/ / Language: Русский / Genre:prose_counter

Тюремные байки. Жемчужины босяцкой речи

Фима Жиганец

В очередной своей книге скандально известный переводчик шедевров классической поэзии на уголовный жаргон рассказывает читателям веселые и не очень веселые истории из жизни арестантского народа, большинство из которых произошло на самом деле и лишь в определенной мере расцвечено яркими подробностями и живым, сочным уголовным жаргоном. Местам лишения свободы автор отдал почти 20 лет и знает быт и нравы страны Зэкландии не понаслышке. Вторая часть книги – увлекательный рассказ о происхождении многих слов и выражений так называемой «блатной музыки» – криминального русского сленга. Автор рассматривает блатной жаргон не как «тайный» язык, а как форму существования живого великорусского языка. Читатель узнает много неожиданных фактов, убедится, что воровскоеарго тесно связано со славянской мифологией, историей нашей страны, бытом ремесленников, крестьян, священнослужителей; открытием для многих станет то, что «блатная феня» была не чужда Петру I и Александру Пушкину...

Фима Жиганец

Тюремные байки. Жемчужины босяцкой речи

Часть первая. Тюремные байки

Гонки тысяча и одной ночи

ЕНОТУ БЫЛО СКУЧНО. В отрядной каптёрке, приспособленной под персональные апартаменты, Енот задумчиво лежал на аккуратно заправленной постели, жевал тульский пряник с повидлом и слушал трансляцию «Русского радио».

Мой знакомый маньяк
Принимает «Маяк»
И мешает принять мне мышьяк, —

тоскливым гнусным голоском сообщил по радио неведомый певец. Енот присел на постели, скрестил ноги в позе турецкого паши и произнёс:

– М-даа…

Гнусавый певец тут же заткнулся: Жора Лещ вырубил транзистор. Жора уже почти два года крутился с Енотом и улавливал его желания с полуслова.

– Вот откинусь на волю, разыщу этого додика, и никакой маньяк мне не помешает, – мечтательно протянул паша. – Хуль парнишка мучается? Да у него этот мышьяк полезет из ушей и из жопы…

Енот – человек серьёзный. Старый бродяга, пятый год держит «зону», и за это время к нему как к «положенцу» не было никаких вопросов ни от воров, ни от мусоров. Но вот взгрустнулось старому жигану. Башню налево повело. А тут ещё эти джуки-пуки[1].

– Чего мучаешься, Михал Палыч? – вопрошает Лещ, впервые не угадывая желаний хозяина. – Может, надо чего?

– Елду на меду! Гонка накатила, Жоржик. Грусть-тоска, печаль-кручина…

– По дому, что ли?

– По какому, на хрен, дому? У меня за всю жизнь два дома было – детский и казённый. Бродяга без никому. Даже фамилия соответственная – Бездомный.

– Да, Палыч, от фамилии, между прочим, иногда вся жизнь зависит, – подхватывает Лещ. – Вот у нас на зоне в Ленинск-Кузнецком азербайджанец один чалился, Шахер-заде. Вот и скажи: как его с такой фамилией можно было не отпедерастить?

– Шахер-заде, Шахер-заде… – задумчиво повторяет «положенец». – Где-то я её уже слышал…

– Ну, мало ли где; может, и ты его когда ткнул на пересылке…

– Я свой хрен не на помойке подобрал, – недовольно отрезает Енот.

И вдруг хлопает себя по лбу:

– Молоток, Лещ! Песенку помнишь – «Ты моя Шахерезада, сказка тысячи ночей»?

– О, блядь, про этого педика уже и песню сочинили! А я Чё-то не слыхал…

– Когда её пели, ты на горшке под стулом дулся. Короче, Жора, устроим и мы у себя сказку тысячи ночей. Как говорит урла[2], отвяжемся по-взрослому.

– Это как?

– Это так! Устроим олимпийские игры дурогонов!

В КАПТЁРКУ ЕНОТА СПОЛЗЛИСЬ все «смотрящие» отрядов. Выдержав долгую театральную паузу и доведя нервное напряжение публики до предела, Михаил Павлович потеребил свой мясистый картофельный нос и толкнул такую речугУ:

– Ну шо, господа босяки! Собрались мы здесь не балду гонять, а по серьёзному вопросу. Кацап, ты можешь минуту спокойно посидеть? То задницу чешет, то в зубах ковыряет, то в ухе дрочит… Ты б ещё бейцами[3] об стол позвенел! Короче, слушайте сюда. Сдаётся мне, что наша зона малость начала скисать. Чтоб слегонца встряхнуться, мы тут решили захороводить одно полезное занятие. Чуток подсядем на хи-хи. Значит, в чём прикол? Это такое соревнование, на звание главного дупеля[4] зоны. Победит тот, кто схлопотал срок за самое идиотское преступление. Сперва, конечно, прокрутите конкурсы у себя в отрядах, с жюри там, ну, приз зрительских симпатий… А потом уже финал проведём здесь. Это, блин… Песня года!

– Ну, Палыч, ты, в натуре, затележил! – хрюкнул Витя Малыш из шестого отряда. – Какой же дотман[5] будет на себя парафин лить[6]? Чтоб потом, значит, весь срок ходить как обхезанному, а все будут пальцем тыкать…

– Не бзди, Макар, – фонари потушишь! «Пальцем тыкать»… Мы тоже не пальцем тыканные! Ваша задача: сшибить под эту замутку у «сидельцев» хороший призовой фонд. На святое ж дело, блин! И мы тут в «первой пятёрочке» посовещаемся да выделим кой-чего из «общака»… Короче, лучший дурогон получит пять тонн[7] наличманом, спортивный костюм и коцы[8] чистый фаберже – «Адидас» какой-нибудь или там «Рибок». Ну, и остальные в обиде не останутся – кто на сколько потянет.

– А хлебало не треснет?! – Кацап даже на миг прекратил ковыряние в носу. – Пацаны, на хрен нам вальтов[9] прикармливать? А самим – лапу сосать!

– Не хочешь лапу – соси что тебе больше нравится, – ласково предложил Жора Лещ. – А желаешь – прими участие в конкурсе. Я в тебя верю, у тебя как раз рыло два на два[10]

– Ты за базар отвечаешь?! – взвился Кацап. – Енот, он за базар отвечает?!

– Да не верещи ты, – поморщился Палыч. – Всё, понятно или вопросы есть?

– Есть, – задумчиво протянул Леха Буза. – Все пассажиры могут участвовать в этом безобразии? В смысле – и петухи с козлами?

– Леха, считай, что ты попал в финал вне конкурса, – жалостливо покачал головой Енот. – Нам байки нужны, а не кудахтанье. Смотрите: чтоб ни бе, ни ме, ни кукареку! Это ж, ептыть, честный спорт, а не свадьба Дуньки Кулаковой[11]

РАССКАЗЫВАТЬ ОБ ОТБОРОЧНЫХ КОНКУРСАХ – дело долгое и многотрудное. Так что замнём для ясности. Заметим лишь: как и ожидал Енот, в поединок за звание самого талантливого «лоха» включилось немало желающих: щекотал ноздри запах халявы… Но до финала добрались не все. Пред ясны очи Енота и компании предстали делегаты от пяти отрядов из восьми.

Отряд хозобслуги не был допущен к соревнованиям (а потому что – козлы!). Четвёртый отряд неожиданно оказался без предводителя: Леху Бузу закрыли в БУР за грандиозную пьянку. Он замутил её со своей пристяжью по случаю великого праздника арестантского народа – Дня взятия Бастилии. Нажравшись, Леха попёрся выяснять отношения со своим «отрядным», который дежурил в эту ночь по зоне. Но до офицера он так и не добрался. На выходе из «жилухи»[12] прапорщики перехватили «смотрящего», отметелили его дубиналом и сходу сволокли в «кадушку»[13].

– Вот сучий потрох! – возмутился Енот, услышав о происшествии. – Вроде битый каторжанин, вся жопа в шрамах – а такие косяки мочит. Не «смотрящие» на зоне, а бандерлоги! Сорвут, падлюки, мероприятие…

Вскоре «положенца» ожидал новый удар. Победитель отборочного конкурса из пятого отряда, Саня Шароёб, неожиданно подхватил триппер от «обиженника»[14] с нового этапа – молоденького смазливого парнишки со взором невинного младенца. Младенец сам влетел за растление малолетки, в тюремной хате был «оприходован» и с тайным подарком невесть от кого прикатил на «строгача». Саню и его полюбовника выломили на больничку, а отряд посадили на карантин, поскольку выяснилось, что, как говорится, не одна я в поле кувыркалась…

И всё же назло превратностям судьбы июльским субботним вечером в комнате отдыха второго отряда – вотчине Михаила Павловича Безродного, он же Миша Енот, – состоялся финальный конкурс соревнований под кодовым названием «Дятел-99». Конечно, в большинстве своём собрались аборигены, но подтянулось немало ловкачей и из других отрядов. Несмотря на систему локальных участков, разделявших арестантские бараки, полной изоляции участков на зоне достичь почти невозможно. За пачку сигарет или чая, по знакомству, а то и просто за демонстрацию крепкого кулака вахтёр на калитке всегда пропустит пассажира куда тому надо. Главное – на прапора не нарваться…

Так что к началу чудесного действа помещение не вместило всех желающих. Наиболее дальновидные занимали места за два часа до премьеры. Жюри состояло из пяти авторитетных представителей «братвы». Сам Енот в него не вошёл принципиально – «чтоб никто не гавкал потом, что я за кого-то мазу тяну[15]!» Он вальяжно раскинул мослы[16] в стороне у окна. Рядом, как фитиль, торчал долговязый Жора Лещ.

Претенденты расположились в первом ряду. Перед ними был расчищен пятачок свободного пространства, и каждый рассказчик должен был выходить в центр, чтобы предстать перед сотнями глаз и ушей.

– Ну что, не будем тянуть кота за яйца, – подал голос от окна Михаил Палыч и сделал отмашку своей короткопалой пятернёй. – Начнём, что ли…

– Стоп, машина! – неожиданно раздался из жюри возмущённый голос Вани-Ломщика. – Что за прокладки[17]? В натуре, Енот, ты ж сказал, что будет пять отрядов. А почему тогда шесть пассажиров?!

Енот внимательно пересчитал. Точно – шесть.

– Э, быки, кто тут косорезит? – недовольно обратился он к претендентам. – Вы чего, за Винни-Пуха меня держите? У меня чего, батон опилками набит? Я до шести считать умею!

– Народ, не надо гнать волну! – успокоил всех Витя Малыш, выскочив откуда-то внезапно, как чёрт из табакерки. – От моего отряда двое выступают.

– А ты чё, самый блатной? – возмутились задние ряды. – Юный молодогвардеец?! Может, ещё приволокёшь свою покойную прабабушку?

– Спокуха! – гаркнул Жора Лещ, поймав маяк от шефа. – Базар килмА![18] Витя, что за вольтЫ?[19] На пса нам эти сиамские близнецы? «Мы с Тамарой ходим парой»…

– Вот именно! – обрадовался Малыш. – Они на пару загремели! Подельники! По справедливости, значит, и выступают набздюм[20].

– Ну, лады, – милостиво позволил Енот. – Вот пусть первыми и гонят свою гонку.

Рассказ сиамских близнецов

КОРОЧЕ, ЭТА ХОДКА У МЕНЯ ТРЕТЬЯ а у меня вторая. Прежде я как мальчик из интеллигентной еврейской семьи судился за развратные действия, оскорбление депутата и незаконное пользование знаком Красного Креста. Последний раз откинулся в 94-м, три года в Ярославле кантовался, в фотоателье. Хорошее у нас ателье было, девочки – маргаритки, сосали с проглотом, как телок у мамки! А я тебе за что? Такое художественное фото делали – у жмурика художества под высь взлетят, как елда останкинская! Ксиву по пьяне посеял не то чтоб расстроился она всё равно липовая я уж полгода был в розыске но Чё-то надо же на кармане таскать заваливаю алё-малё це ж Миня в натуре скока лет скока зим забацай по-братски ну гай-гуй соски-ёлочки интересно девки пляшут я ему и нарисовал картину. Грабанули они эту церковь где-то в глубокой Кацапетовке, а в Питере дали им пацаны набой[21] на одного крестовика[22], и тот забашлял за доски[23] конкретно, как Иисус блуднице. Он же и маякнул[24] на предмет деревни Хреново Пердиловского уезда. Там и нужно-то работнуть[25] одну иконку, церквушка на ладан дышит, клюковка[26] голимая… Навернёте[27], говорит, будете в капусте, как кролики. А эти два марушника[28] сраных вместо чтобы на верное дело идти, штопорнули[29] какого-то клиента в столице нашей Родины… А за Тель-Авив – попорчу хрюкало! Так штопорнули, что этот кузя ласты склеил[30]. Кента Игорькова менты в тот же день на бану приняли[31], а он сам успел сделать ноги.

Как, значит, Изя изложил мне это скорбное сказанье, я въехал, на что он мне намекивает. Конечно, я с моими мокрощёлками[32] имел тихий и верный бизнес – клиентура прибитая, коллектив высокой культуры облизывания… Но в последнее время предложение стало круто опережать спрос. Девки всё пребывают, откуда – хрен его знает; что ли, методом почкования размножаются. Создаётся нездоровая конкуренция – трахать их некому: ярославским труженикам регулярно задерживают зарплату, а у постоянного контингента любителей художественной фотографии потенция не выдерживает такой напряжённой половой палитры. Ну чего ж, говорю Изе, валяй. Поедем поклониться святым мощам. Мне, в принципе, по фигу, что мечеть, что синагога. Лишь бы люди были хорошие. А я в натуре православный атеист.

Мотанул в деревеньку, срисовал ситуяйцию. Полная ситуевина. Церквушка в самом центре села, и что характерно – напротив отделения милиции. В довесок – сторож с винтарём, замок анбарный, а днём вечно кучкуются всякие старые курвы богомольной ориентации. Любой приезжий на виду, не успел по улице пройти, вся деревня в курсах. Вариант непроханжэ. Хотел я послать всё это дело к идише маме. Но обидно стало хорошие бабки терять: этот христопродавец питерский обещался зеленью отстегнуть. Вернулся в свой гарем, накатил коньячку для вдохновения… Думаю себе – и шо я минжуюсь? Церкви грабить – это ж не с медведем танцевать. Не побоялись Гитлера – не побоимся и Фантомаса.

Чё ты на жопу насморка шукаешь, говорю, давай по рабоче-крестьянски дубаку[33] по макитре ковырнём замок Мыколу под мышку и тикать какой с меня на хрен академик всех академий Кресты Усольск и Шахты зона номер девять. Я интересуюсь – ты на дело идёшь или в плен сдаваться, как почётный власовец? Там контора[34] в трёх шагах, а ты корчишь из себя Зою Космодемьянскую! Конечно, ты не живописец, ты живой писЕц[35]. Ну, ништяк, отпустишь бороду, на нос очки, в зубы трубка – и глухой умняк. Только базло[36] не раскрывай. Даже пёрднуть не смей – мы ж, твою мать, в божьем храме, а не у Проньки за столом! Просто слушай и кивай.

Сам я для понту какую-то брошюрку листанул. А то как бы в непонятку не попасть: из святых знаю одного Луку Мудищева…

Оказалось, не фиг было извилину морщить. В этой дыре отродясь культурного человека не видали, мы с Изей проканали за первый сорт. Вышли сходу на одну бабёнку – заместителя председателя приходского совета. Валентина Григорьевна, фамилия какая-то водоплавающая, я уж не помню… Нет, не Трипера и не Леблядь. Короче, транда ивановна, лет под пятьдесят, румяная, как колобок, а бухАет, блядь, как узница Бухенвальда. Миша попёр по бездорожью за бережное отношение к духовному наследию мы, гонит, реставраторы я даже на характер хотел грудь свою героическую зарисовать, где мама с младенцем выколота и «фортуна нон пенис». В общем, эта леблядь повелась с пол-оборота. Столик накрыли, коньячок-колбаска… Вот, говорю, собираем сокровища русской иконописи. А то при реставрации не догоняем иногда маленько, куда что подрисовать, и в оконцовке выходит, я извиняюсь, хер к носу, муде к бороде. Хотим с вашего Николы-Чудотворца сделать высокохудожественную копию. Не могли бы вы нам посодействовать в этом благородном начинании? Ну, Григорьевна уже порядком окосела, лапкой махнула – мол, какой базар, посодействуем, доска вконец покоцанная[37] на ней доходяга бородатый и ещё какие-то глисты в перьях, щас спроси меня не вспомню.

Валюха проявила бздительность и разрешила эту иконку сфотографировать у ней на глазах. Нема базара! Щёлкнул я Миколку, потом к себе в лабораторию… Вот тут по уму какого-нибудь мазилу надо было подключить, чтоб он копию грамотно замастырил. Но я прикинул – баксы не водяра, не хер их на троих дербанить. Подобрал в размер древесностружечную плиточку и перевёл на неё чудотворца. Я этих портретов со старых фоток людям столько налепил – не меряно! И все благодарили…

Поехали опять к приходской председательнице: всё, Григорьевна, личное тебе благословение от патриарха Алексия. Прослезился, говорю, старичок. Так что по этому поводу грех не вмазать. А как разговелись, я себя по лбу: Валюха, совсем забыл, надо ж второй снимок сварганить! А то, понимаешь, ракурс не тот. Ясен перец, в тот же вечер мы ей Николу и подменили. В церкви темновато было, да и Валя дошла до кондиции… Короче, лобызнулись мы с этой водоплавающей на прощание и хотели по-шустрому лапти сплести[38]. И не было бы ни чёрта если бы эта сука свою помидоровку из чулана не выудила с такой блядь только на слонов охотиться а очнулись в обезьяннике[39] и Миша тихо скулит матом. Такое дело просрали, такое дело! Главное, эта леблядь триперная так и не проснулась, когда нас в гадиловку[40] волокли… Вырубил её самогон начисто. А заодно и нас с Изей. Пока мы кемарили, народ попёр с утреца в церковь. Оно бы и ничего, батюшка чего надо пропел, чем надо помахал, всё чин-чинарем. И вдруг какая-то мандолина старая как завопит: «Батюшки-светы! Никола-то помолодел!» Чтоб ей, курве, на том свете чертям бублики печь… Ну, помолодел – тебе-то что за печаль? Он же, блин, чудотворец! Плесень глазастая, ведь даже поп внимания не обратил. Тут и про нас вспомнили. Вот народ: как что, так сразу реставраторы! Я им втолковываю, что мы чисто машинально доски перепутали, а они вешают нам с Изей ещё каких-то индюков и запасное колесо от мотоцикла «Урал»! Вы, говорю, уроды, – совсем берега попутали?! Вы нам чудотворца на индюков не разменивайте! Короче, от индюков мы отмахались, а колесо менты Изе паровозом прицепили. Тебе, говорят, всё равно, а нам – процент раскрываемости и валенком меня, валенком, а внутрях утюг, да не у меня внутрях, а в валенке!

***

– ХОРОШАЯ БАЙКА, – лениво протянул положенец, когда сиамские близнецы завершили своё повествование. – Может, кто из жюри вякнет словечко?

Словечко вякнул сухой, узловатый и угрюмый бродяга Иван Бурый, голос которого звучал глухо и мрачно, как послание из потустороннего мира:

– И в чём тут хохма? Спалились на квасе[41]? Так у нас ползоны таких убогих пассажиров! Вон Ёжик Саня влез в лабаз, где бытовой техникой торгуют. Решил приглядеться, что к чему, слышит – один холодильник гудит, работает, падла. Распахнул – мама моя: ветчина, буженина, торты всякие, шпроты… Ну, и водяра, понятно. Гужанулся от пуза. Там и слёг: разморило. Оказалось, торгаши хотели назавтра чьи-то аманины отмечать. Заваливают утром, а тут – такой подарочек! Вот вам и рОман про графа Монте-Криста! Так он же не полез со своей гонкой на сцену погорелого театра!

– И вообще вся эта сказка говнецом попахивает, – вставил старый зэк Михалыч, под шум волны протискиваясь в первые ряды. – У нас на лесосеке в сорок седьмом одного церковного вора под балиндру пустили…

– Под какую ещё балиндру? – не понял прыщавый парнишка в майке с блёклым олимпийским мишкой на груди.

– Под пилораму, чертяка немытая! Очень тогда этих клюкарей не уважали. В лучшем случае – пидарастили…

– Не, вы слышали этого Соломона Каторжного? – возмутился рассказчик Миша Ашкенази. – Може, ты мне ещё споёшь поэму ребе[42] Маяковича «Шо такое нахес и шо такое цорес»[43]? Как жидёнок хитрожопый: жрёт сало, а утирает рибий жир! Мой покойный папа рассказывал байку про двух весёлых гоев[44], как те гопничали[45] в Муромском лесе. Пришили одного клиента, глянули к нему в мазел[46] – а там шмат сала! Один другому и говорит: «Ну, Ваня, давай захаваем эту бациллу[47]!» А тот пузо крестит и отвечает: «Ты шо, Мыкола, грех какой! Нынче ж постный день!»

– Ты, пархатый, не тронь Христову веру! – подскочил на заднем ряду Егор Андронов, возглавлявший в колонии арестантов, прибившихся к православию. Недавно они с дозволения хозяина соорудили в зоне небольшую церквушку, прилепив её одним боком к школе. Приходящий с воли к осуждённым батюшка посетовал, что эдак не по уму – как же, мол, совершать крёстный ход вокруг храма? Но всё же освятил и даже пустил по сему поводу обильную пастырскую слезу.

– Слышишь, ты, овца заблудшая! – огрызнулся Миня. – Кто бы гавкал! Егорий-Победоносец, ты бы лучше нам тиснул, кто спиздил со святой ударной стройки два ведра зелёной краски и сменял её в третьем отряде на баллон самогона? Причём, что характерно, – у пидоров!

– Самогон не ебётся! – парировал Егорий мощным и неопровержимым доводом. – Мне его петухи из баллона в баллон слили…

– Глохнуть всем! – сотряс помещение громоподобный рык Леща. – Кончайте этот кипиш! Мусоров, что ли, скликаете? Кто там следующий на подиум?

– А это куда?

– Сейчас покажу, дай только мотню расстегнуть!

Следующим оказался здоровенный бугай Валя Смирный (в миру – Смирнов). Смирный был типичным «мужиком» из тех, кого называли «сохатыми»: смирно пахал на промке, смирно отстёгивал на общак, смирно послал на хер начальника отряда, когда тот предложил Вале возглавить секцию профилактики правонарушений, то есть «лагерных полицаев». Так же смирно притопил слегонца двух бакланов на дальняке[48], когда те решили показать «рогомёту» свою крутизну. Был Валя обычно суров и молчалив.

– Славны дела твои, Иегова! – прокомментировал неугомонный Миша Ашкенази появление нового персонажа. – Вот, наконец, и камни возопили…

Кто-то сзади хлопнул Мишу по башке брошюрой «Воспитание чести и достоинства у старшеклассниц», и очередной претендент завёл свою волынку.

Рассказ смирного рыболова

СЕЛО НАШЕ СТОИТ НА БЕРЕГУ РЕЧКИ. Битюг называется. Да не село называется, а речка. Это в Воронежской области. Места хорошие, грибные да рыбные. У нас испокон веку все рыбалят, и сроду на улов не жалились. Я с мальства удочку хвать – и на берег.

Как подрос, конечно, мы с парнями полегоньку на сети перешли. Мы ж не пацанята, чтобы день убить и на дондышке пару ершей притащить. Рыбнадзор? Дак свои ж, местные. Делись по-братски – и всех делов.

К хорошему быстро привыкаешь, вскорости и сетка тожить надоела. Всё ж таки двадцатый век на дворе, а мы как обезьяны с палками-копалками. Потихоньку начали рыбёшку глушить. Тогда ещё взрывчатки этой сахарной не знали – гематоген не то как… Ну да, вот это самое слово. Мы по-крестьянски: толовую шашечку хлобысь в воду – а оттель карасики кверху брюхом. Только сгребай их, болезных, косяками – да на сковородку.

А как я с зоны воротился… Не всё одно, за что сидел? По мелочи. Мы с Гришаней, соседом моим, два комбайна пропили. А Чё такого? Их, этих «Нив», в колхозе в те поры было как мусору. Каждый год по несколько штук пригоняли. Мы ж их не сразу пропили, а с машинного, значить, двора по частям перетаскали. Кабы сразу, тогда конешно… Как воротился я с зоны, гляжу – маманя ты моя родная! В деревне как на передовой. Какие удочки, какие сетки? Только грохот стоит. Ты как дитя малое. Да этими шашками тебя в любой военной части загрузят, как баржу арбузами. А мы взамен – картошечку, молочко, сметанку. То есть обмен – по-городскому называется навроде как бампер, но не бампер… О, вот это самое слово.

Я, значить, решил безобразие прекратить. Если каждый будет природу глушить, это ж сколько рыбы надо? Ну, кому морду набил, кого постращал. Так что вскорости всё село знало, что с шашками можно рыбалить только мне да брательнику моему Коляне. И настала у нас тишь-гладь, божья благодать.

Сидим как-то с Коляней на бережку, никого не трогаем, наслаждаемся. Понятное дело, в «сидоре» пяток шашек лежит. Чё б мы иначе на бережку-то делали? Гляжу, старушонка семенит, Анисимовна. Она деда своего год как схоронила, живёт одна, а хозяйство не тянет: за восемьдесят годков перевалило. Подкатила к нам, говорит – мол, доброго здоровьица, ребятки… Ну, здорово, Анисимовна, чего тебя сюда занесло, старую? Чего на печи не лежится? Да вот, говорит, ребятки, пособили бы вы мне бычка забить. Умаялась я с им, окаянным, пущу его на мясо, меньше хлопот. Только как бы так его жизни лишить, чтоб не мучился? А то ить этот Яшка (бык это – Яшка) у меня на руках вырос, я его чуть не своей титькой прикармливала… Не снесу я его страданий.

Колян-то, брательник, парень у нас в семье башковитый. Он даже в ветеринарном техникуме полгода учился, посля бросил и шоферить пошёл. Потом, как грузовик-то по пьяной лавочке в карьер перекинул, пересел на трактор. А с трактора согнали, опять его к животным потянуло – в скотники. Так что бабка знала, к кому обращаться. Вот Колян и говорит: ты, Анисимовна, не боись. Твой Яшка умрёт геройской смертью, даже и мявкнуть не успеет. В наш век, говорит, техничного прогресса это как два пальца обсосать. Ну, «сидор» за плечи – и потопали мы в бабкин двор.

Тупое животное этот бык, я вам доложу. Мы ему шашки на рога вяжем, а он стоит, как подстамент. Ну, не всё одно; вот это самое слово. Оно, конечно, мы для него вроде как свои, местные. Но вот Аньки Плотниковой бычара, тот хрен кого к себе подпустит, кромя самой Аньки. И то, падлюка, ноздрями пышет. Старушка присела в сторонке на завалинку, вздыхает: переживает… Прикрутили мы этот тол к Яшкиным рогам бичёвкой, подожгли запал, отошли подале и стали ждать.

Я ж ещё говорил Коляну, сомневался: Коляня, говорю, на кой же ляд ты столько шашек сюда крутишь? Одной хватит за глаза. А он мне: это ж бык-производитель, дурья башка, это ж не стерлядка или селёдка какая. Вдруг его только малость оглоушит, а потом оклемается и пойдёт нас по всему селу веником гонять? Видал ты его роги? Хотишь, чтоб он тебе их в задницу засадил? Кто ж хотит… Вяжи, говорю, сколько надо.

Но я всё ж таки прав оказался. Однако тожить не ждал такого оборота. Я как очнулся-то, ничё понять не могу. Не слышу ничё, только звон какой-то в башке. А главное, не вижу. Дома бабкиного не вижу. Так, какая-то кучка дымится.

Ну, от дома-то хучь пепел остался. А от быка так ни пепла, ни рогов, ни копыт. Вот ведь загадка природы… Не могло ж его на атомы разнесть или выкинуть в безвоздушное пространство. В сракосферу или как там… Вот это самое слово. И главное – бабулька счезла. Как её и не было.

Это бы ещё что. Посля афганец местный, Родя Пряхин, рассказывал на суде, что этот взрыв, говорит, напомнил ему суровый бой под Кандагаром. Мне, говорит, даже отчётливо послышались вопли «Аллах амбар!» Ну всё одно, вот это слово. В соседней хате стену-то одну вынесло вчистую, как не было. В других, правда, только стёкла разлетелись. Но это благодаря что бабкина-то хата на отшибе стояла. И что интересно: в половине дворов все коровы пали, как ящуром скосило! Тоже загадка природы… От инфаркта, что ль?

Не, бабку мы попозжей отыскали. Так, метрах в пятнадцати от бывшей завалинки. Ниче с ней не сталось. Как новенькая. Дажить помолодела мальца. Так на нас с брательником набросилась, так матюгала! Я за всю жизнь этаких слов и не слыхивал. Просто какой-то народный… ну, типа «вафлёр». Во-во, это самое слово. Позжа ещё мужики с кольями поспели, Семён с дробовиком. Хорошо, менты вовремя прикатили, пока председатель этих иродов сдерживал. Однако ж пару раз мы с Коляней по кумполу схлопотали. Я говорю, что ж это за самосуд, как в Америке, прямо пукнусплан какой-то… Да ты меня уже заёб, как попа грамота!

***

– НУ, ВАЛЯ, ТЫ ПОСТРАШНЕЙ ЧЕЧЕНСКИХ ТЕРРОРИСТОВ, – уважительно прогудел Бурый, подождав, пока сидельцы проглотят хохотунчика. – Чем даром такому таланту пропадать, ты бы здесь давно уж какому-нибудь быку или, скажем, морде козлячьей на роги шашку намотал. Кандидатов мы тебе подберём. Со взрывчаткой в стране пока напряга нет. Чего подогнать – динамита, аммонала?

Пусть рвутся шашки,
Динамит и аммонал —
А на хрен сдался
Беломорский нам канал!

– весело запел юркий коротыш Шурик Клякса и стебанул чечеточку, лихо выстукивая об пол дробь своими кривыми ножонками.

– Эй, народ, уру-ру![49] – хлопнул в ладоши Енот. – Кляксич, вяжи свои танцы-шманцы! Махмуд, блин, Эсамбаев… Кто там у нас следующий на горизонте?

– Кишеня вроде, – подсказал Жора Лещ.

– Какой Кишеня? Дядя Вася?

– Ну…

– Он-то зачем на эти мутки подписался? Вроде уважаемый бродяга… Василь Поликарпыч, и ты, что ль, в сказочники подался? Андерсен, япона мать!

Кишеня недовольно отмахнулся:

– А что я, хуже всех? Я по-быстрому, без всяких сисек-писек. Не за ради ваших бабок и барахла. Хочу поделиться горьким опытом. Как, значит, старый жулик может попасть в блудную…

– Лады, тискай, раз вожжа под хвост попала… Жертва блудная.

И Кишеня тиснул.

Рассказ блудной жертвы

«КАРМАШ» – СПЕЦИАЛЬНОСТЬ БЛАГОРОДНАЯ, НО НЕРВНАЯ. Я говорю о старых щипачах, а не об нынешних бабуинах. Эти только и могут, что мойкой махать налево-направо, писаки[50] сраные. Народу только одёжу портят, а клиент нервничает, психует. Ты, урод, технично ему воткни в нутряк[51], чтоб он даже не щекотнулся! Или попробуй дурочку разбить[52], которую дамочка прижала к своим грудям, как младенчика, и глаз с неё не спускает. Вот это искусство, ради этого жить стоит!

Я, между прочим, с самим Трактором бегал[53], в Ростове-папе, ещё в лохматые годы… Чучело, Трактора он не знает! Ну, об чём с тобою базлать[54], володя[55] лоханутый. Ты ж лопатника[56] от лопаты не отличишь. А у меня – семейная династия. Жена моя, Валя Золотая Ручка (сколько карманниц знаю, почти все – Золотые Ручки), семь лет в киевском метро хохлов бомбила[57]. Потом, как в Чернобыле мирный атом наебнулся, она, конечно, свалила в первопрестольную, где мы с ней и снюхались в районе ВДНХ. Москва, я вам доложу, – город хлебный. Но мусарня достаёт конкретно. Разные регистрации, прописки, расписки… День такой кантовки – теряешь год здоровья. А тут ещё Валя забрюхатела, ей уж тридцать пять годков было, последний шанс, значит. Ей нерьвничать врачи запретили. Я и решил податься куда потише. В любимый мой город Ростов-на-Дону.

Валюха сперва тоже держала стойку, щипала граждан по автобусам – резину гоняла. Несмотря что пузцо уже было пятимесячное. Даже надеялась, что беременность – это навроде как фортяк[58]: кто ж на мамочку подумает нехорошее? Только на деле всё вышло как раз наоборот. То есть плохого, конечно, не думали, но для работы создавали невыносимые условия. Как только садка[59] нормальная или давка в салоне – сразу проходите, садитесь, да ещё норовят у окошка место уступить! И ведь не втолкуешь, не отмашешься. Да и ребятёнком рисковать в этой толчее опасно. Сплющит ему внутрях башку, и будет вроде как Витя Рыжий… Чё ты, Витя, в натуре, это ж так, к слову пришлось!

Остался я один за кормильца-поильца, как отважный челюскинец. Работали мы с местными пацанами грамотно, маршруты расписаны, никакого базара и разборок. Время от времени менялись, чтоб не примелькаться. Я втыкал обычно от центра к Северному, в час пик – утром и вечером. А так – на тучах[60] тёрся: «Гулливер», Сяо-Ляо (рынок китайский на Темернике)…

Тихари[61] в Ростове – народ гадский. Я тут первый свой срок заработал. Внагляк пришили, как Жеглов Кирпичу. Только мой мент мне не гаманец подсунул, а дежурный пакетик с наркотой. Вот, блядь, дожился: честного шпанюка в наркомы[62] записали! Ну, это нынче все кругом нюхают да ширяются, а в те года ширмачи такого дела не признавали. Квалификация теряется, пальчики мандражат. А профессия тонкая, деликатная…

Короче, как приземлились мы с Валюхой на Тихом на Дону, я годков девять чистоделом[63] отбомбился. Валюха девку родила, Ксюшу, от делов босяцких отошла понемногу. Пристроил я жену к кентам своим в ларёк на базаре (у меня немало корешей в торгаши перекантовались). Деваха в школу пошла… И вот стал я соображать, что сел не в свой вагон. Правильно в старые времена запрещалось по воровским понятиям жулику семью заводить. Потому как не выходит совмещать приятное с полезным. Когда босяк ничем не связан, то и башка не болит, и проблем нет. А тут Валюха начинает зудеть: сколько можно по хаткам шляться, и сколько можно Ксюше про папаню брехать, и сколько можно по карманам бегать… Меня, конечно, псих кроет, начинаю на горло брать, хоть сам врубаюсь, что правильно баба рамсы раскидывает: тяжко сидеть на двух стульях одной жопой.

Вот в таких суровых настроях и попёр я однажды утром на свою карманную работу. Так где-то, к полвосьмому. Самый цвет! Ну, за своё маракую, а между делом садку давлю. И как-то машинально толпа меня подхватила да втиснула внутрь салона. Хорошо, тесно, народу набилось, как сельдей! А у меня все Валька с Ксюхой из головы нейдут. Шо-то там на ремонт в школу надо сдавать, ещё какую-то херню сбаламутили на родительском комитете… Насчёт хаты решаю в уме, вроде наклюнулась двухкомнатную снять, дороговато, правда, придётся втыкать в две смены в ударном темпе. А сам автоматом пассажиров по верхам мацаю. Гоп-стоп, вот и кожа[64]! Правый сбоку, щас аккуратно, двумя пальчиками…

И вдруг – хлоп! Сразу с двух сторон – ласты за спину, аж хрустнуло чего-то:

– С добрым утром, батяня!

Чую: в надёжные руки попал. Не рюхнешься. Лапы мне добры молодцы чуть не до ушей заломили.

– Пустите, быки! – кряхчу. – Произошла трагическая ошибка…

А весь салон хохочет до усрачки:

– Вот клоуна господь послал! Это ты верно, батя, врезал насчёт трагической ошибки! Разуй глаза, болезный…

Огляделся я… Мама родная! В автобусе половина пассажиров нормальная, люди как люди. А остальные – формовые! Причём кто-то – в «зелёнке»[65], а большинство – «цветные»[66]. Рейд у них, что ли, по отлову ширмачей?

– Совсем ты, дядя, на старости лет обалдел, – говорит мне майор с брежневскими бровями. – Ты бы хоть глядел, куда щеманулся. Это же служебный автобус областного УВД!

– Вот же обнаглели эти жулики, – удивляется молоденькая такая дивчина, смазливая – видать, паспортистка или секретутка. – Им уже общественного транспорта мало, лезут прямо в объятия милиции. Что же дальше будет?

– Дальше к тебе в объятия полезу, – не выдержал я. – Искуплю вину честным трудом, настрогаю симпатичных ментяшек…

– Дайте ему по морде! – кричит эта машинисточка. – Нет, я сама ему дам по морде!

– Лучше, – говорю, – просто дай.

Народ хохочет, фифу не пускает. А один литер[67] меня даже поддержал:

– Ирочка, последнее желание приговорённого положено исполнять!

В общем, весело докатили. Я даже в рыло не схлопотал. Зато срок схлопотал. И главное – быстро. Под следствием не мурыжили: ать-два – и в дамки! По блату, что ли?

***

– ВОТ ВАМ НАГЛЯДНЫЙ ПРИМЕР, что от добра добра не ищут, – многозначительно подытожил Ваня-Ломщик. – Спалился бродяга ни за грош, как влез в чужое стойло… Рассказ поучительный, но муторный. Подпортил ты мне настроение, Кишеня.

– Да, чего-то не смешно, – подтвердил и Енот. – С такими байками мы себе перегадим всю малину. Ты, что ли, на подходе? – обратился положенец к широкоскулому приземистому арестанту лет тридцати пяти. – Ну, валяй. Только не дави на жалость. Тут у каждого своих проблем – выше крыши. Про что гнать-то будешь?

– Про Алтай, – сообщил арестант кратко.

– Бродяжил там, что ли?

– Ну, не то чтобы…

– Рассказывай про не то чтобы.

Рассказ алтайского странника

ДЕЛО, ЗА КОТОРОЕ Я РЕЧЬ ВЕДУ, было не по этому сроку, а в 92-м году. Размотал я свою положняковую пятилетку[68] за отличие на слесарном[69] фронте (я всё больше по хатам специализуюсь) и выкатился на волю, как колобок. То есть кругом голимый шаромыга. Из одёжи – гады[70] лагерные да роба с убогими шкирятами[71]; вольное-то барахлишко я ещё на киче вкатил[72]… У тебя что, батон крошится[73]? На хер бы мне упало к воле зэковский прикид готовить?! Вот когда я на зону заплывал, братва, конечно, сразу нулёвкой[74] подогрела, аж два чёрных костюмчика… А по концу срока я робу свою центровую[75] парням оставил. На фиг она мне, говорю, меня свободка оденет не хуже козырного фраера.

Уходил я с дальняка[76]… Не из сортира, мудило ты тряпошное! Командировка[77] наша была вдали от городов, у бабая на хую. Так что красоваться не перед кем. Но и чмуриться тоже ни к чему, шлындать, как обмылок. Отъехал я подальше от родимых мест, выломился на сельской трассе, пора, мыслю, вбиться[78] во что-нибудь путное, фасон придавить.

Потопал по-над лесом, по-над полем, вольным духом раздышался. Лето, птички божии щебечут, ёжики шуршат и другая тварь… Короче, набрёл на один посёлок. Место симпатичное и, главное, тихое. Я днём туда не стал переть внагляк. Зачем народ тунгусский шебуршить. Да мне по фигу, какой они там нации, у меня по географии трояк! Косоглазые, короче. Я не чурка, я башкир! Потомок Салавата Юлаева, понял? А ты – потомок бабуина. Не, а чего он меня сбивает? Зарядите ему кто-нибудь в торец[79].

В общем, дождался ночи и вошёл, как Бонапарт в деревню Бородинку. Натихую порыскал, надыбал ихний местный лабаз. Слышь, сеанс! Ни тебе охраны, ни сигнализации… Шоколад! Замок – серьга гнилая. Я его даже ковырять не стал, через шнифт[80] с тылу занырнул. Спичку засветил – мама моя женщина! Гуляй, Вася, ешь опилки, я директор лесопилки… Не первый раз сельпо бомблю, но обычно совсем уж с голодухи. Чего там ловить – сплошная борода[81], фазанья ферма[82]. А тут – Колорадо! Ну, Эльдорадо. Братва, кто сюда Профессора пустил?! Он ВалькУ слова не давал вякнуть, теперь ко мне вяжется! Сгинь, овца, пока при памяти!

ХАвка вся забугорная, какие-то яркие пакетики, баночки, коробочки; выпивон – я-те-дам! Я не то чтоб в лагере последний хрен без соли доедал, но тут, в натуре, оторвался. Кишку набил, как ебемот. Потом стал барахло перебирать, искать шмутки, приличные моей культурной внешности. Особо не всматривался, полнющий сидор набил, там сумарь был импортный, в него полтонны войдёт. Потом пришлось весь бутор по двум баулам перекладывать: в окно не пролазило…

Выбрался – и дёру по полям, по лесосекам! А ну-ка попробуй винта нарезать с таким фаршем: дыхалка ни к чёрту, ночь-полночь, то коряга, то яма… Сколько раз кувырком летел, сколько башкой обо что-то хлопался – не упомню. Как светать стало, немного передохнул – и дальше потопал. Потом солнышко пригрело, залёг я у опушки – и прикемарил чуток.

Пробудился, наверно, после полудня. Травка мягкая, мураши по пузу бегают, один в ухо забрался – духовитый[83] пацан… Я его аккуратно вынул, сдул с ладони – не шали, братэлла. А сволочь пернатая такие кружева выводит – слезу прошибает! Встряхнулся я, потянулся – и потопал по лужку на бум-лазаря. Запах от травы необыкновенный – горьковатый с мёдом, пчёлы над цветами восьмерики крутят… Ну при чём тут юный натуралист? Природа ж, в рот кило печенья!

Вот так часа через полтора набрёл на какой-то колодец. Прикинь: торчит «журавель» посреди чиста поля, сруб колодезный – и ни души. То есть ни одной бляди по периметру! Во, думаю, чудеса. Ну, ничтёнка, всё путём. Станция Хацапетовка, стоянка поезда десять минут. Здесь и устрою привал, сполоснусь, сменю бельишко. Короче, всё с себя сблочил[84], остался голенький, как покойничек, набрал ведро воды – и на себя! Кррысота! Думал, в штаны от кайфа кончу – а штанов-то на мне и нет! Смыл, значит, пыль лагерную – и решил глянуть, чем у тунгусов поживился.

Глянул – твою мать, какие шмутки! Три пары джинсов – голубые, как пидор Бабка с третьего отряда. Рубашки – страшно надевать… Ален Делон! Пара курток вельветовых, дымчатого цвета, примерно как котяра наш, что в хлеборезке отирается. Корочки[85] модельные – мне, правда, ни одна пара не подошла, взял которые побольше размером, в носки травы напихал. Короче, «костюмчик новенький, колёсики[86] со скрипом я на тюремную пижаму променял»! Котлов[87] ещё жменю на дне обнаружил, выбрал какие покруче. Бадью французского одеколона – может, и не французского, но не по-нашему написано… Прифраерился тут же (единственно трусы с майкой оставил свои, лагерные: как-то не дотумкал бельишко в лабазе насунуть[88]). Лавэ[89]? Не, лавешек я немного зацепил; была в кассе дневная выручка, и то не знаю, чего они её не оприходовали. Тундра…

Я с радости аж разволновался. Отошёл в сторонку, закурил (тарочками[90] я тоже в ларьке загрузился). Попёрла, думаю, фишка! Эх, деньги есть – Уфа гуляем! Схватил гнидник свой со шкарами – и бух их в колодец! Да не «бухих в колодец», откудам там бухие возьмутся, фанера[91] ты бестолковая! Это я шмутки в колодец кинул, они и булькнули.

Короче, решил начать жизнь безнесчастную. И потопал в прекрасное далеко, к светлому будущему. Добреду до станции, там – на майдан[92], и по жестянке[93] – до Москвы! Или лучше для начала в Чебоксары, к тётке. Она прописать обещала. Сменяю справку об освобождении на красножопую паспортину… Едрена матрёна! С ужасом вспоминаю, что справи/ла-то у меня в робе осталась! А роба плавает на дне…

Завернул я свои кеды и попёр с матюгами обратно до колодезя. Ну что делать? Надо лезть. Спустился я намнутрь, до самого где вода плещется. Сыро, гадство, и темно. Начал заныривать, одёжу свою ловить. Чё-то никак выцепить не могу. Одной рукой за «журавля» держаться приходится, неудобно. Вот, значит, черпаю по воде своими грабками, а сам вдруг не ко времени вспоминаю, как где-то слышал: мол, со дна колодца даже днём можно на небе звёзды увидеть… Дай, думаю, проверю. Задрал башку, глянул – и в этот момент нога соскользнула, да как плюхнусь я в воду! Шест «журавля» с перепугу с рук выпустил – и остался на самом дне в гордом одиночестве, как последний фуцан[94]!

Дальше лучше и не рассказывать. Как представил я колодец этот посреди поля, кругом ни души, хоть пой, хоть войдот[95] подымай – ни одна паскудина не услышит… Ну, начал карабкаться наружу. Стены с плесенью, скользкие, как в соплях; раз сорок срывался, пока из сил не выбился. Послал всё к херам собачьим и приготовился принять мученическую смерть. Ох, ребята, как же я тогда всё подряд ебистосил! И откуда слова взялись? И природу эту алтайскую, и тунгусов, и магазин, и себя, хрена моржового, и всё прогрессивное человечество – а отдельной строкой этот трижды долбанный колодец и ту падлу, которая его вырыла. До самой ночи крыл с передыхами, а потом – всю ночь кряду. Спать-то не заснёшь: вдруг захлебнёшься к ебеням!

А к утру чего-то меня проняло: молиться начал. Сперва – просто господу богу без имя-отчества, потом – конкретно Иисусу Христу, после – Аллаху с Магомедом… Других Чё-то я не вспомнил, пошёл по-новой. И знаете, братва, – в цвет попал! Жалею только, не запомнил, на котором я из них остановился, когда слышу сверху:

– Э, кто там?

– Я, – кричу, – я это, люди добрые! Спасите, Христа ради!

Гляжу наверх, а там какая-то маленькая сморщенная головёнка вроде с седой бородкой (или я после уж бородку разглядел?). Неужто, думаю, сам Господь на подмогу спорхнул?

– Мы, – говорит головёнка, – Христа не верим. Мы Будду верим.

– Хрен с ним, – кричу, – пускай Будда! Только тяни до верху!

– Не, – говорит старичок, – я маленько слабый. Чичас сын придёт и другой сын. И ищё внуки позову.

Как сказал, старый пень, так и сделал. Привёл целую орду косоглазую. Сам-то мелкий, а нагнал таких бугаёв, не хуже Вали Смирного. За подвиги мои они уже были в курсах.

– Твоя засем, – говорят, – сюзую весси брала? Засем деньги сюзую брала?

– От ты чудило гороховое, папаша, – я отвечаю. – Чужие брал, потому шо своих нема!

Ну, повязали меня ласково и сдали на ихнюю чучмекскую[96] мелодию[97].

Только я всё одно без памяти рад был, что из этой кадушки выбрался! Какие звёзды? А, в смысле – звёзды… Так и не глянул я на эти звёзды. Это ж из-за них я в колодезе всю ночь куковал! И спроси ты меня: на хер бы мне всрался этот гребанный планетарий?!

***

– ВОТ ТЕБЕ И БОЖИЙ ПРОМЫСЕЛ! – набросился Егор Андронов на Мишу Ашкенази. – А не вспомнил бы Господа, так в колодце его бы трандец и накрыл. Усёк, ты, обрезок ерусалимский?

– Не лапай мой обрезок своими грязными губами, – огрызнулся Миша. – Тут дело мутное. Ты ж русским языком слышал: этот алтайский Чингисхан на Будду молился.

– Да знаем мы эту будду! – радостно подхватил Шурик Клякса. – Игра буддА: всунул – и туда-сюда!

Андрон только рукой махнул: чего спорить с вами, с Богом убитыми…

– Костюмчик зэковский выловили? – поинтересовался Лещ.

– Эти ж местные и выудили. И красовался я в нём на скамье подсудимой…

– Лады, господа арестанты! – похлопал в пухлые ладоши Енот. – Короче, дело к ночи. Кто у нас пятый?

– А пятый у нас – прапорщик Пилипко со своими бравыми казаками, – сообщил Жора Лещ, задумчиво глядевший в окно. – И эта буцкоманда скачет сюда, как в жопу йодом мазанные. Кто не спрячется, я не виноват. Так что, братва, рассыпайся горохом!

С тем и завершилось лагерное шоу «Дятел-99». И кто из него вышел победителем, история умалчивает. Но кто-то вышел – это я могу зубом ответить! Короче: как встречу Енота, всё узнаю. Или Жору-Леща. Или Ваню-Ломщика. На крайняк вы и сами можете справиться у Кишени, Миши Ашкенази или Вали Смирного. Если что пробьёте[98] – маякните и мне по старой дружбе. Интересно всё ж таки!

Часть вторая. Жемчужины босяцкой речи

Рыцари мента без шпаги

Много слов использует блатной мир для обозначения работников милиции. Одно из самых популярных – слово «мент». «Хороший мент – мертвый мент» – ходовая присказка уркаганов. О ненадежном, подозрительном человеке скажут: «Сегодня кент, а завтра – мент». И так далее.

Но что такое это «мент» и откуда оно появилось? В жаргоне преступного мира России слово известно еще до революции. Так называли и полицейских, и тюремщиков. В «Списке слов воровского языка, известных полицейским чинам Ростовского-на-Дону округа» (1914) читаем: «МЕНТ – околоточный надзиратель, полицейский урядник, стражник или городовой». Ряд исследователей считает, что слово проникло в русскую «феню» из польского криминального сленга, где обозначало тюремного надзирателя. Но в польском-то откуда «мент» взялся?

«Мент» – слово венгерское (хотя действительно попало к нам через Польшу). По-венгерски mente значит – «плащ, накидка». В русском языке более популярна уменьшительно-ласкательная форма «ментик» – как объяснял В. Даль, «гусарская епанечка, накидка, верхняя куртка, венгерка» («Толковый словарь»). Но что общего между накидкой и защитниками правопорядка?

Дело в том, что полицейские Австро-Венгерской империи носили плащи-накидки, потому их и называли «ментами» – «плащами» (в русском жаргоне милиционеров называют «красные шапочки» – по цвету околыша на форменной фуражке).

Связь русского «мента» с венгерским плащом легко подтвердить. Так, жаргонные словари отмечают помимо «мент» и другие формы слова. Например, в словаре «Из лексикона ростовских босяков и беспризорников» (1929) встречаем «ментух» – искаженное «ментик». Словарь «Блатная музыка» (1927) фиксирует форму «метик» – надзиратель тюрьмы: конечно же, имеется в виду «ментик».

Любопытно, что весёлые жители Австро-Венгрии примечали своих полицейских не только по плащу. Вспомним эпизод с пребыванием бравого солдата Швейка в полицейском комиссариате:

Швейк между тем с интересом рассматривал надписи, нацарапанные на стенах. В одной из надписей какой-то арестант объявлял полиции войну не на живот, а на смерть… Другой арестованный написал: «Ну вас к черту, петухи!» (Я. Гашек. «Похождения бравого солдата Швейка»)

Спроси обитателя нынешних российских мест лишения свободы, кого имел в виду неведомый арестант под словом «петухи», он сходу ответит: конечно же, пассивных педерастов! Именно их называют у нас в тюрьмах и колониях «петухами». Но вот в Чехии «петухами» обзывали полицейских – те носили каски с петушиными перьями!

Во времена ГУЛАГа слово «мент» чуть не исчезло из блатного жаргона. Некоторое время оно считалось «устаревшим», вытесняемое еще с 20-х годов словом «мусор». Но в конце концов борьба закончилась вничью, и оба слова прекрасно сосуществуют. Причем производных от коротенького «мента» – великое множество. Например, милиционеров называют, помимо уменьшительного «ментик», еще и «ментозавр», «ментяра». Помещение милиции – это «ментовка», «ментярня», «ментура» и даже шикарное «ментхауз» (по созвучию с «Пентхауз»).

И последнее замечание. Запомните: правильно говорить – «мент поганый», но ни в коем случае не «позорный»! «Позорным» бывает только волк. Итак: «мент» – «поганый», «волк» – «позорный». Не перепутайте!

Кто выносит мусор президенту?

Помните, один из наших сатириков читал со сцены юмористический диалог двух обывателей о жизни президента Горбачева:

– А кто же Горбачеву мусор выносит?

– Так мусор и выносит!

То есть мусор президенту выносит милиционер, которого в народе тоже называют «мусором». Причем «мусора» бывают разного рода. Работника милиции называют «мусор цветной», выделяя его из общей среды «мусоров», куда включаются также сотрудники мест лишения свободы и конвойники.

Конечно, возникновение слова проще всего связать с реальным хламом и отбросами, с которыми сравнивает криминальный мир своих врагов, призванных охранять закон. Но вот вопрос: почему же именно мусор? Есть немало других подходящих слов в русском языке: шваль, хлам, барахло, отребье, погань, блевотина и пр. Что определило выбор уголовного сообщества?

Согласно одной из версий, «мусор» – слегка искаженное еврейское «мусер» – доносчик; само же «мусер» является производным от древнееврейского «мусор» – наставление, указание. В «блатную феню» слово попало благодаря одесскому идишу.

На самом деле это не совсем так. Слово «мусер» действительно существовало в уголовном сленге России начала ХХ века, но означало оно именно доносчика, а не сотрудника полиции (который сам по себе доносчиком не был). А был в языке преступного мира и собственно «мусор»: так называли не всех полицейских, но лишь тех, кто занимался уголовным сыском. Значение это сохранялось и после революции. Даже в 1927 году словарь «Блатная музыка» дает определение: «Мусо(а)р – агент уголовного розыска».

Дело в том, что уголовное «мусор» является производным от аббревиатуры МУС – Московский уголовный сыск. Именно сотрудников этого полицейского подразделения шпана и называла поначалу МУСорами – действительно таким образом сравнивая с отбросами, хламом, ненужным сором. Подобный способ достаточно характерен для «блатного» словообразования: так возникло, например, слово «гопник» (от ГОП – городское общество призрения), «мурка» (от МУР – Московский уголовный розыск; «мурками» в 20-е – начале 30-х гг. называли сотрудников указанной организации). Уже сегодня в арестантском жаргоне появилось словечко «вичик» – осужденный, который является носителем ВИЧ-инфекции.

В 30-е – 40-е годы «мусор» и «мусер» сосуществовали, но последнее уже тоже употреблялось в значении «работник милиции и мест лишения свободы». В конце же концов «мусер» исчез с горизонта.

Блатной «мусор» дал жизнь и другим подобного рода словечкам: «мусорок», «мусорило», «мусорня». Помещение милиции на сленге уркаганов зовется «мусарней». Существует даже поговорочка такая, почти по дедушке Крылову – «Волк, думая попасть на псарню, попал в мусарню»….

Саня Пушкин, босяк по жизни

В ОДНОМ ИЗ ОКТЯБРЬСКИХ НОМЕРОВ «ЛИТЕРАТУРНОЙ ГАЗЕТЫ» ЗА 1995 ГОД была опубликована статья Татьяны Ивановой «Надеюсь, вам будут небезразличны некоторые мысли…». Смысл ее – предостеречь читателей от употребления «блатной фени». Автор призывает на помощь некоего Ю.В. Макарова – «научного обозревателя студенческих газет». Иванова цитирует «научного обозревателя»:

Вот такое широко распространенное слово – тусовка. У нас ведь теперь все тусуются – актеры, депутаты, журналисты, дипломаты, члены правительства. Это слово из блатного жаргона. У блатных «тусоваться» значит нервничать, биться в истерике, метаться по камере, ломиться в камерную дверь, бегать по камере с истерическими криками после осознания неотвратимости наказания, после получения приговора к высшей мере, после получения отказа о помиловании…

«Прикиньте, сколько лет потребовалось этому слову, чтобы пробиться к микрофону, – призывает нас автор. – Но, как говорится, с вашей помощью… Если бы вы знали, как ужасно и даже омерзительно выглядит на самом деле тусовка…»

По ходу дела замечу: защищая русский язык, надо хотя бы научиться грамотно писать по-русски. Тогда не появятся выражения вроде «получение приговора» (приговор не получают – его выносят). Ну, да Бог с ним; лучше попробуем разобраться, как же омерзительно выглядит эта самая «тусовка».

Для начала: приведенное в статье толкование слов «тусовка», «тусоваться» не соответствует действительности. В уголовном жаргоне таких слов долгое время вообще не существовало. Были (и остаются) «тасоваться» и «тасовка». Формы с буквой «у» вместо «а» появились лет 15 – 20 назад, когда слово включили в свой сленг столичные музыканты и богема. А бродяги, каторжане до сих пор не скажут «тусоваться» – только «тасоваться».

«Тасоваться» на жаргоне значит – проводить время вместе, а также – болтаться где-либо без цели. «Чего ты здесь тасуешься?» – спросит уркаган у приятеля. Есть и другое значение – проявлять нерешительность, трусость. «Да не тасуйся ты, все будет ништяк!» – уговаривает босяк дружка, предлагая вместе пойти на «дело». Было и еще одно значение слова «тасовка» – потасовка, драка. Все это не имеет никакого отношения к метанию по камере и битью головой и стену.

А впрочем, какая разница – «тасовка», «тусовка»… Главное – защитить от словесной шелухи великий русский язык – язык Пушкина, Достоевского, Толстого!

А давайте обратимся к самому Пушкину. Помните, юный лицеист Саша пишет о своем приятеле Михаиле Яковлеве:

А ты, который с детских лет
Одним весельем дышишь,
Забавный, право, ты поэт,
Хоть плохо басни пишешь:
С тобой тасуюсь без чинов,
Люблю тебя душою…

Так вот, оказывается, кто подсунул нам блатное словечко «тасоваться» – лично Александр Сергеевич со товарищи!

Верно. Но не будем вслед за Татьяной Ивановой обвинять поэта в языковой нечистоплотности. Пушкин всего лишь использует лексику живого великорусского языка. Карточные термины «тасовка», «тасовать» («тасоваться») широко использовались в переносном смысле еще в прошлом веке. Владимир Даль отмечает в «Толковом словаре»: «Тасовать людей, людьми, помыкать подчиненными, суя их туда и сюда, менять произвольно…». Он же приводит и слово «тасовка» – в карточном значении (перемешивание колоды) и в переносном – «задать кому тасовку, потасовку». Тасовали не только людей, но и товары, смешивая сыпучий товар разного достоинства.

Любопытно, что позднее слово было известно и в другой форме. В Киеве среди молодежи оно звучало как «пасовка» (соответственно «пасоваться»). Замечательный певец и поэт Александр Вертинский вспоминал:

Как только приходила весна, мы устраивали чудесные «пасовки» (от карточного слова «пас») то на Батыевы горы, то в Голосеевскую пустынь, то в Дарницу. Обычно утром мы встречались в заранее условленном месте и, оставив ранцы и связки с книгами в какой-нибудь лавочке, шли гулять… («Дорогой длинною…»)

Другими словами, ребятишки «пропасовывали» занятия, то есть прогуливали их. Имеем ли мы дело с искаженной «тасовкой» или же с плодом оригинального словотворчества малороссийских гимназистов? Трудно сказать… Очевидно одно: и «тасовка», и «пасовка» – переосмысленные карточные термины.

Очевидно и другое: если не знаешь толком, о чем пишешь, – не суйся со свиным рылом в калашный ряд. Это уже – к непрошеным защитникам русской словесности.

О вассаре голом замолвите слово…

В уголовном жаргоне множество выражений для обозначения опасности (из старой и новой «фени»): стоять на атасе, на вассаре, на цинку, на шухере, на стреме, на зексе (на зексу), на атанде… Часть слов предупредительные сигналы: «Атас!», «Вассар!», «Зекс!», «Цинк!», «Атанда!», «Стрема!», «Шухер!» «Шесть!» («Двадцать шесть!»). Правда, нынче в активной речи уголовников лишь два сигнала – «атас!» и «вассар!». Остальные отошли в прошлое.

О каждом слове можно рассказать много любопытного. Мы же остановимся на слове «вассар», или «вассер». Связь его с немецким языком (где Wasser значит «вода») очевидна, поэтому немало исследователей предлагают свои объяснения, как и почему «немецкая вода» проникла в русский жаргон.

Кто-то связывает происхождение российского «вассера» с криками немцев при пожаре, когда они требуют воды – «Вассер! Вассер!». Действительно, «вассер» и опасность здесь связаны между собою. Только в данном случае от опасности не убегают – напротив, с ней призывают бороться!

Остроумную версию излагает в книге «Злые песни Гийома дю Вентре» старый лагерник Я. Харон. Он считает, что слово разошлось по России из Одессы, где гувернантки играли с детьми в игру «горячо – холодно» на немецком языке (играючи, детишки легче усваивают правила грамматики): «А по-немецки эта игра называется «Вода – огонь». Вода же по-немецки «вассер». Можно только подивиться остроумию одесских биндюжников, перекрестивших исконно русское «стоять на стреме» в изысканное «стоять на вассере»…

Однако одесские гувернантки не виноваты в появлении «нехорошего» слова. Ведь до «вассера» в жаргоне ХIХ века существовал его русский аналог – «вода»! «Вода!» – вопили мазурики и каторжане, желая предупредить собратьев о приближении опасности.

Даль отмечал в своем толковом словаре: «У воров, мошенников вода то же, что в играх крик: огонь или горит, т е. берегись, беги». Русскую «воду» Даль так же, как Харон – немецкий «вассер», связывал с игрой «вода – огонь». Но оба – ошибались.

Возникновение сигнала «вода» подробно раскрывает В. Крестовский в своем романе «Петербургские трущобы» (1864):

Если какая-либо мошенническая операция производится на улице или во дворе или же вообще в таком месте, где один сообщник может подойти к другому и пройти мимо него, как посторонний человек, то в этих случаях употребляется особенный лозунг, и употребляется он преимущественно тогда, когда надо узнать, каково продвигается дело в начале: хорошо ли, удачно ли идет оно, или предвидится опасность? Лозунгом служит как будто безотносительно сказанное замечание о погоде, смотря по времени и по обстоятельствам. Слово «погода», сказанное одним, непременно вызывает подходящий ответ другого. Таким образом, если в ответ на погоду скажется серо, то это означает, что пока еще неизвестно, как пойдет дело. Мокро и вода выражают полную опасность…

Как легко заметить, эта практика городских мазуриков породила не только «воду». Здесь мы различим и зачатки «мокрого дела», «мокрухи», «мокряка»: поначалу это значило опасную ситуацию, из которой можно выпутаться, только совершив убийство. Позже любое убийство превратилось в «мокрое дело» (по ассоциации с пролитием крови). Просматривается и уголовное словечко «серый» в смысле «неясный», «непонятный», «подозрительный» – «серый тип»…

В одном Яков Харон прав: «вассер» попал в «блатную музыку» действительно из Одессы. Случилось это в конце ХIХ – начале ХХ века, когда приморский южный город стал крупным торговым центром и одновременно – «мамой» босяков. В этот период преступный мир активно пополнился «одесским уголовным набором», из числа местных еврейских ребят. Как отмечает исследователь ГУЛАГа француз Жак Росси, «среди одесских блатных было много евреев, и ряд блатных слов происходит из идиш, на котором они говорили». Так что чудесное превращение воды в вассер – дело одесских евреев.

Это – не единственная подобная метаморфоза. Так же русский арестантский сигнал опасности «шесть!» благодаря веселым одесситам превратился в «зекс!» (на немецком и на идише sechs – шесть). Для справки: по одной из версий, сигнал «шесть» информировал арестантов о приближении надзирателя (у которого на рукаве было шесть нашивок). Одесский жаргон вообще здорово отличался от общероссийского: вместо традиционного «по фене ботать» жулики даже использовали для одесского сленга выражение «по соне ботать».

Новому слову пришлось выдержать суровую борьбу за место под блатным солнцем. В 30-е годы «вассер» чувствует себя в босяцком языке достаточно уверенно. Варлам Шаламов в очерке «Жульническая кровь» свидетельствует:

Блатной язык меняется время от времени. Смена словаря-шифра – не процесс совершенствования, а средство самосохранения. Блатному миру известно, что уголовный розыск изучает их язык. Человек, вошедший в «кодло» и вздумавший изъясняться «блатной музыкой» двадцатых годов, когда говорили «на стреме», «на цинку», вызовет подозрение у блатарей в тридцатых годах, привыкшим к выражениям «на вассере» и т д.

Варлам Тихонович, говоря о «словаре-шифре», рассуждает как человек, далекий от блатного мира. Нелепость представления о воровском языке как о «тайном» убедительно доказал другой лагерник – академик Д. С. Лихачев. Так же нелепо и предположение, будто блатной мир заменяет в своем лексиконе «тайные» слова, как только они становятся известны угрозыску или обретают популярность в народе. Многие слова в жаргоне сохраняются на протяжении веков: старославянское «гаман» (кошелек; в Древней Руси – кожаный пояс с деньгами); «бабки», «шмон» (обыск), «маруха» (любовница, подруга) и сотни других. Да и не может быть тайным язык, на котором общаются тысячи людей! Ведь его знал и сам Шаламов – обычный гулаговский «фраер».

Конечно, в разное время одно и то же слово может быть более и менее популярно. Так произошло и с «вассером». В начале 40-х годов он был почти вытеснен словом-сигналом «атанда!». Через некоторое время «атанду» вытеснил «атас». В нынешнем жаргоне остались и «атас», и «вассер», и даже «устаревшие» (по Шаламову) «на стреме» и «на цинку».

Правда, под влиянием русских говоров «вассер» вытеснен формой «вассар»: так привычнее русском уху. То же самое произошло и со словом «мессер» (от немецкого Messer – нож). В русском блатном произношении оно звучит как «месарь».

Грешно будет не упомянуть о выражении «голый вассар» в значении «напрасные усилия», «нет ничего». Или, как любят переиначить шутники, – «голый Вася». С сигналами опасности он ничего общего не имеет. Хотя тоже заимствован «блатными» из немецкого языка через одесский идиш. «Голый вассар» буквально значит – «голая вода», то есть вода – и больше ничего. Это – осмысление известного выражения «сидеть на хлебе и воде» (по-немецки – bei Brot und Wasser). Нынче «голый вассар» прочно вошел в просторечную лексику. «Там голый Вася ночевал» – скажет записной остряк, и вы поймете, что в указанном месте ловить нечего…

Двадцать четыре удовольствия, или парикмахер и жулик – близнецы-братья

В одной из центральных газет была как-то опубликована беседа со вдовой вора в законе. Журналист среди прочего поинтересовался, не помогают ли семье покойного его бывшие собратья по клану. На что получил ответ:

Помощь предложили единицы. В их мире мало порядочных людей. Они скорее дадут знать о себе, если надумают «выставить», то есть сорвать куш со вдовы вора.

Оставим в стороне моральные соображения и оценки. Нас в данном случае интересует словечко «выставить». Оно означает не только злонамеренный обман несчастной вдовицы. У слова «выставить» более широкий смысл. Это значит – обокрасть или обманом заполучить деньги, материальные ценности с жертвы. «Выставим эту хату – и год будем гужеваться!» – уговаривает один жульман другого, убеждая пойти на квартирную кражу.

Есть и более узкое значение: так называют прием, когда сообщник карманника подставляет ему жертву, чтобы тому удобнее было ее «обработать». «Федя мне этого володика технично выставил, а я его помыл по-шустрому», – похваляется «ширмач» после удачной трамвайной или базарной «операции» («володиком» карманники называют жертву, «помыть» значит – обокрасть).

«Выставить» также употребляется в смысле – обыграть кого-то в азартную игру: «Я его выставил скромненько, тонн на двадцать…».

Но почему именно «выставить»? Некоторые доморощенные лингвисты, с которыми мне приходилось беседовать, выдавали целую обойму догадок и домыслов. Например: объяснение кроется в тонкостях преступного промысла; мол, домушники при проникновении в помещение нередко выставляют оконные рамы, и поэтому слово «выставить» стало ассоциироваться с кражей вообще. Другие связывают значение воровского термина с просторечным «выставлять», «проставляться» – то есть с русской традицией заставлять человека, у которого произошло радостное событие, «обмывать» его. Известно, дескать, что порою счастливцу, отмечая удачу, приходится «выставиться» чуть ли не до трусов…

Объяснения не лишены остроумия, но лишены смысла. Мы же попытаемся обратиться к фактам языка.

В уголовном жаргоне многие десятилетия слово «выставить» используется не только само по себе, но часто – в составе оборота «выставить клиента», то есть обворовать подходящего субъекта. Популярно и само по себе словечко «клиент» для обозначения потенциальной жертвы. Так вот: выражение это преступный мир еще дореволюционной России заимствовал… из жаргона парикмахеров начала ХХ века! Вот что пишет в своей книге «Меткое московское слово» известный бытописатель старой Москвы Евгений Иванов:

«Ценилось еще в мастере умение «выставить» клиента, наделать побольше процедур, взять за каждую отдельную плату, «сделать кассу» или, выражаясь специальным языком, «доставить двадцать четыре удовольствия». Некоторые хозяева платили за это процентные отчисления».

Другими словами, цирюльник умело обчищал карманы клиента, выставляя ему солидный счет по прейскуранту. Именно из языка «куаферов» (как называли некогда парикмахерскую братию) и перенял выражение уголовный мир. И множество других словечек, выражений, присказок, поговорок «уркаганы» заимствовали у мелких ремесленников, торговцев, купцов, городских и деревенских острословцев… В общем, следовали завету Пушкина – «не худо бы нам иногда прислушиваться к московским просвирням».

Манька Ваньку будет греть…

Нелегальную помощь уголовникам на лагерном жаргоне обозначают словом «грев». Это – производное от глагола «греть» – оказывать помощь. Очень часто употребляется популярное выражение – «греть босяка (или – босяков)»: помогать старым арестантам, блюстителям «воровских традиций». «Греть босяков» считается для арестантов делом святым: люди за «идею» «страдают», за права «сидельцев»… Неважно, что желаемое порой выдается за действительное и множество «босяков» «страдает» прежде всего за свою строптивость, агрессивность, стремление даже в «зоне» жить «куражно». Поэтому «греют босяков» не только едой, куревом да барахлишком, но и водкой, наркотой, деньгами (хождение которых за «колючкой» категорически запрещено).

«Греют» с воли – путем переброса через ограждение колонии (такой переброс называют «вертолетом»). «Греют» и тех, кто внутри колонии попадает в штрафной изолятор (ШИЗО) или в помещение камерного типа (ПКТ) за нарушения режима.

Однако нас интересуют не способы «грева», а само выражение. Действительно, почему «греть»? Речь-то идет о еде, одежде, спиртном, наркотиках… Можно, конечно, и спички передать – для смеху. Но вряд ли это кому придет в голову…

Не будем заставлять читателя гадать на кофейной гуще. Выражение это является отголоском славянских верований и обрядов и перешло в жаргон из народных говоров.

У славян существовала семейная поминальная традиция, которая называлась «греть покойников». Это – обычай возжигания костра у могилы близкого человека, чтобы «передать» умершему тепло. Обычай принадлежит к традиционным для славян формам общения с предками, в числе которых – кормление умерших, приготовление для них бани и т д. Он известен у всех славянских народов. Белорусы на второй или третий день похорон сжигали стружки от гроба, чтобы «душа покойника пришла греться». Сербы для этой цели жгли костры во дворах. На Русском Севере в один из святочных вечеров или в осенний поминальный день (2 ноября) жарко растапливали печь в доме: пусть у нее погреются ушедшие предки…

У многих славян этот обычай входил в цикл весенних праздников. Гуцулы во время Страстной недели жгли во дворах костры, вокруг которых бегали дети и кричали: «Грийте дида, грийте дида, дайте хлиба, грил бы вас Бог всяким добром!» Болгары прямо обращались к умершим и приглашали их: «Стоян, Петр, здесь ли вы? Приходите, обогрейтесь!»

Однако покойников не только согревали. Вот что пишет энциклопедический словарь «Славянская мифология»:

«В эти дни костры разводили на кладбищах, во дворах и на других принадлежащих семье участках земли. Здесь же оставляли пищу, лили вино и воду и даже расстилали для предков коврики на земле».

Собственно, разве не таким же образом и в наши дни мы, русские, отдаем дань уважения своим предкам, приходя на кладбище и поминая их? Приносим еду, поливаем могилу водкой (если, конечно, покойный не был идейным трезвенником)… Потому в русских говорах до сих пор существует и выражение «греть покойников», и само слово «греть» в смысле – оказывать человеку материальную поддержку. Да и слово «грев» тоже заимствовано «сидельцами» из живого великорусского языка. Даль разъясняет его как «согревание, нагревание, сообщение тепла». Уркаганы формулируют с «соленым» юморком: «Манька Ваньку будет греть, Ванька Маньку будет еть». В общем, кому что нравится: «цыган любит чай горячий, а цыганка – хрен стоячий»…

«Гоп со смыком» – это будет кто?

Повествуя о «блатной лирике» в очерке «Аполлон среди блатных», писатель и старый лагерник Варлам Шаламов среди прочих босяцких песен упомянул одну:

Есть песни эпические – вроде отмирающего уже «Гоп со смыком»…

Варлам Тихонович в очередной раз оказался не прав. Бесшабашная песня «Гоп со смыком» не отошла в небытие. И до сих пор стоит только поставить любимую аудиокассету – из колонок польется шикарный хрипловатый голос Аркаши Северного:

Гоп со смыком – это буду я,
Братцы, посмотрите на меня:
Ремеслом я выбрал кражу,
Из тюрьмы я не вылажу,
И тюрьма скучает без меня.
Родился на форштадте Гоп со смыком,
Он славился своим басистым криком;
Глотка у него здорова,
И ревел он, как корова, —
Вот такой был парень Гоп со смыком!..

Тот же самый Аркаша Северный одним из первых попытался растолковать происхождение выражения Гоп со смыком:

Что такое Гоп-со-смыком? Так в Одессе раньше называли скрипачей. Смык – это смычок. Но это еще была и кличка известного вора-домушника, который под видом музыканта ходил по богатым свадьбам, и когда гости все напивались так, что им уже становилось не до музыки, спокойно очищал дом или квартиру.

Версия блестящая! Слово «смык» действительно имеет значение «смычок». Однако вовсе не его имели в виду веселые «уркаганы»…

На самом деле выражение «гоп со смыком» связано с уголовной «специальностью» уркаганов – так называемым «гоп-стопом». «Гоп-стоп» – это уличный грабеж «на испуг», когда босяк внезапно налетает на жертву, ошеломляя ее, обчищает (часто – с применением насилия) – и так же внезапно исчезает. Этот прием и назывался в старину «гоп со смыком». Слово «гоп», согласно «Толковому словарю» Владимира Даля, «выражает прыжок, скачок или удар…, гопнуть, прыгнуть или ударить». А «смык» в данном сочетании с «гоп» обозначает вовсе не смычок, а – согласно тому же Далю – является синонимом слова «шмыг» и образован от глагола «смыкнуть» («шмыгнуть»).

То есть «гоп со смыком» – это мгновенный наскок с ударом и быстрым исчезновением нападавшего. А реплика «гоп-стоп» была обращена непосредственно к жертве и означала требование остановиться. Примерно в этом же смысле она нередко используется и теперь: с целью обратить внимание на себя. Например – «Гоп-стоп, Дима, не проходите мимо!». Или в известной лагерной песенке:

– Гоп-стоп, Зоя,
Кому давала стоя?
– Начальнику конвоя,
Не выходя из строя!

Нынешнему читателю «гоп-стоп» более известен по знаменитой песне Александра Розенбаума: «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…».

А теперь попробуйте ответить на вопрос: кто такой «гопник»? Ответ напрашивается сам собой: конечно же, уличный грабитель! В какой-то мере вы правы. Действительно, уличных грабителей называют и «гопстопниками», и «гопниками».

Однако нередко слово «гопник» используется совершенно в другом смысле. Так называют нищих, бродяг, бомжей. Возникло этозначение еще до революции, когда в России существовали так называемые «Приказы общественного призрения» – губернские комитеты, в чьем ведении находилась забота о нищих, калеках, больных, сиротах и т д. Эти несчастные содержались в специальных домах призрения за счет земских средств. Так вот, «гопник» во втором значении тоже происходит от слова «ГОП». Только на этот раз оно расшифровывается как «Городское Общество Призрения» (от слова «призор» – забота, попечение). Выделяемых средств на помощь неимущим и бездомным не хватало и для сотой части этих людей. Большей частью они занимались бродяжничеством, попрошайничеством, мелким воровством. Именно поэтому словом «гопник» вскоре стали кликать бродяг, оборванцев и нищих. Это значение сохранилось и после революции. Еще в конце 20-х годов босяцкая братия называла ночлежки «старорежимным» словечком «гоп», а их обитателей – «гопниками», или «гопой». В «Республике ШКИД» Л. Пантелеева и Г. Белых молодая учительница, желая пригрозить не в меру расходившимся воспитанникам, грозно прикрикивает на них:

– Вы у меня побузите только. Я вам… Гопа канавская!

А рассказывая о странствиях одного из пацанов, авторы пишут:

Королев все лето «гопничал», ездил по железным дорогам с солдатскими эшелонами, направлявшимися на фронт.

Но и до сих пор «гопник» – бродяжка не списан в архив. Нередко слово это можно встретить на страницах книг и периодической печати. Вот, к примеру, рассказывая о нравах российских тюрем, Т. Дмитриева в очерке «Новый бунт женщин» пишет:

Точно так же, как бомжи, гопники, сидят люди образованные…

Правда, сейчас словечком «гопа» называют уже не бездомных побирушек, а место продажи спиртного и наркотиков. Да и то все реже. А вот выражение «гоп-компания», видимо, обречено на жизнь вечную. Уж очень точное это название веселого сборища людей не слишком серьезных и надежные, на которых лучше не полагаться в ответственном деле.

Но вернёмся к старой песенке о басистом парне по кличке «Гоп со смыком». И вот в связи с чем.

В уголовном жаргоне существовало много обозначений смертной казни: «исполнить высшую», «послать во мхи», «пустить налево», «разменять за семь копеек», «отвесить девять граммов», «расшлепать», «поставить к стенке», «хлопнуть»… Среди всех этих терминов не последнее место когда-то занимало выражение «послать на луну», «отправить на луну». В рассказе «Букинист» Варлам Шаламов спрашивает своего собеседника:

– Где же теперь эти врачи?

– Кто знает? На луне, вероятно…

Но почему же именно на луне? Вот когда родилось выражение «вывезти под Шмидтиху», его создатели понимали, что речь идет о горе Шмидта под Норильском на Таймырском полуострове в Арктике. По рассказам и преданиям, здесь были закопаны сотни тысяч заключенных Норильского лагеря. Но ведь не вывозили же зэков для расстрела на Луну!

Все объясняется просто. Происхождение выражения мы легко отыскиваем в уже упоминавшейся жиганской песенке «Гоп со смыком», герой которой так повествует о своей будущей смерти:

Если я неправедно живу,
Попаду я к черту на Луну.
Черти там, как в русской печке,
Жарят грешников на свечке —
С ними я полштофа долбану!

Правда, чекистские черти своим жертвам полштофа не предлагали…

Это жуткое слово – «зелёнка»…

В автобиографическом романе «Тюрьма» известный правозащитник Феликс Светов приводит странную фразу, сказанную одним арестантом другому:

– Игра твоя понятна – от восьми до зеленки.

Ну, «восемь» вопросов не вызывает – это восемь лет лишения свободы. А вот что такое таинственная «зеленка»? В самом деле, не значит же это, что узнику продезинфицируют раны и отпустят на все четыре стороны!

Журналист Виталий Еременко, рассказывая об Астраханском централе, приводит слова начальника тюрьмы Власа:

Самый ответственный пост, конечно, в том крыле, где сидят смертники… Запоры там надежные. Но ведь и смертникам терять нечего. Они все двадцать четыре часа в сутки думают, как бы им лоб зеленкой не намазали. («Начальник тюрьмы»)

Вот те раз! Далась им эта зеленка! Матерые преступники, убийцы – а боятся таких пустяков. Ну, добро бы еще йод – он хоть щиплет…

Читатель, разумеется, давно уже понял, что смертники и остальной арестантский люд испытывают ужас не перед безобидными каплями Зеленина. Причина кроется в другом. Чтобы понять смысл выражения «смазать лоб зеленкой», обратимся к мемуарам нынешнего министра труда Израиля, а в недалеком прошлом – советского политзэка Натана Щаранского:

– Ведь смажут лоб зеленкой!..

– Что это значит?

– Ну, расстреляют.

– А зачем зеленкой?

– Чтоб заражения крови не было! – он громко и долго смеется, довольный, что поймал меня на старую и мрачную тюремную «покупку». («Не убоюсь зла»)

Ага, так дело в «черном юморе» «сидельцев»! Не только. Юмор юмором, но он был рожден суровой действительностью ГУЛАГа. В сталинских лагерях, помимо требования вешать умершему зэку на ногу бирку с именем и фамилией, существовал обычай писать зеленкой арестантский номер покойника у него на бедре. Вот что пишет ростовский писатель Гавриил Колесников в книге колымских воспоминаний «Лихолетье»:

Солдат настежь раскрыл ворота. В сарае штабелем лежали мерзлые трупы. Все они были почти одинаковы: худые, костлявые, почти без ягодиц. Вспоротые животы их были небрежно зашнурованы обрывками грязных бинтов. На бедре зеленкой намалеван номер. К ноге привязана бирка. Черные вывороченные ладони – у трупов брали отпечатки пальцев.

Первоначально поэтому в арестантской среде возникло выражение «зеленкой ногу намазать», так же, как и другое – «на ногу бирку надеть» – просто отразившее в языке обыденную лагерную процедуру похорон. Оба эти оборота означали, что арестант умер своей смертью. И лишь позже гулаговские остряки-самоучки додумались до того, чтобы зеленкой смазывать лоб – для «дезинфекции»…

Маруся в вороньей стае

Площадь Дружинников в Ростове аборигены называют «площадью трех птиц». На вопрос – «Почему?» вам сходу ответят:

– Ну как же: «Сокол», «Чайка» и «черный ворон»!

«Сокол» – это кинотеатр. «Чайка» – кафе. А «черный ворон» составил им компанию потому, что рядом расположено отделение милиции Железнодорожного района.

Может быть, для поколения, бегающего сегодня пешком под стол, «пернатое» о четырех колесах станет когда-нибудь малопонятной экзотикой. А пока даже нынешний «молодняк» ею не удивишь.

Когда же и в чьем гнезде появилась на свет эта жуткая птица? Француз Жак Росси, автор двухтомного «Справочника по ГУЛАГу», утверждал, что «черные вороны появились в Москве, в 1927 г. Это были полуторатонки, выпущенные первым советским заводом АМО. Во время ежовщины появились огромные, 5-тонные черные вороны, окрашенные в темный цвет и ездившие только ночью».

Росси ошибается. «Черные вороны» появились в Москве не в 1927 году, а лет на десять раньше. Василий Климентьев, участник белогвардейского подполья, вспоминал, как его с товарищами в середине августа 1918 года перевозили из Таганской тюрьмы в Бутырскую:

Погрузили нас в Таганке в тяжелый грузовик-ящик – без света, без окон и скамеек, – прозванный неизвестно кем «воронком»…

Ехали быстро. «Воронок» тряс и валил нас одного на другого. Но падать было некуда: мы плотно стояли, прижимаясь то к одной стенке грузовика, то к другой, как на корабле в хорошую качку. («В большевицкой Москве»)

Самые популярные названия спецмашины для перевозки арестантов – «черный ворон», «ворон», «воронок». У старого лагерника Олега Волкова встречается еще одно:

«На этом дворе непрерывное движение машин, громоздких черных «воронов» и «воронят». («Погружение во тьму»)

Если между «вороном» и «вороненком» разница была в размерах, то «ворон» и «воронок» подразумевали одну и ту же машину. Автозак (еще одно миленькое определение – «автомобиль для перевозки заключенных!») могли назвать и «черным вороном», и просто «вороном», и «воронком» – от перемены названий содержание не менялось…

Эпитет «черный» не всегда указывал на цвет – хотя вначале машины действительно окрашивались в мрачно-темные тона. Однако в конце 30-х «воронки» стали маскировать под машины для перевозки продовольствия. Их красили в веселенькие светлые цвета, на бортах красовались надписи «ХЛЕБ» или «МЯСО» (причем, как утверждает тот же России, – на русском, английском, немецком и французском языках). Надписи могли варьироваться – в зависимости от фантазии чекистов. В связи с этим «сидельцы» сначала пытались отличать мрачные автозаки от веселых «хлебных» фургончиков. Один из лагерников сталинской поры вспоминал о солидном дяде, вконец задуренном «предшествующими допросами, перевозками в «черном вороне» (иначе: в «белой вороне», как мы называли машины, закамуфлированные надписью «Хлеб») (Я. Харон. «Злые игры Гийома дю Вентре»). Однако – не прижилось: вскоре «маскировочных» фургонов стало слишком много, и они уже в стае «черных воронов» не смотрелись «белыми воронами»…

А вот как описывал «воронок» ростовский писатель Владимир Фоменко, во времена массовых репрессий – узник ростовского следственного изолятора:

…Спецмашина без окон. Не обязательно черная. Часто светлая, нежно-голубая. Рядом с водителем – бдительный, безулыбчивый, вооруженный стражник. Есть вооруженный стражник и внутри самой машины…

Размеры воронков разные; возили нас и в малых, и в крупных, но расположение внутри всегда одно: длинный коридорчик, столь узкий, что продвигаешься лишь боком. Кабины тоже узюсенькие, однако любого наигромоздкого арестанта… все равно всегда втискивают…

Рассадивший нас, захлопнувший за нами дверь кабины, тихий стражник остается внутри, его самого запирают с улицы, снаружи, – и мы готовы.

Добавлю лишь несколько деталей. Кабинки в «воронке» арестантский народ зовет «стаканами» – из-за их тесноты. Что касается отсутствия окон, позже гуманные чекисты исправили недоработку. Репрессированный авиатор Николай Кекушев вспоминал:

…Нас заперли в фургончик с надписью «Консервы». Таких фургончиков, весело бегущих по Москве, я много встречал до ареста. Только не мог тогда никак понять: почему зимой сквозь в задней двери окошечко идет пар?..

С конца 30-х по нынешний день «черный ворон» уже практически не изменялся (разве что окошек прибавилось). Но, возможно, это – лишь свидетельство его совершенства?

И всё же почему «чёрный ворон»? Многие узники ГУЛАГа чаще всего вспоминают в связи со зловещим фургоном горькую народную песню:

Черный ворон, что ты вьешься
Над моею головой?
Ты добычи не добьешься,
Черный ворон, я не твой…

Ворон в русских и славянских поверьях – птица, предвещающая несчастье и смерть. По преданию, ворон был создан дьяволом и оттого черен. Сам черт может принимать вороний образ. По приметам, если ворон пролетает или каркает над домом, над селом, садится на крышу, каркает во дворе – значит, кто-то в доме или в селе умрет. Ну разве можно было точнее назвать зловещий фургон? К тому же ворон – пожиратель трупов…

60-е – 80-е годы внесли разнообразие в «воронью» классификацию. Теперь «воронком», «черным вороном» стали называть милицейские патрульные машины (ГАЗ-61). Помните, у Высоцкого доблестные служители правопорядка угомоняют хулиганистого джинна:

Тут они подъехали, показали аспиду:
Супротив милиции он ничего не смог!
Вывели болезного, руки ему за спину —
И с размаху кинули в «черный воронок»…

А фургоны для перевозки арестантов чаще всего теперь зовут «автозаками». Слово пошло-прозаическое, без всяких метафор. Да и патрульные машины все реже кличут «воронками». Нашлось много «заменителей» – «попугай», «раколовка», «канарейка» и даже «ментокрылый мусоршмидт»! Новое время – новые песни.

Напоследок не могу обойти молчанием еще одно название арестантского фургона. Его увековечила Анна Ахматова в «Реквиеме»:

Звезды смерти стояли над нами,
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.

«Черная маруся» от «черного ворона» не отличалась ничем, кроме названия. Так городской фольклор в очередной раз увековечил знаменитую «Мурку в кожаной тужурке» – мифическую чекистку, о которой во времена нэпа была сложена известная песенка с надрывным концом:

Здравствуй, моя Мурка,
Здравствуй, дорогая,
Здравствуй, дорогая, и прощай!
Ты зашухерила всю нашу малину,
И теперь «маслину» получай!

В конце 30-х легендарная Мурка-Маруся поднялась в своей черной кожаной куртке из могилы, чтобы потянуть за собой миллионы живых сограждан…

Ярко светит месяц, тихо спит малина…

Много названий на жаргоне у воровского притона: «блатхата», «шалман», «хаза», «хавира»… Но самым популярным было и остается – «малина». Упомянутая уже песня про Мурку-чекистку, к примеру, начинается милой зарисовкой:

Ярко светит месяц, тихо спит малина,
А в малине собрался совет:
Это уркаганы, злые хулиганы,
Собирали местный комитет…

А спроси любого уркагана, откуда пошло название веселого местечка, где любит «гужеваться» «братва», – не ответит. Между тем история воровской «малины» чрезвычайно интересна.

Происхождение слова связано с известнейшим притоном Санкт-Петербурга середины ХIХ. Вот что о нем рассказал автор «Петербургских трущоб» Всеволод Крестовский:

На Сенной площади, позади гауптвахты, между Конным и Спасским переулками есть дом №3… Трехэтажный корпус его и восемь окон по фасаду, с высокой почернелой крышей… имеют довольно первобытный и весьма неуклюжий вид…

Этот самый дом и есть знаменитый Малинник.

Под специальным именем Малинника он известен всей Сенной площади, с местами окрест лежащими, и всему Петербургу, имеющему хотя бы некоторое представление о своих петербургских трущобах. Малинник – это есть его главное общее название, что, однако же, не мешает ему носить еще другое, честное, но несравненно менее распространенное имя Садка.

Почему же дом этот называется Малинник или Садок?

И то, и другое имя дано в ироническом смысле и представляет собою необыкновенно меткое, характеристичное произведение местного, чисто народного юмора…

Верхний этаж над трактиром и три остальных надворных флигеля – все это, разделенное на четырнадцать квартир, занято тринадцатью притонами самого мрачного, ужасающего разврата. Смрад, удушливая прелость, отсутствие света и убийственная сырость наполняют эти норы…, [где] по ночам гнездится не один десяток бродячего народу, который заводят сюда разврат и непросыпное пьянство. И каждая из подобных нор непременно вмещает в себе еще по нескольку закоулочных каморок, отделенных одна от другой тонкими деревянными перегородками…

Эти-то притоны с населяющими их париями и послужили причиной тому, что весь дом, невесть еще с коих пор, назван Садком или Малинником.

Крестовский не вдается в более подробные разъяснения. Мне же это представляется необходимым. Итак, Садок. По Далю, садком называется «всякое устройство для содержания в неволе животных» («Толковый словарь»). Малинник – «малинный куст; малина в кустах», то есть большое скопление ягод на небольшом пространстве. Потому-то писатель и назвал сравнение ночлежного притона с садком и малинником «метким произведением народного юмора».

Однако не только своими тесными ночлежками был знаменит Малинник. Здесь же на первом этаже располагался кабак:

И, боже мой, какого тут только нет народа!..

Но главную публику мужской половины человеческого рода – публику, задающую тут «форсу» и чувствующую себя в этом злачном месте словно рыба в водяном просторе, составляют мошенники средней руки и, по преимуществу, мазурики последнего, низшего разряда. Это наиболее сильная, наиболее кутящая и потому наиболее уважаемая публика Малинника, коей тут всегда и услужливый почет, и готовое место… Они здесь уже полные господа… Тут они удобнее всего сбывают «темный товар», тут идут у них важные совещания, обсуждаются в маленьких кружках проекты и планы на какой-нибудь предстоящий выгодный клей (клей – в смысле воровского дела. – примеч. Крестовского), критикуются и подвергаются общей похвале или общему порицанию дела выгоревшие и невыгоревшие, то есть удачные или неудачные: но главное, появляется сюда этот народ затем, чтобы угарно пропить и проюрдонить (проюрдонить – прокутить, промотать. – примеч. Крестовского) вырученный слам в кругу приятелей и приятельниц.

Малинник – это в некотором роде главный и общий клуб петербургских мазуриков, центральное место для их сборищ, представляющее для таковой цели всевозможные удобства…

«Место для сборищ мазуриков, представляющее для таковой цели всевозможные удобства» – блестящее определение современной уголовной «малины»!

Роман Крестовского пользовался в середине прошлого века огромной популярностью. Именно он сыграл основную роль в том, что название петербургского притона и кабака в несколько измененной форме стало нарицательным.

Когда слово пошло гулять по уголовным притонам страны, оно неминуемо должно было подвергнуться изменениям. Прежде всего потому, что представление о сладкой, беспечной, беззаботной жизни у русского человека связано напрямую именно с малиной. Вот что пишет по этому поводу наш языковед В. Мокиенко:

Для иностранца, не искушенного в нашем фольклоре, и малина, и смородина, и тем более почти неизвестная и не испробованная на вкус калина – ничего более, чем лесные ягоды… Для русского же – это поэтические национальные символы…

Оптимистическая тональность «малиновой» символики звучнее всего передается русским выражением, вошедшим в литературный язык – не жизнь, а малина! Оно почерпнуто из фольклорных родников, где известны его фразеологические побратимы – малиновая жизнь (тамб., ленингр.) «хорошая жизнь» и проч… На первый взгляд это выражение – прямой двойник итальянского dolce vita «сладкая жизнь». На самом деле русские вкладывают в это выражение о сладкой, как малина, жизни совершенно иной смысл. Это точно выразил в своем словаре В.И. Даль, определивший фразу «Да это просто малина!» как «раздолье, приволье»…

Действительно…, «малиновая жизнь» – это прежде всего приволье и широкий размах… Представление о хорошей, «настоящей» жизни для русских нераздельно связано именно с волей, со свободой, с широким и открытым пространством, которому нет конца и края. («Образы русской речи»)

Теперь ясно, почему в языке преступников (для которых воля – одна из самых больших ценностей) особенно популярным стало сравнение довольной и беспечной жизни именно с малиной. Это – еще одно доказательство тесной связи блатного языка с образами живой русской речи.

Наглядно продемонстрировано это единение в известной песне Владимира Высоцкого о райских яблоках, где поэт рассказал о пребывании перед райскими вратами, сравнив его с доставкой этапа зэков в тюрьму:

И измученный люд не издал ни единого стона,
Лишь на корточки вдруг с занемевших колен пересел.
«Здесь малина, братва, – нас встречают малиновым звоном!»
Все вернулось на круг, и Распятый над кругом висел.
Седовласый старик, он на стражу кричал, комиссарил,
Прибежали с ключом и затеяли вновь отворять;
Кто-то ржавым болтом, поднатужась, о рельсу ударил —
И как ринутся все в распрекрасную ту благодать!

«Малина» обозначала не только воровской притон. Так называли любой многоквартирный дом – возможно, тоже по аналогии с петербургским Малинником. А квартирных воров звали – малинниками! Значения эти фиксирует и «Список слов босяцкого языка, известный полицейским чинам Ростовского-на-Дону округа» 1914 года, и словарь «Из лексикона ростовских беспризорников и босяков» 1929 года. «Малиной» звалось и преступное сообщество, кодла. Но до наших дней дожила лишь «малина» как синоним уголовной блатхаты…

Свято место

«Клюквой» называют

С давних времён существовала на Руси «специальность» «клюквенник». Так называли карманников, которые обчищали своих жертв… в церкви. Чаще всего – во время больших торжеств: крестных ходов, свадеб, отпеваний, религиозных праздников, которым не было числа… Народ на матушке-Руси издревле славился богобоязненностью и религиозным усердием; в святом месте ему было не до того, чтобы за кошельком следить. Да и толчея изрядная, одно удовольствие «мальцы в кишеню запустить» (то есть залезть пальцами в карман).

«Клюквенниками» церковные воришки назывались от слова «клюква»: так на блатном жаргоне именуется храм, церковь. Почему «клюква»? С полной определенностью проследить происхождение этого слова трудно. Возможно, обилие куполов отдаленно напоминало обилие клюквенных ягод на кусте? Во всяком случае, как мы уже убедились, примерно таким же образом появилось в босяцком языке словечко «малина», первоначально звучавшее как «малинник» – куст, щедро усыпанный малиной-ягодой.

Есть у меня, правда, и другая версия – не менее смелая, чем версия о происхождении слова «амбал» (см. очерк «Был ли амбалом пушкинский прадедушка?»). Согласно ей, «клюква» перекочевала в воровской жаргон в начале ХIХ века через разговорную городскую речь из языка высшего света, дворянства. В 1797 году императором Павлом I был учрежден орден Святой Анны для награждения военных и гражданских лиц, находящихся на государственной службе. Орден подразделялся на четыре степени. Так вот, четвертая, низшая (и самая распространенная) степень обозначалась красным финифтевым медальоном с крестом и короной. Медальон прикреплялся на рукоять холодного оружия, и в обществе его иронически прозвали «клюква» (по цвету). Поскольку медальон крепился на кончик эфеса (как бы на «маковку») и был украшен крестом, есть основания предполагать, что по ассоциации острый на язык городской люд так же стал называть и церковные храмы.

«Клюквенников» кликали еще и «марушниками»: от слова «маруха», то есть девка, баба. Женщины, как правило, составляли большинство прихожанок, к тому же церковь являлась своеобразным общественным центром, где можно показать себя, поглядеть на других – словом, как нынче говорят, «порисоваться». Поэтому женщины чаще всего становились жертвами церковных воришек.

Здесь будет кстати сказать пару слов о происхождении слов «маруха», «мара», «шмара», которые большая часть нашей почтенной публики почему-то считает «низкими» и «блатными» лишь на том основании, что они вошли в лексику уголовно-арестантского жаргона. «Марухой», «марой» в славянской мифологии зовут кикимору – злой дух дома, жену домового (в Сибири – также и жену лешего), нечисть. Согласно поверьям, кикимора, маруха беспокоит по ночам маленьких детей, путает пряжу, вредит домашней птице, особенно курам. Маруха враждебно настроена по отношению к мужчинам. Русские мужики называли жен «марами», «марухами» в шутку или со злой издевкой. Вариант «шмара» появился в южных говорах: на Кубани так называли любовниц, на Дону – гулящих девок (и даже парней).

Было у русских церквей на жаргоне и ещё одно название. Скорее всего, его можно рассматривать как вариант «клюквы» – «клюка». Соответственно и церковных воров называли не только «клюквенниками», но и «клюшниками», «клюкарями», «клюкушкиными». Сергей Снегов, гулаговский «сиделец», объяснил это слово просто: «клюка – церковь, у церкви масса старух с клюками». Мне, однако, кажется такое объяснение слишком примитивным, вроде народного «мордальон» – «потому что внутрях завсегда чья-то морда на патрете». Вероятнее все же, что мы имеем дело с искаженной формой слова «клюква». Но, как бы там ни было, в конце концов «клюква» полностью вытеснила «клюку» из босяцкого языка.

Вообще история «советских клюквенников» чрезвычайно поучительна и занимательна! К сожалению, здесь не хватит места, чтобы ее поведать сколько-нибудь подробно. Но пару слов сказать необходимо.

В уголовном мире царской России не было уважения ни к религии, ни к ее служителям. Народоволец П. Якубович, долгое время пробывший на сибирских рудниках, вспоминал:

Особенно ярко проявлялась ненависть арестантов к духовенству. Последнее пользовалось почему-то одинаковой непопулярностью среди всех, поголовно всех обитателей каторги… Это какая-то традиционная, передающаяся от одной генерации арестантов к другой вражда… («В мире отверженных. Записки старого каторжника»)

Причина этой ненависти, надо думать, заключалась в том, что церковь пользовалась всемерной поддержкой государства и как бы освящала все несправедливости, государством творимые. При этом святые отцы призывали народ к смирению и послушанию, что особо бесило вольнолюбивых «бродяг», «варнаков», «босяков».