело‚ порами встречая жадные поры‚ токами буйной крови буйной крови ток‚ и наглая‚ пузатая подушка ткнула напоследок Фишкина острым наконечником в ягодицу.

– Это я бы у вас украл‚ – сказал Фишкин подушке. – Одно только это.

Поставил портфель на землю‚ кряхтя влез на него‚ потом на постамент.

И осветил себя фонариком.

Стоял он маленький‚ коротконогий‚ в серой толстовке до колен‚ в клетчатых штанишках-трубочках‚ и в спутанной его бороде бурлила‚ не утихая‚ древняя цивилизация. Борода потрескивала‚ погуживала‚ постреливала крохотными гейзерами трухи: что там – сражения? извержения вулканов? торжественные заседания в честь?.. Кто это знает? Фишкин‚ мудрый еврей Фишкин‚ который знает всё.

Сидели на скамейке деланные долгожители‚ вздорные и чванливые‚ верткие и глумливые: Алик‚ Шурик‚ Славик да Толик. Сидели по установленному ранжиру‚ вплотную‚ чтобы не пролез ненароком лишний‚ перепихиваясь локтями в вечной борьбе за второе место. За первое они не боролись. Первым сидел Кузьма Бессмертный‚ утвержденный и спущенный сверху на вечное старшинство‚ и крякал то и дело от возложенной на него ответственности. Кузьма Бессмертный пережил сначала основоположников‚ потом очевидцев‚ затем самого себя‚ и потому лелеял надежду‚ что будет жить вечно. С кем-то должна случиться такая петрушка хоть раз за человечество? Почему бы не с ним? Он сидел первым‚ с приличным просветом до второго‚ и под каждый кряк отыскивал в собственной жизни те добродетели и свершения‚ которыми завоевал право на вечность. Беспредельная преданность делу. Беспредельная вера в торжество. Беспредельное одобрение-восхищение. И конечно же‚ беспредельная плата членских взносов.

– Толик‚ – велел Шурик. – Сбегай‚ малец‚ в аптеку. Валерьяночки купи – четвертиночку. Валидольчику – закусить.

– А чего это я? – в обиде завопил Толик.– Всё я да я! Я тоже долгожитель. Я просто молодо выгляжу.

– Сосунок‚ – ласково обозвал Славик. – Дешевое повидло. Ты еще с отца не стёк‚ а я уж видал вот этими глазами‚ как бомбу в царя-батюшку кинули.

– Щенок‚ – хмыкнул Шурик. – Желторотик. Когда бомбу в батюшку кидали‚ я во-он кем был! Казачьим есаулом. Это я тебя‚ сопляк‚ нагайкой тогда полоснул.

– Есаулишка‚ – фыркнул Алик. – Казачишка. Когда ты на кобыле сидел‚ я уж в жандармском управлении работал. На царя-батюшку спину горбил.

– Но все мы‚ – хором‚ в сторону Кремля‚ – тайно сочувствовали революции!

А Кузьма Бессмертный ничего не сказал. Кузьма крякнул надежно и основательно‚ как печать на документ поставил.

– Врете вы всё‚ – сказал Толик‚ корчась от зависти. – Ваши метрики на рынке куплены. В ваших паспортах цифры соскоблены. Знаю я ваши приписки‚ очковтиратели!

Они двинули дружно тощими задами‚ и Толик слетел камнем‚ со скамейки на острый копчик. Охнул‚ крутнул головой: женщина под скамейкой‚ пуганая‚ с мольбой в огромных, на поллица, глазах. Шляпка. Ридикюль в надломанных пальцах. Крашеные в рыжину волосы‚ седые у корней. Нищая опрятность позавчерашних нарядов.

– Не нарушайте‚ – попросила сразу. – Только не нарушайте равновесие.

Жила себе тихо‚ жила неприметно‚ посреди прочих квартирантов: ни она им‚ ни они ей. Пенсию раскладывала экономно‚ по рублю на день‚ в обед ходила в молочную на Пушкинской площади‚ брала сырники с чаем‚ лапшовник с кефиром‚ кашку с киселем – старушечью утеху. Было у нее равновесие‚ отвоеванная к старости устойчивость‚ которой дорожила после рваной‚ неукладистой жизни. Позади остались могилы‚ позади звенели струной душу рвущие воспоминания‚ но день встречала поутру‚ как блюдо с новым угощением. Не лапшовник с кефиром‚ не кашку с киселем: неиспробованные прежде вкусы-ароматы. Перед зеркалом стояла‚ красоту по утрам наводила‚ на бульвар шагала с удовольствием‚ сидела-слушала-вглядывалась‚ чтобы вкусить и этот день‚ отличный от прочих дней жизни‚ впитать и насладиться‚ отбросить к вечеру пустой шкуркой. Много ли их впереди‚ ее дней?.. А потом поломали дом‚ где прожила полвека‚ переселили ее в другую квартиру‚ к иным жильцам‚ и рухнуло разом равновесие‚ ссытпалась осколками отвоеванная устойчивость. Вот так вот: живешь – не знаешь‚ что сметана жизнь на гнилую нитку‚ набрана из лоскутков прелой материи. Только тронь: поползет сразу‚ по шву и по ткани.

А на скамейке опять ссора и свара‚ доносы с подсидками‚ вечная борьба за второе место.

– Как сейчас помню‚ – важно сообщил Славик. – Ударили мы в рельсу‚ побежали на площадь Кремль брать. А навстречу царь-государь Василий Иванович Шуйский‚ собственной персоной: бей – не хочу.

– Врешь ты всё‚ – поправил Шурик со знанием дела. – При Шуйском рельсов еще не было. Вот я помню: ударили мы в колокол‚ побежали на горку Софийский собор брать. А навстречу светлый князь Рюрик с матушкой-княгиней: режь – не желаю.

– Какой еще собор? – возмутился Алик. – При Рюрике собора не было. Вот я зато помню‚ не в пример другим: ударили мы в набат‚ побежали брать, а нечего. Мы туда‚ мы сюда: ни Кремля тебе‚ ни собора – одни кругом хазары с печенегами‚ голь перекатная‚ дремучий кругом сыр-бор. И из этого сыр-бора идет вдохновенный кудесник‚ покорный Перуну уважаемый наш долгожитель‚ товарищ Кузьма Бессмертный‚ на которого нам равняться‚ брать пример с кого.

И Кузьма крякнул громко и решительно‚ подтвердив сказанное.

И Алик чуть подвинулся к нему: на малые сантиметры.

И эти – на скамейке – задавились от злости-зависти.

– Врете вы все‚ – с ненавистью сказал Шурик и зубом клацнул‚ как промахнулся. – По блату устроились. По знакомству пролезли. Имею неопровержимые доказательства обмана и надувательства!

Они поднаперли с двух сторон‚ Алик со Славиком‚ и Шурик взлетел над скамейкой‚ арбузным семечком из-под пальцев‚ пузом распластался на дорожке. Глядит: женщина под скамейкой‚ мятая‚ трепаная‚ за гранью тихой истерики. Скребет ногтями утрамбованный грунт‚ копает малую ямку‚ закладывает патрончик из-под помады‚ заваливает‚ заглаживает… но чей-то теплый‚ на меху‚ ботинок уже придавил пальцы, ломкие‚ суставчатые‚ и они судорожно отдернулись назад.

– Ты чего? – поинтересовался Шурик. – Диверсию готовишь? Пистон под Кузьму ставишь? Зря стараешься: он у нас бессмертный.

А она шепотом‚ просительно‚ душу выворачивая чулком:

– Люди‚ мы сползаем! Мы сползаем на край‚ люди добрые!.. За спиной пустота‚ под ногой бездна...

– Отвечай‚ – приказал. – Я тебе в праотцы гожусь. Чего в ямку клала?

– Наказ. В двадцать первый век. Чтобы рвы пока рыли. Заборы городили. Цементом скрепляли. В их время сползем, ногой упремся.

– Зачем прятала? – удивился Шурик. – Мне лучше дай. Я до них доживу‚ я и передам.

Голову склонила‚ палец до крови закусила‚ вглядывалась с сомнением:

– А не забудете? Не потеряете? Не помрете по пути?..

– Дура‚ – сказал гордо. – Я долгожитель. У меня стаж с затертого года. Мне плюшки бесплатно дают. С чаем. С сахаром. Иногда с лимончиком. Стали бы на всякого тратиться!

– С лимончиком? – поверила. – Тогда так. Скажете им: мы не улавливаем сползания. Мы его не улавливаем‚ когда все ползут рядом‚ бок о бок. И жизнь коротка‚ чтобы заметить‚ и мы ненаблюдательны.

И крикнула горлом через просвет в ногах‚ головой заколотила по сиденью:

– Пусть уже готовятся! Пусть! Пусть!..

– Вы сползете‚ – беспечно сказал Шурик‚ – туда вам и дорога. Мы зато останемся. Нам персональные подпорки поставят. На нас вся статистика держится‚ неуклонно растущая продолжительность жизни. Вы ползите, мы вас подтолкнем.

Сначала она ничего не ощутила. Другой дом‚ иные жильцы‚ – ей что за дело? Попыталась и тут отгородиться‚ подладиться‚ выстроить заново независимое одиночество: ни она им‚ ни они ей. Но не складывалась заново порушенная при переезде устойчивость‚ как не складывался вновь разобранный для перевозки шкаф: шип не лез в паз‚ ось в петлю‚ штифт во втулку. Так и осталось стоять в углу щелястое‚ перекошенное трехстворчатое чудовище‚ надежное ее хранилище из прежней жизни‚ напоминанием о жизни теперешней: не трогай на старости‚ не двигай с насиженного места. А там – исподволь‚ неприметно – зыбко стало под ее ногой. Ступала по коридорному паркету‚ как по упругому болотистому дерну‚ что удерживает по сиюминутной прихоти‚ и голова кружилась на ходу‚ затылок ныл перед неизбежной трясиной‚ или это играли на старости ее изношенные сосуды? Все полы со временем стали для нее покатыми‚ все без исключения аллеи-тротуары-мостовые. Из дома выходила‚ как с горы спускалась. Домой возвращалась – в овраг скатывалась. Она поворачивала порой в другую сторону‚ резко и обманчиво‚ чтобы перехитрить покатые пространства‚ но они тоже перекидывались заново‚ полы-тротуары-аллеи‚ ловкие и беспощадные‚ будто стояла она на пике‚ всегда на пике‚ и прохожие разглядывали с веселым изумлением бесноватую старуху‚ что осторожно ставила ногу под очередной шаг или крутилась на месте‚ с ужасом озирая окрестности. Она сползала неумолимо по склону своего безумия‚ руками цепляясь за чахлые кустики‚ пятками упираясь в сыпучий грунт‚ и всё в ней скользило‚ ссыпатлось‚ разгоняло бег к краю бездны. И кровь бурливым ручейком вниз по сосудам. И мысли верткими бурунчиками вниз по извилинам. И судороги взбесившихся нервов‚ спазмы непослушных мышц‚ учащенный до предела пульс – вниз‚ вниз‚ вниз – до вопля души‚ вопля плоти‚ разогнавшегося к обрыву сознания‚ когда билась она головой о стены‚ выла и царапалась… и приезжала машина‚ везла ее по городу‚ в палату‚ на койку‚ где тишина‚ беленые стены‚ заготовленные впрок шприцы. За месяц-полтора глушили ее уколами‚ доводили до уровня нормального человека‚ что живет беспечно на краю бездны‚ и отпускали домой‚ в чужую квартиру‚ к посторонним людям‚ где поджидало ее щелястое трехстворчатое чудовище напоминанием о перекошенной жизни. И снова она приоткрывала дверь по утрам и проверяла с опаской‚ есть ли пол в коридоре: пол‚ а не провал до подвала. Есть ли асфальт на тротуаре: асфальт‚ а не бездна под ногой. Даже кастрюлю боялась открыть – колодец. Даже сахарницу – дыра глубинная. И руку совала в ридикюль с опаской‚ с замиранием сердца‚ как в пасть‚ что намертво прихватит зубами и утащит внутрь‚ равнодушно перемалывая кости.

Толклась у скамейки бабка умильная с деревянными кадушками на привязи‚ делала складно поденную свою работу: тому долгожителю штаны застегнуть‚ этому нос вытереть. Тут же крутились близнятки-прохиндеи‚ близнятки-шнырики‚ озоровали по-тихому со старцами: тот Колька – штаны драные‚ этот Петька – рубаха в лоскутах. А может‚ и наоборот.

– Цыц‚ – кричала на них. – В детдом сдам‚ анчутки!

– Сдай‚ сдай‚ – бурчал Колька, фингал под глазом. – Я его сожгу‚ твой детдом.

– Сдай‚ сдай‚ – пыхтел Петька, юшка из носа. – Мы тя первее сдадим.

Цоп – Шурика за бороду‚ хлоп – Алика по лысине!

– Мать у них‚ – извинялась‚ – в море болтается. Крабов ловит. Крабов пластает. А крабы эти оченно женскую силу пробуждают: не к ночи будь сказано. Крабы эти – подальше от греха – за границу идут‚ чтоб ихние бабы над ихними мужиками лютовали. А нашим одна камбала‚ престипома‚ вяленый хек.

И опять вкруг скамейки пошла‚ кадушки поволокла под поросячий визг. А близнятки – рожи пройдошные – уже к Кузьме пристроились‚ прыгали на одной ножке под каждый его кряк. Знала бабка Кузьму‚ как облупленного‚ из одной вышли деревни. Это он на ее памяти без порток по огородам бегал‚ пипкой без нужды тряс‚ охальник. Звали его тогда Кузька Бесстыдный. Теперь‚ конечно‚ другие времена. Теперь у него стаж жизни с одна тысяча позабытого года. Теперь она ему: ваше благородие господин-товарищ Бессмертный. Все вокруг в люди вышли. Каждому плюшка положена на старости. Одна она вертится без роздыха. Дочка у ней на путине: деньгу делает‚ сделать не может. Всё на аборты тратит.

Петька долбанул Кольку‚ Колька колупнул Петьку‚ и покатились в пыли‚ мутузя кулаками в причинное место.

– Вот я вас‚ – цыкнула. – Давно в кадушках не кисли?..

А на скамейке по-новой ссора и свара. На скамейке подкопы с подковырками‚ борьба за лучшее место.

– Если поднатужиться‚ – сказал Алик. – Поднапрячь извилину. Помню еще ледниковый период. Мамонты ходят по улицам. Ящеры ползают. Чудища летают. И никого. Ни одного человечка.

– Так-так-так‚ – обрадовался Славик‚ и глаз загорелся фонариком. – Чур‚ ваша ошибочка! Я‚ например‚ тоже помню ледниковый период‚ и мамонтов с ящерами‚ и чудища над головой‚ но я также отчетливо помню‚ как бродил вместе с ящерами наш дорогой товарищ первожитель Кузьма Бессмертный‚ утвержденный и спущенный сверху.

– Я тоже... – завопил Алик. – Помню товарища Кузьму!

– Нет. Вы уже сказали.

И – локтем его! В бок. Под ребро. Под самое дыхало. Взлетел Алик над скамейкой от непереносимой боли‚ перекувырнулся через спину‚ головой воткнулся в песочницу. И встал намертво.

Под грохот барабана и вой мятой трубы пришли строем юные долгожители в пионерских галстуках‚ вздернули скамейку слабыми ручонками‚ дружно потащили на торжественную линейку. Отставшие шустро помчались следом‚ пихаясь локтями‚ попрыгали на ходу‚ расположились по новому ранжиру: Славик‚ Толик‚ Алик да Шурик‚ важно поплыли в президиум‚ кандидатами на бессмертие.

– Эй‚ – позвала бабка. – Может‚ надо чего? Полы смыть в президиме‚ воды подать‚ скатерку простирнуть. Вот она я – на все руки. Вот они‚ близнятки, подъедалы мои.

И пошлепала следом.

Унесли скамейку, осталась без прикрытия женщина. Под случайными ветрами и колючими взглядами.

– Опять‚ – зажалилась. – Опять переселили. Я сползаю‚ людиии...

А умрет она не в свой срок‚ в доме для престарелых с психическими отклонениями: два корпуса на окраине города‚ голый дворик на припеке‚ чахлые кустики‚ тяжелые скамейки. Бродят по дворику расслабленные‚ бродят немощные‚ трясущиеся – всякие. Часами стоят у ворот‚ выпрашивают папироску у редкого прохожего. Часами выглядывают родственников. Жирная нянька с отекшими ногами принимает передачи‚ через неделю выкидывет пустые пакеты: "Всё‚ – говорит‚ – подъела. Волоки еще". Она споткнется на голом дворике посреди корпусов‚ о камень зашибет коленку. Две хилые старушонки‚ суматошно повизгивая‚ поволокут ее суетливыми мурашами на койку. Она пролежит недели с пустяковым ушибом‚ и никто ее не повернет‚ никто не подмоет‚ не поинтересуется: персонала у них нехватка. И оттого пролежни‚ отек легких‚ смерть. "Я в отпуске была‚ – скажет сердобольная сестричка. – А то б она пожила еще". – "Чего на них тратиться? – скажет другая. – Всё одно помирать". Ее похоронят за счет государства‚ по самому дешевому разряду‚ когда за телом не являются родственники. Гроб. Кремация. Сотрудник для наблюдения. Холм с табличками на кладбище‚ возле крематория: "Невостребованные 1976 год"‚ "Невостребованные 1977 год"‚ "Невостребованные – 1980"...

3

– Ладно‚ – сказал Фишкин с постамента. – Уговорили. Так уж тому и быть. Я расскажу вам эту историю. Расскажу‚ чтобы все знали. Потому что – как говорил покойный старик Какес – и сказать страшно‚ и молчать нельзя.

И они приготовились слушать.

Устроились поудобнее у постамента.

Не перебивали и не переспрашивали.

И вот что они узнали.

Ай‚ это была хохма! Ой‚ это был цимес! Изюм. Курага. Компот без косточек. Надо вам сказать‚ что Фишкин всегда жил нормально. Фишкин не задумывался над тем‚ как он живет‚ и потому было ему хорошо. Даже отлично. Когда тебе ничего не надо‚ у тебя есть всё. Но когда у тебя есть всё‚ тебе нужно еще очень много. Дважды всё.

Узнал как-то Фишкин от одного сумасшедшего‚ который успешно притворялся нормальным‚ что в Москве‚ в самом ее центре‚ поставили памятник знаменитому еврею. Ай‚ подумал‚ добром это не кончится. Ой‚ подумал‚ надо взглянуть‚ пока не поломали. Памятник еврею на площади имени еврея‚ – кто сможет такое вытерпеть? Никто не сможет.

После работы поехал взглянуть.

Стоит камень‚ на камне голова‚ на голове борода. И всё. Так-так-так‚ думает Фишкин‚ где-то я его уже встречал‚ как-то мы с ним пересекались.

Подошел поближе‚ глядит, вспоминает.

Тут тетка шагает. Пузо на последнем месяце. Ткнулась глазами в голову‚ ткнулась в Фишкина‚ да ка-ак заорет:

– Он! Чур меня! Он! С камня спрыгнул...

Хлоп! – и обморок.

Шлёп! – и выкидыш.

И все ее штучки-дрючки из ридикюля раскатились по асфальту.

Народ бежит‚ милиция свистит‚ а Фишкин по земле ползает‚ штучки собирает. Наткнулся на зеркальце‚ взглянул мимолетом и охнул... Он! Он в зеркальце! То есть Фишкин! То есть великий теоретик! То есть работник сумасшедшего дома номер восемь! То есть гениальный прозорливец! Фишкин бродит по Европе. Призрак Фишкина...

Стоит возле памятника‚ глазами в глаза‚ костенеет от предчувствий‚ леденеет от возможностей. А его окружили‚ в затылок дышат‚ и тетка с асфальта верещит:

– Он! Он! Чур меня! Борода с камня спрыгнула...

Стоит голова на постаменте. Рядом такая же голова‚ но на малом тельце. Или – как говорил покойный старик Какес – к чему голова‚ когда тела нет?

Тут кто-то выражается с обидой:

– Учили нас: гигант‚ гигант! А он так себе‚ карлик на палочке.

Другой выражается:

– Мало нам одного. Еще борода на нашу голову.

А третий молчит‚ пыхтит старательно‚ сувениры из карманов отбирает.

– Что вы делаете? – пихается Фишкин. – Я закричу‚ я...

А он на ухо:

– Молчи‚ Карла. Я пролетарий. Мне терять нечего. Сам‚ небось‚ учил.

Вот и милиция сквозь толпу лезет: ногой махнет – улица‚ рукой – переулочек.

А они стеной:

– Ты нам Карлу не трожь. Не трожь! Всё себе забирают‚ ниче народу.

– Да на хрена он вам сдался‚ народ?

– А потрепаться! А скинуться! А сгодится при случае. Одна Карла вам‚ другая нам. Карла‚ держись! Не поддавайся‚ Карла!

– Граждане население‚ – кричит милиция. – Мы его в музей берем! Под колпак! Приходите туда. Там и поговорите‚ там и скинетесь.

И под руки. В машину. В отделение. Так под локотки и внесли к начальнику.

А тот рыком:

– Упились‚ мерзавцы? Это кто же вам разрешил памятник с площади брать? Вчера Минина приволокли‚ сегодня этого.

Первый сержант и говорит с перепуга:

– Они не памятник. Они родственник.

Начальник походил вокруг и спрашивает:

– Правда?

Вот Фишкин думает: все евреи родственники‚ стоит только покопаться.

– Правда‚ – говорит.

– Чем докажете?

– Внешностью.

И бороду распушил.

Начальник охнул и к телефону:

– Докладываю! Задержан родственник памятнику у памятника родственнику. Не‚ не тому... Не‚ без лошади... С бородой и в усах. Слушаюсь!

И к Фишкину‚ с превеликим почтением:

– Сейчас за вами спецмашину пришлют.

А Фишкин стоит себе‚ важностью наливается: конечно‚ пришлют‚ конечно‚ спецмашину‚ или – как говорил покойный старик Какес – уж если вешаться‚ так на высоком дереве.

– У нас к вам просьба‚ – говорит начальник. – У нас ефрейтор Катькин опасного рецидивиста обезвредил. Теперь его полагается сфотографировать на фоне развернутого знамени. Но мы бы хотели – на вашем.

– Предлагаю‚ – говорит Фишкин‚ – на фоне рецидивиста.

– У него теперь нет фона‚ – отвечает начальник. – И долго еще не будет после Катькина. Так что‚ если не возражаете...

– О чем разговор! Всю жизнь мечтал быть фоном.

Приводят Катькина. Здоровенный мужик под потолок‚ кулаки – кувалды‚ и овчарка при нем выше Фишкина.

– Э‚ нет! – говорит Фишкин. – Насчет двоих мы не договаривались. Кто рецидивиста поймал? Непосредственно кто?

– Собака. Непосредственно она.

– Вот ее и фотографируйте.

– Гражданин памятник‚ – просит Катькин и краснеет‚ как девица. – Товарищ борода. Умоляю! Старуха-мать в деревне... На смертном одре... Последняя радость...

– Тогда без собаки‚ – упрямится Фишкин. – Или – или. Я не могу быть фоном для всех сразу. Где моя спецмашина?

– Пусть тогда собака‚ – грустно говорит Катькин.

– Пусть тогда Катькин‚ – грустно говорит собака.

И заплакали оба.

И начальник заплакал. И сержанты. Участковые‚ следователи‚ вольнонаемный состав. Даже Фишкин слезу пустил в бороду.

– Ладно. Уговорили. На добрых всегда ездят. Фотографируйтесь на моем фоне‚ пока живой.

А они плачут. Все вместе. Пуще еще прежнего.

– Да как же нам фотографироваться-то‚ как?! У нас и аппарата нету. И пленки. И света недостаточно. Да и не умеет никто! Бедная старуха-мать... Бедный Катькин... Бедная ты наша сука...

Вышел из стены серый человек со смытым лицом и говорит:

– Машина подана. Вас ждут.

– Подождут‚ – отвечает Фишкин. – Вы лучше сфотографируйте ефрейтора Катькина на фоне моей бороды. И поживее!

– Всегда-пожалуйста. Мы до этого Катькина давно добираемся. Ваша карта бита‚ резидент Катькинзон. Взять его!

– Слушаюсь! – сказала сука.

И они поехали на спецмашине.

И приехали в Большой Дом.

Провели Фишкина по Большому Коридору‚ подняли на Большом Лифте‚ ввели в Самый Большой Зал‚ без конца-края‚ как хороший вокзал. За Большим Столом‚ на Больших Стульях‚ каждый под собственным портретом – Наши Общие Любимцы: сидят важно‚ глядят скучно.

Фишкин вошел‚ осмотрелся‚ сел под портретом родственника. А почему бы и нет? Они так‚ и он так. Или – как говорил покойный старик Какес – придерживайся обычаев страны‚ в которой живешь. А эти‚ за столом‚ зашевелились‚ зашушукались‚ смотрят-сравнивают‚ чувствуется – завидуют.

Самый Главный Любимец и говорит:

– Расскажите нам биографию.

– Ну‚ что вам сказать? – отвечает Фишкин. – Всё очень просто. У нашего знаменитого дядюшки Мордехая был двоюродный брат...

– Минуточку‚ – перебивает Самый Главный. – У Карла‚ а не у Мордехая.

– Это для вас он Карл‚ а для меня Мордехай.

Заволновались‚ загалдели‚ на стульях заерзали:

– Как это – как это? Пятно на основоположнике!..

Вышел из стены серый человек и говорит:

– Есть такой факт. По донесениям агентов. Как просочился наружу, непонятно.

– Почему не доложили? – кричит Главный. – Как допустили?! Мы бы тогда с германцами... Я бы теперь с китайцами...

Набежали врачи со шприцами‚ каждый уколол своего в податливый зад‚ и они сразу расслабились‚ Общие Любимцы‚ они растрогались‚ и появилось неодолимое желание петь‚ смеяться как дети‚ принимать важные коллективные решения.

– Значит так‚ – говорит Фишкин‚ – и прошу не перебивать. У нашего знаменитого дядюшки Мордехая был двоюродный брат‚ торговец мануфактурой Сёма Златкес. Сёмина дочка Сарра вышла замуж за банкира из Гамбурга Пиню Вайсберга. Младшая дочь Пини‚ Двойра‚ убежала из дома с приказчиком обувного магазина Изей Фишкиным. Они побежали из Гамбурга в Одессу‚ и бежали очень долго‚ потому что в пути им было чем заниматься. При въезде в Одессу родился я‚ Шлёма Фишкин.

– Так‚ – спрашивает Главный‚ – кто хочет дополнить?

Вышел из стены серый человек и говорит:

– Всё правильно. Совпадает с донесениями агентов. Только дочь Сёмы Златкеса звали не Сарра‚ а Ривка.

– Хрен редьки не слаще‚ – пошутил Главный‚ и все дружно захохотали минут на сорок‚ потому что каждый опасался остановиться первым.

Набежали врачи со шприцами‚ кольнули подопечных в зад‚ и они сразу умолкли‚ пустили по-простому слезу‚ изъявили желание пожить тихо‚ скромно‚ неприметно‚ за непробиваемым забором с охраной.

Принесли чай с печеньем‚ и разговор пошел дружеский.

– Где вы работаете‚ Карл Фишкин? И кем?

– Работаю в сумасшедшем доме. Вожусь с дебилами.

– Фи‚ – говорит Главный. – Мы вас устроим получше. Мы вас возьмем лифтером в Самый Большой Дом. Нам будет приятно видеть вас по утрам‚ Карл Фишкин.

– Согласен‚ – отвечает. – Только не зовите меня Карлом. Пусть я буду для вас Шлёма Маркс. Вы приходите по утрам и говорите: "Здравствуйте‚ Шлёма". А я отвечаю: "Доброе утро‚ Владимиры Ильичи".

Развеселились‚ зафыркали‚ застеснялись: им лестно.

– Оформить‚ – командует Главный. – Со вчерашнего дня.

Вышел из стены серый человек и говорит:

– Никак ему невозможно в Самый Большой Дом. У него родственники за границей.

– Кто?

– Да Карл Маркс.

И все съели по печеньицу.

– Кстати‚ – спрашивает Фишкин‚ – а как насчет наследства? Книги дядюшкины издаете?

– Издаем.

– Гоните деньгу.

– Это‚ – говорят‚ – мысль. Это‚ – говорят‚ – хороший доход в нашу казну. Брать с ихнего Запада за издание дядюшки Маркса. И за Энгельса‚ кстати‚ тоже.

– При чем тут Энгельс? – удивляется Фишкин. – Он мне вовсе не родственник.

– А при чем тут вы? – пошутил Главный‚ и все дружно захохотали минут на тридцать‚ потому что каждый боялся остановиться первым.

Опять набежали врачи со шприцами‚ и они растеклись‚ расползлись‚ размечтались‚ появилось неуемное желание избирать и быть избранным‚ награждать и принимать награды‚ говорить речи и бурно‚ продолжительно аплодировать.

– Кстати‚ – говорит Фишкин‚ – я хотел бы съездить в Лондон‚ положить цветы на могилу дядюшки Мордехая.

– Уже положили‚ – отвечают. – От вашего имени.

– Я бы поплакал.

– За вас поплакали. Третий секретарь посольства с шофером.

– Я бы прибрал на могилке.

– Приберите тут. Мы перешлем.

Обиделся Фишкин‚ даже ногой взбрыкнул:

– Между прочим‚ спасибо могли бы сказать дядюшке Мордехаю. За такую удачную фамилию. А если бы он был Рабинович‚ как бы вы назвали свое учение? Рабиновичизм? А если Шапиро? Шапиризм?.. Или‚ не дай Бог‚ Какес! Под знаменем Какизма? Кто бы пошел за вами под таким знаменем?

Главный насупился‚ набычился‚ брови распушил:

– Гражданин Шлёма Маркс‚ а если мы вас за такие слова?..

– Маркса?.. Ну-ну. А что скажут на это братские партии?

Вышел из стены серый человек с двумя автоматчиками и говорит:

– Будем брать. Всех без разбора. Братских и небратских.

Набежали врачи со шприцами‚ укололи Фишкина в зад‚ и он тут же размягчился‚ рассопливился‚ появилось горячее желание согласиться со всеми‚ и чтобы все согласились с ним.

– Идите‚ – разрешил Главный. – Дышите на общее благо. А мы проверим.

Повели Фишкина к машине‚ отвезли к лучшему в городе парикмахеру‚ усадили в кресло.

– Как будем стричь? Под польку? Под полубокс?

– Под графа Льва Николаевича Толстого‚ – приказал серый человек. – Чтобы намека не было.

И лязгнул зловеще ножницами.

Так закончилась эта историческая встреча. Так Фишкин попал под надзор отрганов. Или‚ как говорил покойный старик Какес: плюнешь вверх – в лицо себе попадешь.

Жить бы ему тихо‚ жить неприметно‚ обходя стороной каменного родственника‚ но потерял Фишкин покой‚ потерял сон-аппетит‚ а приобрел взамен черную зависть. Прокрадывался изредка в ночные часы‚ стоял рядом‚ распушив исковерканную бороду‚ словно принимал почести от благодарных потомков‚ но не оглядывались на него случайные прохожие‚ не падали в обморок беременные тетки‚ не набегала топтоногая милиция. Когда тебе ничего не надо‚ у тебя есть всё. Но когда у тебя есть всё‚ тебе нужно еще очень много. Дважды всё.

Как-то не утерпел‚ встал перед зеркалом‚ поставил рядом портрет Мордехая‚ взял ножницы... Тут вышел из зеркала серый человек со смытым лицом‚ сказал сурово:

– Ой‚ Фишкин! С огнем‚ Фишкин‚ играешь.

И ушел сквозь стену.

Одно осталось в утешение: позабытый постамент на Страстном. Куда тоже лезут самозванцы‚ которых надо спихивать. Вчера‚ например‚ лез Ефремыч. За ним – вылитый Виссарионыч. Фишкин наступил им на пальцы‚ когда они карабкались на постамент‚ и с воем они уползли в кусты.

– Виссарионыч‚ – позвал Фишкин с постамента‚ – ты где?

– Я тут‚ дарагой‚ – из кустов откликнулся Виссарионыч.

– Выходи давай.

– Нэт! Вы всэ хатели меня убить‚ всэ...

Скисла немощная батарейка.

Застучало во мраке: железом по камню.

Сидел на корточках крохотный еврей Фишкин‚ принудительная пародия на графа Толстого‚ выбивал букву на мраморе. И размечено было четко‚ процарапано тонко‚ предварительной наметкой: "ФИШКИНУ – ОСВОБОДИТЕЛЮ".

– Где старик? – оскалился спортсмен. – Где? Сбежал‚ твою растак!

И прыгнул с места во мрак...

4

... а по переулку...

... по переулку вбок от бульвара...

... по переулку – коленом от бульвара‚ от вывихнутых теней на скамейках и страхов грядущих лет убегал в обжитое прошлое‚ где чехлы на стульях‚ салфеточки на комодах‚ свечи на фортепьяно‚ упитанный старичок в майке-сеточке‚ в черных трусах до колен‚ пухлоплечий и узкогрудый‚ в щедром пушке седоватых волос.

Убегал старичок вприпрыжку‚ расшалившимся ребенком-баловником‚ а под ногами уже не асфальт‚ но брусчатка‚ и фонари потусклее да пореже‚ и шелковых абажуров розовая идиллия за тюлем окон‚ поленницы дров‚ запашок самоварного угля‚ топот торопливых копыт за углом‚ – или это стук крови в висках?..

Убегал вчерашний старик в переулок прошлого‚ прятался от погони в собственном настоящем‚ затихал за углом натужно веселый город‚ отваливалось слоями наносное‚ завтрашнее‚ и вставал в конце переулка‚ углом со двора‚ до кирпичика знакомый дом‚ где привязывают пространства‚ подъезд на две створки‚ куда нет ему входа‚ клумба с блеклыми флоксами..‚ но мрачные окна осветились жутковато изнутри‚ и полыхнуло пламя‚ будто плеснули керосином‚ лопнуло со звоном первое стекло‚ скорчилось‚ обугливаясь‚ замордованное пространство‚ его зачарованный край… и темная фигура отпахнула наверху створки окна‚ вылезла неуклюже на подоконник‚ оглянулась напоследок и с жалобным писком – большой ночной птицей – шагнула из огня на асфальт.

Он долго летел к земле: времени достало на всё.

Разглядеть себя‚ жалкого‚ бегущего: сверху вниз.

Распознать себя‚ гордого‚ парящего: снизу вверх.

И оскорбиться. И возгордиться. И соединить невозможное.

Он упал на мягкую‚ многожды перекопанную клумбу‚ как в самого себя‚ и остался лежать на спине‚ тихий и задумчивый. Цветы пахли тонко и дразняще. Зудел потревоженный шмель. И травинка услужливо склонилась к лицу‚ чтобы он мог ее – при желании – пожевать в раздумии.

– Это рай? – спросил себя‚ не открывая глаз. – Странно‚ но это рай.

Грохнуло. Охнуло. Просыпалось звонко. Затрещало и зафыркало непотребно. Загудело перекаленной печной трубой. Опахнуло неистовым жаром.

– Это ад‚ – ответил. – Всё правильно: это ад.

Что-то большое и грузное рухнуло рядом‚ задышало бурно‚ остропахнуще‚ в самое лицо‚ и посапывало‚ почмокивало‚ обнюхивало возбужденно. Оставалось только открыть глаза и примириться с неизбежным‚ которое всегда заманчиво.

Он открыл глаза и увидел огонь.

Много огня‚ близкого и разнообразного.

Жесткими кинжальными струями. Пляшущими озорниками-паяцами. Неистовыми спиралями с жадными змеиными язычками. Рыжими‚ багровыми‚ лихорадочно трепетными с черной окантовкой по краям.

– Это ад. Да‚ это ад. Боже ж ты мой‚ наконец-то конец!

Сбоку‚ освещенное пламенем‚ сунулось к нему угольное‚ поттом лоснящееся лицо. Дикая шапка курчавых волос‚ мерцающие огнем гигантские белки глаз‚ вывернутые мясистые губы‚ сплюснутый нос с крыльями ноздрей‚ черные кисти рук.

– Гараб-тараб! – сказал чернорукий горлом‚ вскриком‚ клекотом. – Сарабана!

– Да‚ – согласился смиренно‚ – сарабана. Именно это. Сарабана‚ и ничто иное. Я заслужил.

Чернорукий повращал огромными зрачками‚ озираясь вокруг‚ и он понял‚ что дьявол ищет помощников‚ чтобы утащить его в этот самый гараб-тараб‚ с гиканьем‚ улюлюканьем бросить в разверстую сарабану‚ на вечные адские муки. Сарабана – именно так. Сарабана – наказанием за прошлую жизнь.

– Киюк! – призывно кликнул чернорукий. – Гараб-тараб!

– Сюда‚ – позвал он за компанию. – Кто-нибудь!

Трещало пламя‚ оглушительно лопались пузыри на сковородах‚ выли души сиренами пожарных машин‚ и удушливый дым стлался уже по земле.

– Я понимаю‚ – сказал‚ – все заняты. Ничего‚ я подожду. Впереди вечные муки: минутой раньше‚ минутой позже‚ какая разница?

Пробежал мимо огромный‚ серокожий и медноголовый‚ весь в несминаемых складках‚ с плоским‚ бесконечным хвостом‚ и хвост вдруг надулся‚ напрягся непомерно в частой‚ лихорадочной дрожи.

Чернорукий снова закликал‚ тревожно и гортанно‚ в темноту‚ в отблески‚ в дым‚ вой и грохот:

– Киюк! Киюк!

– Странно‚ – сказал он. – Глядя на вас‚ можно подумать‚ что я первый. Вы же привыкли к грешникам‚ не могли не привыкнуть.

Ему нравилось лежать. Нравилось говорить. Было удобно‚ покойно‚ раздумчиво. Ушел внутренний зуд‚ заглох мотор спешки. Неприятности остались там‚ позади‚ откуда он шагнул в освобождение. Веером через огонь рассыпалась вода‚ слезой легла на лицо. Слизнул – было вкусно.

– Киюк-киюк! – кричал чернорукий. – Гаштала-гаштала!

– Пожалуйста‚ – попросил он по всегдашней своей деликатности‚ – хотите‚ я сам пойду? В печь‚ в котел‚ в расплавленный свинец: я пойду‚ мне не трудно.

Он приподнял было голову‚ затем плечи‚ но чернорукий навалился грудью‚ прижал к земле‚ лопотал быстро и отчаянно‚ предупреждая и умоляя‚ поблескивая розовыми белками глаз‚ в которых яростью плясал огонь.

– Ну‚ хорошо‚ – смирился с охотой. – Я понимаю‚ у вас свои правила. А пока мы могли бы поговорить. Ведь мы можем поговорить‚ не правда ли? Это не запрещено? Неизвестно‚ представится ли еще случай.

Чернорукий кликнул в последний раз‚ сел рядом‚ вонзил подбородок в колени.

– Давно бы так‚ – радостно сказал он. – Теперь вы похожи на дьявола в оперном исполнении. Теперь мне привычно.

– Парамак‚ – сказал тот устало и чуть брезгливо. – Зутак‚ твою мать.

– Конечно‚ – подхватил с готовностью. – Вы замучились с нами‚ я вижу‚ вы замучились! Демография проклятая: не засидишься. Я думаю‚ в аду работа потруднее. Наказывать всегда утомительнее‚ чем поощрять. Вы со мной согласны?

Тот возбудился сверх меры‚ закинул голову кверху‚ прокричал длинно и горячо на одном дыхании‚ вздел к небесам руки в горестном изумлении. Интересно‚ подумал он‚ а дьяволы к кому взывают в минуты отчаяния? Неужто и они к Господу Богу? И это его утешило.

– Не переживайте‚ – сказал. – Нам не привыкать к потерям. Вся наша жизнь – кладбище неиспользованных возможностей. Помню хорошо‚ как умер во мне изобретатель детских игрушек‚ веселый малый‚ шутник и проказник: он умер первым. Как я тогда горевал! Потом умер машинист паровоза: пронзительный взгляд‚ замасленная спецовка‚ глаза‚ воспаленные от ветра. Его я оплакивал месяц. Потом краснодеревщик: руки в скорлупках лака. Сельский учитель: очки на тесемочке. Дегустатор вин: жуир и красавец. Собиратель старинных рукописей: мудрый и дотошный. Кто остался теперь? Страшно взглянуть. Просыпаюсь однажды‚ а на луну не хочется.

Ему нравилось говорить после долгого молчания. Ему уютно было лежать по соседству с черноруким. Может‚ это и станет его наказанием? Вечные беседы с дьяволом в ожидании неминуемого ада.

Чернорукий улыбнулся поощрительно..‚ но стеклянно грохнуло по соседству‚ кошачьим хором взвыли души‚ опахнуло жаром из печей‚ и он взлетел на ноги‚ легко и проворно‚ завертел головой‚ озираясь‚ закричал в багровую ночь:

– Киюк! Киюк!.

Опять пробежал мимо серокожий и медноголовый‚ с крючьями вместо рук‚ и пропал в дыму. Огонь взлетал полотнищем кверху‚ щелкал на ветру тугими простынями пламени‚ завивался в жгуты‚ опадал стремительно книзу‚ касался лица нежно и трепетно посекшимся‚ гарью пахнущим шелком легендарного знамени.

– У нас есть время‚ – сказал несмело. – И вы можете меня прервать‚ когда надоест. Мне надо посоветоваться. Тут‚ в аду‚ самое место. Отсюда не пойдут слухи.

Чернорукий сел‚ как подломился: голова между ног‚ коленки вздернулись над ушами‚ и приготовился слушать.

– Прежде всего выберем цвет. Размеры‚ конечно‚ тоже важны‚ но размеры могут быть всякими‚ от крохотных в детских ручонках и до гигантов на аэростатах‚ а цвет выбирается однажды‚ раз и навсегда. Вы со мной согласны?

Тот вздохнул.

– Красный? – спросил. – Категорически. Оранжевый? Сомнительно. Желтый? Невыносимо. Зеленый? Банально. Голубой? С претензией. Синий? Безыдейно. Фиолетовый? Мрачно. Что бы вы посоветовали?

Тот задумался.

– Еще раз. Красный? Опасный. Оранжевый? Непривычный. Желтый? Вульгарный. Зеленый? Нескромный. Голубой? Маркий. Синий? Убогий. Фиолетовый? Зловещий... Проблема!

Тот поежился.

– А древко... Древко тоже годится не всякое. Тонкое. Длинное. Упругое. Чтобы гнулось и пружинило. Сопротивлялось и подталкивало. – И зашептал‚ как в сговоре: – Выйти заполночь на тихую площадь‚ распустить полотнище‚ отмахнуть древком‚ чтобы прогнулось‚ опахнуло цветным шелком – и туда‚ на восток‚ в нехоженый край...

Помолчал, спросил неожиданно:

– У пространства имеется душа? Отвечайте немедленно: да или нет?

Столб пробился через огонь‚ тугой и хрустальный‚ страшно и пугающе пронесся над головами‚ взорвался брызгами воды и листьев‚ напоровшись на березку-подростка‚ и обнажил тощий пятнистый ствол – дрожащим хвостиком перепуганной насмерть бездомной собаки.

– Когда... – заторопился. – Когда умирает пространство‚ куда отправляется его душа? В рай или в ад?..

Набежали серокожие и медноголовые‚ подхватили чернорукого за руки‚ поволокли прочь от огня‚ а он отбивался‚ он выгибался и вопил‚ разевая огромный рот‚ блестя бешеными зрачками‚ но безжалостный хрустальный столб снова пробился через огонь‚ страшно ударил тупым кулаком и угнал чернорукого во мрак‚ в тишину прежних улиц‚ в позабытое наше прошлое.

– Оно не виновато! – кричал вослед. – Нет‚ нет‚ это не оно!.. Загубленному пространству место в раю! Это мы нагородили на нем всякие мерзости‚ мы‚ это мы! Нам и отвечать!..

Вырвалось из огня полотнище‚ неохватно радужное‚ взметнулось широко и свободно до багрово беспокойных облаков‚ щелкнуло‚ как подхлестнуло‚ кнутом на полнеба‚ и он встал с клумбы‚ запрокинул голову‚ шагнул радостно и доверчиво‚ высматривая впереди одинокого знаменосца: в дым‚ в огонь‚ в ад‚ в полноту жизни‚ яростной и манящей...

5

– ... привет‚ старичок! Далеко собрался?

Встал дом в конце переулка‚ углом со двора‚ запахнутый‚ как застегнутый наглухо‚ на окна-двери.

Отцветала клумба посреди асфальта поздними‚ роняющими дремотные лепестки блеклыми флоксами.

Громоздилась до крыши береза-великан с необъятной кроной‚ с ветвями упруго мощными‚ со стволом бугристым‚ что гнал‚ будто насосами‚ соки земли: вверх-вверх-вверх.

И старичок в майке-сеточке‚ в черных трусах до колен‚ притулился лицом в угол‚ щекой к двери‚ к подъезду на две створки‚ доверчиво и беспомощно‚ будто носом в материнскую грудь‚ губами к щедрой кормилице. Петля проржавела до густой рыжины. Краска шелушилась скорлупками. Доска расщепилась на стыке. Из неровной щели между створкой и косяком слабо тянуло застарелой пылью‚ сладкой плесенью‚ холодной гарью водой залитого пожарища.

– Поздно пришел‚ старичок! Ваши уже не работают. Ваши давно не работают: запоганили – незачем. Теперь у вас одна забота‚ у картографов: кладбища планировать.

Он поворачивался от двери нехотя и с трудом‚ как возвращаются к жизни из блаженного сна‚ полного друзей и улыбок‚ или всплывают из глубин счастливой задумчивости‚ будто омытые тишиной небытия‚ и взглянул прямо‚ открыто и лучисто‚ до конца дней готовый к радостному удивлению‚ – чем же ты утешился‚ друг мой? – в дуло ствола взглянул‚ в грозный его зрачок‚ что торчал на уровне лба

– Бунтуешь‚ старичок? Ну-ну. Будем тебя брать. Будем с тобой решать. Кончать тебя будем. Пуля в лоб – глаз на асфальт.

Стоял перед ним шпанистый старикан-оголец‚ баюкал небрежно на ладони короткоствольную железяку‚ и челочка обвисала на сощуренный глаз из-под драного кепаря‚ папироска липла к губе жеваным мундштуком‚ зуб проглядывал золотом под брезгливо вздернутой губой‚ хитрая татуировка на груди из-под распахнутой до пупа рубахи‚ и брючата последней носки‚ и пиджачок на вырост‚ и шкарята на выброс.

– Ах‚ старичок-старичок‚ унылая твоя душа! В прошлое‚ старичок‚ не убежишь. В прошлом тебе смерть.

И кинул ему узелок с одеждой.

Они уходили по переулку‚ что перегнулся коленом к бульвару‚ с брусчатки на голый асфальт‚ и теснились на пути блочные серые громады‚ кирпичные плоские уродцы‚ ядовитый разлив до крыш маслянисто липкого света‚ а за окнами люстры пластмассовыми плафончиками‚ лак типовой мебели‚ голубоватые сполохи чарующих экранов‚ и тянет оглянуться назад‚ тянет домой‚ к комодам с шелковыми абажурами‚ но дуло уперлось в бок‚ дуло подгоняет и подталкивает из обжитого‚ дыханием обогретого прошлого‚ через ветрами продутое настоящее в вечную мерзлоту будущего.

– Значит так‚ старичок. Чуть что, стреляем сразу. Сначала стреляем‚ потом предупреждаем. Письменные извинения посмертно.

Они шли вдоль дома-сторожа на краю чужого бульвара‚ мимо пыльных окон‚ мрачных подъездов-подворотен‚ где шастали коты-бродяги‚ драные в битвах коты-убийцы‚ и что-то громоздкое‚ распахнутое‚ перепончатокрылое взвыло‚ взмыло‚ рухнуло сверху‚ накрыло колючепахучим‚ душным и пыльным.

– Сдаа-вай-тесь!!.

– Сдаюсь‚ – кричал первый старик‚ громоздким жуком барахтаясь на спине. – Я давно уже сдался: сколько можно?..

– Не слышу второго!

– И я... И я... – хохотал другой‚ пятками колотил от восторга. – Старик‚ ты прекрасен! Я люблю тебя‚ старик!

Тот сунулся к ним через дыру в попоне‚ всклокоченная седая голова‚ костлявые скулы‚ плотно зажмуренные глаза‚ спросил без интереса:

– Вот я вас поймал‚ а дальше чего?

– Дальше – вымогай. Дальше – добивай. Мало ли чего дальше!

Они шли гуськом у стены‚ вдоль пыльных витрин и мрачных подъездов‚ коты следили из укрытий глазами ленивых убийц‚ а старик-оголец радостно зыркал из-под кепки‚ упиваясь азартом и риском‚ брал в сообщники этот мир:

– Порядок‚ мужики! Наших прибыло, ихних убыло. Еще бы чуток‚ еще парочку-троечку‚ и я поведу вас на штурм будущего. Мы их возьмем тепленькими. Мы за всё посчитаемся. Время‚ мужики‚ разматывать знамена!

А старик на протезе жмурился‚ хмурился‚ яростно шевелил лопатками: не время разматывать‚ не повод распахивать‚ не судьба вдыхать полной грудью‚ – когда же придет‚ наконец‚ его Великий и Банный День?

Выпал из укрытия Петровский бульвар‚ явил себя нежданно-негаданно: узкий‚ прямой‚ открытый‚ вниз от дома покатый. Бульвар-коридор‚ бульвар-пенал спланированным безобразием‚ где деревья поставлены в линеечку‚ газоны выверены по ниточке‚ скамейки в шеренге‚ урны в строю‚ и нет места простору‚ нет упоительной отсебятины – случайного одуванчика‚ странствующей гусеницы‚ легкомысленной бабочки. Бульвар без радости-очарования‚ зависти-сожаления‚ а кому-то любимый‚ кому-то единственный и неотрывный‚ печалью в несбыточных снах. Зачем мы уходим так поспешно‚ будто по неотложному делу‚ в недобрые нам края? Где всякое может случиться‚ всякое и случается‚ но то ли еще будет‚ того ли дождемся‚ встретим‚ наткнемся‚ недосчитаемся? Вот она – скамейка твоей радости‚ вот они – окна твоей печали: чего же еще‚ дорогой‚ куда же еще‚ к кому? Но нет... Дуло уперлось в бок‚ дуло гонит упрямо‚ через годы и расстояния: здравствуй‚ Петровский, ничья территория‚ здравствуй‚ Рождественский‚ Сретенский‚ Покровский, навечно чужой мир.

– Это не бульвар‚ – решил оголец. – Это ловушка. Топь. Трясина. Зыбун. Как бы не засосало.

Три старика стояли на краю‚ выжидали-высматривали‚ будто умоляли-упрашивали пропустить – не губить.

– Вы пробовали когда-нибудь разжалобить болото? – говорил оголец. – Попробуйте. Проверьте ваши способности. И когда вам покажется‚ что вы его убедили‚ когда вам почудится‚ что вы его растрогали‚ когда вы доверитесь ему и шагнете вперед‚ ногой мимо кочки‚ оно чавкнет тупо и нет вас. Попробуйте разжалобить болото. Попробуйте, и мы помянем вас тихим словом.

Неясный хоровод застыл на краю газона.

Смытые тени липли друг к другу пугаными детьми.

Вялая струйка покорных силуэтов недвижно стекала по уклону.

Это была вечная очередь к пивному ларьку‚ туда‚ за площадь‚ на край иного бульвара‚ в ожидании недостижимого подвоза пива.

Безнадежностью веяло от хоровода. Покорным согласием. Тоской и унынием скорби. Будто не к ларьку стояли они‚ не для утоления жгучей потребности‚ но чередой прощания с дорогим и любимым‚ но грустными тенями к последнему перевозу.

А от хвоста очереди скалился Тихий А.И.‚ зазывалой-вышибалой у балагана‚ знаками‚ ужимками приглашая к себе‚ перед собой‚ в общее построение‚ чтобы влились-внедрились‚ притерлись-притерпелись‚ задышали-зажили воедино.

– Вот бы и вам! Вот заодно! Глотнул пивка‚ залез в кузов и в каталажку! Лучше всего‚ если вы сядете добровольно. Я бы на вашем месте сел.

С грохотом прикатил вездеход с голубеньким прицепом. Открылись бронированные двери. Опал трап.

– Вы у меня на контроле. Вы у меня на карандаше. Прилетает в гости дружеский премьер вражеского государства. Попрошу сесть в тюрьму! – И руки заламывал: – Сделайте это для меня! Ну‚ пожалуйста! Я вам устрою хорошую тюрьму. Показательную. У меня везде связи.

Тут набежал некто‚ настырный и порывистый: "Вы последний? Я за вами!" – впихнул стариков в общую шеренгу‚ вцепился намертво‚ чтобы не пролез посторонний: оторвать только с мясом. И очередь дрогнула‚ переступила ногами‚ судорожно самоуплотнилась‚ что создало излишнюю напряженность у ее начала и ложное ощущение движения на ее конце:

– Пиво везут‚ пиииво!

И еще:

– Батюшки‚ дожили!..

И еще:

– Матушки‚ задавили!..

И попер напролом диковатый и страхолюдный‚ драный и косматый‚ багровоглазый и сизоносый‚ с вечным кочаном под мышкой‚ чтобы была под рукой незамедлительная закуска к непредвиденной выпивке. Топтал сапогом слюнтяев‚ пузом выжимал слабаков‚ плечом выпирал хиляков под общий согласованный вопль: "Вы тут не стояли!"

– Я хозяин страна‚ – говорил важно‚ не заботясь о падежах. – Я – хозяин.

– Да кто тебя мыться научил? – верещали в отчаянии законопослушные. – Кто?!

– Мы хазаин страна‚ – говорил тупо‚ наплевав на орфографию. – Мы – хазаин.

– Да кто тебе зубную щетку показал? – бились в истерике верноподданные. – Кто?!

– Вас хазаин страна‚ – говорил нагло. – Вас – хазаин.

И встал первым к ларьку.

– Он хозяин‚ он... – постонал в тоске недорезанный интеллигент старых кровей и возопил жалобно: – Но кто же тогда я?..

Шел мимо дед голый‚ бородою обернутый‚ зыркал лешачьим глазом‚ как протыкал насквозь‚ объявлял на ходу:

– Свидетелей готовьте. Добрые дела прикиньте. Раскаяния‚ пока не поздно. Ваша очередь двенадцатая.

– Чего там‚ – кричали в ответ. – Не наелись еще! Не настоялись! Пивка не глотнули...

А он загадочно:

– Там и глотнете.

Три старика стояли в общем ряду‚ беспомощные и распластанные‚ за пивом‚ которого не желали‚ но выйти уже не выйдешь и изменить не изменишь: попался – стой‚ нальют – пей. А пива всё не было‚ пиво не подвозили‚ но очередь двигалась по неистребимой наивности‚ очередь выбирала зазоры между телами‚ плющила и уминала‚ и вот они стекли вниз по уклону‚ где скамейка на пути‚ рыжий идиот в кепке‚ жадный хруст новеньких ассигнаций‚ табличка от руки: "Вас что-то беспокоит? Подойдите."

– Некогда пообедать‚ – сообщил идиот и заглотал по-гусиному пирожок с сомнительной начинкой‚ сальные пальцы вытер о кепку. – Больше зарабатываешь, хуже питаешься.

Он помещался на бойком месте‚ на подходе к пивному ларьку‚ и клиент валом валил к нему из нескончаемой очереди. Его дед занял эту скамейку еще в те легендарные‚ овеянные романтикой годы‚ когда рушились троны и устанавливались вечные хвосты к ларькам. Дед смекнул мудро‚ что так оно будет всегда‚ дед сообразил вовремя‚ что очередь будет двигаться и без пива‚ за счет естественного отсева населения: идиоту всегда клиенты. Дед никогда не уходил с работы‚ чтобы не потерять хлебное место. Отец не уходил. Он не уходит. Трудно объяснить‚ как же у них не прерывается род‚ род рыжих идиотов в кепке‚ что передается по наследству‚ но факт остается фактом: этот род не прерывался до сих пор и не прервется‚ наверное‚ уже никогда. Жены рожали сами‚ без их помощи‚ и когда умирал на скамейке очередной кормилец‚ они приводили за руку нового‚ неизвестно откуда взявшегося идиота‚ что занимал отцовское место. Семейная фирма "Идиот и Ко".

– Некогда в туалет сходить‚ – сообщил идиот. – В бане помыться. Белье сменить. Жену проведать. Детей завести. Круглый год очередь.

Выдирался из общего ряда‚ с мясом обрывая пуговицы‚ недорезанный интеллигент старых кровей‚ с робкой недорезанной улыбкой‚ с мягкой и печальной недорезанной интонацией:

– Назовите... ваши... возможности...

– "Идиот и Ко". Основаны в семнадцатом году. Солидная фирма. Доверие и кредит. Поставщик двора Совета народных комиссаров.

Заскулил из очереди необъятный пиджак с обвислыми плечами‚ с замызганными орденскими планками на груди:

– Ты чего мне насоветовал‚ вражий сын‚ чего?

– Чего? – сказал идиот. – Я ничего. Всех‚ небось‚ не упомнишь с семнадцатого года.

– Это ты насоветовал штаны заштопать‚ ты? Рабиновича замуровать‚ чтобы задохнулся?

– Замуровал?

– Замуровал.

– Трави его газами.

– Кого его? Кого?! Он – это я теперь! Я – Рабинович‚ а остальные через прореху выпали.

– Уезжай‚ Рабинович‚ – сказал идиот. – Мой тебе бесплатный совет: уезжай‚ пока выпускают.

– Как же я уеду-то‚ как от себя уеду? Я там тосковать буду. По Задунайскому-Покатилле.

– Молчи‚ жидовская морда‚ – с ласковой грустью попросили с бульваров.

– Буду‚ – повторил упрямо. – И по тебе буду.

– Тогда не уезжай‚ – сказал идиот. – Вот тебе мой уцененный совет: не уезжай‚ Рабинович.

– Как же мне не уезжать‚ когда заштопали-замуровали‚ ой как? – И рвал штаны по штопке: – Воздуху! Воз-ду-ху...

– Ох‚ Рабинович‚ Рабинович! Вечные с тобой сложности.

– А от ностальгии вы не спасаете? – поинтересовался вчерашний старик и голову сунул по-черепашьи из панциря тел.

– Спасаем. Мы от всего спасаем. А что это такое?

– Это... У вас зубы когда-нибудь болели?

– Нет‚ – сказал идиот.

– Душа?

– Нет‚ – сказал идиот.

– Что-нибудь болело?

– Голова. Всегда и подолгу. Деньги под кепкой давят.

– Ностальгия‚ – вздохнул старик‚ а глаза в куриной пленке тоски‚ – это когда в сегодняшнем чересчур много вчерашнего. Чем дальше уходишь‚ тем больше за собой тащишь. Оно давит на вас‚ ваше прошлое‚ как деньги под кепкой.

– Запросто‚ – сказал идиот. – Это мы проредим. Плата вперед и побольше.

Запихнул под кепку комок ассигнаций‚ утрамбовал плотно и надежно‚ натянул поглубже на оттопыренные уши:

– Глядите на меня. Внимательно и с интересом. Сейчас я вам развенчаю ваше прошлое.

– Нет! – вскрикнули бульвары.

– Да! У вас нет выхода: уплачено вперед и побольше.

И спросил повелительно:

– Что у нас за спиной? Ну?! Правильно. Ничего хорошего. Жизнь – мрак. Погода – уныние. Реки – канавы. Леса – свалки. Грибы – поганки. Луга – болота. Звезды – кнопки. Вино – вода. Вода – моча. – Разошелся – не угомонишь: – Невесты – выдры. Жены – мегеры. Друзья – ублюдки. Соседи – доносчики. Кругом тупость. Вокруг глупость. Мерзость одна и маразм.

– Уф‚ – сказали с бульваров. – И правда полегчало. Всё прошлое отшибло. Идиот‚ идиот‚ да не такой уж ты идиот‚ как кажешься.

К деду-основателю пришли однажды заинтересованные товарищи в кожаных тужурках‚ потеснили очередь‚ чтобы не мешала‚ спросили завуалированно: "Что бы вы посоветовали‚ гражданин идиот‚ на текущий экономический момент?" Дед сказал сразу: "Вот бы всем поднатужиться‚ поднапрячься‚ скопом‚ гуртом‚ миром..." – "Дельный совет"‚ – сказали они и через малое время провели коллективизацию. К отцу-продолжателю пришли посланцы в шинелях до пят‚ разогнали прикладами очередь‚ чтобы не путалась под ногами‚ спросили расплывчато: "Что бы вы порекомендовали‚ товарищ идиот‚ в данной политической ситуации?" Отец сказал: "Я за всеобщее замирение‚ за покой‚ тишину и добрые отношения..." – "Недурно‚ недурно"‚ – похмыкали они и в скором времени подписали пакт с Гитлером. К сыну-идиоту приехали мальчики в ладных заграничных костюмах‚ усадили в машину‚ отвезли подальше от очереди: "Что бы вы предложили‚ уважаемый‚ для улучшения отношений с братьями по борьбе?" Сын сказал тут же: "Узнавать друг друга. Обмениваться посланцами. Перекидывать мостики..." – "Мостики‚ – повторили они‚ – это нам подходит". И назавтра же вступили в Чехословакию. Иди потом доказывай‚ что это не ты насоветовал. Иди потом открещивайся на каждом углу‚ что тебя неверно поняли. А у него‚ у идиота‚ семья. У него иждивенцы на шее. Прихлебатели с приживалами. Нахлебники с дармоедами – не разгребешь. Это только он сидит на скамейке‚ пихая деньги под кепку‚ а на его ассигнации сколько идиотов кормится‚ прохлаждается на курортах‚ покупает дипломы и ученые степени! А они женятся и женятся‚ идиот на идиотке‚ они детей рожают тройнями, будущих идиотов‚ присосались к нему – не оторвать. Единственный кормилец: ширинку застегнуть некогда.

– "Идиот и Ко". Гарантия два года. Постоянным клиентам скидка. Что не так – деньги назад.

– Попрошу назад‚ – сказали с Покровского. – Это ты наобещал еще до войны: "Жить стало лучше‚ жить стало веселее"?

– Это не я. Это мой отец. И не пообещал‚ а предположил. И не теперь‚ а в будущем. "Жить станет лучше. Жить станет веселее." А этот‚ усатый‚ всё перепутал. Вылез на трибуну‚ прочитал по бумажке в прошедшем времени.

– Ничего не знаю‚ – заупрямились с Покровского. – Обещано и не выполнено. Попрошу деньги назад. Попрошу столько‚ чтобы жить стало лучше‚ жить стало веселее.

– Столько у меня нет‚ – сказал идиот. – Столько и у усатого не было. Вот вам на выбор: или лучше‚ или веселее.

– Это одно и то же. Когда лучше‚ тогда и веселее.

– Кретин! – завопил идиот. – Зачем ты жил? Ты же ничему не научился!.. Вот тебе мой совет со скидкой: пойди и проживи жизнь заново.

– Ай да идиот! – восхитились из очереди. – Побольше бы нам таких идиотов на руководящих постах.

– Ну‚ откуда?! – запричитал. – Откуда что берется?.. Всё-то я умею‚ всё-то понимаю. На два аршина вглубь всё-то я! В гимназиях не обучался‚ университетов не кончал – и на тебе! С ходу! В один присест! Иди и проживи жизнь заново.

– Застыли‚ – приказал художник. – Замерли. Увековечили эмоциональный момент.

Стоял станок возле скамейки. На станке – холст. На холсте – незаконченный идиот в полный рост. В шубе-дубленке. В шапке-пыжике. С перстнем на пальце и тростью в руке. Вставало солнце. Серебрились линии электропередач. Парил в облаках реактивный лайнер. Дело шло к концу‚ к последнему увековечиванию. Скоро ему уходить‚ освобождать кепку для наследника. Профессиональная болезнь семьи: прогиб черепа от спрессованных ассигнаций‚ поражение жизненных центров денежным изобилием. Он умрет на скамейке в одночасье‚ как умерли дед с отцом‚ превысив критический прогиб последним комком под кепкой‚ ткнувшись носом в золотистый песочек под ногами у бесконечной очереди‚ и строгая вдова тут же приведет за руку неизвестно откуда взявшегося наследного идиота‚ что натянет на рыжую голову замызганную отцовскую кепку и покорно запихнет под нее первый свой заработок. "Вас что-то беспокоит? Подойдите".

– Вольно‚ – сказал художник. – Можно помирать. Запечатлели и увековечили.

– Минуточку‚ – заныл недорезанный интеллигент‚ – А как же со мной? Выговориться. Излить душу.

– Я не могу‚ – сказал идиот. – Я переполнился. Найдите себе другого идиота.

– Я могу‚ – сказал Волчара от хвоста очереди и жарко‚ по-собачьи‚ дохнул в затылок. – У меня в заду машинка с памятью. Ты скажешь – она помнить будет. Придешь через сто лет‚ назовешь шифр: она назад выдаст.

– Какая прелесть! – восхитился напоследок идиот. – Новое в обслуживании населения! Садитесь рядом со мной‚ я беру ваш зад в компаньоны.

– Я не хочу‚ – застонал интеллигент. – Я не могу! Мне в глаза надо выговориться‚ а не в зад...

Притихла очередь. Затуманилась. Налилась скорбью. Призадумалась-пригорюнилась. Вздохнула разом‚ общей многострадальной грудью... и раздавила несчастного.

Лики блеклые. Взоры туманные. Колыхания легкие.

Мертвое тело с поджатыми ножками – в хороводе сцепившихся силуэтов – стекало вниз по бульвару к заветному ларьку.

Пива еще не было‚ но очередь всё равно двигалась.

– Пыва им‚ – подразнился с расстояния жирненький колобок‚ масляный говорок‚ сала на пузе шесть уже пальцев. – Воблы с таранькой. Да я солдат у баню-то не пускал. Ты им баню – они наволоки просют. Ты им наволоки – они простыни требуют. Ты им простыни – они молодку хочуть. Ты им молодку – они за мир у всем мире.

– Долой! – пискнули с отдаления. – Военщину...

И затаились.

– А для вас‚ – пригрозил некто пугающий и кадык двинул по горлу хорошо смазанным затвором‚ досылая патрон в канал ствола. – Специально для вас придумано слово. Новое‚ совсем новое. ВИЗГАГ!

– Повторите‚ – осторожно попросили со Страстного.

– Визгаг. Да-да‚ визгаг. Это когда за тобой гонятся‚ а ты бежишь зигзагами и визжишь от ужаса.

– Визгаг... – посмаковали из очереди. – Хорошее слово. Нам такие слова нужны. С такими словами и видится дальше‚ и дышится глубже.

– А по зубам? – предложил некто пугающий. – По селезенке-печени? Испробовать слово визгаг?

Вопль по цепочке. Стон с перекатами. Слеза с соплей.

– Батюшко‚ – завопили ходоки‚ по случаю попавшие в очередь‚ – не губи‚ родимый! Нам бы передохнуть малость‚ пивка испить‚ портянки перемотать! Правдоискатели мы. Правдостаратели. Правдокопатели. Горелово – Неелово – Неурожайка тож.

– Нечего искать – всё найдено. Нечего копать – всё вскопано. Печатью пристукнуто. Сургучом заляпано. В архивы уложено.

– Батюшко‚ – развздыхались. – Планида наша – землю топтать. Босыми ногами да по лебяжьей по пыли. Она на большаке‚ правда-то‚ она на косогоре‚ на проселке она на невидном. Мы жа ее подымем‚ мы жа ее обдуем‚ подолом обмахнем-обласкаем. Авось‚ и от нас прибыток.

– Ноги выверну‚ – пообещал. – Уши обстругаю. Чтоб не чирикали.

– Топчи‚ батюшка‚ твоя воля. Нас Ваня Грозный гноил. Нас Петя Великий тёр. Нас Коля Палкин гнул. Чья сила‚ того и черед.

И все затуманились воспоминаниями.

– Вуй-вуй-вуй... Как жить? Ка-аак жииить?!.

Ноги стылые.

Души зябкие.

Годы мутные.

Мысли скудные.

Загудели развеселые гудки‚ закликали радостные клики: катила мимо бульвара долгожданная цистерна со свежим пивом‚ скакали следом истосковавшиеся туристы из глубинок провинций‚ что порушили ради "Жигулевского" весь свой экскурсионный обряд. Дружно проломили чугунную ограду‚ разметали скамейки на пути‚ потоптали башмаками очередь: нерегулируемый поворот событий‚ яростная стихия масс для утоления жгучей потребности. Стояли они первыми к ларьку‚ дубасили кулаками по оконцу‚ нагло требовали свое‚ законное – вынь да положь.

– Я – хозяин страна. Мы – хозяин страна. Вас – хазаин страна!..

Валялись вокруг поверженные остатки от бесконечной очереди‚ и посреди всеобщего разора сидел под деревом сегодняшний старик-инвалид‚ жмурил по привычке глаза. Долгие годы он пытался уйти в одиночество‚ в благословенные те края‚ где ждут его счастливые невидимки‚ но нет эликсира‚ нет чуда-снадобья‚ и выхода наружу тоже нет. Вот тебе очертили границу существования‚ опоясали колючей проволокой‚ понаставили сторожей в тулупах‚ и не вырвешься‚ не прорвешься‚ не выскочишь из оболочки. Можно‚ конечно‚ зажмурить глаза‚ можно отгородиться шторками-веками‚ можно не глядеть годами на мир этот‚ но это еще не приближало к миру иному‚ нет‚ это его не приближало.

Вылетела из мрака веревочная петля‚ захлестнула поперек груди‚ потащила на животе‚ пятками вперед‚ а он цеплялся за кусты‚ за корни‚ за землю – пригоршни полные травы‚ злостно сопротивлялся запланированному похищению.

Сунулась из темноты увесистая дубинка‚ ударила по голове зло‚ с оттяжкой‚ с хаканьем от натуги, и рухнули стены‚ опали оболочки‚ невозможное стало на время возможным.

Вот он пришел‚ наконец‚ твой великий день прорыва в невидимое. Так иди же туда‚ так входи же туда‚ не трать попусту жизнь‚ не теряй редкостный шанс‚ у других и того нету: время разворачивать знамена...

6

...тихо вокруг. Это герои спят...

Вздыхала труба медленно и басовито‚ будто дышало через силу большое грустное животное: слон‚ кит‚ бегемот-переросток‚ одинокий тюлень на льдине.

Охала труба глубинно и затаенно‚ будто роняла густые‚ тягучие‚ ртутью налитые переливчатые капли на медный отзывчивый поднос.

Прощалась труба тоскливо и жалостливо‚ будто погребала дорогого и близкого‚ единственного и невосполнимого.

...белеют кресты. Это герои спят...

Он открыл глаза... и ничего поначалу не увидел‚ ровным счетом ничего: стоило ли их открывать?

Веселенький ситчик был наброшен на окрестности. Тугой‚ накрахмаленный ситчик в меленьких цветочках‚ и складки его образовывали ложбины‚ увалы‚ извилистые овраги‚ топорщащийся над окрестностью косогор. Здесь не было крупных маков‚ садовых ромашек‚ гигантов-колокольчиков: крохотное‚ точечное‚ невидными пятнышками‚ как склон горы в каком-нибудь Карадаге‚ весной‚ после дождей‚ когда манило упасть в травяное многоцветье‚ кубарем покатиться по склону‚ повизгивая‚ постанывая от наслаждения‚ и раскинуться привольно‚ лицом в травы‚ захлебываясь щемящим восторгом.

Этого и теперь хочется.

На самой вершинке косогора сидел долгожданный одиночка и старательно дул в огромный‚ мятый‚ местами в прозелени геликон. Толстый медный удав переплетал его тело‚ и страшно было подумать‚ что может случиться‚ если геликон вдруг пошевелится и сожмет на секунду объятия. Рядом – стоймя на косогоре – стояло клетчатое старомодное демисезонное пальто‚ застегнутое на все пуговицы‚ горлом воротника таращилось в небо.

Он дул не спеша‚ одинокий человек‚ в полное свое удовольствие‚ а потом с жалостью оторвался от мундштука и заговорил замедленно‚ с видимым усилием‚ что изобличало долгое отсутствие разговорной практики:

– Когда бросают бомбы. От взрыва вздрагивают мертвые. Первым делом, мертвые в могилах. Потом остальные.

Глаза пристальные‚ в точку. Ямочки на небритых щеках. Губа кверху‚ как в начале улыбки.

– Но я же копал! – взволновался сегодняшний старик. – Я так копал – до мозолей на руках! А голову... Голову я похоронил еще глубже‚ в корнях у березы: в землю на три штыка.

– Тихо‚ – прикрикнул тот. – Тихо вокруг. Это герои спят.

Снова присосался к мундштуку. Раздул впалые щеки. И поплыли над землей плавно и не спеша – пузатыми кучевыми облаками – друг следом за дружкой – емкие‚ тяжелые‚ переливчатые клубы похоронных звуков.

...на сопках Манчжурии воины спят. Могилы хранят покой... пам-пам-пам...

Но вот он замер на косогоре. Задрожал заметно с головы до ног. Зашевелил кончиком носа‚ вынюхивая опасность. Над веселеньким ситчиком буйного цветения. Над впадинами-ложбинами тугих накрахмаленных складок. Весной. После дождей. В каком-нибудь Карадаге.

– Я вас нашел‚ – сказал инвалид. – Боже мой‚ вот я вас и нашел!

А тот нервно:

– Тихо? Тихо вокруг? Ветер туман унес?..

Нырнул головой вперед в спасительное демисезонное пальто‚ запахнул за собой клетчатую полу‚ и геликон сунулся из воротника разинутой глоткой‚ закрутился по сторонам‚ высасывая подозрительные звуки.

– Да‚ – сказал геликон. – Опасения подтверждаются. Граждане‚ воздушная тревога!

Пробился через расстояния тонкий игольчатый зуд‚ загустел‚ заматерел‚ налился басами‚ завопил обломно громовыми раскатами‚ припластывая к земле‚ и оборвался‚ как не было. Зависла бомба над самыми головами‚ затихла напоследок: висит – издевается‚ отчего-то не взрывается.

– Можно и я к вам? – попросился старик. – Можно и мне?..

А из рукава табличка: "Нельзя".

Взревело снова‚ разваливая окрестности‚ понеслось кверху‚ слабея и утихая‚ оборвалось в невозможных далях‚ и снова зазудело‚ загустело‚ обвалилось на головы. И опять вверх‚ утихая. Вниз‚ нарастая. Вверх-вниз‚ вверх-вниз: адская потеха – бомба на резиночке.

И было так долго.

Шелохнулся геликон‚ пошарил вокруг разинутой глоткой‚ послушал временную тишину:

– Опасность миновала. Отбой.

И табличка из рукава: "Можно".

– Не пойду‚ – сказал инвалид. – Не больно и хотелось.

Отвернулась понизу клетчатая пола‚ одинокий человек поманил изнутри‚ и он шагнул‚ позабыв про обиду.

Там‚ внутри‚ приятный полумрак‚ полка с книгами‚ плитка с чайником‚ кресло-качалка‚ и геликон повис в воротнике‚ мундштуком нацелился удобно: подходи и дуй. А по стене посекшийся шелк подкладки‚ надорванный карман‚ зашпиленный английской булавкой‚ простроченные зевы рукавов‚ позабытый нафталинный уют. Да стоял стоймя тяжелый бараний тулуп‚ опоясанный кушаком и застегнутый на большую костяную пуговицу.

– Это мое старое заслуженное пальто‚ – говорил с нежностью хозяин квартиры. – Столько поработало на веку, жалко выбрасывать. Жизнь в нем прожил. Спал под ним. Отсиживался и отстреливался. Дрожал от холода и от страха.

– А тулуп?

– Тулуп – потом.

Он уже сидел в кресле-качалке‚ хозяин квартиры:

– Я ждал вас. Не знаю зачем‚ но я вас ждал. Поговорим?

– Поговорим.

– Меня гоняли. Всегда и отовсюду. Жена – из дома. Соседи – с лестницы. Старики – со двора. Милиция – с бульвара. Только сяду‚ оближу мундштук: "Тихо вокруг. Ветер туман унес..."‚ а они бегут‚ руками машут... Поговорим?

– Поговорим.

– Я уходил далеко от дома‚ к самой железной дороге‚ садился на косогоре и не сходил с него сутками. Я брал с собой еду и кофе в термосе. Играл без сна и отдыха: "Тихо вокруг. Это герои спят..."

И замолчал.

– Поговорим? – попросил старик.

– Поговорим. Мне улыбались машинисты паровозов. По мне они определяли‚ какой это перегон. Меня узнавали пассажиры. По мне они угадывали‚ какая теперь станция. Меня не трогали. Не мешали.

– И тогда?

– И тогда город пришел ко мне. С улицами-домами-машинами. Этого я уже не стерпел. Я ушел от них в невидимое. С геликоном и косогором.

– Как это удалось?

А тот туманно:

– За всё в жизни надо платить. Помолчим?

– Помолчим.

... могилы хранят покой... пам-пам-пам...

Он выходил из госпиталя ранним предрассветным утром‚ в зыбкий час противоборства света и тьмы‚ когда по палатам умирали раненые‚ которым не под силу пробиться в зачинающийся день‚ и задавленно плакали в подушку их соседи‚ чья очередь была назавтра. Он выходил по утрам с большой плетеной корзиной‚ прикрытой чистой холщовой тряпицей‚ и шел быстро‚ ходко‚ размашисто до первого леска‚ лощины‚ любого укрытого места. Была у него лопата – рыть ямы‚ был острый прикладистый топорик – рубить ветки с корнями. Он походил на опытного грибника‚ что торопится спозаранок обежать заветные места‚ пока не опередили другие‚ но только лопата настораживала‚ да топорик‚ да оттягивающая плечо корзина‚ с которой возвращаться бы ему назад‚ а не выходить из дома на промысел. В корзине лежали у него под тряпицей ноги и руки‚ отпиленные в операционной‚ и он уходил далеко‚ за край видимости‚ каждым почти предрассветным утром‚ останавливался на время‚ копал яму и шел дальше: сеятель‚ что закладывал в землю бесполезные саженцы‚ которым не суждено прорасти. Он возвращался налегке с пустой плетеной корзиной‚ как грибник с неудачного похода‚ и холщовая тряпица за ненадобностью скомканной валялась на дне. Он возвращался к концу завтрака‚ когда умерших за ночь уже вынесли из палат‚ и врачи с сестрами лениво принимались за очередной день‚ чтобы закрутиться в суматошной гонке‚ исходом которой будет раннее‚ предрассветное утро и плетеная корзина доверху...

Он дернулся заметно‚ одинокий человек‚ исподлобья взглянул на старика:

– Бомба. Где-то бросили бомбу. Я от них вздрагиваю.

И нырнул в тулуп.

– Можно ли так жить? – закричал старик. – Можно ли?!

А из тулупа табличка: "Можно".

Загремело сверху‚ проваливая небо на головы. Занудило снизу‚ взмывая в недоступные дали. Опять сверху, круша и проламывая. Дьявольская игрушка: бомба на истертой резиночке.

И тогда он решился‚ сегодняшний старик:

– Я отстал. Я отстал на миг от теперешней жизни и многого потому не понимаю. Стоит ли разворачивать знамена? Когда? Для кого? Где они‚ наши баррикады? Куда бежать, в кого стрелять?

Тот высунул голову из тулупа‚ в первый раз взглянул с интересом.

– Не знаю‚ не знаю‚ – сказал задумчиво. – Мне что? Я отсижусь. У меня под тулупом еще доха. Теплая. Мехом наружу.

А старик продолжил:

– Хорошо тем‚ кто начинал жизнь в начале века. В годы первые его‚ в годы десятые‚ двадцатые на худой конец. Они начинали с надеждой: весь век впереди‚ неиспробованный‚ незахватанный‚ непопользованный.

– Ну-ну‚ – сказал тот с удовольствием.

– Плохо тем‚ кто заканчивает жизнь в конце века‚ в годы его последние. Этот век не оправдал наших надежд‚ или мы не оправдали‚ а новый век не для нас.

Одинокий человек вышел уже из тулупа‚ встал перед ним‚ глядел с обожанием.

– Где она‚ наша минута? Мы пропускаем ее‚ по лености не заметив. Где оно‚ наше знамя? Мы используем его – скатеркой на столике‚ салфеточкой на буфете. Знаете‚ что я вам скажу? Мы не получились. Мы не получились‚ и это теперь надолго.

– Браво‚ – сказал одинокий человек. – Умри – лучше не скажешь!

И тогда он спросил напоследок‚ сегодняшний старик-инвалид:

– Для кого мы сеем? – спросил он. – Что прорастает? За всё в жизни надо платить‚ это я принимаю‚ но только кому?

А тот взгромоздил на себя геликон‚ взял старика за руку:

– Идем. Тебе я доверюсь. Каждый человек – бомба замедленного действия‚ но тебе я доверюсь‚ и будь что будет!

Они вышли из клетчатого пальто и зашагали по ситцевому многоцветью‚ с косогора в ложбину‚ из ложбины в овраг‚ из оврага на новый косогор‚ и травы мягко проминались под ногами‚ а потом распрямлялись‚ не оставляя следов. Они шли ходко‚ размашисто‚ без устали‚ но последний подъем был особенно крут‚ и тут уж они задохнулись на полдороге‚ остановились отдышаться‚ а одинокий человек сказал просто:

– Теперь смотри.

И они шагнули на косогор.

Лес рук стоял на равнине. Гигантских‚ по локоть‚ рук‚ что вздымались из земли с молчаливой мольбой к небу. Будто пальмы росли посреди песков‚ стройные гладкоствольные пальмы с ладонями-верхушками‚ с разросшимися ветвями-пальцами‚ но не висели на них плоды-кокосы‚ не гомозились птицы в листве‚ не журчал под корнями прохладный родник. Лишь роса блестела на ладонях‚ крупными каплями роса‚ и было вокруг тихо.

– Прорастает всё‚ – сказал одинокий человек. – Ты только сей.

И с удовольствием облизал мундштук геликона.

...могилы хранят покой... та-ра-ра...

А он уже бежал с косогора‚ сегодняшний старик–инвалид‚ огромными шагами-скачками‚ размахивая руками‚ теряя равновесие‚ падая на подставленный протез‚ а потом рухнул плашмя‚ перекрутился через голову‚ кубарем покатился по травяному многоцветью до первого ствола-преграды. И лежал там лицом к небу‚ щекой к теплой‚ прогретой коре: пульсация соков в стволах‚ как пульсация крови в висках.

Лес рук – не устрашит ли будущие поколения?

Лес рук – может‚ кого-нибудь образумит?

Линии жизни на ладонях дерев, тонкие‚ обрывистые‚ уязвимые...

Просвистело пугающе с высоты на землю. Проревело трубно. Прогремело обвально. Зависла бомба на тонкой резиночке‚ над разинутой пастью геликона: одно от нее прикрытие – табличка "Нельзя".

– Как же ты здесь живешь?..

А тот застенчиво:

– Что делать? Тут мой косогор. Тут хоть играть можно. "Тихо вокруг. Это герои спят"...

И заиграл дальше‚ медленными и печальными вздохами-толчками.

И тогда он угадал‚ сегодняшний старик‚ что сейчас будет взрыв. Кожей угадал‚ порами‚ необъяснимым звериным чутьем. Один шанс отвести беду: размотать знамя‚ отмахнуть свободно‚ перенести огонь на себя...

– Нет‚ – сразу сказал он‚ и лишь потом только понял‚ что же такое сказал.

Прошлое не задавишь в себе.

Лопнула истертая резиночка.

Скользнула бомба внутрь геликона.

Охнули потрясенные окрестности.

Где ты теперь‚ долгожданный одиночка? Куда подевался? В какой прячешься невидимости с геликоном и косогором? Какие поезда просвистывают мимо?

Только голова прикатилась сверху.

Голова под самые ноги.

Глаза пристальные‚ в точку. Ямочки на небритых щеках. Губа кверху‚ как в начале улыбки...

7

...а на Рождественском бульваре водили танцы.

На Рождественском бульваре вскрикивала бесстыжая гармошка.

Любовь крутили на Рождественском бульваре.

Веселье разливанное: танец краковяк.

– Гармонист‚ гармонист‚ драные сапожки! Кто ж тебя пригласил?

– Кто‚ кто... А вон‚ девушки. Девушки-старушки.

Прихорашиваются девушки.

Хороводятся бабушки.

Сходятся-расходятся: других поглядеть да себя показать.

– Девушки‚ где же вы?

– Тута‚ тута!

– На полюбки пришли‚ красавицы?

А девушки строго:

– Мы пришли разве‚ чтоб нас полюбили? Годы ушли от полюбок.

– Что-то не верится‚ девушки. Что-то не кажется‚ бабушки.

Шерочка танцует с машерочкой.

Шерочке под восемьдесят‚ машерочке за шестьдесят.

Продавщицы на пенсии. Штукатуры на инвалидности. Интеллигентки‚ опростившиеся на старости. Бывшие секретарши. Бывшие бухгалтерши. Бывшие подсобницы восьмижильные. Бывшие парторги‚ профорги‚ кладовщицы‚ швеи-мастерицы‚ вагонные проводницы. Идут дни‚ подрастают новые старухи‚ в танце подменяют ушедших. Проходят стороной парни с гитарами: ухмыляются снисходительно. Проходят девочки с острыми от желания грудками: размножаются беззаботно. Этот краковяк еще не для них.

Гармонист сидит. Гармонист скучает. Томный глаз щурит. Ногой лениво похлопывает. Мехи небрежно растягивает. Врет безбожно‚ на всякой ноте. Девушки от гармониста без ума.

– Гармонист‚ а гармонист! Кто ж тебе за игру платит?

– Кто‚ кто... Кто нанял‚ тот и платит. Вон‚ бабушки-игруньи.

– Бабушки‚ а бабушки! А куда ж вы‚ бабушки‚ подевали дедушек?

А бабушки грустно:

– Дедушки наши в мальчиках постреляны. Мы бабушки вдовые‚ с девушек век кукуем.

Эх‚ краковяк‚ краковяк: опухшие ноги наперекосяк!

В первой паре местная королева с золотыми зубами‚ пионервожатая на заслуженном отдыхе‚ завлекающая и неподступная‚ гордо потряхивает травленными перекисью кудряшками. Под руку с ней единственный кавалер‚ стотящий еще мужчина‚ вечный жених Якушев. Хитрый ярославец‚ опытный ветреник: возраста неизвестного‚ намерений несомненных‚ увилистости чрезвычайной. Выставит ножку в сторону‚ согнет ручку колечком‚ опахнет лаской-желанием: куда от него денешься? Пришел‚ попил‚ закусил‚ перинку опробовал: в баньку бы теперь да за свадебку‚ – ищи его свищи! Так и шастает от старушки к старушке: сыт‚ пьян и нос в табаке. Лаковая макушка. Утиный нос. Волосатые уши. Чубчик-нашлепка на бритом калгане. Девушки люто завидуют крашеной выдре. Девушки от Якушева без ума.

Ох‚ краковяк‚ краковяк: дряхлые желания наперекосяк!

Скачет козлом старый пьянчужка с каплей под носом‚ сбивает с ноги ледащую подружку с обидчиво поджатыми губками. Отшагивает по кругу снулый отставник на закостенелых ногах‚ будто ведет бабку на смену караула. Дрыгает ногой потасканный модник с проваленным ртом‚ узкоплечий и долговязый‚ с цветным шарфиком на шее: смешит и конфузит седую даму-партнершу. Есть еще мужички‚ парочка-троечка‚ но девушки ими гребуют‚ девушки на них ноль своего внимания‚ девушкам подавай Якушева: вынь да положь!

– Девушки‚ а девушки! Да на кой он вам‚ проказницы?

– На кой‚ на кой... На кой вы все‚ на той и он.

А сами уже устали‚ отпадают без сил‚ сходят с круга по одной‚ крашеная выдра – и та ноги заплетает‚ а Якушеву хоть бы что. Якушев танцует краковяк.

Ах‚ краковяк‚ краковяк: сколько жизней наперекосяк!

Умерла Таня Титова – за восемьдесят да еще за восемь. Сирота. Белошвейка. Компаньонка у барыни. Вечная домработница с революции. Прижилась – не уходила‚ не одного хозяина схоронила: так и лежала на проходе‚ пятьдесят с лишком лет. При ней сходились‚ при ней женились‚ при ней в постели ложились: существо неодушевленное‚ вроде шкафа. Пила кофе по утрам: крепости дегтярной. Ела помалу: кой-когда. Зимой и летом ходила в черном сатиновом халате до земли‚ в нем и спала: тощенькая‚ сморщенная карлица с лицом кофейной густоты‚ с мелким торопким шагом‚ с глазками-шильцами‚ с затаенной ненавистью ко всякому‚ кто повыше‚ кому послаще‚ с вечной тоской по собственному оконцу с геранью. На старости лет, сама бездыханная, ходила за параличным хозяином‚ капризы терпела‚ горшки выносила‚ кормила-подмывала‚ на всякий окрик с постели скакала. Любила одну только кошку‚ беспородную да калечную‚ на свои на последние кормила ее рыночной телятиной. Умирала – об одном печалилась: кошке снова по миру идти‚ по помойкам шастать‚ драные бока морозить. Кошку и в домработницы не возьмут.

Умерла Нюша Огурцова, вечная в жизни уборщица‚ кликуша и блаженная. Жила бедно‚ кормилась скудно‚ работала трудно. Грязь с полов отмывала‚ пыль со столов обтирала‚ мусор с этажей таскала: тоннами за долгий стаж. Жила в квартире‚ в кладовке без окон‚ будто в тараканьей щели; спала – дверь в коридор отворяла‚ чтобы не задохнуться‚ пила-ела нараспашку‚ под чужими взглядами: сорок‚ не соврать‚ лет. Лежанка с клопами‚ вешалка с тряпьем‚ тумбочка с чашками-ложками‚ икона в углу с лампадкой: Таня Титова‚ бескомнатная‚ завистью исходила. Еще до войны сосватали Нюше солидного‚ непьющего полотера с собственной комнатой и серьезными намерениями‚ но полотер оказался мужчиной передовым‚ полотер наотрез отказался венчаться в церкви по причине полного неверия в старушечьи глупости‚ и Нюша осталась навек в тараканьей щели. Верила по-простому‚ без хитростей‚ святых книг не читала из-за полной своей неграмотности‚ и потому разные подробности из евангельской жизни знала не наверняка. Нищих оделяла‚ свечки ставила‚ за щель платила исправно квартирную плату‚ за газ платила и за электричество‚ а за телефон не платила‚ потому что телефоном не пользовалась: ни она к кому-то‚ и никто к ней. Разговаривала с одним только Богом‚ по беспроволочному телеграфу‚ а это всякому бесплатно. Умерла Нюша Огурцова в больнице‚ в палате на много коек‚ от замирания жизненных сил‚ без непременного последнего причастия: тело в морг снесли‚ душа в рай пошла‚ или еще куда? Схоронили Нюшу, управдом рабочих прислал: клопов выморили‚ стенки выбелили‚ кладовку для жильцов приспособили‚ – Тане Титовой занять не дали. Нельзя‚ сказали. Нет санитарной нормы‚ ответили. Запрещено‚ объяснили‚ законом проживание человека в тараканьей щели.

Эх‚ краковяк‚ краковяк: всё бы вам‚ сволочи‚ наперекосяк!

Умер Серафим Серафимыч, бывший семинарист‚ поп-недоучка. Окажись жизнь поустойчивей‚ разложись судьба поудачливей‚ попадись век поулыбчивей‚ стал бы священником по примеру отца‚ пастырем душ. Крестил бы‚ женил бы‚ отпевал‚ отпускал немудреные крестьянские грехи‚ своих детей нарожал бы полную горницу с домовитой хозяйкой-попадьей‚ состарился в почете‚ умер‚ лег бы возле церкви‚ в ряд с прежними попами‚ худо ли? Но пришла революция‚ бесстыжая завлекательница‚ поманила одних цветастым подолом‚ подтолкнула других увесистым тумаком: хочешь – плыви по течению‚ не хочешь – пускай на дне пузыри. Серафим Серафимыч закончил институт‚ работал потом рентгенологом: вместо душ просвечивал тела. Сочетался гражданским браком с субтильной девицей‚ что родила ему одного-единственного ребенка‚ утомилась от этого и тут же стала кряхтеть‚ будто жить ей осталось всего ничего. Жена кряхтела‚ а он за ней ухаживал. Жена пыхтела‚ а он по магазинам бегал. Жена охала‚ а он оладьи жарил по ее заказу‚ вредности чрезвычайной‚ в количествах устрашающих: пышные‚ пупырчатые‚ на сале. Она стонала ночами после жирной еды‚ и некуда было спрятаться от охов и ахов‚ разве что головой под подушку. Рано поседел‚ рано посерел‚ как припудрился пылью‚ заработал язву на городских хлебах. Был он по натуре житель сельский‚ вскормленный на просторе парным молочком‚ и город терпел с трудом‚ в тесной комнате томился‚ по общему коридору метался‚ как волк в клетке‚ причесанный бульвар под окнами презирал от всей своей деревенской души. Приходил с работы‚ принимал пару рюмок на язвенный желудок‚ хмелел‚ дурел‚ задирался к соседям‚ уличал и укорял: несостоявшийся священник брал свое. "Люди! Тесниться вам за грехи‚ люди! Теснота – кара..."

Умер Самуил Мойшевич, суровый районный прокурор‚ гроза воров-хулиганов‚ одинокий‚ необласканный еврей. Вечно ссорился с женой‚ годами с ней не разговаривал‚ не ел ее обеды‚ не давал белье в стирку‚ носки в штопку‚ рубашки в глажку‚ только спал на той же кровати‚ всякую ночь перелезал через нее к стене. Дочку любил безумно‚ но дочь держала сторону матери. Сына любил нежно‚ но сын подрастал‚ грубел‚ уходил в тайные подростковые дела. Вечерами выходил на кухню в полосатых пижамных штанах‚ садился на табуретку‚ листал пухлые‚ взъерошенные папки с бумагами. Лампочка тусклая‚ запахи сальные‚ мокрое белье провисает с веревок: кого-то завтра обличать‚ фактами к стене припирать‚ суровый приговор требовать. Еще – стоял в ванной‚ тёр под краном заношенный воротник рубахи. Еще – тыкал иголкой в пуговицу‚ кололся‚ чертыхался‚ по-детски сосал уколотый палец. Еще – мешал в кастрюльке пахучее варево‚ ел в углу на кухонном столике. Еще – раскладывал на том же столике газеты с брошюрами‚ вырезал‚ подчеркивал‚ конспектировал‚ готовился к семинару в сети партийного просвещения. Еще – заходил к соседям на огонек‚ играл в "дурачка"‚ в "девятку" по копейке‚ отказывался от еды‚ когда предлагали‚ ел‚ когда накладывали‚ благодушествовал за столом со скатертью. Заполночь возвращался в комнату‚ в темноте раздевался‚ лез через жену. А наутро выходил из дома‚ шел на работу с портфелем‚ сурово глядел по сторонам: грозный районный прокурор‚ неумолимый и беспощадный. Был честен‚ исполнителен‚ неподкупен‚ искренне предан партии‚ правительству‚ лично товарищу Сталину. Потом – лично товарищу Хрущеву. Потом – лично товарищу Брежневу. Умер Самуил Мойшевич в больнице‚ почти сразу‚ и жене не пришлось навещать человека‚ с которым не разговаривала половину‚ наверное‚ жизни. Ночью проснулась привычно‚ в положенное время‚ а никто через нее не лезет‚ и не полезет уже никогда.

Ох‚ краковяк‚ краковяк: кость бы вам в глотку наперекосяк!

Умер Бенедикт Карлович, наследник богатого торгового дома‚ в комнате-лабиринте‚ заставленной шкафами-сервантами с прежних просторных времен‚ и видно было с первого взгляда‚ что ненавидел он тех‚ с кем заперли его навсегда в тесном пространстве‚ ненавидел тех‚ кто его запер.

Умерла Божья старушка Вера Марковна‚ после которой выкинули из комнаты крохотный диванчик и освободили проход мимо обеденного стола.

Умерла соседка-подселенец‚ имени которой не запомнил‚ и дочь ее‚ перезрелая от ожиданий девушка‚ тут же привела кавалера на освободившуюся кровать.

Умерла моя бабушка‚ что век прожила в узкой выгородке-пенале.

Умер отец мой‚ что сидел душными вечерами у открытой двери на лестницу‚ будто ждал избавителя‚ который поднимется к нему на лифте и принесет прохладу-утешение.

Умерла мама моя.

Все почти умерли из той квартиры‚ кто не умер, доскрипывает дни свои‚ а Якушев живет и здравствует‚ Якушев ходит в бассейн‚ катается на коньках‚ бегает трусцой по улицам‚ качает неутомимо сердечную мышцу. Гоголем ступает посреди старушек‚ неспеша выбирает даму для скорого обольщения‚ и девушки млеют вокруг от сладких и несбыточных надежд. Сколько ему? Сто лет в обед‚ а он всё скачет: от бабки к бабке‚ с матраца на матрац. А ведь сидел по тюрьмам за жуликоватые артельные дела: и два‚ и пять‚ и восемь из пятнадцати‚ и снова пять лет. Всю жизнь из дома в камеру. Из камеры в барак. Из тесноты в тесноту.

– Пардон‚ – сказала королева‚ зависая на руках. – Суфле-желе. Приз получитте за краковяк.

– Мерси‚ – сказал Якушев‚ тиская ребрышки. – Жоржет-винегрет. Оставьте его себе.

– Будя‚ – сказал гармонист и музыку оборвал. – Фасоль-бемоль.

Гармонист к Якушеву ревнует.

А оттуда‚ от площади‚ где встал туалет неприступным бастионом на входе‚ по крутому бульварному склону карабкались два старика. То ли музыка их приваживала разудалой гармошкой‚ то ли враг подгонял сзади‚ но лезли они упрямо‚ настырно‚ по-тараканьи‚ и первый старик‚ сам весь обугленный‚ волок на себе обмякшее тело‚ а другой‚ почище и поцелее‚ тянул на ремне короткоствольную‚ задымленную железяку‚ из которой – сразу было видно – много стреляли.

Гармошка замолкла‚ как обрубили‚ и они зависли на склоне‚ в который уж раз собирая силы‚ животами распластались по гравию.

– Мы отбили его‚ – шепнул завтрашний старик, глаз перетянут черной повязкой. – Мы отбили его‚ храбрый мой друг. Это мы с тобой.

– Ты отбил‚ – шепнул старик вчерашний. – Я что? Это ты отбил.

А сегодняшний старик ничего не сказал. Сегодняшний глаза жмурил в глубоком бесчувствии.

Вышел на них дед голый‚ бородою обернутый‚ спросил строго:

– Веруете‚ сынки?

– Веруем‚ – с земли сказал одноглазый.

– Во что веруете?

– В правила‚ батя. В правила уличного движения.

– Тогда так‚ – велел дед. – Завтра с утречка. Нищим подавать – от полтинника. Здороваться с каждым. Глядеть на себя с жалостью‚ в зеркало‚ по многу раз на день. Соседей привечать с любовью, натощак‚ перед едой. Всякое разное‚ к доброте склоняющее.

– Ты дьявол‚ – сказал одноглазый на это. – Сатанинская сила. Змеиное отродье. Верный мой друг‚ дай ему прикладом!

– Дай ты‚ – сказал вчерашний старик и подивился на свои слова.

Голый дед‚ бородою обернутый‚ сморгнул без обиды лешачьим глазом:

– Ладно. Так и запишем. Ангела вы не приняли. Ангела!

Два старика съежились на земле‚ таракашками под нависшей подошвой:

– Какой он ангел? Да у него и вид не тот. И голос не тот. Борода не та‚ и сияния нету...

– Вам форма важна‚ – спросил голый дед‚ слегка на этот раз грассируя‚ – или содержание?

– Нам всё важно‚ – нагло ответили они. – Смутьян. Самозванец.

– Фи‚ – брезгливо сказал дед. – Совсем спятили. – И закричал в голос: – Да сколько я спускаться-то буду? Глотку рвать! Ноги топтать! Крылья трепать! Укорять-призывать!.. Ваша очередь восьмая.

И скорым шагом ушел на небо.

Рычал‚ бурчал‚ нагонял ползком и вприскачку застенчивый старикан в пластырях крест-накрест. Скрепами собранный‚ нитью простеганный‚ вдыхал со всхлипом‚ выдыхал со стоном‚ и травило ощутимо по швам – по стыкам‚ свистело через щели‚ мало чего попадало в голодные легкие.

– Я придумал. Да-да‚ я придумал! Мы уничтожим! Их всех... С помощью техники! Кибернетики-автоматики!..

Сегодняшний старик лежал безмолвно‚ головой запрокинувшись навзничь: ни ответа тебе‚ ни привета‚ – и в заросшую его ноздрю‚ будто по делу‚ упрямо протискивалась наглая‚ жирная муха.

– Он вас не слышит‚ – ответил вчерашний старик. – Его ударили палкой по затылку‚ и теперь он не здесь.

А тот уже вцепился намертво в старика‚ ненавистно рванул к себе – голова застучала по гравию:

– Вошел. Камера закрылась. Табло включилось. Проверка на доброту. Проверка‚ да-да‚ проверка!.. Сдал – выходи. Не сдал – укол в зад. И всё! И расцвет мира. Всеобщее просветление. Построение мироздания в отдельно взятой камере!.. Теперь ты согласен?

– Идите... – шепнул старик из беспамятства: миг назад тут был еще косогор. – Идите и доработайте...

– Куда?.. – заверещал. – Ты! Первым! На поверку!.. Камера собрана. Шприц заряжен...

И рванул на себя. Вбок. В кусты.

– Так‚ – сказал одноглазый с удовольствием. – Вот ты и раскололся. Выдал себя‚ гнида. Пойди и сядь на шприц.

Тот заверещал на высокой‚ визгливой ноте‚ упал‚ подпрыгнул‚ снова упал‚ и покатился вниз по бульварному склону‚ набирая скорость‚ ухая и кувыркаясь‚ врубился в трансформаторную будку‚ проломил стенку‚ взорвался злыми искрами на оголенных контактах‚ и его испепелило в момент.

Три старика выползали в круг‚ на народ‚ на обитую каблуками танцевальную площадку‚ к приуставшим девушкам-старушкам.

– Залегли‚ – приказал одноглазый. – Сгинули. Растворились в массах. Перекур с дремотой!

И их не стало.

8

Вышла в круг местная королева с золотыми зубами‚ гордо повела розовым могучим лифчиком под прозрачной блузкой:

– Мы плясали‚ мы плясали: наши ноженьки устали. – И криком первый куплет: – Не слышны в саду даже шорохи! Девоньки‚ взяли!

И девоньки грянули привычно:

Если б знали вы‚

Как мне дороги...

Пара востроносых солисток: шеи вытянуты‚ головы запрокинуты‚ глаза в пелене. Этим только скомандуй‚ а они заголосят. Этим только махни‚ а они подхватят – не остановишь. Жизнь прожита‚ жизнь выпета‚ от жизни один припев остался‚ последний его повтор‚ а они всё не напелись. Кто-то кричал им по жизни зычно-весело: "Девоньки‚ взяли!"‚ и они тут же‚ первыми из первых‚ куда хошь и на что хошь: рельсу поднять‚ сваю забить‚ реку перекрыть‚ гору своротить‚ на заем подписаться‚ с мужиком распрощаться‚ сынов на войну собрать‚ – им не привыкать стать. Всю жизнь кричат пионервожатые – крашеные выдры‚ заводилы и организаторы‚ которым неймется: "Девоньки‚ взяли!" Всю жизнь тянут они шеи‚ будто тянут они лямки‚ выпевая куплет за куплетом своих утекающих лет.

– Песня слышится и не слышится! – криком направляет королева и гордо поводит каменным‚ несокрушимым бедром.

Поют бабоньки-красавицы‚ позабыв на время про увилистого Якушева.

Поет ветреник Якушев‚ позабыв про тесноту разгульной своей жизни.

Поет гармонист с томным глазом‚ уложив лысую‚ кой-где кудрявую головушку на обтрескавшуюся гармонь.

Поет гармонь-страдалица‚ вздыхая о прожитом‚ сожалея о ненажитом.

Поет Рождественский бульвар неспетыми голосами‚ налитой по горло стариковской тоской‚ стариковской бедой‚ стариковской немощью.

Поют‚ стесняясь. Поют‚ кривляясь. Поют‚ возносясь. Поют‚ размягчась. Поют‚ пуская слезу от умиления. Поют‚ обнимая мир от жалости. Поют как в строю. Поют как в бреду. Поют как на сцене. Поют как на исповеди. Поют – попробуй не петь: запишут в личное дело.

– А рассвет уже всё заметнее‚ – криком обещает королева. – Так‚ пожалуйста‚ будь добра!

Не забудь и ты

Эти летние‚

Подмосковные вее-чее-ра...

Где же вы‚ наши годы? Время ушло от надежд.

Где же вы‚ наши зори? Солнце глядит на закат.

Где же вы‚ наши дети? Сердце спеклось от обид.

Где же вы‚ наши цели? Шрам переходит на шрам.

Где же вы‚ наши правды? Правду пойди распознай.

Где же вы‚ наши завтра? Завтра были вчера.

Кончилась песня‚ захлебнулась гармошка‚ утихли‚ будто призадумались‚ бабоньки-певуньи‚ но не затихло последнее "ааа..."‚ истонченное до невозможного‚ до волосяной тонизны‚ до паутинной незримости: уносящийся в поднебесье вечный призыв к состраданию‚ которого не услышать.

И в подступившей тишине благостного обалдения прорвалось издалека омерзительное поросячье визжание‚ скрип кадушки днищем по гравию‚ разудалая молодецкая реготня. Это близнятки-поганцы‚ Колька да Петька‚ коренник с пристяжным‚ волокли вприскачку парализованную бабку в кадушке‚ что подскакивала на всякой колдобине‚ на всякой приступочке прикусывала себе язык.

Прискакали‚ встали‚ ударили копытом о землю‚ нагло оглядели народ. А бабка глянула из кадушки умильным неповоротным глазом‚ шевельнула тугим языком:

– Милая подруга‚ будем рвать цветочки да плести веночки...

Бабку хватил удар от переживаний. Бабку вызвали в школу на разговор. Эти близнятки-переростки‚ второгодники-третьегодники-негодники сидят на задней скамейке посреди невинной мелюзги‚ режут колбаску на парте‚ пробки ладонью вышибают – учителю глаз подбили‚ презервативы надувают до невозможных размеров и об головы отличников хлопают‚ – уж лучше эпидемия на школу‚ оспа холерная‚ чума бубонная‚ свинка напополам с ветрянкой‚ чем эти оболтусы. Директорша их не трогает‚ к себе не зовет: боязно остаться в кабинете‚ наедине с мерзавцами. Она ж еще женщина не старая‚ в форме‚ функционирует нормально: Колька будет держать‚ Петька – отметки в журнале переправлять. А напоследок залезли‚ поганцы‚ в учительский туалет‚ помараковали чуток над унитазом с оголенными проводами‚ замкнули в сеть‚ – кружок "Умелые руки"‚ "Сделай сам"‚ "Хочу всё знать": говорят‚ учительница пения мчалась оттуда по коридору‚ не подтянув белья‚ и из ее кормовой части вылетали с треском взрывные шаровые молнии.

– Ща я этому гармонисту‚ – сказал Колька, немытая рожа‚ – пасть порву.

– Ща я эту гармошку‚ – сказал Петька, небритая харя‚ – гвоздем проткну.

А бабка глядела из кадушки тихо-благостно‚ бабка не переживала понапрасну, все переживалки удар отбил:

– Уважает кура петуха. За то‚ что петушок не делает греха. Не курит‚ петушок‚ спиртное он не пьет‚ и кажный день поет...

Бабка забеспокоилась за день до удара‚ будто чего учуяла. Бабка наскребла мелочишки по карманам‚ потащилась на почту сдавать телеграмму: "Клава‚ воротись давай Христа ради. Мне невмоготу". Христа не пропустил заведующий почтой‚ собственноручно переписал текст: "Клава‚ воротись давай Маркса-Энгельса ради". Назавтра пришел с путины ответ: "Маманя‚ заберите меня отсюдова коллективного руководства ради. Не то рожу от кого ни есть". Тут бабку и стукнуло‚ будто костяшкой по темечку. Очухалась – сидит в кадушке посреди пустой комнаты‚ а близнятки пыхтят дружно‚ последний шкаф из дома волокут – на бутылку менять.

– Я ба‚ – сказала неслышно‚ – русскую нонче сплясала... Я ба‚ – сказала‚ – с охоткой... Девица распрекрасная да молодец преизрядный...

А королева – крашеная пионервожатая – тут как тут. У нее опыт‚ у королевы‚ от работы с детьми: всякий шумок ухватить‚ о всяком доложить.

– По заявкам‚ – скомандовала. – Трудящихся. Рус-скую!

Гармонист приладился поудобнее‚ глаз зажмурил лениво‚ мехи растянул небрежно. Вышли в круг востроносые солистки‚ вынули кружевные платочки‚ деловито застучали каблуками. Пыла мало‚ жара мало‚ толка мало: топот один от них‚ пыль одна в нос. Бабка в кадушке дрыгнула чуток ногой‚ на большее сил не стало. Ноги гнилы‚ так и танцы немилы.

– Это ж рази русская? – сказала утомленно. – Это ж американская-англичанская... Из другой квашни тесто.

Сунулся из ниоткуда завтрашний старик‚ будто проклюнулся в воздухе‚ филином закрутил головой:

– Дайте‚ что ли‚ побаловаться. Стариной тряхнуть. Дайте и мне!

Гармонист заартачился было‚ губу надул от обиды‚ но тот ткнулся к нему, нос к носу‚ приоткрыл на глазу черную повязку‚ и этот послушно отдал гармонь‚ пододвинулся‚ уступил главное место. Что он увидел там‚ под повязкой‚ запрятанное от других? Дуло? Кулак? Гнойную язву? Истинное‚ быть может‚ выражение? А этот‚ черт одноглазый‚ уже согнулся хищным крючком на скамейке‚ ухнул‚ ахнул‚ глазом сверкнул на народ и – с ходу‚ в момент – переломил гармонь хребтом о колено.

Вскрикнула.

Вздрогнула.

Забилась на чужих коленях.

Затрепетала в ловких руках.

Выгнулась и опала в пронзительной радости.

И парализованная бабка ведьмой скакнула из кадушки‚ в самую в середину круга.

Дробью. Перестуком. Хитрыми коленцами.

– Роспись‚ – завопила‚ – приданого молодцу‚ – завопила‚ – удалому! Слушай‚ жених‚ не вертись‚ что написано – не сердись!

Скачет бабка по кругу‚ ногу к небесам задирает‚ подолом по сторонам трясет‚ дыркой на чулке сверкает‚ да ручкой отмахивает‚ да плечиком подергивает‚ да каблучком оттоптывает: рот разинут, одни корешки торчат.

– Серьги золотые! Из меди литые! Три лисьи овчинки‚ да на сто рублей починки!

А гармонист‚ черт одноглазый‚ над гармонью тешится‚ соколом ее терзает‚ кровь горячую расплескивает‚ берет и бросает‚ нежит и отвергает‚ милует и насильничает: девушки от одноглазого без ума‚ девушкам его подавай‚ мужчину стотящего‚ – вынь да положь! А ветреник Якушев в цене упал. Ветреник Якушев завял без спроса. Якушев девушек ревнует.

– Перина из ежова пуха‚ – для куража кричит одноглазый‚ – колочена в три обуха! Деньгами голик да веник‚ да на сто блох денег! Ножик‚ вилка‚ чашка да кошка Машка!

А бабку не переборешь:

– Новомодная‚ – кричит‚ – мантелия из гнилой‚ – кричит‚ – материи! Кровать об трех ногах да полено в головах! Три котла‚ и те сгорели дотла!

И пошла плясня!

Всплясывает бабка руками‚ выплясывает ногами‚ отплясывает по кругу‚ исплясывает каблуки‚ доплясывается до упаду по плясальному месту.

Плясать – врага топтать.

– Ты у меня щас‚ – говорит Колька по-доброму‚ – в кадушке насидисся. Это я те обещаю.

– Ты у меня щас‚ – говорит Петька по-мирному‚ – в кадушке напляшисся. Это я те сделаю.

И гордо оглядели народ: знай наших!

А бабка утицей прошлась вкруг кадушки‚ надавала обоим подзатыльников: снова она командирша! Скоро близнятки вырастут‚ работать пойдут‚ а она зато на путину завербуется. Рыбу ловить на море‚ рыбаков на суше! Не всё ж и она бабкой была‚ корешками мякушку жамкала. Это она росла у батяни с маманей‚ дочка единокровная. Это ее‚ доню‚ холили-тешили‚ это ей спать допоздна давали‚ это за ней‚ донюшкой‚ приданого напасли – двадцать семь шерстяных платьев. Двадцать семь – это тебе не пальцем деланная! Ее почитал муж за беспримерное богатство. Ее ценила мужнина родня. Ее хвалили соседки-завистницы. Она уважала себя. Жили на заставе‚ в заводском поселке‚ в собственном флигеле: сундук стоял в горнице‚ в красном углу‚ кованый сундук с приданым. По воскресеньям сходилась родня‚ чаи гоняли с вареньем‚ с непременной рюмочкой‚ громоздили на стол сковороду с семечками пошире пня‚ азартно играли в "дурака" трепаными картами‚ лузгу городили до крыши. Бабка сидела на сундуке в шерстяном платье‚ гордо оглядывала родню‚ домовитый нафталинный дух плавал по горнице: остальные двадцать шесть надежно хранились в сундуке‚ под ней. В погожие деньки развешивала их на солнце‚ сама караулила возле‚ мужу не доверяла. Сходились соседки‚ щупали ткань‚ с пониманием поджимали губы: хороший материал‚ не теперешний‚ сноса ему не будет‚ да и покроя отменного‚ почище вашего‚ нынешнего‚ дурацкого. "Черт придумал моду и в воду‚ а люди бесятся". Горели – сундук из огня выхватили. Голодали – приданое не тронули. Грабили их – вдвоем‚ с топорами‚ отбили богатство‚ двадцать семь шерстяных платьев. Потом подошла война‚ мужа унесло без возврата в общую прорву‚ а за ним‚ по одному двадцать семь шерстяных платьев знаменитого приданого‚ что меняла по рыночным дням на прокорм дочери. Чтобы вырастить ее‚ доню-донюшку единокровную. Которую холили-тешили‚ спать допоздна давали‚ для которой не уберегли приданое‚ двадцать семь шерстяных платьев‚ и которая – не с того ли? – шаландается нынче по путине‚ крабов пластает‚ еще родит от кого ни есть. "Маманя‚ заберите меня отсюдова коллективного руководства ради!"

А ветреник Якушев‚ вечный жених‚ уже подбирался к бабке поближе‚ виляя от интереса позвоночником‚ знатоком оценивая подробности‚ колечком подворачивая руку для скорого завлекания-соблазна.

А крашеная королева‚ выдра золотозубая‚ уже приглядывалась к старикам‚ что чужаками притулились в сторонке‚ пододвигалась неприметным шажком на исходную позицию‚ вострила чуткие ушки для уловления-запоминания-докладывания.

А гармонист‚ черт одноглазый‚ уже учуял неведомую опасность‚ подступление вражьей силы‚ смрадный‚ дразнящий запашок‚ подлый‚ обидный шепоток‚ острый‚ цеплючий коготок‚ топь‚ осыпь‚ омут‚ гнилую доску через яму с натыканными впрок кольями.

И с маху запахнул гармонь.

Оборвал танец.

Прекратил буйное‚ неконтролируемое веселье.

Выдержал задумчивую паузу.

Прошелся по клавишам‚ будто в сомнении.

Перебрал – как пощекотал – до одной.

Неприметно перешел на вальс‚ на медленный вальс‚ задумчивый вальс‚ томный‚ нежный‚ завлекательный.

И замутились головы у старушек‚ затуманились глаза у бабочек‚ руки потянулись к талиям‚ а талии к рукам‚ и поплыли по затоптанному кругу пара за парой‚ пара за парой‚ скрыли от бдительной выдры стариков-чужаков‚ скрыли гармониста да самих себя.

Ах‚ вальс‚ фокусник-вальс! Как нам прожить без тебя? Как нам дожить без тебя? Как обручиться с тобою на все времена?

Интеллигентные старушки с опавшими‚ будто беззубыми‚ ридикюлями‚ в ботиках с кнопочками‚ в жакетах с накладными плечиками‚ с утянутыми в жидкий пучок редкими волосиками под потертыми фетровыми шляпками: головы набок‚ веки опущены‚ спины прогнуты‚ локти оттопырены. Призы получали в военных училищах‚ первые призы за вальсы на выпускных лейтенантских вечерах‚ перед отправкой на фронт. "И лежит у меня на погоне незнакомая ваша рука..." Вечер за вечером‚ выпуск за выпуском: кто уходил – не возвращался‚ кого привозили – не танцевал.

Хроменькая бабушка с конфузливым взором и рыхлая‚ в одышке и кашле‚ старуха в черном‚ несминаемом‚ неснимаемом плаще со времен торжества идей‚ с неразлучной хозяйственной сумкой‚ которую привыкла таскать в вечной надежде на удачу.

Сухонькая мышка-вострушка с тиком поперек щеки и баба могучая‚ баба неохватная‚ в силе еще и в теле‚ что отмахивает под музыку тощей товаркой: только ноги летят по воздуху.

Старики-молодожены на медовом месяце‚ влюбленные и очарованные‚ кружатся в упоении‚ нежатся в томлении‚ наслаждаются музыкой‚ движением‚ близостью‚ прикосновением. Волосы спутаны‚ взоры горят‚ ноги летят: жизнь продолжается‚ граждане старики‚ жизнь продолжается!

Рука к руке.

Щека к щеке.

А бабка умильная приткнулась на скамейке под бочок к гармонисту‚ ручкой отмахивает томно‚ ножкой дрыгает капризно, знатоком на неучей:

– Вот я вам скажу. Вот я вам поведаю. И не поверите‚ не угадаете‚ не разбери-поймете. Дело было в войну‚ в беду‚ в самую что ни есть голодуху-невезуху. Бегу под вечер по морозцу‚ пару щеп волоку для дома: дочка у меня хворая‚ цельный день под тулупом лежит‚ чаю дожидается. Прибегу – кипяточком напою‚ без заварки-сахара: всё легше. Пробегаю проулком‚ темень египетская‚ а из подворотни басом: "Девка‚ сахарку хошь?" Я обомлела‚ ноги к снегу пристыли. "Сахарку?" – "Сахарку". – "Хочу‚ – говорю. – Оченно даже хочу. А за сколько?" Гляжу – лезет ко мне здоровое‚ кусковое‚ и голос неизвестно чей: "Бери так. Забесплатно. Дочка у тебя хворая‚ ей чайку сладкого". Смотрю: статуй белый! С ушами-бровями-ноздрями. Этот‚ как его‚ фамилий ненашенских‚ которого на плакатах пишут‚ на плечах носят‚ на стенках приколачивают. "Что ж ты‚ – говорю‚ – над бедой изгиляешься! Да у меня дочь хворая. У меня дом стылый. У меня муж стреляный..." – "Дура! Да я про тебя всё знаю‚ побольше твоего. Бери‚ пока не передумал. Он же на сахарном заводе сделан. Для выставки ихних достижений. Головастый‚ лобастый‚ в бороде – на зиму хватит‚ ежели по кусочку. Щипцы у тебя есть?" А я в сомнении: "Щипцы-то есть. А проверить его можно?" – "Можно. Лизни давай‚ куда хошь". – "Боязно‚ – говорю. – А ежели кто увидит?" – "Кому тебя видеть? Проулок пустой". – "А ты?" – "А меня‚ вроде‚ и нету". Зажмурилась я от страха‚ лизнула его в неизвестное место – слаа-адкай! "Ладно‚ – говорю. – Беру. Вот тебе за то две щепы". – "Не нужны мне твои дрова. Так‚ – говорит‚ – тепло. Волосьями обернусь и ладно". – "Да кто ж ты такой? Уж не ангел ли? Объявись хоть‚ покажись на миг: знать‚ за кого свечку ставить". А он: "Вам покажись, сразу срок схлопочешь. За надругательство над гением. Там не посмотрят: ангел – не ангел... Будь здорова‚ девка. Беги домой‚ дочку чаем пои". Сшуршал и нету. Волоку его домой‚ этого‚ фамилия ненашенская‚ жилы тяну‚ пуп надсаживаю‚ а соседка из двери: "Ты игде его сперла?" – "Наградили‚ – вру. – За ударную работу для фронта." А она от зависти: "Так тебе‚ поганке‚ и надо! Мужика у тебя нету‚ живи теперь с им. А ежели что случится‚ я первая донесу". Втащила его в комнату‚ чаю по-быстрому вскипятила: счас‚ думаю‚ ухо отколю и в кружку. А рука на него не подымается: как жа это‚ соображаю‚ ухо отбивать у статуя‚ который столько сделал для трудящегося народа‚ который недоедал-недосыпал для нашего для общего для дела? Да и соседка донесет на безухого. Сидим с дочкой‚ пустой кипяток хлебаем: гора сахара в комнате‚ а не подступись. "Маманя‚ – говорит дочка. – Давайте его лизать‚ маманя. Лизнул – и глоток. Лизнул – и другой". – "Давай‚ донюшка. Давай‚ моя умница. Только по-тихому‚ без чмоканья‚ чтоб змея не учуяла..." Сели мы возле него‚ стали кипяточком наливаться: сладкий сахарок‚ крепкий камушек‚ – надолго теперь хватит. Месяц лижем‚ другой пошел: голова малость убавляется‚ щекой тощает‚ на лицо меняется. Лезет из статуя другой мужик‚ проступает наружу, фамилий ненашенских‚ который много сделал для трудящегося народа‚ недоедал-недосыпал для общего для интереса‚ борода у которого помельче да усы пореже. Тут соседка – нос в комнату: "Ишь‚ – говорит‚ – другого ей выдали. С этим теперь жить станешь? Завели порядочки: одним всё‚ а другим ничего. У других постеля холодная. Другим и подержаться не за кого. Где‚ – кричит‚ – прежний? Куда подевала? Я его себе возьму!.." А я ей: "Какой такой прежний? Кого выдали‚ тот и стоит. Это у тебя‚ дуры‚ помутнение в памяти‚ вождей наших не отличаешь. За это можно и ответить". Тут она – шырк из комнаты. В страхе великом. А мы с дочкой дальше его лижем. Что ни вечер: чаек-сахарок. Что ни другой: сладкий камушек. Лезет‚ гляжу‚ третий наружу‚ проступает яснее‚ забивает чертами прежнего‚ – этот‚ как его‚ из нашенских‚ который недоедал-недосыпал пуще других для трудящегося для народа: бороденка редкая‚ усишки скудные‚ плешь на полголовы. "Ишь‚ – говорит соседка‚ а глаз у ней пуганый‚ – опять мужика поменяла. И чего это они к тебе липнут? Кожа да рожа – ухватиться не за что. Ты мне Ваньку не валяй‚ отвечай сразу: куды старых подевала?" – "Каких-таких старых? Они у нас вечно новые. Вечно они у нас молодые-живые-горячие. Пора бы уж знать‚ дура несознательная. За это можно и схлопотать". Тут она шырк – и в комнату. Щёлк – и на замок. И затихла на месяц. А мы снова за чаек-сахарок. Мы за сладкий камушек. Лезет из куска этот‚ без бороды вовсе‚ в одних усах‚ фамилию вспомнить боязно‚ из-за которого недосыпали‚ из-за которого недоедали для собственной для пользы‚ лезет настырно‚ будто локтями пихается‚ руками толкается‚ ногами пинки раздает. Соседка моя обомлела! "Ты‚ – говорит‚ – кто?" Со страхом-почтением. "Ты‚ – говорит‚ – прынцесса? Графиня-княгиня‚ евойная секретарша? Можно‚ я тебе полы вымою? За так за просто?" – "Мой‚ – говорю‚ – у себя. Долго мой‚ старательно‚ до самого лета. Вот тебе строгий наказ". Она и пошла за ведрами. Сидим мы с дочкой возле усатого‚ чаи с сахаром гоняем‚ сладостью наливаемся‚ глядь – лезет этот‚ калган с пупырышками: то ли нос с глазами‚ то ли прыщ с бородавками. "Маманя‚ – шепчет дочка. – Давайте его‚ маманя‚ в шкаф уберем. От греха подальше". – "Давай‚ доченька. Подсобляй‚ умница..."

И замолкла.

– Слышь‚ – сказали с бульваров‚ – теперь-то чего? Усатого давно нет. Вынимай его из шкафа‚ калган этот‚ лижи давай‚ нас на чаек зови.

– Да уж и то... Разве удержишься? На сладкое старуху тянет. Калган слизала‚ бровастого слизала‚ этого нонче долизываю – с лица никакой‚ за ним ишшо лезет...

Свесился с ближайшего спутника серый человек в скафандре‚ пугнул беспощадно:

– Бабка‚ не лижи дальше: врагом станешь. Бабка‚ много будешь лизать, скоро состаришься.

– Да я уж привыкла‚ – залебезила. – С войны с самой. Чаек-сахарок. Сладкий камушек...

– Повторяю: голова из сахара изымается из частного пользования и засекречивается. Теперь ее будут лизать в соответствующих органах. Для определения и пресечения возможных конкурентов.

И улетел по траектории.

– Бабка‚ – попросили шепотом. – Уважь‚ милая. Не тяни за душу‚ красавица. Кого ждать-опасаться? Кого лизать-подлаживаться?

– Так я вам и сказала! Знать не знаю‚ ведать не ведаю. Засекретили бабку вместе с близнятками.

И снова впряглась в кадушку.

– Я знаю‚ – сказал одноглазый. – Я всё знаю. Пора уходить‚ граждане.

Он поднимался вверх по бульвару с гармонью на груди: стройный‚ сухой‚ подтянутый.

Он уплывал‚ будто скользил‚ вдоль теплых‚ обласканных стволов‚ безостановочно и неизбежно: не закричать и не удержать.

Он исчезал‚ как исчезает туман‚ уплывает облако‚ утекает вода‚ убывает свет на закате: медленно и необратимо.

Следом плыл вальс‚ нежный и задумчивый‚ причудливый и капризный‚ что окутывал‚ опутывал‚ неприметно уводил за собой.

Ах‚ вальс‚ фокусник-вальс‚ путаник-вальс: каждому пророчишь‚ каждого морочишь‚ каждому нашептываешь свое.

Два старика‚ вчерашний с сегодняшним: первой зачарованной парой за крысоловом с гармошкой...

Интеллигентные старушки с ридикюлями: к сгинувшим лейтенантам далеких годов...

Пара востроносых солисток с вытянутыми от усердия шеями: на вечный‚ неслышный призыв...

Тонконожки в подростковых туфельках: у каждой впереди по кавалеру‚ по жениху впереди у каждой...

Старики-молодожены‚ пылкие и нежные: к новым наслаждениям нескончаемой жизни...

Все тут‚ заодно‚ в легком кружении‚ в тихом томлении‚ рука к руке‚ щека к щеке‚ слабые‚ завороженные‚ беспомощные.

Всех уравнял вальс.

Всех примирил вальс.

Всех зашаманил – всех заарканил.

Продавщицы на пенсии. Штукатуры на инвалидности. Интеллигентки‚ опростившиеся на старости. Бывшие секретарши. Бывшие бухгалтерши. Бывшие подсобницы восьмижильные. Бывшие парторги‚ профорги‚ кладовщицы‚ швеи-мастерицы‚ вагонные проводницы...

И один только Якушев‚ хитрый ярославец‚ стотящий еще мужчина‚ остался посреди затоптанного круга.

Постоял – подумал‚ постоял – прикинул и побежал трусцой в свою сторону‚ качать без устали сердечную мышцу.

Бежал расслаблено‚ дышал без усилий‚ повторял истово‚ через вдох:

– Здоровье дороже... Здоровье дороже... Здоровье! Оно – до-ро-же!..

СРЕТЕНСКИЙ – ЧИСТОПРУДНЫЙ – ПОКРОВСКИЙ – ЯУЗСКИЙ

1

...а он всё аукал и аукал на бульваре‚ заблудившийся вчерашний старик‚ хрипло‚ устало‚ безнадежно‚ и петлял‚ выискивая‚ и пыхтел‚ вынюхивая‚ и моргал‚ высматривая‚ но темень укрыла с головой‚ мрак бездонно кромешный: терпкие запахи‚ опасные шорохи‚ пасти ощерившихся капканов‚ колкие‚ цеплючие занозы неструганых пространств.

Где оно теперь – извилисто-синее? В какой стороне – брызгами голубое? Как его отыскать – сочно-зеленое?

Мир затаился вокруг прыгучим когтистым кольцом. Мир подползал на брюхе‚ шевеля от вожделения кончиком роскошного хвоста. Мир выглядывал через ноготки зрачков верное место для удара: нежное горло‚ неприкрытое брюхо‚ ломкий‚ беззащитный хребет. И поддувало ощутимо ледяной‚ игольчатой струйкой из-под неподоткнутого одеяла.

А он всё аукал и аукал‚ упрямый старик: кто откликнется на зов? – и чья-то ладонь – жалким‚ скрюченным ковшиком – сунулась из мрака с пристывшим на ней пятаком-сироткой.

– Ау‚ – позвал он. – Ау-у...

И положил в ковшик еще пятак.

– Нет слов‚ – сказали в ответ. – Премного‚ – сказали‚ – обязан. Обеспечили по гроб жизни.

А откуда сказали, неясно.

– Кто ты? – спросил с опаской. – Выйди. Покажись хоть на время.

– Да я бы! Да неужто нет? С превеликим с нашим... – И грустно: – Показывать нечего. Нет меня совсем. Одна ладонь осталась‚ да еще пятак. – Поправились: – Два пятака.

– Как же так? Почему так? А где остальное?.. У человека должно быть остальное‚ просто обязано!

– Со мною боролись. Меня ограничивали. Лишали – обкладывали – ликвидировали. Неуклонно сводили на нет. А я в ответ ежился‚ горбился‚ ужимался до малости. Осталась одна ладонь‚ сущность моя.

– Но ты... есть? Ты живой где-нибудь?

– Я есть‚ – сказали просто. – Тела нет‚ но я есть. Привычки остались. Желания. Надежды. И страсти‚ – шепнули‚ – кой-когда... Иной раз думаю: а где это я помещаюсь? И тут же вопрос: а чем это я думаю?

– Ха... – засмеялся старик. – Это меня утешает. Вселяет некие надежды. Меня не будет уже совсем‚ так‚ пятачок кой-какой‚ а желания останутся‚ и привычки‚ и страсти – хе-хе – кой-когда... Что еще человеку надо?

– Кто вы? – спросили прямо. – Какая-такая ваша сущность? Отвечайте немедленно.

– Картограф. Картограф по призванию. Привязываем пространства по желанию заказчика.

– Так‚ – сказали ненавистно. – Сущность твоя пакостная. Призвание твое ублюдочное. Ничего от тебя не останется‚ даже пятака затертого‚ как от привязанных тобой пространств.

А откуда сказали‚ снова неясно.

– А ты-то... – обиделся старик. – Чем ты нас лучше? Какое-такое у тебя преимущество?

– Я нищий‚ – сказали гордо. – А нищие будут всегда‚ когда никого не станет‚ на то они и нищие. Последняя на земле профессия: стоять с протянутой ладонью посреди остатков от вашего безобразия.

– Тогда... – вскричал старик. – Я тоже буду нищим! Тоже! Я пойду с тобой‚ рядом‚ в две ладони... Ты меня берешь‚ ведь правда? Ты же меня берешь!

– Место тебе не тут. Место тебе не со мной. Там‚ далеко на востоке‚ в заповеднике нетронутых земель, твое место. Идем‚ я тебя выведу.

И ладонью ухватились за ладонь.

Он шел послушно следом‚ крохотным провинившимся ребенком за рассерженным родителем‚ часто перебирал ногами‚ чтобы не отстать‚ и вот уже под подошвой битые неровности потайной тропы‚ и неясная звезда в прогале ветвей‚ и горький привкус неизбежного прощания.

– Всё. Дальше ты сам.

Ладонь утекала из ладони тонкой‚ просеистой струйкой‚ и только пятак оставался в руке‚ теплый и чуточку влажный.

– Вот. Это тебе. Если не хватит сил‚ вернешься назад на троллейбусе.

И ладони не стало.

– Я дойду‚ – пообещал торжественно. – Вот увидишь‚ теперь я дойду. Ноги в кровь‚ каблуки вдрызг.

И отбросил в сторону ненужный пятак.

– Ой‚ – сказали из куста ломким голоском‚ – ты чего кидаешься? Папа‚ он тут. Мы выследили его‚ папа!

– Ах‚ вы‚ мои умницы‚ – растрогался вдалеке Волчара. – Смена моя подрастающая! Вот уж я вам благодарность‚ вот уж в личное дело‚ приказом по роте вот уж вам!

Ткнулась в бок короткоствольная железяка‚ жарко дохнуло по-над самым ухом:

– Хватит уже убегать‚ черт! Ты на кого работаешь‚ старый хулиган?

А старик с достоинством:

– На нас работаю‚ только на нас. Будет уже‚ наработались на других. Нам с вами один путь‚ до конца.

Два старика ходко уходили по тропе‚ невидные и неслышные‚ ныряя в туннели ветвей‚ перескакивая через шишковатые корни‚ – ветка не хрустнет‚ камушек не прошуршит‚ – и тот‚ сзади‚ подталкивал в спину‚ обидчиво и бурчливо‚ а этот‚ спереди‚ привычно наносил на карту окрестные ориентиры. Корягу на тропе. Выбоину. Кривой‚ расщепленный ствол.

– Папа‚ – с отдаления‚ – что теперь будет? Мы упустили его‚ папочка.

– Двойка‚ – сурово сказал Волчара. – Наряд вне очереди.

И самый маленький зарыдал в глубоком отчаянии.

– Ах‚ как жестоко‚ – заметили с бульваров. – Как непедагогично! Вы их лишаете счастливого детства.

– Я отец. Я им добра желаю. Научатся следить – это всегда кусок хлеба.

И зашагал следом за стариками на безотказных гусеничных ногах.

У входа на Сретенский бульвар‚ на первой его скамейке гнулся в три погибели старый‚ слинявший‚ как застиранный до бледной серости‚ негр-великан. Зябко потирал костлявые пальцы‚ морщил устало вылупленные глаза‚ и вывернутая губа брезгливо задиралась кверху‚ будто сунули ему под нос кусочек пахучей мерзости.

– Парамак‚ – говорил раздраженно. – Киюк тебе в глотку. Зутак‚ вашу мать!

– Ах‚ – восхищались бульвары. – Темный ведь‚ отсталый ведь‚ из стран недоразвитых‚ из мест недоделанных! Еще по-русски не обучился как следует‚ а матом так и садит!

Вчерашний старик подступал‚ не дыша‚ руки тянул – не спугнуть:

– Здравствуйте... Вы меня узнаёте?

Негр перекатил желтоватые‚ никотиновые белки в ненужную сторону‚ ожесточенно продрал остатки плешивой шевелюры‚ ухом повел на звук:

– Киюк! Гараб-тараб. А пошел бы ты в прексиглазу!

Старик прослезился вдруг конфузливо и обильно:

– А я вас искал потом. Ходил туда‚ на клумбу. Опрашивал многих. Наводил справки в адресном столе. Такое не забывается.

Присел на краешек скамейки‚ чуть придвинулся‚ вздохнул счастливо. Как унять вечный зуд‚ утишить комариное беспокойство‚ расслабиться и передохнуть? Повздыхать. Повздыхать за компанию. Хоть с самим дьяволом.

– Что вы сидите? – спросил для начала. – У вас перекур? Перебои с грешниками?

– Перебои? – крикнул негр и яростно уставился ухом. – Фига! Грешник идет косяком. Как на нерест. Наглый‚ жирный‚ безнаказанный. Отбоя нету!

– Так в чем же дело? – И догадавшись: – Вы на пенсии? Да-да‚ вы на пенсии!

Сам черт досиживает на скамейке последние дни свои. Сам дьявол притянут к бульвару тоской неутоленного слияния. Сам сатана‚ не кто-нибудь! – это его умилило.

– Пенсия? – тот даже посинел от злости. – Где она‚ ваша пенсия? Сорок лет адовой работы и коленкой под хвост!

Завращал вылупленными белками. Ноздри раздул в ярости. Матюгнулся виртуозно.

– Ах‚ – застонали вокруг. – Это надо же! Какая речь! Какой словарный запас! Учеников не берете?

– Кто же теперь за вас? – спросил старик‚ переждав восторги. – Молодые?

– Молодые. С идеями. Только пузыри пускают. Чтоб их на том свете в смоле утопили!

– На том? – переспросил. – На том это на каком?

Негр уставился на него‚ как на сумасшедшего:

– У нас один тот. Он же этот. Порядочки‚ прости Господи!

Он взволновался сверх меры‚ вчерашний старик‚ похватал за руки‚ позаглядывал в глаза:

– Скажите... Напоследок! Сколько лет прошло с той клумбы‚ а я в неведении. Это ад? С тех пор я в аду‚ не так ли?

– Киюк‚ – запечалился тот. – Какая тебе разница?

– Ну как же! Если это ад‚ многое становится объяснимым. Если это ад‚ со многим можно смириться. Наказанием за прошлые грехи. Но если это жизнь‚ что тогда? И за что тогда?!

– Это ад‚ – успокоил негр. – Поверь мне: это ад. Другого не будет.

Тут вдоль бульвара‚ поперек движения вечная свадьба на автомобилях: размножайся – не хочу. Куклы на радиаторах‚ ленты на крышах‚ фотографы на капотах‚ музыканты в багажниках‚ костюмы напрокат. Пронеслись вихрем‚ навеселе‚ из дворца бракосочетаний: жених фабричный‚ невеста заводская‚ родители деревенские‚ оркестр наяривает фрейлехс.

Были они – и нет.

Негр проводил ухом развеселую процессию‚ встал на ноги во весь свой исполинский рост‚ головой ушел во мрак.

– Люди‚ – сказал оттуда. – Я старый негр‚ люди. Я много тут пожил. У меня были три жены. Была армянка‚ была украинка‚ была жена из Кабардино-Балкарии. Кто я? – спросите меня‚ люди. Я кто?

– Ты кто? – спросил вчерашний старик: вопрос готов издавна.

– Я всякий‚ люди. Я разный. Когда плохо армянам‚ я армянин. Когда плохо украинцам‚ я украинец. Когда плохо кабардино-балкарцам‚ я кабардино-балкарец. Понятно?

– Понятно‚ – охотно сказали со скамеек. – Чего ж тут непонятного? Это надо же: сколько баб перепортил! Негры – они могут.

Сегодняшний старик поджидал их на Сретенском бульваре‚ через сотню каких-то шагов. Он сидел на газоне‚ удобно привалившись к дереву‚ и рядом с ним‚ спиной к тому же стволу‚ приткнулся Тихий А.И.‚ следователь по особо нужным делам‚ покойно шевелил разутыми ступнями.

Была тишина. Минута задумчивых размышлений. Краткий перерыв в утомительных служебных обязанностях.

– Лысею‚ – сообщил Тихий А.И. и сокрушился заметно. – От этих забот начал лысеть с усов. Когда ем‚ усы в суп падают.

Сретенский был спланирован‚ вымерен‚ выверен. Сретенский был подстрижен‚ прополот‚ ухожен. Словно и не бульвар вовсе‚ но идеальный его макет в мастерской архитектора. Одни старики нарушали его гармонию‚ вносили раздражающую отсебятину‚ но с этим надо было смириться. Хотя бы на время.

– Почему я тоскую посреди ухоженных пространств? – говорил Тихий А.И. – Посреди цветников‚ клумб‚ газонов-вазонов? Почему?..

Настроение было у него лирическое‚ философски неслужебное‚ но никто не ответил: не хотели связываться.

– Почему я тоскую по разливанным зарослям бурьяна? По лопухам-крапиве? По придорожной жухлой траве по пояс?..

И опять никто не ответил: не хотели впутываться.

– Батя мой в керосиновой лавке сидел. На пустыре. Посреди колючек. Разливал через воронку в бутыли и бидоны. А запах вокруг такой крепкий‚ такой устойчивый: детство пропахло керосином. Батя говорил: "Сиди тут. Со мной. Чем тебе плохо?" Батя учил: "Не лей керосин в воду. Это заметно. Лей воду в керосин. Это выгодно". Дурак – не послушал. – И заныл в голос: – Грустно мне... Зябко и одиноко...

– Может‚ к Богу тебе пристать? – посоветовал сегодняшний старик. – Вдвоем не так зябко.

– Будем брать‚ – бормотнул по привычке. – Бога – не Бога: всех будем брать. Тепленьких‚ ночью‚ в байковой пижамке. – И поперхнувшись: – А как к Нему пристанешь? Он во-он где! По повестке не вызовешь. С обыском не явишься. Дистанция...

– А нам‚ – сообщил Волчара‚ – Библию перед строем читали. Всей роте зараз. Чтобы врага знать по имени. Авраам родил Ицхака‚ Ицхак родил Якова. Никто не запомнил‚ один я. У меня электронная машина в ягодицах‚ зад на транзисторах. Вот доложу куда надо да про что не надо!

– Кто ж тебе поверит? – усомнились с бульваров. – Какая ему корысть?

– Поверят-поверят‚ – грустно пообещал Тихий А.И. – Вы первые и поверите. Оформлю‚ запротоколирую‚ через суд проведу: вы и поверите.

И застонал в голос:

– Господи‚ одиноко мне! Одино-око!.. Живешь‚ будто ждешь чего-то. Ждешь‚ ждешь‚ ждешь‚ – уж не смерти ли?..

И пригорюнился‚ запечалился‚ рассопливился: хоть нос ему вытирай.

Уж давно он не видел нормального человека: только по повестке‚ свидетель-обвиняемый. Давно не бывал в гостях‚ просто так: только по службе‚ с ордером на обыск. Давно не разговаривал задушевно‚ без протокола. Жизнь слилась для него в нескончаемую вереницу особо нужных дел. Время отмерялось началом и концом следствия. Люди виделись уже не сами по себе‚ но в запутанном клубке чистосердечных признаний‚ которые требовалось уложить в стройное доказательство к заранее выбранной статье обвинения. Хотелось ему порой посидеть с приятелем‚ хлебнуть пивка с воблой‚ поболтать о несущественном‚ но не было на то сил-времени‚ не было воблы‚ да и приятели‚ похоже‚ уже опасались его завуалированного дознания. Хотелось познакомиться с нежной девушкой‚ привести в холостяцкую берлогу‚ напоить чаем с болгарским конфитюром‚ ласково увлечь на простынку‚ но не было вокруг него девушек, одни мымры-секретарши‚ да засушенные прокурорши: сболтнешь во сне‚ а она запротоколирует. Дошло до того‚ что выдумал себе бестелесного друга‚ наделил его совершенными качествами – не в меру доброты‚ не в меру отзывчивости‚ и по вечерам они садились перед телевизором‚ откупоривали бутылочку "Столичной"‚ вели задушевные разговоры под маринованный огурчик. Всё бы ничего‚ и лучшего ему не надо‚ да оказался вольнодумцем друг бестелесный‚ такое начинал болтать с пятой рюмки, хоть дело на него заводи. Про начальство с порядками‚ да в полный голос‚ да матерно‚ да по имени-должности‚ а у него соседи по сторонам‚ у него микрофоны не исключены: пришлось друга изолировать. И опять живет одиноко‚ без ласки-сочувствия. Ездит с получки в загородный ресторан‚ подальше от внимательных глаз‚ надирается за боковым столиком‚ платит лабухам четвертной‚ чтобы дали спеть под оркестр. Когда посетители уходят‚ и официанты сдвигают уже столы‚ выходит нетвердым шагом на эстраду и поет громко и фальшиво‚ под аккомпанемент ансамбля‚ в прокуренном и заблеванном зале: "Годы детства уходят от нас..." И лабухи стонут от наслаждения.

Два старика шагнули с тропы: железяка наизготовку.

– Только честно‚ – печально сказал Тихий А.И. – Честно‚ идет? Есть у тебя ощущение‚ что ты нам нужен?

– Ощущения нет‚ – сразу сказал вчерашний старик. – Есть уверенность.

– Вот и у меня. Уверенность есть‚ а ощущения нет. Знаю‚ что нужен‚ уверен в этом‚ но не ощущаю. – И разрыдался в голос: – Я‚ может‚ умру раньше времени: утешили бы напоследок...

А умрет он‚ и правда‚ раньше времени‚ намного раньше‚ чем думает. Приедет в дом отдыха наглая‚ тупая‚ мстительная баба – ноги бутылками‚ выглядит Тихого А.И. посреди отдыхающих‚ выследит‚ выспросит‚ сама напоит‚ уложит‚ сама сотворит за Тихого А.И.‚ неопытного к тому мужчину. Будет потом устраивать истерики‚ ломиться к нему с представителями общественности‚ трясти справкой от гинеколога на многолюдных развеселых собраниях: скандалистка‚ хищница‚ в лесу на таких разрешено охотиться круглый год‚ и сломается Тихий А.И.‚ непривычный к тому мужчина‚ оженят насильно несчастного. "Надо‚ – скажет начальство. – Честь мундира". Она крепко возьмет его за руку и прямо из дворца бракосочетаний поведет в магазин покупать синие‚ байковые кальсоны с веревочками понизу‚ чтобы поскорее сделать из него пожилого человека. Так ей оно спокойнее. Она быстро сделает из него старого-дряхлого-незабвенного‚ и будет сажать на его могилке яркие цветы из крашеной бумаги. Так ей оно красивше.

– Пожалейте меня‚ – попросил Тихий А.И. – Я вас всегда жалею. Особенно ночью. Особенно сонных. На холод да из кроватки.

А в листве по соседству шепоты‚ шорохи‚ слабые шевеления. Лезли отовсюду добрые‚ нежные‚ сердобольные и отзывчивые – мотыльками на огонь: куст разбухал от сочувствий.

– Всё-таки человек... Всё-таки мучается... Жертва‚ можно сказать‚ времени.

– Жертва‚ – согласился Тихий А.И.

– Наследие‚ можно сказать‚ культа.

– Можно сказать‚ – разрешил Тихий А.И.

– Продукт‚ можно сказать‚ системы.

– Но-но‚ – погрозил Тихий А.И. и поглядел на часы: – Попрошу организованно. Строем. На Казанский вокзал. Посадка с запасных путей‚ семьдесят два человека на теплушку. Первая остановка Москва Третья‚ вторая Лосиноостровская‚ далее нигде.

И весь куст зашагал дружно в ненужном ему направлении. Добрые‚ нежные‚ сердобольные и отзывчивые – этих всегда уводили первыми.

– Побыстрее‚ – подгонял. – Не на танцульках. Глава вражеского государства уже вторгся с дружественным визитом в наше воздушное пространство.

Три старика оставались на бульваре‚ одинокие и уязвимые.

– Вызвали меня по тревоге‚ – доложил Волчара. – "Так‚ мол‚ и так. Коротковолновую станцию в тебя воткнем. С автономной системой питания. Что ты на это скажешь?" – "Некуда‚ – говорю. – Я уж и так весь начиненный". – "Найдем куда. У тебя‚ вон‚ живот непопользованный. Чтобы гукала‚ сигналы из тебя подавала. Согласен – молодец. Не согласен – пойдешь под разборку. Мы тебя породили‚ мы тебя и размонтируем". А мне под разборку как? Мне под разборку никак. У меня получка пятого-двадцатого. А сегодня чего? Четвертое-девятнадцатое. Круглый год четвертое-девятнадцатое‚ не продохнешь.

И загукал короткими сигналами из глубин живота: время выходить на связь.

2

Клацнули зубы.

Дрогнули поджилки.

Звякнула медь в кармане.

Противно захолодело в животе.

Вышел на них толстенький‚ кругленький‚ жирком смазанный старичок-тефтелька с ямочками на щеках‚ сказал любезно:

– Это мое землетрясение. Личное. Подо мной вечно трясет. У одних персональная пенсия‚ у меня персональное землетрясение.

– Господи! – всполошился вчерашний старик. – За что вам такое наказание? За что и от кого?

– Душу из меня вытрясают‚ – объяснил популярно. – Который уж год. А у меня давно ее нет. Что было‚ детям передал‚ без остатка.

Был он мягонький на вид‚ тепленький‚ пушистенький‚ будто вылупившийся из яйца старичок-цыпленок. Бросил на скамейку вышитую крестиками подушку-думку‚ сел сверху‚ сказал с удовольствием:

– Всё. Теперь не трясет. Главное в нашем деле – приспособиться.

– Фамилия‚ – приказал завтрашний старик. – Имя. Партийная кличка.

– Кац. Зовите меня Кац. Это вам и фамилия‚ и имя с кличкой‚ и национальность. Не Каценельсон‚ не Каценеленбоген‚ а просто Кац. По размерам и имя.

Всю жизнь его ловили врасплох‚ толстенького‚ кругленького Каца‚ всю долгую‚ пуганую жизнь‚ и никак не могли поймать. Всю жизнь он дрожал от страха‚ потому что был набожным евреем‚ ходил по субботам в синагогу‚ ел на Песах мацу‚ постился в Иом-Кипур и до смерти боялся‚ что навредит этим детям своим и внукам. От Бога он не мог отказаться‚ и от детей с внуками тоже. Всю жизнь – с перерывом на войну – просидел толстенький Кац на стуле с двумя подушечками‚ и для видимости крутил ручку арифмометра. Он был уникум‚ кругленький Кац‚ с легкостью необычайной перемножал в уме пятизначные числа‚ а ручку крутил для того‚ чтобы не было обидно главному бухгалтеру‚ тупому‚ ленивому и подозрительному выдвиженцу. У них на работе сложилось четкое распределение обязанностей‚ которое всех устраивало: толстенький Кац работал‚ а главный бухгалтер за него уставал. А еще их трясло‚ в этой бухгалтерии‚ звякали стекла‚ морщилась вода в графине‚ пыль сыпалась с годовых отчетов. Вызывали специалистов для проверки‚ устанавливали чуткие датчики‚ главный бухгалтер подозрительно приглядывался к безмятежному Кацу‚ но делать было нечего: в районе бухгалтерии установилась навечно сейсмически опасная зона.

– Кац‚ – позвал вчерашний старик. – Кац‚ голубчик! Пойдемте с нами. Мы уведем вас туда‚ где земля не дрожит под ногами. Пойдемте‚ а?

– Да я бы с радостью. Я с удовольствием. Только бульвар прихватим с собой‚ бабушку Шендл‚ детей-внуков.

Жена Каца‚ бабушка Шендл‚ страдала в молодости из-за невозможной своей красоты. У нее был лучший бюст города Одессы. У нее был такой бюст – хотелось положить на него голову и заплакать. Из-за жены Каца стрелялись в Одессе два вспыльчивых чекиста: каждый из них хотел положить голову на ее бюст. И хотя там наверняка хватило бы места не только для них‚ но и для всего областного ЧК‚ они оказались мужчинами гордыми‚ ревнивыми и огнестрельными. Это вызвало ужас в ее семье‚ потому что всем было известно в городе Одессе: чекисты умели не только стреляться‚ но и стрелять. И последнее у них выходило значительно лучше. Особенно в подвалах ЧК. Это вызвало такой ужас в семье‚ что ее тут же обручили с маленьким Кацем‚ который не смел даже мечтать о недостижимом бюсте‚ куда можно преклонить голову‚ но для Каца она чуточку подогнула колени. Их отправили ночным поездом из Одессы‚ а чекисты долго еще устраивали внезапные налеты с обысками и беспорядочной стрельбой‚ пугая своей любовью стариков-родителей. Теперь бабушке Шендл не грозит ее красота. Теперь она страдает за семью‚ за всех сразу‚ не выходя из кухни‚ потому что есть-пить надо при любом страхе. Ее обеды славятся среди гостей. Ее торты везут в кастрюльках на все дни рождений. Ее соленья-варенья растаскивают по домам неумехи-невестки‚ что ненавидят бабушку Шендл жгучей ненавистью дилетантов к профессионалу. "В войну‚ – гордится бабушка Шендл‚ – дети мои дня не сидели без супа". И это вам почище Курской дуги... Есть еще у толстенького Каца младшая дочь Софочка‚ которая страдает манией величия. Она уверяет всех‚ что она русская. Софочке уже за тридцать‚ и ноги у нее на месте‚ и бюст мамин‚ и нос не так уж велик‚ как поначалу кажется‚ но по ее глазам заметно‚ что ею уже пренебрегали. "Всё бы ничего‚ – говорит Кац‚ – да не выдам Софочку замуж. Никак не найду дурака". Есть у толстенького Каца и сыновья‚ которые ничем не страдают. Как-то обходятся без этого. Сёма-технолог да Зяма-инженер. Сыновья смотрят по телевизору футбол-хоккей. Сыновья поддают с получки с приятелями. Сыновья спят по ночам с женами-клушами. Когда одна из жен рожает в очередной раз‚ ее с младенцем подбрасывают к Кацу на выкармливание. В доме вечно пахнет стиркой‚ с детской кухни таскают в избытке бутылочки с кефиром‚ заткнутые ваткой‚ и Кац с удовольствием подъедает за внуками творожки с рисовыми отварами. Очень он любит своих внуков. Очень уважает вкусную‚ питательную детскую пищу. По воскресеньям дети собираются за обильным родительским столом‚ опустошают громадный холодильник‚ а Кац вздремывает на диване‚ посреди шума и детских криков. Спит сладко‚ умиротворенно‚ с прихрапыванием‚ и внуки кувыркаются на его животе‚ много внуков. Все тут‚ возле него: можно на время не волноваться. Все с ним‚ под одной крышей: пусть хоть она обвалится‚ погибать сразу‚ единой семьей. Даже кошку‚ что возвращается с разгульных уличных забав‚ встречает с облегчением: "Я старый‚ больной еврей. Будите меня медленно‚ очень медленно. Чтобы я к вам привык".

– Приготовьтесь‚ – сказал Кац. – Сейчас что-то будет. У меня кости ноют при всякой перемене. Это еще с Одессы‚ с той революции. Двадцать две перемены властей: все били‚ и все по костям.

– Встали‚ – приказал завтрашний старик. – Ноги в руки!

Но было уже поздно.

Выруливали на бульвар тягачи-громады с необъятными прицепами‚ рычали‚ ревели‚ стреляли ядовитыми выхлопами‚ душили газами окрестности.

Выворачивали многотонные грузовики с тяжеленными ящиками за высокими бортами‚ рубчатыми непомерными колесами давили траву с цветами.

Зависали над головами мощные вертолеты с подвешенными диковинными конструкциями‚ буйными струями сшибали листву с ветвей‚ оголяли до скелетов липы с кленами.

Шлепал напрямик по клумбам шагающий экскаватор – чудовищным динозавром‚ плитами-ступнями проваливал землю‚ оставляя позади ямы-отметины‚ в которых проступала подпочвенная вода.

Наползал бульдозер на гусеничном ходу‚ острыми‚ стальными ножами срезатл по пути дерн с газонов‚ будто сдирал заживо зеленую кожу бульвара.

Отдельно выкатился туалет на колесах. Буфет с мотором. Полевая кухня с трубой. Да два ушлых мужичка на мотороллерах.

Из туалета тут же запахло хлоркой. Из буфета полилась жирная‚ пузыристая вода. Из полевой кухни просыпались на аллею полпуда золы. Ушлые мужички разом соскочили с мотороллеров‚ взяли в топоры дуб-великан‚ в момент расчекрыжили на растопку.

Затем привезли творческую единицу. Режиссера массовых представлений в натуральной замше‚ сонного‚ вялого и пресыщенного. Замшевая куртка. Замшевые штаны. Замшевая кепка с замшевыми перчатками. Мятое замшевое лицо с замшевыми мешками под замшевыми веками. На заднем сиденье тесно набились юркие ассистенты в искусственной замше‚ преданно глядели ему в затылок.

– Моторы‚ – сказал‚ – заглушить. Они мешают мне думать.

Моторы заглушили.

– А вертолеты? – закричал капризно. – Пусть тоже заглушат.

– Они не могут‚ – объяснили ассистенты. – Они тогда упадут.

– Пусть падают!

Вертолеты упали.

– Спишем‚ – сказали ассистенты. – По графе "прочие расходы".

– Экскаватора нет? – с надеждой спросил режиссер. – Если нет‚ я отказываюсь творить.

– Есть. Есть экскаватор.

– Но не шагающий? – с новой надеждой.

– Шагающий.

– Но не летающий?

– Летающих экскаваторов не бывает.

– Не вижу‚ – закричал плаксиво. – Без летающего не вижу!..

– Сделаем‚ – пообещали ассистенты. – Загримируем самолет под экскаватор. У нас фанеры полно.

И разбежались кто куда.

Бульвар был перепахан‚ перемолот‚ поруган и порушен. Будто пронеслась жестокая орда‚ от которой нет спасения‚ копытами затоптала народы. Будто прошло стадо исполинских хряков‚ что пожрали всё на своем пути‚ подрыли‚ загадили‚ испохабили. Обезумевшая бабочка боком упархивала по ломаному пути. Две половинки от червяка в ужасе уползали из-под стального ножа. Одноногий кузнечик крутился‚ подскакивая‚ в глубокой колдобине. Шоферы в кожаных куртках холодно глядели из высоких кабин‚ уложив сильные руки на послушные рули‚ и оскверненное пространство жалко корчилось под их взглядами. Жаркие‚ плоские‚ тупые радиаторы машин оцепляли со всех сторон крохотный‚ нетронутый пятачок: косыночку травки‚ полудохлый цветок‚ скамью с притихшими стариками.

– Не вижу‚ – брюзгливо говорил замшевый режиссер. – Не виижу...

Вчерашний старик отчаянно кривил губы‚ чтобы не разрыдаться при посторонних. Вот они‚ твои результаты‚ вот же они‚ вот! – не на бумаге записанные‚ не на карте отпечатанные‚ не на словах пересказанные: кровью из-под кожи‚ костью из-под мяса‚ лимфой наружу‚ мозгом и требухой. Вот оно‚ твое наказание‚ мало кому отмеренное: увидеть‚ потрогать‚ ужаснуться содеянным! – так терзай же себя‚ так грызи же себя‚ проклинай без конца жизнь прожитую‚ время доставшееся‚ профессию свою любимую‚ дьяволом изобретенную‚ дьяволом попользованную. Вот оно‚ твое зачарованное пространство‚ привязанное и неубереженное‚ синь с прозеленью‚ голубизна с синью! – так гляди на него‚ так страдай за него‚ вдыхай через силу душные запахи хорошо пропотевших победителей.

А режиссер уже наливался кофе по горло‚ обливался кофе под душем‚ делал кофейную клизму: чтобы встрепенуться‚ пробудить вялые чувства‚ подстегнуть дремлющее воображение‚ которое у него безгранично‚ разогнать идеи по тугим извилинам.

– А-аа... – закричал режиссер нечеловеческим голосом‚ упал‚ встал‚ закусил кулак‚ сделал пару выпадов карате‚ прошелся на цыпочках в мазурке с воображаемой дамой‚ поцеловал взасос фару у мотороллера: это бушевал вовсю его знаменитый творческий экстаз. – Вижу! Вижууу!.. Канал! Вдоль бульвара! С горбатыми мостиками! С фонариками! С гейшами-рикшами! Феллини может постоять за дверью...

– Сделаем‚ – сказали шоферы‚ и экскаватор-динозавр пополз рыть траншею.

– Сделаем‚ – сказали ушлые мужички. – За премиальные со сверхурочными чего не сделать?

И взяли в топоры клен-красавец‚ чтобы не мешался на проходе.

Завтрашний старик глядел на них просто‚ буднично‚ терпеливо. Он знал уже‚ что сейчас произойдет. Он повидал немало режиссеров, разрушителей пространств‚ и этот‚ замшевый‚ был не из худших. Во всяком случае‚ не самый омерзительный. Каждый из них делал‚ что положено‚ каждый из них сделает‚ что потребуют‚ только поломается поначалу‚ поиграет в творческий экстаз. Уж лучше бы поганили по-простому‚ без фокусов-озарений‚ но у каждого режиссера есть образ‚ маска‚ загадочная натура‚ закрепленная навечно со студенческих времен. Чтобы поверили там‚ где надо‚ в его удивительные способности. Чтобы выделили под него несметные миллионы для очередной перестройки затюканных пространств. Завтрашний старик смотрел без злобы на замшевого дилетанта. Без жалости-печали. Там‚ впереди‚ в непочатых еще временах подрастали на скудных харчах железные профессионалы. Наглые. Прожорливые. Откровенные. Саранчи-гусеницы.

– Отставить‚ – вяло сказал режиссер: это кончалось действие кофейной клизмы. – Уже не вижу. Не вижу – не ощущаю... Ни гейш с рикшами‚ ни мостиков с фонариками. – И приказал с омерзением: – Засыпьте эту канаву.

Бульдозер пополз засыпать.

– Я бездарен... Да-да‚ я бездарь‚ дерьмо‚ ничтожество. Импотент! Уйду на покой‚ на телевидение‚ в монастырь‚ в редсовет. Уж лучше студентов учить‚ этих идиотов-гениев.

И пошел прочь с бульвара.

– Балуешь‚ хозяин‚ – с угрозой сказали ушлые мужички. – Много движений, мало достижений. Ты бы сначала дело делал‚ а потом вдохновлялся.

И взяли в топоры несказатнной красоты липовую аллею‚ чтобы нагнать побольше часо-человеко-кубометров.

Тут набежали шустрые ассистенты с волчьим аппетитом‚ схватили режиссера за замшу‚ загородили проход:

– Простаиваем! Просиживаем-пролеживаем! Глава вражеского государства на подлете‚ а бульвар не готов! Снимут премиальные с постановочными‚ неужто не видите?

У режиссера слабо шелохнулась замшевая бровь. Кончик носа дрогнул заинтересованно:

– Вижу... Что-то уже вижу... Но что?

Выходил из толпы ассистентов шпанистый человечек в кепочке‚ шел вперевалочку‚ руки в карманах‚ цыкая слюной на сторону‚ лепил на ходу образ‚ маску‚ вторую натуру. С которой уже не расставаться. Век вековать‚ покоя не знать‚ в крематории лежать.

– Я вор‚ – говорил. – Я вор‚ актер‚ бродяга. Я сутенер‚ наемник‚ рыцарь подворотен. Я кара‚ я чума‚ я социальный контраст‚ дьявол-разрушитель мусорных баков. Я – гений в законе. Ща попишу!

– Поди ж ты‚ – сказал режиссер с уважением. – Что-то в этом есть.

Посмотрел с интересом в его мелкие‚ уклончивые глазенки‚ углядел голодный собачий блеск‚ решил окончательно:

– Останься со мной. Будешь помощником.

И ассистенты захлебнулись кислой‚ завистливой слюной.

– Так‚ – сказал блатной гений и вынул из кармана хлыстик. – Духарики‚ слухай сюда! Природу научим – свободу получим. Наш пахан желает видеть на этом месте показательный бульвар.

– Желаю‚ – важно сказал режиссер и подивился собственной гениальности.

– Сделаем ему‚ пацанчики‚ век воли не видать! Беседку достижений. Клумбу боевых воспоминаний. Качели обеспеченной старости. Песочницу счастливого детства. Грот поисков. Галерею свершений и уголок отдельных недостатков.

– Да‚ – томно согласился режиссер. – Всё это я вижу. И кое-что еще.

– Еще‚ – пообещал блатной. – Впереди самое еще‚ чтоб я так жил! Лозунг. Крупно. На все дома. Одни окна потушим, другие зажгем. Чтобы эта падла увидала на подлете‚ как мы живем!

– Сделаем‚ – пообещали ассистенты и разбежались дружно по этажам.

Гасли окна по бульвару: тут‚ там‚ одно за одним. Взамен зажигались другие‚ по заранее утвержденной схеме. И вот уже засиял в ночи‚ чередой светлых и темных окон‚ грандиозный призыв на весь Сретенский бульвар. И одним теперь мрак надолго‚ другим резь в глазах‚ перерасход нервов и электроэнергии. Чтобы эта падла увидала еще на подлете наши сокровенные думы-чаяния.

Тут уж и Кац не вытерпел‚ кругленький Кац с ямочками на щеках‚ что припособился‚ казалось‚ ко всему на свете в пуганой‚ с персональным землетрясением‚ жизни.

– Извиняйте‚ – сказал Кац‚ – но это и мои окна. На кухне теперь темно‚ а в комнате светло. Я не могу есть в темноте и спать на свету. Нельзя ли наоборот?

– Нельзя‚ – сказал режиссер. – Так я вижу.

И лампы в домах перекалились от энтузиазма.

– Ничего‚ – вздохнул Кац. – Приспособимся и к этому. Лишь бы войны не было.

Больше всего на свете кругленький Кац боится войны‚ к которой не приспособишься. Еще он боится Бога‚ Который всех видит‚ всё знает‚ с каждого в свое время стребует‚ но Который‚ как надеется Кац‚ вникнет в его пуганую жизнь‚ поймет и простит. А еще боится Кац районного фининспектора‚ который тоже всех видит‚ за всё стребует‚ но с которым уже не сговоришься. Кругленький Кац – так уж оно случилось – держит в секрете от окружающих некоторые подробности тайной своей жизни. Мелкий бухгалтер по должности и неистребимый портной по призванию‚ в чьих перешитых и перелицованных одеждах щеголяют окрестности. Долгие годы‚ с перерывом на войну‚ бежал Кац‚ сломя голову‚ с работы домой и тут же садился за дедовскую ножную машину всемирно известной фирмы "Зингер". Шил вечерами‚ до ночи‚ чтобы прокормить детей своих‚ включал радио и шил‚ чтобы заглушить швейную машину симфониями-речами-кантатами‚ дабы подозрительные и завистливые соседи не догадались о его приработках. Голова боялась – ноги крутили педаль – руки делали дело. Всю жизнь кругленький Кац опасался соседей‚ что донесут на незаконный его промысел‚ и оттого бабушка Шендл вечно готовила на семью два обеда. Один в общей кухне‚ на людях‚ постненький и бедный по зарплате‚ который потихоньку сливали в унитаз‚ и другой в комнате‚ на керосинке‚ пожирнее и послаще с приработков‚ который ели с опаской‚ за запертой дверью. Вся жизнь прошла за запертой дверью‚ в керосиновом чаду‚ но зато машина выкормила всю семью‚ поставила детей на ноги. Глупенькой Софочке – репетиторов. Слабенькому Сёмочке – морские купания. Сообразительному Зямочке – хитрые наборы для конструирования‚ которые тоже стоят денег. Машина-труженица‚ машина-кормилица‚ безотказная и послушная швейная машина "Зингер"‚ но всё так же садится кругленький Кац на табуретку с подушкой‚ прилежно склоняется над шитьем‚ пугливым ухом ловит за дверью неслышные шаги вездесущего фининспектора. Голова боится – ноги крутят педаль – руки делают дело. Софочке – кооперативную квартиру‚ чтобы клюнули на нее женихи. Сёмочке – вместительный холодильник‚ чтобы было куда поставить пиво. Зямочке – роскошный мебельный гарнитур под названием "Джульета"‚ чтобы лопнули от зависти его сослуживцы. Только живет теперь Кац в отдельной квартире‚ ест обеды без утайки‚ но удовольствие от этого не то. Та‚ тайная‚ курица была слаще.

А режиссер уже возносился к небесам на легкой площадке подъемника. Режиссер зависал над бездной: Создателем в дни творения. Свет от гигантского лозунга обволакивал его сиянием: это парил над городом замшевый архангел, покоритель привязанных пространств.

– Вижу‚ – понеслось над крышами. – Я виииижуу!...

И торжествующий сатанинский хохот.

Опадали борта у грузовиков. Распахивались двери прицепов. Раскрывались вместительные ящики. Сгружались диковинные конструкции. Ставили. Копали. Городили. Укладывали. Монтировали. Обтягивали. Красили. Два ушлых мужичка лешими скакали по конструкциям – рот полон гвоздей‚ топорами приколачивали укосины. Километры тюля. Тонны фанеры. Кипы листового железа. Штабеля досок. Бухты проволоки. Бочки краски. Пуды гвоздей. Горы арматуры. А из ящиков-вагонов всё извергалось и извергалось: фонари‚ штативы‚ провода‚ бумага‚ цемент‚ клей‚ болты‚ шурупы‚ пудра‚ вата‚ крем и шампунь. Чтобы эта падла обалдела еще на подлете‚ чтобы она обалдела!

– Вижу! Вииижууу!..

Пробежали стайкой голоногие и пышногрудые травести с подведенными развратными глазками: в песочницу счастливого детства.

Прошла парочка из академического театра‚ томно и возвышенно‚ он – народный-благородный‚ она – заслуженная-засушенная: в романтическую аллею любви.

Проскакал на пуантах шустрый кордебалет‚ загримированный под пытливое юношество: в грот поисков.

Прогнали строем шумливую массовку по три рубля на рыло‚ с отдельно оплаченным горящим взором: в галерею свершений.

Пронесли под микроскопом отдельный недостаток.

Последними примчались пожарные‚ окатили из брандспойтов заграничными духами с неповторимым ароматом‚ и всё на этом закончилось.

Фанера спряталась под тюлем. Тюль спрятался под краской. Краска спряталась под искусным освещением. Освещение упрятали под фанеру. А два ушлых мужичка уже сидели возле полевой кухни‚ топорами черпали масляную кашу‚ набивали впрок пузо.

– Хорошо‚ – сказал режиссер‚ с высоты оглядывая творение. – Я доволен собой.

И плавно опустился на землю.

– Скажите‚ – спросил кругленький Кац‚ – я вам сегодня не снился?

У режиссера полезла кверху замшевая бровь:

– Эт-то еще что такое?.. Вы почему? Зачем тут?..

Косыночка травки. Полудохлый цветок. Скамейка с притулившимися стариками. Живыми – не из фанеры. Натуральными – не из тюля. Обыкновенными – не из массовки.

– Где грим? Где парики-костюмы? Вы из какого-такого театра?..

– Я здесь живу‚ – пугливо сказал Кац‚ непривычный к общему вниманию. – Вон в том подъезде.

– Не верю! Фальшь. Натяжка. Непрофессионализм. Всем верю – вам нет!

– Это мой бульвар. Пятьдесят почти лет!

– Опять не верю. Не убедили. Где правда образа? Где сценическое воплощение? Где актерская задача? Боже мой! – застонал. – Они же не в жанре! Все вокруг в жанре‚ они – нет!

Набежали ушлые мужички с масляными‚ после каши‚ рожами‚ траву потоптали сапогами‚ цветок выдрали руками‚ скамью разнесли топорами в мелкую щепу. Набежали гримеры-костюмеры‚ ловко надругались с помощью косметики‚ с гиканьем перетащили стариков на клумбу боевых воспоминаний. Буденовка на затылке‚ галифе с лампасами‚ ботинки с обмотками‚ пластилиновый шрам через щеку‚ буйный чуб из крашеной пакли‚ суровые накладные морщины поперек лба. Сидели дружно‚ глядели грозно‚ с лихой отвагой‚ и замшевый режиссер даже прослезился от умиления‚ а гений в законе хлебнул с омерзением из фляжки – чтобы не выйти из образа – густо настоенный чифирь.

– Ничего‚ – сказал буденовец Кац. – Приспособимся и к этому. Главное‚ на своем бульваре‚ и от дома близко.

А теперь подошел срок рассказать о странном явлении‚ необъяснимом с официальных материалистических позиций. Кругленький Кац – так уж распорядилась проказница-природа‚ что выкидывает порой невозможные трюки – снился то и дело милиции‚ следователям‚ фининспекторам всех мастей и рангов. Как навязчивый бред‚ как горячечное видение‚ как глумливая насмешка над бессильным служебным положением. Только идеализм‚ ложно считающий основой всего существующего сознание‚ дух‚ идею‚ а вовсе не материю‚ мог бы‚ наверно‚ справиться с этой загадкой‚ но идеалисты давно перевелись на свете‚ а те‚ что еще не перевелись‚ сами стали явлением‚ необъяснимым уже ничем. Как бы там ни было‚ но всякую ночь снилось милиции-фининспекторам нечто зыбкое‚ дрожащее‚ бесформенное и текучее‚ что пряталось в глубинах вверенного им города и занималось исподтишка недозволенным промыслом. Они просыпались по утрам‚ милиция-фининспекторы‚ с бессильно сжатыми кулаками‚ они тужились и напрягали память‚ чтобы выделить его профессию и внешность‚ и потому процент психических‚ язвенных‚ сердечно-сосудистых заболеваний среди них был значительно выше‚ чем у остального населения. А он сидел на своей табуретке‚ кругленький Кац‚ крутил педаль швейной машины "Зингер" и мог бы‚ конечно‚ обогатиться с тайного промысла‚ ибо случались порой заманчивые предложения‚ крупные‚ рисковые заказы‚ но всякий раз он советовался прежде с бабушкой Шендл‚ а она откладывала ответ до утра. Ночью ей снились те люди‚ которым в этот момент снился кругленький Кац‚ и утром она говорила ему: "Не надо". Не менее странное явление‚ также необъяснимое с официальных материалистических позиций. "Не надо‚ Ося‚ – говорила ему бабушка Шендл. – Нам хватает". Она не давала ему зарываться‚ она отводила беду от дома‚ и он промышлял заплатами и перелицовкой‚ перелицовкой и новыми заплатами‚ которые он виртуозно ставил на заплаты предыдущие. Но зато кругленький Кац все отпущенные ему ночи проспал в собственной постели‚ уложив голову на знаменитый некогда бюст‚ малыми копейками поднял детей‚ а рисковые ловкачи с треском попадались в расставленные сети и уходили в места отдаленные‚ на долгие сроки‚ где тебе уже ни детей‚ ни бюста. Он не сидел‚ маленький Кац‚ ни дня в своей жизни. Камерой ему была комната. Жизнь прошла в камере‚ где вечно пованивало керосином. Камерой был бульвар‚ по которому он ходил: взад-вперед‚ руки за спину. И земля ощутимо дрожала под его ногами‚ готовая провалиться в любой момент. Не далее‚ как на той неделе прибежал к ним внук-второклассник‚ в восторге закричал с порога: "Бабушка! Какая неожиданность! У нас в школе будет карнавал‚ и меня назначили уже узбеком". – "Конечно‚ – сказал на это кругленький Кац‚ – евреем его не назначили". – "Что ты хочешь? – сказала бабушка Шендл. – В узбеках ему будет спокойнее". И села шить узбекский халат из старой пижамы. "Спокойнее? На том свете будет спокойнее". И пешком отправился в синагогу по причине субботнего дня‚ в вечном эпицентре персонального землетрясения. Голова боится – ноги шагают – душа свое дело делает.

3

Примчался на самоходной трибуне Стёпа-проверяльщик‚ следом примчался Вася со взводом референтов.

– Нет слов‚ – прочитал Стёпа по бумажке. – Очередной этап. Превосходство нашего над ихним! Кто за это предложение‚ прошу поднять руку.

И тут он увидел стариков.

Они сидели молча‚ торжественно‚ посреди крашеной клумбы‚ и сурово глядели из своего героического прошлого в здешнее сутолочное настоящее. Пороховая гарь стлалась по захваченным траншеям. Хоботок пушчонки‚ будто для памяти‚ скручивался некрупным узлом. Надломанные лошадиные ноги белели острыми сколами‚ как и надломанные снарядами березки. Догорала‚ потрескивая‚ близкая ржаная полоса‚ и тяжелые‚ спелые зерна золотыми каплями падали в рассыпчатый пепел из обугленных колосьев. Где-то там‚ в отдалении‚ такал еще лениво тяжелый пулемет‚ ненужно добивая разрозненные остатки‚ а несчастный одинокий знаменосец сиротливо жался на бруствере окопа‚ в который уж раз ужасаясь результатам. Вот и настало время сворачивать знамена. Время наматывать на тело. Таиться и не откликаться на зов.

– Чем так сидеть‚ – велел Стёпа‚ – пусть лучше вспоминают. Свое боевое прошлое.

И Кац подчинился обстоятельствам.

– Я расскажу‚ – пообещал буденовец Кац‚ выглядывая из-за лихого чуба.– Хорошим людям почему не рассказать? Мои боевые воспоминания.

И вот что он поведал почтенному собранию:

– Шел старый еврей по Новому Арбату. Шел себе и шел‚ и головой вертел‚ и глазом ощупывал‚ и носом обнюхивал‚ как все старые евреи. А дело шло к празднику‚ к красному дню в нашем черном календаре‚ и вот он видит: магазин‚ двери нараспашку‚ толпа лезет внутрь‚ толпа вываливается наружу‚ будто те выдавливают этих.

Нужно это ему? Вовсе не нужно.

Полез тоже.

Внутри магазина конец света. Конец света внутри этого магазина‚ и разница с тем‚ будущим концом только в том‚ что тогда уже не станут запасать продукты – незачем‚ а станут запасать оправдательные документы.

Видит старый еврей: все рвутся вперед‚ к прилавкам‚ к еде с напитками‚ а малая толика‚ редкие‚ незаметные человечки соскальзывают в угол‚ в тихую заводь‚ где прилавков нет‚ и продуктов не видно‚ и народа маловато‚ и делать‚ вроде‚ нечего. Стоят человечки перед невидной дверью‚ стоят потупившись‚ стоят понурившись‚ будто зашли они сюда просто так‚ потоптаться в уголке‚ погрустить в одиночестве‚ посокрушаться о бренности бытия..‚ а потом шырк за дверь – и нет‚ один за одним‚ через равные‚ примерно‚ интервалы.

Старый еврей постоял‚ постоял и тоже шырк! И по лестнице‚ вниз‚ в подвал. И по коридору.

Нужно это ему? Да ни Боже мой!

И в предбанник‚ и к новой двери.

А там шум‚ гам‚ крики!

– Я от Сергей Петровича! Мне для Иван Иваныча! К вам от Семен Мироныча!..

Служитель, жирная рожа, приоткрывает дверь‚ сует наружу талончик‚ отпихивает руки‚ рявкает то и дело в сердцах:

– Ждите!

И они ждут. Они жмутся по стенкам. Ноги подбирают в тесном проходе‚ где грузчики волокут ящики с товаром. Заново скребутся-лебезят:

– Я от Назар Назарыча... Мне для Степан Степаныча... К вам от Ефим Сергеича...

– Ждите! – рявкает рожа‚ и они ждут.

А Назар Назарыч‚ между прочим‚ гений в музыке. А Степан Степаныч‚ чтоб вы знали‚ великий художник. А Ефим Сергеич‚ на минуточку‚ комик‚ каких поискать. А две знаменитости‚ две гордости нации‚ два светила современности тут же‚ на полу‚ делят на двоих доставшийся им пакет с пищей. Расшлепывают поштучно пласты печенки – тебе-мне‚ тебе-мне‚ режут круг колбасный – тебе-мне‚ рассыпают кофе растворимый по баночкам‚ пересчитывают мандарины‚ перекладывают конфеты‚ переливают кукурузное масло под презрительными взглядами обожравшихся кладовщиков. А потом по коридору‚ через склад‚ в запасную дверь‚ по глухому двору‚ в дальний переулок‚ в первое такси‚ отдуваясь от стыда и позора.

Нужно это старому еврею? Врагам нашим это нужно.

Подошла его очередь.

– Я‚ – говорит‚ – от Виктор Никитича.

А Виктор Никитич сосед у него. Витька Пупок. Пьянь и дебошир. Вор и хулиган. Со всякой получки в вытрезвитель. Со всякой драки в камеру.

– Как? – спрашивает рожа через щелочку.

– Я от Виктор Никитича.

Дверь распахнулась‚ его в кабинет. Одного его из всей очереди. А там штаб! Телефоны звонят‚ директор командует‚ донесения выслушивает‚ записки рассылает: будто руководит вооруженным восстанием.

Этот‚ у двери‚ докладывает:

– От Виктор Никитича!

И всё стихло. Даже телефоны отрубились.

– Они уже присылали‚ – ласково говорит директор. – Им уже выдано.

– Выдано‚ – соглашается старый еврей. Чего ему не соглашаться? Против правды не попрешь.

– Им еще нужно? – спрашивает директор.

– Еще‚ – говорит старый еврей. Кому оно нынче не нужно?

– А вы кто им будете?

– А буду я им папа.

Тут у них рожи перекошенные.

Тут у них глаза сумасшедшие.

Папа! Еврей! Почти что жид!.. И у кого? У Виктор Никитича!.. Всем‚ конечно‚ известно‚ что Пупкин – еврей‚ что у Папкина – жена еврейка‚ что Пипкина‚ подкидыша‚ выкармливали евреи..‚ но у Виктора чтоб‚ у Никитича‚ у столпа‚ можно сказать‚ отечества‚ у надежды‚ как говорится‚ нации‚ у опоры-фундамента‚ у света нашего в окошке... Караул‚ граждане!

Выдали ему два талончика‚ жирная рожа самолично повела в кладовую:

– Свеженькое‚ не извольте сумлеваться. Сами такое едим.

– А три пакета нельзя? – спрашивает старый еврей‚ подумав еще о глухонькой бабушке Хае и дряхленьком дедушке Шлёме.

– Извините‚ – огорчается рожа‚ – но три никак невозможно. У нас все‚ кто от Виктор Никитича‚ получают по два пакета. У нас все‚ кто от Виктор Никитича‚ равны между собой.

– Так-то оно так‚ – соглашается старый еврей‚ – но я‚ между прочим‚ еще и от Егор Петровича.

А Егор Петрович враг его на бульваре. Егор Петрович саблей рубал пейсатых в гражданскую-империалистическую. Егор Петрович ножны на боку носит‚ а на них черточки-зарубки на всю длину‚ послужной его счет‚ о котором Егор Петрович особо не распространяется‚ только зарубки поглаживает да глаз щурит. Хоть на что сгодится теперь‚ этот Егор Петрович.

– Как?.. – переспрашивает рожа и зеленеет с перепуга.

– Как слышали.

– А вы кто им будете?..

– А буду я им дядя.

Сам директор в кладовку скакнул. У директора челюсть дрожит. Пот в три ручья. Дядя! Почти что жид! Невозможно!... Ну‚ у Пупкина – ладно‚ и у Папкина – ладно‚ и от Пипкина чего ждать – его евреи выкормили‚ и Виктор Никитич – так уж тому и быть… но у Егора чтоб‚ у свет Петровича... Земля содрогается. Вера испаряется. Небо рушится.

– Вот... – бормочет директор. – Вот вам еще пакетик. Диэтическое – от себя отрываю...

– А четыре пакета нельзя? – спрашивает старый еврей‚ подумав заодно о бедненькой тете Циле с несчастненьким дядей Хаимом.

– Простите... – извиняется директор и хребет гнет. – У нас все‚ кто от Егор Петровича‚ равны между собой. Всем по три пакета.

– Это‚ конечно‚ справедливо‚ – говорит старый еврей‚ – но я-то еще и от Иван Данилыча.

А Иван Данилыч покойный его начальник. Гнида‚ прямо скажем‚ отменная. Гадина‚ доложим‚ уникальная. Ублюдок первостатейный. О покойниках нельзя говорить плохо‚ а то бы он назвал его настоящим именем.

Тут директор буреет от ужаса и выдавливает по складам:

– А вы кто... им бу-де-те?..

– А буду я им брат.

Шлёп! – телом об пол. Бум! – затылком о плиты. Лежит – шепчет:

– Еще... Еще вам пакетик... Не извольте нагибаться...

– А пять пакетов нельзя? – спрашивает старый еврей‚ вспомнив за компанию болезненного брата Пиню и парализованную жену его Розу.

– Нельзя. – шепчет директор с пола. – У нас все‚ кто от Иван Данилыча‚ равны между собой.

– С этим я‚ безусловно‚ согласен. Но я-то ведь и от...

– Нет... – кричит директор. – Пощадите! – И ногами вперед уползает под ящики с консервированным компотом. – Оставьте хоть одного! Нетронутым! Незапятнанным! Наааашим!

И уже из-под компота:

– Пакеты ему! Грузчиков ему! Машину ему до дома! У нас все‚ кто от... По пять порций!

– Не надо‚ – говорит старый еврей. – Я сам дойду. Не надо мне вашей машины.

И пошел по Новому Арбату с пятью пакетами. Два себе. Один бабушке Хае. Еще один тете Циле. Еще брату Пине. Всех отоварил к празднику.

И кругленький Кац замолчал.

– Теперь-то оно‚ конечно‚ – сказал на это Вася. – Теперь у нас время такое‚ разгул гуманизма‚ глава государства на подлете. Вот бы пораньше или чуток попозже: извини-подвинься.

И бездна отпахнулась в его глазах.

– Убрать‚ – приказал Стёпа. – Всех четверых. С нашего показательного бульвара.

И референты потащили их к выходу.

– Я тут живу‚ – кричал Кац с высоты плеч. – Это же мой дом‚ мой бульвар!..

– Вы здесь случайны‚ – сказал Стёпа.

– Вы здесь не типичны‚ – сказал замшевый режиссер.

– Вы здесь не смотритесь‚ – сказал блатной гений. – Бля буду!

И их выкинули за ненадобностью.

– Ну что? – спросил завтрашний старик. – Теперь ты идешь с нами?

– Я потерплю‚ – залепетал кругленький Кац‚ щекой прижимаясь к чугунной ограде. – Я останусь. Схороните меня тут. На бульваре.

А схоронят его в Италии‚ в солнечной‚ апельсиновой Италии‚ на древней и славной земле чужого народа‚ где лежать ему‚ кругленькому Кацу-тефтельке‚ до трубного зова Мессии‚ в которого он так верит. Он попадет в Италию по дороге в Америку‚ по настоянию собственных детей‚ которые поволокут его через границы и государства‚ как поволокут собственный багаж‚ который и бросить жалко‚ и тащить незачем. Ради детей он поедет‚ кругленький Кац‚ ради любимых детей своих‚ выкормленных в страхе при помощи швейной машины знаменитой фирмы "Зингер". Они полетят через океан вместе с бабушкой Шендл‚ а он останется в теплой‚ ласковой‚ пропахшей жасмином итальянской земле‚ кругленький Кац с ямочками на щеках: мог ли он мечтать об этом на Сретенском бульваре? Задрожит земля в районе кладбища‚ опадут листья с деревьев возле его могилы: мало им‚ итальянцам‚ своего Везувия?.. А бабушка Шендл станет жить по очереди у собственных детей‚ пересылаемая с места на место в заранее согласованные сроки. Она будет сидеть возле подъезда‚ расставив толстые ноги со спущенными чулками‚ в теплых‚ растоптанных ботах‚ которые привезет с собой из России. Над ее головой загрохочет надземка. Вокруг зазвучит чужая тарабарщина. За спиной оскалятся озорники-негритята. И продукты в магазинах будут такие‚ что не сготовишь уже привычные блюда. Она доживет до невозможного возраста‚ бабушка Шендл‚ и к ней станут ходить ученые‚ интересоваться долгожительницей. "Как вы живете?" – спросят ее через переводчика. "Как я живу?.." – ответит она на это. "Как вы себя чувствуете?" – спросят еще. "Как я себя чувствую?.." – "Поднимите‚ пожалуйста‚ рубашку. Мы вас обследуем для науки". – "Знаете что‚ – скажет на это бабушка Шендл‚ обладательница лучшего бюста города Одессы. – Если вы такой босяк‚ так уходите отсюда". А умрет она ночью‚ душной и жаркой ночью в городе Сан-Диего‚ что на границе с Мексикой. Встанет затемно‚ пройдет в ванную‚ пустит воду из-под душа. На шум проснутся внуки-правнуки‚ забарабанят в стенку‚ закричат вперебой: "Ша‚ бабка! Нам рано стендапать! Нам на джоб‚ бабка!.." Она им уже не ответит. Сил не будет отвечать. Помоется потихоньку‚ наденет чистую рубаху‚ ляжет в постель‚ умрет неприметно‚ чтобы не будить своих. Ведь им с утра на джоб! Назавтра встанут‚ а она холодная‚ только наволочка зубами надорвана...

– Вы слышите? – попросил кругленький Кац. – Похороните меня тут‚ на газоне.

Но старики уже перевалили через площадь. Старики уходили торопко‚ в ногу‚ и затерялись на Чистопрудном. Ты‚ может‚ и передумал‚ а воротить не воротишь.

– Мать‚ – сказал на это необъятный пиджак с орденскими замызганными планками. – Ставь самовар‚ мать. Вешай образа. Надевай на меня рубаху с опояской. Расчесывай на пробор. Увеличивай курносость. Авось-небось‚ Рабинович отвяжется. Небось-авось‚ Задунайский воротится с Покатиллой.

Сидел за самоваром‚ прихлебывал из блюдца‚ прикусывал сахарок‚ сморкался пальцем через курносую ноздрю‚ истово крестился на образа‚ а вокруг гомозились-мутузились Покатилло с Задунайским: всякому лестно примазаться‚ пролезть назад через прореху в штанах.

– Мать‚ – блаженствовал‚ – неси утирку. Аж упрел.

А мать в ответ:

– Каку утирку? Каку те утирку? Бери давай конверт‚ пиши в Тель-Авив‚ на нашу на историческую на родину. Нехай вызов шлют. У всех ужо есть: и у Скворцовых‚ и у Петровых‚ и у Филькиных‚ – чем мы‚ Рабиновичи‚ хуже? Чай‚ не обсевки какие!

– Так ставишь вопрос? – спрашивал.

– Так ставлю‚ Борух‚ – отвечала. – Делайте мне нонче обрезание. Я на всё согласная...

4

...она вышла на них из-за памятника Грибоедову‚ маленькая‚ храбрая‚ отчаянно независимая: зад‚ как задорно вздернутый носик.

– Самолет летит‚ – сказала с вызовом‚ – колеса стерлися. Вы не ждали нас‚ а мы приперлися.

А глаза пуганые.

Три старика встали в сомнении перед новым на пути препятствием: не оттолкнуть и не обойти. Впереди уже маячил через пару бульваров долгожданный конец пути‚ выдох с расслаблением‚ отдых натруженным ногам‚ но черная‚ бесшумная машина выкатилась к тротуару‚ таинственная машина с зашторенными окнами.

– Молодая еще‚ – решил наконец завтрашний старик‚ – Первой головы не износила.

– Это по метрике‚ – сказала с задором‚ в хрупкой скорлупе самостоятельности. – А на деле постарше вас.

Была она зыбкая‚ неясная‚ непроявленная до конца. Была она смытая‚ случайная с виду‚ во много бликов-обликов. С каждым поворотом головы. С каждым оборотом жизни. Приваживала и отпугивала‚ грезилась и отталкивала при смене настроения‚ прически‚ времени дня и одежды. То на нее заглядывались сытые стоматологи из роскошных машин. То ей подмигивали тертые таксисты с прилипшей к губе папироской. То посвистывали вослед неоперившиеся юнцы из помойных подворотен‚ столбенели на тротуарах дряхлые сластолюбцы с неутоленной жаждой во взоре‚ бежали по пятам романтики: за мечтой своей‚ за тоской своей‚ вышагивали бравые лейтенанты в скрипучих шевровых сапогах‚ то мужики деревенские‚ разносолами не балованные: "Зверь-баба!" То – никого.

Набежал рассыльный-посыльный‚ оборванный доходяга в форменной фуражке‚ стал совать в руки заграничную конфетную коробку‚ перевязанную серебряными лентами‚ да огрызок карандаша с квитанцией.

– Распишитесь!.. В получении!

– Ничего мне вашего не надо‚ – сказала она с омерзением. – Не трудитесь‚ пожалуйста.

Он пихает – она отталкивает:

– Не очень-то и хотелось.

Он пихает:

– Уплачено!

Она отталкивает:

– Да хоть бы и уплачено. Съешьте сами.

Он и съел‚ тут же‚ при них: килограмм заграничных конфет.

– Распишитесь‚ – икнул.

И умчался назад‚ сытый и довольный.

– Это же грех‚ – сказала тихо. – Принимать от нелюбимого.

И скрылась от подозрительных взглядов.

Три старика встали на входе.

Три старика – оружие на изготовку.

Лежал на пути бульвар‚ чужой‚ неприветливый‚ необласканный ни единым воспоминанием: холодная‚ неживая планета на окраине солнечной системы. Чистопрудный бульвар как Нептун‚ Юпитер с Плутоном‚ где и жизнь‚ может‚ есть‚ и кислород с водородом‚ и всякая там протоплазма шевелится‚ но на травке уже не поваляешься‚ и цветов не нанюхаешься‚ не пробежишься босиком по прогретому песочку‚ не поболтаешь по душам с этой самой протоплазмой. Чистопрудный бульвар как Юпитер‚ Нептун с Плутоном: крутимся вместе‚ повязаны вместе‚ общей судьбой – притяжением‚ общей бедой – отторжением‚ но расстояния неодолимы‚ но отличия непримиримы: так и будем крутиться – чужак чужаку.

Опять прискакал оборванный доходяга с роскошной коробкой духов‚ завопил так‚ будто пожар-наводнение-извержение‚ бешеные волки по пятам:

– Где она – где она – где?..

Она сидела посреди ухоженного газона‚ поджав ноги‚ маленькая‚ потерянная‚ будто оброненная случайно‚ и перебирала клейкими‚ в меду‚ пальцами легкое воробьиное перышко‚ чтобы отлепить‚ высвободить‚ пустить по ветру‚ а оно липло и липло‚ то к тому пальцу‚ то к этому, никак не желало улетать.

– Ничего мне вашего не надо‚ – говорила со смирением. – Верните ему назад.

А тот уже вскидывался по-жеребячьи‚ выступал-выплясывал‚ каблуком рыл землю‚ шею гнул лебедем‚ только что не ржал с килограмма конфет:

– Бери давай. Не томи давай. Привезено! Из-под самого Парижу!

А она:

– Да хоть откуда.

– Ты понюхай. Понюхай сперва!

– Нюхайте сами. Если желаете.

Он и распаковал. Он и вынюхал тут же‚ в момент: единым глотком.

– Наружное?.. – спросил очумело и дохнул ароматами.

– Наружное.

– Про-бирает.

И умчался прочь‚ счастливый и пахучий.

– Это же нехорошо‚ – сказала. – Брать и не одаривать взамен. Это нечестно. Проснешься на заре‚ откроешь глаза‚ а он сопит за спиной‚ затаился и ждет‚ слабости ждет‚ жалости и желания: Господи‚ пронеси мимо!

А голова книзу всё время. А пальцы шевелятся без остановки. И перышко не отлипает от рук‚ ну никак!

Три старика встали в кружок‚ молча и завороженно.

– Притягивает‚ – сознался один и хмыкнул стеснительно.

– Засасывает‚ – согласился другой.

– Возвращает к тому‚ что оставил‚ – пояснил третий и тоже пошевелил пальцами. – У вас нет случайно запасного перышка?

– Есть. Почему же нет? Без этого с ума сойти.

И протянула баночку с медом да связку перышек на выбор.

Они пристроились рядком на открытом газоне‚ малой‚ незащищенной кучкой‚ головы книзу‚ руки у самых глаз‚ и перебирали задумчиво липкими пальцами: у каждого по перышку.

– Ха‚ – говорил один грустно-радостно‚ – сколько ж тогда мне было? Три‚ четыре года... Мама сказала: "Пойдем гулять. На качели-карусели". Меня закутали‚ повезли на извозчике‚ цокали-подскакивали‚ выглядывали по сторонам обещанные радости. Слезли‚ пошли к дому с колоннами‚ позвонили в звонок. "Тут чего?" – "Тут‚ – сказали‚ – подарки..." Встала в дверях горбунья в белом халате‚ носом вросла в подбородок‚ подбородком в грудь: подхватила в охапку‚ унесла прочь от мамы‚ от света‚ от качелей-каруселей... Ужас. Слезы. Вопли. Скарлатина.

– Ах‚ – говорил другой изумленно-горестно. – Отец жив был‚ последние‚ быть может‚ месяцы‚ мать – совсем девочка. Сидел у него на коленях‚ ел селедку‚ которую редко видели‚ пел во весь голос: "Вкусно жить‚ вкусно жить‚ до чего же вкусно жить..." А сверху что-то капало‚ крупное‚ горячее‚ солонее селедки. Может‚ голодали тогда? Не помню. Может‚ прощался со мной отец? Не знаю...

– А у сосен‚ – говорил третий застенчиво и невпопад‚ – светлые побеги в начале лета. Растопыренные‚ устремленные вниз‚ как летящие к земле нежнозеленые бетлки. А я всё ждал под деревом‚ задрав голову‚ когда же спрыгнут они в подставленные ладошки. И кто-то вечно стоял рядом‚ большой‚ теплый и добрый: против солнца не разглядеть.

Бульвар распухал от нахлынувших образов‚ исходил обликами‚ сочился видениями‚ шелестел оболочками воспоминаний‚ в которых давно уже не было жизни. Брели отовсюду изголодавшиеся тени заколдованных стариков со скамеек‚ притянутые на неслышный зов‚ усаживались на газоне – ступить негде‚ перебирали пальцами непослушные перышки. Липнем к памяти – мухами на липучке. Зудим‚ сучим лапками – не оторвать. Как накинули вуаль крепости чрезвычайной. Да стянули понизу – не улизнуть. Да просунули внутрь лапу с когтями – похватать на выбор. И откуда ни возьмись‚ бочка золотистого‚ тяжелого меда‚ за счет властей‚ что ли? – да мешок с воробьиными перьями: на всех чтоб достало.

И черная машина пристыла к тротуару со слепыми‚ зашторенными стеклами.

Скакнул из ниоткуда дед голый‚ бородою обернутый‚ пошел по газону‚ расталкивая‚ распихивая коленками‚ раздавая тумаки налево-направо‚ косматый‚ носатый‚ страхолюдный: лешак-лешаком.

– Эй‚ народы! Очнитесь‚ вы чего? Вас же голыми руками перехватают‚ шеи свернут‚ головы поотрывают‚ котиками перебьют – дубинкой по носу.

А они не откликаются. Они в отупении. В блаженном беспамятстве‚ будто на солнце вяленные.

Осерчал, сверкнул глазом:

– Вот я на вас порчу с небес! Саранчу с мокрицами! Темень египетскую! Ливни серные!..

Поднял голову старик квелый‚ на тело упитанный‚ с глазами закисшими‚ с губами залипшими‚ словно персик раскусил:

– Будет тебе. Садись давай рядом‚ макай пальцы в кадушку.

– Человек‚ – закричал дед и за грудки схватил‚ приподнял до себя. – Иди пахать‚ человек! Сеять! Окучивать! Плоды пожинать! У нас работы немереные. У нас заботы несчитанные.

– Я тоже был псих‚ – шепнул тот‚ обвисая на руках. – Нервы оголял‚ проблемы решал‚ народ призывал.

И закис‚ поджав ноги.

– Ну?

– И ну. Лечили меня. Курс уколов – и всё. Сытый теперь. Мягкий. Ублаженный. Поесть люблю много‚ жирно‚ мякишем соус выбираю. Мыло закупаю. Спички запасаю. Капусту квашу. Я раньше во всем сомневался‚ а теперь мне под силу любое дело.

И опал с рук обратно на газон‚ засутулился над перышком. А другие и того не сказали. Глазом не повели. Ухом не дрогнули. Другим шевелиться – только нирвану портить.

Тут он и сломался‚ лешачий дед‚ опустился-унизился:

– Люди! У нас нынче скидка‚ народы! Послабление на небесах. Пониженный проходной балл.

– Так-то оно так‚ – сказал бывший псих‚ – да материя‚ брат‚ она первична. Так-то оно так‚ – сказал рассудительно‚ – да уколы‚ друг‚ определяют сознание. Так-то оно так‚ – сказал злобно‚ – да пошел бы ты к Богу в рай‚ смутьян проклятый!

Он и пошел.

Один он и никого рядом.

– Тогда так‚ – объявил на уходе. – Ваша очередь шестая.

А псих снова завалился в блаженство.

– Я какая была? – сказала она на это. – Я такая была. Строгая. Гордая. Самостоятельная. Первой в классе лифчик надела. Меня за это в совет отряда выбрали. Со мной за это мальчики танцевали. Обнимут – ладонь кладут на пуговки.

Ходит в гости по необходимости‚ под руку с тщеславным мужчиной‚ которому она принадлежит по ночам‚ ест‚ улыбается‚ поддерживает беседу‚ произносит многозначительные "О" и "Ах"‚ а сама пихает их всех злорадно в дерюжный мешок‚ утрамбовывает плотно‚ и узлом-узлом‚ тугим узлом‚ и на чердак‚ на чердак‚ в самый далекий угол‚ где ломаный хлам‚ труха-шелуха‚ мышиный помет. Они хороводятся вокруг‚ фуфырятся за столом‚ распускают павлиньи хвосты‚ рассыпают перлы отработанного остроумия‚ тужатся и пыжатся сверх меры посреди бронзы-хрусталя-керамики‚ а сами давно уж в мешке‚ в дерюжном мешке‚ на чердаке‚ в пыльном углу‚ за стропилами: ах‚ какое наслаждение! Выходит из-за обильного стола‚ – "Дорогая‚ тебе плохо?" – "Мне хорошо‚ дорогой"‚ – надушенная и наряженная‚ соблазнительная и неприступная‚ осмотренная‚ как опробованная‚ спереди и сзади‚ заходит в их туалеты с меховыми подстилочками‚ материт-проклинает по-черному‚ выплевывает из себя всю их еду: "Ничего мне вашего не надо!" А назавтра иной дом‚ иная компания‚ иной туалет с теми же подстилочками: "Ничего мне вашего не надо!" И опять назавтра: "Не надо мне! Ничего!.." И редкие – когда совсем уж невмоготу – посиделки втроем‚ в темноте‚ на низкой тахте‚ за бесконечной сигаретой: Беба-давалка‚ ненужная ее подруга‚ душная женщина с мохнатостью под мышками‚ да Фима-дурак‚ который хорош тем‚ что никому не мешает‚ да она‚ грустная и притихшая: не надо притворяться‚ краситься-наряжаться‚ показывать себя в лучшем виде‚ – для Фимы сойдет и так. Сидят‚ накуриваются до одури‚ потом кофе попьют‚ потом песни споют, жалобно‚ по-бабьи‚ втроем с Фимой: "Милой Шура‚ я твоя‚ куда хошь девай меня..."‚ потом он их пожалеет.

Грибоедов встал за спиной на высоком постаменте‚ отрезая путь к отступлению. Деревья сомкнулись с боков надежным оцеплением. Черная машина у тротуара неслышно урчала‚ готовая рвануться с места. Всё шло к тому‚ что сейчас их будут брать.

– Если завтра война‚ – спросили вяло из общей кучи‚ – то что?..

– Если завтра в поход‚ – спросили сонно‚ – то с кем?..

Хмурь. Смурь. Дурь. Мрак и морок. Глухое бесовское наваждение.

Всплыла над аллеей грузная и ленивая кислородная подушка, диковинным цеппелином‚ поплыла неспеша‚ в блаженной невесомости‚ тюкаясь спросонья о стволы со столбами‚ и заскользило стоймя под нею – словно статую переносили по воздуху – обнаженное и неразделенное тело в мраморе обновленной кожи‚ слипшееся‚ насладившееся и ненасытное‚ провисшее и ослабшее в сладкой дреме усталости‚ цепляясь‚ как привязанное‚ за наконечник подушки. Плыли они по-над самой землей‚ поры к порам‚ губы к губам‚ и пальцы ног оставляли на песке легкие‚ прерывистые каракули.

Шел следом старый еврей Фишкин‚ сыпал в избытке гречневую крупу‚ фонарем высвечивал уснувшие частности‚ выговаривал с обидой пузатому портфелю:

– Как тебя‚ так таскай‚ а как Фишкина‚ так обойдется... А другие‚ между прочим‚ летают. Другие таки думают о других. Другим всё‚ а Фишкину ничего.

Скакала следом одноногая птица-горбун‚ неодобрительно вздыхала на старческое его легкомыслие‚ склевывала между делом гречневую крупу: не пропадать же добру.

Они возносились к небу могучими потоками‚ свободные и открытые‚ подхватывались попутными ветрами и увлекались к закату‚ где розовело еще по кромке небес‚ и облака край‚ напоенный пурпуром‚ и свет‚ и жизнь‚ и жар яростного солнца. Обнаженное тело провисало в полете языком от затихшего колокола‚ девичьи волосы перистыми облаками на полнеба‚ а старики глядели из мрака‚ задрав головы‚ щуря слабые глаза‚ колыхаясь от вялых желаний‚ различая или угадывая‚ перышки валились из рук.

Но побежал по газону старый еврей Фишкин‚ потный и всклокоченный‚ опрокинул мешок с перьями‚ завалил бочку набок‚ и сунулся оттуда желтый язык меда‚ потекла сладкая‚ тягучая лава‚ усеянная бесполезными перышками‚ придушила под собой всё живое. Плыла на спине беспомощная птица-инвалид‚ подхваченная потоком‚ торчала кверху единственная ее нога знаком бедствия‚ и вздыхала она‚ и кряхтела она‚ повторяла со смиренным отчаянием‚ заламывая скрюченные пальцы:

– Вей из мир! Горе мне! Впадаю в Каспийское море...

Ее унесло в тихую заводь‚ прибило к берегу‚ и она уселась на краю лавы‚ липкая и засахаренная‚ покорно глядела через поток‚ как прыгал по газону старик Фишкин в сандалиях с цветными носочками‚ в клетчатых штанишках‚ взмахивал суматошно руками‚ чтобы улететь следом‚ даже отрывался порой от земли‚ но портфель с крупой не отпускал‚ держал намертво. А выбросить – жалко.

– Вей из мир‚ – кричал он‚ переполошив весь газон. – Ой‚ вей из мир!..

Просунулся к ним рассыльный-посыльный‚ оборванный доходяга с первыми признаками благополучия‚ завозился‚ уминая кусты‚ обламывая побеги‚ давя мясистые стебли‚ заругался на ихнее безобразие:

– Куда тебя занесло‚ дура? Такого бульвара и нету вовсе.

Она лежала на траве лицом к небу‚ руки уложив под голову‚ соблазнительная и несчастная: глаза подозрительно сухие.

– Ничего мне вашего не надо. Совсем ничего.

А посыльный от шоколада сыт. Рассыльный от духов пьян. У него‚ у доходяги‚ мысли игривые.

– Во‚ – хохотнул‚ – новый тебе подарочек. Распишись давай.

И прилег рядом. Глаз положил со смыслом. И руку. Потискал маленько тугую припухлость.

– Эй‚ – намекнул‚ как мизинчик оттопырил. – Полагается одаривать. Хоть чем.

– Уходите. Я же не возьму.

– А кто тебе даст? – и пуговку отстегнул. – Ты его отработай сперва. Во мне жила с духов шевелится.

Сунулась из куста короткоствольная железяка‚ шлепнула его по затылку.

– Не больно надо‚ – обиделся посыльный. – Ты им подарки дари‚ кольца с брильянтами‚ а они кобенятся.

Она взглянула на него печально:

– Возьмите. И уходите. Ну‚ пожалуйста.

Он и примерил. Закрепил. Пофасонился:

– Идет?

– Нет слов.

– Распишись давай.

И умчался радостный. Грудью проломился сквозь заросли. Прогал оставил за собой‚ как танк прошел.

– Аха-ха! Ха-ха!..

Машина гуднула от тротуара‚ словно напомнила о себе. Коротко и деликатно.

– Нет-нет‚ – сказала она в ответ. – И не просите. Жениться надо на вырост. А я его переросла.

И еще сказала:

– Он меня по лотерее выиграл. Мог взять деньгами‚ мог меня. Деньги – это всегда деньги. На них проценты нарастают. А жена стареет.

Сначала они покупали белье. Много постельного белья: с полок валилось. Садились рядком‚ открывали шкаф‚ дружно перекладывали‚ пересчитывали‚ переписывали. Потом шли в магазин‚ подкупали еще. И опять садились рядком‚ всем на умиление‚ пересчитывали заново. Было захватывающе интересно. "Я думала‚ это и есть счастливая женатая жизнь. И так будет всегда". – "А чем плохо?" – скажет на это Беба‚ ненужная ее подруга. "Были бы деньги"‚ – скажет на это Фима-дурак... Потом она очнулась. Как проснулась от толчка среди ночи. Ей захотелось дарить подарки: первый признак надвигающейся влюбленности. Но дарить было некому. Лежал за спиной дотошный мужчина‚ что подводил баланс в конце дня‚ трудолюбиво закладывал семейное благополучие‚ уже засыпая‚ вскидывался озабоченно: "Наволочек подкупить..." – Господи‚ хоть бы не тронул! "Это же грех принимать‚ когда не любишь‚ самый страшный грех..." – "Грех одной спать"‚ – скажет на это Беба-давалка. "Греха вообще нет"‚ – скажет Фима-дурак.

Глянула в пролом бабка умильная‚ пожалела ее по-бабьи:

– Может‚ на путину тебе‚ милая? Дочь у меня крабов пластает‚ мужиков сетью ловит. Хошь‚ и тебя пристроит?

– Хочу. Я всего хочу. И мужиков с крабами тоже. Я плохая‚ – сказала‚ – и мне хорошо.

– Бабка‚ – позвали из зарослей‚ – ты чего сводничаешь‚ старая? Давно по рогам не получала?

– Ты поживи с мое‚ – огрызнулась бабка. – Сорок годков без мужика. Тогда и вякай.

Тут она и углядела их‚ связанных-спеленутых‚ блаженных и беспомощных.

– Вы чего кисните? Баб‚ что ли‚ нету? Старушек-молодушек? Так я ужо сыщу! – И пошла обрывать ветки‚ отдирать корни‚ ахать-охать-покрикивать: – Мужики еще хоть куда! В силе. В соку. В памяти. Их подлатать-подштопать‚ подвернуть-подладить‚ сменить кой-чего для крепости и в дело! Тут бабы порознь маются‚ без кавалеров сохнут‚ а они сок пущают‚ силу зазря расходуют.

И пинком-тырчком-коленкой!

Шелохнулись без охоты квелые‚ линялые‚ зеленью тронутые‚ мхом проеденные‚ заскрипели дружно нерасхоженными суставами:

– Ты чего нас подняла? Чего всполошила? Где они‚ твои молодушки? Было бы из-за кого.

– А ну‚ в пары становься. Ногу держи. Голову задирай. Замри – не падай! Щас всех пересватаю.

Река текла перед ними.

Медовая гибельная лава‚ что перекрывала путь.

Сидел на ее берегу старый еврей Фишкин‚ обтирал птицу носовым платком‚ жаловался‚ бурчал-выговаривал за неосторожность‚ а она покорно подставляла крылья‚ бока‚ шею‚ утешала-оправдывалась. И было им вдвоем хорошо.

– Так‚ – решил завтрашний старик и пригнулся для броска. – Очнулись‚ мужики. Встали-потопали.

Они перекинули скамейку через тягучий поток и уходили без оглядки на другую сторону‚ скорым шагом от гиблого места‚ как уходят из окружения через отбитый у врага мост. Три старика без жалости и раскаяния.

Шелохнулись тени на газоне‚ поднимались со стоном на онемелые ноги‚ липли теперь к ним‚ бесконечной процессией через поток. И кто оглядывался – отставал. Кто спотыкался – падал в медовую реку. Кто падал – уплывал без возврата мимо одноногой птицы‚ а она считала потери.

– Запевай‚ – велела бабка-командирша. – С пересвистом. Чтоб невесты за версту учуяли!

А они молчат. У них дыхания нет. У кавалеров занюханных. Им бы угнаться да не отстать – вот и весь пересвист. Хромой с кривым. Да косой с плешивым. Да горбатый с расслабленным. Да с клюшкой. Да на костыликах.

– Эва! На дохляков кто позарится?

Обиделись. Надулись. Вспомнили прежние победы. Набрали воздуха полные груди. Подпрыгнули-подсвистнули. И дружно‚ в ногу‚ отмахивая весело‚ от плеча на сторону:

Дорогая моя Шура‚

Шура из-под Вологды.

Погуляем‚ моя Шура‚

Пока обе молоды.

Тут‚ вроде‚ колыхнулось. Почудилось-показалось. Как лист шелестнул нехотя:

Я теперя не твоя‚

Я теперя Сенина.

Он вчерась водил меня

Слушать речи Ленина.

Растерялись. Сбились с ноги. Запутались и затолкались.

– Бабка‚ – сказали кавалеры‚ поигрывая костыликами. – Заманила‚ Сусаниха чертова? Поматросила и бросила? Это ж разве молодушки? Это ж активистки бесполые.

А она:

– Ништо‚ женихи. Отобьем бабочек. Отымем у супостата. Не всё им, кой-чего и себе. И раз! И дружно!

С крыши капает вода‚

Да узнаёт милой года:

"Сколько‚ Маня‚ тебе лет‚

Да ЗАГС запишет или нет?"

Те и сдались. Сомлели. Покорились мужскому напору. Сознательность – дело‚ конечно‚ хорошее‚ да и одной оставаться – навоешься. И визгливо‚ и радостно‚ с полной своей отдачей‚ идя на тесное стариковское сближение:

Я стояла у ворот‚

Спросил милый: "Какой год?"

Совершенные лета‚

И никем не занята.

Бабка взгромоздилась на скамейку‚ глядела из-под руки на проходивший мимо отряд. Как парад принимала. Колонну женихов на марше. Хромого с косым. Да кривого с горбатым. Да с клюшкой. Да на костыликах.

– Всё. Дальше шагайте сами. Там пруд. Вокруг бабы несчитанные. Скажете – от меня.

– А ты? Шла бы с нами.

– А мне делов не переделать. Кульером работаю. Пакеты таскаю. Письма-квитанции. Скороход ваша бабка на старости лет. Входящая-исходящая.

– Старая‚ – попросили‚ – угомонись‚ подруга. Внучатки пускай работают‚ лбы здоровенные. Их теперь черед.

– Дак они ж у меня в тюрьме кукуют‚ близнятки мои. Колька подследственный да Петька подконвойный. А может‚ и наоборот.

– Да что ты?

– Да то. Собрались к вечеру‚ инструмент спроворили‚ хлеба краюху‚ сказывают на пороге: "Ты у нас‚ красавица‚ в бархате жить станешь". Я им: "Вы куда?" – "На дело‚ умница. На рысях на большие дела. Не всё им, кой-чего и нам". И ускакали‚ поганцы. Вот я теперь и нарабатываю‚ близняткам на передачи‚ проглотитам моим. Кольке – мешок полный‚ Петьке – рюкзак цельный. А они: "Не журись‚ девушка‚ в сапожках гулять станешь. На путину поедешь‚ крабов увидишь".

И пошлепала в свою сторону.

Она шла за стариками по боковой дорожке. Голова набок. Глаза скорбные. Руки донизу. Пальцы перебирают подол. И черная машина катила за оградой‚ будто с малого уклона‚ резиной терлась о борт.

– Я ведь какая была? – говорила. – Я ведь такая была. Упрямая. Настырная. Своевольная. Пробивалась в него долго‚ отчаянно‚ безуспешно‚ и когда‚ наконец‚ сдалась‚ он меня принял. Радость моя! Удача невозможная. От него яблоками пахло. Антоновкой.

– Ничего этого не было‚ – сказали обиженно из черной машины. – Нам ли не знать?

– Бебу спроси. Фиму-дурака. Тахту скрипучую. Он говорил: "Нас интересуют ваши тридцать. И сорок. И пятьдесят ваших лет". И еще: "Я приснюсь тебе в ночь перед возвращением. Жди". И я жду.

– Себе-то не ври‚ – скажет на это Беба‚ ненужная ее подруга.

– Кому тогда врать? – скажет Фима-дурак.

Встали толпой потрясенные женихи.

Жались кучкой постаревшие враз невесты.

Тянули басовито и похоронно:

Последний год‚

Последний час‚

Последний вечер

Я у вас.

Последняя

Минуточка‚

Прощай‚

Прощай‚

Анюточка.

Бом-бом-бом!

Зыбило пруд. Морщило гладь. Ежило размытые пятна. Колыхалась на неспокойной воде долбленая лодочка-однодеревка‚ челн-перевертыш‚ как гроб без крышки. Легким ветерком подгоняло его к берегу‚ к темной громаде ресторана‚ словно просился он обратно‚ к живым. Тогда его отпихивали багром.

Она подходила медленно‚ сторожко‚ шаг за шагом‚ тянула голову‚ маленькая и напуганная‚ заглядывала в лица‚ как искала потерянное:

– Здравствуйте‚ – а вот и вы. Здравствуйте‚ вас не узнать. Здравствуйте‚ не виделись с прошлых похорон. А вы чей родственник? – здравствуйте.

Они догнали ее‚ три старика‚ попросили дружно:

– Идем с нами. Мы тебя принимаем.

А она:

– Где можно встретиться в наше время? Только на похоронах. Чтобы собрать всех вместе‚ кто-то должен пожертвовать жизнью.

Подходил величественный распорядитель с крепом на рукаве‚ почтительно склонял голову:

– Теперь вы.

– Нет‚ – говорила. – Еще рано. Жизнь впереди.

Но толпа расступалась безмолвно.

– А ты кто такой? – оскалился завтрашний старик.

– Я артист‚ – отвечал распорядитель. – Из соседнего театра. Наш коллектив взял шефство над этой церемонией.

– Ты трагик?

– Не сказал бы.

– Комик?

– Не посмел бы. Но всё‚ что я делаю‚ я делаю красиво.

Она поднималась на возвышение‚ ступенька за ступенькой‚ старея и уставая под каждый шаг‚ а сверху уже спускался прежний плакальщик‚ зареванный и засморканный вдовец‚ и хор стариков у подножия выводил торжественно‚ слаженной академической капеллой:

Сладко попито‚

Поедено‚

Похожено.

Вволю корушки

Без хлебушка

Погложено...

– Три минуты‚ – предупредил распорядитель.

Зависала высоко над водой помешавшаяся от горя старуха с распущенными волосами‚ черную шаль волочила по полу‚ бренчала браслетами на сухом запястье‚ трясла без отдыха седой головой‚ а глаза молодые‚ в глазах боль‚ глаза не смирились еще со старым своим телом.

– Я какая была? Я такая была. Поторопила свое счастье.

Подплыл‚ покачиваясь‚ гроб-однодеревка‚ прокружился замедленно‚ тюкнулся легонько о берег‚ как напомнил о себе.

И опять его отпихнули багром.

"...здравствуй‚ милый. Навеки теперь здравствуй!

Давно не писала тебе‚ а куда писать? Давно не кричала‚ а чего кричать? Давно не молила‚ не принимала тебя: некому уделить жизнь.

Что мне досталось? Годы несеяные.

Что мне осталось? Песок в кулаке.

Не наелась за жизнь. Не напилась. Не начувствовалась.

Хотела ребенка от тебя. Хотела ребенка для себя. Хотела пройти с тобой девочкой‚ девушкой‚ женщиной: тут‚ у воды‚ назначенный мне предел.

Ставлю свечи по прошлому. Зажигаю лампадки. Окуриваюсь дымком воспоминаний. Идти к тебе‚ идти за тобой‚ где взять силы?

Время пересчитывать постельное белье..."

– Всё‚ – объявил распорядитель. – Заканчивайте.

Строились внизу старики перелетным клином. Выравнивали ряды‚ отмеряли дистанции‚ и место оставалось незанятым‚ малое место в середине.

– Но пора уже идти отсюда‚ – сообщил тихий голос‚ совесть бульваров‚ запинаясь от волнения на чужих словах. – Мне – чтобы умереть‚ вам – чтобы жить‚ а что из этого лучше‚ никому неведомо‚ кроме Бога.

Черная машина гуднула настойчиво. Впервые во весь голос. И челн-перевертыш‚ словно подгадал‚ снова подплыл к берегу.

– Прости‚ – как оттолкнула багром. – Не могу быть оставленной. Не хочу быть покинутой. Тебе умереть‚ чтобы мне жить. Чтобы было кого оплакивать оставшиеся годы.

Она отправится завтра на кладбище‚ подберет камень с портретом‚ имя и фамилию‚ и будет ходить на могилу‚ ухаживать‚ грустить по ушедшему. Потом ее подловят хозяева этой могилы‚ пораженные обилием цветов‚ усмотрят намек‚ укоризну‚ корысть‚ их прежнюю интимную связь‚ пригрозят и поскандалят. Тогда она поменяет место. Новая могила‚ новое имя-сюжет. Без сюжета ей не прожить. Не спрятаться от себя. И будет жить долго‚ невозможно долго‚ и переживет нелюбимого мужчину‚ что перестанет‚ наконец‚ домогаться ее ночами‚ поставит ему камень без портрета‚ станет ухаживать теперь за двумя могилами‚ а в памяти всё сольется‚ перепутается: не разберешь напоследок‚ с кем жизнь прожита.

– Сука ты‚ – скажет на это Беба-давалка.

– Все вы хороши‚ – скажет на это Фима-дурак.

И пожалеет обеих на скрипучей тахте.

Она опускалась задумчиво‚ грациозно‚ изящно приподняв подол‚ выставив наружу маленькую ножку‚ молодея от ступеньки к ступеньке‚ а внизу ее встречал пораженный распорядитель с пластмассовой слезой на щеке.

– Нет слов‚ – говорил. – Триумф перевоплощения. Эффект сопереживания. Театр провокативного действия на подъеме.

Она ему даже не ответила. С дураком чего разговаривать? Вышла с бульвара‚ пошла наискосок по мостовой: глаза подозрительно сухие.

– Хочется кого-нибудь обидеть. Хочется. Хочется!

Шла она поперек движения‚ гордая‚ недоступная‚ соблазнительная‚ и таксисты притормаживали от восхищения‚ столбенели на пути дряхлые сластолюбцы‚ подсвистывали вослед неоперившиеся юнцы‚ сплевывали под ноги мужики небалованные.

Подошла к черной машине.

Оглянулась напоследок.

Застыли старики перелетным клином. И малое место пустовало незанятым‚ в самой его середине.

Подняла руку для прощания. Опустила‚ как передумала.

– Ничего мне вашего не надо‚ – гордо сказала в машину и нырнула внутрь‚ в предупредительно отпахнутую дверцу.

И черная машина унеслась прочь на недозволенной скорости...

5

...потянуло свежестью с близкой реки.

Острой‚ дразнящей свежестью незапруженных вод‚ что утекают легко и бездумно – приманкой для ослабевших душ.

На свежесть воды‚ на плеск струи‚ в скорое и блаженное освобождение убегали старики с бульвара нацеленным перелетным клином.

Так – и только так – можно вырваться из этого города.

Окунуться в поток. Отдаться течению. Проплыть под мостами-заградами‚ меж сторожей-набережных‚ чтобы остались позади задымленные окраины‚ ржавый мусор до неба‚ жалкий‚ пожухлый бурьян в лишаях мазута‚ и чтобы вынесло потом на разливанные пространства без конца-края‚ на травяное‚ в кувшинках‚ мелководье‚ где торчат из воды изумленными‚ встрепанными головами вершины затопленных рощ‚ где воздух‚ солнце‚ покой‚ глубина небес невозможная.

Завтрашний старик – торжествующим мстителем – невесомо скользил на острие клина‚ выставив вперед плечо‚ и усмехался порой на собственные мысли‚ играл порой желваками.

Вплотную за ним – крыльями за спиной – взметались на бегу старики-попутчики‚ а дальше – лентами на ветру – трепетали и бились‚ взмывали и опадали бесконечные тени нескончаемого клина.

Так – и только так! – можно вырваться из всякого города.

Яростной кавалерийской лавой. Броском через пристрелянную зону. Атакой на безжалостные амбразуры. Выпученными белками. Разинутыми ртами. Запаленным дыханием. И стук каблуков в ушах‚ как бой торопливых пулеметов‚ что стреляют пока что поверх голов.

А они уже выкатились на площадь.

Проскочили ее на скорости.

Вломились в Покровский – на пути – бульвар.

Единым духом осилили до середины. Захлебнулись-выдохлись. Сбились с ноги. Попадали‚ заваливая передних. Корчились‚ выворачивая в кашле легкие‚ царапали ногтями по гравию: слезы на глазах от бессилия.

Два бульвара оставалось пройти. Только два! Всего ничего до освобождения.

Сегодняшний старик рухнул плашмя возле скамейки‚ щекой привалился к теплому‚ мятому металлу. Сунулся ко рту мундштук геликона‚ и он легонько дохнул в него.

– Это ты? – шепнул. – Это ты. Поговорим?

А тот со скамейки:

– Я пришел‚ чтобы встретить вас. Впереди река‚ без меня не пройти.

– А что мы будем иметь с этого? – спросили они с земли‚ капризно и слезливо.

– Каждому косогор в ромашках. Каждому геликон. Пальто-убежище каждому. Вам этого мало?

– Так веди нас! Чего ж ты сидишь?

– Завлекло‚ – признался. – Утянуло и прилепило. Покровский – это же мой бульвар. Скамейка моя – девятая с края. Липа моя – на коре имя. Газон. Аллея моя. Годы непрожитые.

Они слушали сочувственно.

– Это нечестно‚ – говорил. – Жизнь отнимать прежде времени. Когда не насиделся еще. Не нарадовался. Не угас в постепенных смерканиях.

– Ты хочешь остаться? – заволновался сегодняшний старик. – Тут? Теперь?.. Они же играть не дают. Гоняют отовсюду. "Тихо вокруг. Это герои спят..." Ты этого хочешь?

А тот радостно:

– За всё в жизни надо платить.

Снова сунулся мундштук ко рту‚ и звук поплыл по бульвару‚ густой и дрожащий.

– А ну‚ – заторопили с земли‚ – уходи отсюда. Нас уводи! Пока косогоры не кончились. Геликоны не расхватали.

– И побыстрее‚ – велел Тихий А.И. – Попрошу очистить взлетную полосу. Глава дружеского государства уже запросил посадку и выпустил от страха шасси.

– Минуточку‚ – просил. – И пойдем. Я расскажу вам‚ только вам! Получите удовольствие.

Сидел, болтал ногами‚ старательно тянул время в неторопливом повествовании:

– Дело‚ прямо скажем‚ нехитрое. История житейская. Примеров таких прорва. Шел отряд по берегу‚ шел издалека‚ шел под красным знаменем командир полка. Э-э‚ командир полка... А было это в те славные времена‚ когда по воздуху летали неуязвимые дирижабли‚ мчались на врага неустрашимые броневики‚ и комдив выезжал перед строем на белом коне‚ а строй дружно кричал "Ура" с перекатами. Но отряд ничего этого не знал. Отряд шел себе да шел‚ через равнины и тундры‚ через взгорья и приморья‚ долгим путем с затяжной войны‚ и впереди шагал боевой его командир‚ стреляный‚ колотый и рубленый. Голова обвязана‚ кровь на рукаве‚ след кровавый стелется по сырой траве. Э-э‚ по сырой траве... А в городах уже с песнями поднимали дома‚ а в деревнях уже с плясками засевали поля‚ и никто их не ждал‚ никто их не звал‚ забыли о них в героизме-дерзаниях будней. Сняли с вещевого и кухонного довольствия‚ вписали навечно в списки части‚ прославили и увековечили‚ даже песню сложили по случаю: "Шел отряд по берегу‚ шел издалека..." А отряд шел себе на самом деле‚ шел и шел‚ и отдыха не знал‚ по сторонам не глазел‚ разбоем не занимался‚ мародерством с насилием – знамя обязывало‚ и пришел‚ наконец‚ по назначению. Ноги сбитые‚ глаза гнойные‚ плечи винтовочным ремнем потертые. "Хлопцы‚ чьи вы будете? – спрашивают их с изумлением. – Кто вас в бой ведет? Кто под красным знаменем раненый идет?.." Встали они‚ огляделись они‚ подивились на новшества‚ да и говорят с затруднением: "Мы сыны батрацкие. Мы за новый мир. Щорс идет под знаменем‚ красный командир". – "Эва‚ – зырятся на них. – Хватились! Ваш Щорс давно уже наш герой. Мы его чтим безмерно. Мы на него равняемся по праздникам. Мы о нем песни слагаем. В голоде и холоде жизнь его прошла‚ но недаром пролита кровь его была. Э-э‚ кровь его была..." И забрали командира в музей. Под стеклянный колпак. В диораму под названием "Шел отряд по берегу". "Так-то оно так‚ – говорит отряд со стеснением‚ – а нас-то куда теперь? Вот бы нам переобуться‚ да в баньке попариться‚ да щец хлебнуть‚ мы бы еще кого победили‚ мы бы еще чем прославились‚ мы бы с бою да не одно приморье..." А им в ответ: "А вы кто‚ собственно‚ будете‚ граждане? Какая такая ваша платформа? Настроения-уклоны-перегибы?" – "Мы сыны батрацкие". – "Нет у нас батраков. Давно кончились". – "Мы за новый мир". – "Какой еще новый? Вы говорите‚ говорите‚ да не заговаривайтесь. Давно обновили. Хватит. Больше не требуется. У нас‚ вон‚ самолеты через полюс летают‚ у нас корабли моря бороздят‚ поиски и свершения что ни день: какого вам еще рожна?" И разоружили отряд. Распустили отряд. Разослали по домам на заслуженную старость. Сиди на лавке‚ гоняй чаи‚ передавай детям боевой опыт. Пожили они‚ помаялись‚ затосковали в голос. Кто запил‚ кто по бабам ударил‚ редиску-рекордсмена вырастил‚ а кто надевал порой старую форму‚ напяливал папаху‚ хватал шашку в руки и бежал на огороды рубить подсолнухи. От плеча и до пояса. Заходили иной раз в музей‚ давились скупой слезой‚ выглядывали через колпак‚ как шагал посреди крашеного муляжа их боевой командир‚ стреляный‚ колотый и рубленый‚ мужественно глядел в нарисованную даль. Голова обвязана‚ кровь на рукаве‚ след кровавый стелется по папье-маше. Э-э‚ по папье-маше... Один из героев не стерпел‚ попросился за стекло‚ к своему командиру. Вдвоем всё веселее. "Нету‚ – сказали в дирекции‚ – места под колпаком. Нет денег. Нет штатной единицы. Зайдите в будущем финансовом году". Он его и рубанул‚ директора музея‚ он его и развалил от плеча до пояса‚ он и в Сибирь пошагал: один уже‚ без отряда. А когда совсем омерзело‚ подступило под горло и пошло душить‚ списались-сговорились бывшие герои‚ собрались в потайном месте‚ выкрали из-под колпака раненого командира и ушли молчком в ночь. И пропали. Шел отряд по берегу. Шел издалека. Шел уже без знамени командир полка. Э-э‚ командир полка... Ночью шли‚ днем отсыпались.

– А где знамя? – спросил сегодняшний старик неожиданно тонким голосом. – Куда подевалось?

Помолчал:

– Со знаменем неясно. Нет его. Эти‚ теперешние‚ темнят. То ли они спрятали его потихоньку и притворяются теперь‚ что ищут‚ то ли потихоньку ищут‚ но притворяются теперь‚ что оно у них есть.

– А где отряд? – спросил вчерашний старик. – Догнать можно?

– Догнать можно. В свой срок догонишь.

– Ты откуда знаешь? – раскричался завтрашний старик: нервы шалят напоследок. – Тебе кто донес?

Опять помолчал:

– Я их за реку уводил. Больше некому. Тихо вокруг. Это герои спят.

– У тебя все герои.

А он на это:

– Жизнь прожил – вот и герой.

Стук барабана. Топот неумелых ног. Покрик привычный:

– Левой – дружно – левой!

Шел отряд навстречу. Шел издалека. Шел пока без знамени командир полка. Две звезды на плече‚ три складки на шее да кобура на боку. Командовал зычно‚ покрикивал смачно‚ упивался жизнью и наслаждался властью. А перед ним – с открытыми глазами‚ с вытянутыми вперед руками‚ с запрятанным вглубь отчаянием‚ в пижамах и теплых тапочках – сводный отряд лунатиков особого назначения.

Это была его идея‚ выдумка‚ маневр‚ военная засекреченная хитрость. Собрать лунатиков‚ обучить лунатиков‚ вооружить холодным оружием‚ светлым полнолунием проникать в расположение врага по крышам и карнизам‚ резать без разбора-жалости. Трудно‚ конечно‚ обучить лунатика‚ долго и хлопотно‚ но дельфинов‚ вон‚ натаскивают же успешно‚ чем эти хуже?

– Лунатики‚ – кричал‚ – не посрамим! Солдатики‚ не опозорим!

Отвечали дружно‚ из глубокого сна:

– Солдат спит – служба идет.

И он крякал от удовольствия.

Ах‚ какие открываются возможности‚ какие блистательные военные перспективы! Натаскивать лунатиков‚ чтобы во сне ложились под танки. Затыкали амбразуры. Шли на минные поля. Захватывали страны и приводили в исполнение приговоры. Лунатик лучше робота. Выгодней и надежней. Не требует подзарядки‚ профилактики‚ запасных частей. Ночью воюет‚ днем работает‚ создает материальные ценности. О подвигах своих не помнит‚ крови не видит‚ сомнений не имеет‚ худо ли? Лунатики-подводники. Лунатики-десантники. Лунатики-политработники. Лунатики-минеры и лунатики-саперы. Лунатики‚ натасканные на лунатиков.

– Левой – бодро – левой!

Ему не повезло в жизни‚ этому командиру. Войну зацепил краем‚ не настрелялся‚ не накричался‚ орденов не нахватал всласть. Раззадорило‚ да не утолило. Всю жизнь командовал солдатами‚ натаскивал на будущие бои молодые пополнения‚ чистил без пользы оружие‚ прицеливался в дурацкие мишени‚ а повоевать не удалось‚ потешиться‚ стотящим делом повеселить кровь. Так и старел‚ как ржавел под чехлом. Скука. Тоска. Пьянка. Мордобой. Бабьи сплетни в военном городке. Мать-командирша с капитаном. Мать-заместительша с лейтенантом. Мать-замполитша с матерью-начфиншей. А ему бы повоевать. Ему в генералы. Ему – чтобы стреляло‚ взрывало‚ взлетало и пробивало. Снилось ночами‚ грезилось наяву: пуля из ствола‚ батарея из укрытия‚ ракета из шахты‚ самолет из пике‚ орден на грудь‚ звезда на погон. Его тоже надо понять.

Это есть наш последний и решительный шанс.

Стояли на пути солдатки‚ выглядывали своих в проходящем отряде‚ закусывали мокрые от слез платки. Стыли с боков вдовы неутешные‚ высматривали без надежды кого ни есть‚ ждали терпеливо команды "стой" и мужиков на постой. Прыгали вокруг девочки-баловницы‚ постреливали глазками‚ помахивали ручками‚ потряхивали грудками: этим пока всё на радость.

Прибежала бабка умильная‚ путаясь в широком подоле‚ на плече наволочка с ржаными сухарями:

– Не в тутошнем ли отряде? Не на теперешнем ли фронте? Близнятки мои‚ внучатки мои! Забрили. Погрузили. Отправили. Девок брюхатых оставили. Та Колькина – опросталась‚ эта Петькина – на сносях.

И прослезилась. Стала пихать сухари в ихние карманы: нехай погрызут напоследок! А командир ее оттолкнул.

Бежали мимо туристы из глубинок провинций‚ толкучие да гребучие‚ обтершиеся за день в городской жизни‚ углядели солдат на марше‚ – дело к войне! – рванули по магазинам подметать прилавки: соль-спички-керосин. Мужичок-кулачок, самый из всех запасливый, побежал рядом с отрядом‚ заканючил в голос:

– Дай часы. Отдай мне часы. Сменяй на сало! Ты жа лунатик‚ тебя всё одно убьют...

А его тут же впихнули в строй. И он вытянул руки: исполнительным лунатиком. Хоть теперь пиши похоронку.

Двое любителей прекрасного‚ всего двое из целой группы‚ пренебрегая материальными позывами‚ под шумок уволокли экскурсовода в кусты‚ – "Девка-то не охраняется!" – прикладывались по очереди к местам боевой и трудовой славы‚ а она глядела привычно в далекое небо‚ повторяла задумчиво‚ в такт:

– На этом. Маршрут. Заканчивается. Всякий раз. На этом.

А они:

– Пройдёмтя дальше. Ах‚ ну пройдёмтя же дальше!

Прыгали с мячиком старики-молодожены‚ ловкие и легкие‚ услыхали барабан‚ углядели отряд‚ разом отложили ракетки.

– Я пошел‚ – сказал просто. – Когда все идут‚ как я останусь? Я же еще не старый.

– Иди‚ – сказала. – Я подожду. Я же еще молодая.

И он встал в строй. Зашагал терпеливо. А она шла возле и уставала. Уставала и отставала.

Громче прежнего ударили барабаны.

Скользнула от звезд к крышам кислородная подушка – задумчивым цеппелином‚ зависло неразделенное тело‚ сонное‚ теплое‚ в спутанном покрывале девичьих волос. Призраком гналась следом одноногая птица-горбун‚ тяжело отмахивала крыльями‚ загребала боком‚ задыхалась и кашляла с непривычки‚ а под ней деловито летел старый еврей Фишкин‚ цепко держался за птичью ногу‚ распахивал душу-портфель.

– Что тебе надо? Говори‚ я достану.

И фонарик плясал по небу задохшимся светлячком.

Они опускались мягко в податливую траву‚ подушка для удобства укладывалась в изголовье: время досматривать сны.

– Мобилизация!

Их отрывали друг от друга безжалостно и грубо. С мясом. С кровью. С ранами-отметинами‚ что останутся потом на всю жизнь. Фишкин суматошно метался в облаках‚ вскрикивал‚ махал портфелем‚ падал и взмывал кверху‚ как над птенцами‚ что выпали ненароком из гнезда под ноги марширующей колонны.

– Вей из мир! Горе‚ ой‚ горе!..

Он уходил вместе с отрядом‚ обернувшись и запоминая напоследок‚ немой еще и глухой‚ неподвластный пока той боли‚ что обрушится через мгновение‚ тому крику‚ что рванется из груди‚ отчаянию и пустоте вокруг‚ что навалятся‚ сокрушат и раздавят‚ а она прижимала к груди подушку‚ полную еще кислорода‚ но не могла выделить его посреди мерно качающихся голов.

– Надо идти‚ – говорила. – Меня заждались. Кислород для больной бабушки.

И встала в ряд вместе с солдатками.

Вышел из темноты человек во фраке‚ в лаковых остроносых туфлях парижской довоенной моды‚ зашагал рядом с командиром: прямой‚ сухой‚ подтянутый.

Шел‚ молчал‚ на согнутой руке нес атласный цилиндр.

Чего хотел, неизвестно.

– Время‚ – сказал‚ наконец‚ – объявлять войну. Пока нам не объявили.

– Хорошо бы‚ – согласился командир. – А как?

– Это моя прерогатива‚ – ответил человек во фраке.

– Твоя... чего?

– Мое дело. Объявлять войны‚ парафировать договоры‚ вручать верительные грамоты‚ в двадцать четыре часа покидать страну.

– А ты кто есть?

– Чрезвычайный и полномочный посол. Восемь раз объявлял войну. По приказу свыше. Девятый – сам по себе. Война объявлена‚ враг войска подтянул: пришлось воевать. – И добавил солидно: – Мне бы еще разок. Для круглого счета. Чтобы войти в историю дипломатии.

– Надо‚ конечно‚ объявлять‚ – соглашался командир. – Не то перезреем. Да только кому?

– Это последнее дело. Кого встретим‚ тому и объявим. Сколько можно терпеть от них?

Надел атласный цилиндр и скорым шагом ушел вперед.

– Ой‚ – сказал на это жирненький колобок‚ – вы мене радуете. Ай‚ – сказал‚ – вы капаете на мене бальзам. Уй‚ вы пробуждаете в мене сладостные видения. От моя казарма‚ от мой дом родной‚ от качуся в танке по горе крутой...

– Молчи‚ жидовское отродье‚ – пригрозили со скамейки.

– Да что же это такое‚ на самом-то деле? – хором завопили бульвары. – Что он своих-то обзывает?

– Какой он мне свой? – сказали. – Бердичевский волк ему свой. Талмудист крещеный. Славянофил пархатый. Обрезанный недорезанный.

И все повернулись к нему:

– Рассказывайте.

Он сразу сник‚ жирненький говорок‚ сломался на глазах‚ масляный колобок‚ похудел и осунулся‚ раскололся и выложил начистоту.

И вот что они узнали:

Пришло время‚ подперла беда‚ стало ему неуютно в нижней‚ ответственной конечности‚ и пошел говорок к крупному специалисту‚ старичку-сморчку‚ спустил без лишних слов форменные галифе: "Беспокоит‚ батько". А сморчок с первого взгляда: "Фимоз. У тебя‚ братец‚ фимоз". – "Щё це таке?" – "Це‚ – говорит‚ – нехорошо. Омрачит твое це сладкие моменты близости с супругой. К непоправимым приведет последствиям при отправлении надобностей. Оперировать‚ – говорит‚ – надо твое це и немедленно". Говорок подумал-подумал и так сказал: "Режь‚ батько. Кромсай-полосуй: тебе виднее. Только под местным валяй наркозом‚ чтоб не прерывать ни на секунду бесперебойное командование над вверенным подразделением". Вот народ собрался перед операционной‚ офицерско-сержантский состав с бутылками наперевес‚ телефон провели к столу‚ радиста с передатчиком‚ и крики оттуда благим матом‚ во всё время операции: "Проверить матчасть! Сменить караулы! Повысить политуровень! Батько‚ не шибко! Не шибко‚ батько! Хоть чего оставь на развод!.." Наконец‚ выкатывают. Крики‚ приветствия‚ пальба из базук‚ а за каталкой шагает старичок-сморчок‚ улыбается мерзко: "Принимайте своего еврейчика". Тут они на него полезли‚ верные подчиненные: "Ты чего такое говоришь на нашего командира‚ слепая твоя кишка? Чего говоришь?!" – "Чего говорю‚ то и есть". Хотели они его под танк кинуть‚ да командир не допустил: "Батько‚ не шути. Не шути на мене‚ батько." А тот: "Какие тут шутки? Проведено классическое обрезание. Отрезана крайняя плоть. Точь в точь‚ как у евреев". Хотели они его на мину посадить‚ да командир не дал: "Батько‚ пришивай взад. Переделывай взад‚ батько". А тот: "Что отрезано‚ того не пришьешь. Еврея‚ братец‚ не переделаешь". И ушел себе. А наутро командира в штаб. "Пиши объяснение". – "Та про что?" – "Та про всё". Сидит комиссия‚ глядит сурово‚ глаз щурит‚ как через прицел. "Расстегните. Спустите. Покажите. Выйдите". Показал‚ вышел‚ а они совещаются. "Войдите. Застегните. Слушайте". И зачитали решение: "Не еврей‚ но подделывается. Не иудей‚ но прикидывается. Не жид‚ но близок к тому". – "Разрешите идти?" – спрашивает. "Куда ж ты теперь пойдешь? Полк мы тебе не доверим. Батальон отберем. Ротой из-за тебя жертвовать не станем. Взвод не поручим. Отделение не дадим. Пшла вон отсюдова‚ израильская военщина!" И выкинули его в отставку.

– Сознался‚ жиденок‚ – ласково сказали со скамейки. – Давно бы так.

– Да как ты узнал?! – завопили завистники. – Как угадал-вычислил? Поделись опытом!

– Нюх. Чутье. Глаз-алмаз. Я ихнюю породу сквозь штаны вижу.

– У мене фимоз‚ – заныл говорок. – У мене оправдание. Как в баню иду‚ справку на него вешаю...

Ссыпались волосы. Отслаивались ногти. Крошились зубы. Лопались бронхи. Закупоривались сосуды. Выпадали грыжи. Высыпали экземы. Прободались кишки‚ толстые вслед за тонкими.

– Ваша последняя просьба?

Стоял уже у стены‚ поддерживал штаны без ремня‚ колупал ногтем кирпич – брюхо опало от переживаний:

– Сапоги дитям. Галифе жинке. А мать сыночка – никогда...

Погромыхивая на далеких стыках‚ надвигался нескончаемый обоз. Паровоз‚ вагоны чередой, и за каждым вагонным окном‚ за каждым его стеклом смутно проглядывали временем побитые фигуры. Это были они‚ привычно каждодневные‚ буднично незамечаемые‚ празднично надоедливые:

Ласковый Прищур‚

Железная Поступь Миллионов‚

Первый Среди Равных‚

Каждая Кухарка‚

Светлая Надежда Человечества.

Сидели прямо‚ глядели мертво‚ прогибали-заваливали‚ и бульвары заметно промялись под их взглядами.

– Берите почтамт‚ – говорил Ласковый Прищур.

– Нет таких крепостей‚ – говорила Железная Поступь.

– Гнев и омерзение честных людей‚ – говорил Первый Среди Равных.

– Расчищайте дорогу‚ – говорила Каждая Кухарка. – Выкуривайте из щелей.

– А в кого не попали‚ – говорила Светлая Надежда‚ – тот жив.

Воздух сипел в тормозах.

Искры сыпались из поддувала.

Патром исходила выводная труба.

Торчал машинист-страхолюдина из паровозной кабины‚ драный и косматый‚ сизоносый и багроволицый: из глаз росла шевелюра:

– Я хазаин страна. Я хазаин.

И глядел вдаль на незавоеванные еще пространства.

За кого обоз‚ тот и вождь.

Встал на пути дед голый‚ бородою обернутый‚ властно поднял руку:

– Заворачивай. Поигрались – будет. С этой эволюцией нахлебались‚ возьмемся за другую. Вот вам‚ протоплазмы‚ еще попытка.

– Да мы уж на пенсии‚ – пискнули протоплазмы с ближних и дальних скамеек. – Нам бы дотянуть до срока‚ и весь сказ.

– Цыть! Не об вас речь. Новые – они в зерне‚ в семени‚ в луковице. На пустом месте! Выхода нет.

– Есть такой выход!

Всплыл шаровой молнией борец за доброту‚ бывший застенчивый старикан – сгустком наэлектризованной злобы‚ заискрил опасными брызгами‚ сгустил вокруг напряжение до невозможного‚ предгрозовую тяжесть‚ истерическую нервозность‚ сердечную недостаточность‚ удушье и перебои. И сказал непререкаемо из глубин сгустка злыми‚ короткими разрядами:

– Есть вариант. Окончательный. Обжалованию не подлежит. На каждого одна попытка. Чтоб подобрел. И немедленно!

Мерцало опасно. Потрескивало ощутимо. Тяжелые ртутные капли отлипали по кромке‚ грузно падали на газон‚ выжигая траву‚ и борода вздыбилась‚ поискривая.

– Люди‚ – сказал дед‚ – вы на кого руку поднимаете? Ну‚ сколько можно?..

Пыхнула молния толстым‚ тугим жгутом. Коротко ударила в лоб зарядом ненависти. Разрядилась без остатка: только озоном пощекотало ноздри.

Дед грузно осаживался на колени.

На живот.

Потом на бок.

Щекой к земле.

– Ваша очередь. первая.

Взлетел кверху султан пышного дыма. Взревел паровоз устрашающим воем. Содрогался от мощи‚ пробуксовывал от нетерпения‚ торжествующе ухохатывался на околоземные окрестности.

Это включилась слепая сила без цели и смысла. Это додавливала тупая мощь без сожаления и пощады. Гнуло. Сокрушало. Заваливало и дожимало без разбора. И в навалившейся глухоте рева начался неслышный исход с бульваров.

Они уходили с Покровского молча и сосредоточенно. Они убыстряли шаг деловито и энергично. Они убегали толпой суетливо и беспорядочно. Они не подчинялись никому в своем порыве‚ и никто не подчинялся им.

На зов реки. На свежесть струи. В последнее и желанное освобождение.

И пусть с боков выстрелы. Пусть отовсюду гранаты. Мины на пути‚ рогатины с капканами‚ силовые непроходимые поля.

Через Покровский. Через малую площадь. Потом через Яузский.

Не удержать и не поворотить!

Ах‚ Яузский‚ Яузский‚ последний на пути бульвар! Кто запомнил тебя‚ кто зацепил‚ удержал в ускользающей памяти? Всё смазано на скорости.

Падали.

Застывали.

Тыкались головами о землю.

Ползли вослед и замирали на Яузском.

– Убейте меня‚ – стонал старик на параличных ногах. – Добейте меня. Только не оставляйте‚ только не забывайте...

И дергался на складном стульчике.

Оборвался Яузский нацеленным острием.

Распахнулись дома по сторонам.

Легла на пути площадь: широкая – не осилить.

Река поперек. Мост через реку. Трамвай на путях‚ одинокий вагон.

Моторчик слабенький. Вагончик старенький. Краска облупившаяся. Дуга проржавевшая. И на наружном его боку затертая‚ невидная надпись: "Трамвайное депо имени Харона".

– Чего встали? – сказал Тихий А.И. – Поторопитесь. Глава дружеского государства уже нацелился на нашу посадочную полосу.

Водитель за стеклом – глаза пристальные‚ в точку‚ ямочки на небритых щеках‚ губа кверху‚ как в начале улыбки – пошевелился‚ облизал мундштук‚ выдул дрожащий звук. Трогательный и нелепый‚ бессмысленный и влекущий. Вальс-печаль‚ мелодия разлуки: "Тихо вокруг. Это герои спят..."

Со слабым скрипом‚ как со вздохом сожаления‚ тронулся с места одинокий вагон‚ и поплыли они следом взвешенной‚ бесконечной вереницей‚ стариковские тени с бульварного кольца‚ рука в руке‚ щека к щеке‚ дыхание переплетено с дыханием‚ и три старика впереди распорядителями бала.

Через площадь – к реке – и в воду.

И тонут они в воде‚ как тонут они в памяти.

А по-над городом звон-перезвон: благовест трамвайный.

А по-над городом щёлк-перещёлк: кастаньетами по стыкам.

А по-над городом гуд-перегуд: старания без надежды.

Шел трамвай –

Десятый номер‚

А в трамвае

Кто-то помер...

Разлука вечная‚ тоска смертная‚ беда необратимая.

Трамвай уходит в Лету.

Пристроился на берегу человек возле парапета‚ лязгал ловко портновскими ножницами‚ вырезатл‚ не глядя‚ силуэты из черной бумаги. А над парапетом вывеска: "Останавливаем мгновения". А силуэты на одно лицо.

– Это не мы... – огорченно пискнули из воды.

– Это вы‚ – отвечал нагло‚ не прерывая работы. – Такими я вас вижу. Такими вам и оставаться.

Старик-астматик‚ что истово мусолил жалкие рубли с вечной надеждой на прибавление‚ а вода уже накрыла с головой все его расчеты: "Фир ун цванцик‚ фир ун драйцик‚ фир ун зибцик..."

Старуха-курильщица в облаке вонючего табака‚ глазами в книжку‚ носом по буквам‚ запойно и упрямо‚ а вода уже размыла строчки и погасила последнюю папиросу...

Сеня и Соня тихими седыми мышками‚ преданно и неотрывно от общего детского садика: "Соня‚ не плачь. Мы пожили‚ Соня. Мы хорошо с тобой пожили". – "Ой‚ Сеня‚ я разве за себя плачу? Я за детей плачу‚ Сеня..."

Покатилло с Задунайским, притихшие и умиротворенные, в общей вместительной ширинке: "Рабиновича не видали? Рабиновича не встречали?" А Рабинович поспешал следом...

Шустряк в чесуче‚ человек без профессии‚ двумя раздельными половинками, вскрикнул‚ всхлипнул‚ кинулся самому себе в объятия‚ ушел под воду зареванный и счастливый...

Старый еврей Фишкин с нарочно перевернутым портфелем‚ чтобы крупа просыпалась без остатка‚ и свет от фонарика размылся‚ уходя в глубину...

Прискакала напоследок птица-горбун‚ склевала густой ручеек крупы‚ села‚ задумалась‚ опустила голову: в воду не пошла.

– Кыш‚ – подгонял Тихий А.И. – Кыш-кыш...

...и всякий раз‚ к вечеру‚ тихо и неслышно отплывает от берега сегодняшний день-корабль.

Звучит музыка‚ слышен говор и смех‚ капитан глядит вдаль неутомленными еще глазами.

Корабль уходит‚ уходит‚ уходит.

Корабль уходит белой отметиной в темнеющие дали‚ а мы глядим беззаботно вослед и машем с пристани выгоревшими на солнце платочками. Не наш день‚ не наш пока рейс..‚ но кто-то смотрит уже с кормы‚ кто-то вечно на нас смотрит‚ будто не может наглядеться. Сухонький старичок – бородка клинышком‚ серые‚ редкие волосы примяты подушкой. И вот уже тихое движение по струям‚ сонный плеск за бортом‚ темные набережные‚ стылые коробки строений‚ провисшие брюха мостов‚ тяжелая гребенка труб‚ купола-звонницы на бугре кружевным великолепием‚ и бульвары‚ бульвары‚ конечно же‚ бульвары: мертвый и прекрасный город‚ закрепленное пространство‚ которое не уберегли‚ где нет уже стариков‚ нет памяти‚ нет теперь и меня.

Корабль уводит‚ уводит‚ уводит...

Кто знает‚ куда деваются наши души?

Души наши впадают в Каспийское море...

А когда все прошли‚ и опустела площадь‚ пришлепал на гусеничных ногах старательный топтун Волчара‚ дотошный и исполнительный‚ и ушагал в реку за вверенным ему населением‚ которое нельзя оставить без наблюдения‚ а на берегу закрепилась смена‚ дети-отличнички‚ начинающие топтуны Волчарики‚ что заступили на отцовский пост‚ и мать-домоседка понесла им еду.

И тогда Тихий А.И. пророс телеграфным столбом‚ выставил крестовину с изоляторами‚ пустил по сторонам провода-усики‚ передал сообщение на пульт: "Город очищен. Можно принимать".

Где теперь старики? Нет в городе стариков. Молодые‚ пылкие‚ горячие: вечная эстафета по Садовому кольцу.

И Стёпа уже промчался на трибуне по опустевшей площади: встречать на аэродроме главу правительства.

Вася промчался за Стёпой.

За Васей взвод референтов.

А над пустыми бульварами скользнул беззвучно на посадку вражеский самолет с дружеским премьером: добро пожаловать...

Топала по асфальту бабка умильная‚ волокла по-бурлачьи две ссохшиеся кадушки: светлые вихорки из каждой‚ носы на бортиках‚ глазки-точечки.

– Охо-хо‚ – говорила‚ – натощак и не скажешь. Колька пропал на Бангладежском направлении‚ Петька сгинул на Попокатепетльском. А то и наборот. Остались робятки: этот Петькин – глаза зеленые‚ тот Колькин – глаза карие. Матеря умотали на путину‚ деньгу копить: прожор на меня оставили. Это вам‚ дуракам‚ нечерта делать‚ в воду кунаться‚ а на мне два рта‚ мне жить еще да жить.

Впряглась заново и поволокла на поденку.

Сидел на парапете сонный рыболов‚ ловил утопленников на мормышку.

– Как улов? – спрашивали Волчарики‚ приглядываясь на всякий случай.

– Плохо‚ – говорил. – Не клюют.

– Подкормить надо.

– Подкармливал.

– Место смени.

– Менял.

– Приманку.

– Не берут.

– Хватит‚ – сказали из глубины. – Наклевались вашего. Нахлебались.

Сунулась из мрака ладонь ковшиком с пятаком-сироткой‚ и голос с гнусавинкой‚ как нищий в электричке:

...и остались только

две увядших розы‚

две увядших розы

в синем хрустале...

Одна была белая-белая‚

как попытка несмелая‚

а другая алая-алая‚

как мечта небывалая...

А больше сказать нечего.

1977‚ Москва – 1997‚ Иерусалим.