/ / Language: Русский / Genre:prose_counter

Издранное

Фима Жиганец


Жиганец Фима

Издранное

"ПОПРАКТИКОВАЛСЯ"

В МЕСТАХ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ арестанту запрещено иметь наличные деньги. Вместо них он получает "боны" — специальные чеки на определенную сумму для отоваривания в магазине колонии.

Во время одной из таких "отоварок", когда у окошка "ларька" скапливается толпа зэков, один из них, крепкий работяга из кузнечного цеха Пархом, уже отходя от прилавка с приобретенной жрачкой, поймал за руку ширмача Васеньку, когда тот пытался втихую "увести" (стащить) у него пачку грузинского чая. Ну, понятно, поднял кипиш (скандал)… Бить, правда, не стал: Васенька крутился с так называемыми "черными" — то есть с профессиональными уголовниками, которые в колонии "держали масть".

Поволок Пархом карманника на "разборку" к "положенцу" — зэку, который считается неформальным лидером в колонии (то, что раньше называлось "пахан"). Так, мол, и так, вот и свидетели есть…

"Положенец" с громкой погремухой Слон замялся. С одной стороны, все ясно. С другой: как ни крути, а Васенька — свой, вся "братва" его знает и по зоне, и по воле… Созвал Слон так называемую "первую пятерку", или "блаткомитет" (вроде зоновского Политбюро). Посовещались, вызывают к себе Пархома и Васеньку.

— Слышь, Пархом, — говорит арестанту "положенец", — ну чего ты? Что за кипиш на болоте, что за шухер на бану[1]? Ты же "мужик" с понятиями. Васенька, конечно, погорячился, мы его поправим. Но и ты должен его понять. Он "кармаш" по жизни. А "кармаш" — это как пианист, у него пальцы должны быть постоянно в движении, чтобы навыков не потерять. Вот он и "щиплет" помаленьку. Не в обиду, замнем этот базар чисто по-братски…

Вздохнул Пархом и пошел восвояси. Но обиду все-таки затаил…

И через несколько дней, подойдя к Васеньке, мирно курившему во дворе своего отряда, кузнец со всего маху заехал ему по уху! Тот отлетел на несколько метров и отключился. А Пархом взял пачку сигарет и спокойно ушел.

Что тут поднялось! Еще бы: работяга ушатал "честного босяка"! Вызвали тотчас Пархома авторитеты на свою "правилку" (грозный суд): как же ты, такой-сякой, творишь здесь голимый беспредел (откровенное беззаконие)?! На что Пархом вежливо отвечает при скоплении всего арестантского народа:

— Братва, вы же знаете, я второй срок тяну, и все — за гоп-стоп (грабеж на испуг). А у "штопорилы" (грабителя) удар должен быть, как кувалдой. Практиковаться нужно, чтобы навыки не потерять. Вот и приходится когда-никогда треснуть кого ненароком. Так что, не в обиду, замнем этот базар чисто по-братски…

"Я ЗА БАЗАР ОТВЕЧАЮ!"

КАК НИ БОРЕТСЯ АДМИНИСТРАЦИЯ мест лишения свободы с карточной игрой, но она продолжает процветать за "колючкой". Много из-за этого случается трагедий, люди попадают в долговую кабалу, становятся "заигранными", чуть ли не рабами… Но бывают и забавные случаи.

…Камера следственного изолятора, рассчитанная максимум на 20 человек, вместила в себя всех 60. Да и те большей частью сгрудились в углу у нар, где идет азартная карточная игра в "буру". На "катране" (место для игры) "катают", то есть играют, двое. Что называется, "лоб в лоб". Один из них опытный "исполнитель" (профессиональный картежник) по имени Валера, другой новичок в "хате", горячий кавказец, которого все просто кличут "ара".

Поначалу игра идет с переменным успехом. Валера, что называется, "кидает замануху", давая кавказцу выиграть по-маленькой. Но и невооруженным взглядом видно, что "ара" представляет из себя, как говорят зэки, "булку с маслом" — стопроцентную жертву. В конце концов он проигрывает ловко припрятанные от надзора деньги, клетчатую безрукавку, что была на нем, джинсы и даже модельные лаковые туфли.

— Давай дальше! — азартно кричит он Валере.

— Что — "давай"? Пусть тебе твоя баба дает. Ты чем отвечать будешь? На тебе одни трусы остались. На попку играть?

— Что?! Почему на попку?! У меня в "сидоре" костюм спортивный лежит, его ставлю!

— Э, барахло какое-нибудь! Покажи.

— Что "покажи"? Весь мешок наружу выворачивать? Я отвечаю: еще ни разу не стиранный, я его даже не надевал!

Володя, махнув рукой, соглашается. Знает: если "ара" соврал — спрос будет суровый.

Игроки сгоняли несколько "апсиков" (конов) — и кавказец "вкатил" свой замечательный костюм. Вздохнув, полез в мешок — и извлек на свет жуткое, грязное, замызганное тряпье:

— Вот, держи! Как договаривались!

— Ты что, отморозок?! Оборзел?! Ты из какой помойки этот гнидник выкружил? Ты ж говорил — ни разу не надеванный, не стиранный!

— Слушай, я за свои слова отвечаю! Жена брата положила, да! Что, не видишь — ни разу не стирали? Конечно, я такое на себя не надену! А ты что, наденешь, да?!

"ГАМАНОК"

Один из арестантов со "строгого" режима, Владимир Лужков, рассказал забавную историю.

Когда в 79-м году заморозили[2] в Южном Кузбассе Березовский лагерь особого режима, всех "полосатиков"[3] распихали по строгим зонам. Десятка три бродяг[4] попали на пересылку в Абагур. А как раз перед этим "братва" собрала все свои сбережения (около девятисот рублей) в общак[5] и стала прикидывать: как бы запулить эти бабки в лагерь, чтобы вертухаи[6] не отшмонали[7]? И решили действовать старым испытанным способом: снарядить "торпеду".

Вообще слово "торпеда" имеет в арестантском жаргоне несколько значений. Так, например, зовут подручных у авторитетов. Здоровых и недалеких парней используют для расправы над неугодными зэками или для исполнения других не слишком приятных поручений. Но в нашем случае речь идет о другой "торпеде": о проносе за "колючку" запрещенных предметов тайным и, я бы сказал, "деликатным" способом. И вот каким.

Собранные купюры были свернуты в тугой рулон, запаяны в целлофан и отданы на хранение некоему Стасу — зэку, шестерившему на "отрицаловку"[8]. И тот эту самую "торпеду"… затолкал себе в задний проход (чтобы не нашли при обыске)!

Привезли "босяков" на пересылку. Тасуются они, ждут этапа на зону. А этапа все нет и нет. Через несколько дней все запасы у пацанов, прихваченные ими с "особняка", кончились. Зовут Стаса:

— Давай бабки доставай — шеметом[9]! Сейчас у шныря[10] жрачкой и чифирем разживемся.

Пошел Стас за ширму, которая отделяет от камеры парашу, попыхтел, вытащил капсулу. Гоп-компания отсчитала нужную сумму, остальное вернула "хранителю":

— Сховай назад!

Прошло еще несколько дней. Отмеренная сумма была израсходована. Стаса опять погнали за ширму. Тот достал несколько бумажек, остальное — вернул "на место".

Через пару-тройку дней все в очередной раз повторяется. И так — в течение нескольких недель. Бухтит "казначей", но покорно плетется на парашу…

И вот однажды "братва" опять гонит Стаса за новой "дозой". Тот сердито фыркает, но деньги извлекает. Ребята отсчитывают, сколько требуется, а остальное возвращают Стасу:

— Храни, как зеницу ока!

И тут безропотный зэк не выдерживает:

— А может, как зеницу жопы?! Да вы меня задолбали! Я вам что, гаманец[11]?!

ЗАВТРАК ДЛЯ ПРЕЗИДЕНТА

Тот же Лужков вспоминал.

Лагерь в поселке Боровое Кемеровской области. Сюда после пятилетней отсидки на "крытой" (в тюрьме) пришел новый "пассажир" — зэк с "пятнашкой на ушах"[12] Володя Мальвинский. За плечами у Володи — уже несколько сроков. Наверное, он сам не знает, где больше пробыл — на воле или по зонам. Во всяком случае, о жизни на свободе он имеет довольно смутное представление.

Как-то, вмешавшись в спор арестантов о "высших материях", Володя гневно хлопнул ладонью по столу:

— Да разве кто из этих гадов, что в Кремле засели, думает о простых арестантах?! Они там, твари, каждый день горох с салом жрут! А мы тут брюквой красноармейской давимся…

"ЗНАЮ!"

"Курилка" в отряде. Один из осужденных, новичок, встретил своего земляка, из Таганрога. На зоне это — большое дело, тем более что других таганрожцев в отряде не было.

В общем, начались "базары за вольную жизнь", воспоминания о прошлом. А какие разговоры у "босяков"? Кто с кем бегал (то есть у кого учился воровскому ремеслу), с кем гужевался (пил-гулял), чудил… Короче: "Ты Сеньку-Змея знал?" — "Знал! А ты Петруху Колобка знаешь?" — "А то!"

Тут важно в грязь лицом не ударить. Ведь чем больше "правильных пацанов" у тебя в знакомцах, тем твой вес в глазах собеседника больше. Если даже про кого ты и слыхом не слыхивал — все равно брякни что-нибудь вроде "Было дело, вместе гуливанили у одной телки на хавире[13]"…

Вот и у земляков в курилке завязался примерно такой же разговорчик. Перебрали всех знакомых-незнакомых, вспомнили все, что могли-не могли… Уже в башке гудит, на ум ничего не идет, а остановиться не могут. И тут один другого спрашивает уже по инерции:

— Слышь, а ты знаешь этого?..

— Какого? — уточняет дружбан.

— Да забыл, как там его…

— А где живет?

— Да не помню!

— А с какого он года?

— Да что я, паспорт у него спрашивал?

Пауза. Дружбан морщит лоб. Вспоминает. Наконец, радостно восклицает:

— Знаю! Точняк — знаю!

ШОПЕН ДЛЯ ЛОПАТЫ

Преступный промысел мало совместим с понятием семейного очага. Не случайно по старым "воровским законам" "истинный босяк" не должен был жениться, иметь свой дом. Конечно, нынче мало кто из уголовников сознательно блюдет эти "заветы". Однако сам образ жизни "крадунов" приводит их в конце концов к потере так называемых социальных связей. От многих отворачиваются родственники, знакомые, уходят жены, отказываются дети…

Потому так много на строгом, тюремном и особом режимах арестантов, как говорится, "без родины и флага" — то есть самих по себе. Некоторые из них, пока здоровы и молоды, не очень тяготятся этим обстоятельством. А если к тому же близким требуется помощь — тут уж арестант триста раз вспомнит, что, как поется в песне группы "Лесоповал",

Это блажь воровского закона,

Но у жулика матери нет.

И всплывает в памяти моей одна история — грустная и смешная одновременно. Случилось это в 80-е годы, когда еще производство в колониях было крепким, а не упало "ниже уровня городской канализации", как говорят "сидельцы". Заработать арестант мог довольно приличные деньги — если, конечно, имел хорошую профессию и вкалывал нормально, то есть относился к касте так называемых "мужиков" — работяг.

ВОТ ТАКОЙ "МУЖИК" ЧАЛИЛСЯ[14] в середине 80-х на одной из ростовских зон. Пахарь отменный, сварщик экстра класса. С рабоче-крестьянским "погонялом" Лопата. В свои сорок годков — Андрюха Лопата. Бомбанул[15] Лопата в Целинском районе какой-то ларек по пьянке — ну, и подзасекся: попал за "колючку" в третий раз. Бывают такие дурни: и чего, казалось бы, не жить — профессия есть, деньгу неплохую зашибает, а вот поди ж ты — всегда вляпается в блудную[16]. Сам арестант — с Урала, на Дон залетел так, по случаю. За Уральскими горами осталась у Лопаты маманя престарелая, живущая на крохотную колхозную пенсию. Понятно, от такой старушки проку для зэка мало: на свиданку за тридевять земель не потащится (куда уж ей, развалится по дороге), деньжат не пришлет. Наоборот, все от сына ждет весточку да какой-никакой помощи.

Поначалу Андрюха посылал матери небольшие денежные переводы, благо зарабатывал он на промзоне неплохо, на квиток[17] кое-что перепадало. Но случилось так, что сварщику в очередной раз не пофартило. Дернула его как-то нелегкая: решил в воскресный день перекинуться в нарды с милым старичком-узбеком по прозвищу Шайтан-арба. Благообразный мухоморчик с седенькой жидкой бородкой, старичок был майданником[18] со стажем, чаще всего "работал на доверие": никто из лоховатых[19] пассажиров не мог заподозрить в простодушном азиате опытного "крадуна".

Лопата нарды любил, но на деньги "шпилить"[20] опасался. Жаден был. А тут вдруг что-то нашло. Хороший месяц выдался, вкалывал сварщик на выполнении одного срочного заказа, отвалило ему начальство приличную сумму. И решил пацан покуражить, сел с бабаем[21] "сгонять фишку"[22]. Сел днем, а к вечеру уже оказался у Шайтана в долгах, как в шелках.

— Горачий ты малшик, — сочувственно улыбнулся Лопате старичок. Шеш-беш[23] — это тебе не шахмат. Зидесь думат надо. Зидесь башка хитрый нужен, а не просто зарики[24] шивырять. А ты посмотри, сколко денги засадил вай-ме…

— Слышишь, отец, я тебе все отдам, в натуре, — смущенно стал оправдываться Андрюха, чтобы азиат и окружающие не решили, что он "двинул фуфло" (то есть, проиграв, не может расплатиться). — У меня и на счете бабки есть, и ларек, сам знаешь, каждый месяц…

— Щито ты, Андрюша, зачем этот базар пустой? — ласково успокоил Лопату Шайтан. — Я тибе щито, первый день знаю? Ты мужик с понятием, я — тоже не махновец, да? Пусть пока долг молчит. Зачем твой ларек-хорек, никто тибе за жабры не берет. Спокойно паши, будешь просто на мене месячный норма выработки записывать, пажилому чилавеку на чай копейка будет падать…

Это значило, что теперь Лопата должен давать в месяц две нормы: одну за себя, другую — за Шайтана. А тому как "передовику производства" начислялась зарплата за "трудовые достижения". Короче, попал Лопата в рабство. А кто тебя, братан, заставлял на катран[25] лезть, если у тебя башка под хрен заточена?

С этого дня началась у Лопаты суровая жизнь. Вкалывал, как черт на мельнице. А долгу конца-края нету… Тут еще маманя слезные письма пишет: самой-то мне, сынок, ничего не надо, картошки посадила, соседи молочка всегда дадут, — да вот сестренка твоя, Любаня, шибко приболела по женскому делу, если можешь, пришли какую копейку, больше ждать неоткуда… Раз не ответил Андрей, другой. А старушка письмецо начальству зоны затележила: что, мол, с сыночком моим? Может, беда какая приключилась? Отрядный провел с Лопатой воспитательную беседу: ты мать-то не забывай да сестру больную! На счете у тебя деньги есть, перечисли малость, да гляди — я проверю. Ты ведь, кажется, просился в колонию-поселение…

— Совсем оборзели дуры! — вскипел Лопата, которому пришлось-таки "отстегнуть" денег сестре и матери. — Волнуются они за меня! Мне ихние волнения дорого обходятся! Глядишь, понравится меня казачить[26]! И так уже один чурка[27] на шее сидит…

Решил арестант отбояриться от назойливой родни. Собрал мощную интеллектуальную группировку — Леня Шуршавый, штукатур Арменчик и фотограф зоны Миша Ашкенази, который с гордостью именовал себя венгерским евреем, хотя сам был родом из Ярославля и Венгрию видел только на картинках. Эти "три брата и Лопата" разработали и осуществили оригинальный план, которому суждено было потрясти своей гениальностью всю зону и окрестности…

Магистральная мысль родилась в иудейских закоулках Мишиного мозга, куда он и сам с трудом мог добраться по темным лабиринтам извилин, опрокидывая штативы, расплескивая ванночки с растворителями и путаясь в пулеметных лентах пыльной фотопленки.

— Тебя надо срочно похоронить, — заявил мудрый Миша, выслушав трагическую историю приятеля.

— Ты крышей двинулся?! — подскочил на месте Лопата.

— И шо ты верещишь, как раввин на блудницу? — поморщился фотограф. — Я же ж в фигуральном смысле. Надо ж понимать иронию судьбы. Ты уйдешь из этой жизни с гордо поднятой головой, и друзья у гробового входа уронят скупую слезу на твое остынувшее тело. Но это будет всего лишь красивый понт[28]. Душераздирающий спектакль "Анна Каренина, или Каштанка под паровозом". И в этой драме тебе предстоит исполнить главную роль.

— Какую еще роль?

— Паровоза! Он еще спрашивает, какую роль. Жмурика[29], конечно. Извини, но роль без текста. Главное — вовремя захлопни зенки и укрой свои бледные ноги. А дальше, как в песне, где старушка напрасно ждет сына домой, потому что ей скажут — она зарыдает о безвременной утрате единственного балбеса…

— Я не единственный, — недовольно буркнул Лопата. — У меня сестра есть.

— Так ты шо, предлагаешь и ее похоронить? Я вижу, ты вошел во вкус. Но на первый раз обойдемся без массовки. Не добивай маманю. Дрожащей рукой она вскроет казенный конверт и узнает, что ее сын, Кубышко Андрей Матвеевич, шаркнул кони в далекой донской степи…

— Ага, так тебе цензор и пропустит эту "липу", — возразил Леня Шуршавый. — В лучшем случае — шизняк, а то и месяц БУРа.

— Леня, вот только не надо нас учить, с какого боку кушать мацу, поморщился Ашкенази. — Через восемь дней отваливает на волю хороший пацан Сергуня Корольков. Выйдет за вахту — и тусанет "малявочку" в первый же почтовый ящик. Я думаю, за это время мы все успеем обстряпать.

— А если маманя не поверит? — засомневался Лопата. — Мало ли что напишут; вдруг перепутали…

— Вот что нас, русских, погубит, так это недоверие к власти, — грустно заметил Миша. — Но раз уж я как большой художник взялся за это дело, декорации доверьте мне.

И через восемь дней хороший пацан Сергуня Корольков уже опускал заветный конверт в почтовый ящик на свободе…

ВТОРОЕ ДЕЙСТВИЕ СПЕКТАКЛЯ развернулось в той же колонии спустя полтора месяца. Заместитель начальника зоны по воспитательной работе майор Ширко субботним утром сидел в своем кабинете и грустно размышлял о превратностях судьбы, которая заставляет его, только что вышедшего из отпуска, в выходной торчать на дежурстве среди всякого уголовного сброда. Майор, вздохнув, отхлебнул из стакана черного, как деготь, чая, который ласково именуется в зоне "смерть ментам", и в этот момент ему позвонили прямо с КПП контрольно-пропускного пункта.

— Товарищ майор, тут к вам две женщины просятся на прием…

— Что такое? Какие женщины?

— Мать и сестра осужденного Андрея Кубышко. Они говорят, умер он недавно, хотят узнать какие-нибудь подробности…

— Кубышко умер? Жаль… Стоит на месяц отлучиться, обязательно ждет какая-то поганка. Ладно. Есть там у тебя кто из прапорщиков рядом? Вот пусть сопроводит женщин ко мне в кабинет.

Положив трубку, майор Ширко опять вздохнул. Это был очень печальный майор. По жизни он пробирался, как по вражескому тылу, поминутно опасаясь подорваться на минных полях, попасть под автоматную очередь или оказаться в застенках гестапо. Каждый спокойно прожитый день он заносил в свой геройский послужной список. От судьбы Ширко ожидал только пакостей и удовлетворенно отмечал, что в этих ожиданиях она его не разочаровывает.

Смерть сварщика Кубышко была очередной, хотя и мелкой, подлянкой, подложенной лично майору. Таких специалистов на все зоновское производство имелось лишь двое, причем второй, Мартирос Свосьян, через неделю освобождался по сроку.

— Алло! Второй отряд? Где начальник? Отдыхает после суток, туды его… А это кто? Старшина… Мусин, ты, что ли? Ну-ка, амором[30] ко мне! Я тебе, блин кровавый, дам, что случилось! Это ты мне ответишь, что случилось! Дуй до штаба впереди жопы!

В это время в дверь постучал и одновременно боком протиснулся контролер по надзору прапорщик Пилипко.

— Товарищ майор, я тут вам женщин привел…

— А ну зайди и закрой дверь!

Как только дверь за прапорщиком закрылась, Ширко с праведным гневом прошипел:

— У тебя что, мозги раком встали?! "Женщин вам привел"… Мне женщин приводят в баню на блядки — а сюда посетители на прием приходят! Пригласи.

Готовясь выразить гражданкам свое сочувствие, майор сделал кислое лицо. Особо стараться не пришлось, поскольку в зоне за ним давно закрепилось погоняло Лимон, и частенько в арестантской среде можно было услышать: "Ну чего ты кисляк смандячил[31], как у замполита?"

В кабинет вошли еще достаточно бодренькая пожилая женщина лет шестидесяти — шестидесяти пяти, и другая — высохшая, с поблекшей желтоватой кожей, поникшая и измотанная. Возраст ее определить было невозможно, он колебался от тридцати семи до семидесяти трех. Это была Любаня, младшая сестра Андрюхи Лопаты.

— Здравствуйте. Сочувствую, честное слово, искренне сочувствую. Ваш Андрей был одним из лучших работяг в колонии, мы его готовили к переводу на поселок. И вдруг — такое… Знаете, я сам только что узнал! Я-то всего два дня как из отпуска…

В дверь поскребли — тихо и робко. Затем в щель медленно протиснулась коротко стриженая головенка на тонкой сморщенной шейке. Головенка отдаленно смахивала на черепашью.

— Можно?

— Заходи, Мусин. Да побыстрее, а то сквозняком дверь захлопнет, и без башки останешься. Вы присядьте, пожалуйста, — обратился Ширко к посетительницам. — Ну, Мусин, рассказывай, как же случилось, что вы Кубышку не уберегли.

— Какую кубышку, гражданин начальник? Это не у нас! Это в седьмом, у блатных, кумовья общак хлопнули[32]! Я сейчас сбегаю, отрядного позову…

— Дурочку не валяй. Я про Андрея Кубышко, сварщика вашего.

— А, Лопату… Так его опера выкупили[33], какие-то макли[34] с Шайтаном. Короче, незаконная передача объемов работ. Ну, чурку старого и нарядчика закрыли в ПКТ[35], а Андрюхе на первый раз дали пятнадцать суток ШИЗО[36].

— Так что, у него из-за этой "пятнашки" разрыв сердца случился, что ли?!

— Почему? Сидит в шизняке, как миленький.

— Как — сидит? Он же умер!

У Мусина от неожиданности отвисла челюсть:

— Ни хуя себе…

— Ты что матюкаешься! Не видишь — здесь женщины!

— Я извиняюсь… Ну вы ж поймите, гражданин начальник: три дня назад видел человека живым, и вдруг — на ногу бирку[37]

В углу на стуле кто-то ойкнул. Замполит повернулся к мамаше. Та побледнела и готова была хлопнуться в обморок.

— Как же так? — растерянно вопросила дрожащим голосом сестрица Любаня. — Как же вы его видели три дня назад живым, когда он два месяца уж мертвый?

— Какие там два месяца? Я ж говорю: в среду еще был живее всех живых.

— Мусин, ты эти свои приколы брось! — вскипел майор. — У людей такое горе, а ты на юмор припал! Смотри, сейчас отсюда потопаешь прямо в БУР!

— Как же живой? — не унималась Любаня. — У нас и справка о смерти есть, и фотография с похорон.

Замполит насторожился.

— Что у вас есть? Фотография? Разрешите взглянуть.

За двадцать три года, отданные разным зонам в разных концах необъятной России, Игорь Тихонович Ширко ни разу пока не сталкивался со случаем, чтобы похороны зэка удостаивались чести быть запечатленными на фотопленку. Разве что в Перми, на лесоповале, когда через четыре месяца после побега особо опасного рецидивиста Жоры Крокодила в лесу нашли окоченевший труп, криминалисты щелкнули несколько раз место происшествия вместе с дубарем[38]. Но родителям эти веселые снимочки отослать не додумались.

Сестра Андрюхи Лопаты, порывшись, протянула замполиту фотографию и аккуратно сложенный вчетверо листок. Они произвели на майора неизгладимое впечатление.

— Ни хуя себе… — тихо сказал майор.

За его спиной незаметно возник старшина Мусин. Взглянув на фотку, он весело хрюкнул:

— иханый бабай[39]! Картина Репина…

В очередной раз глубоко вздохнув, Ширко отхлебнул дегтя, откинулся в кресло и произнес могильным голосом:

— Ну — будем воскрешать?

Дальше события развивались с калейдоскопической быстротой. Встреча обалдевшего Лопаты с маманей и сестрицей, вопли и горькие причитания, громовые речи майора Ширко, разоблачение интеллектуальной троицы, общее собрание зэков, где каждое слово со сцены (на которой понуро торчали "виновники торжества") тонуло в хохоте арестантской публики…

НО ЧТО ЖЕ ВСЁ-ТАКИ ПРОИЗОШЛО? И что это за таинственная фотография, ошеломившая бедного майора? Чтобы ответить на эти вопросы, перенесемся назад, в тот день, когда "заговорщики" принялись за осуществление своего плана.

Со справкой о смерти все получилось удачно. Бланк нарисовал один талантливый "чернушник"[40]: что ему какая-то "справила", когда он "баксы" на тетрадном листке цветными карандашами так изображает — хоть в обменный пункт беги! Он же и печать поставил, и подпись начальника колонии. Мужик так разошелся, что хотел сварганить заодно справку из морга и свидетельство о кремации — за те же деньги… Но приятели решили, что это будет чересчур.

Текст сочинил Миша, долго припоминая документальные штрихи своей богатой криминальной биографии — "сим удостоверяем", "сообщаем вам", "спешим уведомить" и "доводим до вашего сведения". Получилось убедительно, особенно фраза о том, что "согласно Правилам внутреннего распорядка, тело не может быть выдано родственникам и будет захоронено безымянно".

— Добавь, что после Лопаты не осталось личных вещей, — посоветовал штукатур Арменчик. — А то за личными вещами они могут за сто верст припереться.

Про личные вещи Миша тут же добавил. Но самое главное фотограф приготовил напоследок.

— Маманю надо пожалеть, — сказал сердобольный Миша. — Мать для жулика это святое. Оставим старушке память о беспутном шалопае. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз прочитать…

Ашкенази решил послать за Уральский хребет фотографию с похорон Андрюхи. Для наглядности. Причем на фотке должны быть запечатлены не только какие-то голимые арестанты, но и высокое начальство.

— Ты что, "хозяина" позовешь или "кума"? — съязвил Леня Шуршавый. — А гроб на "столярке" закажешь?

— Леня, не дрочите на природу, — ласково посоветовал Миша. — Гробик симпатичный я присмотрел, когда позавчера щелкал на промзоне ударное возведение третьего цеха. Там есть шикарное корыто, в котором замешивают раствор. Ну, красный пролетарский кумач мы займем на время у "козлов"[41] (у меня есть коны[42]). А вот с офицерским составом сложнее. Нужна форма, а ее, конечно, у ментов не займешь…

— Почему не займешь? — хлопнул себя по лбу Арменчик. — У нас инженер, капитан, все время в своем кабинете на "промке" форму держит. Приходит в зону — переодевается, уходит — опять переодевается. "Хозяин" его за это уже несколько раз гонял, но тому все по фигу.

— Ты у нас домушник[43], тебе и фомка[44] в руки, — удовлетворенно подытожил Миша.

И вскоре вся компания собралась в помещении строящегося цеха: зашуганный, дрожащий Арменчик с фуражкой и рубашкой раззявы-капитана, Миша с кумачом и фотоаппаратом, Лопата с видом умирающего лебедя и Леня Шуршавый просто в качестве статиста. Корыто с засохшим раствором взгромоздили на козлы, сверху это сооружение покрыли красной скатертью — и в импровизированный гроб забрался Лопата.

— Скатерку как-нибудь подоткните! — режиссировал возбужденный фотограф. — Придайте контуры! А то получается черт-те что. Ну, не прочитывается гроб, не прочитывается!

— Хуль его читать?! — зарычал раздраженно Лопата. — Это ж гроб, а не "Мурзилка"! Щелкай скорее, а то козлы подо мной трещат!

— Куда щелкать? Арменчик еще форму не напялил! А где штаны, Арменчик?

— Какие штаны, слушай? Тут пока фуражку нес, чуть в свои штаны не наложил! Представляешь, что было бы, если б хлопнули с этим бутором[45]! Ништяк, и так проканает. Мама пожилая, как-нибудь схавает.

— Да-а, видуха… Гусар, ебена мать! Сховайся за козлы, чтоб тебя по пояс не видно было!

— Из-за козлов от меня только фуражка высовывается…

— Лады, стань с краю, как-нибудь скатеркой прикройся. Лопата, шо ты разлегся в корыте, как папа в винограднике? Мослы из гроба на метр торчат!

— А куда мне их деть? Отрубить, что ли?

— Может, Арменчика в корыто положим, а Лопату сделаем мусором? предложил Леня.

— Идиот! На хрен Андрюхиной мамане вместо ее сына сын армянского народа? Совсем ты, что ли, перегрелся?

В конце концов скрюченного Лопату удалось с горем пополам затолкать в корыто — с подогнутыми коленями, Арменчик притулился сбоку с видом спившегося есаула, Леня Шуршавый изобразил скорбящие массы — и Миша Ашкенази запечатлел на пленке историческое положение во гроб.

Потом эта икона, увеличенная и обрамленная в шикарную рамку, долго висела в кабинете майора Ширко, скрашивая временами тяготы его опасного рейда по минным полям нашей жизни…

ТРУСЫ НЕПРИКАЯННЫЕ (ПОЧТИ ПО ЧЕХОВУ)

ОДНАЖДЫ В ВОСКРЕСЕНЬЕ какой-то неизвестный хмырь выстирал трусы и повесил их сушиться в локалке[46] шестого отряда. Черные такие трусы, "семейные", трепещут на легком ветерке, как пиратский флаг.

Болтались себе спокойно трусы до вечера, и никто на них не обращал внимания. Пока не подошло время контрольной проверки осужденных. Дело в том, что интимный предмет мужского туалета висел как раз посередине бельевой веревки, протянутой через всю локалку. И когда арестанты медленно и нехотя стали выстраиваться в привычную линию, оказалось, что пиратские трусищи развеваются по центру строя и норовят братски похлопать стоящих зэков по щекам. "Избранники" тут же решили сдвинуть наглую черную тряпку в сторону.

— Что за херня? — недовольно подал голос долговязый Витя Сверчок, к которому трусы были настроены особенно нежно. — Какой мудак развесил здесь этот сраный мадепалам[47]?

— Витек, ты осторожнее с метлой[48], - посоветовал стоящий рядом Саня иж. — Ты же не знаешь, чьи это штанишки. Можно ненароком в блудную попасть.

Сверчок огляделся по сторонам — не слышал ли кто его реплики — , почесал затылок и культурно, но громко осведомился:

— Братва, чьи трусы?

Народ безмолвствовал.

— Чего ты телишься? — буркнул старичок дядя Федя, мотавший срок за то, что спалил сарай у девки-разведенки ("Подмахнула[49] бы, сука, мне разок по-соседски, уважила старого человека… А то пошла надсмешки по станице строить!"). — Сдвинь эти хреновы портки в сторону!

— Тут, батя, вопрос, в какую сторону, — пояснил Саня иж. — Одно дело к мусорке, другое — вправо, к ограде. Конечно, если трусы какого-нибудь "черта"[50] или, скажем, "козлячьи"[51], тогда один расклад. А вдруг их правильный пацан носит? Не так поймет. Тебе бы было приятно, чтоб твое барахло над вонючей урной сушилось?

Федя согласился, что ему это было бы неприятно, и он даже обязательно раскроил бы макитру не в меру инициативному "передвижнику".

— Да чего вы тут трете[52]? — вмешался Игорек Земченко, синий от наколок и сонный от жары. — Эти ланцы-дранцы[53] примороженный[54] наш вывесил, Профессор.

Профессором кликали в отряде тихого интеллигента, страдавшего на воле запоями и гонявшего тихую жену. Все это вылилось в громкое дело, когда ужравшийся Профессор спустил супругу с лестницы. В отряде интеллигент был одним из самых забитых и безропотных "сидельцев".

Сверчок решительно сдвинул трусы в сторону урны.

— Гляди, мужики, как простой захар кузьмич[55] повторяет подвиг Сани Матросова, — с интересом прокомментировал поступок Вити Михалыч семидесятилетний лагерник с одиннадцатью сроками за спиной, высохший и шершавый, как балан[56] на лесоповале. — Сверчило, ты хоть знаешь, чьи это трусы?

— Профессора нашего.

— Совсем с головой не дружишь? Прикинь: Профессор в них утонет на хрен! Это ж председатель СДП вывесил — чувырло лохматое[57]. Теперь он тебе точняк месяц БУРа сосватает.

— ипэрэсэтэ! — засуетился Сверчок и быстро потянул трусы в другую сторону.

Однако и здесь черная тряпица провисела недолго.

— Ну, вы гоните, — снисходительно заметил Костик Червонец, до сих пор со стороны слушавший обсуждение бельевого вопроса. — Станет вам председатель СДП этот бутор носить… У него импортные, такие, знаете, как плавки, — чтоб яйца при ходьбе не звенели. А эти, по-моему, я на "чертиле" видел, на Мишане.

Пиратские трусы тут же перекочевали к "мусорке".

— Это вы загрубили, — задумчиво прокомментировал один из стоявших поодаль наблюдателей. — Шароварчики кто-то из "бугров"[58] на просушку повесил.

Портки скользнули по канатной дороге в "авторитетную" сторону.

К Сверчку неслышно притерся новый персонаж — Алексей Грушко, прозванный Алешей Бесконвойным[59].

— Витек, братан, ты чего, офонарел?! — прошипел Алеша на ухо Сверчку. Эти трусы позорные тут "обиженники"[60] вывесили! Спецом, падлы, чтобы кого-нибудь из порядочных арестантов офоршмачить[61]! Че ты их мацаешь?!

Витек охнул. И как он сам не догадался! Кто же еще, кроме этих животных, мог посреди локалки растянуть такую поганую рвань? И молчат же нарочно, твари ткнутые… Правильно говорят на зоне — "Нет наглее наглого педераста"! Сверчок отыскал глазами стоявшую у стены барака метлу — и стал подталкивать древком ненавистные трусы в сторону урны.

— Что такое? — раздался голос за спиной. — Видать, кто-то из "блатных" усрался, а Сверчок боится испачкаться. Трусишки, по-моему, Зурабовы.

Зураб считался одним из пацанов, приближенных к "смотрящему"[62] отряда. Тыкать палкой в его белье было верхом неприличия: в ответ могли ткнуть "перышком"[63] под ребра.

— Тьфу ты! — разозлился Сверчок и махнул рукой. — Пускай висят, где висели. С этими трусами накличешь на свою жопу приключений…

Так и получилось, что во время контрольной проверки перед нестройными рядами арестантского люда весело развевались на ветру безымянные трусы — как гордо реющее черное знамя, зовущее "сидельцев" к светлой жизни, исправлению, перевоспитанию и возвращению в ряды честных граждан.

БРАТЕЛЬНИК МИЛЛИОНЩИКА

НОВИЧОК ВОШЕЛ В ПОМЕЩЕНИЕ ОТРЯДА, как английский принц в дешевую ночлежку. Он огляделся, сокрушенно покачал головой и гордо проследовал к спальному месту, которое ему определил старший дневальный. Место его не удовлетворило.

— Милейший! — жестом подозвал он старшину. — Мне бы хотелось что-нибудь у окна.

— А тебе не хотелось бы что-нибудь у параши? — резко оборвал старшина суровое существо из архангельских краев, тяжелый взгляд которого весил что-то около полутонны. — Еще раз услышу про "милейшего"[64] — и будешь кукарекать на насесте[65]!

"Принц" пожал плечами и гордо отвернулся, принявшись рыться в своем бауле. Сунув кое-что из нехитрого скарба в "гараж" — прикроватную тумбочку на двоих, он выудил со дна мешка школьную тетрадку, достал из нее какой-то листок и стал прилаживать к стене.

— Эй ты, клоун! — загрохотал тут же грозный голос дневального. — Тебе кто позволил на стену всякую хрень лепить?!

— Если мне не изменяет зрение, — с достоинством ответствовал незнакомец, — я вижу здесь немало фотографий и репродукций, висящих над кроватями.

— А ты меньше гляди! У нас слишком глазастым шнифты[66] выдавливают! По правилам внутреннего распорядка вешать на стены всякую гадость запрещено.

— А почему же…

— А потому же! Короче: я здесь решаю, что можно вешать, что нельзя. Вот что ты удумал наклеить?

— Фотографию брата…

— Во-во — брата, свата! Ты бы еще сюда впер фотографию кума[67]! А ну, зарисуй… Че-то рожа знакомая; я с ним нигде на этапе[68] не встречался?

— Вряд ли. Скорее всего, вы знакомы заочно.

"Аристократ" протянул старшине пачку чая, и тот увидел на ней ту же лысоватую улыбчивую физиономию, что на предыдущем фото. Крупными буквами на пачке было пропечатано — "ДОВГАНЬ".

— Не понял юмора, — наморщил лоб старшина. — У тебя что, Довгань брательник?

— Естественно. Позвольте представиться — Борис Довгань.

В пуленепробиваемой черепушке старшего дневального что-то щелкнуло, вспыхнуло и задымилось. Он тут же вспомнил, что фамилия новичка (которую ему уже называл начальник отряда) — действительно Довгань. И пожалел, что пропустил это обстоятельство мимо ушей.

— А не заливаешь? — недоверчиво спросил он у "принца". — Мало ли на свете Довганей…

— Довгань — это не Петров, — резонно заметил новичок. — Так я могу повесить фотографию?

Вскоре фото известного российского предпринимателя висело над кроватью, стоявшей у окна…

ПРИБЫТИЕ В ОТРЯД БОРИСА ДОВГАНЯ внесло в арестантскую жизнь свежую струю и растормошило серую массу "сидельцев".

— Звиздит он, как Троцкий! — хмуро отмахивались скептики. — Такие бобры[69] по этой жизни за колючку не залетают. Что ж, Довгань своего брата от срока не отмазал бы? Да это даже не фонарь[70] — это северное сияние!

— Не фиг, не фиг, — возражали остальные. — Они даже на рожу похожие. Что-то есть. И потом: бывают обстоятельства…

Последний аргумент оказался наиболее убедительным. Арестантский народ может не верить ни во что — ни в Бога, ни в черта. Но он твердо знает: "бывают обстоятельства"… За эту фразу осужденные держатся, как утопающий за соломинку. Она служит оправданием любых их собственных "косяков"[71], проявлений слабости, недостойных поступков. Сельский врач спас человеку жизнь — а тот стащил у него сапоги и ушанку. Мужик в пьяном угаре зарезал двоих собутыльников и поджег собственный дом. Молодой шпаненок влез в аптеку, обглотался "колес"[72], заторчал[73] и уснул, а утром его разбудили менты. Бывают обстоятельства… И тот, кто осмелится спорить с этим философским утверждением, рискует навлечь на себя гнев всего арестантского братства: нельзя покушаться на святое!

Но дело, конечно, не только в "обстоятельствах". Манера держаться, говорить, внешность Бори Довганя совершенно исключали возможность обмана. О своих отношениях с братом, о подробностях дела, которое довело его до лагерных нар и вообще о своей "вольной" жизни Боря рассказывал как бы неохотно, лишь тогда, когда к нему уж очень приставали назойливые "пассажиры". А приставали постоянно: не у всякого братан размножен и на водке, и на чае, и на чипсах! Но, как видно, даже миллионщик не всегда может родню отмазать…

— Не вправе я вам, уважаемые, рассказывать всех подробностей, — мягко растолковывал любопытным тюремный Довгань. — Знаете же, по какой статье сижу?

— "Маслокрадка"[74]! — радостным хором отвечали уважаемые.

— Не "малокрадка", а статья 160 — "Присвоение или растрата". Экономика, дорогие мои, это чрезвычайно тонкая материя. В условиях нашего дикого рынка просто невозможно хозяйствовать по-честному! Власть сама заставляет предпринимателя искать обходных путей. Сама толкает его на преступления.

Зэки согласно кивали головами. Ясен перец, виновато государство! Кто ж еще? Да взять хоть любого из них… А Боря развивал мысль:

— В общем, во время одной из крупных финансовых операций брат попал в сложную ситуацию: всплыли ненужные подробности, которые заинтересовали налоговую полицию. Речь шла о десятках миллионов долларов…

В кругу слушателей пронесся одобрительный гул. Зэк вообще любит рассказы о красивой жизни, виллах в Майами, длинноногих "шмарах"[75], рулетке в Монте-Карло… Брать — так миллион, иметь — так королеву!

— Скандал назревал огромный. Расследование находилось на контроле в Кремле. Я в это время возглавлял одну из фирм Владимира…

— Какого еще Владимира? — недоуменно перебил сморчок с синим эполетом на плече.

— Довганя, мудило! — зло рыкнул кто-то, и рассказ продолжался.

— Я сказал брату, что возьму всю вину на себя. Он — голова, ему продолжать семейный бизнес, а я уж как-нибудь пересижу. Долго мы обсуждали все "за" и "против", но в конце концов на том и порешили. Надо отдать должное: Владимир затратил немало средств, чтобы смягчить приговор. Но — три с половиной года мне все-таки отмерили… Впрочем, брат не оставляет меня в беде. В предыдущей колонии были у меня и импортные колбасы, и кофе, и шоколад, и осетрина — все не перечислишь!

— А за что тебя перевели?

— Когда со свободы приходят такие передачи, для одного человека этого слишком много. И большую часть я раздавал. Активистам это не нравилось. Стали требовать, чтобы излишки я отдавал в какой-то фонд, а они, дескать, будут распределять сами. Но с какой же стати кто-то будет распоряжаться моей собственностью? Я и без советчиков разберусь, кому помогать.

— А на "общак" ты отстегивал[76]? — с подозрением поинтересовался Сеня Тихий — "смотрящий" отряда.

— Я здешние порядки знаю, — успокоил Тихого Боря Довгань. — Но вот актив устроил мне жизнь невыносимую: подлости, провокации, рапорты по поводу расстегнутой на вороте пуговицы… В конце концов я оказался в глазах администрации каким-то монстром, и от меня решили избавиться, направив сюда. Так быстро перебросили, что брат пока еще не в курсе.

"Сидельцы" понимающе загудели и принялись обсуждать близкую сердцу каждого тему: какие козлы эти самые "козлы", всех их надо резать в утробе матери, вот у меня у самого был похожий случай…

Вполне понятно, что Боре Довганю, пока он перебивался в ожидании посылок от брата, готов был помочь каждый. Более того: арестанты бились за честь "подогреть"[77] родственника известного коммерсанта! Боря принимал дары нехотя: ну что вы, не стоит, зачем вы отрываете от себя… Однако ни одна "семья"[78] не садилась почифирить или приколоться хавкой, не пригласив Довганя. Он был в отряде на правах "свадебного генерала".

В колонии жилось Боре не погано. Обязательной работой по вязанию овощных мешков он не занимался: нарядчики писали на него норму выработки ("да брось ты, свои люди — сочтемся!"); Борино белье стиралось в прачечной и гладилось, как для принца датского; роба и брюки были подогнаны по спецзаказу местным портным дядей Семой и сидели на Довгане, как фрачная пара.

Так продолжалось в течение нескольких месяцев. А шикарные "дачки" с воли от миллионщика Володи все не шли. Не то чтобы это очень беспокоило арестантский народ, но все-таки — чего же он телится, брательник? Боря успокаивал: гнусные происки ментов… Мурыжат брата: то ли адрес не сообщают, то ли сообщили, но неправильный. Зэки соглашались: а чего еще ждать от мусоров? Хороший мент — мертвый мент.

Однажды в воскресный день, когда Боря Довгань вместе со всеми пошел смотреть футбольный матч на первенство зоны между командами третьего и пятого отрядов, в его собственный отряд наведался колонистский почтальон Петя Грыжа.

— Фу, еле добрался на второй этаж, с моей-то грыжею. Есть тут у вас такой — Довгарь? Письмо ему пришло.

— Ты, кажись, дед, рамсы попутал[79]. Никаких Довгарей у нас сроду не было.

— Как же нет? По русскому языку написано — второй отряд, Борису Довгарю.

— Дай секануть[80]… А, наверно, нашему коммерсанту! Брательник с радости, видать, не ту букву написал. Нужно — Довганю, а он — Довгарю. Нажрался, короче, на какой-нибудь презентации, вот и чирикнул не то с бодуна. Лады, отец, все в норме, винти отседа по-тихому, грыжу свою драгоценную не расплескай.

В жилой секции ошивалось только двое — шнырь Гоша и старший дневальный Кузнецов — тот самый, который первым встретил Борю Довганя в отряде. Футбол Кузнецов терпеть не мог, его любимой спортивной передачей был реслинг.

— Точно наши мужики деревенские! — радостно улыбался он, глядя на здоровенных балбесов, швырявших друг друга об пол и молотивших пудовыми кулаками. — Только наши на натуральном продукте откормлены! Андрюху-скотника выпусти — он любого этого клоуна с одного удара ушатает. Не дерутся, а в дочки-матери играют…

— Слышь, Кузнец, — заметил Гоша, наблюдая, как старший дневальный вертит в руке конверт. — Мрачный какой-то факт. С чего бы вдруг этот чайный барон собственную фамилию перепутал?

— Бывает, — философски заметил Кузнец.

— На "е" бывает[81], - сказал Гоша. — Давай позырим, чего Вовчик Боре пишет.

— А хуля нам, красивым бабам[82]? — равнодушно согласился Кузнец. — Все одно цензор конверт раскоцал[83]. И потом: може, это и не нашему Довганю малявка[84]. Може, в другом отряде вправду какой-то Довгарь кантуется.

Оба арестанта забились в угол, как парочка голубков, и шнырь забубнил вслух:

"Здравствуй, Боря.

Извини, что долго не писали. Пока адрес твой новый узнали, пока собрались… И что писать, Боря? Ты нас оставил в таком положении, что не знаем, как из него теперь выпутаться. Вот ты пишешь, почему мы так редко тебе шлем посылки. А ты подумал, с чего нам их собирать? А надо было подумать. Да не сейчас, а когда ты занимался своими махинациями с квартирами, собирал деньги и "кидал" людей. Где же эти все деньги, Боря, которые ты собрал? Народ теперь к нам ходит и требует. Говорят, хоть квартиру продавайте, хоть последнее снимайте. Вы ему жена и мать, значит, он с вами делился. А ведь ты гроша в дом не принес, кроме зарплаты! Теперь фамилия Довгарь по всему городу прогремела, только от такой славы хочется по углам прятаться. А некуда… Проходу нету! И никто не верит, что живем, считая каждую копейку. Эх, Боря, Боря…"

— Эх, Боря, Боря, — злорадно повторил Гоша, потирая влажные ручонки. Хороший ты парень был, Боря. Поглядим, будешь ли ты такой же хорошей девочкой…

Как выяснилось позже в ходе громкой зэковской разборки, фамилию Бори Довгаря неправильно записали еще в следственном изоляторе. Чем он не преминул воспользоваться в предыдущей колонии, водя за нос доверчивый арестантский люд. А когда запахло жареным, успел вовремя соскочить[85].

На новом месте "коммерсанту" не так повезло. В тот же вечер Боря Довгарь переехал с козырной койки поближе к параше — как и обещал ему вначале старший дневальный…