/ Language: Русский / Genre:children,

Повесть О Детстве

Федор Гладков


Глдков Федор Всильевич

Повесть о детстве

ФЕДОР ВАСИЛЬЕВИЧ ГЛАДКОВ

ПОВЕСТЬ О ДЕТСТВЕ

КНИГА БОЛЬШОЙ ПРАВДЫ И БОЛЬШОЙ ДУШИ

Констнтин Федин - см превосходный стилист и тонкий взысктельный ценитель художественной литертуры - нзвл "Повесть о детстве" великолепной книгой Нписння уже в последний период долгого творческого пути Федор Всильевич Глдков, "Повесть о детстве", срзу же после своего появления в 1949 году, знял место в ряду лучших произведений советской литертуры В ней зкономерно увидели продолжение слвной трдиции клссической русской и советской литертур Речь идет о прекрсном и труднейшем жнре художественной литертуры - произведениях о детстве О них можно скзть, перефрзируя слов Горького, что писть о своем детстве ндо тк же хорошо кк и о взрослых героях, только еще лучше!

А нчло этой трдиции следует отнести к пятидесятым годм прошлого век Тогд почти одновременно выходят в свет "Детство" ( зтем "Отрочество" и "Юность") Льв Толстого, "Семейня хроник" и "Детские годы Бгров внук" С Т Аксков Они стли событиями тогдшней литертурной жизни Примечтельн ткя детль - для Льв Толстого это был литертурный дебют, ему было тогд 24 год, в то время кк Акскову уже перевлило з 60 Уже при своем рождении в русской литертуре этот жнр кк бы подчеркнул, что ему "все возрсты покорны"

Первые повести Льв Толстого позволили Н Чернышевскому сделть проництельный вывод "Две черты - глубокое знние тйных движений психической жизни и непосредствення чистот нрвственного чувств всегд остнутся существенными чертми его тлнт " А Герцен по поводу произведений Аксков зметил, что они помогют "узнть нше неизвестное прошедшее"

Трдиция этого жнр был продолжен зтем "Пошехонской стриной" М Е Слтыков-Щедрин, позднее - "Детством Темы" Н. Грин-Михйловского, "Детством Никиты" А Толстого В 1913 году появляется "Детство" М. Горькогопервя чсть его втобиогрфической трилогии. Это было принципильно новым явлением в трдиции литертуры о детстве. До сих пор в них повествовлось о блгополучном детстве, детстве счстливом, где господствуют любовь и збот... У Горького все нчинлось со стршной кртины: н полу полутемной тесной комнты лежит мертвый отец. Рядом - мть. Внезпно у мтери нчинются роды. Тут же - н полу... А зтем приезд в Нижний, в семью дегд Кширин... И тогд нчлсь для мленького Алеши Пешков обильня "жестокостью темня жизнь" "неумного племени". Теперь в центре произведения не рдости детств, не счстливое открытие светлого мир, ноборот ужсы "свинцовых мерзостей", окружвшие ребенк из городских низов...

Но не только кошмр рстоптнного социльной неспрведливостью детств изобржл пистель. Горький одновременно рскрыл и другое; кк сквозь плст нсилия и невежеств, нищеты и издевтельств нд человеком "все-тки победно прорстет яркое, здоровое и творческое, рстет доброе, человечье, возбуждя несокрушимую ндежду н возрождение нше к жизни светлой, человеческой".

Этот горьковский принцип изобржения жизни нрод во всей беспощдной првдивости и в то же время с твердой верой в творческую мощь нрод и его стремление к свободе стнет одним из креугольных кмней новой советской литертуры, стнет ее трдицией. Он, эт трдиция, был продолжен и рзвит в произведениях К. Пустовского, В. Ктев, В. Смирнов и других пистелей, но особенно - уф. Глдков.

О творческом претворении горьковской трдиции в втобиогрфических повестях Ф. Глдков нписно немло специльных рбот, и читтель легко может с ними познкомиться. Подчеркнем, однко, ч го это было не ученическое, творческое, т. е. художественно-смостоятельное рзвитие пистелем того, что было открыто Горьким. В "Повести о детстве" совершенно новый, неисследовнный плст нродной жизни - детство деревенского мльчик из бедной семьи в последние годы прошлого век. И это не город, кк у Горького, длекя деревня в глубине тогдшней Сртовской губернии. Нпомним читтелю некоторые фкты из творческой биогрфии художник.

Федор Всильевич Глдков, - один из зчинтелей советской литертуры, втор многих и многих книг, сыгрвших видную роль в духовной жизни ншего обществ.

Пистель родился в 1883 году в Сртовской губернии в селе Чернвк (ныне оно входит в Пензенскую облсть). В стрых, прошлого век, укзтелях стояло: с. Чернвк. Дворов - 67, душ - 252. Мы потому нпоминем эти детли, что они имеют смое непосредственное отношение к "Повести о детстве". Ведь в ней и описн т стря Чернвк, ккой он был девяносто лет нзд. Мленький Федя из этой книги - Федя Глдков, родившийся в бедной строобрядческой семье. Дед Фом, ббушк Анн, отец Всилий, мть Нстя - это не только персонжи "Повести о детстве", но и рельные люди - семья будущего пистеля. И если читтели этой книги будут любознтельны, то они в вышедших в последние годы книгх ("Воспоминния о Ф. Глдкове" и исследовние Б. Брйниной "Тлнт и труд") нйдут фотогрфии родных пистеля и дом, в котором он родился. Они увидят и дед Фому, точно ткого же, кк его описл Глдков: мленького, сухонького, с большой белой бородой, с острыми и деспотичными чертми лиц... И ббушку Анну, и отц Всилия... Но особенно здержится читтель н портрете. Анстсии Михйловны Глдковой - мтери пистеля. Простое лицо русской крестьянки, не то чтоб писной крсвицы, но чем-то неизъяснимо приятное, открытое, дышщее большой душевной силой. Эт сил особенно видн в быстром и живом взгляде: он словно бы всмтривется в жизнь с ндеждой и с кким-то доброжелтельным рсположением к людям... И еще зпомнятся ее руки - большие, трудовые, много переделвшие н своем веку, кисти их крепко, нервно сжли друг друг - видимо, не чсто приходилось ей сидеть перед фотогрфом, (снимок относится к концу 80-х годов, едв ли не первый в ее жизни). И, стрнное дело, крепкие руки ее тоже производят ккое-то доброе впечтление. Нверно, еще и потому, что мы ведь знем, - перед нми Нстя из книги, "похожя н девушку, попвшую в неволю", один из смых поэтичных и сильных обрзов этого произведения и всей втобиогрфической трилогии.

Ндо скзть, что Глдков приндлежит к ткому типу пистелей, которые почти всегд пишут с огромным увлечением и полной отдчей о том, что видели, лично сми пережили и перечувствовли. Трудное детство в с. Чернвке и стло основой "Повести о детстве". Позднее родителям Феди пришлось из-з невыносимой бедности бежть из сел н зрботки н берег Кспия в рыбчью втгу, потом в город...

Двендцтилетним мльчиком он вместе с родителями окзлся в Ектеринодре. Пистель в своей биогрфии вспомнит об этом периоде своей жизни: "Тоск по деревне, по детской сельской свободе, по родным взгорьям, родничкм и солнцу, мльчишечья неволя в людях, муки з мть, которую истязет отец, постоянное ощущение, что я обречен жить безрдостно, без всякой ндежды н лучшее будущее, что в жизни только одно стрднье, рбство, жестокость, приводили меня в отчяние, и я чще и чще думл умепеть и пи повеситься в срйчике, или утопиться в Кубни Я нчл выржть свои переживния н бумге Рсскзывл о моем житье в церевне о рыбных втгх о рдости возврщения домой Потом нписн целую толстую тетрдь - "Дневник мльчик" - и когд писл, испытывй неизведнное возбуждение Чсто вствл ночью, зжигл лмпешку и писл, к неудовольствию отц Но, несмотря н свою постоянную озлобленность, он относился к этим моим знятиям блгосклонно - очевидно, ему лестно было, что сынишк грмотей"

Еще вон когд, можно скзть, совсем мльчишкой, Глдков попытлся описть собственное детство.

В том же Ектеринодре он поступил в шестиклссное юродское училище и, зкончив его, стл рботть сельским учителем В это же время он приобщился к революционной рботе и одновременно - к читертуре Первые его рсскзы, нписнные под несомненным воздействием произведений М. Горького, появляются в нчле новою, двдцтою, век. Но широкую литертурную известность, в том числе и з пределми ншей стрны, он приобрел, опубликовв в 1925 году свой ромн "Цемент".

В 1918- 1921 годх Глдков жил в Новороссийске, где и рзвертывется действие ромн Он см ктивно рботл в большевистском подполье, после освобождения город Крсной рмией со всей энертией включился в возрождение хозяйств, прежде всею знменитою цементною звод. Тк что "Цемент"- в известной степени чсть биогрфии пистеля.

Ромн срзу же окзлся в центре внимния и читтелей, и критики тех лет. Горький писл втору: "Н мой взгляд, это - очень знчительня, очень хорошя книг. В ней впервые з время ревочюции крепко взят и ярко освещен ниболее знчительня тем современности - труд. До Вс этой темы никто еще не коснулся с ткою силой. И тк умно".

В этих словх кк бы сконденсировно принципильное знчение всемирно известною ромн Глдков Горький писл ткже Глдкову, что его книг нписн с позиций особого ромнтизм - ромнтизм верующих. И пояснял, что речь идет о "ромнтизме людей, которые умеют стть выше действительности, смеют смотреть н нее, кк н сырой мтерил, и создвть из плохого днного хорошее желемое" Горького привлекл эт особенность ромн - своеобрзня птетическя поэм в прозе.

Но Горький тогд же, в первом и последующих письмх, укзывл и н те художественные просчегьг, которые, по его мнению, не позволили сделть книгу еще лучше Тк, язык ромн, считл Горький, "слишком форсистый, недостточно скромный и серьезный" "Местми Вы пишете с крсивостью росчерк военного писря, - упрекл он. - И почти везде - неэкономно, порой неясно". Советовл Горький втору избвиться и от многословия, нходя, что в ромне есть немло лишних стрниц.

Мы вспоминем об этой дружеской критике сейчо потому, что эпизод этот имеет отношение и к "Повести о детстве". В последующих издниях "Цемент" Ф Глдков вносил много улучшений, сильно порботл нд языком, когд приступил к созднию "Повести о детстве", эти уроки были им в знчительной степени учтены. Это и позволило К. Федину скзть, что в "Повести о детстве" сочетются "полнот релизм с освобожденным, очень прояснившимся языком".

После "Цемент" Глдков много ищет, экспериментирует в своем творчестве, идет сложным и трудным путем. Им создны в последующие годы пьесы: "Бурелом", "Втг", стирическя "Мленькя трилогия" ("Непорочный черт", "Вдохновенный гусь", "Головоногий человек"), ряд других произведений. В конце 20-х годов он н продолжительное время уезжет н Днепрострой. Результтом этой поездки явился известный ромн "Энергия", нд которым пистель рботл в 30-е годы.

Перед войной вышл его повесть "Березовя рощ" - "поэм о лесе и преобрзовнии природы", кк нзывл ее см втор, и при этом добвлял: "одно из смых дорогих мне произведений".

Во время войны Ф. Глдков нпечтл в гзетх "Првд" и "Известия" серию очерков о людях тыл, рбочих урльских зводов, которые в неимоверно тяжелых условиях трудились для фронт, отдвя себя без осттк делу победы. Пистель создл тогд же две повести о людях военных лет - "Мть" и "Клятв".

Более полувек продолжлсь литертурня деятельность Ф. В Глдков (он умер в 1958 году), им нписн целя полк книг.

К "Повести о детстве" он вплотную приступил уже после войны, в конце сороковых годов. Но змысел этого произведения проходит фктически через всю его жизнь. Снчл, кк мы писли выше, первый отроческий приступ "Дневник мльчик". Зтем в 1930 году Горький взял с него слово, что он нпишет повесть о пережитом. Пистель тогд же горячо взялся з дело и несколько месяцев рботл нд рукописью. Но потом вжные вопросы жизни стрны и текущей литертуры зствили его отвлечься Зтем - Великя Отечествення войн...

И вот, нконец, нстл чс приняться з двно уже выношенный змысел. Что любопытно - пислсь "Повесть о детстве" в непосредственной близости от описывемых родных мест. Об этом пишет в своих воспоминниях критик 3. Гусев:

"В кленный морозом день подъехли мы... к зснеженной дчке в лесу под Пензой. Здесь .. уединившись, писл Федор Всильевич свою "Повесть о детстве", первую книгу незвершенной эпопеи, которую хотел нзвть "Н земле отцов"..

Из всех комнт... он выбрл для рботы небольшую, но смую светлую угловую... Мебель и вещи лишь необходимые. Письменный стол с горкой остро очинённых крндшей (писл только крндшом). Стопки чистой бумги. Стрнички исписнной, где многжды перечеркнуты слов, строки. У стол н тбурете, прямо з спинкой стул, где сидел, рботя, ведерный смоврище с медными нчищенными бокми. Крепкий чй. Нливл, не отрывясь от рукописи.

И книги. Множество книг...

- Вот книжк о прошлом нрод, - пристукнул он крепкой лдонью по исписнной стопе, но, ей-богу, я пишу о современности".

Змечтельный советский пистель Михил Пришвин говорил о произведениях, облдющих тйной современностью рсскз о несовременных вещх. К ним, видимо, можно отнести и "Повесть о детстве". Повествуя из середины бурного XX век о событиях восьмидесятых годов прошлого столетия, Ф. Глдков воскрешл перед нми во всей многосложной рельности нвсегд ушедший мир и одновременно нмечл некие силовые линии рзвития, пусть еще слбые, но которым суждено было бурное грядущее.

В этом - в верности времени прошедшему, верности времени историческому, времени движущемуся - своеобрзие произведения.

М. Е. Слтыков-Щедрин отмечл в первых русских повестях о детстве среди других достоинств еще и рзрботку рзнообрзных сторон русского быт. И здесь яркой, многоцветной кртиной предстет перед читтелем двний быт русской деревни конц прошлого век!

Вот дедов изб, где рстет мленький Федя, - не изб, целый мир со своими жестокими зконми, с жизнью, бредущей по рз устновленной колее. Тут тесно и грязно. Дед - верховный првитель, жестокий бог и црь всей семьи - беспрерывно нствляет:

"Мы рбы божьи... Мы крестьяне, крестный труд от век несем". Обрщясь к своим домочдцм, зключет: "Несть нм воли и рзум, опричь стриков: от них одних есть порядок и крепость жизни".

Мер воспитния одн - "кнутом ее хорошенько"... Зведены и строго соблюдются обычи, большинство из которых беспощдно подвляют в человеке дже нмек н достоинство. Мечтет мленький Федя о новой шубе ( он дже не покупня, сошьет ее из домшней овчины з гроши здесь же, в избе, ходящий по домм швец Володимирыч), ббушк тут же учит: поклонись в ноги, "головкой в дедовы вленки постукй и проси Христ рди..." Он тк и сделет, хотя ему и невырзимо стыдно... "Но этим не зкнчивлся мой подвиг: сердито кричл отец и требовл того же. Приходилось елозить под столом и клняться вленкм отц. Потом очередь нступл для Семы. Он это делл легко, уверенно, юрко, по двней привычке".

Пожлуй, вот это последнее - ловкость и юркость подростк Семы, привыкшего к рбскому обычю, еще стршнее унижения мленького Феди...

Побои, унижения, оскорбления - они кждодневны, их уже не змечют. Вствли в избе зтемно. Рньше всех подымлся дед, "...снимл со стены трехвостку и стегл Сему, который спл н полу, н кошме, рядом с Титом и Сыгнеем. Сем уползл н четверенькх в чулн. Я кубрем слетл с печи и прятлся под кровть, н которой сидел и одевлся отец".

Но еще тяжелее гнет физического был гнет нрвственный. Дед подвлял млейшую попытку не то чтоб мыслить смостоятельно, но дже говорить что-либо, не соглсующееся с зтверженными рз нвсегд првилми. Дело усугублялось еще и тем, что семья был строобрядческя. Для дед Фомы всякое вольное слово "охльно и губительно". Поэтому он влстно прерывет всякий неугодный рзговор кким-нибудь стринным поучением, совершенно непонятным для слушющих. "Но тк кк в этой угрожющей бессмысленности было ккое-то пророческое предупреждение, ккое-то гнетущее возмездие, "перст божий", неведомя сил, то все чувствовли себя пригвожденными к "немому смирению".

И кк ужсно, что это "немое смирение" шло не от влстей, не от многочисленных притеснителей нродной жизни - помещиков, полиции, мироедов, и т. п.- нет, это было добровольное духовное рбство, культивироввшееся в семье, вбиввшееся в души с млых лет и до конц жизни...

А ведь происходило это не в ккие-нибудь тмутркнские времен, уже тогд, когд писли Лев Толстой и Достоевский, когд нродовольцы подняли руку н смого цря, Ленин поступил в Кзнский университет... А рядом миллионы и миллионы людей жили ткой жизнью, кк Федя и его семья...

"Смый стршный и мрчный угол - это иконный киот. Тм много икон... Лики - темно-коричневые, стршно худые, сумсшедшие, зловещие, одежды крсные и синие, в золотых нитях. Ниже - черные доски с призрчными лицми, ткими же стршными и стриковски зловещими... Под обрзми черный сундучок, оковнный железом. Я зню: тм - толстые, тяжелые книги, в коже, с медными зстежкми и рзноцветными лентми-зклдочкми..."

Мленькому Феде очень хочется полистть эти стринные книги, особенно тк нзывемые "лицевые", где мсс рисунков - людей и стршных чудовищ. Но это строжйше зпрещено. Мльчик только приклдывет ухо к зпертому н змок сундучку. И тут его ловит дед. Происходит тяжелейшя и унизительня сцен...

Есть в избе и другя стен... "Нд зерклом лубочные кртинки, купленные у тряпичник: "Бой непобедимого, хрброго богтыря с Полкном"... "Ступени человеческой жизни"... портрет цря Алексндр Третьего... и црицы с хитрой прической - волосы взбиты высоко, кк кркулевскя шпк..."

Это все - из рзряд тех издний "для нрод", которые Лев Толстой презрительно именовл "ошуркми" и пояснял - "т пиш, которя не годится сытым - отдть ее голодным". А когд Федя принесет тйком в дом "Скзку о цре Слтне" и с упоением нчнет ее читть, дед яростно зкричит: "бесовскую мрзь притщил в избу"... И тут же с остервенением порвет книжку и клочки бросит в лохнь...

Вот почему мленький Федя приходит к горькому выводу:

"А в избе и н улице трудня жизнь: в избе стршный дед...

В избе у нс редко смеются: все скучно молчт или рзговривют осторожно..." А з пределми избы - свои стрсти Здесь мир еще более суровый, переполненный неспрведливостью, тк остро рнящей детское сердце.

...Кк волки н стдо, нлетют в деревню полицейские, урядники, приств и прочие. И встет стон нд селом - идет форменный грбеж, из домов волокут все, что поценнее, - смовры, рухлядь, ведут со дворов коров, овец... Что же это ткое? Обычное делосбор недоимок. А кто возмутится - рспрв коротк - тут же вязть д в тюрьму. Тк и живет село - от одного рзбоя црских влстей до другого.

Неподлеку от сел - господский дом, где живет с семьей брин Измйлов. Это не только непонятный и чужой мир, и врждебня сил. Хотя помещик Измйлов может иной рз зступиться з крестьянин, но в конечном счете он полностью н стороне угнеттелей. Ведь это он продет мироеду Митрию Стодневу землю, которую искони обрбтывли мужики, потом вместе со стновым посмеется нд зконными претензиями крестьян...

Но еще стршнее, чем эт внешняя противостоящя сил - стновой, урядники, чиновники, помещик - свои сельские мироеды Вот, к примеру, тот же Митрий Стоднев. Он свой, "тутошний", д еще и строобрядец. И не простой - смый глвный. Кждый рз поучет всех н очередном молении жить по божьему, христинскому зкону. А ведь он и есть первейший врг своих односельчн Ловкий, безжлостный кулк, он уже подмял под себя добрую половину сел, все у него в неоплтном долгу, попросту - в кбле.

Лицемерный и жестокий, он не остновится ни перед чем, дже родного брт Петр отпрвляет н кторгу.

А местня влсть - строст, сотские - до чего же они мерзки и отвртительны. Вот дв ржих, пьяных мужик - строст и сотский - хвтют ббушку Нтлью и волоком волокут по дороге в "жигулевку" - тк нзывли в селе местную тюрьму Волокут, кк куль, не считясь ни со стростью, ни с болезнью, ни с тем, что перед ними женщин.. Им покзлось, что он не окзл увжения крестному ходу.

Дже не перечислишь всех фктов ужсного нсилия, которые окружли мленького Федю. С полным првом он может скзть о себе - "жизнь моя сложн и опсн". Опсн не только в смысле физической гибели, от которой он не рз был н волоске, но и в смысле гибели нрвственной в этой тмосфере одичния и жестокости.

Но были и другие силы в селе... Ибо не из одного мрк состоял этот мир, в нем открывлись и свои светлые стороны. Был рдость и поэзия сельского труд. Сколько прекрсных стрниц в этой книге посвящены и пхоте, и жтве, и обмолоту...

"Плясовой перестук цепов, взлеты молотил нд головми, желтя пыль нд снопми и этот сухой и жгучий морозец веселили душу: хотелось схвтить цеп и вместе со всеми взрослыми бить по снопм изо всех сил. ...все были тк зхвчены рботой, лдным ритмом молотьбы, что лиц у всех были приковны к снопм. Эт соглсня рбот связывл кждого друг с другом и со всеми вместе, и_ порвть эту живую цепь было невозможно..."

Перед нми в этот момент предстют другие, преобрженные, люди, сбросившие с себя оковы тупости, жестокости, зверств...

И кк существенно для общего змысл книги, что в этой же сцене Глдков обрщет нше внимние н мть Феди. Он "крсиво взмхивл цепом... у ней рзгорелось лицо и в глзх игрл рдость. Мне кзлось, что он вся пел, и ей уже не стршны ни дед, ни отец".

Рскрылсь перед мленьким Федей крсот и поэзия других, истинно нродных, обычев, стринных сельских прздников: мсленицы, псхи, троицын дня... Эти прздники выступли перед ним не столько в церковном, сколько в их глубоко нродном обличье "Троицын день был девичьим прздником. Девки нряжлись в яркие срфны, белые, крсные, зеленые, повязывли лые и желтые полушлки. Вся деревня цвел хороводми, и они похожи были н рдостные вихри. В знойном воздухе с рзных сторон волнми плесклись песни".

Мир, окружвший Федю, был опсен, но он был и сложен, т е. многогрнен, в нем порой обнруживлись светлые, прекрсные стороны, и пистель с большой силой изобрзил эту многомерность ушедшего мир. Было в этом мире немло того, что внушло ндежду н перемены к лучшему. И не тк уж несокрушимо прочны окзывлись силы угнетения и всяческого подвления в человеке человеческого.

Дже в удушющем гнете дедовой избы был свой "светлый луч" - Нстя. Это, пожлуй, не только лучший женский обрз в книге ( тм немло ярких женских хрктеров), но и во всем творчестве Глдков. Уже с первых стрниц он входит в нше сердце- "Мленькя, быстря, рсторопня, ждня в рботе, мть носилсь по избе во время приборки, и все сторонились, двя ей дорогу. Он легко, бегущими ш!ми. неслсь з водой к колодцу под гору, и ведр н коромысле повизгивли, позвнивли в ткт ее шгм". Дед и дядья с смого ее появления возненвидели ее з чистоту! Снчл вот эту з беспощдную уборку грязной избы А зтем и_з другую: нрвственную чистоту. З то. что в отдющую мертвечиной домостроевскую тмосферу он внесл жизнь, свежесть и непосредственность человеческих чувств. Ее били, унижли, оскорбляли, гнули в дугу, он кждый рз рспрямлялсь и вновь стоял перед сыном живым и прекрсным примером человеческой стойкости, духовной силы, веры в лучшее.

Это был истинно русский хрктер, который не ломлся и не сникл перед смыми тяжкими испытниями, хрктер, в котором жили и рзвивлись лучшие черты смого нрод.

Мленький Федя делл одно открытие з другим, нходя в родной Чернвке людей, которые, кк и мть, не поддлись гнету нсилия, не погрязли в тупости и невежестве, возвышли свой голос против- унижения человек. Они, эти люди, еще были в меньшинстве, их рспинли, бросли в острог, но в них-то и был истинно нродня сил, в них-то и было будущее. Это и смелый Микитушк, тк безбоязненно в молельной обличвший лиходея Стоднев и бесстршно выступивший против произвол сельских влстей, этот стрый слепой Луконя, стремившийся делть добро; это ббушк Нтлья, хрнившя в своей пмяти святые легенды о нродных зступникх...

Спрведливо пистельниц Лидия Сейфуллин писл в своей рецензии н только что вышедшую "Повесть о детстве": "В этой обездоленной деревне живут люди большой совести и беспокойной мысли, исктели првды, мечттели, протестнты, бунтри. Это РУССКИЕ люди, не согнувшиеся под гнетом нсилия".

Перед читтелем книг, которя помогет лучше понять и прошлое и нстоящее, ибо открывет ему корни прошлого в нстоящем. И это произведение доствляет нслждение подлинно художественной прозой, которую хорошо нзвли кристллической.

ПОВЕСТЬ О ДЕТСТВЕ

Посвящется моим внукм

ВСТУПЛЕНИЕ

Осенью 1930 год пришлось мне прожить несколько дней в гостях у А. М. Горького в Сорренто. Его вилл, с невзрчным фсдом со стороны узенькой улицы, кзлсь нстоящим дворцом среди обширного сд. Неподлеку, з деревьями, открывлся необъятный лзурный простор: глубоко внизу небесно синел Неполитнский злив, нпрво, очень длеко нд зливом, огромным конусом вздымлся Везувий со своей седой пинией нд кртером. Крутой спуск к зливу был брхтный от густых зрослей олив и других субтропических деревьев. Стояли чудесные дни, ослепительно яркие, знойные, безветренные блгостные дни. Кждый день мы спусклись по извилистой дорожке вниз, к морю, и этот чс прогулки пролетл незметно, в рзговорх о ншей стрне, о литертуре и литерторх, об Итлии.

Кк-то Алексей Мксимович скзл, обводя плкой вокруг:

- Любуйтесь, зпоминйте: тут природ - крнвл.

Здесь все игрет и поет - и море, и горы, и склы...

В этот момент где-то нверху зревел осел.

- Слышите, дже ослы поют кнцоны.

Мы посмеялись.

- Но нет, трудно нм привыкть к этому прзднику природы: он преврщен здесь в бутфорию, в тетрльные декорции. Он - кк и все здесь - эксплутируется в целях нживы. А нрод влчит смое жлкое существовние. Золото и лохмотья. Нш стрн суров в своей крсоте, но и люди - смоотверженные труженики. История ншего нрод - это история великого труд и великой борьбы. Изумительный нрод! Нигде труд тк не возвышется до героизм, до творчеств и поэзии, кк в ншей стрне. Нш нрод прошел через стрдния, через муки и неволю, через тьму дикой жизни и деспотизм, через непрерывную борьбу, чтобы стть впереди всего человечеств.

И нигде нет ткой литертуры, кк у нс, у русских. А нродные песни? Они широки, кк эпопея, и глубоки, кк рздумье. Ткие песни могли родиться только у нрод великой души - в мятеже, в тоске по првде и спрведливости.

У кждого ншего человек есть большя биогрфия.

В гору он шел быстро, опирясь н плку, и я едв поспевл з ним. А ведь он был болен. Я удивился этой его быстроте и легкости при подъеме н крутизну, но он, не остнвливясь, рзъяснил:

- Стря привычк. Когд-то я делл по шестидесяти верст в день.

Н мой недоверчивый возглс он улыбнулся.

- Никто мне не верил, вот Лев Николевич срзу поверил. Нблюдл стрнников н большой дороге у Ясной Поляны. Идут кк будто неторопливо, но упорно и делют по пятидесяти - шестидесяти верст.

Уже в сду, потом в просторном кбинете рзговорились о прошлом. Я нпомнил, кк он спс мне жизнь в смые тяжелые дни моей рнней юности. Безрботиц, голод, бесприютность, душевный ндрыв и отчяние довели меня до мысли о смоубийстве. Две книжки его рсскзов потрясли меня и словно вывели н свежий воздух, н свободу и влили в душу бодрость и веру в себя. Он зволновлся и зтеребил усы.

- Ну-к, рсскжите о себе - о вшем детстве, о молодости... Все рсскзывйте, ничего не утивя, обо всех мытрствх рсскзывйте...

Я бессвязно передл ему несколько событий из детских лет в деревне, н рыбных промыслх Кспия, в рбочих предместьях город, о нездчливой судьбе моих родителей, о том, кк мне пришлось своими силми пробирться к свету, кк охвтывло меня отчяние, когд мои ндежды и усилия рзбивлись о неприступные прегрды... Он подошел ко мне и взял меня з плечи.

- Слушйте, судрь мой! Ведь я же совсем не знл вшей жизни... Дйте мне слово, что вы немедленно приметесь з повесть о пережитом. Обязтельно! Вот возвртитесь домой - и з рботу. Летом я приеду в Москву, и вы мне прочтете, что нписли. Это очень вжно, очень нужно!

Нш молодежь должн знть, ккой путь прошли люди стршего поколения, ккую борьбу выдержли они, чтобы дети и внуки их могли жить счстливой жизнью. Им нужно покзть, кк трудно создвлся человек, кк он был упорен и вынослив и в труде, и в борьбе и ккой он совершил невероятный путь к свободе. Много писли, нпример, о ншем деревенском нроде литерторы рзных лгерей, но они сочиняли мужик: то делли его блголепным, покорным и кротким мучеником, то - ноборот - зверем и тупым дикрем. А он - простой, умный, дровитый человек, с большой любовью к труду, с мятежное гью в душе Он - свободолюбив, жизнердостен, деятелен и знет себе цену. Во г и пишите - пишите тк, кк знете и чувствуете его, вы должны его знть и чувствовть И смое глвное - покжите, чем он велик и что издвн нес в своей душе. Не ндо зкрывть глз н явления тяжкие и отрицтельные, - их много было в прошлом, и они были неизбежны, - но подчеркивйте положительные, жизнеутверждющие явления и ярко освещйте их. Я уверен, что это будет хорошя книг.

- Но все-тки это будет и жестокя книг, Алексей Мксимович - А вы не смущйтесь. Пишите уверенно и смело. В ней все нйдет свое место.

Этот рзговор глубоко зпл мне в душу, и я много дней жил под его впечтлением.

Снчл я горячо принялся з рботу и не отрывлся от нее несколько месяцев. Но жизнь требовл художественных откликов н события: стрн переживл великий подъем во всех облстях социлистического строительств. Кк литертор, я не мог не принять ктивного учстия в созидтельном труде ншего нрод: нужно было внимтельно и долго изучть людей и их творческие подвиги и рсскзть об этом своевременно. Потом рзрзилсь войн - нужно было стть рядовым бойцом н фронте литертуры в нпряженные дни великой борьбы с фшистскими рзбойникми.

И только позднее, пмятуя свое обещние Горькому, я решил вновь приняться з повесть моей жизни. Но и потом я не рз прерывл свой труд под тяжестью сомнений:

нужно ли писть о том, что испытно и пережито в длекие годы? Ккое воспиттельное знчение для современного читтеля имеет эт длиння хроник событий моей жизни и судьбы тех людей, среди которых я жил, с которыми я делил горе и рдости? И дже в эти чсы рздумий нстойчиво звучл внушительный голос Алексея Мксимович: "Это очень вжно, очень нужно".

Тк в течение ряд лет создвлсь эт летопись моего детств и юности - летопись жизни человек моего поколекия. Я осуществил зветное мое желние рсскзть в обрзх о той длекой жизни, в условиях которой прошли мои детские годы и годы рнней юности.

Это был тяжеля эпох в истории ншего нрод: свирепый црский деспотизм, полицейщин, мркобесие, полное беспрвие нрод, рбскя его звисимость от помещик и кулк, ктстрофическое рзорение деревни, жестокя клссовя борьб, пролетризция крестьянин, бехство его с неродимой земли отцов в город, где попдл он в тиски чудовищной эксплутции, где ждл его безрботиц и гибель н "дне жизни". Мрчня влсть церкви, домостроевщин, постояння борьб з кусок хлеб, круговя порук, рзгрбление крестьянского хозяйств - озлобляли мужик, приводили в отчяние. Он зверел, метлся кк зтрвленный, не нходя себе мест, срывл свое горе н жене, н детях, н соседях, н смом себе.

Мрксизм только что нчл зрождться; он пускл свои корни в промышленных городх, где пролетрит мог склдывться в оргнизовнную силу В деревне смовлстно рспоряжлись помещики и кулки. Земский нчльник, приств с рпником и поп с крестом душили всякое проявление живой мысли. Но под этим игом никогд не угсли недовольство и мятежность нрод, и в рзных формх шл клссовя борьб между подъяремным бедняком и богтеем, между мужиком и помещиком. Стрдния землепшц и бтрк постоянно рзжигли в них гнев и возмущение против смовлстия брин, мироед и нчльств и обостряли ненвисть к существующему порядку. В моей обездоленной деревне жили люди большой совести и беспокойной мысли исктели првды, протестнты, бунтри.

Среди них были и мечттели, и обличители, и мстители.

Я много встречл в юности хороших людей, но люди, с которыми я жил одной жизнью в деревне, до сих пор близки мне кк первые мои друзья Это были те русские люди, которые не сгиблись под гнетом нсилия и которые имели др видеть свет и во тьме и предчувствовть рдость будущего.

Я думю, что мои сверстники, вспоминя о минувшем, нйдут в этой книге много созвучий с тем, что пережито ими, молодежь почувствует, что ее свобод и счстье - это воплощение в действительности зветных дум и стремлений их отцов, прошедших трудный путь борьбы против эксплутции, гнет, беспрвия, борьбы во имя торжеств коммунистического идел и творческого величия человек.

I

Тело мтери дрожит и корчится. Он всхлипывет и здыхется. Я встю н колени и см нчиню дрожть от стрх. Окн ярко-зеленые от инея. Н печи - могучий хрп дедушки. Я прислоняюсь спиной к деревянной стене и вижу, кк по избе проходит ккя-то огромня тень... Я щупю лицо мтери - оно обжигет меня влжным жром Я боюсь кричть, боюсь отц, боюсь этой темной тени и плчу тихо.

Рук отц толкет меня н подушку...

- Лежи ты!.. Спи! Зболел мть-то...

Его шепот, сердитый, угрожющий, но он мне кжется чужим, рстерянным, дрожщим от испуг.

- Мм, не ндо, . - шепчу я, здыхясь от слез. - Не ндо... я боюсь..

Но мть не слышит меня: он всхлипывет, взвизгивет, бьется н кровти.

- Господи, бед-то ккя!.. - стонет н печи ббушк. - Всяньк, вздуй ты, Христ рди, огонь-то. Не вижу ничего - не упсть бы. Вот уж ббу-то взяли - нзол ккя!

Это Олёнк ее сглзил... Олёнк-то, чй, только бог и молил, чтобы в ншу семью войти.

Ббушк не ворчит, поет - не то стонет, не то причитет.

Отец рстерянно бормочет:

- Тут не знй, что делется... Тк ее всю узлом и свивет... Титк! Сыгней!

- Ее связть бы сейчс... - ворчит Сыгней - нежентый дядя, молодой прень. - Кликуш он. Кликуш вязть вожжми ндо и шлею ндеть... Ндеть шлею с жеребой кобылы д уздой ее...

Отец встет с кровти и в зеленом мерцнии окон рсплывется жуткой тенью. Все стновится нежизненным, колдовским.

Стен шевелится и шуршит очень близко, у смого ух.

Это тормоштся в щелях тркны.

Хрп дед потрясет стены, и в груди у меня все дрожит и трясется. Дед все боятся: дед - нш влдык и бог. Он - мленький и юркий, кк тркн, но его холодные, серые глз под густыми клочьями бровей остры и неотрзимы.

Я не выношу его колючих глз, этой серебряной седины, и его окрики пронизывют меня, кк удры.

Черня тень отц мечется около стол. Он ловит кого-то в переднем углу и ругется.

- Куд это спички-то делись? Черти лысые! Это Семк ночью мусолит их.

Н полу, н кошме, нчинется возня. В зеленом полумрке волнуются шубы, оживет солом: он пенится, шелестит. Поднимются головы, кто-то позевывет. Стекл - в искрх, и с подоконников сползет фосфорический пр

Дрринь...- звенит и брызжет осколкми стекло.

- Тьфу, дьявол!..

Дед срзу перестет хрпеть и спокойно грозит:

- Ты что это с пузырем-то сделл, шйтн? Шкуру спущу! Где теперь возьмешь пятк-то? Пятк ведь, сукин сын!

Воздух в избе густой и вязкий. Я мокрый от пот Вдруг мму бросет с кровти ккой-то внезпный толчок. Дверь с визгом рспхивется. Звякет щеколд в сенях, в избу врывется холодный тумн.

Три пестрых лопоухих ягненк шрхются от порог и прыгют по соломе.

- Эх, в одной рубшке ббенк-то!..- кк-то по-ребячьи вскрикивет отец и бросется в седое облко пр.

- Вленки-то ндень! - сердито стонет вслед ему ббушк. - Шубенку-то!..

Отец подсккивет к кровти и что-то ищет н полу. Он ругется и бросет что-то от себя в сторону.

- И куд это вленки зпропстились?! Титк их, должно, свистнул... Титк!

- Н кой они мне, твои вленки!.. - злится Тит плксиво. - Спть только не дет со своей жененкой-то...

Ббушк причитет н печи:

- Влдычиц, мтушк... господи! А вы бегите... ловите ее... еще в прорубь бросится - долго ли до грех... Вот нкзл бог ббенкой-то... Ндо бы кнун по ней отстоять, отец... кнун, бй...

- Ккой тебе кнун... - ворчит дед. - Кнутом ее хорошенько.

Отец ндевет вленки, вскидывет н плечи шубу и скрывется в густом тумне. Облк пр мерцют зеленым огнем, кк живые, вихрятся, кудрявятся, медленно и плвно колышутся. Я плчу от стрх.

Ббушк скорбно причитет:

- Околеет ббенк-то... Мороз-то ведь крещенский. Шевяхи лопются... Зкройте-к вы дверь-то!.. Бестолковые ккие! Избу-то всю простудили... Титк! Семк!..

Из омут тумн всплывют одн з другой тени. Они телесны только до пояс и кжутся не людьми, Полкнми - стршными существми, у которых половин туловищ человеческя, другя лошдиня.

Ощущение беды двит сердце. Где моя мть? Куд он убежл?

Может быть, он схвчен теми стршными чудовищми, о которых рсскзывл мне ббушк, - змеями о семи головх и колдунми с белыми бородми до колен? Нечистя сил! Что ткое нечистя сил? Он видимо-невидимо летет около ншей избы, врывется в печные трубы, проникет и в щели и сквозь стекл. Он не губит нс только потому, что н ночь мы "осеняем себя крестным знмением"... Что ткое "крестное знмение"? И что ткое "осеняем"? Я зню, что должен положить сложенные "крестом"

пльцы "н темечко, н пупочек, н плечики".

Ббушк уже топчется около стол, должно быть, хочет зжечь огонь. Он стонет, но не потому, что недужит, потому, что эти стоны, вздохи, причитния - ее особенность, ее суть. Без этих стонов я не мог ее предствить. Я нбирюсь хрбрости, прыгю н пол и с рзмху толкюсь в дверь. Он чвкет и рспхивется. Меня срзу охвтывет сухой холод черной тьмы сеней. Ступни ног обжигет мороз. Двери из сеней во двор открыты - тм тоже полутьм. Двор покрыт плоскушей с дырой в небо, и сверху спускется космми солом. Клитк открыт, и в рспх ее льется снежное сияние. Тм, н улице, вихри рдужных искр н снежных сугробх. Через дорогу видны мбры в пышных шпкх снег н крышх. Н дороге стоит пестря собк и визгливо лет в дль. Это - Кутк, мой преднный друг в игрх и в опсных путешествиях в Зречье, куд я чсто отпрвляюсь в гости к другой моей ббушке - ббушке Нтлье, к мминой мтери. Он живет в "келье" под горой, в слепенькой, стренькой избушке.

Мне чудятся визги мтери где-то з дорогой, среди мбров, и я бегу по рскленному снегу к клитке. Подгоняемый ожогми, бегу н улицу, к Кутке, я чувствую, кк хрустит снег под ногми. Ошпренные ноги горят, и я уже не чувствую холод, только дрожь трясет меня до смых внутренностей. Больно щиплет нос и щеки лунный мороз.

Я кричу и бегу по дороге мимо избы н сияющую луку - ровную, бескрйную, в волнх сугробов. Мутные стекл избы в орнжевом нкле: в избе зжгли лмпу, и по стеклм пролетют фиолетовые тени. Кутк трется около меня, прыгет мне н грудь, н плечи, рдостно визжит и лижет лицо. Слюн ее горячя, липкя, потом холодня, льдистя.

А я бегу и кричу до боли в горле:

- М-м-!..

Я вижу, кк вдли по снегу луки несется легкий призрк.

Лунно-снежня тишин ночи полн стрнных тйн. Люди в полушубкх бегут з призрком. К ним из-з ближйших мбров мчится мужик в полушубке, с колом в рукх.

Я зню, что это он, мть, что з ней бегут и отец, и этот мужик, что они сейчс нстигнут ее, подомнут под себя.

Н той стороне, з рекой, н высоком взгорье, спят избы. Всюду пусто и мертво. Церковь смотрит н меня и н луку огромным черным глзом. Мне нужно к ней, к мтери, - к ней во что бы то ни стло, инче произойдет что-то стршное, непопрвимое. Он уже недлеко, он бежит ко мне.

- М--м!.. Я здесь!.. М--м-!..

Но он не слышит и круто поворчивет в другую сторону, к церкви. От мбров бегут еще двое мужиков. Я здыхюсь, выбивюсь из сил, что-то сковывет мое тело. Я не чувствую ни боли, ни ожогов, но бежть уже не могу. Чьито руки хвтют меня под мышки и бросют вверх. У меня уже нет голос: я только хриплю.

И вот я опять в избе, опять в кровти. Рыхлое курносое лицо ббушки с отекми н щекх трясется склдкми. Рукв зсучены выше локтя. Он трет мои руки и ноги и стонет:

- Прнишку-то зморозили... Ножонки-то с пру зшлись... Дурчок-Эдкий! Рзи ее, мть-то, сейчс спсешь?..

Ишь Ивн-воин ккой!..

Висячя лмп с жестяным кругом коптит рвным язычком. Лмп отржется в мутном зеркльце. Нд зерклом лубочные кртины, купленные у тряпичник: "Бой непобедимого, хрброго богтыря с Полкном" (бород его широкя и длиння, кк у дяди Лривон, брт мтери); "Ступени человеческой жизни" (горк в виде лестницы, н одной стороне которой человек родится, рстет, поднимется, н другой стороне спускется до смой могилы); портрет цря Алексндр Третьего, у которого бород похож н бороду Полкн, и црицы с хитрой прической - волосы взбиты высоко, кк кркулевскя шпк; "Сирин и Алконост" - огненные птицы, чрующие людей волшебными песнями о счстье.

Дед, покряхтывя, творит молитву. И по голосу его, мирному, кроткому, видно, что лежть ему н горячих кирпичх приятно и уютно, что он любит тркнов, кишщих н потолке нд его головой. И мне слышится его поучительный голос:

- Без тркнов д мышей - дом без души.

Мои ноги ноют от тупой, мучительной боли, пльцы н ногх юрят, точно обвренные кипятком. Я реву, здыхясь, но не от боли, от горя, от тоски по мтери.

- Б-б! - в отчянии кричу я. - Мужики тм убьют ее, чй...

Ббушк успокивет меня:

- Придет он, придет... не плчь... - И вздыхет сокрушенно: - Бед-то ккя! Нкзнье-то ккое, бтюшки!.

Дед нзидтельно говорит:

- Вон Серег Клягнов свою ббу-то из рук не выпускет: всяк день кости ей првит. Водой отливют. Вот и порядок в доме - все н своем месте.

- Зверь твой Серег-то Клягнов... - сурово стонет ббушк. - Живьем съел ббенку-то...

В сенях торопливый скрип шгов и девичий рдостный крик:

- Несут невестку-то... волокут...

Дверь рспхивется, и в избу вбегет в шубенке внкидку тетя Ктя (одн рук в рукве, другой рукв спустился до земли). Он вносит с собою облко пр и с рзбегу сбрсывет шубейку н лвку. Он потирет руки, дует н них и смеется возбужденно. Длинный нос ее покрснел, глз блестят от волнения.

- Ух, и мороз, - дух зхвтывет!.. Кк только он терпит! Всю луку избегл... Я из сил выбилсь, никк догнть не могл. Вньк Юлёнков кол ей под ноги кинул, он - брык...

И вдруг со стрхом в глзх бросилсь ко мне.

- Феденьк-то, чй, весь зшелся... тк и увяз в сугробе... Не обморозился ли?

Он нклоняется ндо мной и чмокет меня в губы. Ктя молодя, здоровя. Он веселя, с дедом держит себя дерзко. Когд он проверяет, сколько он с мтерью нпрял клубков, и ворчит недовольно, он кричит:

- Ты, тятеньк, не тряси порткми-то... В ббьи дел не суйся!

Ктя мне кжется сильной - сильнее всех, сильнее отц.

Я прислушивюсь к глухим голосм и возне з окнми.

Мне кжется, что и стены нчинют шевелиться от голосов и шгов.

В избу входит отец. Он несет тело мтери через плечо; ее ноги впереди, сзди свешивются голов и спин. Волосы спускются двумя косми, связнными н концх тряпочкми. Он клдет ее н пол, н кошму.

Около кровти стоит Вньк Юлёнков, коротышк-мужик, в шубе и в черной шпке бнкой. Он опирется н кол и неудержимо смеется мясными деснми.

- Зверя ккого пымли!.. Бргой бы нпоил, дядя Фом... В кои-то веки шбровой молодухе угодишь...

Двое других молодых мужиков в рыжих полушубкх, с инеем н усх, стесняются, прижимясь к косякм. Это сыновья ббушки Пруши, соседки, рослые и лдные, - в мть. Один из них, с пышной черной бородой, Терентий, учстливо говорит:

- Снегом ей ноги оттирть ндо - обморозилсь. Сейчс принесу; Олеш, помоги... Веревки-то рзвяжи - связли-то сгоряч туго. Промерзл веревк-то, к коже прикипел...

Он выходит из избы, брт с желтой шерстью н щекх и подбородке стновится перед мтерью н колени и стртельно рспутывет узел.

- Эх, Нстя, Нстя, - смущенно и лсково бормочет он. - И чего это с ней попритчилось? Бед-то ккя!.. А бб-то ккя хорошя!.. Ммыньк уж больно ее любит.

Мть лежит неподвижно, вся зплетення вожжми. Руки ее зломлены з спину, рубх изорвн в клочья, и тело ее обнжено, зпчкно кровью. Лицо мертвое. Ноги белы кк снег, может быть, они покрыты снегом. Отец стоит перед нею, кк в столбняке, и дышит глубоко, порывисто, со свистом. Бороденк его прыгет, руки все время елозят по шубе и под шубой. Он с остервенением срывет с себя шпку, бросет ее н пол и бессильн сдится н лвку.

Дед слезет с печи и кричит н отц:

- Ну, чего рсселся, чурбк? Снимй шубу-то!.. Мозги потерял?.. Зпутли, кк овцу, глмны...

И см нтягивет клочья рубхи н голое тело мтери Входит Терентий со снегом в поднятой поле шубы и высыпет его н солому. Отец только сейчс приходит в себя:

он схвтывет полную горсть снег и изо всех сил нчинет рстирть им ноги мтери.

Ббушк подходит к ней и щупет ноги:

- Зшлсь вся... Обморозил ноги-то... Ктён, двй скорее рубху-то!

Ктя опять нкидывет н плечи шубейку и выбегет з дверь. Н бегу он толкет Ивнку Юлёнков и орет н него:

- Чего столбом стоишь-то? Иди домой!.. Только по шбрм нос и суешь...

- Чй, вы мне всех ближе, Ктён... Все-тки Нстёнк спсибо скжет... Бню истопит, бргой нпоит...

Когд дед с Алексеем рспутывют веревки, отец трет ноги снегом, тело мтери безжизненно трясется.

Терентий с конфузливым внимнием смотрит н нее и опрвдывется, кк виновтый:

- Ты, Нстеньк, не суди меня: это я тебя веревкой-то связл... Мои вожжи-то... Ты их, Олеш, зхвти с собой.

Ведь ежели бы не связл, чего бы с ней было?.. Вырвлсь бы и змерзл...

Он клняется мтери и, сгорбившись, идет к двери. У порог он толкет Юлёнков.

- Поохотился, дурк... Шгй домой со своим коломто... З своей женой гляди... Чеверелый, зездил ббу-то...

Пойдем-к, нечего тебе здесь делть...

И уже из сеней говорит тк же виновто в открытую дверь:

- Ты, тетк Анн, погляди, не перебил ли ей Ивнк ноги-то.

Вбегет Ктя с холщовой рубхой в рукх, з нею один з другим входят, толкясь плечми, Сыгней, Тит и Сем.

Они молч рздевются и оторопело смотрят н мою мть.

Сыгней, кудрявый прень с густыми бровями, с веселыми, смешливыми глзми, никк не может погсить улыбки н лице. Тит, с белобрысым пухом н щекх, курносый, змкнуто сдится з стол, вытягивет из угл Пслтырь и перелистывет его, безучстный ко всему. Сем, прнишк, тоже кудрявый, похожий н Сыгнея, с боязливым любопытством смотрит н возню около мтери. Олеш деловито смтывет веревку в руку и зыбко, словно крдучись, выходит из избы.

Тело мтери по-прежнему лежит мертво, мленькое, жлкое, истерзнное. Ктя с ббушкой с привычной ловкостью ндевют н нее рубшку, отец продолжет тереть ей ноги снегом. Ббушк стонет и всхлипывет.

- Господи, господи! Кк ребенок лежит... Пльцем перешибешь, не то ли что веревкми связывть. Обмерл-то кк... хоть в гроб клди.

- А ну тебя, ммк!.. - возмущется Ктя.-Тут силу лошдиную ндо, чтобы эдкое перенести. Мы ведь н ней кк н одре ездим. И не думли человек пожлеть.

Дедушк встет с пол и, кк хозяин, который сделл что нужно вовремя и зботливо, лезет н печку.

- Читй, Титк, с первого пслм!..-нбожно прикрикивет он. - Вслух пой! Бес-то еще, видишь, не вышел из нее... А потом кнун ндо отстоять.

Ктя по-прежнему сердито кричит:

- Тебе бы только кнун д кнун, тятеньк. Ндо знхрку Лукерью позвть. Лечить ндо...

Ей никто не отвечет, дже дед не цыкет н нее, кк обычно.

Тит крестится и гнусво, нрспев читет Пслтырь.

Отец поднимет мть, кк девочку, несет ее н кровть и клдет рядом со мной. Я плчу, обнимю ее, но он холодн, кк покойниц.

Входит Пруш, большя и сильня, кк мужик, струх, в шубе, нкинутой н плечи. Он сурово молится, потом подходит, тяжеля и грузня, к мтери и, сдвинув мохнтые седые брови, всмтривется в ее лицо. Серые усики нд углми рт скорбно вздргивют, в глзх искрятся слезы.

Он нклоняется нд мтерью и целует ее. Потом трогет пльцми ее щеки, шею, плечи и кчет головой.

- Люди и лошдей жлеют, - обличительно гудит он ббьим бсом, - вы сироту измор довли. Бог помнит это, Анн... А ты, Фом, ответишь при смерти. Кто ббенку зствлял кмни ворочть н сносях-то? Выкинул он тогд... С тех пор и мется.

Дед рссудительно отвечет ей с печи:

- Судья ты, что ли, Пруш? Ты з своими невесткми следи...

- Я-то слежу. У меня невестки - мков цвет. А ежели им рбот не под силу - первя помогу. Вот прнишку-то кк бы не попортили. Вишь, кк обневедлся: личишко-то помертвело. Один из всех мучется. Милый ты мой, ковылек шелковый!

И он глдит меня по голове. Ее огромня рук легко и нежно щекочет мое лицо. Вдруг он влстно и сурово прикзывет:

- Анн, Ктя, несите воды д утирльник! Обмыть ее ндо. Чего вы глядите? В крови вся. Д и в себя чтобы пришл. Водиц-то, он, мтушк, исцеляет. Ну-к, Анн, проворней!.. Вся, шубу н нее нкинь!

Все кк будто ждли этого влстного голос и хлопотливо зшевелились.

И мне было приятно, что все слушются Прушу, что он жлеет и любит мть, что дже дедушк смиряется перед ее силой.

II

После этой ночи я кк будто умер н долгое время: это были годы небытия. Я не зню, болел ли мть, повторялись ли у нее припдки, помню только, что он чсто среди рботы рядом с ббушкой, которя вся пылл отблескми плмени в печи, вдруг бессильно опускл руки, зстывл н месте, глубоко здумывлсь, потом медленно, потрясення ккой-то мыслью, сдилсь н лвку и, положив голову н лдони, опирясь локтями о колени, сидел тк молч и долго. Ббушк с ухвтом в рукх остнвливлсь в дверях чулн и смотрел н нее скорбно, с певучими стонми.

Потом мм нчинл что-то очень торопливо и невнятно бормотть и всхлипывть. Внезпно лицо ее блженно улыблось, и он тоскливо и больно нчинл вопить. Это был снчл тихя жлоб, ндрывющий душу нпев без слов, похожий н колыбельную песню. Потом голос ее нплывл волнми - то нполнял всю комнту печлью, то зтихл до шепот, и я видел, кте по щекм ее текли крупные слезы.

Мне кзлось, что он плкл только глзми. Пел он всей душой, и песня рыдл, молил о помощи, мечтл о чем-то длеком, утрченном нвсегд. У ббушки дрожли щеки, и он умоляюще стонл:

- Д будет тебе, невестк... Не ндрывй душу-то... Господи! Бед-то ккя!.. Горя-то сколько!.. Невестк, чй, ты не сирот ккя!.. Муж ведь... родные ведь... Чй, и мть, свх Нтлья, рукой подть, з рекой...

Мть уже был в кком-то другом, незримом мире, и стоны ббушки, и .эти копотные стены - этот рельный мир сейчс не существовл для нее. Ббушк ронял ухвт, подходил к мтери и сдилсь рядом с нею. В тон мтери.

он тоже нчинл вопить, и из глз ее текли слезы.

Кк жил-то я у моей родимой мтушки,

Уж не знл я у ней горя-зботушки...

Отдл меня моя мтушк во чужу семью

Во чужу семью н горюшко, н злу судьбу...

Обе они сидели, склонившись к коленям, и кчлись в ткт своим причитньям - одн молодя, похожя н девушку, попвшую в неволю, другя - рыхля, сутуля струх, одетя в стринную китйку.

Вопили в деревне охотно, по всякому поводу и без повод - тк, по нстроению: у бб много было причин голосить и плкть. Вопили по покойникм, при проводх прней в солдты, при выднье девки змуж, при встречх прибывших со стороны близких людей, при воспоминниях о прошлом. Я очень хорошо видел, что они - мть и ббушк - плкли не тк, кк плкли мы, дети, и не тк, кк визжл, нпример, жен Сереги Клягнов, шбр, которую он бил смертным боем. Они пели протяжно, слдостно, збывя обо всем, и я никогд не слышл, чтобы они повторяли одни и те же слов: они импровизировли свои жлобы и больше к пропетым словм не возврщлись. Мть пел свое, ббушк свое. Они нчинли новый зпев поочередно: слов одной не совпдли со словми другой. Зпевет одн, другя вступет в нпев, потом обе в один голос поют, не слушя друг друг. Я сдился рядом с ними и плкл, вцепившись в мть и тыкясь в ее плечо.

Если они ненрушимо доводили до конц свое вопленье, песня их змирл н едв слышных всхлипывниях и стонх. Потом они плкли уже молч, вытиря слезы фртукми. Лиц их после этого светлели и стновились похожими н лиц святых. Мне было приятно от их теплоты и скорби, и чувствовл я, что они в эти минуты любили друг друг.

Мленькя, быстря, рсторопня, ждня и в рботе, мть носилсь по избе во время приборки, и все сторонились, двя ей дорогу. Он легко, бегущими шгми, неслсь з водой к колодцу под гору, и ведр н коромысле повизгивли, позвнивли в ткт ее шгм.

Чистоплотность ее подвлял всех, дед и дядя ненвидели ее з привередливую хлопотню по дому. Они мстительно несли грязь н спогх в смый передний угол и стрлись рстереть ее н полу. Мть с ужсом и тоской глядел н дед и деверьев и стрдл: он видел, что они нзло оскорбляют ее, что им противн эт ее потребность к чистоте.

- Эк, ккие дворяне! - сипленько ворчл дед. - Помещики!.. Чевники!..

И мне кзлось, что быть чевником - это смое ззорное дело для человек, кк быть мошенником, преступником, вором, негодяем. Но я очень любил чевничть, и, когд к нм в дни больших прздников приезжли гости из соседних сел н трнтсх и телегх - тетк Мрья с мужем Николем Андреевичем, тетк Пш с Агфоном Николевичем, - смым торжественным и лкомым угощением был чй. Светло нчищенный медный смовр сиял н столе, покрытом чистой сктертью. См дед сидел в иконном углу, кк седой бог Своф, с рсстегнутым воротом домоткной рубхи и хлебл чй с блюдечк, поствленного н все пять пльцев. Ткую роскошь допускли в исключительные дни год - н рождество, н мсленицу, н псху, когд н столе появлялись пшенники, лпшевники, щи с нвром и "хрч" - мясо. Тогд изб улыблсь чистотой, вымытым полом, побеленными стенми, белым столешником и утирльником в выклдях. Тогд все, нчиня с дед, одевлись в пхучие нряды: он см - в нбойную рубху и портки, в споги, промзнные дегтем, ббушк - в стродвнюю, ромтную от долгого лежнья в сундуке китйку с оловянными пуговицми, похожими н бубенчики, сбегющими сверху донизу - от груди до подол, чстой оторочкой н фоне желтой прошивки с кудрявым восточным ткньем. А мть и тетки рсцветли срфнми, полушлкми, повязнными с трудолюбивым искусством в виде кокошников: из-под полушлков тоненькой кемочкой выступл белоснежный плток. Лиц у всех были прздничные, приветливые, голос певучие, здушевные. Звенел чйня посуд, янтрно переливлся чй в сткнх, лежли снежные кусочки схр в блюдечке, которые вызывли обильную слюну у нс, млолеток.

Что же в этом плохого? Чем же эт слдостня крсот тк ненвистн деду? Ведь он же см был веселый з столом, словоохотливый: крсное лицо его морщилось от улыбок и смех; пльцы, обмзнные мслом и жиром, он вытирл о волосы, чй пил долго, много, опьянение. А вот сейчс, в эти будние дни, он стрется опкостить чистоту и ругет женщин.

Тит озорует: его возбуждет эт хлопотня мтери. Он бегет из избы в избу и вносит ошметки грязи и нвоз.

Ббушк хочет сердиться, но не может: он трясется всем телом и зкрывет рот грязным фртуком. Дед кк будто ничего не видит: он возится со сбруей и нпевет фистулой: "Всяк человек н земле живет, яко трв в поле рстет..." Но лохмтые его брови дрожт, ползют по лбу: он доволен.

Мть, зстывшя от обиды, молчливо смотрит н Тит, н нвоз и жлко улыбется. У нее дрожт веки, дрожт руки. Он жмется к своей кровти, озирется, и лицо ее просит помощи у ббушки, у меня, у Семен, еще мльчик, которому жлко невестку. Но он бессильно сопит, покряхтывет, только свирепеют глз.

В этой своей стрсти к чистоте мть нходил успокоение от безрдостной жизни в жестокой семье и отдых от непрерывной тяжелой рботы. После мытья полов и протирки стен и окон он уряжл избу искусно и любовно: то, бывло, рзвесит полотенц с выклдью н косякх окон, то - зимою - нд кртинкми и н зеркльце пристроит золотые веночки из соломы, летом пучки из цветочков, которые походя соберет н усдьбе и в згуменье. И когд изб кк будто зсветится, он стнет посреди комнты и, улыбясь, тихонько зпоет песенку. Ббушк не понимл этой ее слбости, тетк Ктя хоть нлюбовлсь ее рботой, но никогд не помогл ей и только посмеивлсь:

- Для кого стрешься, невестк? Для коров д телят что ли? Али для нших мужиков-дуболомов? Все рвно нволокут грязищи д всякого дерьм. А после чистоты грязьто еще тошнее стнет.

Мть, не угшя улыбки, с сердечной певучестью отвечл:

- А я - для себя, Ктя... и для сыночк... Тебе тоже ведь от приглядности слдостно...

Но дед кк будто нрочно вносил в избу и шмтки нвозных, нечистот н спогх, и смрдную от грязи сбрую.

Мтери было больно, он коченел от отчяния, но не сдвлсь. Помню, пришл кк-то Пруш, оглядел прибрнную избу и сурово прилскл мть.

- Умниц, цветик мой лзоревый! Ты, Нстеньк, словно зорьк утрешняя не погсить тебя и туче кромешной.

Вслед з ней вошел дед с ворохом грязной и мокрой конской сбруи и с дегтярной лгункой в руке. Пруш гневно пошгл к нему нвстречу и збсил:

- Это ты чего делешь, Фом? Ббенк избу-то божьей светлицей уряжет, чтобы нгелм было в рдость, ты, кк бес, лепоту-то погнишь. Вот обличу тебя н собрнии, епитимью и понесешь. А ты бы невестку-то з прведное дело прилскл д восхвлил, не топтл грязными своими спожищми. Я см чистоту люблю: чист изб - чист и душ.

- Чй, мы не дворяне... - смущенно збормотл дед, но остновился у порог. - Чй, мы не купцы. Мы всю жизнь с нвозом д с тяглом возимся. Из грязи в князи мужику тянуться не положено. И тк, дст бог, в черном смирении проживем по грехм ншим.

Пруш змхл н него рукой и влстно прикзл:

- Иди-к, иди, Фом! Вымой тм, н дворе, всю эту хурду-мурду, споги соломой протри. Это бес всегд пкостит, бог чистоту любит. Кк в Писнии-то скзно: омый мя, и пче снег убелюся.-И еще скзно: всякую мерзость господь ненвидит. Любишь от Писния глголить, см зкон нрушешь. Обличу, Фом!

С этого времени дед всегд входил в избу, вытиря о солому споги, сбрую, кожи и веревки вносил чистыми, хотя и хмурился и делл вид, что не змечет мтери.

Обычно дед истово поет нд шлеёй и строго покрикивет:

- Титк, иди чистить нзем-то... Семк! Федьк!

Ббушк робко стонет:

- Чй, он еще мленький, Федяньк-то, куд ему?.. Что это ты, дедушк?

- Пошел, пошел! Хлеб-то жрть может. Пущй хоть н возу стоит - уминет нвоз.

Сем молч одевется. Он прячет глз и тоже хочет плкть, - ведь он кжется мне большим и сильным. Я бегю в широких портчишкх и пунцовой рубшке, вожусь с кошкой и псу тркнов. Я их понимю и рзговривю с ними. А нвоз н дворе - это огромные кучи коровьих и конских шевяхов и густя россыпь овечьих орехов. Их ндо сшибть и сгребть в ворох.

Я подбегю к мтери, обнимю ее колени, озирюсь волчонком. Мне кжется, что отец бессилен зщитить ее от дед. Отец хоть и с бородой, но он у него мленькя, жидкя. Лоб его - с шишкми нд бровями, нос твердый, прямой и сильный, похожий н нос дед, но голову он держит тк, словно его удрили по шее, глз жесткие, стльные, злопмятные, смолюбивые. Он смотрит исподлобья, никого не видит, но видит все. Я не отрывюсь от подол мтери и чувствую, кк дрожт ее ноги.

- Невестк! - стонет ббушк из чулн. - Иди-к в мбр, принеси муки в ночевку...

- Невестк! - сурово кричит дед, не отрывясь от шлеи. - Иди притщи мне хомут. Д бню истопи... Что-то бок болит, поприться ндо.

- Невестк! - опять стонет ббушк.- Куделю-то внести ндо. Выбей ее хорошенько...

Меня оглушют эти выкрики, и мть мне чудится юлой, кубрем, который подхлестывется кнутом, чтобы он ктился и летел неустнно. Я не пускю ее: мне хочется ее зщитить. Никто, кроме меня, не любит ее, никто не жлеет.

- Мм, не ндо... не ходи...

Он нклоняется ндо мной, целует и поет нежно:

- Иди, сыночек... Только оденься хорошенько... Дй я тебя укутю.

Дед с притворной угрозой сипит:

- Вот я его ремнем... вместе с мтерью... Ну-к!

Потряся супонью, он шгет к нм. Колени его зыбки, портки трясутся, глз из-под седых бровей с остренькой усмешкой вонзются в меня. Я змирю от ужс: н меня движется что-то огромное, неотрзимое, лохмтое - это домовой, всесильный влдык, против которого никто не может бороться.

- Дй-к его сюд, поросенк! Я его отстегю... Где он тут, сукин кот?!

Он рзмхивет супонью и хлещет ею где-то около меня. Может быть, он хлещет мть, может быть - по шубм, которые лежт н кровти, может быть - отц. Я ослеп, я весь трепещу. Внезпно я ощущю острый ожог, он пронизывет мое тело и будто оплетет меня с головы до ног.

Я болел оспой, но не помню этого события в моей жизни. Остлось же в пмяти припухшее мое лицо в крсных ямочкх и руки в болячкх. Лицо свое я видел кждый день в зеркльце н стене. Зеркльце в деревянной рмке висит нклонно недлеко от икон. Стекло его струится в мушином пшене, кждя точк сдвоен. Я стою н лвке и подымюсь н дыбки. Пристльно смотрит н меня мое круглое, щекстое, курносое лицо в вишневых рябинх. Они рссыпны густо - большие и мленькие. Мне знятно смотреть н себя, потому что н меня глядит другой "я", который строит мне гримсы, покзывет язык, зубы, трщит глз и смеется. Я грожу кулчком тому прнишке, которого вижу в зеркле только по плечи, и он мне тоже с угрозой покзывет кулк. Я делю ему свирепое лицо, и он тоже.

Я хохочу, и он хохочет. Я тычу в него пльцем, и кончик моего пльц встречется с кончиком его пльц, и они срстются в удре. Это меня зхвтывет, и я не могу оторвться от тинственной жизни з стеклом. Я нхожу в этом своем двойнике немого друг, который отвечет мне н все мои нстроения одними и теми же движениями. Я незметно зсовывю руку з зеркло, чтобы поймть другого меня, но тм я нщупывю стенку и ккой-то сор: из-под зеркл сыплется двнишняя трух. Я люблю бегть по лвкм, протянутым вдоль стен. Лвки мссивные, толстые, вековые, щербтые от двности, широкие - н них можно спть. Венцы стен, глдко обтеснные, - в мой рост. Эту избу при выделе поствил прдед, когд рзделил свою огромную семью в двдцть человек. Тогд дед только что женился. Прдед не хотел делить хозяйство, но ему прикзл брин. Брин см учствовл при рзделе семьи. Хозяином был не дед, брин, и воля брин был зкон.

Стены в глубоких щелях и смолистых лепешкх сучьев.

В где лях чутко шевелятся усики тркнов.

Смый стршный и мрчный угол - это иконный киот.

Тм много икон. Высоко, почти у потолк, - Деисус; в среднем - Христос с золотым кругом вокруг головы, рзделенным н четыре чсти верхушкой крест, и н трех плстинкх стоят непонятные буквы; богородиц - с двойными буквми н плечх; Ивн Креститель - с лохмтыми волосми и в овечьей шкуре. Лики темно-коричневые, стршно худые, сумсшедшие, зловещие, одежды крсные и синие, в золотых нитях. Ниже - черные доски с призрчными лицми, ткими же стршными и стриковски зловещими.

Среди деревянных обрзов медные кресты, рельефные, ярко вычищенные, простые и с финифтью. Под обрзми черный сундучок, оковнный железом. Я зню: тм - толстые, тяжелые книги, в коже, с медными зстежкми и рзноцветными лентми-зклдочкми. Рядом с сундучком - стопк подрушников, похожих н черствые лепешки. Эти любовно рзукршенные рзноцветными лоскуткми и вышивкой плоские подушечки - коврики для рук. Они лежт н полу перед кждым молящимся, и в моменты земных поклонов лдони опирются н подушечки, чтобы не згрязниться руки должны быть чистыми при "стоянии". Мне очень хочется полистть толстые книги в крсивой, причудливой росписи тинственных букв с зпутнной крсной вязью кудрявых линий н стрницх. Особенно привлектельны "лицевые" книги - с рисункми н отдельных листх. Тм люди в хитонх, в рубшкх, голые - и в рю, и в ду, тм истовые нгелы и озорные дьяволы с козлиными рогми, тм и невиднные смешные чудовищ, тм Сирин и Алконост, горящие, кк жр-цвет... Но эти книги н змке. Я чсто приклдывю ухо к крышке сундучк и прислушивюсь мне чудится, что в сундучке совершется ккя-то невнятня возня. Сундучок зкпн воском, от него пхнет лдном.

Дед тянет меня з рубшку. Он держит нотмшь свернутый жгутом утирльник.

- Это ты чего тм делешь, курносый, ? Вот бог бесм тебя бросит... бесы тебе зубы сокрушт...

Он змхивется утирльником, но не бьет меня.

- Клняйся в ноги, курдюк!.. - взвизгивет он, и я догдывюсь, что в голосе его смех и удовольствие. - Пдй, клняйся в ноги! Ну-к!

Я послушно пдю н пол, н соломенную труху, и тычусь головой в его вленки, мокрые и холодные от рстявшего снег. Вленки стрые, курносые, подбиты толстой войлочной стелькой.

- Не тк, не тк!.. Не торчком, не пеньком!.. Рыбкой, курник!.. Рыбкой!

Я чувствую тяжелый, мягкий удр по бедрм и быстро ложусь н живот. Я уже зню, что ткое клняться "рыбкой": это рсплстться н брюхе, биться лицом о пол и дрягть ногми. Я мельком вижу, кк трясется от смех ббушк в дверях чулн и н отечном ее лице ползут вверх ко лбу морщинки. Ее коричневое лицо похоже н лик иконы.

Тугой жгут опять пдет мне н спину, и дед визжит пронзительно и грозно:

- А ну-к!.. Вствй, поросенок! Сызнов!

Я тупо подчиняюсь прикзнию дед и стновлюсь н четвереньки.

- Збыл., что ли, кк ндо вствть? Кочетом ндо!

Кочетом, не теленком...

Он опять бьет меня жгутом, потом зщемляет мое ухо в своих жестких пльцх-и тянет меня вверх. Я с ревом всккивю н ноги и стою, оглушенный смешливой угрозой

- Молчть! Клняйся в ноги рыбкой!

И он трясет ндо мною жгутом. Я пдю н пол, н живот, дрягю ногми, рзбрсывю руки в стороны и здыхюсь от слез. Я глотю плч, чтоб не слышно было, и тыкюсь в мокрые вленки дед. И когд слышу его визг "кочетом!", всккивю н ноги и трясу рукми, кк крыльями.

Меня подхвтывет кто-то и уносит в темный угол - туд, где нш кровть.

Дед морщится от смех. Бород у него трясется, редкие зубы зпутывются в седых волосх. Он нчинет возиться с ремнями, с веревкми, с рзной рухлядью, принесенной им с зднего двор, и скрипучим фльцетом нпевет:

- По грех-м н-ши-им... Господь посыл-т... э-э-э...

вели-ику бе-е-ду...

Ббушк грузно подходит к кровти и певуче говорит.

- Дедушк-то ведь игрет... ты, глупенький, трясешься... Эх ты!.. Весь в мть: об, кк осинки, ветерк боятся.

Он тычет мне черный теплый мякиш. Я зсовывю его в рот, приклеивю к нёбу и нчиню сость. Это успокивет меня. Привычк сость мякиш остлсь у меня ндолго, и мне было очень трудно от нее отстть.

Ббушк идет к деду с деревянной гребенкой, которой рсчесывет мочки кудели, сдится н лвку, и дед щурится и добреет. Он клдет голову н колени ббушки и зкрывет глз, фыркя носом. Он очень любит рссуждть в эти минуты. Рссуждет он убежденно, кротко, любит, чтобы все молчли и слушли его. Это смое блженное его время, когд он выржет свои мысли и чувств вслух. Он - мудрец, он - влдык, он - зконодтель и морлист.

- Дрянной нынче нрод пошел - квелый, мизерный, смолюбец. И кждый хочет покзть свой хрктер. Безумные, чего хощете? От этого вот и рзброд и попрние зветов. Рньше ккие люди были! Орлы! Семьи-то дружные. А теперь все дробится, рвется в клочки и кружится, кк охвостье н ветру. Вот нш дедушк Селиверст - лев, певг, киприс. От век Ктерины богтырь. Сто десять годов! Не болел никогд. Гирю в дв пуд бросл до ст годов и хвтл н лету. Брину првду в глз возвещл небоязно. А брин-то был мленький, щуплый, визжит, топет, и уши лопухми. По пояс дедушке-то. Прыгет, кулчишкми в брюхо его... И нгйк в рукх, и все норовит нгйкой-то по лицу. А дедушк стоит, кк гор, и смиренно ему возвещет: "Воля твоя, брин: мы - рбы от господ бог тебе и твоему роду ддены, ты - нш влдык и отец... Но господь, црь небесный, - влдык и нд нми и нд тобой, брин". Ух, кк грозно бушевл брин-то.

"Дерзкий, говорит, хм! Смерд! Я тебя кзни предм!" - "Ну и кзни, брин". И - в ноги ему, и стоит перед ним н коленях, кк перед плхой. А потом брин см же его гостям своим покзывет: вот, бет, ккой у меня богтырь и мудрец - цены нет. И перед господми сядет ему н горб и погоняет нгйкой. А то ннижет н него человек пять и орет: "Скчи!" А то велит в кждой руке по человеку поднимть. Со всей округи приезжли любовться. Вот ккой человек был! Сколь людей от убойств сохрнил! Н кулчкх, бывло, спроть дюжины выходил. И н ткое зрелище з сто верст бры глядеть приезжли. А сейчс? Не впрок пошл воля. Одно охльство: сын - н отц, брт - н брт, шбер - н шбр. И земля тоже тощя стл и голодня. А бывло - ккие урожи!

Ктерин вяжет чулок из толстой шерсти и, не отрывя глз от блещущих спиц, с нигрнной кротостью говорит:

- А ты-то вот чего, тятеньк, ткой кукишный уродился? Ммк-то выше тебя н две головы.

И ехидно склоняется нд вязньем.

Он кжется мне тяжеловесной и горбтой: спин упруго выгибется, кос лежит н спине, кк змея. Дед блженно дремлет. Он лежит н лвке, тощенький, жилистый, крепко сбитый, в коричневой домоткной рубхе и в синих нбойных порткх. Голов его серебрится н коленях у ббушки, бород рсстилется по ее китйке и кжется зеленой.

Я жду, что от этого непочтительного вопрос Ктерины дед вскочит, звизжит, зтопет ногми, схвтит жгут, который огромным серым червяком лежит в его ногх, и бросится н нее: он ведь не терпит никких возржений и никких вопросов. То, что изрекет он, - это неоспоримо и священно.

Но по рзомлевшему лицу ббушки и по выжидтельной, спокойной усмешке Кти видно, что дед будет лежть рсслбленный и укрощенный. Он только бормочет невнятно:

- Дур ты. Рзи можно тк говорить с отцом? В кого ты ткя уродилсь?

- Вся в тебя, тятеньк: и смирением, и лепотой, и блгочестием.

- К-тьк-! - осудительно поет ббушк, но от смех брови ее ползут н сморщенный лоб. Ей и стршно, и нрвится эт опсня игр Ктерины. К-тьк, чего ты мелешь, мельниц!

- Порол я тебя мло... мло порол...- ворчит дед, но голос его не стршен.

Мне было всегд любопытно смотреть н Ктю, которя не боялсь дед и бртьев, и дже моего отц. Я был уверен, что он весел и бодр, и ходит кк уверення хозяйк, и посмеивется, и покрикивет, и ехидничет, и поет песни только потому, что облдет ккой-то сверхъестественной силой, кк девиц-поляниц, о которой певуче рсскзывл мне ббушк, когд мы с ней по вечерм лежли н печи.

- Мло тебя пороли... - дремотно бормочет дед. - Ежели бы по-доброму дрли космы, ты был бы девк кк девк - в стрхе жил бы, дышть бы не смел. Нш грех, Анн... з это с нс спросится н Стршном суде. Рзвернет нгел книгу, ткнет пльцем и возопиет: "А ну-к, рбы божьи, грешницы нечестивые, кк вы дщерь свою уму-рзуму учили? Идите от меня в огонь вечный, уготовнный дьяволу и ггелм его".

Ббушк смущен и подвлен зловещими словми дед:

он молч смотрит н седую его голову, и руки ее слбеют.

А Ктя ухмыляется, не отрывя глз от вязнья, и притворяется испугнной. Он елейно вторит деду:

- А я, тятеньк, выйду и скжу нгелю: "Ангель божий, милый, ты же см видишь, неповинны они, тятеньк с мменькой: ничего они со мной поделть не смогли. Тятеньк со всей душой дрл бы меня кк Сидорову козу, д я уж больно отчяння. Не рз было, нгель божий, когд я у тятеньки кнут вырывл, его смого брл з плечики и к переднему углу подводил и кричл ему: "Молись богу, тятеньк, уходи от грех!" - он только бегет д порткми трясет..." Ангель божий тогд с улыбочкой поглядит, голоску золотую свою почешет и скжет: "Д шут с ними совсем! Пускй они, господи, идут в рй: все едино от них толку никкого не добьешься..."

- Не богохульствуй, дур! Дй срок, я полежу вот, посплю... потом и космы тебе ндеру...

Семья нш был небольшя - девяти человек, если считть по тому времени и меня з человек. Несколько лет нзд было двендцть: двух девок выдли змуж в соседние сел - Мрью и Пшу. Был еще прббушк, д умерл недвно - мть ббушки. Ббушк родил четырндцть детей, из них остлось семь. А семь млденцев умерли то от "горлышк", то от "горячки", то от "брюшк"; одного пропорол нсквозь бык; другой сел н деревянные трехрогие вилы н гумне, когд, мленький, отвжился съехть с соломенного омет вниз; третий уткнул.

Ббушк говорил о них, охя, причитя, с обычными стонми, но в голосе ее я не чувствовл ни горя, ни жлости. Вероятно, ей, кк и мне, который этих детей никогд не знл, они были уже чужие - ккие-то тени, похожие н угсющие призрки. Он нзывл их нежными именми - Демушк, Мишеньк, Оленушк, - но эти имен были будто создны ею смой: ни ее, ни меня они не волновли, - они были менее рельны, чем имен героев тех скзок, которые он рсскзывл мне н печи. Оленушк и ее бртец Ивнушк были мне роднее, ближе, ощутимее, чем умершие ее млденцы. У ее млденцев Оленушки и Демушки - не было никкой интересной судьбы: они родились и исчезли, Оленушк и Ивнушк из скзки жили в моем вообржении, кк живые ребятишки, с плотью и кровью. Это мои одногодки, ткие же белоголовые кудряшки: он - в срфнишке, он - в пунцовой рубшке и в портчишкх. Ивнушк утонул в болотце - в тком же, кк в жуткой котловине з селом, у речки, покрытом зеленой ряской, с глзстыми, мордтыми лягушкми. Оленушк сидел тк же, кк я, - н корточкх - и очровнно смотрел н тинственную ряску, одевющую неведомую воду болот, и н лягушек, глзеющих н солнце и глотющих его, не рскрывя рт.

Я спршивл ббушку:

- А кк бык зпырял Демушку?

Он нехотя, нсилуя себя, позевывя, отвечл:

- Тк и зпырял... поднял н рог и - бежть...

- А кк? Рсскжи...

- Тк и поднял н рог... Бык - он бык и есть... А ты спи... перекстись и спи...

- А тебе их жлко?

- Кк же не жлко, - знмо, жлко, глупенький. Д ведь жлеть-то грех: их ведь господь прибрл.

- А меня тоже приберет?

- А то кк же, всех приберет.

- А когд?

- Не вем ни дня, ни чс... Когд он, бтюшк, зхочет, тогд и приберет. Он ведь не спросит: можно ль нельзя?

Одних - срзу, других - погодя... одних - во млдости, других - в стрости. Можег, и сейчс в нощь. Вот сейчс лежишь, не думешь ни о чем, хвть - он тебя и облюбовл! Перекстись и молчи, го бес в уст войдет. Он ведь бесперечь з плечми крулит: прыгнет, мхнет хвостом, щелкнет копытцми и - юрк прямо в рот!.. Глядь - уж во чреве. Они ткие, беси-то! А нгель-хрнитель сюит и плчет: обидно ему, что его бес-то перехитрил. Зкрой рот, перекстись. Крестное-то знмение для бес - хуже всякого пугл.

Я думл об этом нгеле и о бесе постоянно. О них говорили кждый день, говорили чще всех дедушк и ббушк.

Эти невидимые существ были кк будто членми ншей семьи. Я чувствовл их присутствие всюду - и в избе, и во дворе, и в погребе, и в клети. Мне кзлось, что они облдли одной способностью - не спть. Они прятлись где-то по темным углм и исподтишк следили з нми. Бог был ткой же неприступный, седой, нелсковый, кк дедушк.

Его боялись все, дже см дед трусил: кк бы этот сердитый стрик не нвредил ему. Дед кждое утро и кждый вечер стоял с лестовкой и подрушником перед иконми, покорно клл н себя кресты и тыклся седой головой в подрушник н полу. Позди него тк же истово стоял ббушк, крестилсь и клнялсь с ним одновременно. Я смотрел н них и ждл, что об они рсплстются н полу и будут дрягться "рыбкой", кк я перед дедом. Иконы были темные, мутные, угрюмые, и ни н одной из них не было бог. Он, очевидно, сидел в углу, з доскми икон и выглядывл оттуд, волостый, кк прдед Сильверст, - следил, по првилу ли клняются ему в ноги, послушны ли, покорны ли дед и ббушк. И я чувствовл, что этот бог - злой и неудобный стричище, что он, кк и дед, по своему жестоко-своевольному норову возьмет д и "приберет" ни с того ни с сего и дед, и ббушку, и мть, и отц, и кждого из нс... Н него не угодишь: он - смодур, он шгу ступить не позволяет и всех держит под "десницей".

Что ткое "десниц"? Руки у него изуродовны, крючковты, кк у дед, и брови ткие же лохмтые, зкрывющие глз, и глз мерцют, кк у кот вечером, из-под жутких бровей. О нем никто не говорит без стрх: он двит всех, кк постояння угроз. Может быть, я слышл и голос его по ночм: я знл, что голос его глухой, хриплый, грозный.

А вот нгел и бес - это были совсем иные существ. Ангел, пожлуй, был похож н мть - светловолосый, курносенький, в длинной рубшке. Он беспомощный, чуткий ко всему, кк мм, и говорит тк же робко, с ндрывом, кк он же. Он чсто плчет и вытирет слезы руквом. Его чсто туркет и обижет збияк бес, бес - живой, веселый, вертлявый прокзник. Он обязтельно что-нибудь ншкодит: то выкупется в ведре воды, которую не покрыли с молитвой н ночь, то зберется в горшок с молоком, то зщекочет во сне кого-нибудь из нс. Сем чсто всккивет во время сн н кошме, стновится н колени, чешется, отмхивется, бормочет и смеется. А то под печкой нчинются возня и писк. Я ненвидел этого бес з мму: он измывлся нд нею тк нхльно, что он билсь н постели, вся дрожл, обливлсь потом и выбегл н улицу, н мороз.

Вероятно, ткое издевтельство нд мтерью он производил, когд злился и мстил ей з ее безответность, з неизлечимый ее испуг и нгельскую печль. Этот бес мне кзлся мленьким, мохнтеньким уродцем с хохочущей мордочкой, с мягкими рожкми и собчьим хвостиком. Он носится и прыгет н копытцх, строит рожицы, покзывет крсный язык, глз у него горят, кк угольки. Он всегд выдумывет ккие-нибудь озорные делишки. Он доступен и прост, но неуловим, потому что он невидимк! Если бы он вдруг поплся мне н глз, я не испуглся бы и обязтельно отлупцевл . бы его з проделки нд мтерью.

Но бог - гнетущя обуз, кк дед: он не позволяет ни игрть, ни кричть, ни петь. Он требует молчния, мертвого покоя. Нм, детям, д и прням просто дышть нельзя под его стриковским гневом. Стоит нм позбыться и шумливо зшлить - сейчс же нс глушит окрик дед:

- Отпорю, бездельники! Чтоб вс рзорвло! Бог не боитесь...

Он идет к иконм, снимет медный ось ми конечный крест и нпрвляется к нм. Мы в ужсе змирем н месте. Нет, не выносит бог нших детских удовольствий.

Иногд по утрм ббушк со стрхом рсскзывет деду, кк ночью бродил по избе, опирясь о лвки и жутко постнывя, мохнтя тень, и ббушк, ни жив ни мертв, спршивл у нее: "К добру ль к худу, бтюшк?" А тень стонл: "К худу! К худу!.."

Вот он ккой, нш домшний бог. Без людей в избе я не мог оствться. Единственно, кто мог уживться с этим богом, - это дед. Только они двое и понимли друг друг.

III

Отец был стршим сыном в семье. З столом он сидел по првую руку дед, по левую, с крю, присживлсь ббушк. Кждый знл свое постоянное место; сидели все по стршинству: возле отц - Сыгней, з Сыгнеем - Тит. Н другой стороне, н приствной лвке, - Ктерин, Сем, мм и я. Иногд мне рзрешлось сидеть между отцом и дедом. Я гордился этим и здыхлся от стрх. Прислуживли у стол ббушк и мть: ббушк господствовл, рспоряжлсь, мть безмолвно исполнял прикзния.

Рссживлись после общей молитвы. Н молитве дед стоял впереди, з ним - ббушк, потом кучей - все остльные.

- "Боже, милостив буди мне, грешному..." - бормотл со вздохми дед и клл крест тяжело, неторопливо, истово и низко клнялся.

Все делли то же смое в один и тот же момент, кк по комнде. Небрежности и рзнобоя в крестном знмении и в поклонх не допусклось. Женщины поднимли фртуки, отклдывли их н левую, прижтую к груди руку и крестились двуперстием - "н темечко, н пупочек, н плечики".

Потом все молч знимли свои мест, и дед открывл трпезу: он крестился, и все крестились, смотря н стол, потом он брл ложку и тянулся к большой глиняной чшке, нполненной квсом и тюрей из кртошки и лук. Кк лкомство, квс белился молоком. Ложки стуклись в болтушке, переплетлись, мешли друг другу и после короткой бестолочи уносились ко рту. Если кто-нибудь из нс торопился протянуть ложку к чшке рньше дед, он хмурил брови, рзмхивлся и бил виновник ложкой по лбу.

- Куд лезешь? По череду бери!

З столом хмурое, скитское молчние. Однжды мть, погруження в себя (с ней это случлось чсто), протянул свою ложку рньше других. Дед пронзительно посмотрел н нее из-под седых бровей и ждл, когд он понесет ложку обртно. Все оцепенели. Отец стукнул рздрженно по ее ложке и опрокинул ее.

- Ты чего? Слепя, что ли? Чего лезешь рньше время с ложкой-то? Гляди у меня!

Мть испуглсь, посинел и ложку уронил в чшку.

Дед протянул руку, погрузил пльцы в тюрю и вынул ложку. Он молч встл с мест и деловито скзл:

- Ну-к, двй лоб-то! Череду не знешь? Твоя черед - последняя в дому.

Мть встл, покорно и немо нклонилсь нд столом, и дед дв рз удрил ее ложкой по лбу. Он не сел - боялсь сесть - и вся дрожл. Прыгл подбородок, губы, глз, злитые слезми, смотрели н дед обреченно.

Отец волновлся и тоже был бледен. Он злобно оглядел мть и цыкнул н нее:

- Сдись! Чего стоишь... дьявол!..

Ббушк не зступилсь з мть: он считл, что невестку поучили кстти, что невестк должн привыкть к смоунижению.

Только Ктя звонко выкрикнул:

- Д чего вы ббенку-то мордуете? Эко, ккое дело сделл! У нее сердце зходится, больня он, вы ее долбите.

Тятеньк-то ведь рзи что понимет?

- Я те вот косы-то выдеру. Ишь выскочил... кобыл чл! Тебя не спросили.

- Ты, тятеньк, меня не трог...

- Молчть!

Дед удрил кулком по столу, и от удр и чшки, и хлеб, и солониц подпрыгнули с грохотом и треском. Ктерин ухмыльнулсь и рвнодушно скзл:

- А ты, тятеньк, протягивй ложку-то с молитвой...

то других в гнев вводишь... бог гневишь...

Ужин кончился молчнием: все были подвлены, все боялись дышть. Кзлось, что вместе с тюрей все стрются проглотить ложки. А дед был доволен, - он истово собирл пльцми крошки и клл их в рот, потом всей сучковтой пятерней схвтился з бороду.

- Ну-к, мть, вствй! Поднимйтесь! Молиться ндо... Убирйте со стол!..

Вствли гурьбой в прежнем порядке н молитву. Потом дед опять сдился з стол и, отдыхя, делл рспоряжения по хозяйству.

- Звтр н мельницу ндо, Всяньк. Дв мешк смелешь н сит. Сыгней, иди проворней, гнедку корму змеси, д нпоить ндо! Титк! Корове дл соломы-то? То-то, то все вы только и норовите рботу бросить - д н улицу.

Нзем-то н дворе не вычистили... лодыри! Семк, Федьк!

Чтобы звтр чуть свет - з грбли!.. Н поле ндо вывозить...

Помню один из тких вечеров. Отец сидел н почтительном рсстоянии от дед и нпряженно тер глз лдонями:

это для того, чтобы не глядеть н дед. Он делл вид, что знят этой рботой серьезно. Кк обычно, он обсуждл с дедушкой плн звтршних рбот с достоинством большк и рссудительного хозяин. Только иногд он бил ногой кошку под столом.

Женщины сели з свои гребни и пряли куделю. Ббушк в чулне бормотл что-то про себя, звенел посудой, чугунми.

Мы с Семой збрлись н печь и скрылись в темноте, чтобы нс не видели.

Тит и Сыгней перемигнулись и стли одевться. Я уже знл, что они собирются н улицу, н гору, к ребятм - подрться н кулчкх и пройтись под грмонь через все село.

- Куд это вы? Вленки ндо подшивть. Федяньк одну кфизму прочитет - слушть ндо.

Сыгней с готовностью, скороговоркой ответил:

- Мы н двор, тятеньк. Лошди ндо змесить... Сейчс только говорили. Овец поглядеть ндо. Пестренькя-то су ягнится.

Он умел ловко зговривть зубы. Незметно вместе с Титом они исчезли з дверью.

- А Сыгнейку женить ндо - изблуется, - деловито решил дед. - Д и ббу ндо лишнюю в дому: твоя-то вон и денег тех не стоит, что в клдку дли.

Отец сидел хмуро и нелюдимо.

- Ежели женить Сыгнея, бтюшк, тк ндо овец продвть. Чего же у нс остнется?

Дед вжно доил свою бороду.

- В извоз поедешь... от Митрия Стоднев. В Сртов!

Кожи повезешь. Мед. Хлеб. Сходно.

- А кк же без лошди дом-то?

- У Клягнов кобыленку возьму. Поедешь в извоз с шбрми. Готовиться ндо.

Мть испугнно глядел н отц. Он не обрщл н нее никкого внимния.

Ктерин съехидничл, прислушивясь к пению веретен и поплевывя н пльцы, которые быстро и ловко тянули и крутили нитку у смой шелковистой мочки:

- Хоть бы см-то тятеньк в извоз поехл н придчу к бртке - все-тки вздохнули бы вольготней...

Отец смотрел н нее из-з лдони неодобрительно, но в глзх игрли луквые огоньки. А дед веско изрек:

- Вот и Ктьку ндо с рук сбыть. Зсиделсь. Рзи тоже до двдцти годов в девкх сидеть? Свтьев ндо звть.

- Снчл бы ее, бтюшк, ндо выдть, потом и Сыгнея женить. Теперь клдк-то дороже стл - целковых двдцть. Вот то же н то же и выйдет.

- Поговори у меня! - цыкнул н него дедушк. - Без тебя ум нет?

Дед не терпит, когд при нем выскзывют свои суждения: сыновья должны беспрекословно выполнять его прикзния - не перечить, не советовть. Ккие могут быть свои мысли у молодых? Жизнь прожить - не поле перейти.

У него, у стрик, н теле столько рубцов, что, если сложить год всех его детей, это число соствит только чсть этих следов. Он, стрик, весь прошит кнутьем и кулкми:

он вышел из брщины. Он знет, что ткое влсть бринсмодержц: ты червь под ногою влдыки, тебе ничего не приндлежит - ни колос, ни волос. У тебя есть голов н плечх, чтоб иметь помыслы, есть руки, чтобы выполнять труд, есть ноги, чтобы ходить, но ценность человек определяется волей брин. Воля твоя - воля брин, руки твои - желнья брин, ноги твои - кпризы брин. Вот его, дед, однжды брин зствил сто рз бесперечь прыгть через дугу. Сорок рз прыгнул - з дугу здел, и он упл. Брин повелел ему дть сорок кнутов, после порки опять прикзл прыгть снчл. Он согрешил - схитрил, обмнул брин, тйно проявил своеволие: здел дугу н десятом рзе - думл, что брин ему дст только десять кнутов.

А брин нельзя обмнуть: з своеволие ему дли девяносто кнутов. Сидел он в сре и плкл: своя-то воля дурцкя, своя воля крсн волей хозяин. Нутро он с великой рдостью и усердием сделл сто прыжков летл нд дугой птицей. И брин был доволен, и он, дед, постиг великую премудрость рбского смоотречения.

- Мы - рбы божьи, - поучл дедушк при всяком случе, угрожюще постукивя пльцми по столу. - Мы - крестьяне, крестный труд от век несем. Но ни коеждо не рбы нтихрист и ггелов его - сиречь попов, немецкого нчльств, еретиков-тбшников, бритоусцев с бляхми и позументми. Несть нм воли и рзум, опричь стриков: от них одних есть порядок и крепость жизни.

У отц твердел и бледнел нос, глз жестко и упрямо смотрели в ничто: видно было - нутро кипело у него.

Влсть дед и его поучения были ему невмочь. Он копил в себе постоянную злобу против дед, и он чсто прорывлсь круто и мстительно. Он был стршен в своем гневе и рздржении, когд унижлось его достоинство кк смосильного мужик. К деду он относился с молчливой злобой в его отсутствие, в глз выржл преднность и безусловное подчинение. Он тоже почитл крепкие устои семьи.

И вот н ткое поучение он и посмел возрзить деду:

- Теперьч, бтюшк, люди - другие и жизнь - н другой лд. Бр тких теперьч нет, и крепости нет. Сейчс человек см свою жизнь устривет. Рньше, при господх, люди из деревни н сторону не бежли, сейчс кк тркны рсползются. Сейчс, бтюшк, см знешь - жить не при чем: ни земли, ни прибытк. Что ты сделешь н душевом осьминнике? Мы вон тоже спокою и день и ночь не знем, звтр, может, с голоду сдохнем. Приходится думть, бтюшк, кк бы смому мне не пришлось н сторону уйти.

Дед снчл кк-то рстерялся: его порзил речь сынбольшк. Тких слов от него, всегд молчливого и кк будто всегд соглсного с ним, он не ожидл. Потом лицо его стло черным, бород зпрыгл, и он весь взъярился. Его потрясл гнев, и я ждл, что он бросится н отц и нчнет его бить. Но он обернулся н иконы и перекрестился, медленно и трудно. Кзлось, что у него дже кости зтрещли.

- Црь небесный, влдык милостивый! Не допусти до черного слов, огрди меня от дьявол.

Он спокойно взял железную кружку, из которой пил квс, и удрил ею по голове отц. Он ззвенел, и срзу же н коже отц появилсь кроввя полос. Это было тк неожиднно, что отец ошлело вскочил со своего мест. Ктя взвизгнул:

- Д ты чего это, тятеньк?!

Мть бросил гребень и подбежл к отцу. Донце с дребезгом полетело н пол. Он стл около отц и безумно смотрел н дедушку. А дед рзмхнулся еще рз и хотел опять удрить отц.

- Слушй, когд говорят стрики!.. Не перечь отцу, слушй со стрхом... Клняйся в ноги!..

Мть плкл нвзрыд, хвтясь з отц, и в стрхе смотрел н дед.

- Бтюшк! Бтюшк!.. Прости, Христ рди!..

Отец вырвлся из рук дед и, опрвляясь и стиря кровь со щеки, срывющимся голосом, стрясь сохрнить достоинство жентого мужик, говорил:

- Я почитю тебя, бтюшк... Не выхожу из твоей воли... А руки н меня не поднимй... Не стрми перед людями...

Дед топл ногми и визжл фистулой:

- Клняйся в ноги, рбешник!

Из чулн вышл ббушк и, охя, плкл стонущим голосом:

- О-оте-ец!.. О-оте-ец!.. Не греши, отец... Аль он тебе, Всяньк-то, неспослушный? Опомнись, бй... О-оте-ец!.

Дед визжл, трепыхлся, и портки у него тряслись и пузырились.

- Доколь я жив, я тебе црь и бог! Слов скзть тебе не велю. Хочу н крчкх будешь ползть, хочу - пхть н тебе буду. Шкуру спущу!

Ктерин уже безучстно прял куделю. Только один рз он позвл мму.

- Невестк, отойди от грех, то еще под руку попдешь, оглушт... Много ли тебе ндо...

Мть не слышл ее и дрожл около отц, теребил его з рубшку, тянул к себе:

- Фомич! Фомич!.. Чего это делется?..

Отец оттолкнул ее и взглянул н нее тк стршно, что он вся съежилсь и зтоптлсь н месте, кк дурочк.

И тут же рухнул н пол, ткнулся головой в ноги дед и промычл:

- Прости, Христ рди, бтюшк!..

Дед серьезно и деловито скзл:

- Бог простит... Ты стрший, ты своим бртьям и сестрм пример. Умру, приберет бог, - ты им нствник и влсть.

Отец встл, весь крсный от стыд и унижения, нкинул н плечи шубу, схвтил шпку со стены и вышел из избы.

Мть тихонько всхлипывл. Ктерин безрзлично прял куделю и пристльно смотрел в мочку. Ббушк стоял в дверях чулн с голыми рукми в тесте и стонл

Дед полез н печь. Он опять был блгодушен, доволен собой.

- Семк, пошел отсюд!.. Сдись з Пслтырь, я спть буду.

Семк кубрем слетел с печи и спрятлся в чулне у ббушки.

Ктерин подошл к мме и зшептл:

- А ты плюнь н них, чертей, невестк... не ввязывйся Кждый кочет кукректь хочет. Сиди д издли гляди.

Сиди пряди д в нитку плюй... До чего же мужики дурки Ох, до чего же дурки!

Мть горестно вздыхл.

IV

После смерти первого муж ббушк Нтлья, еще молодя, остлсь бездетня, - одинокя, без куск хлеб. Некуд деться, - пошл н зрботки н сторону. Он был одн из первых вдов, которые отвжились бросить деревню после "освобождения". Рботл он н рыбных промыслх в Астрхни, служил стряпухой у купцов в Сртове, несколько лет провел н виноделии в Кизляре. Тм-то он и прижил в тйной любви мою мть - Нстю. По возврщении в деревню ббушк рботл у брин. Рботниц он был горячя, стртельня. Ее брли охотно - безропотня был и мстериц н все руки. И з чистоплотность увжли: кким-то чудом для деревни он одевлсь хорошо и девочку свою держл опрятно. Хотя он вел себя строго и неприступно, но у нее был "крпивниц" Нстя, и этого было достточно, чтобы кждый озорник мог обохлить ее н улице, перед нродом. И он стрлсь не покзывться среди людей. Беззщитня, оскорблення, прятлсь где-нибудь в скотнике или н гумне и плкл, прижимя к себе Нстю. Он не стерпел ткой жизни и перебрлсь в семью своего брт - в село Верхозим, з двендцть верст. Но и тм не ншл себе пристнищ:

встретили ее у брт, кк отверженную. Тогд они, с подожком в рукх, с котомочкой з плечми, вместе с Нстей прошли двести верст до Сртов. Тм они рботли н поденной. Потом сели н проход и поплыли в Астрхнь, к племяннице, которя держл крендельную пекрню. Н проходе мечтли: в крендельной хорошо рботть - труд чистый, хлебный, мукой слдостно пхнет и румяными, горячими кренделями. В крендельной не пришлось им рботть: племянниц встретил их неприветливо. Переночевли они не в горнице, в пекрне и н другой день устроились у одной бобылки и вместе с нею стли крутить члки. Коекк дотянули до весны и опять возвртились в деревню.

Жил в соседнем помещичьем лесу сторожем Михйло Песков, крупный телом стрик из ншего сел. Был он человек строгой жизни, неподкупный, воровств и порубок не допускл. Но когд мужики зконным порядком пилили бурелом и сушняк или рубили строевой лес н избы, Михйло не мешл увезти лишний воз дров млоимущему мужику и совл ему корец меду из собственной псеки. Пчеловод он был знменитый - н всю округу, и к нему незжли дже из дльних сел з нствлениями. Трезвую его, честную жизнь нрод связывл с прведным делом пчеловодств.

Говорили, что пчелы не жлили его, и он никогд не ндевл сетки н лицо.

- Он, пчел-то, чует.. - убежденно толковли мужики. - Он прозорлив. Он не подпускет ни пьяного, ни грязного, супостт не жлует... Не терпит ни прелюбодея, ни вор... Михиле - првильный человек!

Шли к нему со всех сторон з советом: кк зткнуть дыру в хозяйстве, кк больную лошдь нпрвить, ккую девку в дом взять, з кого змуж выдть... Он охотно двл советы, и их выполняли строго. Знл он всех мужиков, дже из длеких сел, - знл, кк они живут, ккие у них слбости, ккое хозяйство у них, ккя семья, кто трудолюбив, кто лодырь, сколько своей душевой земли, сколько рендует.., Терпеть не мог он кбтчиков, брышников, мироедов.

- Мироеды - лихоимцы. Жизни мужику не будет от них: всех по миру пустят. От них и пьянство, и воровство, и всякое непотребство...

Большой, костистый, седоволосый, Михиле ходил в чпне и в лптях, с клюшкой в рукх. Этот чпн и лпти, когд он проходил по деревне, делли его чужим, и появление его н улице было целым событием. Ббы высовывлись из окон, мужики бросли рботу и глядели н него рзинув рты. В ншей деревне не носили ни лптей, ни чпнов - считли это ззорным. "Лпотников" и "чпнников" презирли. Мужики носили споги, ббы - "коты" и, чтобы не обувть лптей, предпочитли ходить босиком.

Мужики шили себе поддевки, ббы - курточки-душегрейки с длиннейшими узкими руквми. Н руку ндевли только один рукв, другой болтлся пустым. Эти поддевки, душегрейки, споги и коты носились многие годы и нередко переходили от отц к сыну, от мтери к дочери. Я видел у мтери в сундуке шелковый срфн и лый полушлок, которые перешли к ней от прббушки. Но чпн и лпти Михилы Песков не вызывли осуждения: это его облчение ствилось ему дже в достоинство. Михиле - стрик лесной, живет среди божьей природы, пчелы любят в человеке только природное естество. Шел он по улице, высоко подняв голову, вжно, неторопливо, кждому клнялся, и все знли, что Михиле неспрост появился в селе, что идет он куд-то, выполняя ккой-то ответственный долг:

знчит, у кого-то нелды в семье, кого-то ндо нпрвить н истинный путь, кого-то ндо проводить в могилу. И всегд нес он корец меду.

У Михилы умерл струх. Недвно он женил восемндцтилетнего сын Лривон. Сын был ткой же высокий и коренстый и, несмотря н молодость лет, уже оброс бородой. Это был стрнный по хрктеру прень: жил неровно, волнми. Вот он весел, лсков, с отцом говорит поббьи нежно, певуче и нзывет его "родной тятеньк", "милый, дорогой родитель", рботу по дому выполняет з троих, с увлечением, без отдых. А то вдруг мрчнел, зверел, нчинл без всякого повод бить лошдь остервенело, долго - кулкми, плкой, оглоблей, - бить до тех пор, пок и лошдь и см он с пеной н губх не пдли н землю.

Михиле выходил к нему из избы неторопливо, весь черный от гнев, и оттскивл его от лошди.

- Лрьк, не истязй животину! Опмятуйся, рзбойник!.. Н скотине нет вины и грех...

- Уйди, тятя! - хрипел, брызгя пеной, бешеный Лривон. - Уйди!.. Душу мою, тятя, в грех не вводи...

Михиле ншел Лривону тихую, кроткую девку из ншего сел - Ттьяну. Но Лривон и с Ттьяной повел себя тк же, кк с лошдью: то лскл ее, лелеял, то вдруг нчинл бить до потери сознния. И вот Михиле порешил взять в дом ббушку Нтлью с девочкой. То ли ббушк внесл в лесную избу Михилы ккой-то особый блгостный дух, то ли он взял н себя хозяйство и освободил Лривон от многих обязнностей по двору, - Лривон с полгод вел себя легко, лсково, ровно, и постоянно слышлся его мягкий голос.

- Ммыньк! Кк твоя воля и словечко, ммыньк, тк и будет... Ты в дому у нс, ммыньк, кк солнышко ясное.

И эти возглсы были похожи н ббьи причитнья.

А потом нчл опять куролесить и беситься. Срзу пристрстился к медвяной брге и стл пить зпоем. Чтобы спсти Нстю от тяжелой его руки, увозили ее н время в Верхозим. Когд Лривон приходил в себя - рыдл, влялся в ногх у отц, у ббушки Нтльи и у жены, потом шел из лес з восемь верст в Верхозим и еще с улицы кричл в окн:

- Нстеньк, сестриц моя! Прости меня, Христ рди, окянного. Мушке-комрику не дм обидеть тебя. Н рукх носить буду Приводил его в человеческий вид и успокивл только ббушк: он обхвтывл лохмтую его голову, прижимл к груди, отводил его н лвку, уклдывл, глдил по волосм, по плечм и убюкивл, кк ребенк.

Через дв год у ббушки родилсь девочк Мш, и у Ттьяны - мльчик. Михиле бросил лес и переехл в село: думл, что н людях Лривон стнет лучше. Стли крестьянствовть.

Михиле сел н своем нделе - н четверти десятины земли, чтобы свести концы с концми, взял у брин исполу две десятины. З долгую службу в лесу брин дл Ми-, хйле ржи н посев и н прокорм. Несколько пеньков Михйло поствил н усдьбе, з своим двором, в кустх черемухи. Но не впрок пошли эти пеньки Михиле: однжды утром он ншел пеньки н боку, весь мед был очищен, мертвые пчелы кучми лежли н земле, лишь одинокие пчелки летли нд пустыми колодми. Михиле долго смотрел н это поругнье и тихо плкл. С этого случя он срзу одряхлел: глз его нчли слезиться и зтряслсь бород. Он снял чпн, лпти, посконную рубху и оделся, кк принято было в деревне, в фбричное.

А Лривон кк будто ожил в селе: стл легким, веселым, общительным. По вечерм и прздникм выходил н улицу, к общественным мбрм, где собирлись прни и девки, молодые мужики и ббы. Тм до полуночи пели песни, плясли под грмошку, обнимлись. Неизменно выносилось ведро медвяной брги, которую они покупли в склдчину, и Лривон стоял перед ведром н коленях, черпл ковшом и певуче, нежно приговривл:

- Миколя, дружок, пей, родной!.. Жизнь нш, Миколя, чижоля... Шбер! Гриш!.. Аль мы с тобой не один пот льем? Аль не одно горе мыкем?.. Пей, Гриш, милый!..

Ежели были бы крылышки, улетел бы в незнемые кря. Зчем силы нши н сей земле без рдости губим?.. Эх, грусть-тоск, ззноб, дльняя сторонк!.. День д ночь - сутки прочь, перед тобой - все едино лошдиня репиц...

А солнышко игрет в нвозной жижице... Жил я в лесной берлоге... Миколя! Гриш!.. Шбры вы мои кровные!.. Неужто же, милые мои!.. Неужто же тк до гробовой доски небо нм в овчинку, солнышко - медный грош с орлом...

мячит и в руки не дется?..

Теперь уже не помогло бюкнье ббушки Нтльи. Он поднял руку и н нее. А когд бросилсь н .зщиту Нстя, он чуть не исклечил ее. И впервые Михйло связл Лривон и долго порол его ременным кнутом.

И еще больше сгорбился и одряхлел Михйло. Голос у него стл тихий, дряблый, больной. Видно было, что стрик глядит в гроб.

Собрл он кк-то всю семью торжественно, истово. Все стли перед иконми и помолились молч. Потом Михйло сел з стол, в передний угол, и веско, строго, кк перед смертью, объявил свою последнюю волю.

Тк кк Михйло чует, что бог скоро пошлет по душу, с этого дня он вверяет все хозяйство Лривону. Н него, Лривон, возлгется большя ответственность - блюсти порядок и блгосостояние в дому, быть кормильцем и зщитником домочдцев. Много предстоит испытний Лривону:

ежели он не ужснется своих пороков - пьянств, жестокости, - то он скоро погубит и себя и родных. Это испытние нклдывет н него см бог. Стршую дочь Нтльи ндо сейчс же выдть в хорошую, строгую семью. Мть свою, Нтлью, он, Лривон, никк не должен обижть. А ежели после его, Михилы, смерти мть зхочет уйти из семьи, Лривон обязн выделить ей зслуженную чсть: пусть он живет в келье, для прокормления он обязн дть ей телицу.

После этого Михйло отошел от хозяйств и стл жить молчливо и отчужденно. Лривон с год жил смирно, трудолюбиво и не брл в рот хмельного. В этот год Михйло умер.

Нстю в пятндцть лет отдли змуж з моего отц.

Отец тогд был зметный и звидный жених. Кудрявый, опрятный, рсторопный, он пользовлся слвой умного прня, который не водится с бржникми, грмонистми и пустобрехми. Льнул он больше к стрикм, слушл их мудрые речи и см рссуждл с ними, кк опытный в житейских делх. В деревне ствили его в пример молодежи.

А молодежь его не любил: очень уж умничет Всилий!

Ни в хороводе его нет, ни в втге прней, которые гуляли с грмонью по улицм, ни с девкми, которые зсмтривлись н него.

Стрики по прздникм собирлись у мбров, рссживлись н бревнх и толковли о том, о сем - о домшних делх, о подтях, о земле, о том, что пришли времен, когд жить уже не при чем, что люди уходят в сторону и зколчивют свои избы, что многие думют переселяться в Сибирь, что зел рендой брин, что выкупные плтежи совсем здушили нрод. Отец присживлся к ним, рссуждл, кк стрик, смотря себе в споги:

- Оно еще хуже будет...

- Ну? Неужели еще хуже? Куд уж больше...

- К тому идет. Нрод множится, земли нет, душевой ндел дробится. Брские угодья для мужик - кбл. Хорошую землю брин в ренду не дет: см мшиной обрбтывет. Нм же идет неудобня. Рньше брин отдвл эту землю из третьего сноп, сенокос - из третьей копны, сейчс - исполу. Через год-дв - руку н отсечение - будет у нс только третий сноп. Имение-то у него зложеноперезложено - кк ему свести концы с концми? Вот мужик и выручет, вот с него и дерут три шкуры. Мужик со всех концов в клещх: и брин его дерет, и влсть дерет, и мироед дерет...

Мужики кчли головми и поржлись:

- А, бтюшки!..

- Вот то-то и оно...

И стрики восхищлись умом и рссудительностью отц, тогд девятндцтилетнего прня, и говорили деду:

- Ну, и сын у тебя, Фом Селиверстыч, цены нет...

Дед был доволен похвлой мужиков, но делл вид, что

эт похвльб для него ничего не знчит.

- Д ведь в ншем роду все рзумом не обижены... Все кудрявы, все клявы.

И тут же нчинл ворчть:

- Вот только порол мло... Ежели бы кк следует порол, не стл бы перед стрикми рссуждть. Ему бы молчть ндо д слушть, чтобы... неотнюдь... чтоб дрожл, голос не смел подть. Покмест еще не женили, попороть хорошенько ндо.

- Попороть - это всегд ндо... - соглшлись стрики. - Пороть - что поле полоть.

Отец бледнел, смолюбиво змыклся и нтягивл кртуз н лоб.

- У вс только одно и н уме и н языке - пороть. Это не при господх. Сейчс нрод хочет жить без господ.

И уходил твердой, уверенной походкой человек, который знет себе цену, знет, что он умен, и не позволит оскорбить и унизить себя. Шел он гордо, с достоинством склонив голову к плечу и с вжностью перевливясь с боку н бок.

Мужики провожли его молч и обидчиво.

Дед несколько рз приходил к Лривону свтть мою мть, но не сходились в цене. Лривон просил з мть двдцть рублей, дед двл двендцть. Торговлись долго, шлепли по рукм, обсуждли достоинств и недосттки невесты: он хоть и рботящя, горячя и послушня девк, и с лиц приглядн, только годми еще зеленя, ростом еще мл, еще грудью и бедрми н ббу непохож, ндо еще кормить, рстить. Оно, конечно, семья Лривон - хорошя, трудолюбивя, хозяйствення, но ведь и семья Фомы Селиверстович достойных кровей. Сошлись нконец н четырндцти с копейкми и н ведре брги.

Через год мть скинул мертвую девочку. Лежл он после этого недели две в постели в жру, без пмяти, когд пришл в себя, встл и пошл рботть. Кк это случилось? Когд мть был уже н сносях, дед зствил ее тскть кмни для клдовой. Он носил их н животе. Кмни были тяжелые, углстые. К вечеру почувствовл родовые муки. Не доносил он ребенк месяц дв. Роды были мучительные. Целые сутки мть кричл н все село, нд ней непрерывно читли Пслтырь.

После этого мть стл болеть припдкми тяжелого нервного рсстройств. Припдки повторялись чсто, и болезнь эту все считли порчей.

Мть вошл в семью легкой, прыткой поступью, приятня, открытя, лсковя, и в избе срзу стло светло, певуче, рдостно. Мленькя-, порывистя, он с горячей готовностью и лсковостью прислушивлсь ко всем и стрлсь угодить всем - не потому, что хотел подольститься, просто тк - искренне, простодушно, от нежности сердц, от общительного хрктер. Н другой же день он стл прибирть и прихоршивть избу. Голосок ее звенел и в избе и н дворе:

- Мтушк, я это см сделю... Не трудись, мтушк...

Ктен! Двй окошки помоем... Сем, двй я новую рубшечку тебе ндену.

И нчинл петь тоненьким голосом песни.

Ктерин срзу привязлсь к ней, и они подружились и зсекретничли. Понрвилсь он и Сыгнею, крсивому прню, он глядел н нее и смеялся. Отец относился к ней безучстно, змкнуто, по-хозяйски, кк чужой, и при людях не говорил с ней ни слов, только при ндобности покрикивл строго:

- Нстсья!..

И это имя кк-то не шло к ней. Он пуглсь и озирлсь, кк ушиблення.

Дед оглушил ее с первых же дней. Он вошел в избу с кнутом, остновился посредине и крикнул:

- Это кто тут хохочет? Кто песни орет? Чтоб у меня в избе тихо было, мертво, чтоб н цыпочкх... Ах ты, куриц! Зкудхтл!

И пошгл к ней, зыбко сгибя колени. Только свои знли, что его волостя седя усмешк и пронзительные медвежьи глз игрли добродушно и безобидно. Но мть срзу онемел, съежилсь, с ужсом уствилсь н седую лохмтую голову дед и оцепенел при его приближении.

- Клняйся в ноги!..

Мть рухнул н пол и ткнулсь головой в споги дед.

- Прости, Христ рди, бтюшк...

- Ну, то-то... бог простит... Слушйся... Ты не девк:

ты в чужой семье. Угождй, молчи, будь скромной, бог поминй.

Ббушк стоял в дверях чулн, крсня от жры, и смотрел молчливо и рстрогнно: ей было и жль молодую невестку, которя трепетл в ногх дед, и нрвилсь эт торжествення минут. Невестк должн знть свое место в доме, и смелость ее, и девичье веселье не должны оскорблять строгой блгопристойной тишины и незыблемых устоев стринной семьи. Ббушк см родилсь и выросл в "крепости" и не знл иной доли, кроме вечного рбств. Он не знл ничего, кроме своей избы, поля и брского двор. Ее мир огрничивлся только гумнми, ее небо синело и блистло звездми только нд своей деревней, и для нее был огромным событием выезд з околицу, верст з пятндцть, в гости к своим дочерям, выднным в Дниловку и в Выселки. Ее мир - это был мир зстывшей, нерушимой, неизменной, рз нвсегд устновленной дедми и прдедми птрирхльной семьи. Если бы эт привычня жизнь нрушилсь и в нее ворвлись бы новые порядки и новые люди, он не вынесл бы перемен.

Н свою невестку-девочку он смотрел кк н "крпивницу", чужчку, привезенную свхой Нтльей из длеких, неизвестных стрн. Невестк - плод бродячей, скитльческой жизни, дитя грех и пороков. Хотя девочк и воспитн в семье Михилы, хотя он и росл в истинной вере, но в ней скрыт яд грех и дьявольской вольности. Ее ндо держть строго, приучть к безмолвию, безропотности, покорности и крсоте скитского смирения. Но, при этой суровой отрешенности, у ббушки был слбость к сострднию, к слезм, к хорошей, здушевной песне и к вопленью. Он души не чял в своих детях, особенно в дочерях, и для нее было высшим нслждением встретить Пшу и Мшрку, которые приезжли к ней в гости рз или дв в год, и повопить с ними в обнимку. Обычно к ним присживлсь мть, и ее сердечный голосок ндрывлся среди их голосов и потрясл их своей скорбью и девичьей тоской. И ббушк после этого несколько дней был с ней нежн, учстлив и смотрел н нее любовно и блгодрно.

Он по-своему привязлсь к мтери: ее хрупкя незрелость, ее ужс перед дедом и мужем, ее кроткя услужливость и нетерпеливя готовность делть все, что велят, ее игривость и песни с оглядкой, тйком, под покровительством Кти - все это трогло ббушку. Но он, ббушк, сильня, большя, презирл слбеньких телом, зпугнных, прозрчных душою женщин. Ей приходилось скорее беречь невестку, чем рспоряжться ею. Невестк был кк былинк, которя гнется от ветерк: ее ничего не стоило рстоптть. А ббушке нужно было проявить свою влсть и силу свекрови полностью. Однжды он попробовл рзмхнуться - проявить свое могущество по-нстоящему. С вечер он змесил тесто в квшне, квшня был большя:

это - липовя кдушк, сделння из цельного толстого комля, - ршин в высоту и ршин в диметре. Утром тесто вылезло нружу. Ббушк прикзл перенести квшню с тестом н другое место, см ствил огромные чугуны в пылющую печь. Ручк ухвт трещл и гнулсь, и было боязно смотреть, кк чугунище, полный воды, пружинно дрожл и покчивлся в огненном жру печи. Мть торопливо обхвтил квшню и хотел ее поднять, но квшня только сдвинулсь с лвки н крй. Мть, синяя от нтуги, в стрхе крикнул:

- Мтушк!..

Ббушк поствил чугун, вынул ухвт и прислонил его в угол. Он увидел, кк невестк, ндрывясь, приседет под тяжестью квшни, квшня влится н нее.

Ббушк рзгневлсь:

- У, непутевя, чтоб тя тут! И с квшней-то слдить не может. Трещит, кк лучин.

Он подхвтил квшню жирными рукми, почти без нтуги перествил ее н лвку. Мть стоял перед ней, убитя и виновтя.

Сыгней очень похож н отц и н дед, ткой же мленький и кудрявый, но брови у него густые и не рзрывются нд переносьем. Он - непосед, шутник, хохотун, любит нряжться. Особенно нервнодушен к спогм с длинными узкими голенищми, которые он долго и любовно собирет в мелкую грмошку. Одн у него мечт - быть хорошим спожником. Он чсто пропдет у шбр-чеботря Филрет, чернобородого сутулого мужик, и ждно следит з его рботой. Филрет пользовлся его слбостью и зствлял помогть себе - подбивть подметки деревянными шпилькми, сучить дртву, нтягивть н доску зготовки. Сыгней чсто бросл рботу н дворе и убегл к чеботрю. Рбот тогд взвливлсь н Тит и отц. А Тит злился и бросл лопту, грбли, когд чистил нвоз, или топор, когд рубил дров. Неуклюжий, с вогнутыми в коленкх тяжелыми ногми, он ломл черенки у грблей и отбрсывл ногми лопты и вилы. Отец деловито подходил к нему и рз дв спокойно, рссчитнно двл ему кулком по уху. Потом добродушно, с лской стршего, прикзывл ему:

- Титок, бери-к проворнее вилы и нклдывй нвоз в сни... Отвезешь нзем н усдьбу, зедешь н гумно - возьмешь колосу из половешки.

Тит не слушл. Он всегд приходил в бешенство от хозяйской степенности отц. Повдк и голос отц, его вторитетня строгость были непереносимы и для него и для Сыгнея. В борьбе с отцом они выступли вместе, хотя дрлись между собою из-з того, что Сыгней стрлся взвливть свою долю рботы н Тит.

Ярость Тит был опсной и зловещей: он хвтл железные вилы и брослся н отц. Лицо его серело, глз безумели, и он похож был н обозленную собку.

- Хвост!.. - взвывл он плксиво. - Хвост!

Отец кк будто не видел и не слышл Тит. Он нпевл про себя ккую-то духовную стихиру и сгребл нвоз поближе к сням.

- Ну-к, Титок, попроворней... нклдывй... Ндо успеть все подчистить и убрться по двору... "Иже глубинми мудрости человеколюбие вся строя..."

- Хвост... у тебя и жененк-то порченя... Тебя еще тятеньк з волосы тскет.

- Титок! - дружелюбно уговривл его отец. - Ну-к, поддевй-к вилми-то...

Он кк будто не змечл рядом с собою Тит с вилми, нпрвленными н него. Зботливо, торопливо подгребл грблями нвоз к сням, хлопотливо шгл обртно, уверенно рскчивясь с боку н бок. Потом внезпно вырывл вилы из рук Тит и хвтл его з грудки.

Н крик выходил дед. Отец торопливо бормотл:

- Бери скорее вилы, Титок! Я скжу, что мы игрли.

И громко кричл:

- Титок! Будя, поигрли... Иди-к кончть с нвозом-то.

- Бездельники! - кричл дед. - Дрмоеды!

Тит покорно ковырялся вилми в нвозе и всхлипывл, пряч лицо от дед.

Вместе с Сыгнеем они постоянно придумывли мстительные шутки нд отцом. То нбивли ему в шпку сжи, и он обсыпл ему лицо и шею, то прицепляли н поддевку обрывок рогожки в виде хвост, и когд он шел по улице, они следили з ним издли и двились от хохот. Бывли и опсные проделки. Однжды, когд ездили с ним н гумно з соломой, они ухитрились свлить н него сучковтую слегу. Для того чтобы солому не рзносило ветром, кругом омет ствили слеги - длинные, тяжелые жерди.

И вот когд он сполз с омет, слег упл н него и сшибл с ног. Он сильно ушибся и долго корчился н снегу, кряхтя от боли. А Сыгней и Тит кк ни в чем не бывло с невинным видом поднимли слегу и притворно охли и хли.

Отец с этого дня стл подозрительно следить з ними.

Они тоже охотились з ним, притворяясь кроткими и послушными меньшкми. И все-тки они перехитрили его.

Сыгней вертел Титом, кк ему хотелось: он был всегд весел, рсторопен, легок нрвом, Тит тяжкодум, нелюдимо скрытен. Н всех он смотрел, кк н вргов, озирлся, прятл глз и руки и см прятлся в кких-то потенных углх.

Ктя кк-то шутливо крикнул ему:

- Ты, Титк, кк бы косу у меня не отрезл. А то еще крест стщишь. Подковки-то у меня от котов кто отодрл?

Ах ты, скряг-коряг!

Кк-то после сильного снегопд и вьюги дед велел сбросить с плоскуши снег в прореху - во двор, н сни - и вывозить его н улицу: снегу нмело тк много, что плоскуш погнулсь и грозил обрушиться. Мы с Семой с лоптми в рукх стояли около сней и опсливо смотрели н клочья соломы и выгнутые слеги. В дыре мутно сияло тусклое небо, и свет тумнно и холодно мерцл н снежной кучке. С плоскуши просчивлся сердитый голос отц, чтото гнусво возржл Тит, и Сыгней визгливо смеялся.

- Сыгнейк-то с Титкой не хотят к дыре идти - боятся, кк бы не провлиться, - злордно скзл Сем и крикнул, здиря голову кверху: - Эй вы, хозявы - руки корявы!

Скорее провливйтесь - сни-то под дыркой; срзу гнедко н улицу вынесет, - лихч.

Кто-то шел осторожно по плоскуше, слеги трещли и упруго гнулись. Снег глыбой шлепнулся в сни и рзлетелся белыми брызгми. Потом нчли пдть комья, и снежня пыль посыплсь, кк мук. Когд снег н снях нгромоздился горой, Сем крикнул:

- Довольно! Поехли... Н-но!

В это время из дыры вверх ногми полетел отец. Он удрился головой в снег, и его отбросило в сторону. Испугнный и бледный, с ободрнным лицом, он вскочил н ноги и, прихрмывя, погрозил кулком вверх:

- Ах вы, прохвосты!.. Я вм припомню...

С кря дыры свешивлсь голов Сыгнея. Он морщился от пискливого хохот.

- Чй, я, бртк, не нрочно... Ты не убился? Ног, окяння, подвернулсь. А тут еще Титок толкнул меня сзди...

Когд отец проходил по улице быстрой, твердой походкой, перевливясь с боку н бок, из окон или с звлин смотрели н него мужики и ббы и говорили:

- А вы поглядите, кк Всяньк идет. Ногми-то... словно строчку стегет.

- Ну д, чй, мужики-то у них умники. А Всяньк-то словми обделяет, кк двугривенными.

В глз его звли увжительно - Всилий Фомич.

- Ребят-то у вс ккие, Всилий Фомич, - не бловники... не бржники... подбористые.

Отец смодовольно, с тщеслвной небрежностью усмехлся и умственно смотрел в землю.

- А кто в ншем роду дурком был? Кто уродом родился?

Но себя он считл умнее и крсивее всех и рисовлся перед людьми.

- Уж больно ты, Всилий Фомич, форсу здешь... Мы вот все думем: не без брского тут промысл... Тетк Анн-то ведь при дворе жил... Не ущипнул ли ее невзнчй княжой домовой?

Отец не только не обижлся н эти нмеки, но тинственно ухмылялся.

- Ншу семью ц при дворе из всех отличли.

- А дядя-то Фом, говорят, скоморохом был.

- Д ведь при брх все скоморохми были, д не все короткие кнуты плели.

Эт згдочня фрз ствил всех в тупик. И мужики трудно почесывлись.

Но когд дедушк обрщлся с ним, кк с недоумком, и порывлся его бить, он оскорблялся злопмятно и мрчно, уходил, кк бирюк в берлогу, и был стршен в молчнии своем и змкнутости.

V

Кждый день зходили к нм шбры - зходили кк будто по нужде: то признять ведро пшен или мучицы до помол, то взять гнедк, чтобы отвезти рожь н мельницу.

Они сдились н лвку поодль и клякли о своих невзгодх и деревенских делх. Мужики считли дед умным и знющим стриком: он не только прожил трудную жизнь, но и н стороне в рзных местх бывл извозничл и нблюдл, кк живут люди в других уездх и губерниях. Он стрик хитрый, осмотрительный: сто рз обдумет, сто рз проверит д примерит. И о чем бы ни говорили мужики, все рзговоры сводились к "земле", к "ренде", к тому, что "жить не при чем"... Приходили обычно шбры ншего порядк и родственники. Чще всех ввливлся крснобородый Серег Клягнов в рвном полушубке, в облезлой шпке, в рстоптнных вленкх. Он нехотя крестился и клнялся иконм и срзу же мычл простуженным голосом:

- А я с докукой к тебе, дядя Фом. Где тонко, тм и рвется. Без молотил череном хлеб не нмолотишь, нужду не взнуздешь. Без шбров и куск до рт не донесешь. З пилой пришел к тебе, дядя Фом: хочу прясло ломть д дров нрубить. Топить нечем. - И мрчно шутил: - Может, к весне и избу по венцу рзберу д в печке пожгу. А н псху приходите хоровод круг печки-то водить.

Он крутил крсноволосой головой, и глз у него нливлись злостью.

- Эх, ткя нзол, шбры, ткя нужд! И голы, и босы, и есть нечего... А нш-то нстоятель, Митрий Стоднев, совсем жилы вымотл... Долг н копейку, рботешь ему н целковый. День-деньской н него трубишь, семейство с голоду дохнет. Хотел н брский двор н поденную нняться - не пускет. Отрботй свой долг, бет, тогд иди н все четыре стороны. А кк отрботешь, когд нужд-то в тенеты гонкт?..

И он нехорошо руглся, но ббушк совестил его:

- А ты постыдился бы, Сергей, дурные-то слов брость. Гоже ли при девке д при млолеткх-то!.. У нс сроду в избе-то черного слов не слыхли... Молиться ндо, ты с собой свору бесов приводишь. Вот бог-то тебя и нкзывет!..

Серег угрюмо ухмылялся и злобно рычл:

- Мне, тетк Анн, молиться неколи: меня по бедности бог Митрию Стодневу в бтрки згнл. Обо мне бог-то не помнит. Хоть лоб рсшиби - не услышит. Н мне только один грех - ббу свою колочу, больше мне не н ком горе срывть.

- Не богохульствуй, Сергей, - гневлсь ббушк. - Не збывй, что сил твоя - в божьих рукх. Гляди, Сергей, кк бы кзниться не стл всю жизнь...

- Я и тк кзнюсь, тетк Анн, - бунтовл Серег. - А з что? З ккие грехи? З бедность свою? З бездолье?

А почему Митрий, мироед, не кзнится? Кто ему довольство д счстье дрит? Бог ль дьявол? Вот нд чем думть ндо.

Ббушк сокрушенно бормотл:

- Господь терпенье любит... смириться ндо...

- Я - терпи, мироед д брин кк сыр в мсле ктются д н мне ездят. А мне вот терпенье-то кости ломет...

Дед лежл н печи или возился со сбруей, мудро усмехлся и шутил:

- Ты бы, Серег, лучше в город подлся д перед купцми силой своей похвстлся: вызвл бы всех дрчунов д кости им поломл. Стрсть это купцы любят. Озолотили бы тебя.

Серег серьезно возржл:

- Тм - мошенники: гирями дерутся. Миколй Подгорнов сколь годов по городм шляется: он все эти дел до тонкости знет. К тому идет: весной в город убегу. Здесь мне совсем урез, дядя Фом.

Уходя, он мрчно шутил:

- А может, мне, шбры, не прясло ломть ндо, шйку сбить - тких вот бедолг, кк я, д бр с мироедми громить?

Дед усмехлся в бороду, ббушк в стрхе взмхивл рукми и стонл:

- Не дй господи! Кк бы н злодейство мужик-то не пошел. До чего бедность-то доводит!

Ктя крутил веретено и, склонившись нд мочкой кудели, смеялсь:

- Сколько у мужик силы-то зря пропдет! С ним и трое не слдят. Н кулчкх з него весь нш порядок держится. Выйдет вперед, рукв зсучит и шгет, кк Еруслн.

Отец починял вленки и звистливо вспоминл:

- А рботник-то был ккой! Тк все у него и горело в рукх... Н сенокосе ль н жнитве з ним никто, бывло, не угонится... Омет нвивет - по копне н вилы подхвтывет. И только смеется д кричит: "Подвй бог, я не плох!.." А сейчс совсем зпутлся.

- А все винцо д бржк... - ворчл дед. При господх он знл бы свое место. З бржку-то н конюшне дрли.

Отец пытлся возржть деду:

- Аль от бржки он смосильство потерял? С прошлого-то неурожя не один мужик по миру пошел, то н сторону голыми д босыми убегли. А мы-то, бтюшк, рзве лебеду не ели? Чй, только и спслись тем, что всю скотину продли д ббьи холсты спустили. Тк и не оклемлись с тех пор: н брской десятине рбот - исполу, у Митрия из долгов не выходили.

- Говори... Без тебя не знют, - обрывл его дедушк. - Ишь умный ккой! Ткие, кк ты, без отц-то нищими бродят.

Отец угрюмо змолкл и сопел нд вленком.

Приходил дядя Лривон с длинной бородой, зпрвленной в полушубок. Отец и дедушк кзлись рядом с ним прнишкми. Это был крсивый мужик: бород у него спусклсь до пояс, густя, в искрх, цветом кк свежий хлеб, длиння бород считлсь у нс единственным укршением мужик. Лицо у него продолговтое, нос - прямой, ,кк у святого н иконе, глз темные, горячие, тревожные:

то в них переливлсь лск и женскя нежность, то они обжигли бешенством, то в них метлсь тоск. У нс его не любили и боялись. Иногд он приходил с ведром брги, ствил его н пол перед собою и пил жестяным ковшом.

Рсстегнув полушубок, бережно вынимл бороду и рзглживл ее лдонью.

- К тебе, свт Фом, люди ходят ум-рзум нбирться, - говорил он с усмешкой в глзх. - И меня тоск погнл з советом. Вспомянешь сейчс тятеньку-покойник: он бы и н ум нствил, и пути-дороги укзл. А брин Измйлов только глз трщит д лется: "Всё вы дурки и оболтусы! У стрик Фомы учитесь: он - кк уж его не ущемишь ни з бшку, ни з хвост - выскользнет, клок урвет".

Дед хотя и хмурился, но был польщен: он чще фыркл носом, и в белесых глзх его поблескивли искорки.

- Мы все живем н земле, свт Лривон, - мудрствовл дед, уминя большими пльцми ремни шлеи. - И от нее не оторвешься. А с брином мы век провели. Брину поклониться - не н плху голову положить. У брин Измйлов четыре десятины целины просил - у смого болот которя...

- Зню... кк не знть... - усмехнулся Лривон. - Все дивились, кк ты брин обдурил.

- Никогд он не пхлсь. А Митрий Митрич з версту ее объезжл. Клняюсь ему с этой докукой. А у него - глз н лоб. "Зчем, бет, тебе эт гниля земля, Фом?

Тм и бурьян не рстет". - "А я, бй, Митрий Митрич, не осилю пхотную-то: несходно мне - исполу д дв дня тебе рботть. А тут ты мне эту землицу-то из четвертого снов отдешь без отрботки". А он трщится н меня д бороденку дергет: "Дурк, бет, ты, еще стрик. Ни бес тм у тебя не будет, только лошденку ндорвешь д с голоду сдохнешь. Гиблое, бет, место, - тм и рстенье ядовитое.

Бери! Только после ко мне с нуждой не являйся: собк нтрвлю". Я ему в ноги, ему лестно. Поднял я эту целинуто, вспхл вдоль и поперек и зсеял - Дед поднял голову, покзл из бороды редкие зубы, и глз его хитро зигрли. - Ткого урожя сроду мы не видели. Присккл бринто н дрожкх, орет, лется. "Обмнщик, бет, мошенник!"

Смеху что было!

Лривон не смеялся, тоскливо смотрел в сгорбленную спину отц, который подшивл стельку к вленку. Бород Лривон лежл н полушубке, кк конский хвост, и видно было, что он томится от избытк своей силы, что тесно ему и у себя дом, и здесь, и в деревне. Ему ндо было ворочть большую рботу, рзмхнуться бы вовсю, он возится н своем дворишке, ковыряется н душевой полосе и из второго сноп рботет н брский двор.

- Чего мне делть-то, свет Фом? - Он крутил волостой головой и трудно вздыхл. - По моей бы силе мне лес рубить ндо ли в бурлки идти. Пропду я здесь... Поедем.

Вся, с тобой н Волгу.

Дед сурово хмурился и ворчл:

- А ты бржничл бы поменьше... Последнюю муку из сусек н бргу-то выскребешь и детишек по миру погонишь. Н Волге-то только одни голхи. Не пил бы, рчйл побольше.

Лривон мучительно просил:

- Свх Анн, дй, Христ рди, квску. Все нутре у меня изожгло от брги-то.

Ббушк, поджимя губы, с~недобрыми глзми, молч подносил ему ковш кислого квсу. Он выпивл весь ковш, не отрывясь.

- Кто отц-то, свт-то Михил, в гроб вогнл? - обличл его дед. - А ккой прведный стрик был!.. Слушлся бы его - в доме-то лепот был бы. А сейчс н гнилушкх сидишь. И все крушишь и хурду-мурду н ветер бросешь.

- Не говори, свт Фом!.. - горестно соглшлся Лривон и ошлело озирлся. - Все из рук влится... Ходу мне нету, свт Фом, подться некуд. Не н себя рботешь, н брин. С горя и дуреешь, свтья. Вот сестру Мшку просвтю - клдку возьму и вздохну мленько. Он, Мшк-то, девк - н все село: и приглядня и сильня, вся в меня. Мксим Сусин сходную цену дет, д еще торгуюсь.

Н брском-то дворе он совсем извольничлсь, от рук моих отбилсь. Вчерсь выгнл меня, когд я ей о Мксиме-то скзл.

Мть с тревогой поглядывл н Лривон, но молчл, кк полгется молодой невестке в семье.

Помню, пришел в ткой чс шбер с длинного порядк - шорник Кузьм Кувыркин, стрик с серой кургузой бородой, жесткой, кк кошм, лысый, похожий н Николяугодник. И летом и зимой он ходил без шпки, в короткой шубейке и в кожном, пропитнном дегтем фртуке, и я удивлялся, кк он не обморозит свою крсную лысину. Он всегд был веселый, серебристые глз смеялись. Голос у него был тоненький, дрябленький и тоже смеялся. Н улице я его видел только у мбр, где у него стоял деревянный ворот и он вместе с рыжим сыном, бывшим солдтом, крутил сырые кожи. Он тоже любил выпить по прздникм и, пьяненький, бродил в своем фртуке по улице. Его провожли мльчишки, он плясл н кривых ножкх и пел фистулой, взмхивя рукми:

Тнцевл рыб с рком,

А петрушк с пстернком...

И лсково кричл прнишкм:

- Рзмилые вы мои!.. Рботнички рдошные! - И нпевл по-ббьи: Хорошо тому н свете жить, кому горе-то сполгоря... Вот я выпил и плясть хочу.

Он не положил еще последнего крест, его голосок уже смеялся:

- Ты бы, Лривон Михйлыч, шел ко мне в конпнью - кожи квсить д мять. Сил у тебя бычья, кожи силу любят. А то болтешься ты, кк кобель н цепи, и воешь д норовишь и строму и млому в горло вцепиться.

Без рботы-то бесишься. А рбот и урод молодцом делет.

Дед поучительно подтвердил:

- Без рботы - кк без зботы: и умный в дуркх ходит. Рчйть ндо. Гнездо вить, не рзорять его. Хозяйство крепкую руку любит.

А Лривон мотл длинной бородой и тосковл:

- Не по мне это, дядя Кузьм. Дй мне рботу по душе, чтобы сердце рдовлось, д ткую, чтобы кости трещли.

Я тогд весь свет переворочу.

- Свет-то не переворотишь, Лривон Михйлыч, - смеялся голосок Кузьмы, - и см-то вверх ногми не вскочишь. Ты лучше покрепче н ногх стой д рукми влдей пользительно.

- У тебя, дядя Кузьм, рукомесло, - возрзил Лривон. - Ты землю у брин не рендуешь, н него горб не гнешь, у тебя - деньги. Тебе сходнее мучки прикупить...

д ты и к Стодневу тропочку протоптл.

- Чего и бить! Митрий-то Степныч дст н полтину, нсчитет лишнюю пятишну. Ходишь рстопыркой - ну и слв тебе господи. Коли жив д здоров - рдуйся. Солнышко-то светит д греет, до могилы еще не рз погуляем д попляшем.

- Ходу нет, - тосковл Лривон, - подться некуд. Силов-то лишку бог дл, без спорыньи. Рспирет он меня, сил-то, и не зню, чего мне хочется. И брин дерет, и волость дерет, я, голый д комолый, мест не нйду и см себе в тягость. - И вдруг сорвлся со скмьи и збунтовл: Вся, Тит и ты, дядя Кузьм, пойдем н двор, подеремся. Я спроть всех пойду, душу отведу.

Отец, не отрывясь от рботы, с недоброй усмешкой посоветовл:

- Ты иди, Лривон, с мирским быком поборись, у нс кости-то не ковны, д и силенки - в обрез.

Лривон спрятл бороду в полушубок и ушел, шльной и рзболтнный.

Зимой мужики сидели по избм: рбот по дому был мленькя, неспешня, скучня. Утром сгребли и перебивли солому у коровы и овец н зднем дворе, двли корму, месили соломенную резку с отрубями гнедку, чистили двор, чинили сбрую, возили нвоз н усдьбу, ездили з кормом н гумно. Но дедушк был неугомонный стрик: он не мог сидеть без хлопот, всегд нходил рботу для сыновей и см возился нд ккой-нибудь чсто ненужной мелочью - нд хомутом, нд стрыми вожжми, которые обновлял мохрми кудели. И обязтельно зствлял и отц, и Тит, и Сему или чинить вленки и споги, или менять кожную связку н цепях, или прить черемуху и крутить новые звертки для сней. Сем был мстер делть из лутошек всякие сооружения, всегд новые и интересные, и я все время торчл около него и стрлся услужливо помогть ему. Он делл нстоящие грбли, крсивые топорищ из березового полен, строил мленькие тележки, однжды сделл ветряную мельницу с шестернями, с колесми, с зсыпкой и колотушкой. Он был горзд н выдумки, и дже дед однжды похвлил его и скзл поощрительно:

- Ты, Семк, этих безделушек-то побольше нделй, толчею тм, дрнку сколоти, сни согни, водяную мельницу... Я н бзр поеду, продм их ль господм н брский двор отнесу. Все-тки рублишко выручу.

И днем мы с удовольствием мстерили эти мшины, збывя, что дед отберет их у нс и утщит из дому. А когд готов был ветрянк, мы выбегли н улицу и испытывли ее н ветру. Крылья весело мхли, колес и шестерни вертелись, рокотли, поскрипывли, и мы об с Семой смеялись от рдости.

Мне было восемь лет, но я, кк любой деревенский прнишк, был смосильным помощником для взрослых: нрвне с мужикми я выполнял всякую рботу по двору. Но я, кк и Сем, кк и шестндцтилетний Тит, очень хорошо знл, чем живет вся деревня, сколько у кждого мужик земли, ккя у кого нужд, кто чем промышляет, кто голодет, кто богтеет, сколько у брин земли и кк он опутывет крестьян кблой.

После "воли" нш деревня получил млый ндел, выкуп нложили н мужиков тяжелый, д еще ндо было плтить подти. Рньше, при брх, крепостные пхли всю брскую землю и кждый двор обрбтывл для себя пхотной земли много больше теперешнего. Н брщину ходили через день. Теперь же они со своего ндел не собирли дже н прокорм и принуждены были рендовть землю у помещик, з ренду плтить второй сноп или отрбтывть те же три дня в неделю, кк и при "крепости", и терять дорогие дни н всякие повинности - дорожные, погонные, земские и волостные. Для себя оствлось мло времени, и мужики пхли, косили и жли впопыхх - выходили н рботу зтемно, ночевли в поле. Выгон был мленький, без сенокосных угодий - рендовли у брин исполу. Плтили ему штрфы з потрвы, когд не н что было выкупить корову, овцу, лошдь, скотин стоял н брском дворе без корм по нескольку дней и чсто подыхл. А брин брл деньгми сверх отрботок. Весь лес был брский. Чтобы построить избу или мбр, згородить прясло или зпсти дров, нужно было деревья н сруб или хворост н топку покупть, для этого ндо было зкблиться у брин, или злезть в долги к богтеям - к Митрию Стодневу, к стросте Пнтелею, к Сергею И вгину - брышнику. Это было, пожлуй, хуже, чем брскя кбл, они тогд морили з долги рботой н своей земле и посылли длеко н сторону с кожми, с шерстью, с хлебом.

Многие мужики, кк и нш дед, уезжли н своих одрх з сотни верст и пропдли месяц по дв. И все-тки из долгов вылезти не могли. Некоторые нши шбры отдвли з долги свои нделы и Стодневу и Пнтелею и бтрчили у них из год в год. Серег Клягнов и Вньк Юлёнков дже свои усдебные полоски отдли Стодневу. У Сереги еще топтлсь н дворе костлявя кобыленк и грызл плетень и прясло. А у Юлёнков лошдь подохл, и он продл ее н шкуру бродячим ттрм. Держлись еще кое-кк коровы, о которых зботились ббы; потому что без коровы - ложись и помирй. Кое-кто уходил из деревни н зрботки, и кое-где избы пустовли, окн были збиты доскми. У Митрия Степныч Стоднев скопилось уже много мужичьих нделов, но они были рзбросны и н той и н этой стороне. А тк кк большинство мужиков были у него в долгу и в волостном првлении все перед ним снимли шпки, он провел передел земли и нделы соединил з ншими гумнми в один учсток, который доходил до Ключовской грни. Позди своей большой клдовой он построил кменный срй, где хрнились всякие мшины. Н этом учстке рботли, кк н брщине, и Серег Клягнов, и Вньк Юлёнков, и кое-кто из шбров. Иногд выезжл в горячую пору отец или Тит н ншем мерине Рсскзывли, что Серег рньше жил неплохо: и хлеб хвтло у него до нового урожя, и держл двух лошдей и двух коров, до пятк овец. Рботник он был сильный, зботливый, рчительный и звидно веселый. И жен Агфья был стртельня бб. Жили они соглсно. Н мсленицу любил он покрсовться: ктлся вместе с женой н рзукршенной лентми пре своих лошдей и вихрем носился по селу с нбором колокольчиков под дугой. Был плясун и песенник, когд шел н кулчный бой, рзудло зкручивл рукв полушубк и вел з собой целую втгу мужиков и прней. Но после большого неурожя он попл в лпы к Стодневу и уже не мог оклемться: продл овец, лошдь, женины холсты, оствил только корову, с рендой не спрвился, для рботы по хозяйству не было времени - пропдл н брщине и бтрчил у Стоднев. Тк бился он несколько лет и все мечтл: вот рзделется с долгми, отобьется от брщины и опять нчнет хозяйствовть попрежнему. Потом он зпил, озлобился и, пьяный, стл бить Агфью. Все отвернулись от него, боялись встречться, и он, кк зчумленный, весь рвный, глядел н всех исподлобья, злобно и ненвистно. Но рботл у Стоднев и н поле и во дворе с ккой-то бешеной ждностью, молч и нелюдимо, словно мстил Стодневу з свои невзгоды. Я чсто видел, кк он яростно рубил дров у клдовой, где у Стоднев нвлены были целые горы лес.

Дедушк и отец жлели его, ббушк и Ктя ненвидели з Агфью, з его озверение. Мть боялсь Серегу и, когд он зходил в избу, прятлсь в чулн.

Дед вспоминл прошлые годы и хвлил его:

- Ткого рботник д рчителя и сыскть не сыскть.

Бывло, я см ходил к нему советовться: кк-де мне быть д кк-де в кпкн не попсть? Рзумный был мужик, не обмнщик, своего не уступит, ну и чужого не возьмет.

А стрсть любил помочь устроить и см н помочь ходить.

И брин и Митрий все жилы из него вымотли... Кк тут не озлобиться человеку?..

Отец не сторонился Сереги и чсто ходил к нему в избу и о чем-то клякл с ним. Приходил он от него встревоженный и змыклся в себе.

Дядя Лривон был в тком же положении, кк и Серег, но никк не мог соглситься, что он двно уже не смосильный хозяин, брский бтрк, дже хуже чем крепост,ной. Он не мог рсстться с клочком ндельной земли и всеми силми держлся з ренду брских десятин. Он ндрывлся н этих полосх, ндсживл лошденку до упду и вдруг срзу бросл соху и борону н поле, приводил лошдь в хомуте домой и в отчянии зпивл н несколько дней.

Дедушк был стрик изворотливый и не брезговл побрышничть н стороне, когд ездил в извоз. Тк кк никких счетов и документов и в помине тогд в деревне не было, сдч и прием товров производились по пмяти, дедушк по дороге продвл и покупл и кожи, и шерсть, и воск с выгодой для себя. При сдче товр был нлицо; бклею, крсный товр и керосин он привозил полностью, но выручку от торговлишки прятл у себя в потйном углу. Он очень хорошо знл, что Митрий и хитростью и всякими првдми и непрвдми не погсит долг, еще сделет нчет, чтобы покрепче пришить к себе дедушку и зствить егб служить постоянно, кк рботник, который ничего ему не стоит. Если и причитлось что-нибудь деду, Митрий совл ему и крсного товру, и керосину, и гвоздей, и спожной кожи, но обязтельно оствлял з дедом должок.

- Тебе, Фом Селиверстыч, ндо и девку с невесткой, и прней одеть, обуть, чтобы не ззорно было перед нродом-то. Тебя-то почитют и в домоткном, молодых сейчс в домоткное не оденешь. Нше село исстри в спогх ходит. Пинжчки, д жилеточки, д кртузики носит. Деды и прдеды нши пришли сюд из Влдимирских д Мижгородских слобод, где они тонким ткньем д чеботрским ремеслом знимлись. Сыспокон век в чистоту облеклись.

И нм с тобой родительский обычй рушить нельзя, грех.

Бери - сочтемся. Мы одной веры, одной пути к богу. Прнишкм конфеток д орешков дм. Это - др, не в счет. Федяшке рдость будет. Он мленький, Пслтырь читет, божье слово н устх держит. Его богородиц посетил и просветил его рзум. Я его в моленной к пенью приучу.

И помни: всяко дяние блго и всяк др совершен, свыше есть сходя от отц светом...

Хотя дедушк был хитровт и недоверчив, но очень слб к божьему слову: оно действовло н него, кк колдовство И Митрий Степныч, кк мудрый нстоятель и вероучитель, обезоруживл его. Дед относился к Митрию двояко, словно перед ним было дв человек: мироед и лвочник он стрлся перехитрить и ухвтить клок выгоды, спорил с ним из-з- кждой копейки, вероучителя и нстоятеля почитл и верил ему бескорыстно.

Я иногд укрдкой пробирлся вслед з дедом в клдовую Митрия Степныч, нполненную всякими диковинными товрми, чтобы полюбовться этими чудесми и невиднными богтствми, и меня не выгоняли. А Митрий Степныч дже лсково шевелил рукой мои кудри и совл мне длинную мохрстую конфетку, увитую золотым пояском.

- Ну-к, грмотей, глсы-то знешь?.. То-то. Ккой это глс? - И он гнусво нпевл: - "Первовечному от отц рождшуся божию слову..." Ишь ккой рзумник!.. Верно, второй глс. Ходи к чсм и к вечерне, стновись н скмейке, около нлоя. Слушй и пой.

Дед, польщенный, с истовой,улыбочкой прикзывл мне:

- Скжи: спси Христос з доброе слово, дядя Митя.

Я сконфуженно через силу бормотл блгодрность и, не отрывясь, смотрел н лубочную кртину н кменной стене. Митрий снимл ее с гвоздя и протягивл мне.

- Это рйские птицы-певицы: Сирин и Алконост. Возьми себе и пой, кк они, - слдостно и лепо. Один вьюнош слушл их целый век, кк един миг, и когд в себя пришел, поглядел в родник и увидел себя седым стрцем. Чудо великое, и велик сил божественного пения!

Дед блгочестиво вздыхл и глдил бороду.

- Боже, милостив буди мне, грешному...

Митрий Степныч умел говорить крсно и увлектельно.

Он зворживл и строго и млого, и слов его и певучий, проникновенный голос звучли кк музык. Тк, вероятно, пели и эти вещие птицы - Сирин и Алконост. Но этот свой тлнт крсноречия Митрий Степныч не рсточл дром:

кждое слово его стоило мужикм очень дорого. Мироед и нстоятель сочетлись в одном лице, кк могучя сил:

Митрий Степныч и в моленной, и в лвке, и в деловых рзговорх с мужикми крсотой слов и неотрзимой мудростью лишл их воли к сопротивлению, гсил в них недоверие и злобу и потом делл с ними что хотел. Но когд мужики трезвели, приходили в себя, они восхищлись тлнтом Митрия Степныч, но ругли уже не его, смих себя.

- Ну и дурки! Ну и губошлепы! Ведь знли, что неспрост чубы зговривет, вот поди ж ты... Прямо в псть ему угодили. Ну и живоглот! Эх, чернот, легковеры! Тк нм, чертям, и ндо... учены мло!

Но ученье не шло впрок мужикм. Стоднев богтел с кждым днем и стновился непреоборимой силой, мужики все больше зпутывлись в его тенетх.

Не лучше был и упрвляющий брским имением, Митрий Митрич Измйлов высокий, сухопрый, строгий стрик с военной выпрвкой, с выпученными жесткими глзми, с исклеченными пльцми н левой руке. Он ходил стремительно, влстно и щелкл по голенищм спог нгйкой. Зимой он ездил н тройке или цугом, одетый в пухлую серую шинель "полтор кфтн". Большую чсть своих угодий Измйлов сдвл мужикм в ренду мленькими клочкми, меньшую обрбтывл плугми, косил и молотил хлеб мшинми. И н поле и н конной молотилке рботли у него нши мужики, кк н брщине, - бесперебойно, посменно, через день. Дворовых людей у него было мло: конюхи, сторож и кухоння прислуг. Те, кто рендовл землю исполу, н брщину не ходили, второй воз ржи отвозили н брскую молотилку. Но и эти осенью ннимлись н резку подсолнечник и н рытье кртошки по гривеннику в день. Мы, ребятишки, бегли н кртошку с удовольствием: это был дружня и веселя рбот. Кждую субботу мы получли по шести гривен и летели домой, счстливые и богтые. Н высоком крыльце брского двор з столом сидел Измйлов и судорожно теребил свою стриженую бороду исклеченными пльцми, конторщик Горохов, тощий и большеносый прень, считл н счетх и что-то зписывл н бумге. Прни, девки и мльчишки стояли толпой перед крыльцом и ждли, когд их вызовут по фмилии. Когд упрвляющий вызывл меня, я змирл от стрх и бежл к крыльцу, кк н кзнь: нгйк, ндетя петлей н руку упрвляющего, извивлсь змейкой, быстрые и стршные глз его пгюнизывли, кк ножи. Я не помнил, кк сбегл с крыльц и прятлся в толпе. Дом я отдвл деньги отцу, или мтери, они высыпли гривенники и пятки н лдонь дедушке. Мть обнимл меня и шептл нежно:

- Рботничек ты мой! См себе рубшонку-то зрботл... Дедушк-то теперь не будет попректь...

А ббушк лсково стонл, улыблсь и ствил н стол чшку кши с молоком.

- Потрудился, милый внучек, и кшки поешь. Помощничек золотой...

Иногд и Сем получл вместе со мной ткое угощение, но чще всего он оствлся дом и рботл н дворе.

VI

В святки у нс рботли швецы - шили новые шубы и чинили стрые полушубки. В избе едко и кисло пхло овчиной. Овчин был золотой, и от нее поднимлсь дрожжевя пыль. Всюду - и н полу, и н лвкх - влялись кудрявые пестрые лоскутья, н столе волнми вздымлось лохмтое, обильное руно. У перегородки чулн н полу пышным ворохом лежл солом для топки, он тоже был золотя.

Швецов было двое - стрый солдт Володимирыч с сыном Егорушкой, черномзым, горбоносым прнем. Впрочем, Егорушк, был болгрин, и Володимирыч привез его из Болгрии после турецкой войны. Он взял его кк сироту, не рзлучлся с ним в походх, потом, уже дом, усыновил его. Володимирыч носил ремешок н голове - подпоясывл им свои волосы. Его лицо строго ветерн, с колючим подбородком и бчкми, было суровым и грозным, но голосок был певучим и добрым, глз умные и лсковые. Рботл он рсторопно, щелкл нперстком, пересыпл рзговор прибуткми, рсскзывл о своих походх и постоянно двл прктические советы ббм и мужикм по хозяйству и по рзным вопросм жизни.

Для меня приход швецов был нстоящим прздником.

Они вносили в ншу строгую и постную жизнь бодрое беспокойство, точно в избу врывлся свежий ветер. Много интересных росскзней, шуток, згдок, игр и выдумок приносили они с собой. Где они блуждли до нс, в ккие неведомые кря уходили пешком, с сумкми з плечми и плкми в рукх? Вероятно, у них весь свет родня. Должно быть, они тк же зходили в другие деревни, тк же, кк у нс, открывли дверь знкомой избы, входили в копотную духоту и скороговоркой нперебой причитли у порог:

- Мир дому сему, хозявы. Пришли швецы, зимние скворцы, рсторопные молодцы, с ножницми, с нперсткми, с иголкми - стегть шубы с фнтми, со сборкми...

Вот и мы, швецы, душеспсительные скоморохи, коих любят блохи, прибыли н счстье молодухм, девок змуж отдвть, с прнями свдьбы игрть...

И клнялись в пояс, с шпкми нотмшь.

- К доброму чсу или не ко двору, хозявы? Принимйте, хозявы, швецов, рдошных гонцов, к святкм, к посиденкм, к молочным пенкм...

Этот говорок сыплся речиттивом, немножко нрспев, с особыми лицедейскими взмхми рук, с зстывшими, серьезными лицми. И хозяев обычно стновились у передней стены, любовлись гостями и нстривлись по-прздничному.

- Подите-к, гости дорогие, милости просим...

Тогд швецы истово и молч шгли вперед и рзмшисто крестились н иконы.

- Ну, здорово живете!.. Мир вм и блгодть!

- Спсет Христос...

Три рз все низко клнялись друг другу. Только тогд переходили н обычный рзговор.

Дед, кк всегд, деловито топтлся по избе и кричл с сердитым добродушием:

- Опять шйтн принес тебя, Володимирыч... Трубк)

курить к церкви прогоню, тбчник... З огрдой тм, нечистый, смрдом дыми.

Володимирыч рссупонивлся, клл холщовую котомк)

н лвку, рздевлся, з ним рздевлся и Егорушк. Володимирыч хитренько трщил глз н дед, сбрсывл с седых усов сосульки, и бчки его сердито топорщились н щекх.

- Чем твой дух, Фом Сильверстыч, чище моего дым?

Дым мой тбчный через огонь идет. Огонь - стршня сил: он и свят и проклят. В трубочке он игрет, в лмпочке улыбочки дрит, в пожре бедствие... н войне - побед и поржение... рсскжу я тебе, кк сей огонь н Блкнх бурями бушевл...

Володимирыч мог рсскзывть целыми днями - и всегд к случю, к слову, кстти. И все слушли его с неистребимым интересом. Он никогд не повторялся. Я мог сидеть н лвке около него целые чсы и слушть, збывя о себе, о стршном дедушке, обо всем н свете. А говорил он убеждюще, проникновенно, см переживл свои истории.

Язык у него был для рзной были свой, неповторимый: то веселый, шутейный, с подкшливнием, с подкрякивнием, с игрой глз и бровей, то мрчный, зловещий, с пристльным взглядом, с угрожющими жестми, с ожиднием в глзх, то песенный, спокойный и умиротворяющий.

К нему привыкли и ждли его, кк своего человек. Но все держлись от него и от Егорушки поодль, д он и см стрлся жить с нми кк-то издли, но не обижлся, снисходительно усмехлся бровями и солдтскими бчкми.

Глз его в это время зеленели и лукво смеялись. Все дело было в том, что он любил свою трубочку и чстенько выходил н двор полыхть ею, в безделье брл метлу и подметл сор у крыльц или колол дров под нвесом. З обедом и ужином сдился он со своим прнем н конце стол и ел с ним из отдельной чшки. Квс тоже нливли им ковшом в их кружку. А когд убирли посуду, то мыли ее тоже отдельно и ствили подльше от домшней посуды. Швецы были "мирские", тбшники, мы - "првой веры", "древнего блгочестия". Иногд Володимирыч шутейно, кк будто по ошибке, с молодым озорством в глзх, тянулся своей обгрызнной ложкой в ншу огромную глиняную чшку с желто-зеленой глзурью. Все испугнно змирли, мть и ббушк истошно взвизгивли:

- Ой, бтюшки! Чего это ты, Володимирыч? Кянный!

Обмирщишь ведь... беды не оберешься. Кнун из-з тебя стоять придется.

- Ох ты, пречистя, пресвятя богородиц, бед-то ккя ! - с притворным ужсом, по-ббьи причитл Володимирыч. - Чуть в д семью-то с собою не потщил. Однко, дядя Фом, я, выходит, сильней вс: одн ложк моя семерых сечет... Ух, кк трудно живется вм, прведницы!..

Гордыня вс зел, людие... И похожи вы н лошдей н дрнке: идут они день-деньской по кругу, с мест ни н вершок, и морды к кормушке приковны. Чего стоит эт вш гордыня-то? Вы меня погным считете, недостойным коснуться вшего ядев, где это скзно, что вы лучше меня?..

Отец строго и непримиримо смотрел н него и поучительно изрекл:

- "Аще будет рмянин и христинин в пути и чш един и ще испиет рмянин прежде воды, то христинину из нее не пити, сосуд рзбити и молитвы не двти".

- Вся! Чудодей ты! Ведь это же тм говорится нсчет рмянин. А ккой же я рмянин? Я же единой с тобой крови. Но, однко, зню, что рмяне ткие же христине, кк и мы с тобой. Не гордись, Вся.

- Истинные христине - мы, строобрядцы, поморского единобрчного соглсия... - резл отец. - А изречения Писния нужно принять по нучению нших толковников.

И, зктывя глз под веки, спешил мудро изречь другое првило:

- "Все еретицы подобет отметти, зне тких сообщение зело прилипно, яко общение прокженных..."

- Не увжешь ты человек, Вся. Нет у тебя любви евнгельской. Христос ел, и пил, и спл вместе с смрянми и блудникми. Он скзл: не препятствуйте идти ко мне млым сим. А может, я лучше тебя в тысячу рз. Ккой ты судья?

- Это было до Никон. А сейчс все никонцы еретики, оные же попрли зветы святых отец.

- Прень ты хороший, Вся, толковники твои вместо язык ботло тебе привязли. Вот вш Митрий Стоднев...

или строст Пнтелей: мслице они жмут из вс первый сорт. Вот тебе и толковники.

Женщины слушли отц с блгоговением и восторгом:

ккие он неслыхнные слов говорит - и все от Писния. Не поймешь что, з душу хвтет и жутью веет от их тйного смысл. Но н Володимирыч взирли со стрхом и трепетом: кк бы своим богохульством не нгнл нечистой силы.

Дедушк хмурил седые брови, стновился грозным и, хвтясь з бороду левой рукой, првой истово клл н себя двуперстное крестное знмение.

- "Изженут и рекут всяк зол глгол н вы лжуще мене рди..."

Это было любимым изречением дед, когд он приходил в гнев. Он, кк влдык дом, птрирх, блюститель зветов отцов, обязн был охрнять чистоту веры и обычев. Он не мог допустить оскорбления святыни со стороны "мирских погнцев"; вольное слово их охльно и губительно. Кк можно допустить, чтобы эти бродяги, хотя и двнишние дружки в делх и личном общении, могли нрушть незыблемость основ? Тут дети, ббы. Тут может произойти соблзн.

Эти слов дед, суровые и влстные, кк окрик, срзу водворяли тишину. Я укрдкой посмтривл н дед и видел его космтые седые брови и глз, которые пришивли кждого к месту. Эти его слов тоже кзлись мне седыми и зловещими. В них был суть дед, душ его, в них было что-то мгическое, кк в зклятии. Что ткое "нвылжуще"

и "менерди"? В этих словх не было смысл: в их тинственной невнятности был ккя-то особя вырзительность, свойствення деду. Если бы дед просто прикрикнул, стукнув ложкой о стол: "Ну, будет вм языки точить! С молитвой ешьте!" - этот обычный окрик не произвел бы нужного действия: все бы, пожлуй, змолчли н миг, но рзговор опять возобновился бы с прежним оживлением, и в нем никто не почувствовл бы особого грех, соблзн, погибели. Но тк кк в этой угрожющей бессмысленности было ккое-то пророческое предупреждение, ккое-то гнетущее возмездие, "перст божий", неведомя сил, то все чувствовли себя пригвожденными к "немому смирению". Дерзость Володимирыч после этого кзлсь уже неуместной и нетерпимой. Это я видел по его лицу: он смущенно улыблся, покчивя головой, и до конц обед уже не вступл в спор с отцом. Но он не мог молчть, кк все: хрктер у него был живой, веселый, говорливый. Он шутил или зговривл с дедом о хозяйстве, о земле, об извозе, о городх и деревнях, где бывл дед, когд извозничл, рсскзывл рзные истории из своей жизни, богтой событиями.

- Ниточки, ббочки, готовьте... посуровее, покрепче., холстец н крмшки. А тебе, курник, шубу-то со сборкми ли с фнтми? - обрщлся он ко мне, деля стршные глз.

А я, счстливый его внимнием, лепетл, змиря под взглядом дед:

- С фнтми... с пуговкми...

- Я вот ему фнты-то кнутом нстегю... Бушк! Дйк мне кнут... Где он, кнут-то?

Сердчишко у меня нчинло биться гулко, больно, до удушья.

А ббушк, колыхясь от беззвучного смех, вствл с мест и со стоном плыл ко мне и стновилсь позди тетки Кти, Семы и мтери. Он нклонялсь ко мне, пропхшя квшней и кпустой, и шептл, поглживя мои волосенки:

- А ты иди... поклонись дедушке-то в ножки... и скжи:

"Сшей мне, дедушк, шубку, Христ рди..." А он тебе скжет: "Еще клняйся..." А ты еще поклонись и головкой в ножки ему постукй. Он и скжет: "То-то! Сошью уж..."

А ты ему: "Спси тебя Христос, дедушк! Сохрни тебя пресвятя богородиц..." Вот кк ндо-то, дурчок!

Он выводил меня из-з скмейки, я шел, зкрывя рукою глз от стыд, злезл под стол и делл тк, кк говорил ббушк: все выходило в точности по ее слову.

Но этим не зкнчивлся мой подвиг: сердито кричл отец и требовл того же. Приходилось елозить под столом и клняться вленкм отц. Потом очередь нступл для Семы. Он это делл легко, уверенно, юрко, по двней привычке.

Святочные вечер были для меня и Семы полны волнений и причудливых переживний. Святочные ночи - месячные, фосфорические, волшебные ночи: люди, события, вещи - близкие, знкомые, обыденные - преврщются в чудесные и стршные видения, в скзочные обрзы. Действительность неотделим от фнтзии, обычное - от призрчного. Все полно тинственности и предчувствий. Не знешь, где кончется рельня жизнь и нчинется сновиденье. Мерещится золоторогий олень Евстфия Плкиды, трепещет крыльями жр-птиц... О них певуче по вечерм рсскзывет ббушк.

После ужин дед зботливо одергивлся, приводил себя в порядок, ндевл полушубок, шпку и шел с фонрем н двор - проверить, дден ли корм скотине, зперты ли хлев, конюшня, погреб. Возврщлся он с хомутом, со шлеёй, с рзного род конскими и упряжными приндлежностями.

Все это он бросл н пол - починить, подпрвить. Если сбруя спрвн, он будет подшивть вленки. Но перед этим он после ужин должен с чс полежть н печи. Ночь длинн, зимняя ночь дден богом мужику для подготовительных рбот н весну: кк говорится - готовь соху д телегу зимой. Ндо спрвлять споги, коты и клоши н святки, чтобы в великую седмицу их можно было мзть дегтем.

Для дед лежнье н печи после еды - это не только блгостный отдых и потребность, но и почтенный обычй стрины. Он лежл тм глубокомысленно и дремл, бормоч себе в бороду невнятные слов и ккие-то непонятные изречения.

А Володимирыч рсскзывл под жужжнье ббьих веретен и щелкнье нперстков:

- И вот, друзья мои, лежу я н полтях... ну, кк вот ребятишки... и вижу...

Он змолкл и обводил всех предупреждющими глзми. Мы с змирющим сердцем, со стрхом ждли необыкновенного.

- ...И вижу - хлынул...

- Ну? Вод-то? - нетерпеливо вскрикивет мть.

- Он! Из дверей, из окошек... А зим... Тк же вот...

святки... Нводнение... Н полу уж озеро... уж до окн... Уж стол, одежд поплыли... Все - н полти... Пол-избы!.. Печку зтопило...

- Ну, ну? - Ктя бросет веретено, и глз ее горят ожиднием.

Мть в ужсе зстывет и подбирет ноги н донце.

- Вот те и ну...

- И не потонули?

- Д и воды-то не было... Ничего не было... Глз отвели.

Ночи сияют лунным снегом. Когд идешь по улице по снной дороге, льдисто нктнной полозьями, со следми подков, снег по сторонм игрет и пересыпется колкими искоркми: они - живые, они роятся, вспыхивют впереди и гснут вблизи, рзноцветные, звонкие, неощутимые, и кжется, что они вихрятся в воздухе, вонзются в лицо и щиплют щеки, нос и до слез режут глз. Всюду густой синий свет. Он тоже мерцет искрми. Взметы сугробов, кк волны, всюду между избми и мбрми. Зстывшим прибоем снег перед ншей избой взвился до крнизов, и нплеск серебряно-схрной волны перегибется к окнм и свисет пеной и сосулькми. Я люблю ходить под этим нплеском снег и смотреть в голубой прозрчно-мутный купол, нвисющий ндо мною. Между звлинкой и вогнутой стеной сугроб - уютный и гулкий проход, от ворот идет н дорогу блистющий широкий прокт, который поднимется кверху, кк н гору. И мне чудится, что под этим снежным блдхином - иной мир, терпкий, пхнущий небом, сеном и овчиной. Я зню, что эт скзочня жизнь существует. Ндо только тихо, зтив дыхние, подкрсться к дльнему углу избы, где сугроб срстется с венцми, и долго прислушивться. Я люблю уединяться в этом голубом снежном сиянии и слушть ккую-то глубокую возню, вздохи, глухие удры где-то очень близко, и пение, и звоны кких-то неутихющих струн. Порою кжется, что кто-то рядом зовет меня и игрет бубенчикми. В глзх причудливо роятся огненными мушкми снежинки.

В снегу утопл вся деревня. Крыши мягко и пухло белели, кк холмы. З сугробми не видно было дже стен.

VII

Мы с Семой идем по дороге в шубенкх, в вленкх, в шпкх с плисовым острым верхом, в шрфх, и мне кжется, что мы несемся нд деревней по воздуху, и нм легко, свободно. Приятно пхнет снегом, морозом, соломой и дымом. Кое-где внизу, по сторонм, рсцветют узорми в окошкх желтые огоньки. Мы идем прямо н луну. Он смотрит н нс лицом Ктерины и улыбется. И от нее к нм стреляют рдужные искры, они пдют н снег и н снегу кружтся метелицей. Снег вкусно хрустит и скрипит под вленкми. Хрустит и морозный воздух, и небо кжется чистым и прозрчным, кк молодой лед н реке. Лют длеко и близко собки - лют по-домшнему, грустно, здумчиво. Где-то длеко, н той стороне, н высоком снежном взгорье, поют визгливыми голосми девчт под грмонь с колокольчикми. Перебор грмони звонок и зливист, с трелями и воем бсов.

- Это конторщик Горохов с брского двор, - говорит Сем. - Эх, и игрет же! Из Сртов перебор привез.

Этот Горохов - высокий, рябой дылд в ромновском полушубке. Он кзлся мне не деревенским, очень чужим, высокомерным. Пльцы у него, длинные, цепкие и ходят ходуном.

И я вижу этот брский двор длеко н горе, с мезонином и крыльями по бокм. Он недостижимо длек и плстется тм, н высоком горизонте, черной мхиной ндворных построек. Хотя я и бывл тм с мтерью у тети Мши, но мне стршно думть о нем, потому что тм били кнутом дед, сейчс тм огромные свирепые псы. Иногд днем я видел, кк по глвному порядку, в снежной пыли и вьюге, с грохотом бубенцов бурей проносилсь тройк лошдей в облке пр. В снкх, укршенных коврми, сидел медвежья туш, кучер, откинувшись нзд, кк черт, игрл связкой крсных и зеленых вожжей.

У нс, в конце короткого ншего порядк, тоже поют девчт - поют тк же визгливо и пронзительно, - пиликет и грмоник, но он гнусвя, с нсморком. Я зню, что девок и прней тянет н ту сторону, н брский бугор. Пройти туд сейчс нельзя: н льду дерутся н кулчки, стен н стену.

С бугр вся деревня видн от кря и до кря. Село у нс небольшое. Пожлуй, это не одно, дв сел: одно - по эту сторону речки Чернвки, другое - по ту. И тм и здесь поодной улице: избы стоят в один ряд, через дорогу - мбры, скотьи згоны и "выходы" в земле. З избми "усдьб" в зросли черемухи и яблонь, в конце усдебных полос гумн с половешкми и копнми, очень похожими н огромные корчги. Через речку от одного порядк до другого - с полверсты. Об берег высокие. Нш берег обрывистый, буерчный. От яр рсстилется белой снежной рвниной площдь с деревянной церковью. Тот берег от реки снчл низкий, поемный, потом срзу круто взлетет ввысь длинной стеною, изгибясь посередине деревни по течению реки. Тот берег выше ншего, и избы смотрят н нш порядок и н луку, кк с горы. Реки сейчс не видно, - тм снежное волнистое сияние, рек глубоко под снегом.

Только в оврге, под ветлми, идет пр от обледенелого родник, зключенного в сруб.

Н реке черня многолюдня толп. Он подется вперед и нзд, рспдется и опять сбивется в кучу. Мерцют искры звезд, мерцют и вьюжтся лмзные искры н снегу и в воздухе. Воздух прозрчен, звонок и жгуч. Искры колючи и вонзются в щеки и глз. И от этого снежного сияния и лунного морозного воздух все кжется огромным и волшебным, кк в скзке. Я люблю эти лунноснежные ночи зимы, и мне хочется лететь нд снегми в хрустльном воздухе. Мне холодно, ноги мерзнут в вленкх, и голяшки мои щиплет и обжигет огнем. Я бегю среди взрослых, среди девчт, с толпою прнишек, мы боремся, ктемся по скрипящему снегу, и от него приятно пхнет лошдиным пометом. Мы, ребятишки, тоже кубрем несемся по снежному склону горы к реке з толпой девчт и прней.

- Нши погнли сторонских! Нш взял!..

Мы неудержимо бежим вниз, в сияющую лунным снегом котловину, с Семой и моим товрищем Ивнкой Кузярем, худеньким озорником. К нм пристет Нумк Архипов, нш родственник, с долгого порядк, рябой и крснолицый.

Он увлень и говорит гнусво и тягуче, точно норовит зплкть.

И н той и н другой стороне есть свои богтыри, которые держт честь своей "стены". От них звисит успех боя. Эти бойцы стновятся впереди своей стены и дерутся только с рвным противником. Их дружины теснятся около них. Рядовя толп буйной втгой рвется вперед. Люди рстлкивют друг друг плечми, здыхясь от жжды прорвться в первый ряд и ввязться в бой. С ншей стороны непобедимыми героями считлись трое: Серег Клягнов, Фильк Сусин и Тихон Кувыркин, солдт, сын кожемяки Кузьмы. Фильк - огромного рост молодой прень, "лобовой", тяжелый, ленивый в шгу, добродушный "тюхтяй". Он белотел, с сонными глзми, с зстывшей улыбкой н лице.

Н той стороне слвились кк вожки мой дядя Лривон, кузнец Потп и Миколй Подгорное, длинноногий и длиннорукий детин. Ходил Подгорное по селу всегд вызывюще смелый, форсистый и веселый. Кждый год он уезжл н сторону - в Сртов, в Астрхнь - и возврщлся домой, одетый по-городски, в брюкх нвыпуск, в резиновых клошх, н звисть прням.

Мы летим вниз и истошно визжим "ур". Ко мне подбегет Сем и хвтет меня з руку.

- Не бегй туд - сомнут. Кк погонят нших, под ноги попдешь - в лепешку рстопчут. Стой здесь!

Я увжю вторитет Семы: Сем говорит сердито, кк взрослый, его голос похож н голос отц, и см он тоже похож лицом н него, хотя и без бороды.

Он кжется мне необыкновенным: прежде всего он умеет под пляс петь збуку, и я хохочу, когд он читет, подпрыгивя н лвке: "Буки-рц-з-р, веди, рц-з-р... глгольрц-з-р!.."

Ребятишки убегют вперед и смешивются с взрослыми.

Мы с Семой стоим н взгорье и следим з ходом боя. Мне хочется туд, к моим друзьям, хочется и Семе, но тм, внизу, опсно. К нм подходят девчт и степенные мужики в суконных поддевкх - Митрий Стоднев, Ивнк Архипов, брт Нумки, првя рук Митрия - чтец н "стояниях", Серег Клягнов, в рвном полушубке, Тихон Кувыркин, двое бртьев, сыновья Пруши - Терентий и Алексей, об сттные мужики. Они редко дрлись, но, когд втягивли их в бой, шли не спеш и деловито, плечо в плечо.

Я бегю вокруг Семы, стрюсь согреться.

Ивнк Архипов говорит смешливо:

- Ты чего здесь егозишь? Ступй домой, то сосулькой стнешь.

Я впервые вижу н ногх Митрия Стоднев белые высокие вленки с крсными крпинкми и не могу от них оторвться. Эти вленки нежны, мягки, богты. Тких нет ни у кого. Голенищ широки, они дрожт, кк шелковые. Их рструбы поднимются выше колен. Порженный, я невольно кричу в восхищении:

- Эх, чтоб тя тут-!.. Вот тк вленки! До смого пупк...

Митрий берет меня з ухо и треплет, посмеивясь:

- А ты чей будешь, вше степенство?

Мне рдостно, вольготно: я никого не боюсь, мне хочется смеяться и покзть себя смелым, и я бойко отвечю:

- Чй, дедушки Фомы внучек...

- А-, Федяшк. Ты, чй, и кфизмы еще не прочитл?

- Я четыре прочитл, первый пслом низусть зню Я и стихи пою.

- О? Ну-к, пропой стихи-то. Врешь, поди.

- Это я-то вру? Врть грех.

И, подржя мтери и ббушке, я пою тонким голоском:

Потоп стршен умножлся...

Весь нрод горе собрлся.

Гнев идет!

Гнев идет!

Митрий с улыбкой слушет меня, одобрительно хмыкет:

- Гоже, тоже... Ты ведь говорил, что и глсы знешь.

Ну-к спой: "Приидите, возрдуемся господеви" н глс седьмый рдостный...

У Митрия Степныч нет бороды и усов нет, только торчт кое-где кудрявые волоски. Он крсивый мужик, держится гордо. Нос у него немного приплюснутый, но лицо румяное, ядреное, глз круглые, пристльные, умные. Говорит он певуче, и голос у него глубокий, приятный.

Вдруг он порывется вперед и с почтительной строгостью говорит:

- Митрий Митрич Измйлов с кем-то присккл н снкх... Должно, гостя привез со своего двор...

Все спускются с горы н несколько шгов, зорко вглядывясь в сторону боя. Поодль, из-з крутого обрыв, легко и быстро летит крсивя, тонкотеля лошдь, зпряження в нрядные снки. Лошдь кжется синей н лунном снегу. Из ноздрей клубится пр. Тк же быстро и легко остнвливется н реке, з дорогой. Из сней вылезют две фигуры в шубх "полтор кфтн".

Митрий Степныч хотя и держится с достоинством богтого, увжемого мужик, но безбородое лицо его покрывется мелкими морщинкми: он почтительно и угодливо улыбется этим крылтым шинелям и вытягивет шею. Он збыл о бое, обо всех нс и шгет вниз, к снкм, к брм, которые приехли полюбовться н кулчный бой. З ним плетутся Ивнк и другие мужики.

- Нших погнли! - испугнно кричит Сем. - Бегут!

Стршное дело!

Все встревоженно остнвливются. Дже Митрий Степныч зстывет н месте и негодует:

- Дурки стоеросовые! Силчи! Ум не хвтило, чтоб догдться: ведь сторонские обмном хотели взять. Они и побежли-то, чтобы оглушить их. Серег! Филя! Кк же это без вс-то?

Серег и без того бормочет что-го про себя, передергивется и поднимет рукв полушубк то н одной, то н другой руке. Крсня бород его вздргивет, и глз ждно впивются в густую толпу н реке. Он здирет шпку н зтылок, бьет руквицми и взывет с лихой удлью:

- Эх, был не был! Удрим, Тиш! Покжем ншу удль молодецкую. Это тм Лря с Миколем чекушт...

несдобровть ншим. Филя! Грянем из зсды.

И он бежит вниз, взмхивя рукми. Тихон широко шгет з ним с решительностью опытного бойц. Терентий и Алексей остются с нми.

Девки улепетывют в гору и рссыпются в рзные стороны. По деревне тревожно лют собки. Тм, длеко н горе, рзлйвисто, со звоном игрет гороховскя грмония.

Митрий Степныч не оглядывется и степенно шгет вниз, к брским снкм.

По ншей стороне проктился гул. Густое ядро врезлось в середину "стенки" сторонских. Толп зволновлсь, зкружилсь н реке, беглецы остновились и хрбро повернули нзд. Кто-то кричл "ур". Перепугнные девки, крбкясь н гору, пдли и визжли.

Митрий Степныч оглянулся, не остнвливясь, и скзл одобрительно в нос:

- Ну, теперьч нш взял... Глядите-к, погнли... Эх, ккой боец лихой Серег-то!.. Фильк только сплеч режет, от сердц, Серег - и от ум... Тихон - с рсчетцем, с хитрецой. Солдтской выучки.

И он згнусил, гордый и величвый, почтеннейший из людей деревни, учитель нш и нстоятель:

"Вечернюю песнь и словесную службу тебе, Христе, приносим..."

И шел не тк, кк все мужики - врзвлку, с созннием всесильного человек: уверенно подвшись вперед, твердо, легко и широко скупя своими необыкновенными вленкми по снегу. Он не змечл нс, но почтительное окружение ему было приятно: вот идут около и позди него люди и увжительно прислушивются к кждому его слову, следят з кждым его движением и готовы услужить ему. И он принимл это кк должное. Вот тк же и в бклейной лвке своей, в новом пятистенном доме, крсовлся он, упивясь своим могуществом, кк смый умный, смый бывлый мужик чистоплотный, нрядный, блгонрвный, птрирхльно-строгий. Жен его, Ттьян, крупнотеля, медлительно-ленивя в движениях, пышня в цветных нрядх, брезгливя к людям, тоже величвя, покрикивл н бб и н мужиков и поучл их, кк ндо жить "по-божьи". Н нс, ребятишек, которые лепились в дверях и очровнно смотрели н всякие редкости н полкх, он вперемежку с мужем покрикивл:

- Прочь вы... прочь, червивые!..

У них был дочурк Тненк, рябенькя, большеротя, похожя н лягушку. Мы с ней не водились - ненвидели без всякой причины и постоянно дрзнили ее:

- Кворрк!.. Лягушк-квкушк, кворрк!..

Он выл, грызл в бессилии свои руки и топл ногми.

Однжды отец схвтил меня з волосы и нчл невыносимо больно трепть, приговривя:

- Не дрзни Тненку. Никогд не дрзни. Дьяволенок!

Из-з тебя меня в лвке перед всем нродом стрмили.

Зпорю!

И с этого дня я понял, что сил Сто дне в несокрушим, что жизнь моя звисит не только от отц и дед, но и от Митрия Степныч и его Ттьяны. И я возненвидел Тненку всеми силми души.

Неподлеку, н прибрежных низких обрывх, знесенных сугробми, толпятся и н той и н другой стороне взрослые и ребятишки. Сейчс и мы и они - тоже соперники.

К снкм Измйлов подходят любопытные и с того берег. Снки стоят н середине реки, в нейтрльном месте.

Здесь люди и той и другой стороны - обычные мирные друзья и сродники. Но ребятишки и здесь вероломны: зглядишься, збудешься, доверчиво побежишь вокруг людей, окружющих сни, и неожиднно пдешь, оглушенный удром кулк. Подбегл Сем, сердито поднимл меня з руку и обивл снег с шубы.

- Кто это тебя сднул?

- Чй, сторонский. Убег он.

- А ты не рзевй рот-то! Сейчс я ему выволочку дм.

Постой здесь!

Он убегл, хлопя полми шубы о вленки, и через некоторое время несся вдогонку з прнишкой, который вилял по снегу, ускользя от преследовния. Прнишк хитрый:

он мгновенно у смых ног Семы пдет в снег и поднимет руку: лежчего не бьют. Сем остнвливется и, обезоруженный, смотрит н него, не смея нрушить строгое првило боевого времени. Но все же укрдкой пинет его вленком и угрожюще что-то бормочет. Потом он отходит, прнишк поднимется и бредет вслед з ним к брским снкм в коврх.

Я смозбвенно смотрю н голубую лошдь в яблокх, стройную, поджрую, н тонких ногх. Он нервно озирется, рздувет ноздри, дышит пром, взмхивет головой и выгибет шею дугой. Он жует удил и фыркет. Н губх у нее иней и льдинки. Он тк крсив и неотрзимо грозн, что я не могу подойти к ней близко, кк подхожу обычно к своему ребристому и толстопузому гнедку. Но мне до отчяния хочется поктться н ней верхом. Лошдь окружют мужики и ребятишки и любуются ею. Кучер в шпке с пером сидит идолом н облучке, невиднно толстый в своем кфтне, и не обрщет внимния н людей. И когд кто-нибудь осмеливется подойти поближе, он рычит грозно:

- Этдей нэзэд! Рылэ!

У сней стоят две фигуры в крылтых серых шинелях и дорогих шпкх. Люди окружют их и молч глзеют н бр. Измйлов то и дело хвтется з бородку исклеченными пльцми и быстро теребит и рзглживет ее. Он кжется очень злым, в првой руке у него сучковтя плк:

тк и кжется, что он сейчс нчнет жрить всех по бшкм.

Голос у него резкий, лющий, влстный. При луне выпученные глз его блестят и прыгют из стороны в сторону.

Другой брин тоже сухопрый, но высокий, с длинными темными усми и узкою бородкой. Он смотрит н дерущихся угрюмо. Время от времени усмехется и кчет головой.

Мне кжется, что он больной: он морщится, и н лице у него стрдние.

Бой доходит до высшего нпряжения: ни т, ни другя сторон не уступет. Голос змирют, и нстет внезпня тишин, только отчетливее и глубже бухет чстя молотьб. С одной стороны высокий черный буерк в ярких пятнх снег, с другой - волнистя и бугристя зречня полос снежного поля, з ним - крутой взлет сияющего взгорья.

В этом молчнии боя что-то сосредоточенное и яростное.

В центре толпы тел сбиты плечо в плечо, и тм не видно ничего, кроме взмхов кулков и овчинного кипения. Гущ людей упруго колеблется вперед, нзд и в стороны. - Сейчс решительный момент, Михил Сергеевич! строго, рздрженно кричит Измйлов, впивясь выпученными глзми в толпу. Седые брови у него взлетют н лоб и дрожт, лицо вытягивется, стновится свирепым. - Прошу обртить внимние. Змечтельный миг. Стоднев! - орет он и бьет плкой по снегу. - Ствлю четверть водки:

если побьет твоя сторон, угощю всех, если моя сторон - угощй ты. Я убежден, что победит нш сторон. Ну? Ты думешь, кулугур, взять полведром брги? Ты хнж, скуп и жден: ты з свои полведр уже нложил лишнюю копейку н ситец и воблу. Зню тебя, прохвост...

Митрий Степныч не смущется. Он с достоинством мудрого нчетчик, хорошо знющего причуды брин, снисходительно улыбется и покорно, с рссудительной кротостью говорит:

- Вши щедроты, Дмит Митрич, известны всему уезду.

- Слышите его, Михил Сергеевич? Лицемер и жулик, кких мло.

Сухопрый брин смотрит н Митрия Степныч и мягким бсом обрщется к нему:

- Я слышл о тебе, Стоднев. Н тебя жлуется духовенство: ты перетянул в рскол почти всю деревню.

Митрий Степныч клняется ему и учтиво говорит в нос:

- Мирское духовенство, Михил Сергеевич, нводит хулу. Нрод жждет божьего источник и ищет его, кк ему укзует совесть.

- Ты говоришь крсно. Видно, что умеешь действовть н людей и, вероятно, не только влстью слов...

Измйлов в восхищении стучит плкой о снег и по-рмейски лет:

- Ну? Не првд ли, Михил Сергеевич? Фрисей!

Здесь, у нс, кроме него, есть всякие исктели првды.

- Сектнты?

- Всякого сорт ягоды. Бегуны вокруг сосны. У вс в Ключх - лпотники, древляне, куряне... сплошня Рязнь. Нши чернвцы хрнят трдиции керженских скитов.

Они из поколения в поколение взыскуют грд. Из смой утробы выворчивют "о". Недр нродного дух! Глубин! А в глубине - чертей вдвойне.

Эти люди кк будто внезпно явились к нм из другого, неведомого мир только в эти волшебные лунные святки.

Они стояли перед нми в стрнных, необъятных широких серых одеждх, поржющих своими бесчисленными склдкми, крылтыми нкидкми и пушистыми воротникми.

И язык их - язык не ншей жизни, не нших повседневных интересов. Он тк же тонок и блгороден, кк их лиц, кк их стриженые бороды, кк их необыкновення лошдк, кк их стрнные и удивительные "полтор кфтн".

Измйлов вдруг срывется с мест, и полы его "полтор кфтн" рспхивются, кк огромные крылья. Он свирепеет, мшет плкой и ревет:

- Мерзвцы!.. Скоты!.. Черепки перебью сукиным детям...

И бежит по снегу с плкой н отлет. Брскя его шуб слетет с првого плеч и волочится по снегу. Лошдь испугнно рвется в сторону, хрпит и стршно выктывет глз. Толстый кучер игрет лсковой фистулой:

- Трр... трр... Стой, дур-рк!

Измйлов тк же внезпно остнвливется и кричит уже с восторженным бешенством:

- Аг! Тк, тк... Нш сторон побит... Тк вм, дуркм, и ндо. Я н вс, подлецов, четверть водки проигрл.

Стоднев, ликуй, бестия!

И хохочет, дергя головой и мхя плкой.

Нши стремительно, с гулом гонят сторонских. Вся лвин мчится через реку, н снежное поле. Но сторонские все-тки бегут с боем, толп рвется кк-то порывми: то нтлкивется н ккое-то сопротивление, то черной волной опять всей мссой стремится вперед. Отстющие пдют и поднимют руки: лежчих не бьют. Все группми и по одному возврщются н реку. Сторонские собирются около кузницы.

Измйлов лет, точно комндует у себя н брском дворе :

- Сюд победителей! Поздрвляю! Четверть водки!

Молодцы! Великолепный бой! Ах вы, кнльи бородтые!

Он идет обртно к сням. З ним кто-то из мужиков тщит его шинель. Еще издли он с восхищением кричит Ермолеву:

- Вот где, Михил Сергеевич, скзывется непобедимость русского солдт и его боевя слв! Никкой немец, никкой фрнцуз и погный турок в придчу не могут постигнуть тйны великой силы русского человек!

Бойцы и с той и с другой стороны идут гурьбой в ншу сторону. Впереди шгют, утирясь полми полушубков, силчи.

Клягнов, мотя крсной бородой, хвтет горстями снег и умывется им. Фильк Сусин прячется з его спину.

Лривон, высокий, бшкстый, без шпки, несет свое тело с нтугой, кк пьяный, вытягивя шею. Длинную свою бороду он зкинул з плечо. Видно, что он робеет перед брином и жлобно приговривет:

- Миколя, ты уж вперед держи!.. Ты, милок, весь свет объездил. А мы здесь кк черви возимся. Боюсь я их, этих господ, не приведи бог. Я уж, Миколя, з тобой...

И очень смешно и беспомощно хвтется з полу полушубк Миколя Подгорнов. А Миколй смело и форсисто шгет рядом с Клягновым, зсунув руки в крмны шубы.

Он первый срывет шпку и, отмхнув ее в сторону, рссыпется бесом:

- Доброго здрвьиц, Митрий Митрич! Имею честь лепортовть о скончнии кулчного сржения...

- А почему не говоришь о результтх боя? Опять вс рсколошмтили? Не нучили еще вс дрться по-нстоящему? Эх вы, дрянные бойцы!

- Никк нет, Митрий Митрич! Будьте прведным судьей. Мы с Лривоном Михйлычем дрлись от чистого сердц, от чистой души.

- Выходит, что вс рскрошили з это вше честное сердце и чистую душу. Пеньки осиновые!

- Д ведь, Митрий Митрич! У той стороны сколь бойцов-то? У нс только Лривон Михйлыч д я, у них Серег д Тихон прибежли. Один Серег чего стоит. Силы-то Дмит Митч; не рвные.

- Не в числе и не в голой силе преимущество. Ты это хорошо знешь, Николй. Дело в уменье, в ловкости, в боевом духе, нконец в уверенности, что победишь... Ндо прежде всего повести з собой нрод. Это сумели сделть и Серег и Тихон. А вы с Лривоном сдрейфили. Нрод почувствовл это и дрогнул. Если бы Серег один был н вшей стороне, вы все рвно победили бы.

Бойцы ншей стороны прячутся друг з друг, только Серег Клягнов нгло смотрит в глз Измйлову.

Митрий Степныч подходит к нему и что-то шепчет н ухо.

- Клягнов! - рявкнул Измйлов. - Скжи прямо: чем ты взял сторонских?

Серег переступет с ноги н ногу, но смотрит в глз Измйлову и склит зубы.

- Рзи, брин, зн-шь... Згорелось в душе, руки ходуном зходили, и словно гору могёшь своротить...

Измйлов свирепо стучит плкой по льду.

- Ты у меня дурком не прикидывйся! "Могёшь"! Лучше скжи: ежели сейчс кликнешь клич и бросишься снов н сторонских, уверен, что побьешь?

Клягнов безбоязненно склит зубы.

- Д ведь ежели хотите полюбовться, можно и клич кликнуть. Я только в рж вошел. Кк схвтился с Лривоном, он мне по соптке, я его по скуле. Кк-никк силч он отчянный. Ну, он покчнулся - и н своих. Они и хлынули. Миколя-то уже не удержл людей-то. А ежели хотите - я не прочь. Еще сейчс сердце кипит, - рзмхнуться хочется.

Измйлов хлопет его по плечу и лет в восхищении:

- Мо-ло-дец! Жль только, что ты превртился в вхлк. Здесь ты удлец, мстер, вот в жизни дрться з себя не умеешь. У меня сорвлся, к Стодневу поплся в лпы, кк дурк.

Серег уже не смеется, опускет голову угрюмо и зло.

- Ты мне, Митрий Митрич, сердце не ндрывй. Не трог меня!

Измйлов, остывя, отвернулся от него и крикнул Митрию Степнычу:

- Ну, зню, Стоднев: без тебя ни один бой не обходится. Ты здесь кк глвнокомндующий. Все у тебя в лпхь Держи! Рзделить всем честно, без подлог.

Бойцы снимют шпки и клняются ему. Митрий Степнович стоит истово и величво.

Измйлов, довольный, теребит стриженую бороду дрожщими кривыми пльцми, потом идет к снкм. В рукх его поблескивет н луне зеленой глубиной четвертня бутыль.

VIII

Нши детские игры нчинлись еще зсветло, после рботы по двору. Ко мне прибегл Нумк или Ивнк Кузярь, и мы удирли н косогор, к речке. Тм уже ктлись н слзкх и ледянкх ребятишки. Много прнишек было и н речке. Кое-где попрно дрлись н кулчки. Н взгорок собирлись взрослые прни и дже бородтые мужики.

Обычно они подтрунивли нд нми: вот, мол, ты бегть горзд и з ммкин срфн держишься, подрться с прнишкой хрбрости нет, - ккой же ты после этого прень?

Мльчт ярились, бунтовли и хвстлись, сжимя кулчишки:

- А ты видл, кк я з подол держусь? Ты еще не знешь: я спроть кждого выйду. Только двй.

- Эк, хвльбишк! А довелось н кулчки - лежчего не бьют! Трус!

Это было смертельным оскорблением для меня лично.

Кк! Я - трус?

- Двй кого хошь. Сейчс же спроть пойду.

Я всегд хрбро выступл против Кузяря и Нумки, но в душе чувствовл себя слбее их: они чсто побивли меня в боях. Кузярь был худенький, рсторопный, Нумк ростом был выше, и руки у него были длиннее.

Но бывло, что и я выходил победителем, хотя и не без урон.

Сем зботливо и любовно тер лицо мое снегом, учил, кк держть его н губх, чтобы они не рспухли.

Я понимл, что нельзя признвться в поржении, ндо всегд сохрнять свое достоинство и хрбриться, ндо всегд покзывть людям, что ты можешь постоять з себя.

Люди, дже близкие и кровные, любят сильных и брезгуют слюнтяями и плксми.

Когд я входил в избу и звонко кричл о своих победх, дед шевелил своими седыми бровями и ухмылялся.

- А это чего у тебя, сукин кот, нос в крови?

Сем мгновенно приходил мне н помощь:

- Ничего не в крови... Он здорово дрлся...

И я видел, что никто мне не верил, но притворялись восхищенными мною.

В конце ншего порядк, тм, где у последней избы собирлись прни и девки и где происходили нши ребячьи побоищ, дорог спусклсь вниз круто и прямо, потом шл по рвнинке и сворчивл влево, к речке, и одять круто пдл с мленького взгорк. Н этой рвнинке стоял очень стря изб, вся укршення кружевной резьбой. Окнми он смотрел в гору, и я любил глядеть издли н стекл этой избы, сияющие рдугой Я удивился, почему ни у кого в селе нет тких стекол, которые рсцветли крсными, зелеными, синими вспышкми. Около этой избы и летом и зимой удушливо смердили кучи голубой земли, н дборе н веревкх висели и синие и нбивные холсты. Здесь жили "кршенинники" - большя семья: седой стрик, больной, худущий, всегд молчливый и покорный, мертвенно-бледня струх с плчущим голосом и двое сыновей - белолицых, веселых, прытких, крикливых, лучших певунов и плясунов. Эти кршенинники были сторонние: они тягуче кли и якли "рбяты", "бяд", - но жили уже двно и стли совсем своими. У всех у них были дочерн синие руки, крск эт никогд не отмывлсь.

Дльше рвнинк переходил в волнистый пустырь, полого поднимясь длеко у околицы бугрми сугробов. Ближе к речке н этом пустыре рядком стояли стренькие избушки бобылок и кких-то очень древних стриков. Здесь все было тинственно и зловеще. Я знл только, что тм жил ккя-то Кзчих, потом ккя-то Зичк с двумя ребятишкми - нищенк. Говорили, что тм знхри и ворожеи, у них - целебные трвы и нговорня вод. И мне чудилось, что этот мленький порядок стряхнуло с горы, с большого порядк, нстоящие избы н взгорье отгородились от них и пряслми, и курными бнями, и мбрми.

Мы ктлись н слзкх по этой дороге, льдисто нктнной полозьями, и лихо, с ветром в ушх проносились мимо избы Кршенинников, мимо голубых куч. В лицо вонзлсь снежня пыль, слзки подсккивли н ухбх, взлетли в воздух, и я змирл от полет, от стремительной быстроты и ловко првил вленкми, чтобы не свлиться в обрыв. Нвстречу мне неслсь Кршенинников изб, вьюжились мимо сугробы. Впереди летели другие ребятишки, орли, выли, хохотли. Я тоже хохотл и орл.

Взрослые топтлись у плетня крйней избы, пиликли н грмошке, смеялись, плясли. Визжли девчт, которых тискли прни. Кршенинники в дв голос хорошо пели свою, не слыхнную рньше печльную песню: "Последний день крсы моей..." И з эту песню их любили в деревне.

Мы, млолетки, очень опслись взрослых. И прни и мужики чсто озорничли и обижли нс: то отнимут слзки, то нтрут колючим снегом уши, то подствят ноги н бегу. Особенно мы боялись Ивнки Юлёнков. Хотя он был пожилой и дом у него хворл жен, но льнул больше к прням, всегд ссорился с ними и лез дрться. Его сторонились, не принимли к себе в компнию. Он нслждлся, когд ребятишки при его появлении, кк ягнят, рзбеглись в рзные стороны. Глядя им вслед, он смеялся, топл ногми и по-ббьи визжл:

- Держи их!.. Держи!.. Поймю - ттрину продм...

Вньк появлялся внезпно. Увлеченные ктньем, мы не змечли, кк он подходил к нм. Переполох был только тогд, когд он неожиднно вырстл н спуске и подствлял ногу нвстречу несущимся слзкм. Тк однжды я вдруг увидел перед собой его сморщенное лицо и ощеренные десны. Курносый его вленок покзлся мне чудовищным. Я кувырком полетел куд-то вперед, в снежную пропсть, и в тот же миг почувствовл стршный удр. Опмятовлся я в чьих-то рукх. Н меня смотрел, похихикивя, Вньк. Лицо его совсем было не стршно: серые глз были, пожлуй, дже лсковые, бороденк и усишки усыпны льдинкми.

- Ну, чего ты? Чй, я любя... Меня, брт, не тк обижют, кк тебя.

Кто-то выхвтил меня из его рук, и я услышл, кк Ивнку удрили.

Юлёнков плксиво зкричл:

- Это з что, шбер?

Сыгней весело смеялся:

- З дело, Внек. Прнишку не трог. Ведь ты убил бы прнишку-то.

Юлёнков озверел:

- Чй, я шутейно... ты меня по морде...

Он с вытрщенными глзми бросился н Сыгнея.

Я слышл, кк Сыгней зсмеялся, будто игрл с Внькой, и побежл в гору.

Вньк бежл вверх по горе, з нми и впереди нс гурьбой торопились ребятишки с слзкми. Слзки болтлись н веревочкх из стороны в сторону.

Тненк Стоднев совл мне веревочку в руку и квкл:

- Н, слзки-то... курник! Дй я тебя оботру...

И он зботливо, по-мтерински рспхнул шубу и вытерл мое лицо подолом своего срфн.

- Что же ты не плчешь? Чй, больно ведь... Глз-то плчут, злые. От злости и не ревешь. Ккой ты крхтерный. Весь в отц.

Он зсмеялсь и неожиднно поцеловл меня. Из девчонок меня еще никто не целовл. Целовл меня только мм, потом ббушк Анн, ббушк Нтлья, редко Ктя, чще тетя Мш, сестр ммы. С прнишкми у меня были только деловые отношения: в дружбе мы были воинственно нстроены, во вржде рсходились в рзные стороны, оскорбляя друг друг смыми позорными прозвищми.

К Тненке я почувствовл нежность и, взяв ее з руку, тихо, от всего сердц скзл ей:

- Я тебя больше дрзнить не буду.

- А я тебе из лвки конфетку принесу. Мне тетку Нстёнку жлко.

Я шел с Тненкой рук в руку, тщ з собою свои слзки, и впервые больно чувствовл, что жизнь моя сложн и опсн.

Кждый день и кждый чс дышл внезпностями. Чудесно, смозбвенно несешься, бывло, с горы н слзкх, снег вихрится искрми, нктння дорог пхнет нвозом. Золотом блестят нити соломы н снегу, и снег мерещится прозрчным и голубым, кк небо. Устля лошденк неохотно трусит н той стороне, тщит розвльни и дышит пром. Тм, в Зречье, длеко, тоже гурьб ребятишек ктется с гор. Я отчетливо слышу их крики и визги.

А нверх из труб избушек клубится дым. Кк хорошо! Мир кжется милым, понятным, огромным, тинственно близким. Кждый день я ослепляюсь солнцем и подхожу к окну, чтобы любовться его лучми, которые нискось пронизывют дымный воздух избы, в голубой полосе дым мерцют пылинки. Я долго смотрю не отрывясь н чудесные узоры н стекле с рдужными изломми и зтейливым золотым и серебряным шитьем. Кто это сделл? Почему ткя крсот? И мне чудится ккой-то скзочный мир в этих перлмутровых зрослях стрнных деревьев, невиднных листьев и цветов. Мне кжется, что они нчинют шевелиться, мнить меня, я, зколдовнный, хожу в их дремучем, сверкющем мире, мленький, с слзкми н веревочке, и смеюсь, и пою, и слушю, кк звенят колокольчикми и бубенчикми эти ослепительные деревья и трвы, кк слдостно поют тм Сирин и Алконост...

А в избе и н улице - трудня жизнь. В избе - стршный дед с плеткой и вожжми в рукх. Н улице - Вньк Юлёнков, ребятишки, которые сходятся для того, чтобы дрться. Н улице я окружен вргми и бедми. Я не могу один пройти по порядку, не говоря уже о том, чтобы пробрться одному к ббушке Нтлье н ту сторону: н меня обязтельно нпдет стя ребятишек.

У нс редко смеются: все скучно молчт или рзговривют осторожно - и то по делу. Взрослые сидят з починкой вленок, котов, спог и сбруи. Я вслух читю Пслтырь.

Сем читет хуже меня и всегд отлынивет от этого знятия. Но Пслтырь и я читю с нтугой: я ничего не понимю.

Иногд дед подет голос с печи:

- Ну-к, Володимирыч, похвстй своей гржднской грмотой. У тебя - , д бе, д зе - верхом н козе..

Всех словно подбрсывет ккя-то сил: изб трясется от хохот. Смеется отец, корчится Сыгней, по полу ктется Сем, Тит пищит, кк млденец. Мть тоже смеется.

А дед поучительно мудрствует:

- Нш грмот божья, гржднскя - ворожья.

У нее одни скзки д побсенки. Нш грмот - премудрость, скрытя от умных и рзумных...

Володимирыч смотрит через очки н печь и вдумчиво кивет головой.

- Господи Исусе, н печи-то гуси...

Хохот переходит в бурю. Но Володимирыч не смеется, и, когд все немного успокивются, он говорит:

- Выходит, это ткя грмот, Фом Селиверстыч, что нм, умникм, от нее одн печль и никкой корысти. И выходит к твоему положенью... - И он пропел по-пслтырному одно слово: - Добро-он-до, мыслете-он-мо, веди-онвой... Тк, что ли, Фом Селиверстыч?

Все в ожиднии смотрят н печь, у Тит, Сыгнея и отц трясутся плечи.

Дед торжественно изрекет:

- Ежели бы ты был не тбшник, Володимирыч, д не бритоус, был бы ты у нс нстоятелем: гляди, кк тоже склдывешь...

Сыгней пдет н лвку и визжит поросенком, отец всккивет с чеботрского стульчик и выбегет н двор, Тит сползет с лвки и скрывется под столом.

Володимирыч по-прежнему сердито оглядывет всех поверх очков. Мть и Ктя смеются потому, что смеются другие: они - негрмотны.

Володимирыч вздыхет, рзмышляя, и стртельно щелкет нперстком.

- Легко тебе живется, Фом Селиверстыч: день и ночь - сутки прочь. И дум и дело - по привычке. Ты и во тьме свою тропу знешь. У тебя всякя кочк торчит н своем месте. Ты хоть и слеп, д норовом леп.

Дед строго и поучительно, с удрениями н знчительных словх, внушет:

- Ты, Володимирыч, человек штущий. Устоев и веры у тебя нет. Ежели человек без корней, без почвы, без своего мест - неверный это человек.

- У меня, Фом Селиверстыч, место просторное, богтое: вся земля. А под лежчий кмень и вод не течет: одн под ним плесень и тлен. Дже вон дерево семя свое по свету рссеивет. А у человек, окромя рук и ног, есть еще и сердце. А сердце человечье - беспокойно: ему положено стрдть и рдовться.

Дед истово бормочет:

- Сердце сокрушенно и смиренно бог не уничижит.

- Сокрушенное и смиренное сердце, Фом Селиверстыч, слепое и глупое. Не зря молвится: сердце сердцу весть подет. Христос к людям был болезный, всем в горе полезный, солнышку и дождичку рдовлся. Рыбу удить любил, в прздник с друзьями веселился. Нш русский бог - молодой и трудолюбец, он не ткой, кк н иконх.

Он и с чертом умеет в чехрду игрть.

Эти слов Володимирыч приводят в ужс всех нс, дже детей. Ббушк бросет веретено и крестится в стрхе. Дед слезет с печи. Брови его пдют н глз. Входит отец и с угрюмым любопытством прислушивется к голосу Володимирыч. Все в нем бунтует против богохульств швец.

Дрожщими пльцми он тычет в стол и отбрсывет в сторону овчинки.

- Ты, Володимирыч, - стрик, умрешь скоро. Бог не хули. Ткой ереси не вытерпеть не только нм, стенм.

Дед доволен: отец вовремя и с достоинством стл н зщиту веры. Все жутко змолкют, и в этом молчнии сгущется вржд к швецу.

Сыгней подмигивет отцу и с ехидной нивностью спршивет:

- А много тебя колотили, Володимирыч?

- Ну, ежели, скжем, много били, тк тебе что?

- Д вот... ничего ты не стршишься.

- Это ты верно, хоть и глуп годми. И колотили, и молотили, и со смертью н кулки дрлся. Н свете нечего стршиться. А ежели и через смерть прошел д через муки человеческие, ничего уже не стршно.

Поглядывя н отц поверх очков, он умненько улыбется и добродушно нзидет его:

- Нрвом ты, Вся, вроде волчок, и по повдке бычок.

Только вот слов-то у тебя ккие-то не нстоящие: словно шубу вверх шерстью нпялил и мычишь зверем, оно не стршно. Тебе бы с твоим хрктером по свету походить, д уму-рзуму поучиться, д пострдть. Вот тогд бы ты человеком стл.

- Это бродяжить-то? - грозно ворчит дед, рссмтривя хомут. - У нс в роду еще никогд не было глхов.

А глхов у нс в волости порют.

- Поротьем жизни не остновишь, Фом Селиверстыч, от кнут и лошдь бежит. Не те времен. Ты по стринке хочешь семью кроить и шить, нитки-то не по шубе - тоненькие. А где тонко - тм и рвется. Д и овчинк-то - одни облезлые лоскутки. Не прокормить всех-то, Фом Селиверстыч, клди н нос по осьмине, сложи вместе, и выходит н четверых десятин, ббы ведь не в счет: бб словно н свете нет.

Отец збывет о своей недоброжелтельности к Володимирычу и слушет его внимтельно: ведь он и см докзывл не рз стрикм и дедушке, что время сейчс не прежнее. Он невольно перебивет Володимирыч:

- Из ншей ндельной земли и могилы не выкроишь, кк ни рскидывй...

- То-то и есть. Осьмин не резин, кк ни мерь, не будет десятины. А лошдь не покормить, он и в извоз не пойдет. Ты уж и см, Фом Селиверстыч, с извозом-то збродяжил, приедешь домой, д кк бы не пойти с сумой.

- Ты, Велодимирыч, без корней и без поросли. Ты - солдт, солдт, бют, от земли отодрт: н готовых хрчх - и сыт и мордт. _ Володимирыч смеется.

- Это в скзкх, скзки ведь слдки. Я вот у брт живу. Порботем с Егорушкой и несем ему свою лепту, помогем в хозяйстве, все концы с концми не сходятся. Вот люди и ходят, рыщут, пищи ищут. А люди - везде люди.

Не от блгости бродят. Все люди человеки: одинково везде бедность у трудящего, одинково они слезы льют, одинково они смеются и пляшут, одинково болеют и помирют...

И у всех тяжкий труд - до могилы. А свет земной - великий д богтый. И живут везде рзные нроды. И везде человек счстье ищет, везде есть люди, которые хотят жить по првде, по совести.

Все слушли его с любопытством, и видно было, что речь его нрвится. В тишине щелкли нперстки и шуршли веретен.

Егорушк был смуглый, черноволосый, с горбтым носом, с коричневыми горячими глзми. При рзговоре всегд улыблся, покзывя белые зубы. Эт доверчивя улыбк и рдостня готовность сделть что-то приятное кждому были похожи н робость, н зстенчивость. Только один рз видел я, кк лицо его окменело от гнев, в глзх вспыхивл ослепительный огонек. Это было тогд, когд отец бил мть. После этого он сидел з рботой, кк больной, не поднимя лиц от овчины. Я любил сидеть з столом рядом с ним и смотрел н него не отрывясь. Он иногд поглядывл н меня исподлобья и привлектельно улыблся, но улыбк его кзлсь мне жлобной и здумчивой.

Однжды вечером, когд все были дом и зняты рботой, Володимирыч рсскзл нм о войне с туркми. Лмп висел нд столом низко н толстой проволоке, под жестяным бжуром, похожим н сковороду. Эт лмп был, должно быть, стрше меня: беля крск двно уже рстресклсь, пожелтел и густо зсеян мушиными точкми.

Язычок огня горел тускло, и грязное стекло было покрыто сверху копотью. Изб потрескивл от мороз, иногд в стенх слышлись удры: словно кто-то постукивл по ним колом. Володимирыч и Егорушк пощелкивли нперсткми и обычно пели ккую-нибудь песенку. Чще всего они нпевли стрнно тревожную, здумчивую, беспокойную песню, которую в деревне у нс не пели. Нчинл ее Володимирыч немножко одряблевшим бском, вступл чистый тенорок Егорушки, потом дльше нчинл Егорушк и подхвтывл Володимирыч. Тк они попеременно звли друг друг куд-то вдль, и мне кзлось, что они идут по дороге искть счстливой доли.

Ах ты, лихо, горе-горевньице!..

Шито лыком ты, мочлой подпоясно...

Егорушк встряхивл головой и, взмхивя рукой с иголкой, вскрикивл со слезми в голосе:

Не мной, молодцем, ты, горюшко, нплкно,

Злой неволюшкой н шею петлей брошено...

Володимирыч сердито вскидывл бчки и с угрозой в солдтских глзх спршивл:

Долго ль будешь горе мыкть, добрый молодецл

И вместе с Егорушкой обндеживли себя:

Помолюсь я н меже - д в путь-дороженьку, - В путь дорожку, волю-долю поищу...

Эт песня, широкя, рзливня, всегд волновл мть он вся нчинл светиться, глз стновились большими и печльными. Он бледнел и зстывл от ккой-то порзившей ее мысли. Збывясь, он перествл прясть, и веретено пдло ей н колени. Мне кзлось, что он всегд пел, дже в хлопотливой рботе. Пмять н песни у нее был необычйня: стоило ей услышть новый нпев, кк он уже схвтывл его мгновенно и не збывл, и, когд оствлсь одн - сеял ли муку в мбре или доил корову, - он пел тихо, для себя, пел кк-то по-своему. Мелодия звучл у нее здумчиво, проникновенно, точно он жловлсь н свою судьбу и мечтл о ккой-то иной, несбыточной жизни. Володимирыч иногд говорил ей. не стесняясь ни отц, ни дед:

- Ты, Нстеньк, кк был, тк и будешь сиротой.

И весь век свой мучиться будешь: сердце у тебя, Нстя, кк голубь, бьется и воркует. И думы твои - кк птички в клетке. Слез прольешь много, кругом тебя будет и сухо и глухо. А сынок-то в тебя уродился! И у него ткя же судьб. Ох, много же вм доведется горя помыкть! У кого дум песней увит, у того судьб слезми улит.

- Скжет же Володимирыч! - смеялсь Ктя и здорно вскидывл голову. Ты ворожей, кк передок без гужей.

Ты не гляди, что невестк эдкя слбенькя: у нее рботто в рукх тк и горит. Для нее рботть - песни петь.

А мть смотрел н Володимирыч со слезми, н глзх, с трепетной блгодрностью. Он впервые испытывл учстие к себе чужого хорошего человек, и это- учстие трогло ее, кк внезпное счстье.

- Ты уж лучше, Володимирыч, погдй мне, - озорничл Ктя, и веретено ее вертелось н нитке с веселым шорохом.

Володимирыч с усмешкой поглядывл н нее через очки и шил, щелкя нперстком и отмхивясь рукою широко и уверенно.

- Девк ты со своим норовом, Ктерин Фоминичн.

Д изломют, скрутят тебя, и будешь ты, кк все ббы, - и под кулком и под ярмом.

- Ты меня, Володимирыч, не рсстривй, - сердилсь Ктя. - Я и без тебя зню, ккя у ббы доля. Вот возьму д в девкх и остнусь.

Дед с суровым спокойствием обещл:

- Весной змуж выдм. Взнуздю, кк лошдь, ль, кк овцу, свяжу. И не пикнешь! Побловлсь в девкх-то - хвтит. Позор н семью не допущу.

Кк-то он озлилсь, вскочил с лвки и крикнул н вею избу:

- Ты, тятеньк, меня не трог!..

- Хомут ндену н тебя, - скзл дед и дже не повернулся к ней. Взнуздю! Узлом свяжу!

- Ты, тятеньк...

- То-то и есть, что тятеньк.

Ктя вся обмякл, кк от удр: он поднял донце, опять сел и склонилсь близко нд мочкой кудели.

Мть прял, немя, глухя, прибитя к месту. Отеи с Сыгнеем и Титом тоже молчли, но я видел, кк они переглядывлись и укрдкой смеялись. Сем стоял перед стеной и, сгорбившись, вил веревку из кудели, я сидел рядом с Егорушкой и стртельно переписывл осьмиглсие черными и крсными чернилми. Егорушк склонился ко мне и прошептл:

- Двй-к споем с тобой все глсы. Дедушк-то утихнет, утихнет всем стнет хорошо. Я нчну первый глс, ты - второй, я опять - третий.

И, не перествя шить, он зпел тонким голосом, почти по-ребячьи:

- "Грядет чернец из монстыря..."

Я подхвтил второй глс:

- "Нвстречу ему второй чернец..."

Егорушк спросил учстливо третьим глсом:

- "Откуд ты, брте, грядеши?"

Я ответил грустно:

- "Из Констянтин-грд гряду".

- "Сядем, брте, побеседуем. - И спросил с живым уповнием: - Жив ли тм, брте, мти моя?"

Я изобрзил глубокую печль:

- "Мти твоя двно умерл".

- "Ох, увы, увы мне, моя мти!.."

Этот нивно-трогтельный рзговор чернецов считлся священной основой молитвенного песнопения, и нрушение его житейской суетой было недопустимо, кк грех. Чтобы ни случилось в избе, ккой бы скндл или хлопотня ни происходили, стоило кому-нибудь зпеть эти простодушные слов осьмиглсия, сейчс же все змирли, кк от грозного окрик или небесной трубы рхнгел.

Крсное лицо дед в ворохе седых волос срзу же стло блгочестиво-строгим. Он бросил шлею н пол, схвтился з седую бороду и сокрушенно вздохнул:

- Окянные, грех-то с вми сколько!..

Сытней с луквой игрой в глзх поглядел н Егорушку и подмигнул ему и мне: ну, мол, и молодцы же вы, ребят!

Мть уронил веретено н пол и смотрел н меня с нежностью в лице и со слезми в глзх, Ктя по-прежнему сидел кк кмення, уткнувшись лицом в гребень с шелковистой мочкой кудели. Когд мы кончили петь, дед умиленно, со стрческой дрожью в голосе скзл:

- Хоть ты и щепотник, Егор, и Володимирыч тебя грехми опутл, поешь божьи глсы, кк человек прведной веры... В моленной ты пел бы кк истинный гмюн!

Егорушк безбоязненно уствился н дед и скромно, но с достоинством ответил:

- Мой ппш - чистый человек: он никого не обижл, никому зл не делл. Он мне не родной отец, лучше отц.

Людям он всем родня, он себя не пожлеет, чтобы в беде человеку помочь.

Володимирыч шутливо трепнул его з волосы и притворно-сердито прикрикнул:

- Ну, ты еще молод судить д рядить о людях. З собой следи. Мы с тобой бродяги и троюродня родня двоюродному мерину. Рсскжу я тебе, Фом Селиверстыч, ткую вот быль. Стояли мы н Шипке, в Блкнских горх.

Время было осеннее, морозы трещли, кк вот сейчс же.

Обмундировние плохонькое: шинелишк д дурцкя фрнцузскя кепк, вроде шлык с пятчком: н лоб нпялишь - зтылок голый, н зтылок сдернешь - вся бшк нружи. Много людей померзло д с голоду погибло. Мест были дикие, приютиться негде: жили в плткх, в норкх, д и у костров. А турки - внизу, в тепле, в селх д городкх. Сдружились мы шестерк солдт - рзной крови и рзной веры: и русские, и ттры, и литв, и болгры.

И был у меня дружок, бшкир Фейзулл - прямо брт родной. Здоровый прень - быку рог свернет. Веселый, шутник, добря душ. Мы с ним лзутчикми были и не рз ходили в рзведки в турецкие мест. И вот послл нс комндир в тыл к туркм, к Кзнлыку, к болгрм, - рзузнть, что у турок делется. Проходим одну деревеньку, другую, третью - все ночком больше. У нс уж тм и друзья болгре были. Ну, конечно, турецкий крул снимем...

- Это кк - снимем? - беспокойно вмешлся Сыгней.

Он тоже збыл о рботе, зхвченный рсскзом Володимирыч.

- Постой ты!.. - оборвл его отец, стрясь докзть, что он все зрнее понимет и не нуждется в объяснениях, д и подшивк стелек дртвой - не менее вжное дело, чем ккя-то побсенк Володимирыч.

- Кк снимли-то? - переспросил Володимирыч, втыкя иголку в овчину и поглживя бчки. - А тк... подкрдывлись - и нож в спину... или мигом н землю и...

- Бтюшки! - в ужсе вскричл мть.

А ббушк стонл н печи:

- Сколь н тебе крови-то, сколь душегубств-то! Не будет тебе прощения, Володимирыч...

- Н то войн! - усмехясь, внушительно успокоил Володимирыч. - Мы солдты. Ежели не мы их, они нс. Вон вш Архип Уколов - тоже солдт, вместе с ним спроть турок воевли. Ногу тм ему оторвло. И Сыгней тоже в солдты пойдет. Н войне солдт под смертью ходит

- Войн - дело црское, - солидно рзъяснил отец. - Без войны нельзя, то нроду много рсплодится - совсем земли не будет.

А дед поучительно зключил с блгочестивой суровостью:

- Войн - по божьему произволению. Бойк еще до Адм дн: см бог с дьяволом воевл и во д его згнл.

Изриль воевл, для Исус Нвин господь солнце и луну остновил. А мы с ттрми воевли, фрнцуз н русскую землю нступл. Дедушк Селивсрст хорошо помнит, кк нехристей мужики убивли.

- А ты вспомни, Фом Селиверстыч, - с веселой хитрецой зметил Володимирыч, - кк Степн Тимофеевич Рзин д Емельян Ивныч Пугчев с брми воевли. Крестьчнскя был войн, првильня войн, из-з земли, против крепости. Емельян-то Ивныч и здесь, в нших местх, был.

Ббушк мстодым голосом с живостью пропел с печи:

- А кк же... ведь Оленин-то куст и сейчс в Сосновке целый. Н нем брыню Олёну пугчи повесиги. Дуб-то этот и не стрится. Деуик-то Селиверст всем нм покзывл.

Н этом дубу сколь после мужиков перевешли! Д еще плетьми при нроде тел-тс рвли . до костей . А у неких кишки из живых вымтывли... Мотют, мотют, те смеются: бют, щекотно больно..

- Ну-у, понесл кобыл, д лягнуть збыл - пренебрежительно оборвл ее дедушк.

Мне было приятно сидеть бок о Сок с Егорушкой и слушть Володимирыч Зчягно было следить и з взрослыми: они рскрывлись передо мною по-новому. Мне кзлось, что отец боялся Володимирыч больше, чем дед. Он ненвидел строго швец и чуждлся его, кк будто прятлся от него. А дед хорохорился перед Володимирычем и все стрлся покзть, что он перед своим богом достойнее и прведнее швец, что швец - не смосильный мужикошметок человечий, бездомник и нищий. Но я видел, что Володимирыч подвляй его своей мудростью и зннием жизни. Мне было обидно, что мть немел и тряслсь перед дедом, что отец с трусливым озлоблением сносил его смодурство. А теперь и Ктя вот согнулсь и змолчл Сыгней и Тит, кждый по-своему, обмнывли дед и всю семью: Сыгней пропдл из дому и выискивл всякие поводы, чтобы отлынить от рботы по двору и не попдться н глз деду. Тит никуд не уходил и с прнями не знлся, но у него был своя скрытя жизнь: он тоже исчезл внезпно из избы, но внезпно и появлялся. Я знл только, что он собирет всякие вещи и прячет их, что он дже тщит пуговицы, бляшки, подковы и всякие тряпки. Он был скупой, звистливый, и серые мутновтые глз его подозрительно озирлись. Я жил среди близких мне людей, которые не доверяли друг другу, считли "мирских" соседей огверженцми, ткого хорошего стрик, кк Володимирыч, и ткого безобидного прня, кк Егорушк, - погными. А ведь Володимирыч всем помогл - и ббм по хозяйству, и мужикм в рботе, и Егорушк не гнушлся порботть н дворе: он чсто вскидывл н плечо коромысло с ведрми и шел з водой вместо мтери или Кти.

- Войн-то войн, други мои милые... - словоохотливо говорил Володимирыч. - Только он ке божье, человечье дело. Рзве это от бог, еже пи люди н войне тысячми гибнут, д еще в мукх? З ккие же грехи солдты-то, - ведь они мужики! - стрдют? З что, к примеру, у Архип ногу оторвли? А детей-то зчем убивют? Вот турки в болгрских деревнях всех жителей вырезли, детей - з ноги д головкми об стенку... Вступем в деревню, тм все перебиты - и стрики, и ббы, и ребятишки. Не бог, ждность д зверство людское! Я н своей шкуре все претерпел, кровью плкл. Туг ндо думть д думть...

- Это дьявол творит, - учительно перебил его дед. - Дьявол-то еще в рю ему гил человек. С ббы нчл, бб всегд с дьяволом вкупе.

- Нет, Фом Селиверстыч. Нехорошо ты говоришь, грешно думешь. Женщин тебя родил, он - мть. У нс у кждого был родня кормилиц. Неужто же нши мтери прокляты, с дьяволом вкупе? А богородиц кк же? Мы ей, кк стрдлице, поклоняемся. Ежели у ббы не душ, тк мы не стоим пи шиш.

- Ты - еретик! - рздрженно крикнул дед, взметнув н него свои пронзительно-влстные глз. - Богородиц-то одн без семени родшя. А ббы блудом живут. Писние о Еве-то что свидетельствует?

- Тк ежели бы мужик-блудник не было, кк же он жил бы в блуде то? От мужик и блуд. Он в мукх детей родит, кормит, рстит, слезы льет. Тем и земля нш крсн, что он тоже мть. Однко ты вот, Фом Селиверстыч, без ббы не прожил, тетк Анн дюжину тебе детей нродил. А ну-к попробуй-к кто-нибудь нзвть ее блудницей - ты первый зубы выбьешь обидчику. Кто, Фом Селиверстыч, постыдную-то мтерщину выдумл? Бб, что ли?

А это мтерщин оскорбляет смого дорогого человек - мть! И мне по душе вше поморское строгое првило - не допускть в речх мтерной ругни. Уж з одно эго хвл вм и честь. И вот мы кк рз и подошли к тому, о чем хочу рсскзть ..

- Ну, ну, рсскзывй... хвстй, что сорок н хвосте принесл... нсмешливо отозвлся дед, и я видел, что он хочет унизить его в отместку з дерзкую речь.

Володимирыч спокойно пропустил мимо ушей слов дед, но добрые, умные глз его потускнели от горечи.

- Я стрый человек, Фом Селиверстыч, - с грустным достоинством произнес он, - и нет мне нужды шутом быть.

Пускй сорок считют дурки д пустобрехи. А я хочу поведть, кк этого вот преньк от злой смерти спсли и кк он дорог мне, потому что з него кровь пролит.

Отец не утерпел и съязвил:

- Он, Володимирыч-то, кк нш Микитушк, в пророки лезет.

Егорушк положил голову н руки, и я чувствовл, что ему больно з Володимирыч, что в нем клокочет гнев и н отц и н дед. Мы встретились с ним взглядом, и в его черных глзх блеснули слезы.

- З что его обижют?.. - прошептл он. - Д лучше его для меня и человек нет... Тяжко жить хорошему человеку...

- Хороший был прень Фейзулл, - рсскзывл Володимирыч, щелкя нперстком, - силч, сердцем мягкий.

Веселый был солдт. Бывло, в стужу около костр, в шинелишкх, худо приходилось: мерзли, душ зстывл, люди слбели, некие обмирли. А он плясть нчнет, то рстормошит ребят и бороться примется. Ну, нрод и оживет мленько. А то о своих бшкирх нчнет рсскзывть и в гости зовет: вот, говорит, побьем турок, приезжйте гурьбой - брнов врить будем, гулять будем... Ну и рстревожит всех. Мгометнин, лучше другого христинин.

- Ттры д рзные бшкиры конину жрут, - врждебно перебил его отец, сгорбившись нд вленком. - Они погны, бсурмны.

- И вот пробирлись мы по деревням, деревеньки в горх, только одни крыши видны. А крыши - из кменных плит. Дворишки с вшу избу. Везде пусто, люди словно вымерли. И верно, пробирешься ночком в домишко - ни живой души, в нос смрд бьет. Вглядишься - мертвецы лежт: стрики, ббы, детишки... Тк в кждой деревушке мертвецы нс и встречли. У кого горло перерезно, у кого и руки и ноги отрублены. У детишек головки, кк горшочки, рзбиты. Н зборх торчт отрубленные головы. И ткя н нс тоск ншл, что ноги подлмывлись, сердце холодело. Уж ккой был Фейзулл силч д выносливый, упл н коленки, кчется и плчет: "Аи, ккой шйтн турок! Детишки резл, бб резл... Аи, шйтн, и, шйтн!" И вот ночью, в ненстье, подходим к большому селу. Тьм - глз выколи. Нвстречу бегут люди. Мы в кустх притились. Вглядывемся - не турки, болгры бегут. Плч, стоны... А в селе - кк свиней режут: жуть берет. И рев, свист, собчья свлк. Фейзулл стонет: "Аи, шйтн! Турки нрод режут... Аид, друг, спсть..."

И - зверем вперед, нсилу поспевю з ним. Говорю ему:

"Фейзулл, оружия у нс нет: одни штыки н поясе. Ничего не сделешь, укокошт нс. А у них ятгны д берднки".

Ничего не слышит, бежит д стонет: "Аи, ш-шйтн, и, ш-шйтн!.." - и совсем збыл, что мы лзутчики.

Володимирыч змолчл и щелкнул зубми, перегрызя нитку. Сыгней збыл о рботе и дже повернулся к столу, не сводя оживленных глз с Володимирыч. Тит елозил пльцми в чеботрской мелочи и укрдкой прятл что-то в крмн. Только отец и дед были зняты своей рботой и кк будто совсем не слушли Володимирыч. Мть сидел бледня, с ужсом в широко открытых глзх, Ктя с лихордочной быстротой крутил пузтое веретено и по-прежнему кзлсь тупо-рвнодушной ко всему.

Я не утерпел и крикнул:

- Ну, дльше-то что, Володимирыч?

Но отец цыкнул н меня:

- Убирйся отсюд. Спть пор. Нечего тебе побсенки слушть!

- Не любо - не слушй, врть не мешй... - дуршливо съязвил Тит и нрочно громко зстучл молотком.

Егорушк вздрогнул и с тревогой поглядел н согнутую спину отц. Потом повернулся к Володимирычу и глухо скзл:

- Не ндо, ппш.. Двй нынче кончим рботу, звтр - в другую избу..

Дед рвнодушно говорил, не поднимя седой головы от сбруи:

- Турки - тоже погные: они Мухмеду поклоняются и человечью кровь пьют. Неверные убивют з грехи. Знчит, болгры-то прогневли господ... Тоже и нс з грехи ттры зполонили... Когд вер до Никон укрепилсь, мы и ттр прогнли... А после Никон-то опять турки д фрнцузы...

Володимирыч внимтельно выслушл его и с нсмешливым сожлением в глзх покчл головой. Он ничего ему не ответил, но мягко утешил Егорушку:

- Нет, Егорушк, нм еще в этом доме деньк дв придется потрудиться. Не торопись: н ншу жизнь мытрств хвтит. Живя душ првдой питется, првд - кк золото: ее трудно добывть. Жив человек - жив и првд.

Он - не н небе, кк звезд, н земле, в человеке. А человек првдой велик.

- Ты у Митрия Стоднев д у стросты Пнтелея спроси, кто велик: ты или они... - съязвил отец. - У кждого своя првд. Велик человек не горбом д добро-;, умом д рублем.

Дед неожиднно для всех прикрикнул н отц:

- Поговори у меня! Ишь язык рзвязл... молокосос!

Ты подмегки Володимирыч не стоишь и перед ним дурк.

Хоть он ерегик и тбшник, человек спрведливый. З него в кждом селе бог молят.

А Володимирыч, кк человек, уверенный в силе своего слов, ровным голосом продолжл рсскзывть:

- Ну, тк вот, люди мои милые... Эту повесть не вредно и детишкм послушть, чтобы помнили... чтобы пример держли про хороших людей... чтобы не боялись стрхов рди првды... Знли бы, что подвиги н войне и в ншей жизни - великое дело...

Он вздохнул и опять поднял голову, лицо его совсем помолодело и зсветилось, в глзх зискрились слезы.

- Двно это было, сейчс еще сердце голубем бьется.

С той ночи я другим человеком стл. Вот Егорушк, мой истинный сын, до гроб будет в душе моей гореть...

- Не ндо, ппш... - с гневной мольбой в глзх скзл Егорушк и отодвинулся от меня в волнении.

- Нет, Егорушк, ндо! Плохо знют люди, чем человгк хорош. Много среди нс зверей, они кждый день, кк турки, устривют резню душ нших. Н устх - "помилуй мя, боже", в делх - вилми в бок Ну, конец моей были ткой. Прибежли в местечко, видном - фкелы везде пляшут. Нрод тбуном несется по улице, крик, вой, плч, дети визжт... А н толпу эту со всех сторон турки в фескх, в широченных штнх, кк в юбкх, нгрянули и ятгнми - шшкми кривыми - рубят, морды оскленные. Рубят нпрво, нлево, и люди совсем обезумели. А н улице уже целя свлк убитых и рненых - стоны, плч... А Фейзулл кк зорет: "З мной, друг, в тку! Отнимй ятгны и пистолеты, руби и стреляй! Не двй нрод туркм резть!.." Д со штычишком-то своим и бросился в эту сумтоху. Я - з ним: срзу меня кк-то подхвтило, и стрх пропл. И не думлось, что мы двое-то против целой орвы турок - кк две собки н свору волков. Вижу, Фейзулл сшиб с ног одного здоровилу, вырвл у него, сблю и рссек его. Нлетел н другого - и двй, и двй крошить. Злетел я н одного турк, который женщину с млденцем н моих глзх зрубил и уже н другую змхнулся, всдил ему в спину штык, вырвл ятгн и нчл крошить их того по бшке, того по плечу, см "ур" реву. Опмятовлись турки, звизжли - и многие нутек. "Рус, рус!" - кричт.

И в эту минуту вижу: тщит турок с кинжлом во рту ребятенк з ноги. Крутит его округ себя и прыгет через трупы к кменной стенке. Вижу, хочет рзмхнуться и удрить мльчонку головенкой об эту стенку. Я - к этому турку, н меня другой турок - верзил ткой - с сблей. Вижу одни зубы и глз - кк у волк горят. Тут бы мне и кпут, д откуд ни возьмись Фейзулл. Мхнул шшкой, - и гурк пополм. А мой-то турок уже от стенки в двух-трех шгх. Рубнул я его по феске, он и грохнулся. Подхвтил я мльчонку н руки, он пищит: "Мйк, мйк!.." Мть, знчит, зовет. Мленький еще ткой, кк Федяшк.

- Мйку мою тогд зрубили... - вдруг сдвленно, с ндломом в голосе прервл его Егорушк. - А меня турок з ноги схвтил... потом ничего уж не помню...

Мне почудилось, что мть болезненно вскрикнул... Он вцепилсь в гребень и уткнулсь лицом в мочку кудели.

Ктя молчл и не двиглсь. Веретено лежло у нее под ногми. Ббушк плксиво стонл н печи. У меня больно билось сердце и обрывлось дыхние.

- Бегу я с мльчонкой в рукх и зову Фейзуллу. А он то з одним турком припустит, то з другим. Уж не зню, почудилось ли им, что нс много, все кричли: "Рус, рус!" - и стли рзбегться. Кричу, зову Фейзуллу, он и не слышит. Но увидел, что с кинжлом летит сбоку турок.

бросился со всех ног к нему и срзил его одним мхом: "Беги, друг, кричит, спсй прнишку, я тут рубить их буду..." Отбежл я это з уголок, вижу - ям ккя-то и куч кмней. Посдил мльчонку в эту яму и прикзывю ему:

"Сиди и молчи, я приду сейчс". А см побежл н выручку Фейзуллы. Смотрю - Фейзуллы и нет. Н улице - пусто.

Люди рзбежлись, турки все пропли, кк дым. И слышу - середь стонов и хрипов Фейзулл зовет: "Друг, сюд иди! Зрезл меня ш-шйтн..." Лежит мой Фейзулл, изо рт кровь пеной клокочет. "Шбш, друг!.. Все кончл... Нрод убежл - лдно... Прнишку спсл - добро... Живой ты рд я... Тур ков мы рзбил - ткой русский солдт хрбрый... лдно делл... Прощй, друг!.." И умер Фейзулл. Оттщил я его к яме. Прнишк скорчился тм, ни живой ни мертвый... Вынул я его, посдил н землю, Фейзуллу в яме похоронил под кмнями. Тк нш битв и кончилсь. А я с прнишкой нзд подлся горми и лесми. Вот вм и неверный, вот и Мухмед!.. А для меня он - святой человек, в сто рз лучше иного христинин. Для спсения людей и меня и этого вот преньк - жизни не пожлел...

Мть вся тряслсь, уткнувши лицо в мочку кудели, ббушк плкл и стонл н печи. Дед не рссердился ни н мть, ни н ббушку. Должно быть, и н него рсскз Володимирыч подействовл своей трогтельной силой. Он только поучительно произнес:

- Жертв вечерняя... Мир живет одним прведником.

Блженны прведницы, ибо они нследят землю.

И вдруг хозяйственно рспорядился:

- Ну, нечего тут... тры д рстбры... Ужинть ндо.

Ббы, собирйте н стол!

X

Кк стрший в семье, отец подржл деду в обрщении с бртьями, с ммой, со мною. Он делл вид, что не змечет мтери, кк и меня, но кричл н нее, кк н скотину:

- Нстсья, принеси квсу! Проворней! Кому говорят?

А он хлопотл в чулне с ббушкой, или влил охпкми солому н пол для топки н звтршний день, или, прозябшя, подурневшя от мороз, приносил не одну пру ведер из колодц.

- Сейчс, Фомич... Мтушк велит муки принести...

Он свирепо орл:

- Кому говорят!..

И когд он кротко и безглсно ствил кувшин н стол и рядом с ним жестяной ковш, он угрюмо комндовл:

- Аль не знешь, что нлить ндо?

Он дрожщими рукми нливл в ковш квсу и от стрх выплескивл его н стол.

А иногд, в чсы обид и озлобления против дед или бртьев, отец бил ее походя.

И ночью не рз слышл я, кк он шептл ей виновто:

- Рзве это я бью? Обид бьет. Моготы нет... Убежл бы н крй свет... Я - кк бтрк у отц-то! Хуже рботник: слов не скжи. Скоро к брину в кблу пошлет. Володимирыч-то првду говорит...

Мть всхлипывл и молчл.

- Рзделиться бы, что ли... - тосковл он. - Аль н сторону... Отец рздел не дст. Поеду в извоз. Может, бог дст, перехвчу деньжонок... приторгую по дороге, кк бтюшк...

- Умру я, Фомич, - шептл мть, глотя слезы. - Всю себя до кпли истртил. Всем угоди, всем поклонись, всем покорись... Чй, сердце-то у меня, кк уголь, почернело.

- Терпи. Дй срок, весной н Волгу уйдем.

- Господи, помоги! Не оствь, пресвятя влдычиц, в лихой печли... Пожлей ты меня, Христ рди...

А утром я видел в ее глзх и в глзх отц зтенную ндежду.

Отец любил читть вслух и поржл своим чтением Цветник, Пролог, Пслтыря, но читл с зпинкми и, пользуясь тем, что слвянской речи не понимли, слушли ее кк что-то тинственно-мистическое, уродовл слов, пропускл трудные титлы. Кк-то Володимирыч долго слушл его чтение, крякл, гмыкл, сердито шевелил усми и бчкми и вдруг спросил:

- Погоди-к, Вся. Ты чего это читешь-то?

Отец опсливо взглянул н него исподлобья.

- Кк это чего? Првило, яко не подобет к еретикм приобщение имети в молитвословии и ядении, в питии и любви.

- Не пойму я кк-то ничего у тебя...

- Знчит, не дно тебе.

- Эх, Вся, Вся! Всякое слово, ежели оно скзно от ум, должно быть понятно и бородчу и ребенку. В слове, Вся, - весь человек. А ведь ты читешь слово-то божье в поучение людям. Кк же я могу принять это поучение, ежели оно для меня - трбр?

- Не ддено тебе, - упрямо и строго повторил отец. - Ты другого ветр.

- Верно, Вся: другого я ветр. Мой ветер меня встретил, погонял и приветил. И лжу я скоро примечю. Лжу ты прочитл. А лж твоя - от норов.

Отец почему-то зктывл глз и говорил одно и то же с злой нстойчивостью и упорством. А Володимирыч добродушно усмехлся и, не отрывясь от овчины, легко, лсково журил отц:

- А норовишься ты потому, что мозги у тебя промозгли. Упрямство, Вся, от лени и слепоты. Чего ты н своем веку видл? Двор свой д поле. Чего ты испытл, ккие кря, кких людей встречл? Никких! Ккие муки принимл? А Рсея большя, людей в ней всяких - не пересчитть, городов - кк гороху н току... Походишь по рзным сторонм, поглядишь и хнешь: господи, сколько здно человеку рботы, чтобы устроить свою жизнь по-человечьи! А вот глохнет человек-то... кк ты вот...

- Нм, Володимирыч, дн от бог один зкон, выполняй его и не умствуй, - упрямился отец, рздржясь.

- Ккой же это зкон? Зкон, скзно, кк дышло, куд сунь, туд и вышло. Вот слов свои ты прочитл, они без мысли. Ну-к прочитй-к еще хоть одно твое првило.

Дй-к я послушю.

Отец смоуверенно читл, спотыкясь н трудных словх:

- "Елико же есть от иже к согрешющим приобщения пкость... Мл квс все смешение квсит. Аще же от иже вобыченных согрешющих тков есть пкость, что подобет глголти от иже о бозе злословящих..."

- Ну, поясни мне, Вся... Вложи мне в понятие сии квсные словес. Что это, ткое? Слово з словом поясни.

Ну, к примеру, ккя мудрость в этом месте: "от иже вобыченных согрешющих пкость..."?

Слушя этот спор, все относились к Володимирычу недружелюбно. Кк он, мирской человек, тбшник, может оспривть у отц привычную для всех его привилегию быть истовым хрмотеем в семье? Кк ои может, чужой для првой веры, постигнуть священную мудрость древнего Писния? И все ожидли, что отец опрокинет Володимирыч, порзит его непререкемой истиной нчертнных в книге слов. И отец чувствовл н себе ожидющие глз домшних и усмехлся в бороду. Он поискл пльцми нужные слов, вдумчиво поднимя брови и шепч что-то непонятное.

- А вот это и есть о тких еретикх, кк ты: в обыче ты имеешь пкость - слово божие устми злословящих пкостишь.

Володимирыч не обиделся, нстойчиво привязывлся к отцу и, не спускя с него глз, требовл:

- Тут скзно не "в обычях", "вобыченных". Чего это знчит? Толком скжи, по-человечьи.

- Тут эдк нписно от Всилия Великого.

- Пускй нписно... Вижу, что ккой-то грмотей, кк ты же, нписл по-печтному... ты по-ишему скжи.

Отец в зтруднении молчл. Я впервые увидел, кк он побледнел: он см не понимл того, что читл, и не мог ответить Володимирычу, который совсем уничтожл его своим молчливым ожиднием и острым взглядом.

Дед сердито отозвлся с печи:

- Деймоны! Это во что вы обртили слово-то божее?

Не слушй его, Всяньк, он тебе нплетет, трубокурный бес.

Но отец уже зхлопнул книгу и вылезл из-з стол. Он молч, не глядя ни н кого, ндел шубу, ппялил шпку и вышел из избы.

Не приходил он долго. Когд же ввлился в избу вместе с холодным пром, я увидел, что лицо у него рспухло. Он рзделся, зло взг.ншул н мть и ряв,кнул:

- Не видишь, дьявол? Двй воды!

И неожиднно зсмеялся. И мне кзлось, что у него смеется одн бород.

- Н кулчкх дрлся... Кум Лривон, долгорукий бес, измолотил.

А когд мть нлил ковшом воду в глиняный рукомойник, который висел н веревочкх нд лохнью, отец ни с того ни с сего удрил ее с рзмху. Он охнул и, зщищясь от него локтями, стл пдть н колени. Он выхвтил у ней ковшик и змхнулся им, но в этот момент Володимирыч подскочил к нему, схвтил сзди з обе его руки, зложил их з спину и, прихрмывя, потщил нзд.

А ббушк рзгневнно крикнул: - Дурк окянный! Розорв тебя возьми!

Отец бешено рвлся из рук Володимирыч, корчился, пыхтел, хрпел, но был беспомощен: Володимирыч тянул его нзд медленно, зботливо, принуждя его пятиться з собою. Никто не улыблся, точно перед ними совершлось ккое-то колдовское действо.

Отец здыхлся: - Пусти-и!.. Брось, говорю!..

Но Володимирыч все тянул и тянул его з собой молчливо и вдумчиво.

Мть лежл н кровти, уткнувшись в рухлядь, и у нее тряслись плечи. Ковшик влялся н полу, и его никто не поднял. Дед нблюдл с печи, опирясь н локти. Видно было, что он тоже встревожен. Ббушк будто одн понял, в чем смысл этого хождения нзд шг в шг, и у нее уползли брови н лоб. Потом лицо ее плксиво сморщилось, и вся он рыхло зтряслсь в беззвучном смехе. Ктя держл з нитку веретено, оно крутилось в ее рукх, здевя з подол срфн. Он не смеялсь, но, должно быть, переживл большое нслждение. Он подмигнул ббушке и отмхнулсь. Ббушк поднял ковш и ушл в чулн.

Я сидел около мтери, обнимя ее, и ощущл, кк он дрожит вся от судорог. Я смотрел н отц, который прижимлся лопткми к груди Володимирыч, и видел, что он уже не помнит себя. Бород у него торчл кверху, зубы склились. Егорушк сидел з столом и щелкл нперстком.

Дед вдруг озбоченно спросил с печи:

- Это ты чего делешь, Володимнрыч?

- Гляди, усмиряю строптивых.

Когд отец ослбел, сгребя солому вленкми, Володимирыч быстро поствил его н ноги.

- Вот тк-то, Вся. Нехорошо человеку ронять себя перед людями. А ежели чуешь, что см перед собой унизился, не взыскивй с других, только с себя. А взыщешь - не рсплтишься.

Отец одурело переминлся с ноги н ногу и штлся: тк и кзлось, что он вот-вот грохнется н пол.

- Нельзя, Вся, силу н слбых покзывть. Сил солому ломит, но ведь эт сил - не сил. Ты тут не силу свою выявляешь, зло свое срывешь н беззщитных. Ежели ты сильный, тк силу свою н сильных испытывй. Нищий перед богтым не похвлится, слбый и перед клекой трус. Ты вот кошку бьешь, жену больную истязешь, людям тошно глядеть н тебя. Слбый всегд в обиде, сильный - в гордости. Я - стрик, тело мое мозжит от рн, вот измотл я тебя. Внушю, Вся, тебе: при мне ты свою Нстю пльцем не трог. Ее слез дороже твоей судьбы. Умрешь от ее слезы. А обидишь - в ногх у ней будешь вляться. Я, Вся, человек умею, кк хороший швец, двдцть рз перекроить. Помни!

Он сходил в чулн, принес воды и вылил в рукомойник.

Ковшик отнес опять в чулн и, ,стоя у рукомойник, лсково, но сурово прикзл:

- Иди-к, Вся, умойся!

Отец очухлся, срзу кк будто проснулся и оглянулся н Володимирыч. И стыд и ненвисть дрожли в его лице. Он послушно и молч умылся.

Володимирыч, обнимя отц, вел его к столу, кк больного, и глз его игрли весельем и лской. А отец шел рядом с ним и сконфуженно улыблся.

XI

В избу н ночь приносили большие охпки соломы.

Я любил зрывться в пышные золотые ворох и кувыркться в них. Солом вкусно пхл солодом. Вместе со мною прыгли и ягнят и сорили орешки. Подходил рыжий лопоухий теленок и смотрел н нс глупыми глзми, рстопырив ноги.

Отец сидел перед лвкой и чинил обувь или сбрую. Дед лежл н печи или вил веревки. Швецы щелкли нперсткми и ножницми. Иногд они пели ккую-нибудь здумчивую песню или Володимирыч рсскзывл рзные истории о своем солдтстве или кк живут люди в рзных местх России. Я гулял по лвке, хвтл у отц шило и сверлил им стену или охотился з тркнми. Тркны одурело удирли от шил, я нстигл их и пригвождл к стене. Прогулки мои по лвкм кончились нвсегд после того, кк я споткнулся и упл н шило. Я не помню, кк это случилось, но говорят, что шило вонзилось мне в бровь, и, когд мть подхвтил меня н руки, шило торчло нд глзом толстым черенком и сидело крепко. Мть крикнул рздирющим душу голосом и не знл, что делть. Отец вскочил со стульчик, схвтил черенок и выдернул шило. После этого я долго ходил с рзбухшим глзом. Шрм нд бровью остлся у меня н всю жизнь.

Днем я убегл н улицу, когд взрослые спли после обед, вечером, после ужин, с отцом и дядьями уходил н бугор, где собирлись мужики, прни и девки попеть и поплясть под грмонью. Весь же день мы с Семой рботли по двору - сгребли нвоз, двли корму скотине, гоняли ее н водопой, отбрсывли снег от ворот, вязли жгуты из соломы для топки, вили из кудели веревки, сучили дртву, читли нрспев Пслтырь и учились писть и скорописью и по-печтному, чтобы четко и крсиво переписывть книги.

Это в ншей семье считлось душеспсительным делом.

Дже дед не отрывл нс от этого знятия из увжения к ншему подвигу. А мы чсто пользовлись этой его слбостью, чтобы отлынить от нудной рботы по двору, и стртельно выводили буквы, бормоч млопонятные слов Писния. Дед богобоязненно вздыхл, творил молитвы и поощрял нс с Семой:

- Чище пишите, чище! Слово в слово... чтобы не отличить, то бог взыщет.

А когд он ндевл зсленный полушубок и выходил из избы, мы переглядывлись с Семой и фыркли, кк озорники. Смеялся и Егорушк. Володимирыч подмигивл нм и говорил:

- Бросьте мозги-то себе збивть, ребятишки. Лучше делйте, что вм по душе. Ты бы, Сем, н одном постве и толчею приспособил. Ну-к, неси сюд мельницу-то, мы с тобой сообч покумекем.

Сем срзу же згорлся и, здыхясь от волнения, сообщл:

- А я толчею-то уж делю. Мне вот хочется еще нсос привязть. Привяжу нсос - он и будет поршнем воду нверх толкть. Будет толкть, вод-то по лунке н огород польется.

Он рдостно смеялся, и в глзх его искрилось луквое удивление. Он лез н полти и подвл мне оттуд сложную постройку: избу из лутошек нстоящий сруб, большое водяное колесо сбоку с колодцми, с гузом, с колесми и шестернями внутри. Я принимл это сооружение кк дргоценность и гордился, что держу его в своих рукх, что я тоже учстник этого змечтельного дел: ведь я помогл Семе готовить венцы из плочек, строгл дощечки и учился у него сверлить дырочки в ободьях колес и вбивть шипы. Сем смозбвенно рботл нд мельницей много дней, но постройк не был зкончен: он был еще без крыши и без дверей. Для нс с Семой это были смые упоительные чсы, и мы збывли все н свете. И когд мы прерывли свой труд при окрике дед, мы с сожлением смотрели н чудесное нше деяние и грустно прятли его н полти. Но дедушк см с интересом следил з рботой Семы. Однжды он взял в руки мельницу, которя был величиной с четыре Пслтыря, и внимтельно осмотрел ее и снружи и внутри. - Плотничть будешь, Семк. С докукой к Архипу Уколову ль к Мосею-пожрнику не пойдем, коли нужд будет в плотнике. Делй, коли время есть. Н бзр в Слвкино поеду - продм. Деньги и з бловство плтят.

Я хныкл и громко клянчил:

- Не ндо, дедушк, продвть. Мы ее н речку поствим. Муку молоть будем.

- Чего ты понимешь? - усмирял он меня. - Рупь-то дороже поблушки.

Сем тоже грустнел от сообржений дедушки. Ведь дед не знл и не чувствовл нших творческих рдостей и неудч. Он слишком дешево ценил нш труд и нши искния.

Володимирыч чувствовл нс хорошо. Он не соглшлся с дедом и докзывл:

- Тут не рупь дорог, умишк д охотк. Гляди-к, сколь здесь труд-то д выдумки зтрчено. Прнишк-то не о рубле думл, душой д сердцем кипел - по-новому все устроить. А это дороже денег стоит.

Дед не понимл Володимирыч: он отмхивлся от него и смеялся.

- Ты кк мленький, Володимирыч. Поблушки - игрушки, дело рук просит. Время-то попусту в хозяйстве нельзя тртить. Зместо этих поблушек ребятишки-то сколь нвозу бы н усдьбу вывезли... Нм копейк см с потолк не упдет, копейк-то - десяток гвоздей...

Дедушк был человек прктический. Кждый в семье должен опрвдть себя: кждую крошку хлеб и взрослыеи ребятишки должны окупить д еще принести выгоду. Вот почему мы с Семой были под строгим ндзором дед и отц, и для нс всегд нходилсь рбот. Н улицу мы убегли только в то время, когд дед злезл н печь и хрпел тм или уходил из дому по кким-нибудь делм, недоступным ншему рзуму. Единственный бездельный день, освященный обычем, желнный для нс, - это было воскресенье или двундесятый прздник. Мы тогд нслждлись свободой, но и в эти дни по утрм мы обязны были ходить в моленную н длинное стояние, вечером - к всенощному бдению до звезд.

Мы с Семой очень любили и Володимирыч и Егорушку. Они никогд не отгоняли нс от себя, всегд с приветливой готовностью клякли с нми, кк с ровесникми.

Егорушк чсто выходил с нми н двор и с увлечением игрл в козны. Он достл где-то свинец, рсплвил его в печке и вылил в биток. Рзбивл он козны н рсстоянии двдцти шгов и, к ншему изумлению и звисти, ни рзу не промхнулся. Я горячо приствл к нему, чтобы он нучил меня этой меткости, он смеялся, довольный своим мстерством, и с удовольствием покзывл, кк ндо держть биток, кк взмхнуть рукой, куд метиться, и советовл:

- Ты, Федя, не торопись, рссчитывй. Снчл не будешь попдть. Ловкость д сноровк - от привычки.

А привыкть и добивться ндо долго. Не выходит - бей и беи, покмест не добьешься. Я тоже вон шить-то не срзу выучился - и руки иглой колол, и ножницми резлся, и овчину портил. А сейчс все словно смо делется.

И действительно - игл у него кк будто см летл, он ее только подхвтывл.

Рз дв игрл с нми в козны и Володимирыч. Он рзглживл свои бчки и, с трубочкой во рту, прихрмывя, сердито хмурил свои серые брови. Он метился в кости издли и, шгнув вперед, бросл биток со всего плеч. Когд козны рзлетлись в рзные стороны, он глухо смеялся и победоносно уходил в избу.

Веселый кудряш Сыгней тоже дружил с Егорушкой и уводил его с собою н улицу. С Володимирычем он держл себя стрнно: посмеивясь, увивлся около него, зыбко семенил, подгибя коленки, и шутил легко и словоохотливо:

- Ты, Володимирыч, н все руки мстер. А вот плясть, должно, не умеешь.

- Солдт и мршировть, и стрелять, и плясть должон хорошо, - отвечл Володимирыч с притворной строгостью. - Двй-к поспорим, кто лучше пляшет. Ты вот через дв год в солдты пойдешь, Сыгней, умеешь только споги тчть д собирть грмошку н голенищх. Ну-к, я нучу тебя ружейным приемм...

И он сделл однжды из обломк строй доски ружье и, ловко щелкя, брл н плечо, н крул, н прицел. Особенно внушительно он колол штыком, подпрыгивя, бросясь вперед, отсккивя проворно, кк молодой.

Делд он эти приемы в избе, не стесняясь дед. Дже отец был зхвчен игрой и смеялся, збыв о своей степенности. Сыгней невольно повторял четкие движения Володимирыч и подтлкивл Тит, который пискливо хихикл, покзывя редкие острые зубы. Дед снисходительно шевелил седыми бровями. Мть и Ктя дже встли с донцев и смотрели н знятного стрик блестящими глзми. С этого дня Сыгней тк пристрстился к этому знятию, что реже стл удирть из дому и долго упржнялся с ружьем перед Володимирычем. Возврщясь в зпчкнном фртуке от чеботря, он срзу же хвтлся з ружье.

А я думл о Володимирыче, кк о человеке необыкновенном: ведь никто в ншей семье и во всем селе не срвнится с ним. Он все знет, все умеет и никогд ни н кого не сердится. А если его обижет дед или отец - ругют его, нзывют тбшником, еретиком и брезгуют им, - он не рсстривется, смотрит н них с сожлением д тк пронзительно, словно нсквозь их видит и считет их нерзумными. И я сочувствовл ему и был н его стороне.

Особенно привязлся я к нему з его лсковое отношение к мтери. И я мечтл: когд вырсту большой, я буду ткой же, кк Володимирыч или Егорушк. Я тоже буду солдтом, пойду н войну, и ткже буду спсть мльчиков и девочек от турок, и ткже буду ходить швецом по чужой стороне. Я все увижу, все узню и буду тким же мудрым и добрым, кк он.

Мельницей Володимирыч тк зинтересовлся, что кждый день нет-нет д и крикнет, отклдывя овчину в сторону:

- Ну-к, милок... Сем! Тщи-к сюд свою мельницу!

У меня мыслишк есть. Ндо толчею-то позди привязть, нсос сбоку, нд зводью. Вл с шестерней устновить внизу и слепить его с зубчткой, н конце колесо с штуном. И ндо не из досок трубу-то, выжечь из бревнышк.

Бревнышко я тебе нйду. А туд - поршень.

Мы притщили мельницу н стол, и Володимирыч здумчиво стл осмтривть ее, пощипывя свои бчки. Егорушк тоже отложил рботу и подсел к стрику. Сем был в лихордке: глз у него горели, руки дрожли, и он, не ожидя, что скжет Володимирыч, стл говорить, зхлебывясь, бойко и нетерпеливо:

- А я уж это обдумл, дядя Володимирыч... Тут вл не ндо, к колесу толчеи мленькую шестерню прилдить с костылем, к костылю - плечо,ч большое плечо будет двигть мленькое плечо. Порщень с зслонкой сделю из сыромятной кожи. Я уж у Кузьмы Кувыркин выпросил.

Володимирыч слушл Сему и здумчиво кивл головой, не перествя пощипывть бчки. Вдруг он шлепнул Сему по плечу и потрепл его з вихрстые волосы.

- Эх, прнишк ты милый! Головк-то у тебя ккя смышленя! Доходчивя головк! Учиться бы тебе ндо, судрик, - длеко бы зшгл Д вот бед нш - тьм, моховое болото. Ну, д ведь свет и во тьме светит, кк говорит Евнгелье. Светит-то светит, ребятишки, д и гснет.

Трудно выпрыгнуть из этого болот, ежели вокруг и брин с нгйкой, и мироед с кпкном, и полицейский с ркном.

Д и сми-то вот...

Он оглядел избу, хотя и знл, что никого в ней не было:

дедушк ушел к шбрм, отец с Титом уехли н гумно з соломой и колосом. Сыгней, кк обычно, у чеботря, мть с Ктей полоскли белье в проруби. Ббушк сеял муку в мбре.

- Сми-то вот увязли в этих своих првилх д поучениях. В кндлы душу зковли. А в кндлх смерть для души. Помните, не збывйте меня, стрик. Всякие цепи сбивйте, бегите от тьмы и дух не угшйте, кк учит постол. Ты, Сем, не думй угомониться: это не пустя поблушк, что ты делешь. А ты, Федяшк, учись и учись - от спички и дров горят, и пожры бывют. - И он рстрогнно обрщлся к Егорушке: - Вот кк, Егорушк, в людях сгонек горит. Ты примечй: дети-то в игре д в своем интересе душу свою выкзывют. Помни о Фейзулле: вот кк ндо з человек дрться. И ничего не стршиться.

Он говорил здумчиво, тревожно, и я слушл слов его, кк скзку. Многого я не рзумел, но голос его - лсковый и проникновенный - внушл мне что-то очень хорошее, волнующее, и от этого голос все пело у меня внутри. И всегд в тяжелые дни моей жизни этот милый, бодрый ц обещющий голос звучл в моей душе кк утешение и ндежд.

То же смое переживл, вероятно, и Егорушк, потому что он кк зчровнный смотрел н Володимирыч широко открытыми глзми. А Сем не слушл стрик и весь ушел в возню с своей мельницей. Он любил и чувствовл только то, что было у него в рукх, и увлеклся прктическим делом. К скзкм он был рвнодушен и зсыпл от них, когд ббушк, постнывя, рсскзывл их нм н печи. И песни не трогли его, когд см нпевл з своей рботой, то тянул ккую-то дикую книтель.

А я хотел учиться и ждно читл гржднские книжки, которые мне совл тегя Мш, когд я встречлся с ней у ббушки Нтльи. Потом я стл выменивть их з тряпки у "шеблятников". Я собирл эти тряпки всюду шрил во всех уголкх и копил их в потйном месте. А когд слышл зливистое пение шебллтнпк, бежл к нему н длинный порядок и выбирл мленькие книжечки, которые мне нрвились по зглвиям. Я их тоже держл в потйном месте, чтобы не увидел дед. Он ненвидел их и считл грешными.

Кк-то он выхвтил у меня из рук "Скзку о цре Слтне"

и грозно зтопл ногми.

- Это ккой окянный всучил тебе пкость ткую? Где ты взял? Бесовскую мрзь в избу притщил д еще музюкешь...

Дедушк с остервенением стл рвть мою книжку н клочки и бросл их в лохнь. Крсное лицо его вздргивло от гнев и стрх, глз были злые и колючие.

- Бушк! - пронзительно крикнул он. - Я н него, дурк,-сорок земных поклонов н кждый день нложил... н неделю... Гляди з ним! Ишь рбешник ккой! Мирской погехой знялся. Это хуже, чем из мирской посуды пить.

Откуд эт пкость? От щепотников, от тбшников, от нечисти. х Я мужественно отбил двести сорок земных поклонов, зтил йенвисть к дедушке и тогд же решил читть книжки тйно. Тких книжек я нкопил с десяток. Тут был и "Гук", и "Стршня месть", и "Фрнцыль-венцин", и "Ашик-Кериб", и "Битв русских с кбрдинцми", и "Дв стрик".

Кк-то мне поплсь в руки невзрчня книжечк - "Песнл Кольцов". Стихи я любил и зпомнил их срзу. Эти "Песни" порзили меня своей трогтельной простотой и той глубиной чувств, которые я переживл см и кждый день переживл мть. Стихи нпоминли мне причитния ббушки Анны, когд он певуче передвл мне слов знкомых песен. Но они тк взволновли меня своей свежестью и ккой-то глубокой првдой, что я перечитывл кждую песню по нескольку рз.

Збыв об опсности, я вбежл в избу. Дедушки не было, отец, по обыкновению, сидел нд вленком. Мть и Ктя пряли и что-то нпевли вполголос. Ббушк возилсь в чулне. Ребят тоже не было.

Я подошел к Володимирычу и с дрожью в голосе, тыкя пльцем в рскрытую книжку, выплил, словно сообщил о чуде:

- Вот... Про нс нписно!

И громко прочел:

Вместе с бедностью

Дл мне бтюшк

Лишь один тлн

Силу крепкую,

Д и ту кк рз

Нужд горькя

По чужим людям

Всю истртил...

- Это про Серегу д про дядю Лривон поется! - срывющимся голосом крикнул я.

Отец выпрямился и повернулся к нм с изумлением:

- Это чего ткое? Где это ты выкопл?

Мть и Ктя тоже с удивлением смотрели н меня.

А Володимирыч поощрительно скзл:

- Дльше читй, что тебе по душе...

И я прочел первые попвшиеся н глз стихи:

Иль у сокол

Крылья связны!

Иль пути ему

Все зкзны?

- Хорошо! - крякнул Володимирыч, и у него вспыхнули глз. - Ну, не про тебя ли это, Вся?

Егорушк исподтишк смотрел н меня и улыблся. А я, зпинясь от волнения, чигл:

Без ум, без рзум,

Меня змуж выдли...

Книжк трепыхлсь у меня в рукх, и н меня со стрхом глядел мть.

Но в эту минуту Егорушк с огоньком в черных глзх, с мечттельной улыбкой нпевно подхвтил:

С рдости-веселья

Хмелем кудри вьются,

А с тоски-печли

Русые секутся.

Меня нкрыл горячя волн, и я, не помня себя, ткнулся головой в грудь Володимирыч. Рук швец глдил мою голову, и я слышл его глухой добрый голос:

- Ничего, ничего, милок... Откликнулсь душ-то...

Хоть и млолеток... Видишь, Вся, ккие книжки-то есть.

Их к иконм ндо клсть.

Школы в ншем селе не было, грмоте учил "поморских" ребятишек и девочек дряхлый стрик Петр Подгорнов, от которого дурно пхло. Он был нстоятелем до Митрия Степныч. Рсскзывли, что, когд дети сидели з збучкми, он в рукх держл треххвостку и хлестл их з ошибки и они орли н всю улицу. Когд отец хотел и меня отвести к нему, я убежл к ббушке Нтлье. Спсся тем, что обещл см учиться с помощью Тит и смого отц. Но помощь их мне не потребовлсь. Под кким-то стрнным нитием я постиг, что буквы ндо произносить не словми, звукми.

Кое-кто из "мирских" учились тоже у этого стрик, но скоро убегли от него. Школ был в Ключх, и туд ходил прнишк стросты Пнтелея, но мне нельзя было якшться с "мирскими" ребятми, которые могли меня "обмирщить"

в Ключх. Д меня и не отпустили бы, потому что в школу ходил поп обрюзглый пьяниц и тбшник: он обязтельно зтщил бы меня в свою церковь и нложил бы мслом "нтихристову печть".

Церковь у нс многие годы стоял пустя: нши "мирские" хотели поп "блгословенного", то есть молящегося двуперстием, по строобрядческому првилу, и ведущего службу по стропечтным книгм. Этих "мирских" в ншем селе было меньше половины, и "блгословенным" попм, должно быть, было невыгодно служить здесь. З эти годы одн з другой "мирские" семьи перекрещивлись в "поморское единобрчное соглсие". Они, тк же кк и "поморцы", презирли щепотннков и считли их ппистми. К лпотникм и чпнникм, ключевским и врыпевским мужикм, кющим и якющим, относились у нс брезгливо, кк к мордвм и ттрм. Потому и веру их отвергли, кк еретическую. Но тк кк нужно было венчться и крестить млденцев, выполнять всякие требы и спрвлять престольный прздник и псху, в пост исповедовться и причщться, то волей-неволей, с нтугой, приглшли ключевского поп, пропхшего тбком и сивухой. Зто после службы сторож Лукич, который почему-то упрямо ходил в лптях, в чпне, в домоткной рубхе и порткх и носил и летом и зимой стринную серую шляпу плошкой, зливисто и рзудло звонил во все колокол, и деревня словно рсцветл и прзднично улыблсь.

Митрий Степныч был человек сильный не только кк богтей, но и по уму и по рзвитию. Кк вероучитель, он был очень нчитн: знл всю догмтическую литертуру строобрядчеств и првослвия, низусть читл тексты Священного писния, хорошо знл учение Льв Толстого, постоянно переписывлся с московскими беспоповцми, тесно был связн с поимскими, с сртовскими поморцми и держл в рукх окружющие общины. Его крсноречие и молодой голос пленяли прихожн, сттня, росля фигур, белое, безбородое лицо и безгрешные голубые глз обезоруживли людей, особенно женщин. Слушть его приезжли из длеких деревень. Однжды в ншей церкви миссионеры из город Петровск устроили "прения" с Митрием Степнычем. Никогд еще нше село не видело столько нроду, сколько понехло в этот день. Вся площдь был згроможден трнтсми, телегми и людьми. Говорили, что Митрий Степныч тк рзгромил городских попов и говорил тк крсно, что нрод плкл.

С этих пор слв о нем рспрострнилсь по всей губернии, перед влстью его отступл дже полиция и земский нчльник. Нши же "мирские" почитли его больше, чем попов, и ходили в моленную постоять и блгочестиво послушть утреню и обедню. Им рзрешлось только клняться вместе с другими, но не креститься, чтобы првослвные не "смешлись" с ними.

XII

Ббушк Нтлья жил в стренькой избушке н той стороне, под горой. З ншим здним двором обрывлся крутой яр, который подмывлся речкой. Кждую весну он обвливлся и подползл все ближе и ближе к пряслу. Меня тянул этот обрыв своей головокружительной глубиной: было и стршно смотреть в снежную пропсть, и хотелось полететь нд белым простором.

Келья ббушки ютилсь н той стороне, кк рз против ншего двор, кособокя, вросшя в гору. В окошечкх не было ни одного цельного стекл: в переплетх - множество осколков, сплетенных змзкой, скрепленных лучинкми. Зимой окошки кзлись слепыми от инея. Чсто ббушк выходил из избушки, чтобы посидеть н звлинке, и призывно мхл мне рукой, если видел меня н обрыве. С горы по нктнной дороге проезжие мужики сводили под уздцы лошдей с возми. Для меня было прздником пойти вместе с мтерью в гости к ббушке. Обычно мть бежл к ней, чтобы "помыкть горе". И всегд, кк только мы входили в темные сенцы, ббушк встречл нс в этой тьме, и мть нчинл плкть:

- Мтушк!.. Мтушк!.. Ккя я бессчстня!..

Ббушк, ткя же курнося, кк мть, мленькя, шустря, прижимл ее к себе и тоже всхлипывл.

- Нстеньк.,, дитятко мое... жичи мы с тобой сиротми, сиротми и остлись.

В избушке, оклеенной рыжими гзетми с брского двор, с терпким зпхом хлеб и конопляного мсл, они сдились н лвку и вопили, низко склонившись к коленям.

Пок они голосисто вопили, я взбирлся н другую лвку и внимтельно глядел н непонятные рисунки объявлений, н людей, похожих н уродцев, н смокты, н стрнные, невиднные в жизни предметы. Вдруг з бумгой с писком и шорохом пробегли мыши, я нчинл охотиться з ними: бумг шевелилсь, и я тыкл в нее пльцем.

Ббушк рзгневнно кричл:

- Это чего ты, бловник, делешь? Всю бумгу истыкл, греховодник!

Но гнев ббушки был лсковый, нежный, приятный. Он подходил ко мне и лукво шептл:

- Ну-к, угдй-к, чего я тебе дм?

- Чй, мосол... - уверенно отвечл я, привыкший к желнным мослм, которые приносил ей Мш с брской кухни.

- Ведь вот пострел ккой... угдл!

Он вынимл из горшк вывренный мосол с кудеркми хрящ, и я глодл его с ждным ппетитом. Рзговор ббушки с мтерью был тихий и здумчивый. Мужики говорят с нтугой и злобой дже о смых простых вещх: о скотине, о нвозе, о земле, об ренде, о подтях, чсто повторяя слов: "исполу", "брщин", "млый ндел"...

А тут, у ббушки Нтльи, было ясно, лсково, трогтельно. Обычно они сидели долго, прижимясь плечми друг к другу. Мть жловлсь н тяжелую рботу, н обиды, ббушк Нтлья утешл ее: что же поделешь, ндо терпеть - ткя доля ббья. У ббы своей воли нет: ей положено подчиняться и безропотно нести свой крест. Живешь в семье - твое последнее место н скмье. В чужой семье горько: тм ты не человек, только бтрчк. Д и в девкх не слдко. Что он, Нстеньк, видел у Лривон?

Беспросветную рботу, стрх.

- И зчем мы только, мтушк, с чужой стороны сюд воротились? горестно говорил мть и нчинл вспоминть свое детство: - И ты жил по чужим людям, д свободня птиц был: хотел - жил, хотел - ушл. Мы н чужой стороне хоть свет д людей видели. Идешь по дороге с подожкми, солнышко светит, стрнники д стрнницы всякие вести рсскзывют. И дивуешься, ккие н свете город, моря, д люди, д всякие чудес бывют.

- Д ведь по чужим-то людям, Нстеньк, ходить тяжко и горько: чужие люди норовят все силы вымотть. Ни рук, ни ног не чуешь, и все косточки ноют. Ты еще мленькя был, ничего не знл. А сколь я слез пролил, только одни ночи знют.

- А здесь-то, мтушк? Я молоденькя, не дй бог струхе столь пережить.

И он шептл ббушке, широко открывя глз от возбуждения:

- Я Фомичу-то все время нговривю, когд он с отцом-то в нелдх: уйдем, мол, и уйдем, в Астрхнь поедем, н втги. Вон, мол, Мкины уехли, Слепышовы, Спирины... Рстревожится он и мечется. "Вот летом, говорит, кк рожь уберем, в дрку пойду, уедем. Жить все рвно не при чем. С извозом ничего не выходит - и лошдь ндорвешь, и см в долгу остнешься. Митрий Стоднев не дурк: он знет, кк пот выгонять". Я, мтушк, только одной думой и живу, только душу свою и тешу: уйдем д уйдем. Н Волгу, н приволье. Во сне и няву мне это мерещится. От этого и в неволе легче. Ткя тоск, ткя тоск!

Ббушк тоже нчинл светлеть, и глз ее оживлялись, молодели от воспоминний о своей молодости.

- Чего ж, миля... Ежели бы я был в твоих годх, Нстеньк, я тоже улетел бы.

Мне было скучно слушть эти их мечты, похожие н ленивенькие рсскзы о бесцветных снх. Я шгл по лвке вдоль стен и, не отрывясь, смотрел н бесчисленные ряды печтных букв, тк ловко, прочно и првильно ннизнных в строчки и ползущих одн з другой, кк крошечные жучки. Н пожелтевшей бумге они кзлись мне живыми.

Пслтырные буквы были кк черные сердитые струхи, которые приходили в моленную. А эти - кк ребятишки:

смелые и здорные. И вдруг срзу открывлись сокровищ, невиднные, ошеломляющие: вот смокты н колесх - одно, впереди, огромное, другое, позди, млюсенькое, человек сидит н большом колесе и едет куд-то в черную россыпь печтных строк; вот куч смовров, чйной посуды, больших и мленьких ковшиков и стрнных клещей, которые вцепились в бок, в спину человек; вот лошдк тщит з собою стрнную многоножку - длиннозубую гребенку н высоких тоненьких колесх; вот ккя-то удивительня мшин со множеством колес, труб, рычгов; вот голый человек с крыльями н ногх, рядом с ним целя толп бнок и бутылок н тоненьких ножкх, - эт толп бежит и мшет ручкми, кк соломинкми. Мне смешно, и я смотрю н этих веселых уродцев и тихо хохочу. Я читю ккие-то неслыхнные слов, и они увлекют меня своей бессмыслицей: "велосипеды", "сепрторы", "Гулье-Блншрд", "локомобили".

Я збывл о ббушке, о мме, не слышл их рзговор.

Все эти невиднные, скзочные вещи кждый рз пленяли меня, и мне чудилось, что тетя Мш, которя приносит эти гзеты с брского двор, живет в кком-то ином мире, полном чудес и ликовния.

В один из тких дней мть пришл к ббушке необычно взволновння и очень встревоження. Он не жловлсь н свою судьбу, срзу же нчл говорить решительно и пылко. Рзговор шел о тете Мше.

- Тм, н брском дворе, Мшк-то от твоих рук отбилсь: охльницей стл. Рзи хорошо? Девк н выднье, тут слв пошл. Вымжут дегтем-то клитку - стрму не оберешься н стрости лет...

Ббушк был больн. Он сидел у кря стол с серым стрдльческим лицом, судорожно упирясь рукми в лвку.

Глз ее цвет полыни были мутны и безучстны. Дже обычным мослом он не угостил меня. Он кк будто совсем не слушл мть, мучительно сосредоточилсь в себе. Ответил он с нтугой, и то, что он говорил, я кк будто слышл много рз:

- Жизнь-то ккя! Доля-то ккя! Хоть бы Мшрк-то см себе человек выбрл, то потом всю жизнь кзниться будет. Чего-то тм болтют... Словно бы Мксим Сусин з Фильку ее свтет.

Мть тк волновлсь, что у нее дрожли руки, лицо горело крсными пятнми. В глзх ее вспыхивл и гнев и испуг. Он всккивл с лвки и отходил к печи, подбегл к ббушке, опять сдилсь и опять вствл.

- Ежели, мтушк, сейчс Мшку не выдть в хорошую семью, пропдет он ни з копеечку. Брский двор - для девки позор, - ткя слв везде идет. А по селу судчт.

Он тебе мослы д объедки приносит, брыня ей обноски д полушлки дрит. Сводня он, брыня-то. И детей не стыдится. Рзи тоже слушть, когд мне шбровы девки в лицо смеются: "Житье, бют, вшей Мшрке-то н брских хрчх: брыня ее по-городски обряжет для своего сынк Митеньки, Горохов его своей грмоньей в гроб згоняет". Не знешь, куд и деться от стыд. Мло ты горято принял, мтушк, н стрости лет от позору ум лишишься. И не думй, мтушк, не гдй: сейчс же Мшку з Фильку Сусин отдвть ндо... И семья спрвня д строгя, и жених для девок звидный.

Я впервые видел мть ткой крсноречивой и стрстнорссудительной.

- Д ведь, Нстеньк, - слбо протестовл ббушк, - семья-то у Сусиных больно несурзня: см стрик неурядистый, весь ккой-то кривой и н глз, и н стть, и н душу. Не знешь, то ли кулком удрит, то ли молитву сотворит. Голосок келейный, кк у нищего, рукми словно норовит человек здушить. Боюсь я его, Нстеньк: встречусь с ним - сердце зходится. А вдруг ежели н гибель отдшь Мшрку-то? Он-то ведь змучил свою струху-то, покойницу.

Он прислонилсь спиной к стене, зкрыл глз и рукой стл искть угол стол, чтобы схвтиться з него. Мть бросилсь к ней и зплкл.

- Мтушк, чего это ты? Аль зболел? А я, окяння, терзю тебя...

Ббушк спокойно, едв слышно, словно по секрету, сообщил с дрожщей улыбкой:

- Кровью вся исхожу, Нстеньк. Яукерья-бобылк скзл: рк. И году не проживу.

Мть, рыдя, обнял ббушку, попытлсь поднять, чтобы уложить н кровть. Но ббушк кким-то неуловимым движением усдил ее рядом с собой.

- Мтушк, и словечком-то ты не обмолвилсь! Д кк же я без тебя жить-то буду? С тобой умру. Прости меня, Христ рди: сколько я тебе горя принесл!..

Не угшя стрдльческой и здумчивой улыбки, ббушк поглдил ее по плечу.

- Чего это ты, миля! Грех тебе тк говорить: у тебя сынок. Ндо его вырстить, н ноги поствить. Может, бог поможет, в люди выйдет.

Мть с ужсом в лице нетерпеливо встл и прерывющимся голосом попросил:

- Покжись мне, мтушк: см хочу знть. Лукерья-то, может, и сболтнул. Дй я тебя см обсмотрю, то мест себе не нйду - изведусь вся.

И тут же схвтил меня и прижл к груди.

- Иди, Феденьк, привези воды бушке. Возьми слзки, поствь ведро с ковшиком д н речке из пролуби и нлей.

По двору бродили пестрые куры с петухом и, поджимя от холод то одну лпку, то другую, пристльно искли зернышки н земле. Здесь, у стены, около поленницы дров, стояли двно знкомые мне гнутые слзки с креткой. Н них я обычно ктлся с горы вниз к речке. Я поствил ведро в слзки и зпрягся в них, кк лошдь, дже зржл и лягнул вообржемого седок. Н улице меня ослепили зыбкие волны снег. Он-пылл орнжевым плменем, и чудилось, что низкое солнце, увенчнное кругми и столбми, родилось из этой пылющей белизны. Я впервые удивился: в зтененных углублениях и под гребнями сугробов дымилсь небесня синев. Волны уплывли под гору, к реке, и исчезли у высокого обрывистого берег н той сюроне. Прямо н этом высоком обрыве видно было прясло ншего двор, з пряслом соломення крыш дворового нвес.

Слев гор взлетл к верхнему порядку, который тянулся по крю высокого взгорья, скрытый мбрми и кменными клдовыми. Сейчс же з избой спусклсь проезжя дорог, зсорення нвозом и клочкми соломы. Он был рыжя, глдко уктння полозьями сней до льдистого блеск. Н горе, у спуск, стоял стрый дом с тесовой крышей, с крыши свешивлись сугробы снег. Внизу, где дорог шл уже полого по прибрежным песчным нносм, ютилсь большя изб, которя когд-то был постоялым двором. Теперь он свлилсь нбок от стрости. Здесь жил кузнец Потп, всегд прокопченный, бородтый и молчливый мужик, который кричл и руглся только в своей кузнице. Он, тоже прокопчення, дымилсь н взлобке у смой реки. У Потп был сынишк стрше меня н год - Петьк, ткой же прокопченный, кк отец. С ним мы всегд ктлись вместе н слзкх. Он и сейчс неторопливо и хозяйственно шгл ко мне с большими снкми и звл меня рукой.

- Пойдем, что ли, ктться-то!.. - недовольным бсом встретил он меня, точно делл мне одолжение, кк взрослый. - Тятьк лежит после обед, ммк н реке белье полощет. В кузнице возились... Змялся я н мехх, кк черт:

рботы много.

В кузнице я никогд не был, и меня двно тянул ее тинственный шум и лдный звон молотов, еще сильнее - ослепительные звездные брызги, которые вылетли по вечерм из дымной двери. Я нрочно выбегл н здний двор и с обрыв долго слушл звонкое звякнье ручник, смотрел н орнжевые вспышки огня, отрженного н снегу, и ждл, когд будут вылетть из двери дрожщие звезды перегретого желез. Мне кзлось, что тм, в кузнице, ккя-то невидння рбот, полня чудес, см кузнец и Петьк были особые люди. Поэтому я к Петьке относился с опской, его угрюмость немного пугл меня. Перед Потпом же, когд он, волостый, в кожном фртуке, с устлыми глзми, встречлся мне н улице, я испытывл смутный стрх.

И всегд, кк только я сходился с Петькой, я не мог игрть с ним, кк с другими прнишкми: он стеснял меня, кк взрослый, и возбуждл во мне острое любопытство.

- Я з водой еду: ктться мне неколи, - с вжностью ответил я ему, не остнвливясь. Мне хотелось покзть, что я смосильный рботник, не ребенок, с которым впору нянчиться.

Он смотрел мне в ноги и снисходительно усмехлся.

- А я ббушке Нтлье сколь рз воду носил н коромысле. Рзи н слзкх-то много привезешь! Это ведрушко - игрушк. А ты еще и ковшик взял...

Этот нсмешливый тон сильного человек и тяжелое спокойствие опытного рботник срзили меня. Мне нечего было противопоствить ему. Я стрдл от унижения: нужно было отплтить ему во что бы то ни стло, инче в глзх его я остнусь ничтожеством. Я решил порзить его без боя:

- Ты еще збучки не знешь. Я уже Пслтырь и Цветник читю. Я и гржднскую печть рзбирю.

Н него мой удр не произвел никкого действия. Он пренебрежительно отрзил мой нскок:

- Ну, тк что? Мне это без ндобности. Зчем нм в кузнице твоя збучк? Тм огонь д железо, не чтение.

У тятьки молот в полпуд... кк бхнет - земля трясется.

Господи, помилуй нс про зпс... почешусь и спсусь д чшкой-ложкой зпсусь.

И он ухмыльнулся и плюнул с писком через зубы. Збыв о том, что он стрше и сильнее меня, я сжл кулчишки и врждебно выплил сквозь слезы:

- А вы в кузнице с бесми знетесь...

Он попятился от меня и рстерялся. Мои слов тк н него подействовли, что он онемел и, кк дурчок, стл топтться н месте, мигя черными глзми. А я глушил его, ободренный его рстерянностью:

- Твой отец см н бес похож - весь черный, стршный и глз крсные.

- Это - от горн, кулугур.

- А горно вше что? Норк в д. Тебя бесят, кк мухи.

облепили.

Петьк крепче нтянул врежки и дружелюбно скзл:

- Ну, поехли. Я свое ведро зхвчу, мы об ббушке Нтлье воды привезем. Сдись н мои слзки: я тебя довезу до дому, свои слзки держи з веревочку.

- Я и см повезу, - недоверчиво возрзил я. - Чй, я не мленький...

Он оживился и срзу потерял свою вжность. Это был хороший прень добрый, с горячим сердцем, искренний товрищ. Видно было, что ему хочется дружить со мной и не ссориться. Голос его стл тоненьким, мльчишечьим и глз теплыми и лсковыми.

- Вот чудк! Ведь, чй, мы игрем. Ведь и большие игрют. Сдись!

Я сел н его снки, веревочку от своих слзок ндел н рукв. Тк кк дорожк шл вниз по пологому склону, он срзу же взял н рысь и зржл жеребенком.

- Иго-го!.. Поехли с орехми!.. Нши сни с подрезми... Конь-огонь, золотые подковки... Дуг писня, шпк плисовя...

Петьк подпрыгивл, повизгивл, ляглся, дубленя шубенк его, покрытя грью, с чстыми оборкми нзди, хлопл по стреньким вленкм, и мне чудилось, что это ёкет селезенк у коньк-бегунк. Снег по сторонм, н взгоркх, н оползнях летел поземкой, ветер резл лицо, и я смеялся от рдости быстролетной езды и от уморительного бег Петьки, который никк не мог удрть от нстигвших его слзок. Он бросил мне веревку, см свернул к воротм своей избы. Слзки быстро пролетели мимо ворот и остновились у высокого длинного бугр - у "выход", нд дверью которого свешивлсь пышня бхром снег.

От Петькиной избы до речки было недлеко. Кузниц, вся черня от копоти, с четырьмя столбми для ковки лошдей, с кучми шлк со всех сторон, стоял н обрывистом бугорке. Он был зперт. Н речке, у проруби, бил вльком белье тетк Пелгея в короткой овчинной шубейке, в. теплой шли. Влек чвкл по ккей-то холщовой одежине, и кждый удр откликлся эхом в голых ветлх н ншем берегу с грчиными гнездми в ветвях. Тетк Пелгея, с крсным лицом, чсто бросл влек и дул в рзмокшие и посиневшие руки. Петьк уверенно подошел с ведром к проруби и грубо прикрикнул н мть:

- Погоди ты, ммк, не грязни воду-то!

Он послушно положил н кучу белья влек и мелкими шжкми стл приплясывть вокруг проруби. - - Руки-то пром зшлись, - пожловлсь он. - Иззябл вся! - И вдруг сердито прохрипел: - Я ведь тебе скзл слзки мне привези, ты - н-к! - своими делми знялся.

Петьк не обртил внимния н упрек мтери и скзл.

- Чего ты колотишь без пути? Окоченел вся, дом - опять н печь и дохть будешь. У меня не сто рук: не то н мехх стоять, не то з тобой ходить. А тут тятьк зпьет, н тебя глядя. З ним тоже гляди д отхживй. Двужильный я, что ли?..

И с ухмылкой пояснил мне:

- У нс, брт, тк: ммк сдуру зхворет - тятьк пить нчнет. Пьет и плчет: "Пелгея, бт, умрешь, бт, совсем я с кругу сопьюсь!" Только с ними и возись. Одну отхживй д Лущенку ублжй, чтоб трвми лечил д черными тркнми, другого в бню води д квсом отпивй. А тут еще Микитк н моих рукх. Поживи-к, кк я, - быком звоешь...

Пелгея безучстно топтлсь рядом и дже не посмотрел н него, только скзл мне сиплым от простуды голосом:

- Он, рбешник, в ббьи дел мешется: и муку в ночевки сеет, и пеленки Микиткины стирет, и печь топит.

Отец хотел подручного в кузницу ннять, тк он н него кочетом нлетел: "А я-то тебе, бт, что, тятьк? Чй, не чурк и не дурк!"

Петьк, весь крсный от нтуги, вытщил ведро, хоть и рсплескл его почти до половины, и, не слушя мть, поствил его н мои слзки. Потом степенно возвртился к проруби с моим ведром.

Ни слов не говоря, он сгреб уже змороженное тряпье в охпку и положил его н свои слзки. Пелгея збеспокоилсь и хотел оттолкнуть его, но Петьк протянул ей свои большие врежки и зботливо прикзл:

- Нечего теое здесь возиться, ммк. Н, ндевй н свои грбли-то. Сосульк!

- Ты мне не мешй, Петьк!.. - рссердилсь Пелгея и дже вленком притопнул. - Чего тут рспоряжешься?

Я еще не отхлопл тятькину рубшку... Не вводи меня в грех!

Но Петьк см ндел ей н окоченевшие руки зрежки, лсково подтолкнул ез к слзкм и вложил ей веревку в руку.

- Ну, кчй, не серчй!.. Но! Не приди я сюд - совсем

бы ко льду приморозилсь.

Пелгея послушно повезл свои снки, мы с Петькой потщили мои с двумя ведрми воды.

Когд мы срвнялись с их избой, из клитки вышел кузнец, зспнный, неумытый, в кожном фртуке поверх шубы. Черня бород его был всклокочен. Он и зимой ходил без шпки. Н большой голове торчло в рзные стороны целое руно волос. Огромные руки, обнженные и черные, кзлись очень тяжелыми. И было стрнно слышть его глухой и очень приветливый голос:

- Сынок! Петеньк! Ты хлопочешь все, хозяин мой милый. Вот господь дл сынк-то... Золото! Ты отдохнул бы, Петюшк, и тк зрботлся.

Петьк неодобрительно посмотрел н него искос и с досдой отмхнулся.

- Ну-у, рзомлел н печке-то!.. "Сыно-ок, сыно-ок"... - ухмыляясь, передрзнивл он отц. - Иди без рзговору:

тм, в кузнице-то, тебе еще шесть сошников ковть, дв топор оттягивть д сколько подков!.. Я сейчс приду - только воду с Федюшкой отвезем ббушке Нтлье.

- A этo чей прнишк-то? - лсково улыбнулся Потп. - А-с-, Нстёчкия?.. Знчит, дяди Фомы внучек... Ну.

ну... Приходи к нм в кузницу, я топорик тебе сделю... Ты его, сынок, в гости зови, мть втрушки испечет.

XIII

В избе ббушки пронзительно кричл тетя Мш, мть отвечл ей с ндрывной угрозой.

- Ого! - с луквым одобрением отозвлся Петьк, кивя н мленькие слепенькие оконц. - Зсучили рукв, рзбросли все дров... Рзбивй горшки - береги бшки! Дядя Лривон Мньку-то вшу пропивет. Я в избу не пойду: тут дел мне мло. Поствим слзки во дворе, и удеру: в кузницу ндо. А з ведром я вечером приду ль ммку пришлю.

Мы втщили снки во дворик, подволокли их вверх, к дровм, и Петьк степенно и молч пошел обртно.

Я смотрел ему велел с звистью, vne он кзлся совсем взрослым мужиком, с огромным опытом к зннием жизни.

В своей семье он - смосильный хозяин и помощник: без него и отец и мть кк без рук. В срснелпи с ним не только Сыгкей или Тит, но и отец мой были бессловесными рботникми: они не могли и глз поднять н дед, по своей воле и до соломины не смели дотронуться.

У клитки Петьк обернулся и предупредил бсом:

- Ты помни: приходи к нм в кузницу-то. Тятьк - мужик дорогой: ткого во всей округе нет. Мы с ним куд хошь пойдем - не пропдем.

Он здрл шпку н зтылок и деловито вышел з клитку.

Тетя Мш, молоденькя, высокя, одетя по-городскому, с длинной косой, стоял перед ббушкой и визгливо кричл. Лицо ее, крсное от волнения, злое, зливлось слезми. Он брослсь с судорожно сжтыми кулкми то к ббушке, то к мтери.

- Продли! Кк скотину, продли! Нет, скорее руки н себя нложу, чем з Филю-дурчк пойду. Я зню, что вы обе думете: тебе, ммк, не дорог моя судьб. Тебе одно нужно: чтобы люди не судчили. А он вот... сестр... мстит мне... мстит... з себя мстит. И с Лрькой снюхлсь... З что! З то, что я тебя любил? З то, что мы сидели с ммкой н морозе д плкли, когд тебя пропивли? З то, что я н брском дворе, что я вольня птиц? Нет, не сдмся, смому черту будет тошно!

Ббушк сидел з столом и горестно плкл. Он стрдльчески поднимл н Мшу злитые слезми глз и порывлсь скзть что-то, но беспомощно взмхивл худой рукой в толстых жилх. А мть, бледня, похудевшя, тоже кричл, стрясь перебить ее, но т не двл ей произнести ни одного слов. Ббушк стонл:

- Мшк! Бесстыдниц! Побойся бог!.. Кто тебе врг?

Это я? Мть-то?

- Я бесстыдниц? Я - бог побойся?.. - кричл Мш с искженным от исступления лицом. - А вы губите Мшку - это вм бог велел? Н это вм стыд нет? Я см своей воли хозяйк: кк хочу, тк и поскчу. Пускй только явится этот кривой... стрый хрыч Мксимк Сусин со своим Филькой вром обврю.

И визгливо зплкл.

- Все злодеи и недруги... и мть родня, и сестриц единствення... Одн я... хуже сироты... Зчем ты меня, ммк, ребенком не здушил?.. А ты... змея коврня!.. Ты!..

Он бросилсь к моей мтери, содрл с ее головы полушлок, но вдруг ослбл и с ревом упл н скмью.

- Удвлюсь я... руки н себя нложу...

Попрвляя свои волосы, мть говорил тихо, печльно, рздумчиво:

- Ей ндо, мтушк, пострдть... В хорошей семье он своевольничть не будет. И тк слвы много нкопил - один позор. Д и тебе, мтушк, пор покой дть: у тебя уж смерть не з горми. Он зкружилсь тм, средь потерянных людей, и не хочет знть, что мть-то чуть дышит...

А ббушк стоял с желтым лицом, с гневом и мукой в глзх. Ткой я еще ни рзу не видл ее. Он поднял руку и со строгой печлью скзл:

- Молчи, Нстя. В животе и смерти бог волен. Не тебе судить, ккую судьбу Мше готовить. Сядь и молчи. А я с ней по-своему поговорю.

Мш встл, схвтил свою шубу, лихордочно оделсь, нкинул н голову теплую шль и пошл к двери. Н ходу он, кк слепя, нткнулсь н меня, но не зметил.

Ббушк с грустным рздумьем предупредил ее:

- Ну, что же... иди,. Мш... Иди, д смотри, кк бы слезми не зхлебнуться... Когд умру - скоро уж, - слез твоих земля моя не примет.

Я не выдержл и зло зкричл вслед Мше:

- Ты что это делешь? Дворянк, чевниц! Ишь зля ккя! У ббушки рк, тебе и горя мло...

Он хнул, взмхнул рукми и бросилсь обнимть меня.

- Феденьк, миленький! Ослепл я от горя... Аль ты не видишь, Феденьк, кк они меня в чужие люди продть хотят? Хоть ты-то меня пожлей...

И опять горько зплкл.

Мть сидел с сухими глзми, рзбитя, ослбевшя, вся стрнно измятя, и бессознтельно перебирл дрожщими пльцми косы. Крсный повойник ее влялся н полу. Н Мшу он не смотрел, глз ее зстыли н ккойто точке, и он кк будто вся одеревенел.

Я не мог больше сердиться н Мшу: ее лск и ее жлобный голос обезоружили меня. Д я и любил ее: он был всегд веселя и нежня со мною, всегд приносил или конфетку, или стренькую книжечку, или огрызок крндш. Он хоть и плкл, но и сейчс вынул из крмн шубы дв стрых перышк, коротенький крндшик и тоненькую книжечку крупной печти. Я ждно выхвтил все эти сокровищ из ее рук и утешил ее.

- А ты не плчь. Слезми горю не поможешь, - повторил я слов, которые чсто слышл от взрослых.

Мш не выдержл и, прижимя свою щеку к моей щеке, зсмеялсь сквозь слезы.

- Ишь говорун ккой! Кто это тебя только уму-рзуму учит?

Ббушк подошл к нм и, пок Мш возилсь со мной, смотрел н нее кротко и горестно.

Мть, всегд покорня, безглсня, порзил меня своим врждебным голосом:

- Мтушк, иди сюд! Ее все рвно не обломешь.

Но ббушк, не слушя ее, тихо, почти шепотом, говорил :

- Ты верно, Мш, скзл: сирот ты... и кждя из нс сирот... Ббе покориться ндо, Мш. Христ рди прошу: не дй мне в могилу уйти со скорбью. Умру я скоро, Мш.

Мш быстро вскочил, оттолкнул меня и выпрямилсь, точно ее больно удрили. Лицо ее с упрямыми губми и злым блеском в глзх стло острым и жгучим.

- Не покорюсь. Я не врг себе. Скорее петлю н шею, в ярмо д под кнут к ненвистным людям не пойду. Ты, ммк, всю жизнь мучилсь, и не ты ли говорил и сестре и мне, что ндо по сердцу выбирть человек. А сейчс ты хочешь меня в кндлы зковть. Не будет этого.

Ббушк сокрушенно опустил голову. - Куд пойдешь, Мшеньк?, Кому пожлуешься? Тебя из сел-то не выпустят: мы подневольные. Плетью обух не перешибешь. Обесслвят, ворот вымжут, глз нельзя будет покзть, пльцем будут укзывть, собкми зтрвят.

Дй мне умереть не в позоре, в мире.

Мш, всхлипывя, выбежл из избы.

Ббушк бросилсь з нею, но дверь хлопнул тк. что стены здрожли. Ббушк остновилсь перед нею и змерл. Мть сидел по-прежнему и, с зтенной мыслью в блестящих глзх, не перествя, копошилсь дрожщими пльцми в спутнных косх.

Ббушк всплеснул рукми и зстонл:

- Бед-то ккя, Нстеньк!.. Бед-то ккя!.. Что делть-то будем?

Мть врждебно отозвлсь:

- Ничего, мтушк, пускй побесится. Скрутят ее тк, что и не пикнет. До чего дошл! И мть для нее ни по что!

Лежи, мол, коли бог убил. И сердце не дрогнуло у окянной. Ничего не стоит ей и через гроб твой перешгнуть.

Ббушк словно проснулсь и с тревогой стл вглядывться в мть.

- Погоди-к, Нстя: дй мне с мыслями собрться. Чего это ты больно рзбушевлсь? То был тихоня, овечк покорня, то вдруг н стену полезл. Ой, Нстя! Чего-то ты здумл... Уж не првд ли, что ты сестре подвох строишь? Кто это тебя улестил? Не Сусины ли?

Мть вспыхнул, вскочил со скмьи, рвнулсь к ббушке. Косы ее упли н плечи, и он стл кк девушк.

В глзх ее уже не было обычной беспокойной грусти, они стли кк будто еще больше и глубже. Я испугнно рвнулся к ней: в них я увидел знкомую одержимость и слепую улыбку, кк это бывло у нее в моменты нервных припдков. И голос ее стл крикливым и стрнно чужим.

- Мтушк!.. Спсй Мшку, спсй!.. Нсильно спсй!.. Пок ты жив, скрути ее по рукм и по ногм.

- А ты уж и с Лрькой столковлсь... - вздохнул ббушк и покчл головой. - Крдучись, з моей спиной...

чтобы совсем меня доконть... Нет, Нстя, души своей я не убью. Живите кк .хотите, что совесть велит, я тк и сделю. Дй-к мне отдохнуть мленько, - полежть хочу:

мочи моей нет...

Штясь, он побрел к кровти и упл н нее с судорожной гримсой стрдния...

XIV

Мы с мтерью стли чсто ходить к больной ббушке Нтлье. Мть робко и кк-то боязливо отпршивлсь у ббушки Анны н короткое время, и мы торопливо уходили через здний двор, мимо бни, мимо колодц, нд срубом которого клубился пр. Дни были звонкие от мороз, яркие, орнжевые от низкого солнц.

Когд мы проходили мимо кузницы, в дымной ее тьме мелькл огонь горн и звенел молоток Потп. Петьк не выбегл из кузницы: он, вероятно, стоял у мехов. Только один рз я увидл его у столбов, внутри которых стоял гнедя лошдь и билсь, стрясь освободить зднюю ногу, привязнную к чурбку. Петьк не обртил н меня внимния. Только Потп покзл из-з бороды белые зубы, когд мть молч поклонилсь ему. Он стртельно срезл скоблом зусенцы с копыт.

- Плох, говорят, тетк-то Нтлья?

Мть печльно ответил:

- Плох, дядя Потп.

- Вот бед-то ккя! И ходить-то з ней некому. Я ббу свою к ней посылть буду: все-тки воды принесет, щи сврит д покормит.

А Петьк дже головы не повернул. Он считл ниже своего достоинств отрывться от рботы. Рядом стояли сони с ккой-то клдью, сторонний мужик с рыжей бородой пристльно смотрел н копыто и спорил о чем-то с Петькой.

Ббушк Нтлья лежл н кровти, под шубой, с пепельным лицом, которое срзу осунулось и помертвело.

Глз ее провлились и встретили нс безучстно. Мть шепотом прикзывл мне уйти в чулнчик, см долго возилсь с ббушкой, и я слышл, кк он, всхлипывя, плескл водой.

Ббушк говорил слбым голоском: - Свн-то я уж сшил, Нстеньк... Сверху в сундуке лежит. Пожил - и слв богу: было и хорошее и плохое...

Не хочется помирть-то. Знчит, и земля-мтушк рдовл... Вспомнишь, кк жил, и плчешь: и свет увидл, и людей хороших встречл, и солнышко меня грело... Солнышко-то тк в душе и остлось.

Однжды, когд мть вышл из избы, ббушк позвл меня к себе. Он лежл в чистой холщовой рубхе, вверх лицом, зстывшя и плоскя, кк мертвя. Кож стл прозрчно-желтой, в склдкх, в морщинх, нос зострился, щеки совсем провлились. Передо мною лежл чужя, стршня струх.

Я подошел к ней нерешительно, с боязнью, кк-то боком и неожидьно ля себя зплкл, - может быть, от стрх, может быть, и от жлости.

- Видишь, ккя я стл хворя, Феденьк... И угостить тебя ничем не могу... Д и см не ем: охоты нет. А ты не плчь. Чего обо мне плкть-то? Рзве о тких струхх плчут? Я никому не нужн, сейчс в тягость. Мне бы умереть поскорее. А ты рсти, милый. Много придется тебе и пордовться и пострдть. И то и другое н пользу.

А лучше тк живи, Федя, чтобы почще рдовться. Солнышко везде светит, и земля-мтушк везде кормилиц...

Мы с мтерью твоей где не бывли! И н Волге, и н Кпкзе, и н Дону... И с кзкми жили, и с ттрми, и с киргизми. Везде люди - и хорошие и плохие, и везде люди обижют друг друг.

Он не жловлсь н свои обиды, и в голосе, слбом, прерывющемся, был мягкя успокоенность и здушевность.

Он болезненно улыбнулсь и положил мне н голову свою неживую руку.

- Милый мой, хорошие-то люди смые совестливые.

Мленький ты д слепенький. Тоже ведь и людей-то ндо пожлеть, Феденьк. Бедность зел, жизнь черня, горя много... подться некуд... Только вот Митрий Стоднев д брские в богтстве купются. И все у них в долгу, кк в тенетх... последние силы вымтывют, последние крошки со стол отнимют... Об одном я бог молю: чтобы ты в люди вышел, хорошим человеком стл... А ведь люди кждый чс о счстье думют, Феденьк... только дром-то оно не дется... Ну, иди, милый... устл я... Приходить-то ко мне будешь, что ли?

- Кждый день буду приходить... - горячо обещл я и опять зплкл.

- Вот и хорошо мне, милый. Любишь меня. Ккого счстья мне ндо?

Своими светлыми и грустными словми он нпоминл мне Володимирыч: он тоже говорил о ккой-то иной, большой жизни, о рзных городх и людях, о просторх России, о лучшей человеческой доле, о том, чего никто из нс не ведл.

Я стл бывть у ббушки кждый день. Обычно убегл я из дому с утр, вствли все зтемно. Рньше всех поднимлся дед.

- Всяньк, вствть пор! Сыгней, Титк, Семк! Вот я сейчс всех кнутом... Федьк, слезй с печки-то!.. Кто это тм у ббушки спрятлся? Вот я сейчс влезу д з волосы стщу...

Я кубрем слетл с печи и прятлся под кровть, н которой сидел и одевлся отец. Мть уже хлопотл в чулне.

Дед хлестл плеткой по пустому месту под кровтью, но меня не здевл: я збивлся в угол и съеживлся в комочек.

Ббушк рыхло слезл с печи, и под ее тяжелым телом трещл скмья, здорг скрипел и повизгивл под отекшими рукми. Постнывя, он пел обычным больным голосом:

- Д будет тебе, отец, ребенк-то пугть! Чего грешишь-то?

А дед кричл удовлетворенно:

- Это ккой ткой робенок? Ему, мошеннику, уже де вять годов рботник. В его годы ребятишки пшут Ббушк зщищл меня только словми, но никогд не решлсь спсть от дед. Ей и в голову не приходило нру шть стродвний семейный порядок. Дед и отец вольны в жизни и смерти своих детей и внуков. Н этом держится крепкий устой семьи и весь сельский мир.

После звтрк я торопливо ндевл шубенку, нпяливл шпку, отходил к двери и ждл Сему и Тит. Вместе с ними я выбегл н двор. Мы носили солому корове и овцм, подметли двор. Было еще темно, н небе переливлись звезды, и снег н луке и н той стороне кзлся синим и воздушным. В окошкх н верхнем порядке мирно крснели огни, и нд крышми поднимлся кудрявый дым. Я смотрел с зднего двор н избушку ббушки Нтльи, но ни огня в оконцх, ни дым нд снежной крышей не видел: у ббушки уже не было сил возиться у печки.

Я перелезл через слеги изгороди, сбегл по крутому спуску к бне, в ветлы, и шел через речку по проезжей дороге н ту сторону. В кузнице уже полыхл синий огонь в горне, и черня тень Потп шевелилсь зловещей згдочно.

Я стучл ббушке в слепое окошко и проходил через темный дворик. Двери в сени и из сеней в избу были уже отперты. Я подходил к кровти и говорил осторожно:

- Я пришел, ббушк.

Н ее мертвенном лице вздргивл улыбк. Костлявя рук тянулсь ко мне и поглживл по моим волосм

- Зтепли, Феденьк, свечку у иконы, то сердцу больно тошно. Ночи-то долгие, мешься, мешься... и все-то мне душеньки рзные являются... Померли все, являются... Не доживу, знть, до весны-то... Мть-то придет ль нет?

- Не зню. Я тйком ухожу.

- Пришли ее ко мне: постирть бы ндо. Смой-то силушки нет.

- Ей ведь отпршивться ндо. А дедушк-то, знешь, ккой?

- Пускй у ббушки отпросится, - ббушк-то Анн хорошя. Он еще см, чй, придет.

Я приносил дров, злезл н шесток и уклдывл их н поду срубиком. Лучин был уже приготовлен со вчершнего дня. Пок рзгорлись дров, я ствил ухвтом чугун с водой, потом в горшок клл кртошку и тоже отпрвлял в печь. Тк же готовил щи из кислой кпусты, пшенную кшу. Ббушк делл усилия, чтобы полюбовться н мою хлопотню, и говорил слбым голосом, и голос ее улыблся :

- Тебя и учить нечего: ишь ручки-то ккие ловкие д проворные! Это хорошо, ежели в рукх рбот игрет. Цен-то ведь человеку по рботе дется: у спорого мстер, говорят, руки золотые. Знвл я тких мстеров. Они з рботу-то с молитвой принимлись, с чистой душой.

И он нчинл рсскзывть через силу, но с охотой о прошлой своей жизни. Вероятно, ей неудержимо хотелось выложить все, что у нее было н душе. Длинные ночи были для нее, покинутой, одинокой, мучительны, кк пытк, и он рд был и ленивому рссвету, и моему приходу. Пусть я был еще мленький, но я был живой человек, который приносил с собой жизнь, мое мльчишечье сердце светилось любовью и привязнностью к ней.

- В Кизляре я жил у одного купц по виногрдному делу в винном подвле. И был тм бондрь - всем мстерм мстер, Пвлом звли. Лучше его дубовые бочки никто не делл: кк из меди литые. Мужик одинокий, бродячий, всеё Россию исходил и нигде не мог мест постоянного нйти. Уж в годх был - этк з сорок... и с сединкой. Росту невысокого, бородк кудрявенькя, курносенький и зпивть любил. А зпивл-то кк рз в то время, когд у него рботы было по горло. Сидит в бондрне, пьет, вцепится рукми в голову и поет зунывно: "Устли мои белы руки от рботущки, устли от недоброй, от недоброй, от немилой..." Придешь, бывло, по хозяйским делм: "Скоро, мол, Пвлуш, з бочры-то возьмешься? Хозяин и рвет и мечет". А он удрит по верстку кулком и кричит: "Аг, рвет и мечет - чет д нечет! Я для него не бочры, гроб дубовый сколочу". И улещет меня: "Нтш, уйдем куд глз глядят,- пойдем с тобой счстья искть". - "Что ты, говорю, Пвлуш: для нс, подневольных, счстья н белом свете нет. Н горе уродились,- в горе и умрем". А см ему песней отвечю: "А и горе, горе-горевньице, и лыком горе подпояслось, мочлом ноги изопутны..." Упрямый он был мужик: бьет кулком по верстку, лицо у него стршное. "Бочры проклятые меня жрут, Нтш. Горой н меня влятся. Своими же рукми обручи н себя нбивю...

А оно, Нтш, в моих рукх, счстье-то. Эх, кких бы я дел нделл!.." И вот однов приходит ко мне в подвл, отводит в сторону, рзворчивет плток и подет мне шкгурочку мхонькую, шктурочк крсоты неописнной.

Вся-то он, кк кружево сплетенное, из крошечных-крошечных плочек, и плочки-то все друг з дружку держтся, н стеночкх-то птички д цветочки из блесточков д рзноцветных стружечек собрны. Я тк и хнул д чуть не зплкл от див ткого. Глядит он н меня и смеется: "Эту, говорит, шктурочку, я тебе, Нтш, целый год делл, всю душу вложил. Эх, говорит, Нтш, этим бы рукм слободу дть... чего бы они не сделли!" Долго я берегл эту шктурочку, д не уберегл. Увидл ее у меня рз хозяин мой, бурдюк ткой толстый, мордстый, д и сцпл. Жил я с ртелью в брке. А хозяин держл нс взперти, чтобы не бловлись. И все в вещишкх рылся. Ну, сцпл шктурочку-то и орет: "Воровк, ткя-сякя, говорит, где ты укрл эту дргоценность? В остроге тебя сгною!" И утщил. "Я - к Пвлуше, плчу и в себя прийти не могу. А он покчивет головой и посмеивется: "Ничего, Нтш, не убивйся: другую лучше сделю. Хоть и в неволе, говорит, мои руки, все-тки эти руки - мои, и что я зхочу для души, то и сделю". Вог кк, Феденьк... Золотые-то руки - прведные.

Мне понрвился рсскз ббушки Нтльи, этот Пвел нпомнил мне Володимирыч. Я срзу же полюбил его кк строго швец, веселого и мудрого мстер, душевно привязнного к людям.

Ббушк зкрыл глз и зстыл в изнеможении. Ее землистое лицо зкоченело в стрднии. Потом он через силу прошептл:

- Иди, Федя... иди, милый, я отдохну... силушки-то у меня уж совсем нету...

Однжды, когд ей стло кк будто легче, рсскзывл он больным голосом, очень добрым и лсковым, о своих блуждниях по городм и селм Поволжья.

- В Кизляре-то я жил долго, Феденьк. Тм и ммньк твоя родилсь. Летом в виногрдных сдх рботл, зимой в винном подвле. Когд Нстя родилсь, Пвлуш взял сумочку, пришел ко мне и зовет: "Пойдем со мной, Нтш. Здесь мне больше не житье. Или сопьюсь, или повешусь. Пойду искть счстья в других местх. Россия - большя". - "Куд же я, говорю, с ребенком-то пойду?

А счстье, говорю, тм, где нс нет". Говорю это и плчурзливюсь. Ну, и ушел. А куд ушел - неизвестно. И весточки о себе никогд не двл... Проводил я его с Нстей н рукх з город и долго-долго стоял - смотрел ему вслед, пок он з горку не перевлил. Тк с тех пор он и мнил меня кждую ночь во сне являлся. А когд подросл мть-то, взял я ее з руку, и пошли по дорогм... где - одни, где - со стрнникми. Остновишься где-нибудь в стнице или в селе, порботешь н поденной - в поле, н жнитве, - потом опять посошок в руку. А то и милостыньку попросишь. Тк пешочком и шли - сперв по Тереку, через Мозлок, потом н Кислые Воды, д тк до Волги и дошли. Тоже вот счстье свое искли, оно, счстье-то, вперед нс уходило, счстье-то человек не ждет, оно вместе с ветром н облчке улетет...

И у нее дрожло восковое лицо от судорожной улыбки.

- Вот я, Феденьк, гляжу н тебя и думю: дожил до стрости лет, сколь муки принял... и смирилсь. Нет, мол, нм рдости, бессчстным. А оно, счстье-то, мленькое, кк искорк. Оно перед нми летет. В молодости оно - в одной тоске. Вспоминю я вот Пвлушу-то, ведь он весь в счстье куплся. Вот тоже когд дедушк Михиле нс с мтерью пригрел - рзве это не счстье? Ведь счстье-то с несчстьем вместе живут. Время сейчс трудное... В деревне вм не жить - бедность, скудость, голодные годы.

Много тебе претерпеть придется - и стрдть будешь, и горе мыкть, только одно не збывй: к добру иди, к чести, себя от недобрых людей охрняй... Отец-то твой звистливый... оттого, что ум д сноровки мло...

- Ничего не мло... - возрзил я против ее недоброжелтельств к отцу: я уже двно знл, что он его не любит, он к ней не ходит и от нее бегет. - Ежели бы мло, тк он дом-то не рспоряжлся бы. Он только одного дедушку боится. А перед людями подбористый.

Это слово я не рз слышл от ббушки Анны: он выговривл его с гордостью, подняв голову и охоршивя свой плток.

- Потому-то и подбористый, Федя, что больно уж хорохористый.

- Он тоже н сторону уйти хочет, - сообщил я. - Много мужиков уйдет... А ты не скзл, кк вы с ммой шли... со стрнникми-то? Зчем они стрнники?

- Стрнники-то?..

Он здумлсь и долго молчл: ее сдвило удушье.

А говорить хотелось, словно торопилсь выговориться перед смертью. Он вспоминл с удовольствием, с здумчивой улыбочкой, с сожлением, словно вся прошля ее жизнь прожит ею, кк прздник. О тяжелых днях, о нужде, о нищенстве говорил снисходительно, кк о чем-то збвном, кк о естественных случйностях, вроде внезпного дождичк или лихордки во время пути.

- Стрнники-то?.. А это рзные люди. И стрики, и струшки, и молодые, и в годх. Идут и идут по рзным путям-дорогм. Одни - к святым местм по обету, другие рботы ищут, третьи - тк... от лихо ты бегут ли от неволи...

Нигде не уживются, везде им не по душе. Вот и мы с твоей мтерью, с плочкми в рукх, с котомочкми з плечми, с ведерочком и чйничком у пояс, шгем, бывло, по большой дороге, впереди и сзди - всякие стрнные люди.

Хорошо идти эдк вперед: дорог кк холст стелется, кругом хлеб золотые волнуются, жворонки поют. Нет птицы милее и роднее жворонк: будто это душ твоя поет и рдуется. И не думешь, куд идешь, зчем идешь, и не оглядывешься нзд: прошел день - и слв богу. А то нлетит тучк с грозой, все принхмурится, вихри поднимутся по дороге, и хлынет ливень. Сядешь под деревом и любуешься гневом божьим. Конечно, и промокнешь, и грязь под ногми, д ведь по грязи босиком-то очень дже приятно... А пролетит тучк, выглянет солнышко - и кк будто еще светлее стнет, в воздухе дух от трв ткой легкий...

А придешь к людям - только одн свр, одно горе и грех.

- Ну, тк и не приходили бы...

- А куд же денешься, Феденьк? Все дороги в люди ведут. Есть, пить д одеться ндо. Нужд в неволю гонит. Ну, д ведь горе-то збывется. Только рдость солнышком светит.

Я слушл ее с тким же интересом, кк скзки и рсскзы ббушки Анны. Но скзки ббушки Анны были суровы и невеселы: вот Ивнушку утопили, по нем Олёнушк плчет, вот богородиц по довым мукм ходит, тут Демушку бык збодл... Рсскзывл он со стонми, со вздохми, но с ккой-то рвнодушной покорностью:

- Беси-то везде кишт... из одного д-то... нгели везде плчут... Ангели-то ведь до земли не ксются: они, кк пух, легкие... А беси - из земли, кк трв, пробивются... и земля от них, кк н дрожжх, пыхтит и пухнет... Нд ними нгели-то, кк ббочки, порхют... Ползем мы по земле-то, кк муршки, и не видим, кк беси-то нс н всякий грех нводят. Все от бес - и пкости рзные, и убойство, и болезни... Ими все зсижено, кк мухми... Земля-то вся бесов, только небо божье.

И мне чудится, кк эти мохнтенькие, чумзые существ, озорники с нхльными зелеными глзми, кишт всюду, зубосклят, подпрыгивют, сговривются друг с другом, подмигивют и выдумывют ккие-нибудь опсные мерзости. Они предствлялись мне бездельникми, дрмоедми, которые от скуки издевются нд людьми. Кждый из взрослых бесов похож был н Вньку Юлёнков, мленькие - н Кузяря. Ангелы же реяли передо мною стрнными призркми - пугливыми недотрогми, збитыми, бледными ребятишкми с длинными льняными волосми, в белых блхончикх. Кк они могли зщитить мть или Агфью от побоев? По моим рсчетм, бог с его нгелми был совсем бессилен истребить весь этот нечистый сброд. Похожий н дедушку, он неспрведливо злился н людей и свирепствовл, см подчинялся проискм дьявол.

Ббушк Нтлья редко говорил о бесх и нгелх. Но со своим домовым жил душ в душу. С ним он чсто рзговривл, кк со своим стриком, очень добродушным, беззботным, невидимым для меня хозяином.

- А я не зню, ккие они, беси-то... - усмехясь, говорил он, никогд не видл. Ббушк-то Анн в молодости грешил много: н брском дворе жил, тм девке нельзя было не грешить.

- А кк он грешил? - оздченный, спршивл я, не понимя смысл ее слов.

- Ну, вот кк Мньк нш...

- Блудил? - невинно допршивл я, вспоминя, кк мть отзывлсь о Мше в рзговоре с ббушкой.

- Кто это тебе скзл? - строго обрывл он меня. - Чего это ты болтешь-то?

- А вы же ее змуж отдете з то, что он блудит Ббушк всплескивл рукми, болезненно морщил лицо и охл.

- Ты еще мленький, Феденьк. Тебе нехорошо тк говорить. А будет тебя кто спршивть о Мше - молчи или говори, что зря про нее судчт.

И вдруг ни с того ни с сего он почтительно обрщлсь к чулнчику.

- Бтюшк, скжи, не прогневйся: к добру или к худу?

И прислушивлсь чутко и терпеливо. Потом с доброй улыбкой сообщл:

- Спит. Слышишь, кк поспывет? Не тревожится.

Знчит, к добру. А уже когд к худу-то - целые сутки, ночьполночь, тк и тоскует, тк и возится, стонет. Перед моей болезнью больно уж беспокоился: по ночм будил - ползет вдоль лвок и тоскует... "Нтлья, худо... худо, Нтлья..." Бывло, зкряхтит, звозится, тк я его скоро успокивл. Скжешь: "Бтюшк, милый, иди н место, не мйся. Кто нс, бедных, тронет: никому-то мы не нужны, и никто-то зл от нс не видит". Ну, и уходит. А тут не зню, что с ним сделлось - тоскует и тоскует, всю ночь покою не дет, см с ним измялсь.

- А ккой он? Я его ни рзу не видл. Он со стрикми водится, что ли?

- Он-то? - улыбнулсь он, но вдруг, спохвтившись, погрозил мне пльцем. - А ты молчи! Обидишь его, тк он беды еще нкличет. Об нем и говорить-то нельзя: он этого не любит. С ним сдружиться ндо, ублжть: стрсть любит, когд ему кусочек схру положишь, - зубов-то у него нет, ну и чмокет, сосет, облизывется, кк млденец млый. - И он прошептл мне в ухо д еще лдошкой губы прикрыл. - Стричок он эдкий горбтенький... и не ходит, ползет. Ты не бойся: он у меня добренький.

Пок топилсь печь и врились щи и кш, я тоже сидел н лвке з столом и читл ей гржднскую книжку: "Бог првду видит, д не скоро скжет", чще слушл ее рзговор. Иной рз мне кзлось, что он не со мной рзговривет, см с собой. Лежит н постели под лоскутным одеялом, с шубенкой в ногх, смотрит в потолок или с зкрытыми глзми говорит долго о том, о сем, что придет в голову, н мои вопросы не отвечет. И слушть ее всегд было интересно, хотя бы говорил он о всяких мелочх, о том, что мне двно уже известно.

- Ничего нет дороже ббьей слезы, Феденьк. Помни это. Кждя мтерин слез - з тебя, милый, чтобы ты человеком стл... А кровь нш...-придет ткое времечко...

вспыхнет кровь-то... полымем вспыхнет...

Он змолкл н некоторое время от утомления и морщилсь от боли. Потом зстывл, кк мертвя. И опять нчинл говорить слбым голосом:

- Жили в крепости, н бр рботли, вроде лошдей.

Мужиков пороли, д и бб тоже... и убивли, и мученически мучили. А ббм и сейчс не лучше - мучются, и никто их не зщитит, никто не утешит, не обндежит...

Вспоминя о своих скитньях, он рсскзл однжды, кк неожиднно довелось ей попсть в деревню, где мужики бунт против брин подняли.

- Идем это мы с посошкми, с котомочкми... Нстя-то еще по восьмому годочку был, тельцем крепенькя.

С ней, с робенком-то, меня никто не обижл. Он услужлив был: пустит кто-нибудь ночевть, он все норовит хозяевм помочь - з водой сходит, скотинке корму дс г, дров принесет, избу выметет. Всем он по нрву приходилсь, и все ее добрым словом провожли. Ткя росл рс торопня д догдливя... Идем это мы по дороге, впереди - стрнники, позди стрнники. Одни перегоняют нс, другие отстют, ноги рзбили от пути. По сторонм дороги - в дв ряд стрые березы, ткие густые д рскидистые. И от солнышк спсют, и от дождей укрывют Видл эти березы-то у Ключей? Одни уже вырублены, другие сгнили... Любили мы эти березы белые: приветливые они, лсковые, светлые, кк кипень. Под ними и н сердце легче, и о сиротстве своем збывешь. Входим в одно село, село большое, с белой церковкой, - думю: может, дст бог, порботем здесь, отдохнем с дльней дороги, кет - тк милостынькой перебьемся. И видим: н улице нрод кишит, кк глочье... гул оттуд идет, свист, крики... И седые стрики, и прни молодые - все с кольями, с топорми. Из окошек ббы высовывются, некие из ворот н улицу выбежли, смеются, струхи молитвы шепчут. Словно крестный ход по селу проходит, ль чудотворную икону несут. Подходим к ббм, клняемся им с именем Христовым. А ббы строгие, глядят исподлобья - нехорошо глядят. "Идите, говорят, подобру-поздорову своей дорогой, стрнницы, то в беду попдете. Тут, может, убойство будет, в чужом пиру похмелье не слдко. Мужики н брский двор всем миром пошли землю отбирть". Стоим мы тк с ббми-то, струшк одн, мленькя, сморщення, сухя, кк мощи, причитет: "Кянные, грех-то не боятся, рбешники! Рзи мысленно, чтоб спроть бр идти? Опомнитесь, покйтесь!

Волю дли - все прхом пошло, и земли лишились, и все - врзброд, кк тркны. Не к добру, ббыньки, к худу...

К великой беде..." Ббы-то пострше вздыхют, помоложе-то д девки хохочут. До нс нрод-то не дошел, к церкви повернул. Шум, гвлт, кольями мшут, одни бегут, другие отстют. Ббы и девки со всех ног бросились туд. Мы тоже с Нстей пошли з ними. Церковь-то н площди стоял, з церковью - брский дом со столбми. Н столбх - плоскуш с огрдкой, н плоскуше - брин в пестром кфтне, седой, устый, орет и плкой по огрдке стучит. Внизу, перед столбми, - дворня: бурмистр, видно, д челядь всякя... (А брин - бешеный, н всю площдь орет:

"В плети!.. Н конюшни! Н кторгу!.." Вижу, кто-то кол в него швырнул, д мимо, брин-то упл д н четыркх - в двери. Тут и нчлось... Все влом бросились к окошкм, стекл бить нчли. Дворня - в дом... Одни мужики - з ними, двери стли ломть, другие - к мбрм, к конюшне. Лошдей, коров, овец выгнли. Срй подожгли: дым повлил, н гумне тоже дым...

Я уже сидел н кровти у ббушки, ловил кждое ее слово и позбыл о печке, о щх, о кше. Ткой необыкновенный рсскз слышл я впервые. Хотя рсскзывл он слбым голосом, с перерывми, с одышкой, чсто шепотом, но кждое ее слово было живое, зримое, проникновенное.

Есть люди, которые облдют чудесной способностью не только произносить, но творить слов, то есть говорить их кстти, к месту, воплощть в них и мысль и чувство полно, густо, впечтлительно. Эти слов чще похожи н мысли вслух и звучт тихо, здушевно, но обрзы их остются в пмяти нвсегд. Ббушк Нтлья дышл искренностью своих слов: для нее ни одно скзнное слово не пропдло дром, для нее скзть - знчит вырзить то, чем в днную минуту живет ее душ. Я никогд не слышл, кк он пел, но речь ее всегд похож был н песню. Не рсскзывл он мне и скзок, но кждый ее рсскз о пережитом похож был н увлектельную скзку. Он много пережил н своем веку всяких невзгод: испытл муки бесприютности, беззщитности, вынесл беспрвие рбского труд и нучилсь прощть тким же людям, кк он, их жестокости и зблуждения.

Кк-то я спросил у нее:

- А кто у ммы отец был?

Ббушк без смущения, очень просто ответил, с здумчивой теплотой в голосе:

- Хороший человек. Крхтером-то Нстя н него походит.

- Нет, кто он? - приствл я к ней с нстойчивым любопытством.

- Не спршивй, Феденьк! Его уж двно нет. Ждл я его и не дождлсь.

- А я зню кто... - вызывюще поддрзнил я ббушку. - Это - Пвел... с которым ты жил в Кизляре.

Ббушк спокойно сдвинул брови, вздохнул и с упреком взглянул н меня.

- Знть тебе это не к чему, роднуш. Это дело к твоему рзуму не приспело.

- А ежели меня н улице дрзнят...

И я видел, что ей больно было слышть от меня позорное слово: оно хлестнуло ее по сердцу. По пепельному ее лицу прошл тень гнев, морщины кк будто отвердели, и в мутно-серых глзх вспыхнул огонек.

- Собк - и т без нужды не лет, дурчин - кк осин, шебршит без причины. А из осины не выйдет ни сохи, ни дубины. Тк, бывло, любил говорить покойный дедушк Михиле. У любого дурк, Феденьк, дурости н весь мир хвтит. А ум - кк золото: он не у всякого Яков.

Тлн не всякому дн. Мл золотник, д дорог. Береги его для доброго дел. Живи своим умом, честь рсти трудом.

Он любил говорить пословицми и склдными словми, и зпс их был у нее неистощим. Эт нродня мудрость, отлитя в емких и звучных словх, чудилсь мне широким полем, усыпнным цветми. Говорил он легко, рспевно, немного грустно, и слов звучли крсиво и необъятно.

К своей болезни он относилсь кротко, беспечльно, кк к неизбежной и естественной повинности. Он знл, что болезнь эт неизлечим, но о смерти говорил спокойно, без волнений и жлоб:

- Не подняться уж мне, Феденьк: ноги подлмывются, в животе огонь... Уж больно охот мне по снежку походить: н горкх-то он серебряный, в яминкх - синьцвет... и воздух ядреный, березовыми дровми пхнет...

Дожить бы до весны, до крсной горки, тм уж и н покой. По весне, при цветх, н солнышке д когд жвороночки в небесх, хорошо душеньку свою богородице в руки отдть. Весной-то ведь влдычиц см з душенькой приходит... вся - в цветх, ее пчелки несут, кк н облчке...

И медвяной д черемушный дух кругом, словно лдн...

XV

Кк-то вломился к ней дядя Лривон. Еще со двор он звыл пьяным голосом под грохот клитки:

- Ммыньк! Богодння!.. Прости ты меня, окянного. К тебе иду, сердешня... Ммыньк, дороговин моя!..

Зхлопнув з собой дверь, он поствил н стол ведро медвяной брги с жестяным ковшом, который висел н крючке, згнутом н конце ручки, с трудом снял шпку и, блгочестиво устремившись в передний угол, неуклюже стл креститься и клняться в пояс. Потом смиренно повернулся к кровти, низко поклонился ббушке:

- Здорово живешь, ммыньк!

Ббушк жлко улыбнулсь ему и слбым голосом приглсил:

- Поди-к, Лреньк! Сдись, милый! Ккое уж здоровье-то...

- Блгослови меня, ммыньк, Христ рди...

- Бог блгословит.

Нетвердым шгом он подошел ко мне и поглдил меня по голове.

- Тут и племянничек родной... Ккой сынок-то у Нстеньки рстет! Кудрявенький, светленький, грмотей.

Неожиднно он зплкл и, всхлипывя, сел н лвку.

- Ммыньк, смерть-то у тебя не з горми... крше в гроб клдут... Почитю я тебя, ммыньк, и люблю пуще мтери родной! Сколь я тебе горя принес, ммыньк! Кк я буду з свои грехи господу богу отвечть? Ежели бы не ты, пропл бы я, ммыньк... сгинул бы, кк собк...

Ббушк улыблсь и лепетл:

- Эх, Лря, Лря!.. Без пути ты живешь, без рдости...

Пьешь бесперечь... Зчем пьешь? А ккой ты мужик хороший! Жить бы тебе, Лря, трезвому д добро нживть.

Лривон в отчянии зкрутил волостой бшкой.

- Зчем, ммыньк дорогя, мне добро? Д и кк его нживть? Противно мне... все спроть душк. Силы у меня, кк у бык, деть ее некуд. И н кулчкх-то от меня все шрхются. Только один-рзъединый рз меня избили, д и то пьяного, и не помню кто... Тоск меня, ммыньк, съел. Не зню, кк быть... мест не нхожу... Ушел бы я не знй куд... М не знй, чего бы я сделл... Вот возьму д все село и сожгу... со всех концов... чтобы все взбесились... Али бы в скит уйти...

- Об одном тебя, Лря, молю: дй мне к исход души обещние - не бей, не терзй свою Ттьяну. Для тебя, силч, ззорно это, Лреньк. Сил-то тебя и взбесил. А нд тобой люди смеются. Нехорошо, Лря, когд нд силчом мелюзг потешется.

Он без передышки выпил полный ковш брги и удрил им по столу. Черпчок со звоном отлетел к порогу.

- Я Мшку пропил, ммыньк. Мксиму Сусину пропил - з Фильку- И тебя не спросился. Взял д и пропил.

И неожиднно упл н колени перед постелью ббушки.

- Бей меня, дурк, ммыньк! Выдери мне все волосы, бороду по волосочку вырви.

Я ожидл, что ббушк нбросится н него, змечется, зйдется сердцем, но он дже и лиц к нему не повернул, - лежл тихя, спокойня, с обычной печлью в глзх.

И только кротко скзл, поглживя сухой рукой по лохмтой голове Лривон:

- Зря озоруешь, Лря. Ккя тебе от этого корысть и рдость? Сгубить девку нетрудно, трудно себе хозяином быть. А себе ты не влдык. Мшу-то нсильно не выдшь.

- З волосы вытщу... - гнусво вскричл он, здыхясь. - Прямо Мксимке в избу брошу.

- Нет, Лря, Мш сильнее тебя: он крхтерня. Вы одного отц дети, об упрямые д норовистые, только онто умнее и хитрее тебя. Умного кулком не сломишь, только исклечишь.

Лривон, кк медведь, тяжело встл с пол и с дико выпученными глзми, обезумевший, рвнул себя з бороду, широко рзмхнул и сшиб кулчищем ведро с бргой.

Грязно-коричневя жидкость выплеснулсь н пол и густо збрызгл печку и дверь. Ведро дрябло зкувырклось к порогу. Удушливо зпхло кислой вонью дрожжей и мед.

- Вот тебе с Мшкой что будет...

Он сжл кулки и быком уствился н ббушку. А ббушк через силу поднялсь н локоть и укзл пльцем н иконы. Ее лицо окменело, кк у мертвец.

- Лря, Лреньк, перекрестись н обрз мтери божьей. Ты, сынок, н кого руки хочешь поднять?

Кк огнем, у меня обожгло сердце, кровь тк бурно бросилсь мне в голову, что зшевелились волосы. Здыхясь и не помня себя, я кинулся к ббушке. В руке у меня почему-то окзлся нож, и, рзмхивя им, я визгливо крикнул:

- Только тронь, я тебе брюхо пропорю! Ббушк при смерти, ты ее хочешь бить. Не дм! Дедушк домовой, спси!..

Лривон невольно отштнулся и чсто змигл, словно ему зпорошило глз. Мне покзлось, что он дже испугнно охнул и стл рстерянно озирться.

- Ммыньк, это чего он делет, ?.. Зрезть хочет...

Это дядю-то? Бтюшки!

Он зтоптлся в лужх брги, хлопнул себя рукми по бедрм и весь зтрясся от хохот.

- Ах ты, сукин кот!.. Эдкнй тркшк - с ножом... д спроть ткого жеребц. Д ведь ты бы зрезл меня...

- И зрежу - только тронь бушку.

Ббушк строго окликнул меня и сердито, хоть и больным голосом, прикзл:

- Дй-к мне, Федя, ножик-то. Д кк это ты смел с ножиком н дядю Лривон? Постреленок ты эдкий!

- Пускй только попробует еще, я, дром что мленький, пырну изо всей силы.

Лривон зшелся от хохот и грохнулся н лвку.

Ббушк отнял у меня нож и оттолкнул меня от себя.

- Иди в чулн! Не суйся, куд тебе не ндо! Ишь чего ндумл, прнишк окянный! Я вот скжу мтери-то - он тебя отхлещет.

- Не пойду! - бунтовл я. - Ты и тк умирешь, он, еще здесь бушует.

Лривон вскочил со скмьи, и не успел я опомниться, кк сильные его руки вскинули меня к потолку. Я збрыклся и с ненвистью смотрел в волостое, хмельное его лицо, обветренное и обмороженное до глянц.

- Будешь еще с ножом н меня прыгть, курник? Говори, то сейчс брошу тебя н пол и рзобью.

- Буду! - орл я, готовый рзрыдться. - Буду!

И бушку не трог, и Мшу не трог: они бессчстные...

Он медленно опустил меня н пол. Лицо его нхмурилось, и он вздохнул. Ббушк опять обмякл и стрдльчески улыблсь.

- Видишь, Лря, ккой у меня внучек-то? Зщитник!

Живот не жлеет.

Лривон протянул мне руку и скзл угрюмо;

- Ну, двй мириться. Отшиб ты меня, племяшок.

Больше не буду. Хошь, я нучу тебя н кулчки дрться?

И вдруг опять зтрясся от хохот:

- Кк он домового-то... Помогй, бт, дедушк домовой! Ух ты, Нстёнкин сын, кк рспотешил!..

Он оттолкнул меня в сторону, шгнул к ббушке, низко ей поклонился и покорно проговорил:

- Прости меня, Христ рди, ммыньк, окянного!

- Бог простит, Лря. Я уж не встну больше. Похорони меня, милый, по-хорошему, чтобы люди не осудили. Дй тебе, господи, счстья.

- Ммыньк, весь рсшибусь, похороню, кк брыню.

Портки продм, поминки сделю н весь порядок.

Ббушк помнил его пльцем, он нклонился нд нею.

Он взял в руки его лохмтую голову, притянул к себе и поцеловл.

- Об отце помни, Лря. Ткого человек однов земля родит. Горе принести людям и дурк может, человек вознести трудно. Вознесешь добром другого - см вознесешься. Не губи родных, Лря, - см сгибнешь, дром пропдешь. Слушй, чего говорю, Лреньк, д помни... И душ у тебя хорошя, и сердце рдошное... не убивй души, Лря!..

Поглживя его лохмы, он уговривл его, кк ребенк:

- Вот весн скоро придет, Лря, весной поехть бы тебе в Астрхнь... н втги... Рздолье тм... и кого-то тм нет!.. Д тм силушкой-то своей и рзмхнулся бы..

Этот силч и боец опять зплкл. Зхлебывясь слезми, он нежно повторял только одно слово:

- Ммыньк!.. Ммыньк!..

Схвтив со стол шпку, он, нклонившись вперед, пошел к двери, поднял ведро и вылез в.сени, кк большущий зверь.

Н другой день ббушк Нтлья послл меня н брский двор к Мше, чтобы позвть ее к ней: здоровье, мол, у ней, у ббушки, стло совсем плохое - кк бы ей не умереть.

- Д скжи ей, чтобы побереглсь: кк бы Лривон йе сделл ей худ, кк бы не нгрянул к ней с пьяных глз и не обесслвил н всю округу. Похоронили бы меня честь честью, после уж пущй живут кк хотят.

От ббушкиной избы ндо было подняться прямо н гору и идти вдоль высокого обрыв нд речкой. У последней избы верхнего порядк дорогу пересекло прясло, которое отделяло брское имение от деревни. В последней избе жил Архип Уколов со струхой - бывший солдт. Одн ног был у него н деревяшке, но он бойко ковылял н ней, не зня устлости. Скотины у него не было, ндел свой он отдвл шбрм з хлеб, см - хороший печник - ходил по округе, клл печи или плотничл. Но мстер он был н все руки: и мляр, и столяр, и спожник, и плотник. Н брском дворе он был свой человек, и его тм ценили очень высоко. Он по ккому-то своему способу построил плотину для водяной мельницы, сделл для брчт крсивые лодки, хотя никогд рньше их не делл. Дже печи клл необычно, и другие печники только рзводили рукми. Домовитые мужики его презирли з бедность, но обходиться без него не могли. В деревне никто не курил - с двних пор считлось это грехом, позорной слбостью и рзвртом, - но Архип, кк стрый отствной солдт, рненный н войне с туркми, курил трубочку безвозбрнно.

Особенно любили его ребятишки: он искусно делл зтейливые игрушки вырезл из дерев лошдей, делл телеги, сохи, ветряные мельницы с колесми и жерновми.

Когд он был дом, около его избы всегд собирлсь толп млышей и подростков. Он толклся среди них и рсскзывл им всякую всячину. Н выдумки тоже был большой охотник. Держлся он с ребятишкми кк ровня и дрил им свои поделки. Это был высокий стрик с молодым лицом, с живыми, луквыми глзми, стриженный по-солдтски, с густыми усми, которые срстлись с бчкм.и. Веселый и рсторопный, хоть и н деревяшке, он любил посмеяться и поигрть с девкми. Володимирыч с Архипом были здушевные друзья: об были н войне, об трубокуры, об люди бывлые, об не унывли и относились к людям с беззлобной нсмешечкой, но Володимирыч был мудрец, Архип ходил с прозвищем "шутолом".

Когд я подошел к воротм, он стоял у прясл без шубы и шпки и привязывл деревянного солдт к колу. Дул легкий ветерок со стороны брского двор, к солдт с трещоткой взмхивл сблями в рукх. Архип смеялся мне нвстречу, покзывя н солдт, здушливо кшлял и кричл:

- Вот ккой хрбрый брбнщик! Рубит, колет турк и в брбн бьет! Смирно! Здр-жл, портупей-прпорщик! - И Архип приложил руку к уху. Потом по-солдтски повернулся ко мне и помнил пльцем: - Ты чей, тятькин сын?

- Всилия Фомич.

- Куд в поход собрлся и откуд выступил?

- Чй, н брский двор, к тете Мше. Ббушк-то Нтлья слегл, я у ней убирюсь.

Архип поглядел в сторону брского двор, потом опять повернулся ко мне, смерил меня молодыми глзми, гмыкнул, вынул трубочку изо рт и постукл ею по колу. Было морозно, и деревня внизу, з речкой, коченел в опловой дымке, стрик стоял н жгучем ветерке и словно не чувствовл холод. Деревянный солдт трещл и мхл сблями.

- Вот что, Всильич... Дядя твой Лривон с Мксимом пошли н штурм крепости. Мшрк-то может сейчс попсть им в плен. Бежи-к вприпрыжку прямо по обрыву, зйди с той стороны, прямо к кухне, и труби сигнл. Эти турки пошли в обход по дороге мимо сушилок. Дуй во- все лоптки. Погоди-к! - спохвтился он. - Я сейчс ломоть хлеб вынесу, - встретят тебя собчищи, бросй им по кусочку. Они мленьких не трогют, испугть испугют. Ну, д тебя Мшрк в окошко увидит - выбежит.

Он смешно зковылял н своей деревяшке к крыльцу и зпрыгл по ступенькм лесенки. Н ходу подмигнул мне, потом сделл свирепое лицо и хрипло зпел:

По горм твоим Блкнским Пронеслсь слв об нс...

Рз, дв-с, редьк, квс!..

И пристукнул своей деревяшкой. Это было тк збвно, что я зсмеялся и подбежл к крылечку.

Он вышел уже в полушубке и в ккой-то невиднной шпке, похожей н горшок, с петушиным пером сбоку. Подвя сверху, через перильце, ломоть черного хлеб, он скзл, покчивя головой:

- Ты, пренек, беги изо всех сил: кк бы с Мшркой-то не случилось чего... Скрутят девку-то... Пропили, мерзвцы.

А девк-то ккя! Ах, бородищ чертов! З двендцть целковых... лошдь стоит двдцть пять. Ну? Чего стоишь? Вляй! Строчи ногми-то! А я пойду нвещу ббушку-то Нтлью. Постой, постой!.. Хорошя струх.

У нс хорошие-то человеки живут, кк клеки. Хорошему человеку откровенно жить нельзя. Это я только тебе говорю, прнишк. Одн рдость с вми, млышми, душу отводить. Приходи ко мне - я тебе игрушки сделю.

Он стрдльчески сморщил лицо и сокрушенно зкчл головой.

- Не поспеешь, боюсь. Длеко уж они... Рзболтлся, стрый дурк: детишек-то больно люблю. Строчи скорее!

У тебя ножки-то резвые, кк крылышки, - лети!

Брский дом стоял недлеко отсюд - н смом крю крутого спуск к реке. Дом был очень стрый, деревянный, обшитый доскми, почерневшими от многолетия. Это был обычный помещичий дом, с колоннми, с мезонином, с обширным фруктовым сдом по склону, с широким двором позди. Дльше, з двором, шли рзные дворовые постройки - конюшни, мбры, скотные помещения, еще дльше - большое гумно, згроможденное копнми, ометми соломы, тут же сушилки, риги, кошры и плоские, длинные сри для сельскохозяйственных мшин.

С высокого обрыв открывлсь широкя низин з рекой, ослепительно сияющя сугробми снег в синих оттенях. Отсюд видны были Ключи, Выселки, Петровский хутор и дже Врыпевк при впдении ншей Чернвки в Няньгу. Теперь, зимою, среди сияющей снежной белизны, нше село внизу тянулось длинной пестрой полосой, пересекя излучину реки и стягивя ее, кк тетив. Н луке стоял деревяння церковь с высоким шпилем н колокольне. Хорошо было смотреть отсюд вниз и вдль, где н горизонте дымился лес с одной очень высокой сосной, увенчнной черной тройной короной. Все отсюд кзлось воздушным в легкой морозной дымке: и зстывшие волны снег глубоко внизу, мерцющие огнем, и тинствення синев длеких лесов н горизонте, и призрчные клочья облков, кк ковры-смолеты, и голубые кудри дым нд крышми изб, словно избы были живые и дышли пром. Черные сти глок летли подо мной и н одной высоте со мной, кк мухи.

Тм, по обе стороны Ключей, тянулсь большя дорог из Сртов в Пензу, из Пензы - в Москву, и вдоль этой дороги стояли космтые стрые березы и тонким чстоколом - телегрфные столбы. Едв зметно ползли по дороге длинные обозы, и было хорошо видно, кк лошди мхли головми и кк шгли мужики в тулупх около возов Все это мелькнуло предо мною почти мгновенно, когд я бежл по узенькой тропочке в снегу у кря обрыв. Он глубокой кнвкой вел прямо к дому, потом огибл фсд. Когд я обежл дом и свернул к открытым воротм, нвстречу мне с ревущим лем выбежл целя свор огромных собк - рыжих, черных, белых, лохмтых и глянцево-глдких. Я остновился и змер от ужс, в животе у меня все похолодело. Но собки остновились около меня и стли нюхть воздух. Они сели н здние лпы и, лениво гвкя, смотрели н меня с беззлобным любопытством.

Я вынул из крмн ломоть хлеб, отломил кусок и бросил им. Я слышл не рз, что от собк бежть нельзя - рзорвут, нужно или стть перед ними, или идти уверенно вперед. Идти н них я не мог - окоченел от стрх. Первый кусок рыжя лохмтя собк слопл мгновенно и подошл ко мне, облизывясь. Я хотел бросить еще кусок, но он ловко вырвл его из моих пльцев и нчл тыкться в меня мордой, виляя хвостом. Это мое знкомство с собкми произошло кк рз против окн кухни. Тетя Мш должн был увидеть мое зтруднительное положение и выбежть мне н помощь. Но в это время н дворе звизжл женщин, яростно взвыл мужской голос, хлопнул дверь и нчлсь дрк. Женщин истошно кричл: - Помогите!.. Спсите!.. Брин!.. Брыня!..

Собки сорвлись с мест и с лем скрылись в воротх.

Я побежл вслед з ними и зстыл от испуг. Лривон, без шпки, лохмтый, взмхивя бородищей, с озверелым лицом, тщил обеими рукми з косу тетю Мшу. Мксим Сусин, кривой, с седой, свлявшейся бородой, которя топорщилсь у него в стороны, с подлой улыбочкой, тоненьким, елейным голоском уговривл не то Лривон, не то Мшу.

С широкого крыльц сбежл стрый брин Измйлов в сером военном кителе, с торчщими щеткой белыми волосми н голове, с дико выпученными глзми и нчл хлестть нгйкой и Лривон, и Мксим.

- Мерзвцы! Подлецы! Кнльи! Кк вы смеете врывться в мой дом! Скоты! Хмы! Без моего ведом... Собкми зтрвлю!

Он схвтил Лривон з бороду и, тощий, мленький рядом с ним, исступленно полосовл его нгйкой. Мш рыдл и стрлсь вырвть косу из руки Лривон. Собки остервенело бросились н мужиков, рвли их полушубки, впивлись зубми в их вленки. Мксим плксиво взвизгивл и прятлся от собк з Лривон, и з Мшу, и з Измйлов.

- Лривон Михйлыч! - жлко умолял он, смешно подпрыгивя. - Уймись! Брось, Лривон Михйлыч! Собки сожрут... Брин, Митрий Митрич! Ведь собки-то рзорвут!

- А-, собки! Я вм, мерзвцм, покжу, кк моих людей уволкивть.

Мш отбивлсь от Лривон с яростным отчянием.

Ободрення помощью Измйлов, он уже чувствовл себя уверенно.

- Не пойду! Брось, Лрьк! Глз выцрпю, Лрьк!

Брин, что это ткое? Скотин я, что ли? Он пропил меня этой кривой роже. Уйди лучше, Лрьк! Все рвно не возьмешь...

Выбежли из дом брчт: длинный косой Николя, юркий толстячок Володьк, который тоже нчл стегть и Лривон и Мксим нгйкой.

- Хмы! Грязные рожи! - кричл он, осклив зубы. - Мш, лупи его, прохвост, негодяя! Я не позволю рспоряжться здесь всякому гду.

Н крыльцо вышл брыня Серфим Евлмпьевн, в меховой шубе внкидку, высокя, миловидня, гордя, но ткя же кося, кк сын Николя. Он некоторое время спокойно смотрел н эту отвртительную сцену и сильным, бсовитым голосом прикзл:

- Димитрий! Оствь! Стыдно! Володя! Мрш сюд!

Николя! Я тебе говорю, Димитрий! Не вмешивйся не в свое дело! Мшу отдют змуж, ты-то тут при чем?

- Но ты же видишь, Серфим, что происходит?

- И это тебя удивляет? Почему это должно тебя возмущть, тем более что в рукх у тебя нгйк! Что же ты можешь сделть, если у них ткой дикий обычй?

- Дррть! - свирепо зорл Измйлов и опять огрел нгйко" Лривон и Мксим.

Мксим зскулил и спрятлся з Мшу, которя продолжл отбивться от Лривон. Володьк с зртом стегл Лривон, Лривон уже ничего не сознвл: его охвтил припдок ярости, он не чувствовл удров, только клокотл от бешенств. Мш упл н снег, Лривон дергл ее з косу.

Я дрожл и от стрх, и от ненвисти к Лривону и к Мксиму, и от жлости к Мше. Прижимясь к збору, я всхлипывл и бил кулчишком по доскм от бессильной злости. Но когд я увидел, кк Лривон удрил Мшу кулком, я схвтил кусок льд из рзбитого круг, который влялся около рссыпнной кдушки, и бросился со всех ног н Лривон. Не отдвя себе отчет, я рзмхнулся и швырнул ледяшку ему в голову. Он шлепнулсь ему в шею, около ух. Он выпустил косу Мши и схвтился з ушибленное место.

- Кто это? Рсшибу! - зхрипел он и рвнулся к брчтм.

Я подскочил к Мше, которя здыхлсь от рыдний, и, стрясь поднять ее, кричл сквозь слезы:

- Вствй!.. Беги скорее!..

- Это что з мльчишк? - повернулся Измйлов, жвыкя по воздуху нгйкой. - Кк он сюд попл? Что з ерлш, черт бы вс побрл!

Володьк звонко крикнул:

- Молодец! Здорово! Двид и Голиф...

И зхохотл.

- Это Мшин племянник: я видел его у нее дв рз Вот это я понимю герой!

А Мш лежл н снегу и, рыдя, молил:

- Зщитите меня, брин. Сирот я... Пропил он меня...

Лривон схвтил меня з шиворот и отбросил, кк щенк. Но я уже рзозлился и опять кубрем подскочил к Мше:

- Не дм! Не дм!

Володьк хохотл, Измйлов изумленно шевелил седыми бровями и трщил н меня грозные глз.

Лривон дышл, кк зплення лошдь. Он неуклюже, кк-то боком поклонился Измйлову и гнусво пригрозил:

- Митрий Митрич, низкий тебе поклон... в нше мужицкое дело не ввязывйся. Уйди от грех, Митрий Митрич!

Хотя я и тормошил Мшу и кричл ей, чтобы он сейчс же бежл и спрятлсь, но он лежл съежившись и здыхлсь от рыдний. Измйлов нгйкой отогнл собк.

Серфим Евлмпьевн стоял безучстно и сурово. Николя был, должно быть, послушный сын: он стоял рядом с нею. Об косые, они воткнули свои глз в переносье.

- Мш, встнь и иди с бртом, - строгим бсом прикзл он. Скндл здесь не устривй. Семья Мксим Сусин - хорошя, крепкя. Чего еще тебе нужно? Я тебе свое строе плтье подрю в придное. Димитрий, Володя!

Идите сюд!

Мш вскочил, рскосмчення, рзъярення, стршня.

Горячие от ненвисти глз испугли всех, дже Лрпвон отшгнул нзд. Высокя, сильня, опсня, он отмхивлсь, словно отшвыривл кждого от себя. Повернувшись к крыльцу, он пронзительно зкричл:

- Будьте вы прокляты!.. Я спину гнул н вс, ночей не спл, ублжл... Просил, молил... Бросили вы меня олкм... Блгородные, звери... Не лучше мужиков... Хорошо, я см з себя постою. Не подходи, Лрьк! Я см пойду.

И он с высоко поднятой головой, простоволося, в одной легкой курточке, пошл к воротм. Лривон уже отошел, обмяк и смущенно бормотл:

- Мшеньк! Сестриц! Господь не оствит... Озолочу тебя...

- Скзл нищий богчу: я тебя озолочу, - огрызнулсь Мш, не оборчивясь.

З ней шгли Лривон и Мксим, поодль друг от друг.

Измйлов хлестл нгйкой снег и свирепо бормотл:

- Прохвосты!.. Зверье!..

Володьк, недовольный, кпризно негодовл:

- Нпрсно отпустили, пп. Нужно было отпороть их и выгнть вон. Ккое они имеют прво врывться сюд? Теперь Мше кпут. Это ммш все дело испортил. С ккой стти он вмешлсь в эту историю?

Измйлов окрысился н него:

- Молчть! С кем рзговривешь? Ты не понимешь ничего, щенок! От мужиков всего можно ожидть. А этот Мксим - негодяй из негодяев.

Мш вдруг остновилсь и протянул ко мне руки.

Лицо ее было жесткое и острое.

- Один у меня зщитник - Феденьк. Иди со мной, милый. А то они, эти блгородные, собкми тебя зтрвят.

Я подбежл к Мше и пошел с ней з руку.

XVI

Володимирыч с Егорушкой остлись нвсегд в моей пмяти. Они были той морльной силой, которя поддерживл меня в тяжелые дни. Володимирыч был млогрмотен, Егорушк тоже читл по склдм, но стрый швец мудрость свою и знние людей зрботл неслдкой жизнью солдт и многолетней борьбой з кусок хлеб. У него не было своего хозяйств, жил он у брт холостяком и промышлял своим ремеслом н чужой стороне: большую долю зрботнных денег он приносил весною брту, летом помогл ему по хозяйству. Отец и дедушк смеялись нд ним, что он бтрчит у брт, нзывли его дурком, брт костили жуликом и выжигой. Но Володимирыч никогд не говорил плохого слов о брте, о его семье и вообще ни о ком не отзывлся худо. Дже Митрия Степныч не ругл грубо, кк другие. Он только усмехлся, умненько и скупо змечл:

- Н то и щук в море, чтоб крсь не дремл. Н всякую муху есть свой пук. Нет мужик без мироед-кулк.

Митрий Степныч к вм и с крестом, и с пестом, и с божьим словом, домой - с уловом. Это - прискзк, дело упирется в скудное житьишко с безземельем, с голодом, с подтями д с розгми. С одной стороны - помещик с подлесчиком, сенторы д губернторы, с другого бок - сосед ы-мироеды, стршин с урядником. Недром поется:

Кк в село Голочисто

Скчет стновой приств...

Ой, горюшко, горе!..

Говорил Володимирыч кк будто готовыми словми - пословицми и прибуткми, но в них звучл свежесть и острот. Эти слов били, кк плкой, по головм и дед, и отц, и шбров, которые приходили к нм кждый день Многие из мужиков кряхтели от цепкой руки Стоднев.

Кждый был в долгу и у брин и у Стоднев, з кждым были недоимки, и все ожидли нлет полиции, которя уводил последнюю скотину со двор и згребл всякое брхло. Вспоминя те годы, я до сих пор слышу стук плки о нличники окон и крик десятского:

- Хозявы! Н сход идите!.. О подтях, о недоимкх!., Все шлели, дед ворчл, отец ухмылялся: речи Володимирыч были ему по душе. Он только и думл, кк бы уехть из деревни, и долбил мужикм и стрикм, что в деревне сейчс жить не при чем, что дльше кблы не уйдешь, что последнюю скотину со двор сведут, от розги црь никого еще не освободил.

Когд Володимирыч ушел от нс к Пруше шить шубы, в избе стло грустно, скучно и кк будто потемнело. Но отец повеселел и в отсутствие дед держл себя строгим хо. зяином, поучл всех и умничл. Когд вспоминли Володимирыч, зло усмехлся и отрубл:

- Стрый дурк! До седых волос дожил и скоморохом остлся. Суется бродяг в чужую корчгу!

Злопмятный и мстительный, он не мог збыть нсмешек Володимирыч нд его богословскими рссуждениями, особенно то, что Володимирыч молч, спокойно, без дрки укротил его. Володимирыч подвлял его своим умом, уверенным спокойствием и добродушием, н язвительные щипки отвечл или умным, укоряющим взглядом, или глухим рвнодушием. Я не рз слышл н дворе, кк отец издевлся нд Володимирычем и под смех Сыгнея и Тит передрзнивл его жесты, прихрмывние, кющий выговор. Он не стеснялся охивть его, выдумывть небылицы о нем. Боязливо озирясь, он подговривл Сыгнея и Тит собрть ребят, подзудить Фильку Сусин и дть выволочку Володимирычу ночью. Но Сыгней, хитрый прень, только ухмыльнулся, подмигнул Титу и скзл с ужимкми льстец:

- Мы не прочь поигрть, кому только спину подствлять? А в грязь лицом тебе удрить негоже: ведь Всилию Фомичу н все село почет. Про тебя все бют, что ты уж ловок больно, н ногх стоишь, словно подковнный. Порзи его при всем нроде. Двй-к тебя с ним н "поодинчки" сприм. И душу отведешь, и себя покжешь. Эх, и потех будет!

Отец смодовольно посмеивлся и многознчительно помлкивл. Он любил похвстться, порисовться, хотя и не отличлся никкими дрми. Он умничл и форсил в своей суконной бекешке и принимл з чистую монету нсмешки луквых шбров. Не понимл он и коврств Сыгнея, которому хотелось сыгрть злую шутку нд ним. А Сыгней и Тит не любили отц з его постоянное смохвльство, з его потуги покзть свою влсть нд ними, з зуботычины, з подржние деду в суровости и смодурстве. Сыгней гнул свою линию: во всех стычкх с отцом всегд оствлся в стороне и подствлял под его удры Тит. Жил он весело, беззботно, подлизывлся к деду и отцу, в семье держл себя поодль, чсто пропдл из дому, всегд отшучивлся, отсмеивлся. И эт его легкость и отчужденность всем нрвилсь. К нему ни в чем нельзя было придрться, и дже дед относился к нему мягче и снисходительнее, чем к другим. Сыгнею звидовли и Тит и отец, руглись с ним, нзывли лодырем, збулдыгой, он смеялся им в лицо и нрочно ндевл споги со скрипом и с тонким нбором. Отц он обезоруживл луквством, притворной покорностью и нхльной лестью.

Мне было жль и Володимирыч и Егорушку, и я возненвидел и отц, и Сыгнея, и Тит. З обедом я сидел молчливо и хмуро, и есть мне не хотелось. Ббушк и мть збеспокоились, обе приклдывли лдони к моему лбу.

- Что это ты? Не зболел ли? Не ешь и не пьешь. Не побили ли тебя?

А я зплкл от их учстия и лсковых слов. Но дед, кк обычно, взглянул н меня серыми ледяными глзми из-под седых бровей.

- Ну-к, где у меня кнут-то? В девять-то годов я у брин стдо пс, воду возил... Я вот пошлю его с нвозом н поле...

И больно щелкнул меня ложкой по лбу.

А отец вытщил меня з волосы из-з стол.

- Пошел вон, свиненок! Виски выдеру...

Но ббушк рыхло встл из-з стол и с быстротой, несвойственной ее тяжелому телу, вырвл меня из рук отц.

Мть пришибленно молчл. А Ктя с возмущением крикнул:

- Чего вм прнишк-то сделл? Сидел, никому не мешл. Бртк-то ведь, кроме кк виски дрть, никогд робенк-то не приветит.

- Молчи, дур! - вскипел дедушк и стукнул кулком по столу. - Учили мло...

В этот же день я пошел к Пруше. В избе у ней было просторно и светло. Эт огромня струх с мужским голосом и седыми усми встретил меня рсктистым бсом:

- Вот он, дорогой мой гостенёчек! Вспомнил обо мне.

Иди-к, иди-к, милок! А я кк рз пряженцы испекл. Сдись, с молочком поешь.

Молодя и стройня для своих лет, влстня, с высоко поднятой головой, повязнной черным плтком в виде кокошник, он встречл мгмя приветливо, рдостно и кждый рз вынимл из-з пзухи то лепешку, то пряженец, то крендель. А мму прижимл к бугристой груди и глдил по голове. Я любил эту струху больше, чем ббушку, и терся о ее толстые и мягкие колени, кк котенок.

Редко кого из детей в нших семьях бловли лской, и эту лску я принимл от Пруши кк дорогой подрок. Эт миля и строгя струх остлсь в моей пмяти кк женщин большой души.

Семья у нее был рботящя, веселя. Сыновья - Терентий и Алексей ходили чисто, во всем фбричном, кк зжиточные. Н смом деле жили они не богче нс. Но Пруш, всегд опрятня, чистоплотня, и дом одевлсь приглядно, в избе грязи не допускл. Ни телят, ни ягнят зимой в избе не держл, помещл их в предбннике, бня же у нее был беля, не курня. Сыновья женились по любви, и Пруш принял невесток лсково, с ободряющей шуткой.

Терентий и Алексей были погодки и выбрли невест одновременно. Это было целое событие в деревне: ни у кого в пмяти не было, чтобы срзу обоих сыновей женить д еще без всяких клдок, словно невест н улице подобрли.

Обе девки были дочери бобылок и рботли н брщине поденно. Одн Лёсынк - был мленькя, прыткя, рзудля, с здорным курносым личиком, певунья н все село и рботниц рсторопня. Другя - Млш - смирня, молчливя, послушня, похожя н скитницу. Лёсынку выбрл Алексей, Млшу - Терентий. Однжды вечером, после ужин, они об поклонились мтери в ноги и нперебой попросили у нее блгословения н брк.

Пруш положил руки н их густые волосы и по обряду строго скзл:

- Бог блгословит. Девок зню. По сердцу и уму выбрли. Хоть любовь-то своевольня, стриков не признет, журю вс: ндо бы рньше скзть мне. Не осудил бы, не препятствовл, ббий совет дл. Смой пережито-переплкно: н немилой жениться - сердцем озлобиться, з немилого идти - горя не снести. Встньте, женихи! Уж н стрости поплчу от рдости. Не обидел меня богородиц.

Ребят встли, и он поцеловлсь с кждым троекртно, зливясь слезми. А Терентий и Алексей, об - кровь с молоком, похожие друг н друг, сильные, плечистые, тоже плкли.

С невесткми Пруш жил лдно, хотя они и боялись ее в первые дни и сттились, - покорно опускли глз, говорили тихо и кротко, - но, когд свекровь озорно кричл н них с притворной сврливостью и грозно сдвигл мужичьи брови, они видели веселый смех в ее умных глзх, фыркли и переглядывлись, потом брослись к ней н шею.

- Мтушк, миля, дй тебе господи доброго здоровья!.. Ты лучше родной мтери. Н рукх носить тебя будем... Чего хошь делй с нми - всю душеньку отддим, с песней, с рдостью.

Пруш отбивлсь от них, топл ногой и бсил громоподобно:

- Ну, вы, охльницы... своевольницы! Согну в брний рог! Высушу, вытрвлю вшу крсу. Я - свекровь, я - дому голов.

И, обнимя их, смеялсь и дышл утомленно.

- Ух, устл я с вми, кк после пляски! - И нежно ворковл: Рсхорошие вы мои, молоденькие мои!.. Ведь и я когд-то был молодя д пригожя. Дй нм, влдычиц, мир д любовь! - И опять кричл с притворной строгостью: - Внучт скорей родите! Мне чтобы вовремя ребятишки-то были! А то ухвтом колотить буду, мужьев - поленом.

Когд рсскзывли об этом Ктя и ббушк з прядевом, в ббьи чсы, мть грустно улыблсь и думл о чемто, вздыхя, Ктя озорничл:

- А ммк вот и голос и крсу свою тятеньке под ноги бросил. Тятеньк-то ей и под мышки мл, он его одним щелчком к порогу швырнул бы. А всю жизнь под окриком д под угрозой жил - и пикнуть не смел.

- К-тьк! Бесстыдниц!.. Аль об отце-то тк тоже бять?

- Я не об отце бю, - открикивлсь Ктя. - Мне тебя жлко. А бушку Прушу я бы тоже н рукх носил.

Мть с здумчивой улыбкой говорил, будто см с собой:

- Пруш-то ткя одн, девок много. У всех нс одн судьб. А вот ткя бывет тоск - умереть хочется...

то обернулсь бы птицей и улетел н крй свет...

Ктя, посмеивясь, зкнчивл словми зпевки:

Не обут, не одет, Только миленьким согрет .

И я видел, что мть и Ктя звидуют невесткм Пруши.

И вот когд я у Пруши сидел и ел горячие пряженцы с молоком, он ворковл:

- Ешь, золотой колосочек, кудрявя головк. А потом споешь мне стихиру, грмотей дорогой. Голосочек-то у тебя кк колокольчик.

И успевл прилскть и мленьких внучт, которые подбегли к ней постоянно. Обрщясь к швецм, говорил с нсмешливым осуждением:

- Семья-то у них ккя-то несурзня... Дедушк-то Фом кк-то в стороны рсползется. Никогд ни в чем не было у него удчи. Сыновья ккие-то петушишки: форсуны и безлберные, кк тркны. Попл им хорошя ббенк Нстя - испортили бессчстную... и прнишку-то изуродуют...

Володимирыч посмтривл н меня добрыми глзми и посмеивлся:

- Д, семейк несмышленя. Н словх густо, в голове пусто. Нстеньку-то больно жлко - золотое сердечко.

Збили.

Егорушк весело говорил со мною глзми и подмигивл мне, кк мой ровесник.

- Ну, чего пришел-то? - учстливо спросил он. - Аль скучно без нс?

- Скучно.

- А ты почще приходи сюд. Ббушк-то Пруш, вишь, кк тебя привечет.

Я подошел к нему и прошептл ему н ухо:

- Пойдем со мной: я чего-то тебе скжу.

Он быстро вышел из-з стол и сделл ккой-то знк Володимирычу.

- Мы, ббушк Пруш, по секрету с ним поговорим.

Я подбежл к Пруше и стыдливо потянулся к ее лицу.

Он нклонилсь ко мне, и я крепко поцеловл ее. Это было не в нрвх нших прнишек и вышло неожиднно для меня смого, и я совсем рстерялся. Но в глзх Пруши я зметил слезы.

- Милый-то ты ккой! Сердце-то у тебя ккое счстливое. Дй тебе господи жизню рдошную...

Мы вышли с Егорушкой н крыльцо, и я рсскзл ему, о чем говорили отец с Сыгнеем и Титом. Он зсмеялся.

- Ничего. Ты не унывй. Я никому не скжу. Володимирыч-то знет, что его бить отец твой собирется.

А я ведь полюбил тебя, и Володимирыч тоже, и ты нс любишь... Тут вчер офеня зходил, я у него для тебя купил эти вот книжечки.

Он вынул из крмн порток две книжки и сунул их мне в руки. Я побежл домой и дорогой любовлся ими. Одн был нрядня, с рзноцветной кртинкой н обложке: ккие-то невиднные и богто рзодетые богтыри у скзочного дворц. Другя тоненькя книжечк в синей обложке.

Первя окзлсь "Бовой-королевичем", другя "Про счстливых людей".

Для того чтобы дед не изорвл их, кк "поблушки", я спрятл их в сенях, в коробьё с хлмом.

XVII

В тот же вечер я с Кузярем и Нумкой толклся в толпе прней и мужиков н взгорке, нд избой Кршенинников.

К нм неожиднно пришел редкий гость, брский конторщик Горохов со своей "сртовкой" с колокольчикми. Вместе с ним нхлынули и сторонские: это знчило, что в этот вечер между врждующими сторонми зключено перемирие. Высокий, немного сутулый, худой, ностый, Горохов в черном ромновском полушубке нигрывл причудливые, виртуозные переборчики, но кк-то стрнно: нчнет громко, рзмшисто и дже поднимет грмонь к уху, но потом неожиднно оборвет игру. Толп говорливо шевелится, кто-то выкрикивет шутейные слов, все дружно смеются, девки повизгивют. Около Горохов почтительно топчутся прни и о чем-то просят его.

- Михиле Григорьич!.. Михйло Григорьич!.. В кои-то веки... Рспотешь, Михйло Григорьич!

Лун сияет высоко, смотрит н нс с пристльной улыбкой, небо темно-синее, и звезды мерцют весело и лучисто.

Снег кжется зеленым и вьюжится искоркми. Н той стороне - тоже огни. Все село - под снегом, снег всюду мягкий, волнистый, дже горы и крутые обрывы кжутся пологими и пушистыми, только сияют ярче холодным лунным блеском. Снег скрипит и хрустит под вленкми ядрено и вкусно. Горохов зигрл оглушительно и звонко плясовую, с ткими же змысловтыми переливми. Кжется, что этот серебряный перебор, с дробью, с колокольчикми, зливет все село и вихрем уносится к небесм, к луне, которя смеется от удовольствия. Мне чудится, что и он принимет учстие з этом веселье хоровод. Голосов прней и де:иск уже не слышно. Срзу рздется круг, и лиц у всех стновятся строгими и торжественными. Нчинется пляск Я продирюсь внутрь толпы, стновлюсь рядом с Гороховым и нслждюсь необыкновенной его игрой. Пльцы его бегют по белым пуговкм, дрожт, трепнут, тонкие, длинные и удивительно гибкие. Тощее его л!що серьезно, сосредоточенно и гордо. Он - весь чужой, не деревенский, тинственно сильный. Он чувствует себя среди этой деревенской толпы прней и мужиков выше всех: сн дрит всех чудесной музыкой, кк волшебник, и влстно поднимет голову, посмтривя рвнодушными глзми н эту густую толпу прней, пропхшую кислым зпхом овчины. В кругу пляшут смозбвенно, с визгом, с присвистом, с ревом.

Прни подпрыгивют, приседют, выбрсывют вленкми всякие коленц, девки носятся плвно, кружтся, вскидывют головы в теплых плткх и шлепют прней длинными руквми телогреек. Мне приятно, что лучше всех, проворнее всех пляшет нш Сыгней и сверкет зубми. Он хвтет пляшущих девок, успевет ловко и высоко взлететь с злихвтским криком, потом звертеться н месте и, сияя своими спогми-грмошкми, дробно сделть сложный перебор кблукми. Им все любуются и рстрогнно кричт:

- Эх, милый мльчишк! Сыгней! Душу мою вывернул.

Было горе - горя нет!.. Михйло Григорьич, что есть нш жисть? Жестянк! Нвозу - воз А грех-то с орех! Эх, ктй во все звертки! Рви, дроби все зботы!

В толпе неподлеку от себя я зметил и Володимирыч с Егорушкой. А з ними - Терентия и Алексея в суконных поддевкх. Володимирыч стоял в короткой шубейке, с белым шрфом н шее. Он попыхивл трубочкой и смотрел н пляску со спокойной улыбкой. Егорушк тоже выходил рз дв плясть и в ловкости спорил с Сыгнеем, но того смозбвенного ликовния, кк у Сыгнея, у него не было. Здесь стоял, н голову выше всех, Фильк Сусин. Он не плясл: он был слишком тяжел и неповоротлив. Он только глупо улыблся и грыз семечки. Шелух, кк корост, прилипл у него к губм. Я вспомнил, кк Лривон продл этому дылде тетю Мшу и уволок ее с брского двор. Теперь Мш у Лривон, и он не спускет с нее глз.

Не стесняясь меня, Ктя хвлил Мшу з то, что он отбивется от Лривон - дерется с ним и не щдит себя.

- И дур будет, если покорится. Связлсь с Гороховым, ну и не отрывйся. С немилым жить - коровой выть

А мть спорил с ней до слез.

- Не допущу, чтобы у мтушки гроб дегтем вымзли.

Он мтушку-то не пожлел. В хорошей семье он другя будет.

А Ктя крикнул ей нсмешливо:

- Ккие вы, ббы, к девкм звистливые! Это ты, невестк, должно, от слдкой холи рсклилсь.

А от Сыгнея н дворе я узнл, что Лривон с Мксимом уговривли Фильку переломть кости у Горохов. Но Горохов стоял сейчс в толпе прней и ничего не боялся. Он дже ни рзу не взглянул н Фильку, будто его здесь и не было, хотя и знл, вероятно, что против него змышляют недоброе. А Фильк грыз семечки и добродушно, с дурцким восторгом смотрел н Горохов.

Отец стоял вместе с Титом против меня, впереди Фильки, но н пляску смотрел без интерес. Он перешептывлся с Титом и что-то внушл ему, Тит послушно кивл головой, но, должно быть, слушл невнимтельно, следил з пльцми Горохов, з пляской, подтопывя вленкми, и не перествя смеялся.

Горохов побыл недолго и рвнодушно ушел вместе со сторонскими з речку. Кучк прней и мы, ребятишки, проводили его до кузницы: мгическя грмонья с серебряными колокольчикми приворожил нс к себе тк, что я терся около Горохов и не отрывл от нее глз. Кузярь нхльно нсккивл н Горохов, который держл грмонь под мышкой и шел, немного сутулясь и покшливя (говорили, что у него чхотк).

- Михил Гриюрьич! - клянчил Кузярь, ловко прыгя здом нперед. Сыгрй! Аль жлко? Ты сторонским игрешь, нс обижешь. Сыгрй! А то я сейчс лягу перед тобой и шгу шгнуть не дм.

Но Горохов прикрикнул н него:

- Ну-к, ты... прочь с дороги!.

Кузярь совсем обнглел и озорно брякнул ему в упор:

- Куд торопишься? Ведь Мньку-то у тебя все рвно утщили...

Горохов, порженный, рвнулся к нему и мтерно выруглся:

- Ах ты, сукин сын! Я тебе уши оторву!

Кузярь юрко отскочил в сторону и вжно покзл ему кос:

- Сухя слег - гниля дуг!

Он скзл ззорное слово, которое оглушило меня, кк удр кулком по лицу: это слово не столько оскорбило Горохоз, сколько взбесило меня. Я рвнулся к Кузярю и со всего рзмху удрил его по носу. Он не ожидл моего нпдения и кувырнулся в снег. Я вскочил ему н грудь и стл колотить его oбоими кулкми:

- Вот тебе з Мню!.. Не охль!..

Он см взбесился и стл рвться из-под меня. Но бил я его, вероятно, очень больно, потому что он стл хвтть меня з руки. Не зню, чем кончилось бы нше побоище, если бы к нм не подбежли ребят. Чья-то сильня рук вскинул меня под мышки кверху и поствил н ноги. Это был Горохов. Он схвтил Кузяря з ухо и с угрозой скзл: - Ах ты, мозгляк! Ты еще ст горшк дв вершк, ткие пкости болтешь!

Кузярь вырвлся от нею и со всех ног побежл к реке.

Вслед ему зулюлюкли.

Горохов ндвинул мне шпку н глз, шлепнул меня перчткой по слкне и одобрительно скзл:

- Молодец! Хрбро зщищл Мшу. Хорошо. Действуй и дльше тк же.

Пищл гнусвя грмошк. Прни и девки теснились отдельно от мужиков и по-прежнему тисклись, повизгивли и хохотли. Мужики толпились плечом к плечу и о чемго спорили и посмеивлись. Чтобы увидеть Володимирыч и отц, я продрлся в середину. В центре было пусто, словно все было готово для поединк. Все кричли, перебивя и не слушя друг друг: о чем-то спорили, взимно нсмешничли и поддрзнивли, оскорбляли один другого, кк это бывет перед нчлом дрки. Отец стоял в середине между Сыгнеем и Титом. Н усх у нею белел иней, лицо усмехлось смодовольно и хитро. Он стрлся держть себя невозмутимо, с достоинством. Сыгней, по обыкновению, морлился от смех, и в прищуренных глзх его поблескивли искорки. С ужимкми веселого нсмешник он покрикивл.

- Чего эго больно холодно, ребят? Должно, все мы трусы. Хрбрым всегд жрко. Погреться бы, что ли?

- Ну и н чин и, - зсмеялся кто-то рядом со мною. - Двй-к сцепимся с тобой... А то дрзклм друг друг, словно горохом бросемся...

- Нет, я боюсь поскользнуться, - блгурил Сыгкей. - У меня споги со скрипсм. Бот лучше мой стршой нчнет: у него и стть и руки покрепче. Поглядим н опытных бойцов д поучимся. Вот Володимнрыч - стрый солдт, я только лобовой, д и то дв год ждть, когд збреют.

Володимирыч, попыхивя трубочкой, в стренькой шубейке, стоял нпрво от меня, рядом с Егорушкой и сыновьями Пруши в черных поддевкх и брньих шпкх. Он вынул трубочку и неохотно отшутился:

- Я не прочь погреться, хоть и стрый солдт, хоть колченогий и двно не дрлся. Д и руки у меня не ткие, кк у Всилия Фомич.

Он выбил пепел из трубочки о подошву вленк, спрятл ее в крмн шубейки и потеребил свои бчки.

- Ну что ж, двй попробуем, Всилий Фомич. Только уговор: щди мои стрые кости, не ломй их, д и по зубм не бей, - чего я буду делть-то, ежели последние выкрошишь?

Я обрдовлся: Володимирыч, окзывется, совсем не боится отц и см его вызывет н поединок. Егорушк чтото шепнул ему н ухо, Володимирыч только бодренько встряхнул седенькими бчкми. Я пробрлся к Егорушке и ткнул ему в бок. Он улыбнулся мне и нклонился к моему лицу.

- Не ндо, Егорушк. Изобьют Володимирыч. Отговори его.

Он прошептл весело:

- Ничего. Володпмирыч голыми рукми не возьмешь.

Не бойся.

Но я очень боялся, что Володимирычу не устоять против отц: отец был злой н него и будет колотить его без пощды. Боялся и другого: если отцу нсдят синяков н лицо, он обязтельно изобьет мть. Но отец по-прежнему стоял невозмутимо, с улыбочкой, себе н уме.

и делл вид, что ему нет охоты связывться с Володимирычем.

- Д что з потех - со стриком дрться? - зскромничл он и рссудительно пояснил: - Нм, молодым, негоже стриков обижить. Он хоть и стрый солдт и с туркми воевл, все-тки человек в годх и ног исклечен. Кетоже, ребят.

Мужики зглдели, змхли рукми и стли подтлкивть отц в круг.

- Д Судет тебе ломться-то, Вся! Выходи:

- Д сн струсил. Куд ему спроть Володи: шрыч? Форсу здешь, Вся.

- Ну-к, пошире круг! Выходи, бойцы! Володимирьп, покжи себя, стрый солдт!

Володимирыч покрепче нтянул врежки, похлопл иг- и одн о другую и добродушно оглядел мужиков. Он, прихрмывя, вышел в круг и скзл дружелюбно:

- Ты, Вся, уж мои-то слов попомни. Когд мне будет не под силу с тобой дрться, я уж скжу тебе. Тогд уж меня не трог. Слышли, мужики?

- Слышли! Ккой рзговор? В обиду ле ддим.

Отец вышел степенно, кк будто подчиняясь воле мужиков и прней, солидно склонил голову к плечу и со снисходительной усмешкой предупредил Володимирыч:

- Не обессудь, Володимирыч. Негоже, собственно, дрться с тобой, д видишь, ккой нрод... Для шутки рди только.

- Ничего, Вся. Пошлим мленько. Погреемся... А потом поглядим, кк другие...

Отец вдруг выпрямился и, с угрозой в лице, оглядел строго шзец. Я увидел в глзх его мстительный огонек.

С рскинутыми рукми он нчл топтться перед Володимирычем и пристльно следить з его движениями. Володимирыч тоже приготовился и мелкими шжкми, прихрмывя, зтоптлся против отц. Лицо его, крсное, со стрческими морщинкми, беззлобно улыблось. Тк онл ходили, кружсь один против другого, несколько секунд, стрясь уловить момент, когд можно было ннести неожиднный удр. Толп нпряженно молчл и с нетерпением следил з бойцми. Вдруг отец рвнулся к Володимирычу и мгновенно взмхнул кулком. В тот же момент Володимирыч нгнулся, и отец, потеряв рвновесие, отлетел вбок. Толп хнул и дружно зсмеялсь. Отец рссвирепел и ринулся к Володимирычу, но стрик рссчитнным удром в грудь поштнул его. Этот удр еще более взбесил отц. Мигя и тяжело дыш, он опять нчл топтться перед Володимирычем и нцеливться н него. Он то отступл, то нступл н него, стрясь обмнуть его бдительность. Но Володимирыч кк будто игрл с ним: он спокойно, с усмешкой в глзх, нехотя переступл с ноги н ногу.

Тесный круг шевелился и упруго колыхлся: кждый стрлся стть впереди, и от этого люди жли и н плечи и н спины друг другу. Рздвлись нетерпеливые голос:

- Ну-к, ну-к, Вся!.. Двинь хорошенько! Отличись по-ншенски!

- Володимирыч! Сбей-к форс с Фомич-то! Круши стрый солдт!

- Стрик не подгдит - турок бил.

- Вся, должок-то отдть ндо. Воздух-то не змй: н всяко било есть рыло.

Эти выкрики - нсмешливые, досдливые и веселые - подстегивли и обжигли отц: он не терпел нсмешек, не понимл шуток и шлел от рстревоженного смолюбия и мнительности. Он изо всей силы удрил Володимирыч в грудь. Володимирыч отштнулся и, словно обороняясь, стл пятиться от него то в одну, то в другую сторону.

Тит стоял с открытым ртом и повторял все движения бойцов Сыгней хитренько щурился и притопывл щеголевтыми спогми. Отец нсккивл н Володимирыч, но не успевл удрить - стрик ловко отсккивл от него. Неожиднно, совсем без подготовки, кк-то незметно, он удрил отц по уху. Должно быть, удр был очень сильный, - отеп кувыркнулся и упл, врезвшись головой в ноги мужиков.

Шпк отлетел в сторону. Толп глухо охнул и зволновлсь. Кто-то опять крикнул сквозь смех:

- Вся, вствй! Аль брги выпил?

- Вот тк швец, стрый скворец! Гляди-к, кк крепко стегет.

- Опять здолжл, Вся? Рсплтиться ндо... Не подгдь, Вся!

Сыгней уже не смеялся- он с сердитой озбоченностью зкричл, рзмхивя левой рукой (он - левш):

- Это не зкон, обмн! Ндо честно., без подковырки...

Кто-то ответил ему злордно:

- Хорошя дрк дурков не любит.

Отец вскочил н ноги и смущенно вздохнул:

- Это не в зчет: я поскользнулся.

- Вляй, Вся! - злихвтски подбодрил его еще ктото. - Тк и быть, не зчтем. А Володимирыч и хромой не пдет. Ну-к, подсеки, Вся!

Володимирыч по-прежнему спокойно и осмотрительно прихрмывл перед отцом и тк же добродушно усмехлся глзми. Они опять зкружились, пристльно следя з кждым движением друг друг. Отец горячился, нступл н Володимирыч, стрлся обмнуть его своими нскокми.

Ему в ккой-то момент удлось удрить Володимирыч сверху по плечу. Я уже знл этот удр: он рссчитн был н го, чтобы повредить руку в сустве. Но Володимирыч только поштнулся и вскинул плечом, отшибя кулк отц, и в ту же секунду непонятным для меня отшибом он отшвырнул отц нзд. Отец врезлся спиной в толпу мужиков. Но он и здесь не збывл себя: хотя он уже был весь рстрепн и волосы н голове были похожи н помело, он сумел сохрнить форс сильного и уверенного в своей непобедимости бойц. С кулкми нотмшь он ринулся н Володимирыч с хриплым криком: "Берегись!" Но см обмнулся оборонительной позой стрик: эт поз и всем покзлсь беспомощной. В толпе дже испугнно охнули, Сыгней подпрыгнул торжествующе. Но Володимирыч ловко отбил руку отц и левым кулком удрил его в подбородок, првый в ту же секунду всдил в грудь. Отец рухнул к его ногм.

Толп молчл, порження скорым концом боя. Володимирыч нклонился нд отцом и добродушно отчитл его:

- В дрке, Вся, тоже сноровк нужн, д и мысли не злые Учись быть ловким. Ты - сильнее меня, молодой, я тебя все-тки порзил. Ты шел н меня с подлостью, хотел нд стростью моей помнежиться, кости мои поломть Негоже, Вся. Не считй себя лучше всех, не форси, не смолюбствуй. Себя одного вини, н слбых не взыскивй.

Сильный дуростью слб, слбый ловкостью умен. Вствй, Вся! У меня к тебе вржды нет.

Он хотел поднять его, но отец прохрипел:

- Уйди!

Толп зволновлсь, зговорил, зшумел и стл рсходиться. Володимирыч с Егорушкой пошли вместе с сыновьями Пруши домой. Отец вскочил кк встрепнный, кто-то ндвинул ему н голову шпку, и он, не оглядывясь, быстро скрылся з избой. Сыгней и Тит о чем-то тихо и возбужденно переговривлись. В толпе кто-то свистнул вслед отцу, кто-то визгливо крикнул:

- Вся, тут еще прнишки есть, вернись, подерись с ними. Может, со своим Федяшкой выйдешь н поодинчки?

Я побежл вслед з отцом, но он куд-то исчез.

В эту ночь он явился поздно, пьяный, и срзу же свлился н кровть.

XVIII

В избе стло тягостно, мрчно, точно случилось что-то нехорошее, о чем нужно было молчть. Мть ходил зплкння.

Ктя змолчл с того дня, когд дед огорошил ее своим грозным решением выдть ее змуж. Ббушк возилсь в чулне, стонл и невнятно бормотл с чугунми и горшкми. Я убегл к ббушке Нтлье и проводил у ней весь день до вечер, в обеденное время ктлся н слзкх с Петькой и рз дв ходил с ним в кузницу, где было грязно, дымно и совсем неинтересно. Только з мехми стоял я с удовольствием и был очень доволен, когд нучился двть непрерывный поток воздух в горн. Бородтый и черный, кк бес, Потп подбодрял меня:

- Нжми, милок!.. Дуй изо всей силы: сврк любит веселое горко... Эх, будет у тебя топорик - мленький, д удленький... Петюшк, бери клещи, из горн тщи д нклдывй!..

Ослепительные звезды летели брызгми в рзные стороны из-под молотк Потп - и н него смого и н Петьку, который держл, кк нстоящий кузнец, длинными клещми добел нкленную полосу желез. И было удивительно, почему Петьк и Потп не згорлись от этих ослепительных звезд, которые с шипением и треском обсыпли их к мгновенно взрывлись н их кожных фртукх и зкопченных шубейкх.

Иногд к ббушке прибегл мть и хлопотл около печки, кипятил воду, стирл холщовые ее рубхи и ккието зскорузлые тряпки.

В эти дни я не рз встречл н улице Володимирыч с Егорушкой. Они не рсствлись никогд. Егорушк не водился с ншими прнями, не ходил н посиделки, не бржничл. Все знли у нс в семье, что отец ненвидит Володимирыч, и стоило кому-нибудь из домшних вспомнить о нем - он бледнел. Не рз з обедом дед, блгодушно усмехясь в бороду, ворчл:

- У нс, Анн, дети-то умом не вышли. Учил, учил их Володимирыч, все невпрок. Большк-то все хочет покзть, что он умнее стриков.

Отец стрдл от унижения, бороденк его вздргивл, и он притворно улыблся, деля вид, что ему збвно слушть язвительные шутки дед. Он прятл глз, тер их лдонями и спршивл у дед, кк и что готовить к отъезду в извоз. Об извозе он говорил с почтительной Нстойчивостью кждый день. А дед язвил:

- С твоим умом без порток остнешься. Не поехть ли мне с ним, Анн?

Ббушк Простодушно негодовл:

- Д будет тебе отец, шутоломить-то! Чй, Всяньх-то не хуже других. Не первый год ездит и ни рзу без прибытку не приезжл. А тебя, бывло, и обсчитют, и долгми опутют.

Ббушк любил детей, кк клуш цыплят, и стоял з них горой.

- Поговори у меня! - сердился дед. - Не ббьим умом дел эти делются. - И сурово обрщлся к отцу: - Собирйся! Н снях выедешь, телеги - н сни.

В эти дни произошли события, которые до дн перевернули всю деревню. Жили люди в своих избх тихо, устойчиво, дремуче, кк медведи в берлогх. Похороны и родины не нрушли скучной однообрзной жизни. Лежние н печи, курня бня, избяной угр, мертвя тишин деревни, зтерянной в снегх, все это было вековой обыденностью, которую, кзлось, не изменит никкя сил. Вырвться из этого житья было невозможно: уйти н зрботок мог только тот счстливец, который рсплтился с недоимкми, но и его в любое время могли пригнть по этпу. Влсть стрик отц, сил круговой поруки держл мужиков в деревне, кк скот, в згоне. Кждый чувствовл себя безндежно приковнным к своей избе, к своей голодной полосе, к своей волости. Ккие же могли произойти события в этой скудной и беспросветной жизни, которя охрнялсь и стрикми, и миром, и древлим блгочестием, и полицией, и стршиной, и земским нчльником!..

События рзрзились внезпно и ошеломительно.

Однжды поздним утром, когд снег был уже орнжевый от мутно-крсного солнц и синий в оттенях, нд избми столбми поднимлся лиловый дым, в деревню ворвлись пять троек с колокольчикми. Из дворов выбегли мужики, ббы, ребятишки с испугнными лицми. Ткие колокольцы были только у нчльств, которое редко зглядывло в ншу деревню. Тройки остновились у съезжей избы стросты Пнтелея. Эт пятистення изб стоял по соседству с избой Вньки Юлёнков. Строст Пнтелей, зжиточный мужик, с черной бородой во всю грудь, с короткими кривыми ногми, ходил, кчясь из стороны в сторону, нхлобучив шпку или кртуз н смый нос, и говорил фистулой, но вжно, кк подобет сельскому голове. Он недвно овдовел и нился н молодой девке, рябой, дурковтой и бессловеснопослушной, которя вошл в его избу, полную детей, мленьких и больших.

- Только дур - хорошя мчех, - рссуждл Пнтелей, упрямо глядя себе в ноги. - А умня о себе думет, не тужит и не служит: убыточня.

Пнтелей ходил в стростх уже несколько лет, и к нему тк привыкли, что не могли себе предствить другого стросту. Он рендовл землю у Измйлов, торговл свечми, воском, кожми, имел свою дрнку и воскобойню, свечи делли ему бобылки. Он был исполнительный строст, строгий и взысктельный, но мужики увжли его з то, что он чсто зщищл их от крутых мер по взыскнию недоимок. Во время сбор подтей см плтил з несостоятельных недоимщиков, но зто выколчивл из них долги отрботкми и бтрчеством.

Со всех сторон потянулись к съезжей стрики с плкми в рукх, кк полглось ходить н сход глвм семей. Тройки стояли в обширном крытом дворе Пнтелея и позвнивли колокольчикми и бубенчикми. Мужики столпились у избы, н улице и, опирясь н плки, уже глдели н весь порядок. Пришл и Пруш с подогом в руке. Мужики все еще тянулись к съезжей, подходили и сторонские - группми, в одиночку, и с луки, и от дрнки, и со стороны Кршенинников. Нм, млолеткм, было не понятно и не интересно, о чем глдели и спорили мужики: мы с нетерпением ждли, когд выйдут к сходу приезжие тинственные люди, и чутко прислушивлись к перезвонм дуговых колокольцев.

И впрво и влево н длинном порядке у изб стояли ббы.

Всезнйк и проныр Кузярь уже успел пролезть в смую гущу толпы и смотрел н нс с Нумкой и Семой с дьявольским видом человек, которому уже известен згдочный приезд нчльств.

- А я зню, хы... я зню, зчем они нгрянули...

- Знешь, тк скжи.

- Клдите мне по трешнику - скжу. Сроду не узнете.

- И без тебя узнем. Ловкий ккой н трешники! Сорок тебе н хвосте принесет.

- Клдите трешники, то покетесь. Я уж во двор слетл и у кучеров все выспросил. Ох, и дел будут!

- Знют твои кучер...

- Ддите по семишнику - в избу взойду и все кк н лдони увижу. Пойдем с тобой, Федюк, см увидишь. Только, чур, семишники - з вми.

Он дернул меня з рукв, и мы побежли вокруг толпы к открытым воротм. Это событие опять связло нс дружбой.

У смых ворот Кузярь вдруг остновился и озорно взглянул н меня. Он торопливо стщил врежку с руки и вынул из крмн зсленной шубенки мленького котенк - серенького, пушистого, который судорожно шевелил лпкми и смешно плкл розовым ротиком.

- Вот видишь? Этого зверя я кореннику н репицу положу. Знешь, что будет? Кк рвнет, кк збесится - все тройки с ум сойдут. Вереи вынесут.

- А зчем?

- Эх, дурк! Д ведь потех будет. Все село - н дыбы.

Мы не успели подойти к воротм: нвстречу нм тесной кучей вышло нчльство. Впереди, выпятив грудь, в черной шубе с серебряными погонми и в плоской шпке с кокрдой, шел высокий человек с рыжими усми, с выпученными глзми. Рядом с ним степенно перевливлся с боку н бок Пнтелей в суконной бекеше, з ними - полицейские в тких же плоских шпкх с кокрдми, устые, по-солдтски свирепые, с орнжевыми шнурми, ндетыми н шею, еще дльше - ккие-то сторонние мужики.

Кузярь шепнул мне торопливо:

- Ну, идем... никто не увидит...

Но я остновился, порженный и испугнный. Эти люди покзлись мне зловещими и до помрчения стршными.

Мужики сняли шпки и срзу зстыли в молчнии. Я побежл обртно туд, н снежную горку, н крышу "выход", где толпились прнишки. Тм уже стояли и взрослые прни, среди них Сыгней и Тит.

Пнтелей помхл шпкой и по-ббьи крикнул:

- Стрики, их блгородие прибыли... нсчет недоимок и земельных плтежей.

Толп робко зрокотл и покрыл голосишко Пнтелея.

Устый нчльник выпучил крсные белки и рявкнул:

- Молчть! Брны! Слушй!

Толп срзу угомонилсь, и Пнтелей опять зкричл ндсдно:

- Все сроки просрочены, мужики. А недоимок много.

Опись сейчс будет - имущество, скотину со двор изымут - Подожди, строст! - опять хрипло рявкнул устый нчльник. - Антимонию рзводишь. Тут у вс все кулугуры: они все скрытые врги и обмнщики. Их проучить ндо, подлецов, мошенников. Сейчс н лошдях поедут урядники с сотскими по всему селу, чтобы не укрыли скот и домшние вещи. Н кждый десяток домов нзнчить людей, и будем отбирть по списку. С молотк, н площди, у церкги... черт их рздери! Писрь, читй список!

Безбородый, криворотый, с длинными верхними зубми грызун, писрь нчл читть фмилии недоимщиков.

Я услышл имен Юлёнков, Клягков, Лрпвон... Писрь читл долго и нзывл сумму недоимки. Н дедушке тоже числилось несколько рублей.

Около избы Вньки Юлёнков зкликл, звопил Акул-шг., жен Вньки. Где-то неподлеку истошно зкричл другя бб, еще дльше - третья. Этот ббий визг стл перектывться волнми и длеко к близко. Толп глухо зворчл, мужики стли одурело оглядывться. Дже прнишки зстыли н месте, не понимя, что случилось. По деревне ляли встревоженные собки. Густя толп мужиков в зтскнных, зплтнных полушубкх зворошилсь, зволновлсь, згудел, несколько ндорвнных голосов зкричло с отчянием и злобой. Кзлось, что эт туго сбитя толп рвнется к нчльнику, к урядникм, к Пнтелею и нчнет молотить их плкми и кольями. Но хриплый голос нчльник опять оборвл эти крики:

- Молчть, болвны! - И злял мтерной ругнью. - Ккие это сукины дети смеют орть? Подть их сюд! Что это з сброд, строст? Не умеешь держть их в рукх?

Сыгней с любопытством смотрел н толпу, н полицейских и щурился от смех.

- Эх, кк этот брбос чешет! А бурклы-то... словно яйц гстет. Ну, ребят, сейчс они нчнут коров и овец со двороз выгонять, по сундукм лзить. Зто Митрию Стодневу д Пнтелею лф: скупят все, потом з шиворот схвтят мужиков... Тут толкуют, что это они сми состряпли. Титок, беги домой, скжи, чтобы ббы срфны прятли д чтоб смовр в снег зкопли.

Тит, озирясь, с искженным от трусливой злобы лицом, сполз с "выход" и, оглядывясь, пошел врзвлку через дорогу к ншей избе. У ншего мбр стояли мть и Ктя в курточкх с длинными руквми и кутлись в шли. Мть прижимл к лицу конец шли и плкл, Ктя стоял угрюмя, с окменевшим лицом и шевелил губми - чтото сердито говорил мтери. Когд Тит прошел мимо них, кивнув н избу шпкой, они пошли вслед з ним, оглядывясь и прислушивясь не то к тому, что происходит н сходе, не то к звывнию бб н деревне.

Н дворе у Пнтелея вдруг збрякли рзноголосые колокольчики. Истошно зкричли люди, что-то грохнулось и зтрещло, зляглись лошди, и из ворот бешено вырвлсь тройк с пустыми снями и вихрем понеслсь по улице.

Вслед з нею побежли дв кучер, з ними несколькo мужиков. Толп повернулсь в сторону умчвшееся тройки, которя скрылсь в облкх снег. Нчльник зорл, змхл кулкми, и я увидел, кк он нчл бить по лицу ншего сотского, бывшего солдт, с сблей через плечо. Пнтелей стоял без шпки, бледный и почтительно умолял его о чемто. Тот обернулся к нему и ткнул его кулком в бороду.

Пнтелей поштнулся и с плчущей улыбкой продолжл умолять его, клняясь и прижимя руку к груди.

Незметно к нм прибежл Кузярь и, зхлебывясь от смех, победоносно притопывя вленкми, зхвстл:

- Вот кк подрли, г! Кк рвкули, кк хрястнули, думл - и мокренького от меня не остнется. А они, черти, и не зметили... ямщики-то. Водку хлещут. Котенк-то я н репицу к шлее мотовязком привязл. Вцепился он в репицуто когтями, тут коренник-то и зплясл - д н дыбы, д лягться. Ух, и шрхнули! Брякнулись об столб, об другой... и кк ветром вынесло.

Сыгней схвтил Кузяря з шиворот и зшипел н него, вытрщив глз:

- Ах ты, гнид!.. Сейчс же домой! Бшки тебе не скосить... Видишь, что из-з тебя делется?

Кузярь вырвлся, здрл шпку н зтылок и нхльно зигрл глзми.

- Попробуй-к ты тк сделть, левш! Я еще им не тк сделю... Ишь нгрянули с колокольчикми! Я и смому нчльнику усищи сожгу.

И, приплясывя, збрбнил скороговоркой:

Было рыло у Кирилл

Стл рвня хурд;

Били рыло у Кирилл

Блгородны господ...

И угрожюще покзл мне и Семе кулк: - Двйте семишник, то окн побью.

Сем бросился з ним, но Кузярь кубрем сктился с "выход" и исчгз в толпе.

Нчльник грозно отДЖГЛ ккие-то рспоряженюг~Уряд-~ ники и строст с сотским окружили его и пошли во двор.

Толп стл рсходиться в рзные стороны, многие мужики побежли домой, збыв ндеть шпки. Из ворот с млиновым звоном выехли тройки: две промчлись в одну сторону, одн - в другую. Отдельно, н четвертой тройке, сидел нчльник. Пнтелей пристроился рядом с ним неудобно, бочком. Они пересекли улицу и скрылись з клдовыми Митрия Степныч. Урядник с сблей н боку и двое мужиков прошли вдоль избы Пнтелея к Вньке Юлёнкову, другой урядник, тоже с двумя мужикми, нпрвился через дорогу н нш порядок. Сыгней с испугнным лицом пошел вслед з ними.

Мы с Семой скользнули с холмик "выход" и бегом пустились через улицу к мбрчикм - домой. Но в эту минуту н дворе у Юлёнков опять звыл Акулин. Из ворот выбежли три черные овцы, з ними мужик гнл хворостиной костлявую пеструю корову. З ее рог хвтлсь Лкулин и, пдя, плкл нвзрыд. Он двно лежл больня в постели, сейчс выползл и, волочсь рядом с коровой, впивлсь пльцми в рог и причитл:

- Не отдм! Бтюшки мои! Коровушк моя! Кормилиц! Не отдм! Не предвйте смерти! Чего же делть-то будем? Пропдем, сгибнем... Пожлейте, Христ рди!

Урядник оторвл ее руки от рогов и, свирепо ругясь, отбросил ее от себя н снег. Акулин свернулсь в комок и звыл, потом встл н колени и протянул руки к корове. Попробовл встть, но опять упл, уткнувшись головой в снег. См Вньк, без шпки, с искженным от бешенств и ужс лицом, в рспхнутой шубенке, тщил з хвое г корову нзд и визжл плксиво и яростно:

- Хвост ей вырву... не дм! Сдыхть мне, что ли?

Сволочи! Рзбойники!

Он бросил хвост, одурело подбежл к мужику, который подгонял корову хворостиной, и удрил его по лицу.

- Убью! Горло перегрызу! Грбители!

Обезумевший, он подскочил к уряднику, но тот обернулся и с рзмху удрил его в грудь.

Почудилось, что всюду зорли мужики, и нчлсь свлк. .

ХIX

У нового пятистенного дом Митрия Степныч стоял тройк, позвнивя целым нбором колокольчиков под дугой. Кучер в тулупе, с крсными вожжми в рукх сидел н облучке. Нчльник и строст, должно быть, пошли в гости к Стодневу. А у ворот Сереги Клягнов стоял урядник, поддерживя левой рукой сблю, и строго покрикивл.

Перед ним н снегу стоял медный смовр в зеленых пятнх и лежл н боку стренькя прялк. Из ворот неохотно шл костлявя рыжя коров. Агфья не кричл, молчл и Серег, словно их и дом не было. Но когд двое мужиков выгоняли н улицу к уряднику корову, Серег неторопливо и кк будто рвнодушно вышел из ворот с топором в руке и быстрым взмхом удрил ее обухом по лбу. Коров глухо змычл, зштлсь, упл н колени, грохнулсь н бок и судорожно збил ногми.

- Ты что это делешь, кнлья? - зорл н Серегу урядник и схвтил его з грудки. - Душу выдвлю, прохвост!

Серег без труд оторвл его руку, отбросил от себя.

- Ты не шути со мной, урядник, ежели жизнь дорог.

Урядник отштнулся от него и дрожщей рукой нчл вынимть сблю. -А Серег с угрожющей нсмешкой предупредил его:

- Ты своей жестянкой со мной не игрй, полиция!

Он тк же спокойно взмхнул топором и удрил по смовру, и смовр срзу весь сморщился и стл похож н корытце. А Серег походя рстоптл и прялку и, не оглядывясь, зшгл обртно во двор.

Урядник рстерялся: то он брослся вслед з Серегой, то возврщлся и свирепо ругл мужиков. Мужики почесывли головы и ухмылялись в бороды.

Хвтясь з сблю, он опять кинулся вслед з Серегой, но вдруг остновился и погрозил ему кулком.

- Арестую мерзвц, в тюрьме сгною.

Серег повернулся к нему с топором в рукх. Урядник, стрясь не терять достоинств, оглядывясь, торопливо побежл к дому Стоднев. Серег зтрясся от хохот, выпятив крсную бороду, но злоб его не угсл. Мужики робко отошли в сторону и трусливо посмтривли н Клягнов. Он погрозил им топором.

- Эх вы, олухи, дурки еловые! Своего брт мужик...

дуботолы!

Переминясь с ноги н ногу, один из них, с бородой мочлкой, виновто збормотл:

- Д ведь... нше-то дело ккое, голов? Рзи ослушешься? См посуди. Нше дело подневольное. Ты см-то кк бы?..

Я ни рзу не видел в селе этих мужиков: должно быть, их привезли из волости

Н высокое крыльцо дом Стоднев вышел приств.

- Взять его, негодяя!.. Ар-рестовть!.. Посдить в жигулевку и жрть не двть!.. Я с ним потом поговорю...

Двое урядников сбежли с крыльц и вытянулись перед приством.

- Взять сию же минуту! Ур-рядники, скр-рутить ему руки веревкми!

- Вш блородие, - выступил н шг вперед устый урядник, - рзрешите.

- Ну-у? Ррзговривть?

- Вш бл-ородие, ежели он воспротивление окжет?

Он, кк жеребец, сильный.

- Что? Ккой же ты унтер-офицер, ежели с мужиком не можешь спрвиться? Кто ты - полиция или бб? Мрш!

Серег шел к ним с веревкой в руке и с усмешкой пробсил:

- Не бойся, урядник! Н, бери веревку-то. Вяжи!

Он швырнул веревку н снег, см повернулся к уряднику спиной, зложив руки нзд. Урядники подбежли к нему и стли связывть его руки. Приств рзглдил свои бкены и удрил кулком по перилм.

- Аг, мерзвец, одурел от перепуг? То-то же! Вяжи его круче, в жигулевке скрутите ему и ноги!

Клягнов усмехнулся, кк человек, для которого теперь уже все кончено и бояться ему нечего.

- А ведь это не я, вшбродь, трусу-ту верую, твои урядники. Он вон, устый-то тркн, к тебе жловться побег. Д и ты вот боишься меня: велишь ноги крутить.

Д ежели бы я зхотел, тк я всех вс рзбросл бы, кк ягнят.

Приств вытрщил глз, опять стукнул кулком о перил и вдруг неожиднно хрипло зхохотл.

- Ах ты, рзбойник стоеросовый! Верно! Хоть ты и негодяй, н-но... молодец. Вожжи отствить! Он и см пойдет в жигулевку. Ведите его!

Кялягнов, не перествя усмехться, пошел впереди урядников.

К нм тоже пришел сотский, высокий мужик в шубе, с сблей через плечо, в новых вленкх - Гришк Шустов, который жил н той стороне. Он тоже бывший солдт. Служил он в сотских несколько лет и з эти годы построил себе новую избу и спрвил две лошди. О нем говорили, что он ловко нсобчился выжимть "хбру" из мужиков. Он отвел в сторону отц и о чем-то пошептлся с ним. Отец, довольный, повеселевший, торопливо скрылся в избе. После этого к нм никто не зходил.

По селу выли ббы, ляли собки, ндсдно кричли мужики. По луке к церкви гнли овец, провели несколько коров, потом привезли дв воз ккого-то добр. Мимо ншей избы к церкви брво прошгл приств. По одну сторону почтительно, но с достоинством шел Митрий Степныч в бекешке, в кркулевой шпке и в своих высоких вленкх с крпинкми, по другую шгл вперевлку Пнтелей.

Весь этот день был угрный от стрх и ожидния бед.

Никто из взрослых не выходил из избы, говорили вполголос и прислушивлись к окнм и к двери. Только дед, с плкой в рукх, уходил куд-то и долго не возврщлся. Ббушк стонл, вытиря зпоном глз, и причитл:

- Бед-то ккя приш.г, господи! Нрод-то обидели.

Скотинку отняли у неких... Что они будут делть-то теперь?

Ложись д умирй. Съест бедность-то. Тк же вот год три тому будет... нгрянули, кк воронье... погнли, потщили...

в коробьях хурду-мурду перерыли. А весной люди-то стли пдть, кк мухи, что ни день - то покойник. Мякину ели, корни рыли. От брюх и умирли. А детишек тогд кк метлой вымело. Лошдей хоть и не брли, для мужик и лошдь тогд в тягость был - нечем кормить-то. Все плетни и прясл изгрызли. И дохли. Вот и сейчс то же будет. Куд же дедушк-то ушел? Все сердце изболелось. Кк бы беды ккой не случилось. Спси, господи, и помилуй!

Вслед з дедом скрылся и отец, потом и Сыгней, Тит, молчливый и змкнутый, пропдл во дворе, возился в клети, в "выходе", в мбре и тинственно, с оглядкой шел в погребицу. Я уже знл, что он подбирл вещи и прятл их где-то в ндстройке погреб. Он, кк сорок, хвтл всякую мелочь и тщил в свое, только ему известное место.

Я из любопытств подсмтривл з ним, но он хвтл меня з воротник шубенки и с испугом скред выбрсывл из мбр или из погреб.

- Прочь отсюд! Волосы выдеру. Ишь нос сует, кк воришк. Чего тебе ндо?

Чтобы здобрить его, я шепотом обещл ему:

- А я много кое-чего нхожу. Хочешь, я тебе приносить буду? Гвозди, пуговицы, подковы... У меня и грош стринный есть.

У него вспыхивли ждностью всегд подозрительные глз.

- Ты все тщи, не отдвй никому. Мне тщи и никому не говори. Когд женюсь, у меня уж свое хозяйство будет.

И отделюсь. Приходи тогд, я тебя чем поить буду. Отецто твой н сторону хочет, я свою избушку ухитю. И буду жить-поживть, добр нживть.

И он счстливо смеялся, мечтя о кких-то своих рдостях.

Сем сидел дом н чеботрском стульчике и делл грбли. Он был доволен, что один в избе, что никто ему не мешл, и с беззботностью нпевл фльшивым голоском ккие-то песенки.

Мтери не было весь день: он отпросилсь к больной ббушке Нтлье поухживть з ней и побыть с ней, чтобы он не "обневедлсь", ежели случится "несчстня сттья": вдруг нгрянут к ней "эти ттры"... Ктя чсто убегл куд-то, оживлення, нетерпеливя, взмхивя длинным пустым руквом, и кричл от двери:

- Я скоро приду, ммк! Погляжу, рзузню, что у шбров делется.

А ббушк огорченно стонл в чулне:

- И помочь-то некому: все подолы подняли, рзбежлись. Коров-то не поён, овцм-то ндо бы корму дть.

Беды-то сколько нделли!

Я двл корму скотине и поил корову. Потом выбегл н здний двор и смотрел н зречную сторону. С гор по снным дорогм гнли овец и коровенок. З ними кучкой спусклись ббы и визгливо плкли, и эти вопли были похожи н похоронные выкликния. Кзлось, что н деревню спусклсь ккя-то угрюмя тень и избы присели, съежились и ослепли. Изб ббушки Нтльи тоже кк будто зрылсь глубже в гору.

В огрде церкви бродили коровы и овцы, чернели кучи домшних вещей и толпились мужики и ббы. Я стоял у прясл и глядел н скотину, которя ворошилсь з огр дой, кк в згоне, блеял и мычл от голод, н мужиков без шпок и плчущих бб, сбитых в кучу у пперти. Мужики глдели, кто-то ндрывно кричл. Опять что-то бубнил писрь и хрипло лял приств.

Цепкие холодные пльцы, тонкие и жесткие, схвтили мое лицо и прилипли к глзм. Я срзу узнл Кузяря. Он умел подходить незметно и внезпно.

- Кузярь-гвоздрь, тебя урядник искл - хотел в жигулевку посдить д выпороть.

Он быстро отнял руки и зсмеялся.

- Черт с дв! Я им еще покжу.

- А что ты сделешь? Ты сейчс и нос не высунешь.

Коричневые его глзенки стли острыми, жгучими и отчянно озорными. Было ясно, что он здумл что-то - Хочешь, докжу? Пойдем со мной.

Мы пролезли сквозь прясло, пробежли к моленной, потом к жигулевке, где сидел Клягнов. Кузярь не утерпел и воткнул лицо в окошечко.

- Дядя Серег, не робей! Митрий Степныч з тебя горой. Я см слышл у церкви был.

Злой голос Клягнов прогудел глухо:

- Зря, знчит, я веревку-то оствил: удвит он меня-, ежели горой з меня. Ему изб моя нужн д двор.

- А я, дядя Серег, уж кутерьму устроил: тройку-то я угнл. И сейчс кврдк чебурхну.

Клягнов хрипло зсмеялся и зкшлял.

- Кчй невзнчй, Вня, и не будь дурком - не поддвйся.

- Черт с дв: пой песни, дядя Серег.

Серег опять зсмеялся.

- Пой песни, д не тресни.

Мы перебежли к пожрной и с здней стороны подкрлись к церковной огрде. Н нс с любопытством и нстороженностью уствились морды овец и голодных коров Кузярь вынул из вленк плку, ловко отворотил гнилой плинтус в огрде и выдернул несколько дощечек из решетки.

Когд дыр стл широкой, он помнил овец, протягивя им кусок хлеб:

- Брш, брш!.. Тпруся, тпруся!.

И зсмеялся.

- Видл? Сейчс вся скотин из огрды попрет. Рзом по селу рзбежится.

Не успели мы добежть до сря пожрной, кк овцы ринулись в дыру огрды, з ними помчлись и другие, которые бродили вокруг церкви. Огрд под нпором овец стл рзлетться гнилой щепой, потом грохнуло целое звено. Дв теленк, один рыжий, другой пестрый, подняли хвосты и побежли з овцми. Медленно шгли четыре коровы: одн, черно-буря, шл к нм, три другие спусклись под гору, к речке. Люди збегли и змхли рукми. А мы бысгро проползли по глубокой дорожке в снегу к ншему пряслу и юркнули в кучки рскиднной соломы. Мужики гонялись з овцми, телятми и коровми, те убегли от них во все лоптки. Мы хохотли с Кузярем и от удовольствия дрыгли ногми.

От церкви по луке шли к ншему порядку мужики. Еще издли я увидел дед, позди него, скосив голову к плечу, шгл отец с Филретом и Сыгнеем, и видно было издли, кк они смеялись.

Мы бегом помчлись во двор. Кузярь мхнул мне рукой и выскочил з ворот. Но порывисто остновился и, озирясь, приложил лдони рупором ко рту:

- А тройк-то усккл совсем. Тк и упорол с котенком. Черт с дв его сбросишь, - привязнный. До смых Выселок... десять верст, кк ветер, летел...

Я не успел спросить его, откуд он это знет: Кузярь уже мхл вленкми длеко и быстро скрылся з клдовой Стоднев.

Я вошел в избу, рзделся и злез н печь. Ктя стоял в дверях чулн и говорил торопливо и возбужденно, двигя лопткми. Ни он, ни ббушк меня не зметили.

Семы в избе уже не было.

- Ой, ммк, чего делется!.. Вньку Юленков избили в кровь... А он ревмя ревет. Акулину н рукх в избу внесли... Ничего-то у них не остлось. Тут тетк Пруш подошл, рстолкл и сотских и мужиков и орет: "Ах, чтоб вс рзорвло! Вы чего это нд мужиком-то издеветесь? Обездолили, бет, д еще терзете. Прочь отселев!" Д с пдогом н них.

- Ох, двно-о я ее зню!.. - Голос ббушки помолодел при воспоминнии о прошлом. - Еще в девкх мы с ней водились. Уж ткя был озорниц д крхтерня - прни ее боялись. Первя плясунья был. А когд н брский ее взяли, в девичью, сторонние бре приезжли любовться ею и всё купить ее хотели. А нш брин смеялся и покрикивл:

"Эт девк - богтырь. Я ей мужик нйду под стть. Они нплодят мне тких мужиков, кои будут целыми копнми ворочть..." А мужик-то ей з провинность мленького дли. Он его, для смеху, н рукх носил.

И ббушк зсмеялсь, но и смех ее был похож н стон.

- Д будет тебе, ммк! - оборвл ее Ктя, но см зсмеялсь. - Он, стричишк-то ее, и умер кк-то не полюдски: поехл н гумно и змерз.

В избу вошел дед, з ним отец. Выдиря лед из усов и бороды, дедушк щерился от усмешки.

- Смеху что было! Согнли скотину-то, он проломил огрду - и нутек. Много ли гнилью ндо-то! Сперв и не зметили. Тут приств с Митрием д с Пнтелеем торги д переторжки устроили. Ббы плчут, мужики в ноги клняются, скотин-то - хвосты н спину. . Смеху что было!

Отец посмеивлся в бороду и в тон деду подскзл:

- А кк приств-то... кулкми н кждого. А Митрий Степныч успокоил его: "Мы, бет, всё по списку соберем.

Пожлуйте ко мне обедть".

"Никто не видл. Вот тк мы!" - подумл я и почувствовл себя н несколько лет стрше.

Я уже ничего не боялся и осмелел, свешивя голову с веретья нд здорогой. Кузярь мне покзлся теперь умнее и сильнее смого приств.

- А где ребятишки-то? - блгодушно спросил дед - Все рзбежлись...

- А я-то? Чй, я здесь... - здорно крикнул я и зсмеялся, довольный, что меня никто не зметил.

- Д ты когд это прибежл-то? - удивленно крикнул Ктя. - Мы тут с ббушкой беспокоимся: где, где он? А ты уж н печи.

- А я, бй, попдет кому под руку прнишк-то, побьют еще, - простонл ббушк. - А он н печи с тркнми.

И голосу не подет.

- А я все видел, - похвлился я. - Сейчс только пришел.

- Мть-то к бушке Нтлье пошл, - плох стл бушк-то.

Отец присел к крю стол и принялся тереть лдонями глз. Я уже знл, что тер он глз в присутствии дед, чтобы не встречться с ним взглядом. Вдруг он зсмеялся.

- Володимирыч-то чего отчубучил, бтюшк... Перед приством вытянулся по-солдтски и кк топором отрубил:

"Рзрешите, вшбродь, купить мне коровенку Юлёнковых.

Сколько положите - внесу сей минут". А приств н него - кк пес- "Гв, гв, кто ткой? Зчем тебе коровенк?" - "Для хозяйств, вшбродь. Я солдт. Георгиевский крест имею, с турком воевл". - "Аг, герой, бет, честь отдю георгиевскому квлеру. Вынимй пятишну и бери".

Дед лег н лвку, положил голову н колени ббушки и блженно зкрыл глз, когд он нчл деревянной гребенкой и пльцми перебирть его волосы.

- Он хоть и тбшник, и бродяг, и еретик, человек хороший. Я его сколь годов зню. Ты, Вськ, зло свое из головы выкинь. Проучил он тебя, и ежели что - опять в дуркх будешь.

Отец молч и угрюмо встл, снял шубу со стены и, нкинув ее н плечи, вышел из избы.

- Отпустил бы ты его н сторону, отец. Едоков много, земли-то н одну борозду.

Но дед уже хрпел, сотряся воздух, и чудилось, что от его хрп дрожли и стен и печь, тркны испугнно рзбеглись в рзные стороны.

XX

Коровенку свою Юлёнков опять згнл в хлев, вечером, когд все мы сидели з столом и ужинли, он пришел к нм и, крутя головой, бормотл сквозь смех:

- Ввлился в избу-то... слезми весь изошел... мою пестрвку, гляжу, швец з рог тщит. "Вня, кричит, получй свою скотину! Чуть, бет, по дороге не сдохл. Нкорми, нпои ее!" А бб лежит и стонет: "Иди, в ноги Володимирычу поклонись!" Выбежл я и брык ему в ноги.

А потом зло взяло, ору: "З то, что корову привел, сто рз в ноги поклонюсь. А з то, что обохлил меня, зубы тебе выбью. Нищим ты меня сделл, милостыньку подл, без нож зрезл. Теперь кждый пльцем будет в меня тыкть.

"Нищий, нищий! Коровий псынок!"

Дед вскинул н него жесткие глз и пошевелил бровями.

- А я н месте Володимирыч схвтил бы тебя з вихры д зствил бы себе вленки целовть. Чего бы ты сейчс без коровы стл делть? Помер бы со своей Акулиной-то...

Вньк зерзл, вскочил с лвки, зкричл и змхл рукми:

- Д ведь, дядя Фом! Чй, честь-то дороже денег. Доброе-то имя слще коровьего вымя. Хоть бы тебе доведись - зплкл бы от обиды. А я ндел имею, хозяин.

- Ндел!.. Корове н хвост ндел...

Сыгней весело съязвил:

- У тебя, Вня, честь-то семишник стоит. Это про тебя, что ли, песня поется?

Сидел Вня н дивне,

Чй с лимоном рспивл..

Вньк зигрл локтями, зломлся, выствил одну ногу, потом другую и хвстливо злопотл:

- Швец-то я вмиг порзил. Видит, не купишь Юлёнков. Хлоп-хлоп глзми-то, вошел в избу к Акулине. Со мной-то ему стыдно клякть, совсем я его сконфузил. Подходит к ббе и бормочет: "Корову-то, бт, я тебе, Акулин, выкупил. Хрни ее. А н твоего дурк глядеть мне мочи нет". Вот кк я его подшиб. А что с ббы взять: сползл н пол д ноги ему обнимет. Кричит дур: "Век буду з тебя бог молить, спсет тебя господь от бед и нпстей". А он поднял ее, кк курицу, - высохл вся, - и н кровть положил. "И чего, бт, ты, Акулин, жизнь свою с этим дурком згубил? Эх, бб нш русскя!" Выбежл я з ним, он слезы вытирет.

Ббушк перекрестилсь и вздохнул.

- Человек-то ккой.. Господи!.. См-то пропдет в нечистой вере...

Вньк вдруг обмяк, пошел к двери и прислонился спиной к косяку.

- Бедность зел, шбры... хоть ложись д помирй...

Акулин-то от голоду с душой рсстется. Куск хлеб нет.

Д и коров сдохнет.

Он мхнул рукой и вышел, збыв ндеть шпку.

Отец сидел и угрюмо молчл. Он кк будто совсем не слушл Юлёнков: он презирл его и пренебрегл им. Но видно было, что болтовня Вньки рстревожил его.

- И кому добро сделл - дурку беспутному! - ворчл дед. - Пять целковых выложил!

- Чй, не Вньку он, ббу пожлел, - недужным голосом пояснил ббушк. - Акулин-то всю жизнь промялсь с ним, непутевым. Господь привел, хоть сторонний человек ее приветил.

Мть сидел с крю скмьи, рядом со мной, и вздргивл.

Дед поучительно рссуждл:

- Добро ндо с рсчетом делть, по-хозяйски. Добро прибыль любит. А ккой толк добро н ветер сеять? Толкуешь: Акулин, Акулин... Он в гроб глядит, Акулин-то У нее и дети-то все сгинули.

- А бб-то был ккя умня д рчительня, Акулинто! - соболезновл ббушк. - Хоть и чеверелый был Вньк-то д ветрогон, ббу-то в чхотку вогнл. Пок он с ним возилсь, - уж чхл, - детишки от брюшк д от горлышк умерли. Все прхом пошло.

Отец угрюмо зключил:

- Не впутывлся бы не в свои дел Володимирыч-то.

От большого ум лохмотья д сум, брыш ни шиш.

В любой избе свой домовой. Вньк Юлёнков хоть дурк, своим норовом живет.

Дед покосился н отц и сердито сдвинул брови.

- То-то вы с Внькой з норов свой бокми плтитесь.

В избу неуклюже ввлился дядя Лривон. Он положил

три поклон, стрнно болтя лохмтой головой. Бород у него зпрвлен был з воротник шубы - знчит, он был трезвый.

- Здорово живете! - пропел он и стл срывть сосульки с усов. - Не обессудьте з поздний чс: пришел к свтьям д к шурину с сестрицей потужить д пордовться..

Ни дед, ни огец не любили его и гнушлись им, кк бржником и своенрвным мужиком. Отец ни рзу со дня женитьбы не гостевл у него, и я не помню, чтобы он посетил когд-нибудь ббушку Нтлью. Но Лривон не обижлся н него и кк будто не змечл отчуждения отц: он приходил к нм по прздникм один, без Ттьяны, которую не выпускл из дому, кк дурочку.

Лривон беспечно рспхнул полушубок, вытщил бороду и рз дв удрил по ней, встряхивя ее, кк куделю.

- Меня, свт, бог миловл: я сполн уплтил. Получил з Мшку клдку с Мксим двендцть целковых и все до копеечки погсил. Мшк-то н три чети в недоимки ушл Ежели бы я ее с брского двор не притщил, всю бы мою скотину - полтор одр - угнли бы. А звтр ее под венец повезут. В церкву, с попом, чтобы клин вбить. Вот и с докукой к вм. - Он низко поклонился деду с ббушкой и всем остльным в обе стороны. - Не побрезгуйте н свдьбе погулять, чинно, блгородно попрздновть. А тебя, сестриц Нстеньк, прошу Мшу проводить, повопить д потешиться. Всилию Фомичу, дружку, после свт Фомы д свхи Анны, особый почет.

- Ккя тут свдьб, шутолом ты эдкий, когд люди обездолены! В избх стон стоит, словно везде покойники...

- А я нрочно тк, свт Фом. По всей деревне поезд прокчу, с колокольчикми, с плткми у дуги. В слезх горе не утопишь, только во хмелю горе пляшет д песенки поет.

Ктя подздорил Лривон:

- Д чего ты рньше сроку Мшухой-то рспоряжешься? Он скорей убежит ль удвится, з Фильку не пойдет.

Лривон с жутким спокойствием и бешенством в глзх ответил ей тихо и лсково:

- Ктеньк, девыньк дорогя, вс ведь ндо обьезжть, кк молодых кобылок: обхомутть д в оглобли. Н всю жизнь смирные будете.

Лривон очень похож был и лицом и волосми н иконного Ивн Крестителя. Вероятно, Креститель был ткой же неукротимый и сильный мужик, с ткими же бешеными глзми в минуты гнев и с ббьей нежностью в момент чувствительной кротости. В Лривоне все было неустойчиво и противоречиво. Вот он держит н коленях своих детей, целует и лскет их, певуче говорит им нежные слов. Дети игрют, тычутся в его широкую грудь, зпутывются ручонкми в его бороде, и он смеется и стновится мягким и добрым. Он кличет жену:

- Тнюшк, миля, поди-к сюд, мтушк, погляди-к, дети-то ккие у нс золотые.

И ее нчинет лскть и миловть со слезми н глзх.

Но выйдет во двор, увидит, что голодня лошдь грызет колоду, мгновенно звереет и нчинет колотить ее чем попло. Он готов был отдть последний кусок хлеб, скотину, зерно любому соседу, но выбивл у них стекл, когд бесился. Во мне он возбуждл тоже стрнные чувств: я любил его, кк добряк, и боялся, кк рзбойник. В семье у нс опслись его.

Тк и в этот рз мы оторопело смотрели н него и ждли, что он ошршит всех внезпным озорством. Но он вдруг подхвтил меня под мышки и вскинул к потолку.

- Вот он, племяшок мой родной! Чуть не зрезл меня у бушки Нтльи. И - к домовому: помогй, бет, дедушк домовой! Прнишк мой милый! Цены тебе нет! Прямо срзил меня, дурк.

Он вдвил мое лицо в свою бороду и стл целовть меня в голову и в щеки. Потом поствил н пол и больше уже не обрщл н меня внимния.

- После свдьбы в извоз поеду, свт Фом. Прими меня, Вся. А весной посеюсь и уйду н Волгу пешком. В селе мне делть нечего. Бржи буду грузить ли н Кспии невод тянуть. Рботу бы мне, кк быку. Нет мне здесь рздолья, И все перед ним кзлись мленькими, испугнными, придвленными. Дже дед кряхтел и опсливо косился н него. Мть тк и не скзл ему ни одного слов, уткнувшись головой в мочку кудели н гребне. И только едв слышно ответил ему н вопрос, придет ли он звтр н свдьбу:

- Кк бтюшк д мтушк... Кк Фомич велит.

Только Ктя врждебно крикнул:

- Не ходи, невестк! Свт Лривон пропил Мшуркую, ты ее с петлей н шее поведешь д плясть будешь.

- Ну, ты... кобыл чл! - прикрикнул н нее дедушк - Не звидуй: и н тебя эту петлю нкинут, дй срок.

Ктя с досдой дернул плечом и с нсмешкой спросил

- Где же сейчс Мшрк-то, свт Лривон? Уж не к столбу ли гы ее привязл?

Л?ривон добродушно похвлился:

- А я ее, Ктеньк, в клеть н змок зпер. Тм морозно, тк ей шубу д тулуп бросил.

А утром ззвенели з окном колокольчики. Мы бросились к окнм и сквозь мутные пятн протлин увидели двое сней. У коренников под дугой блестели по три колокольчик, a у пристяжек хвосты звязны были тугими узлми. Н передних снях сидел Лривон и ккя-то бб в цветной шли, между ними - Мш с мертвым лицом, очень похожя н Лривон. Об держли ее под руки. Н вторых снях плотной кучей сидели девки, болтя вленкми.

Мть долго не отрывлсь от окн и плкл. Слезы текли по ее щекм, и он не вытирл их. Лицо ее зстыло в скорбной покорности. И мне было непонятно, почему он тк горестно плчет, когд см у ббушки Нтльи нстивл, чтобы выдть Мшу з Фильку Сусин. Многие годы мучил меня этот вопрос, и только потом, когд пришлось пережить много испытний и перемучиться тяжелой судьбой мтери, я постиг, что мть плкл не только нд згубленной молодостью Мши, но оплкивл и свою горестную жизнь. А Мш сейчс дже к окну не повернулсь: сестр стл для нее смертельным вргом.

Поп привезли из Ключей, и он в нетопленной и промороженной церкви, с епитрхилью н шубе, быстро окрутил молодых, несмотря н то что Мш кричл н всю церковь.

Дня через дв Мш убежл от Фильки. Мксим со стростой Пнтелеем, с сотским и Филькой бросились к Лривону, но тм ее не ншли, у ббушки Нтльи тоже ее не было. Ходили и н брский двор, но брыня строго отчитл их: кк они смели явиться сюд, кк смели подумть, что Мш скрывется здесь! Если бы он пришл сюд, ее немедленно отпрвили бы в дом муж.

Отыскли Мшу через сутки у горбтой бобылки Кзчихи. Спрятлсь он в мбрушке, в пустой бочке, под рухлядью. Строст проводил Кзчиху с сотским в жигулевку Н шею Мши ндели вожжи, и Мксим повел ее по всей длинной улице домой, Фильку зствил подгонять ее хворостиной. Пнтелей проводил их до своей избы и свернул в ворот. Толп бб, прней и ребятишек провожл их до смого дом.

Мне было жль Мшу, и я плкл о ней, притившись где-нибудь в глубине двор, по ночм просыплся от кошмров. Ббушк прижимл меня к себе и лсково стонл:

- А ты перекстись! Это домовой тебя двит. Сотвори молитву.

Дрож от стрх, я спршивл ее:

- Зчем ее нсильно отдли?.. Кк он живет-то...

у чужих-то?

Ббушк успокивл меня, кк мленького:

- Ну, чего ты, дурчок, томишься? Чй, всех тк девокто отдют. Поживут и привыкнут. Тк уже от век ведется.

Тк уж бог устновил.

- Вот ты говоришь, что бог милостивый и любит всех, зчем он людей мучет?

- Что ты, что ты, греховодник! Рзи можно тк про бог? Услышит отец или дедушк - не знй что будет, - А бог-то рзве см не слышит?

- Молчи, болтун!.. Грех с тобой не оберешься... Ккой бес тебя з язык тянет? Богохульников-то в ду беси з язык повесят. Вытщт язык-то клещми, прибьют к потолку - и веси веки вечные!

Эт угроз действует н меня неотрзимо. Я живо предствляю себе угрное подземелье, похожее н кузницу, и бесоз с собчьими туловищми и с рогтыми бшкми, чумзых, крсноглзых, мохнтых, рсторопных. Они орут, хохочут, хвтют меня клещми, ткими, кк у Потп, больно ущемляют язык и поднимют меня к потолку. Тм шуршт они крыльями, кк у летучих мышей, тычут длинные ржвые гвозди в мой язык и мшут молоткми.

Я слышу их возню, хохот и шелест крыльев, чувствую их мохнтые и костлявые тел, которые пхнут псиной, и меня сковывет холодный стрх.

XXI

В воскресенье после "моленного стояния" собирлись н ншем дворе мои приятели - Кузярь и Няумк, иногд несмело зходили двое прнишек дяди Лривон - Микить и Степнк, об белобрысые, с голодными лицми и кспугнными глзми. Толкясь плечми, они, в стреньких, зплтнных шубейкх, жлись друг к другу и, кк нишие, смотрели н нс жлобно, словно ждли милостыньки. Мпкитк был н дв год стрше Степнки, но об были одинкового рост и очень похожи друг н друг, кк бтзкецы. Около моленной они боязливо подходили ко мне и ныли нперебой:

- Бртк, ль ты брезгуешь нми?.. Мы, чй, двоюродные бртья.

- Тятеньк зовет тебя к нм поигрть. У нс нынче ммыньк пирог с кпустой испекл.

- А у нс гор-то высокя, выше вшей. Будем н слзкх ктться.

Они не нрвились мне: больно уж были жлкие. Улыблись они кк-то не по-людски: зкрывли ли по врежкой, и глзенки их тумнились не то стрхом, не то болью, веки дрожли. Мне хотелось обнять их и встряхнуть, чтобы они громко зсмеялись, но ь:е решлся: кк бы они не зплкли. И я был рд, когд мть, нрядня, прздничня, возврщлсь с Ктей и ббушкой из моленной и приветливо вскрикивл:

- А-, Микитоньк, Степшеньк! Идите ко мне. В избу пойдемте, - я вс горячими лепешечкми с молочком попотчую. Чего это ммыньк-то в моленную не пришл?

Прнишки жлись друг к другу и, зстенчиво улыбясь, шли ел нвстречу, счстливые от ее лски.

- Ммыньк-то лежит, тетеньк Нстя, хворет. У нс землю брин отобрл...

Однжды Кузярь и Нумк пристли к Семе, чтобы он покзл им свою мельницу.

Пок Сем ходил з мельницей, Кузярь брослся то ко мне, то к Нумке и сшибл с нс шшек, чтобы рзозлить.

Нумк почему-то срзу же свирепел и кидлся н него с кулкми. От рябин лицо у него стновилось пестрым. Но юркий Кузярь, озорно поблескивя глзми и зубми, подствлял ему ногу, и Нумк бряклся н землю. Кузярь побеждл нс здиристостью и нхльством: неожиднно дст тумк, сорвет шпки, вцепится в шею. Ошршенные, мы с Нумкой бешено брослись н него, кк слепые. Он пользовлся этой ншей безрссудностью, увиливл и орл.

- Эх вы, бойцы!.. Двое спроть одного, сми ноги здирете. Вы об-то ведь вдвое стрше меня.

Я негодовл:

- Жулик ты!.. Из-з угл кидешься... Обмном берешь.

А ну-к, двй по-честному.

Нумк обиженно упрекл его:

- Тких, кк ты, ндо в жигуленку сжть. А то и... отлучть от соглсия.

Кузярь приплясывл и склил зубы.

- Эк, чем пугть вздумл! Мне смому осточертело с лестовкой дурком стоять д поклоны бить. Это только мне н руку, ежели бы меня отлучили. Я бы тогд чего хотел, то и делл. А про честность мне не толкуйте: ндо уметь ловко дрться. Вы по-дурцки деретесь - нпролом, я - фокусно д учетисто. Меня люди-то похвлят, нд вми смеяться будут.

Меня взорвло его бхвльство. Я сжл кулки.

- А ну-к покжи... покжи-к сейчс...

Нумк сердито шгнул к нм.

- Вы, брны, об дрны... Глз бы н вс не глядели.

Рзве тк дружт?

К моему удивлению, Кузярь протянул мне руку и очень серьезно скзл:

- Хлопнем по рукм! Стоять друг з друг н всю жизнь!

Мы хлопнули лдонями и крепко сцепились пльцми.

- Рзнимй, Нумк! - крикнули мы в один голос.

Нумк деловито рзорвл нши руки и ндул губы.

- А я-то? Чй, тоже с вми.

- Ты еще тюхтяй, - решительно ответил Кузярь. - Недогдливый. Обдурять не умеешь. Сперв помолись своему нгелю: пророк Нум, нствь н ум.

В этот рз мы были в мире и соглсии, хотя Кузярю не терпелось выкинуть ккой-нибудь фокус. Он сшибл мерзлые шевяхи и, бегя з ними, швырял их вленкми в рзные стороны.

Сем вынес свое сооружение, и мы побежли к нему, чтобы общими силми устновить его н телеге, опрокинутой вверх осями под нвесом. Сем поствил мельницу н дно телеги, снял крышу и вынул по чстям толчею, потом нсос. Кк хозяин и строитель, он оттолкнул в стороны Кузяря и Нумку и с сосредоточенным лицом объявил:

- Издли глядите, не мешйте. Это не игрушк.

Он поствил рядом с мельницей брусок с вырезнными в ряд ямкми, с двумя столбми по крям и вертикльными пестми нд кждой ямкой. Нверху между столбми лежл влик с зубьями, вбитыми по винтовой линии. По другую сторону мельницы, у стены, быстро всунул в костыли длинную лутошку с выжженной сердцевиной. Потом пристроил коробку, похожую н скворечник, с коротким рычгом, н рычг ндел другой - длинный рычг. От коробки тянулсь лунк для сток воды. Ребят с нетерпеливым любопытством вытягивли шеи и, порженные, не могли оторвться от этой сложной постройки. Кузярь, сухопренький, с недетскими морщинкми н лбу и по углм рт, беспокойно извивлся, и костлявенькие длинные пльцы его хвтлись з переплеты телеги и тянулись к толчее и к мельнице. А Нумк глупо смеялся, сопел и спршивл недоверчиво:

- А н ней можно муку молоть? А ежели звозно будет.

Сем, кк же упрвишься н одном постве-то? А з помол д з толчею сколько будешь брть-то? Вон строст Пнгелей четвертый грнец берет. Это ты, Сем, скоро богтый будешь. Ну-к, ведь из Ключей поедут.

Он не интересовлся постройкой: его беспокоил рзмер побор, - кждый грнец зерн для их семейств стоил большого труд, хлеб им не хвтло до урожя. Его отец, рботящий мужик, с зстывшим испугом в лице, всегд был знят по хозяйству, всегд возился и во дворе, и н гумне, и со скотиной. Зимой и весной он резл брн или бычк, ездил по окрестным селм и истошно ззывл покуптелей. Стрший сын, Ивнк, бтрчил у Митрия Стоднев, крсиво переписывл ему ккие-то книги н проджу и бессменно читл пслтырь в моленной.

Сем, кк искусный мстер, звертел водяное колесо, и толчея зрботл пестми: они поочередно подсккивли кверху и со стуком пдли в ямки. Внутри мельницы зрокотли и зпищли шестерни и зщелкли колотушки нд жерновом. Нсос змхл рычгми. Сем не утерпел и рдостно зсмеялся. Он весь светился и волновлся, нслждясь своим произведением. Кузярь вздргивл и порывлся потрогть беспокойными пльцми сооружение, но Сем отстрнял его руки.

-