/ / Language: Русский / Genre:religion_esoterics / Series: Алый Лев

Философские обители

Фулканелли

Книга раскрывает секреты алхимии, зашифрованные в памятниках гражданской архитектуры старой Франции. Фулканелли больше, чем кто-либо, уделил внимание практическим вопросам традиционной науки, собрав воедино различные ее части. Автор подробно описал все операции Делания, однако, намеки, а то и прямые советы разбросал по разным главам. Так что разгадывание философской мозаики-ребуса уже само по себе доставит наслаждение читателю. Предмет книги не сводится исключительно к алхимическим тайнам. Автор предпринимает обширный экскурс в историю, лингвистику, искусствоведение, филологию и краеведение, выказывая феноменальную эрудицию. Книга снабжена научным аппаратом и иллюстрациями. http://fb2.traumlibrary.net

Фулканелли

Философские обители

и связь герметической символики с сакральным искусством и эзотерикой Великого Делания

в сопровождении предисловий к первым трём изданиям, выполненных ЭЖЕНОМ КАНСЕЛЬЕ,

иллюстраций Жюльена Шампаня и новых фотографий

Олег Фомин. Неузнанный король священного искусства

«Философские Обители» — пожалуй, самая лучшая книга из числа тех, что когда-либо были написаны о алхимии. Во-первых, ни у кого из исследователей этой древней и вечно юной дисциплины не вызывает сомнений, что Фулканелли (каково бы ни было его настоящее имя) подлинный Адепт, а следовательно, в его трудах содержатся намёки, пользуясь которыми сведущий искатель, расшифровав причудливую вязь символов и аллегорий, сможет догадаться, о каких же собственно субстанциях и процессах идёт речь, особенно учитывая то, что легендарный Мастер более чем щедр и скован лишь необходимостью хранить молчание по поводу действительно важнейших вещей, но даже и здесь он с подлинным милосердием даёт шанс возлюбленным науки обнаружить ключ к Великому Деланию. Во-вторых, «Философские Обители» поистине энциклопедичны. Об этом можно судить хотя бы по названиям глав первой части книги.

Труды о алхимии, как правило, посвящены либо непосредственно описанию различных сторон Великого Делания, либо истории алхимии. Первые, собственно, и есть алхимические трактаты таких Мастеров, как Альберт Великий, Раймонд Луллий, Николай Фламель, Василий Валентин, Космополит, Михаил Майер и немногих других. Отчасти сюда можно также присовокупить «беллетристические» иносказания Адептов — Франсуа Рабле, Савиньёна де Сирано Бержерака, Валентина Андреэ. Вторые написаны не-Адептами, и задача у них несколько отличная: рассказать о драматической судьбе алхимиков прошлого с попыткой «перевести на обычный язык» их символы и теории (Жак Саду), выявить структуру мифо-герметического языка с религиоведческой точки зрения (Мирча Элиаде), показать психологические аспекты философской практики (Карл-Густав Юнг).

«Философские Обители» сочетают и то, и другое. Разумеется, перед нами не механическое сочленение, а естественное и органическое единство. Читая эту удивительную книгу, не перестаёшь задаваться вопросом: что это, алхимический трактат или культурологические штудии? Фулканелли последовательно повествует об истории алхимии, этимологии самого этого понятия, герметическом символизме памятников архитектуры. Не скупясь на подробности, описывает он убранство алхимической лаборатории, чётко разводит алхимические и спагирические методы и задачи, рассказывает о секретном языке алхимиков — герметической кабале, иногда именуемой корнесловием. И только после этого увлекательнеишего дискурса переходит непосредственно к описанию философских Обителей.

Что в понимании Фулканелли есть «философская Обитель»? На первый взгляд может показаться, что речь здесь идёт о святых обителях, где отрешившиеся от земной суеты монахи трудятся у печей, сплошь покрытых изразцами герметического содержания. Ora et labora… Однако «философской Обителью» для Фулканелли может быть совершенно всё что угодно. Эжен Канселье, ученик великого и, возможно, последнего Мастера в предисловии к третьему изданию книги в частности написал: «Под философской обителью Фулканелли понимал всякое символическое вместилище герметической Истины, независимо от его природы и размеров. Например, крохотную изящную вещицу в витрине, живописную деталь на листе или картине, архитектурный памятник или какую-либо его часть, развалины, жилище, замок или церковь, взятые во всей их целостности». Одним словом, философская обитель — это место, где обитает алхимическое знание. Впрочем, Евгений Головин предлагает перевод: «Философские Дворцы», что имеет свой резон: в «Готических соборах» речь идёт о культовых сооружениях, а в этой книге — о «гражданской» архитектуре (дворцах, домах или усадьбах). Однако под понятие «дворца» не подпадают ни солнечные часы, описываемые Фулканелли, ни скульптурная группа в усыпальнице Франциска II. Поэтому если «обители» и менее точный, зато более подходящий вариант.

О Фулканелли написано уже достаточно, чтобы нам здесь не повторяться. Скажем лишь самое необходимое, особенно учитывая то, что о Мастере и не так уж много известно. Его инкогнито поднимало и продолжает поднимать толки о том, кем же на самом деле был Фулканелли. Говорили, что это собственно Эжен Канселье (но даже несхожесть стилей обоих авторов опровергает подобную догадку), назывался также Жан-Жюльен Шампань, проиллюстрировавший «Готические соборы» (однако непонятно, зачем было Шампаню, «Апостолу герметической науки», а именно такие слова написаны на его надгробии, брать себе псевдоним), кое-кто считал, что Фулканелли — это Пьер Дюжоль (при этом не бралось в расчёт, что у Дюжоля уже был псевдоним — Магафон). Известны и другие версии, ещё менее состоятельные. Однако сколь бы бесплодной ни была попытка поднять завесу над этой тайной, при внимательном чтении «Философских Обителей» бросается в глаза одна деталь, которая, возможно, и заставила отождествлять неизвестного Мастера с Пьером Дюжолем (Валуа). Как справедливо отметили внимательные читатели, Фулканелли не раз выказывает явные симпатии древней династии Валуа, ведущей происхождение ещё от кельтских властелинов. При этом Мастер достаточно бесцеремонно, приводя кабалистические прибаутки, пишет о Меровингах — и совсем уничижительно о более поздних французских королевских фамилиях. От нашего взгляда не укрылось и то, что во второй части «Философских Обителей», в главе «Стражи при теле Франциска II, герцога Бретонского» Фулканелли буквально-таки осыпает похвалами жену Карла VIII (Валуа) и Людовика XII (Валуа) Анну Бретонскую (опять-таки Валуа). Эта глава показывает нам, что Мастер хорошо умел не только отыскать философскую обитель, но и придать статус таковой любому памятнику старой Франции. Чрезмерное восхищение Мастера вкупе с указанным обстоятельством наводит на мысль, что он и сам был из рода Валуа. Впрочем, это не более чем догадка.

О Фулканелли часто говорят: «он не умер». Таинственный Адепт, скрывавшийся за псевдонимом Фулканелли, стал в XX веке таким же мифом, как в своё время Николай Фламель. Фулканелли исчез во время Второй мировой войны, а потом, много лет спустя, повстречался своему ученику Эжену Канселье в Испании. Видели его и другие. Фулканелли предсказал появление атомной бомбы, поэтому после войны его разыскивали спецслужбы. Разумеется, безуспешно. Может быть, и сейчас он, неузнанный Король священного Искусства, скитается в нашем дольнем мире, тайно направляя истинных сынов ведения к миру горнему? Бог весть.

«Философские Обители» — особенно финал книги — окрашены в апокалиптические тона. Однако Фулканелли никого не собирается стращать. Он всего лишь напоминает о том, что всему положен свой предел и срок. Вслед за смертью, с которой, по словам Мастера, как раз и начинается Великое Делание, неизменно приходит воскресение.

Олег Фомин

Красногорск, лето 2003

Необходимые замечания

Написанные Адептами алхимические трактаты, как старые, так и новые, крайне трудны, если вообще возможны для перевода. Отсюда многочисленные нарекания знатоков и любителей алхимии по поводу каждого нового переводного издания на эту тему. Существует даже мнение (Е. Головин), согласно которому переводы алхимических трудов бессмысленны, ничего не дадут практикующему и могут быть использованы лишь для ознакомления, вслед за чем непременно должно последовать чтение в оригинале.

Дело в том, что подобного рода книги основаны на так называемой фонетической кабале, особом языке посвящённых. Анаграммы, паронимические аттракции, ребусы составляют если и не сущностное их зерно, то по крайней мере являются открытыми (для сведущего) вратами к их пониманию. К тому же каждый переводчик алхимических трудов, будучи в той или иной мере знатоком священной дисциплины, имеет склонность переводить те или иные понятия (например, первая материя, масло стекла, сульфур), а также любые неоднозначные словесные обороты и конструкции в соответствии с собственным своим пониманием и представлением. Но кто из этих переводчиков осмелится назвать себя Адептом? Руководствуясь таковыми соображениями, пускай и чрезмерно утяжелив перевод, мы снабдили практически все (за исключением тех случаев, где они от раза к разу в одном и том же контексте повторяются) понятия, имена и обороты написанием оригинала, то есть помимо перевода привели в скобках, по мере необходимости, исходный текст. Таким образом, перед нами практически оригинальный текст труда Фулканелли, связанный русскими грамматическими и синтаксическими конструкциями.

В издании выдержана авторская система курсивов и малых капителей. Последовательно воспроизведён текст полностью набранный курсивом и курсивные написания, инвертированные в обычный шрифт (предисловия Э.Канселье). Названия работ, на которые ссылаются Фулканелли и Канселье, даны курсивом и без кавычек, что в точности соответствует оригиналу. То же касается и научного аппарата. В подстрочных примечаниях названия книг приведены и в оригинале, и в переводе. Например:

Имя автора в оригинале. Название книги в оригинале. — Имя автора в переводе. Название книги в переводе. — Выходные данные в оригинале с сохранением всех особенностей французской библиографии.

Там, где заканчивается подстрочное примечание Фулканелли или Канселье и начинается примечание переводчика или редактора, сноски выглядят так:

Примечание Фулканелли или Канселье. — Фулканелли или Э.К.

Примечание переводчика или редактора. — Инициалы редактора. (Инициалы переводчика не приводятся.)

Подстрочные примечания Фулканелли обозначены арабскими цифрами, нумерация примечаний с каждой последующей страницы начинается с цифры «1» (в соответствии с оригиналом). Подстрочные примечания переводчика и редакторов обозначены звёздочками. Поскольку большинство примечаний принадлежит переводчику, Владилену Каспарову, инициалы последнего не приводятся. Примечания Олега Фомина обозначены О.Ф., Владимира Карпца — В.К.

Для удобства чтения обширных редакторских подстрочных примечаний оставлены лишь самые необходимые.

В конце книги содержатся комментарии: О. Фомина (преимущественно кабалистические, религиоведческие и культурологические), ссылки на них отмечены строчными римскими цифрами, а также В. Карпца (в основном исторические и богословские), эти ссылки обозначены строчными латинскими буквами (в обоих случаях выдержана сквозная нумерация).

Мы сохранили расположение иллюстраций, приводимых Фулканелли и Канселье, в том порядке и точно на том месте, как и в оригинале (в издании, взятом нами за основу, ссылки на иллюстрации в большинстве случаев приводятся либо значительно раньше, либо значительно позже самих иллюстраций). Ссылки на иллюстрации приводятся по ходу текста и в соответствии с оригиналом римскими цифрами, однако в квадратных скобках. Иллюстрации с оборотной стороны снабжены подписями, пронумерованными римскими цифрами, точно так же, как и во французском издании.

Наше издание, как и французское, снабжено указателем, однако со значительными расхождениями: не во всех случаях одно и то же понятие переводилось одинаково (в зависимости от контекста), следовательно, и ссылки указателя на те или иные страницы различаются. Кроме того, для удобства названия книг, на которые ссылаются Фулканелли и Канселье, в указателе даны курсивом, мифологические и исторические персоналии — прописными буквами (в последнем случае прописными буквами обозначено ключевое слово, в скобках — дополнительное), все остальные понятия — обычным шрифтом. Ссылки на комментарии и подстрочные примечания переводчика и редакторов в указателе не даются за исключением тех случаев, когда в подстрочном примечании приводится перевод содержащихся в текстах Фулканелли и Канселье латинских или каких-либо других слов и сочетаний, не переведённых ими самими на французский язык.

В нашем издании принята система сокращений для наиболее часто повторяющихся ссылок на уже существующие на русском языке книги. Тексты, на которые ссылаются или которые цитируют Фулканелли и Канселье, сверены по ранее опубликованным переводам и приведены с последними в полное соответствие.

Используются следующие сокращения:

ДКМ. — Василий Валентин. Двенадцать ключей мудрости. — М.: Беловодье, 1999.

ИС. — Бержерак Сирано де. Иной свет, или Государства и империи Луны. // В сб.: Зарубежная фантастическая проза прошлых веков. — М.: Правда, 1989.

КЭА. — Канселье Эжен. Алхимия. — М.: Энигма, 2002.

Олег Фомин

Фронтиспис. Руан. Усадьба Бургтерульд. Саламандра (XVI в.).

Предисловия

Братьям Гелиополиса

К первому изданию

Алхимия, которую долгое время считали химерой, всё более привлекает к себе внимание научного мира. Работы учёных о строении материи, их недавние открытия со всею очевидностью доказывают возможность разложения химических элементов. Теперь уже никто не сомневается, что тела, прежде считавшиеся простыми, на самом деле сложны, и гипотеза о неделимости атомов больше уже не находит себе сторонников. Мироздание утеряло обманчивую косность, и вчерашняя ересь превратилась сегодня в догму. Действуя на удивление схожим образом, хотя и с различной силой, жизнь проявляет себя в трёх прежде разделённых царствах, оказавшихся тождественными. Происхождение и жизненная сила трёх элементов прежней классификации оказались одинаковы. Косная субстанция открылась как живая. Существа и вещи эволюционируют, бесконечно порождая новые образования. Благодаря многократным обменам и сочетаниям они отдаляются от первоначального единства лишь для того, чтобы в результате последовательных разложений вновь обрести исконную простоту. Божественная гармония великого Целого — огромный круг, по которому движется вечно деятельный Дух, и центром этого круга служит уникальная живая частица, истёкшая из творческого Слова.

Сбившись с дороги, современная наука пытается на неё вернуться, понемногу впитывая в себя древние представления. Как и в прежних цивилизациях, прогресс человечества подчиняется неоспоримому закону вечного возвращения. Вопреки всему Истина в конце концов одержит верх, хотя приближаемся мы к ней медленно, с трудом, извилистыми путями. Рано или поздно здравый смысл и простота одолеют предрассудки и пустые разглагольствования, «ибо, — как учит Писание, — нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано» (Матф. 10:26).

Не следует, однако, думать, что традиционная наука, различные части которой Фулканелли собрал воедино, излагается в настоящем труде в общедоступной форме. Автор вовсе не стремился к этому, и просчитается тот, кто надеется познать тайное учение путём простого прочтения. «Наши книги не для всех, — не раз повторяли старые Мастера, — хотя прочесть их мы предлагаем каждому». Чтобы усвоить основы науки, которая никогда не переставала быть эзотерической, необходимо приложить немалые усилия. Поэтому Философы и утаили её начала от непосвящённых, скрыли древнее знание за завесой слов и аллегорий.

Невежда не простит алхимикам их верности суровой дисциплине и законам, которым те добровольно следовали. Не избежит, я знаю, подобного упрёка и мой учитель. Но ему прежде всего приходилось выполнять божественную волю, подательницу света и откровения. К тому же он должен был подчиняться общему правилу Философов, которое требует от посвящённых неукоснительно соблюдать тайну.

В эпоху античности, и особенно в Египте, это изначальное требование относилось ко всем наукам и техническим видам искусства. Художники по эмали и стеклу, золотых и серебряных дел мастера, мастера по керамике и литью трудились в храмах. Рабочий персонал цехов и лабораторий был частью сакральной касты и по существу состоял в ведении жрецов. Начиная со средних веков и по XIX в. история пестрит многочисленными примерами подобных организаций, будь то рыцарство (Chevalerie), монастырские ордена, франкмасонство, цеховые корпорации, компаньонам:. Эти многочисленные ассоциации, ревниво хранившие тайны своей науки или своего ремесла, всегда носили мистический или символический характер, в них соблюдались принятые издревле обычаи и практиковалась религиозная мораль. Известно, например, каким большим уважением в глазах монархов и князей пользовались художники-витражисты и как те препятствовали разглашению тайн, связанных с благородным искусством работы по стеклу.

Эти строгие правила имеют глубокий смысл, и их причина, на наш взгляд, проста: привилегия владеть знаниями должна принадлежать узкому кругу людей. Когда знания становятся общедоступными, когда они распространяются без разбора и массы слепо пользуются ими, самые прекрасные открытия приносят больше вреда, чем пользы. Природа человека влечёт его к злу. То, что могло бы принести ему благо, чаще всего обращается в свою противоположность и в конечном итоге становится орудием его падения. Современные способы ведения войны, увы — самое разительное и самое печальное свидетельство пагубного состояния человеческого ума. Homo homini lupus*.

Несправедливо перед лицом столь серьёзных опасностей порочить память наших великих предков незаслуженной укоризной за то, что они изъяснялись излишне замысловато. Надо ли их осуждать всем скопом и презирать за частые недомолвки? Философы поступают мудро, обходя свои труды молчанием и облекая свои откровения в притчи. Уважая общественные установления, они никому не наносят вреда и обеспечивают своё собственное спасение.

Позволю себе рассказать по этому поводу одну историю.

Почитатель Фулканелли, беседуя как-то раз с одним из наших знаменитых химиков, поинтересовался мнением последнего о трансмутации.

— В принципе, думаю, это возможно, — ответил учёный, — хотя сомневаюсь, что процесс осуществим практически.

— А если надёжный свидетель удостоверит, что видел превращение металлов своими глазами, и предъявит неопровержимые доказательства, — возразил его оппонент, — что бы вы сказали тогда?

— Я бы сказал, — заявил химик, — что такого человека следует безжалостно предать суду и наказать как опасного преступника.

После таких слов отнюдь не лишними представляются осторожность, крайняя сдержанность и полное соблюдение тайны. Кто после этого осудит Адептов за своеобразный стиль их творений? И кто возьмёт на себя смелость бросить первый камень в автора этой книги?

Не следует, однако, делать вывод, что из-за запрета ясно выражать мысли в трудах герметических философов ничего нельзя почерпнуть. Как раз наоборот, достаточно обладать малой толикой проницательности, чтобы верно их прочесть и понять основное.

В ряду древних и современных авторов Фулканелли, без сомнения, один из самых убедительных и искренних. Он строит герметическую теорию на прочном основании, подтверждаёт её очевидными, опирающимися на аналогию, фактами и излагает её просто и внятно. Ход рассуждений Фулканелли так ясен и чёток, что читателю не надо прилагать больших усилий для усвоения основ нашего искусства. У него даже появится возможность приобрести немалое количество полезных сведений, с которыми он будет в состоянии приступить к Великому Деланию, перейдя таким образом от собственно спекулятивных знаний к их практическому воплощению.

И тут он столкнётся с первыми трудностями, с многочисленными и непреодолимыми, на первый взгляд, препятствиями. Каждый ищущий встречает на своём пути эти камни преткновения, межевые столбы, о которые я сам не раз расшибал себе лоб. Ещё в большей степени хранит о них неизгладимые воспоминания мой учитель. Как и Василий Валентин, от которого он на самом деле и получил посвящение, он более тридцати лет безуспешно искал верное решение!

Из милосердия к своим труждающимся братьям, дабы помочь им преодолеть преграды на их пути, Фулканелли больше, чем кто-либо, уделил внимание практической стороне дела. Его метод не такой, как у его предшественников; Фулканелли подробно описывает все операции Делания, разделив их на несколько частей. Он начинает рассмотрение той или иной стадии процесса в одной главе, продолжает в другой и заканчивает в третьей. Подобное дробление, превращающее Магистерий в своеобразный философский пасьянс, не отпугнёт сведущего исследователя, но быстро отвадит невежд, неспособных сориентироваться в этом лабиринте и установить необходимый порядок действий.

Такова главная польза от труда, который Фулканелли представляет на суд просвещённого читателя, призванного составить себе понятие о нём с учётом значимости и самобытности этой работы и, по возможности, оценить его по заслугам.

Наконец, было бы справедливо сказать несколько слов о замечательных, незаурядных рисунках Жюльена Шампаня. Прекрасный художник, он заслуживает самых восторженных похвал. Пользуюсь также случаем выразить особую признательность издателю, Жану Шемиту, чей строгий вкус и общепризнанная компетентность столь мастерски способствовали материальному воплощению Философских обителей.

Эжен Канселье, F.С.Н.

Апрель 1929 г.

Ко второму изданию

Философские обители, новое предисловие к которым мы имеем честь предложить читателю, не должны были оказаться последней книгой Фулканелли. Завершая алхимическую трилогию ни с чем не сравнимой научной ценности, автор написал часть под названием Finis Gloriae Mundi (Конец Славы Мирской). К тому времени наш старый Мастер уже шесть лет как получил Философский Камень, который — об этом часто забывают — разделяется на Универсальный Эликсир и Порошок для трансмутации. Эти качества Камня делают Адепта обладателем тройного достояния — Ведения, Здравия, Богатства (Connaissance, Sante, Richesse), — благодаря которому его жизнь на земле становится сродни пребыванию в совершенном блаженстве библейского Рая. По-латыни Adeptus — тот, кто получит Дар Божий. Таинственное совмещение двух значений слова «Present» (1 — дар, подарок; 2 — настоящее) подчёркивает, что с этих пор Настоящее для него длится бесконечно. «Адептами называют себя в искусстве химии», Adepti dicuntur in arte chimica, уточняет Дюканж и приводит синоним «Мисты» (Mystœ), обозначающий, строго говоря, тех, кто достиг наивысшей степени посвящения (собственно έπόπται).

«Ибо сей драгоценный предмет, — заявляет в своих Комментариях на Сокровище Сокровищ Анри де Линто, — включает в себя тайну Сотворения Мира, тайну величия Бога и его чудес. Будучи истинным солнцем, он выявляет своим светом вещи, дотоле скрытые во тьме».

Космополит говорит о зеркале, которое показал ему Нептун в саду Гесперид. В этом зеркале он увидел отверстое Естество. То же зеркало, без сомнения, представлено на одном из любопытнейших герметических рисунков, украшающих ризницу церкви в Симьезе. Латинское изречение на рисунке говорит про след от дыхания на зеркале.

FLATUS IRRITUS ODIT

От напрасного дыхания оно тускнеет

Разумеется, Зерцало Мудрости не имеет никакого отношения к зеркалу, отражающему видимые образы, будь последнее из металла, как в Древнем Египте, или из обсидиана, как в Риме Цезарей, равно как и к кристально чистой поверхности озёр, куда смотрелись на заре веков, и к сверкающему амальгамированному зеркалу наших дней. Именно простое зеркало, однако в виде выпуклой покатой линзы держит в руках двуликое Благоразумие — охранительница гробницы Франциска II в соборе св. Петра в Нанте наряду со своими тремя компаньонками — Справедливостью, Силой и Умеренностью. В настоящей книге эти четыре великолепные статуи, выполненные в первое пятилетие XVI в., воспроизведены по подкрашенным гуашью карандашным рисункам нашего покойного друга Жюльена Шампаня, почившего 26 августа ровно двадцать пять лет назад. Жюльен Шампань был учеником Жана-Леона Жерома, как и наш общий друг, бедняга Мариано Анкон, возвышенной души художник — такие были лишь в античные времена, — умерший от нищеты в 1943 г. среди сотен своих полотен, загромоздивших небольшое жилище на улице Шапель в Сен-Уене, вскоре уничтоженное во время ужасной бомбардировки.

После прочтения предупредительной надписи над эмблемой во францисканском монастыре у нас создаётся впечатление, что прекрасное, несмотря на тяжёлый старческий затылок, создание, затаив дыхание, созерцает какую-то необычную сцену, предстоящую его взору.

«В царстве Серы, — утверждаёт Космополит, — есть Зерцало, в коем видно всё Мироздание. Кто в него заглянет, может овладеть тремя аспектами Мудрости всего мира и стать сведущим в трёх Царствах, как Аристотель, Авиценна и многие другие, подобно остальным Учителям, узревшие в этом зерцале, как создавался мир» (О Сере, Coloniœ, 1616, р. 65).

Двойная тайна рождения и смерти, непостижимая для мудрецов «века сего», тайна сотворения Мира и его трагического конца из-за безмерной людской алчности и гордыни — эти отнюдь не маловажные знания зримо явлены Адепту в Зерцале Искусства. Драгоценная сверкающая ртуть, отражающая в слегка выпуклой ванне блики на шариках с крестом, представлена на посвятительных виньетках, переведённых в прелестные забавные рисунки, которые Филипп де Маллери с присущим ему изяществом сделал для книжечки риторов коллежа иезуитов в Антверпене. Так мы расшифровываем и переводим буквенные обозначение RR.C.S.I.A. (Rhetoribus Collegii Societatis Iesu Antverpiæ) рядом с заголовком:

«Typus Mundi, in quo eius Calamitates et Pericula nec non Divini, humanique Amoris Antipathia emblematicè proponuntur» (Образ Мира, в котором символически явлены невзгоды и опасности нашей жизни, а также несовместимость Любви Божественной и человеческой).

Первое изображение недвусмысленно указывает на основной, если не единственный источник всех людских бед. Об этом говорит и латинская надпись, где в скобках её автор прибегает к фонетической кабале:

Totus mundus in maligno (mail ligno) positus est; основание мира — дьявол (Древо Зла).

Тут появляется Древо Познания Добра и Зла, древо книги Бытия, плоды с которого Адаму запретил вкушать Создатель, давший понять, что непослушание неизбежно приведёт к пагубным последствиям:

«Ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь; in quocumque enim die comederis ex eo, morte morieris».

Нас не удивляет, что запретное райское дерево здесь — дуб (chêne), множество плодов его — малые миры (petits mondes), прикреплённые к веткам своими крестообразными черешками. Обвив ствол нижней частью своего змеевидного тела, совратительница Ева, вызывающе выпятившая мясистую грудь, кладёт одно из этих необычных яблок в правую руку обольщённого спутника.

Выискивать, к какой породе учёные Отцы Церкви причисляют древо, растущее посреди Сада Сладости, нет никакой надобности. В Тайне соборов Фулканелли достаточно подробно говорил об этом дубе, о его тесной символической связи с первоматерией алхимиков, повторять это излишне, не говоря уже об опасности затемнить или исказить мысль Адепта. Обратим лишь внимание на зайца за деревом на заднем плане картинки в Typus Mundi, грызущего редкую траву на лугу. Можно затем среди философских обителей, описанных Фулканелли, сослаться на украшенный камин Луи д'Эстиссака, судя по всему, ученика Франсуа Рабле, и поразмышлять об установленной нашим Учителем поразительной кабалистической связи между зайцем и «чешуйчатым, чёрным, твёрдым и сухим» сырьём для Великого Делания с учётом того, что линейное выражение выглядывающих в большом количестве из листвы шариков с крестом — часто встречающийся в древних трактатах графический символ. Тут прямое указание на Землю — речь идёт, как мы уже отмечали, об изначальном Хаосе алхимического Творения, сиречь макрокосмического Земного шара, входящего в число семи планет астрологического Неба.

Если перекрестье сверху переходит вниз, знак Земли превращается в знак Венеры, той самой Афродиты, о которой адепты, в частности, упоминают как о минеральном веществе — цели своих трудов. На пятом рисунке этого столь необычного Typus Mundi к Любви, вращающей на кожаном ремне вертикальную доску креста с земным шаром на конце, подступает Раздор. У него волосы и хлыст из змей, которые, извиваясь в злобе, норовят укусить:

TRANSIT ΕΡΩΣ IN ΕΡΙΣ

Нет ничего удивительного, что мы придаём такое значение небольшой и очень редкой книжице, которую высоко ценил сам Фулканелли. Пользуясь случаем, мы обращаем особое внимание людей любознательных на блестящую главу об уже упоминавшемся Луи д'Этиссаке, точнее, на прилагаемый к ней отрывок, устраняющий якобы неизбежное смешение алхимических представлений со спагирическими. В связи с этим стоит также упомянуть о соображениях Мастера относительно этого шара, «отражения и зеркала микрокосма», в главе о восхитительной усадьбе Саламандры в Лизьё, которая, к несчастью, была разрушена в 1944 г.

Скажем без обиняков: вещество, с которым работает алхимик, предстаёт перед нами так ясно, с такой очевидностью, что даже самый откровенный автор «возревнует» и обойдёт молчанием, скроет или исказит его название или, назвав это вещество, как бы самой природой предназначенное для Делания, впоследствии открестится от своих же слов.

Алхимик должен телесно и душевно сочетаться с этой Девой нерасторжимым совершенным браком, возвратившись вместе с ней к первоначальному андрогинату и невинности:

«И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились; Erat autem uterque nudus, Adam scilicet & uxor ejus: & non erubescebant».

Художник получает многое, если не всё от этого радикального единства, тайной гармонии, духовной и физической, с полученным по всем правилам веществом, которое подвигает его на проведение реакций и направляет его на поиски, когда он, точно рыцарь из средневековых романов, служит своей Даме, подвергаясь ради неё ужасным опасностям. Высочайшая страсть, одновременно магическая и естественная, о которой неофиту небезынтересно справиться у графа де Габалиса — делая, разумеется, поправку на известные преувеличения, — дабы возвратить своей подруге по плоти причитающуюся той немалую долю, о чём говорят рисунки Mutus Liber:

«Подумайте о женщинах, чьи недолговечные прелести вянут на глазах, сменяясь ужасными морщинами: Мудрецы могут даровать им неувядаемую красоту и бессмертие. Вообразите себе любовь и признательность сих незримых любовниц, представьте себе тот пыл, с которым они стремятся завоевать расположение сострадательного Философа, способного их обессмертить.

Отрекитесь от пустых, и пресных наслаждений, которые вам могут даровать женщины; самая прекрасная из них показалась бы уродиной в сравнении с самой невзрачной сильфидой; вы никогда не почувствовали бы ни малейшего пресыщения, проводя ночь в её нежных объятиях. О несчастные невежды, откуда вам знать, что такое философическое сладострастие!»

Отходя от собственно каббалистической сферы, где он представил Саламандру прекраснейшей из женщин, состоящей из мирового огня, «первопричины всех природных явлений», и обитающей в эмпирее, аббат Монфокон де Виллар излагает затем способ подчинить себе это стихийное создание с помощью философской колбы (matras philosophique)[1], либо глядя снаружи на её сильно выпуклое днище, либо созерцая изнутри тайну её вогнутой округлости:

«Нужно очистить и подвергнуть возгонке элемент огня, таящийся в вас самих, и таким образом подтянуть и настроить соответствующую космическую струну. Для этого стоит лишь сосредоточить мировой огонь в вогнутых зеркалах, помещённых внутрь стеклянного шара; этот секрет, который древние свято хранили от непосвящённых, был заново открыт божественным Теофрастом. В этом шаре образуется пыль, которая, сама собой очистившись от примесей других элементов и будучи соответственным образом обработана, через малое время обретает чудесную способность подвергать возгонке таящийся в вас самих огонь и, фигурально выражаясь, наделять вас огненной природой»[2].

Тут напрашивается параллель между этим отрывком из Бесед о тайных науках графа Габалиса и фрагментом из книги Иной мир, или Государства и Империи Луны, где Сирано Бержерак (de Cyrano Bergerac*) рассказывает о своём демоне-хранителе, нёсшем два огненных шара, а все кругом удивлялись, как он не обжигает пальцы.

«Эти неугасимые светочи, — пишет он, — послужат вам лучше, чем ваши стеклянные шары. Это солнечные лучи, которые я очистил от жара, иначе губительные свойства этого огня повредили бы вашим глазам, ослепляя их. Я закрепил свет и заключил его в эти прозрачные бокалы, которые я держу в руках. Это не должно вас удивлять, так как для меня, родившегося на Солнце, сгущать его лучи, которые являются пылью того мира, представляет не более труда, чем для вас собрать пыль или атомы, которые не что иное, как превращенная в порошок земля вашего мира»[3].

Как поразительно сходны судьбы двух этих авторов, умерших трагически и скоропостижно: один погиб в тридцать пять лет от страшной раны — брошенный из окна обрубок бревна пробил ему голову, другого в тридцать восемь убили на Лионской дороге!

Адепт, то есть, как мы ранее отмечали, человек, владеющий Философским Камнем — единственный, кто может предвидеть обстоятельства, способные представить угрозу его жизни: болезни, несчастные случаи и прежде всего — преступное насилие над собой Философ же, которому не удалось осуществить Великое Делание — как бы близко он ни подошёл к цели, далее если он по ходу дела получил одно или несколько ценных промежуточных веществ с целебными свойствами, — не в состоянии проникать в будущее, как, впрочем, и в прошлое.

Наш учитель Фулканелли вправе гордиться тем, что он первый открыл истинную значимость личности Сирано Бержерака. На основании конкретных, убедительных и веских доводов Фулканелли представил его выдающимся герметическим философом, без колебаний уготовив ему первое место среди герметических философов нового времени. Это вытекает, согласно Философским обителям, из трёх важных отрывков, связанных с Гримуаром из Дампьер-сюр-Бутон, в частности, из комментариев Фулканелли касательно ожесточённой схватки Рыбы-прилипалы (Remore) и Саламандры, описанной Сирано, вместе с неким стариком присутствовавшим при единоборстве. Это схватка эзотерическая, она подтверждаёт реальность плодоносящей короны, которая украшает один из кессонов на сводах верхней галереи. Корону обрамляет надпись:

NEMO ACCIPIT QUI NON LEGITIME CERTAVERIT

Получит её лишь тот, кто сражается по правилам

Даже не будь этого фрагмента и фрагмента о Фениксе в Истории птиц, существует сотня других, ясно обнаруживающих алхимическую сущность Иного мира, в частности, то место, где повествуется об аппарате, уносящем нашего героя к Империи Солнца. Его основной деталью, мотором служит хрустальный сосуд многогранной формы, как у солнечных часов во дворце Холируд в Эдинбурге, странном шотландском здании, о котором говорится в последней главе Философских обителей.

«Был сделан специальный сосуд в форме икосаэдра с несколькими углами, так чтобы каждая грань была выпукло-вогнутой и мой шар действовал как зажигательное стекло».

Это как нельзя лучше согласуется с текстом Фулканелли, где он говорит, что символический икосаэдр — это неизвестный кристалл, витриол Философов, что он дух и воплощённый огонь, который, как мы видели ранее, не обжигает рук, что следует также из слов Бержерака, видевшего в этом небесном элементе как бы распылённый дух:

«…неудивительно, что, приблизившись к Солнцу, я не сгорел, ведь сжигает не огонь, а соединённое с ним вещество, солнечный же огонь не смешивался ни с каким веществом».

Насколько Савиньён де Сирано в этом новом освещении не похож: на изменчивый и причудливый образ, внедрённый литературой в сознание большинства людей, опираясь на ложную молву о Сирано, возникшую из-за крайностей его пылкой и скоротечной юности.

Фулканелли разделил эти два облика одного человека, использовав с этой целью, как увидит читатель, для учёного автора книги Иной мир, единственно достойного бессмертной славы, написание фамилии, призванное совместить официальные данные книги записей о крещении и фантазию парижского дворянина, более богатого духовно, нежели материально. Идея превосходная, мы ей тоже последовали, избрав из нескольких вариантов, принятых самим нашим героем, форму Сирано Бержерак. Частичка «де» слишком напоминала о говорливом бретёре и мечтательном галанте — известном персонаже трагикомедии Эдмона Ростана. И какое в конечном итоге имеет значение, что Философ сообщает противоречивые сведения о своём социальном статусе в тот или иной период — Фулканелли не проявлял к этому никакого интереса, тем более оправданно, что, став Адептом, Бержерак всё равно стал выше его!

В заключение, вслед за Яфетом несчастного Скаррона, не имевшего, впрочем, ничего против Савиньёна, повторим его в какой-то степени жестокие слова:

…Дом Запата Паскаль
Иль Паскаль Запата, чего нам спорить ради,
Спереди у нас Паскаль или Паскаль сзади!

Читатель, без сомнения, заметит, что Философские обители открывает Саламандра на фронтисписе, а завершают в качестве своеобразного эпилога эдинбургские Солнечные часы. Эти два символа выражает один и тот же предмет, углублённый анализ которого, рассеянный по всей книге, неопровержимо свидетельствует об огромном труде, потраченном нашим Мастером на своё открытие, о невиданных усилиях, потребовавшихся для проведения полного объёма подготовительных работ.

У нас и в мыслях нет дополнять сведения, которыми Фулканелли так щедро уснастил страницы своей книги, использовав свои исключительно богатые знания и приобретённую в результате тщательного изучения древних авторов осведомлённость в герметической риторике, исключающую опасность разглашения тайны. Но нам посчастливилось долгое время быть восторженным свидетелем неутомимых трудов нашего Учителя у печи, и мы поделимся кое-какими воспоминаниями, которые, надеемся, будут должным образом оценены приверженцами (amateurs) нашей науки.

Мы не думаем также, что поступаем опрометчиво, приводя здесь слова самого Фулканелли о том, что он более двадцати лет потратил на поиски Золота Мудрецов (Or des Sages), которое всё это время было у него под рукой. Это откровенное, смиренное и чуть ли не покаянное признание нас на первых порах смутило. Однако пример Фулканелли не составлял исключения. Наксагор, чью Разоблачённую алхимию мы с Учителем читали в очень точном рукописном переводе XVIII в., после тридцатилетних поисков таинственного вещества, которое он каждый день держал в руках, в сердцах восклицает:

«О великий Боже, в каком ослеплении ты держишь нас, пока в бесконечном своём милосердии не убедишься, что Делание нас не погубит!»

Мастер, склонив к моему плечу благородное строгое лицо, обрамлённое длинными седыми волосами, прокомментировал это так:

— Философское золото, полное всяческих примесей, окутанное густой тьмой, сопряжённое с печалью и скорбью, есть, тем не менее, единственная и истинная первоматерия (premiere matiere, prima materia) Делания, подобно тому как единственной и истинной первой материей (matiere premiere, materia prima) является ртуть, порождающая невидимое и всеми пренебрегаемое золото. Это важное различие, на которое обычно не обращают внимания. Оно значительно облегчает понимание текстов и позволяет обойти первые трудности на нашем пути.

Беседа продолжалась, зачастую в качестве свидетелей под неяркий свет большой керосиновой лампы призывались книги из шкафа.

— Продукт водной коагуляции с самого начала предстаёт в таком виде, что его нередко тут же выбрасывают, не утруждая себя даже самым поверхностным его исследованием.

Объясняя мрачную сцену, иллюстрирующую четвёртый ключ Василия Валентина[4] (издания «Minuit»), мы уже говорили об этом веществе, символически обозначаемом «навозом». Оно хорошо знакомо химикам, даже если они считают его никуда не годным остатком. Что-либо полезное извлечь из него, кроме как нашим способом, трудно, поэтому данный осадок не включают даже в разряд побочных продуктов. А между тем именно это вещество, по видимости нечистое, Философы называют слюной дракона (bave du dragon) и утверждают, что оно хоть и неблагородное, но очень ценное. Чёрное с трупным запахом, оно поднимается со дна герметического моря и распространяется по поверхности в виде схожей с гноем смрадной, пузырчатой пены, которую с такой радостью собирают алхимик и его жена из Mutus Liber. Они вычерпывают ковшом жирную бурду, покрывающую раствор. К этой бурде Фулканелли возвращается в главе Лесной житель своих Философских обителей. По существу, персонажи с картинки осуществляют на практике совет Мастера Арнольда из Виллановы, данный в его Розарии (Чётках) Философов:

«Собери чёрное вещество с поверхности, это масло — истинный признак растворения. Растворённое вещество, как и золото, поднимается вверх, где его отделяют от низших веществ. При этом обращайся с ним осторожно, чтобы оно не испарилось» (Lugduni, 1586, р. 17).

— Это и есть наш навоз, — подтвердил Учитель, — наш навоз, который Философы называют чёрной серой, природной серой, темницей для золота, гробницей короля, а также латунью, вороном, Сатурном, Венерой, медью, бронзой и т. д., и которому они приписывают очень важные и исключительно редкие свойства. Они по праву считают его самым стоящим подарком Создателя и утверждают, что без откровения свыше никак нельзя признать в этом отвратительном, отталкивающем на вид месиве Божий Дар, превращающий простого алхимика в Мудреца, а Философа — в искусного Адепта.

К примеру, Иреней Филалет уподобляет его золоту, так его и называя в главе XVIII, параграфе III, своего Introitus, заключал Фулканелли, выуживая ссылки из своей поразительной памяти. При этом его лицо озаряла добрая благожелательная улыбка, и он привычным жестом поднимал руку, на которой в этот вечер сверкало кольцо Бафомета[5] из трансмутационного золота, перешедшее к нему от тамплиеров энбонского командорства в Бретани.

Мы действительно читаем на латыни у Николя Лангле-Дюфренуа (Жан-Мишель Фаустиус отмечает, что в данном случае был взят более совершенный список, с которого Открытый вход был переведён и напечатан в 1663 г.) в «Introitus Apertus ex Manuscripto perfection traductus et impressus Londini»:

«Наше золото нельзя купить за деньги и даже получить в обмен на корону или царство, ведь это Дар Божий. Мы и впрямь не можем владеть нашим совершенным золотом, по крайней мере в привычном смысле слова», а для нашего искусства надо, чтобы это было наше золото[6].

— Не просто так, — подчёркивал Фулканелли, — Мудрецы дали нашему драгоценному телу имена планет Сатурна и Венеры.

«Счастлив тот, — восклицает Филалет, — кто может приветствовать эту неспешную (tardambulonem) планету. Моли Бога, брат, чтобы сподобиться такой благодати, потому что это зависит не от идущего и того менее от алчущего, но единственно от Отца Светов».

Что же касается Венеры, то к ней прибегают лишь для того, чтобы по аналогии указать, каким образом Сера появляется на свет. Читатель вместе с Фулканелли увидит, что этот философский реагент рождаётся из герметического моря и при сильном перемешивании воды образуется в виде пены (écume), которая поднимается наверх, густеет и плавает по поверхности. И поймёт, сколь серьёзна будет ошибка, если за меркуриальную материю он примет свинец, а за источник серы — медь.

Но какой минеральный активатор, одинарный или двойной, вызывает гниение Ртути, в результате чего образуется чёрная Сера, жидкая, вязкая, с металлическим отливом, как у воронова крыла (plumage du corbeau), так что она даже получила имя чёрной птицы (volatile noir), которую латиняне называли Phœbeius ales, птицей Аполлона (oiseau d’Apollon), что наводит на мысль о тёмном солнце (soleil obscur), о летучем золоте (or volatil)? Какой химический катализатор был предметом наших частых бесед с Мастером?

Думается, сейчас самое время ещё раз рассмотреть и обсудить с пользой для наших зашедших в тупик братьев связанные с этой проблемой соображения, высказанные Фулканелли на страницах его второй работы.

Среди солей, которые могут способствовать возникновению тайного философского огня (feu secret et philosophique), важное, судя по всему, место занимает селитра. Во всяком случае, такой вывод вытекает из этимологии этого слова, ведь греческое νίτρον — нитрон, означающее нитрат калия (собственно nitre — селитра), происходит от νίπτω — niptô или νίξω — nizô — промывать (laver); между тем Философы рекомендуют промывать огнём (laver avec le feu). Всякая их очистка, всякая возгонка — по существу огненная промывка или отмывание, как пишет Николай Фламель. При контакте с расплавами селитра плавится сама и частично превращается в карбонат калия или ощелочивается. Карбонат раньше называли тартратом (sel de tartre — татарская, тартарская соль), по-гречески это звучит τρύξ — trux со значением винный отстой (lie de vin), отходы, остаток. Корень здесь τρύγω — trugô — осушать (dessécher), сушить, что указывает на действие огня. Это слово, кроме того, наводит на мысль об обиходном французском слове truc (трюк), означающем некий скрытый приём (precédé caché), сопряжённый с ловкостью или хитроумием. Относительно Делания этот трюк состоит в применении тартрата, образовавшегося при воздействии селитры, который рассматривается как сущность тайного огня или как одно из его составляющих, упоминания о чём столь упорно избегают в своих трудах алхимики.

Согласно аббату Эспаньолю (Происхождение французского языка) слово truc происходит от τρύχω — trukhô — ударять (frapper) и фокус (tour de passe-passe). Но τρύχω означает прежде всего истирать (user par le frottement), изнурять (épuiser), утомлять (fatiguer), терзать (harceler), мучить (tourmenter). Эти значения обусловливают выбор тайного огня, определяя способ его использования и воздействия на философскую материю. Огонь именно терзает — высушивает, прокаливает, выжигает — материю.

Теперь несколько замечаний относительно соли, которая при плавлении приобретает вязкую консистенцию, способную, в частности, акцентировать цвет, даже, казалось бы, самый мимолётный. Цвет — видимое проявление тайной серы (soufre secret), и по нему Мастер определяет природу своих тинктур. Среди последних важное место в многоцветной гамме Великого Делания занимает универсальный дух. Этот spiritus mundi[7] при растворении в кристалле Философов образует тот самый изумруд, который в момент падения Люцифера выпал из его лба. Из этого изумруда впоследствии была высечена Чаша Грааль. Этот герметический драгоценный камень часто украшает перстень с печатью (anneau de Peau d’Ane), например, у папы-алхимика Иоанна XXII в гробу на рисованных вутах монастырской часовни в Симьезе. Над перстнем с изумрудом красуется хвалебная надпись на итальянском языке:

NE LA TERRA NE IL CIELO VIST HA PIU BELLA

Ни земля, ни небо не видели камня более прекрасного

Затронув вопрос о солевой добавке, мы приступили к другой очень важной проблеме — проблеме сублимации, которую досконально разобрал Сетон (Космополит). Он даже разработал химическую модель великого бурления в последние времена. Приводимый нами отрывок из De Sulphure шотландского Адепта подтверждает теорию Фулканелли о двух катастрофах, которые должны будут покарать и очистить Землю, не истребляя полностью её обитателей:

«Таким образом Творец мира как бы проводит дистилляцию, и в его руке перегонный куб, по примеру которого созданы все подобные аппараты Философов. Представление о них Философам внушил сам Всевышний, который, когда будет на то его святая воля, может погасить главный огонь или вовсе разбить сосуд. И тогда наступит конец всего. Но доброта Господа возьмёт верх, в некий день Он восстанет в силах и возжёт наичистейший огонь на небесной тверди над небесными водами — главный огонь (feu central) возгорится от него ещё сильнее прежнего, все воды паром поднимутся в воздух и земля прокалится добела; истребив всё нечистое, огонь вернёт очищенной земле принявшие более тонкую природу ранее улетучившиеся воды. Таким способом (если нам позволено будет пофилософствовать на эту тему) Бог сотворит мир не в пример более благородный».

Вспомним слова Иоанна Крестителя, ясно указующие на два широкомасштабные очистительные процесса (наброски из полупустой папки, оставшиеся от важного труда, сокрытого от нас Фулканелли, свидетельствуют в конце Философских обителей о том, как высокая вероятность этих страшных событий сначала привлекла Философа, а затем замкнула уста Адепту):

«Я крещу вас в воде в покаяние, но Идущий за мной сильнее меня, я не достоин понести обувь Его; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём» (Матф. 3:2).

Не кроется ли здесь учение о хилиазме; загадочное схематическое изложение учения, воспроизведённое нами в Двух алхимических жилищах, оставили среди других надписей на стенах Шинонского донжона тамплиеры. Хранители этого знания были герметические Философы, не последний среди которых Жан Лальман — автор барельефов в своём очаровательном особняке (hôtel) в Бурже. В домашней часовне этого архитектурного шедевра раннего Ренессанса в одном из квадратов потолка показана армиллярная сфера как бы в длинных языках пламени, поднимающихся из своеобразного огромного очага. Над этим изображением широкая, изящно развёрнутая лента, указующая, хотя и без надписи, прежде всего на скрытый смысл картины. Это дало повод Фулканелли перед тщательным разбором сакрального смысла скульптур в Дампьер-сюр-Бутонн порассуждать со знанием дела о значении филактерии.

Огонь, охвативший Птолемеев шар снизу, представляется нам одновременно и небесным, и магнетическим, так как при видимом отсутствии топлива он распространяется из некоей невидимой точки внешнего Мира.

С обеих сторон от огня — пухлые крылатые младенцы, носители принципа правосудия, как и справа — один из ангелов Апокалипсиса, трубящий в трубу, раздувая щёки. Маленькие Эроты воплощают также жизнетворное начало, однако их не знающий промаха лук с оборванной тетивой, как бы перечёркнутый филактерией в соседнем кессоне, свидетельствует, что на какое-то время они будут отстранены от исполнения своих верховных функций.

Подобным же образом библейский Бог ломает лук народу Израиля, подвергает народ наказанию (conteram arcum Israël).

Из оставшихся записок Мастера — не из числа бумаг, касающихся сугубо алхимической области и использованных полностью, как мы писали ещё более двадцати лет назад, — мы узнали, что в Северном полушарии будет пожар, а в Южном — наводнение. Мы бы не догадались, что Жан Лальман показал нам именно Южный полюс во власти мирового пожара, если бы не знали, что он хотел представить в образах кабалистический смысл соответствующего слова. Суть тут не в самом двойном катаклизме, как можно было бы подумать, а в его причине — ужасном землетрясении. Французское слово bouleversement (потрясение, сотрясение) буквально означает versement de la boule (опрокидывание, перевёртывание шара), то есть перевёртывание двух концов оси, или полюсов, которые внезапно меняются местами.

В двух следующих кессонах Адепт выразил алхимическую и циклическую связь двух противоборствующих элементов, участвующих в одном и том же процессе. Это ещё один ангелочек, столь же упитанный, как и предыдущие, который держит в центре сверкающего как солнце очага раковину святого Иакова — священное вместилище алхимической воды; и затем прикреплённое под лентой кропило, из которого на языки пламени, зажжённые также без какого бы то ни было топлива, падают крупные капли.

Огонь Адепт из Буржа изобразил как истинный Посвящённый, знающий всё о судьбах Мира. Более натуралистично сверхъестественная сущность огня представлена на одном современном плакате Управления электрохозяйства Франции. Мы сочли возможным сделать это замечание, хотя кому-то оно, вероятно, покажется надуманным и неуместным. Этот странный, в изобилии уснащающий стены призыв к бережливости не соответствует своей предполагаемой роли, сомнителен они с чисто рекламной точки зрения, однако плакат поражает своей суровой философской мощью. Искрящаяся голубая влага, хлынувшая из космических глубин — с верхнего края цветного изображения, осветив киммерийские сумерки межзвёздных пространств, спускается и достигает северной части Земного шара в самом низу композиции.

Хотя тут нет водной массы, омывающей Южное полушарие, общая картина впечатляет даже больше, чем обелиск в Даммартен-су-Тижо, со всей присущей ему символикой воспроизведённый на рисунке Жюльена Шампаня, — один из самых веских доводов, заимствованных Фулканелли из области пластических искусств в поддержку своего тезиса. Как и обещали, мы написали несколько строк на эту тему — предмет человеческих тревог и надежд. Мы их подкрепим теперь изречением, которое находим под вторым рисунком уже упоминавшегося Typus Mundi; в этом изречении указывается на оберегаемый плод с Древа Познания как на единственную причину самых тяжких человеческих страданий в том случае, когда плод срывают, игнорируя вечные законы Философии. Результат — скорбное событие, когда два мировых бедствия одновременно обрушиваются на Землю и опустошают по отдельности каждую её половину: «Так созрело для повальной беды единственное в своём роде яблоко».

SIC MALUM CREVIT UNICUM IN OMNE MALUM

Эжен Канселье

Савиньи, февраль 1958 г.

К третьему изданию

Всё это происходило с ними как образы; а описано в наставлении нам, достигшим последних веков.

(I Кор., 10:2)

Нæс autem omnia in figura contingebant illis: scripta sunt autem ad correptionem nostram, in quos fines sæculorum devenerunt.

(Sancti Pauli Corinthiis Epistola Prima, chap. X, V. II)

Под философской обителью Фулканелли понимал всякое символическое вместилище герметической Истины, независимо от его природы и размеров. Например, крохотную изящную вещицу в витрине, живописную деталь на листе или картине, архитектурный памятник или какую-либо его часть, развалины, жилище, замок или церковь, взятые во всей их целостности.

Составляя единство с Тайной соборов, Философские обители нуждались, тем не менее, уже не в рисунках Жюльена Шампаня, а в фотографиях самих изначальных образцов. Среди последних многие, увы, в большей или меньшей степени разрушены, другие — что ещё хуже — стёрты с лица земли союзническими бомбардировками, военной целесообразности которых не было никакой. Показательным примером столь удручающих событий служит уничтожение древней части Лизьё вместе с бесценной усадьбой. Правда, счастливо уцелела торговая базилика, особенно знаменитая своим куполом, гармонически сочетающаяся с привычной обстановкой больших парижских магазинов.

Для нас, работающих у печи сухим способом, самая скромная, но и самая великолепная философская обитель — Вифлеемская пещера, где Дева Мария родила божественное Дитя. Их подземное пристанище было глубоким, там никогда не бывало светло и царила темень, так как свет снаружи туда не проникал — lux non fuit unquam sed semper tenebræ, quia lumen diei penitus non habebat[8].

Именно там, по словам доминиканской мессы,

Ложе сна Пречистой
Произвели на свет Царя Царей.
О дивная вещь!

Regem regum
Intactœ profudit torus.
Res miranda.

Церковный обряд решительно на этом настаивает, сохранив для рождественского богослужения прекрасный гимн святого Амвросия. Его исполняют на заутрене, где под внешней оболочкой подчёркнутого реализма слушающий приобщается к редкой по ясности и прозрачности герметике:

Приходит искупитель языков,
Рождаёт Дева дитя:
Весь мир любуется,
Такое рождение пристало Богу.

Не от семени мужа,
Но от таинственного духа
Воплотился Глагол Божий,
Расцвёл плод чрева.

Утроба Девы раздувается.
Оплот целомудрия противится.
Знамена добродетели колышатся,
Бог пребывает в храме.

Veni redemptor gentium,
Ostende partum Virginis:
Miretur omne sœculum.
Tails decet partus Deum.

Non ex virili semine,
Sed mystico spiramine
Verbum Dei factum caro,
Fructusque ventris floruit.

Alvus tumescit Virginis
Claustra pudoris permanent,
Vexilla virtutum micant,
Versatur in templo Deus.

С учётом сказанного мы не сомневаемся, что Учитель причислил бы к философским обителям великолепную капитель романской базилики в Клюни (департамент Сона-и-Луара), в знаменитом монастыре, который, включая библиотеку, состоявшую из бесценнейших манускриптов, был большей частью разграблен и опустошён кальвинистами в 1562 г., а затем полностью разрушен революционной солдатнёй в первый год Республики. В статуе, превосходному снимку которой мы обязаны чрезвычайной любезности г-на Же, фотографа музея Клюни — города, где царствуют искусство и история, — мы узнаём провозвестника близкого конца четвёртой эпохи, завершающей мировой цикл. Это молодой человек в длинной тунике, на плече у которого — посох с колокольчиками. Третий колокольчик — без языка — висит на ремне у плеча юноши. В правой руке юноша, конечно же, сжимал молоток, вот-вот должен был прозвучать ужасный звон, и тело молодого человека искривилось в жестокой судороге [I].

I. Музей в Клюни (Сона-и-Луара). Капитель XII в.

Звон, знаменующий конец временного цикла, предвещает бедствия многочисленным племенам и народам, которые будут жить в последние годы железного века.

Что же тут удивительного, возразят мне — разве что столь дорогой романскому средневековью колокольчик, который представлен ещё на двух не менее замечательных капителях: церкви св. Магдалины в Везеле и собора св. Лазаря в Отене? Однако герметический смысл персонажа, изображённого на горельефе внутри овала, подтверждается латинской надписью на плоском выступающем эллипсе, окаймляющем фигуру. Надпись недвусмысленно показывает, что апокалиптический вестник предвещает гибель большей части людей:

SUPLEDIT QVAPTVS SIMVLANS IN CARMINE PLANCTVS[9]

Он ударяет, и это, согласно пророчеству, в четвёртый раз

Так предсказывали конец нашего железного века бенедиктинцы из Клюни, которых отделяло несколько веков от бедствий, сопровождавшихся внезапной гибелью расы медного века.

…Последний же был из железа,
Худшей руды, и в него ворвалось, нимало не медля,
Всё нечестивое. Стыд убежал, и правда, и верность,
И на их месте тотчас появились обманы, коварство;
Козни, насилье пришли и проклятая жажда наживы.[10]

При столь роковых обстоятельствах справедливость, которую Публий Овидий Назон воплотил в образе богини, дочери Юпитера и Фемиды, в начале золотого века спустившаяся на землю, теряет власть в человеческом обществе.

Пало, повержено в прах, благочестье, — и дева Астрея
С влажной от крови земли ушла — из бессмертных последней.[11]

Об уходе богини, дотоле обитавшей в сёлах среди молодёжи, упомянул и Публий Вергилий Марон:

…Меж них Справедливость,
Прочь с земли уходя, оставила след свой последний.[12]

Жан Перреаль оставил нам — благодаря скульптуру Мишелю Коломбу — прекрасную женскую статую богини правосудия, изваянную по случаю сооружения удивительной гробницы, которую Перреаль нарисовал по заказу королевы Анны, позаботившейся о роскошном последнем пристанище для своих горячо любимых родителей — герцога Бретонского Франциска II и Маргариты де Фуа. На первый взгляд, у нашей Фемиды, юной и, несмотря на гигантский рост, очень привлекательной, в руках лишь два привычных классических атрибута: меч и весы. Последние — небольшого размера, и две их чаши уравновешены. Сразу вспоминаются слова неизвестного Адепта, блестяще переведённые Бруно де Лансаком:

«…используя силу тяготения, мы взвешиваем составные элементы в столь точной пропорции, что они замирают и ни один не в состоянии перевесить другой; когда один элемент равен другому по силе, когда твёрдое, к примеру, не одолевается летучим, а летучее — твёрдым, эта соразмерность порождает правильный вес и совершенную смесь».[13]

Мы следом за Учителем неоднократно рассматривали эти необычные весы, где на одной из чаш — раскрытая книга. В настоящей книге в главе о Стражах при теле Франциска II, герцога Бретонского, разбирается экзотерическое на первый взгляд аллегорическое изображение четырёх основных добродетелей по углам нантского мавзолея, таящее в себе редкие сведения.

Поразительная деталь: на голове у богини правосудия — герцогская корона, которой нет у её столь же величественных подруг. Приходится предположить, что Коломб воплотил в мраморе лицо Анны Бретонской, женщины умной, образованной и красивой. Чтобы удостовериться в этом, достаточно внимательно взглянуть на два небольших наброска, где изображены лица славной герцогини и её второго супруга Людовика XII. Рисунки пером хранятся в библиотеке медицинского факультета в Монпелье; по свидетельству Жеана Парижского (Jehan de Paris), они выполнены Перреалем.

Нет ничего удивительного, что этот по праву столь знаменитый художник вложил алхимический смысл в чудесное оформление гробницы. Рисовальщик, художник, миниатюрист, поэт вдобавок, он написал Жалобу природы заблуждающемуся алхимику, где в акростихе обозначил своё имя. Вот первые девятнадцать строк явно оригинальной рукописи из библиотеки Сен-Женевьев в Париже. Это одновременно и начало, и вступление к превосходному трактату, изложенному высоким поэтическим языком. Начальные прописные буквы составляют имя, фамилию и место рождения автора — IEHAN PERREAL DE PARIS (Жеан Перреаль из Парижа).

Il avint ung iour que nature
En disputant a ung souffleur
Hardiment luy dist creature
A quoy laisse tu fruict pour fleur
Nas tu honte de ta folleur
Pour dieu laisse ta faulcete
Et regarde bien ton erreur
Raison le veult et verite
Renge toy a sublillite
Entens bien mon livre et ty fie
Autrement c'est la pauvrete
Laisse tout. Prens philozophie
Daultre part ie te certifie
Et me croiz qui suis esperit
Personne nest qui verifie
Autre que moy lavoir escript
Rien nest he fut qui onc le veit
Je lay fait pour toy qui le prens
Si tu lentens bien tu apprens.

Не идёт ли Жан Перреаль по стопам Николая Фламеля с его знаменитой «Книгой Авраама Еврея», когда уверяет, что обнаружил Жалобу природы под изображением черепа, в яме, что книжечка была «зело ветхая» и что написал её «дух земной и подземный». Он, Перреаль, прочёл её «с немалым трудом из-за древнего способа начертания латинских букв», то есть так же, как и Фламель, который одолел свою книгу лишь ценой долгих усилий. Через пять веков после Адепта с улицы Мариво Фулканелли в своём втором труде истолковал для приверженцев нашей науки (amateurs de science) диковеннейшую золотую книгу, очень старую и большую, и, в частности, необычайное паломничество в Сантьяго де Компостелла, о котором в ней повествуется.

Фулканелли далеко отошёл от того причудливого эмпиризма, который Жан Перреаль старательно отделяет от традиционной алхимии. В ту пору уже смешивали творение природы (œuvre de nature, opus naturœ) и искусственную работу (travail mécanique, opus mechanice), но Философ или алхимик и суфлёр или спагирик использовали не один и тот же огонь; если последний прибегал к простому огню, производимому обычным топливом, то первый — к философскому, проистекавшему из неисчерпаемого небесного источника. Именно огонь матери-природы есть главный труженик Великого Делания, именно его Христос принёс в мир и именно его Он желает видеть пылающим в атаноре — там, где обтёсывают краеугольный камень, который Всемогущий Бог предназначает для людей доброй воли.

Камень, на котором Иисус построил свою Церковь, лежит в основании всякой философской обители. Увы, нередко он становится причиной преткновения и соблазна.

«И вот теперь я пишу сей трактат, дабы приоткрыть завесу и указать на Камень Древних, прибывший в нашу юдоль скорби с небес для исцеления и утешения человеков, как на высочайшее и всесозвучное сокровище, коим я сподобился овладеть небеззаконно».

Так писал Василий Валентин, монах-бенедиктинец, в Duodecim Claves Philosophiæ[14], которые женщина-алхимик Сабина Стюарт де Шевалье пересказала в своём Философском трактате о трёх началах.[15] Пользуясь случаем выразить восхищение знаменитым кеновитом, она включила в свой труд примечательный и очень красивый рисунок, который мы с удовольствием приводим в данном издании [II] в дополнение к тому, что мы включили в свою Алхимию.[16] На рисунке внизу с левой стороны на печи изображена колба, из которой торчат три цветочные головки, внутри колбы стоят рядом алхимические мужчина и женщина, а в горлышке колбы — младенец.

II. ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ Сабины Стюарт де Шевалье. Эстамп. Фронтиспис.

Василий Валентин принимает корону Адепта из рук Природы, всемогущей Девы, без которой Церковь не могла бы существовать. Эмблема царского достоинства заставляет монаха-алхимика умереть для нашего жалкого мира с его тремя измерениями, где теперь оплакивают его собратья.

Философский сосуд с теми же обитателями фигурировал уже среди цветных рисунков Божьего дара (Don de Dieu) Георга Аураха, поэтому здесь мы приводим акварель, давно списанную нами с небольшой картины одного художника, современника Жака Кёра [III].

III. Драгоценнейший дар Божий. Манускрипт XV в. Второй рисунок

При растворении (solution) или простом сжижении (liquéfaction) элементы соединяются в своей изначальной природе.

Фигура II. Ищите природу четырёх стихий в недрах Земли

под фигурой:

Так начинается

Растворение Философов

и так делается наше живое Серебро

Алхимическое разделение (séparation), представленное в виде аллегории эльзасским Адептом, диаметрально противоположно диссоциации элементов, а тем более их расщеплению (désintégration), исключающему всякую надежду на то, что в будущем они соединятся опять для новой, более славной жизни. Эта начальная стадия Великого Делания полностью согласуется с первой главой книги Бытия, предваряя философское творение из минерального микрокосмического хаоса, где все элементы смешаны. Как и Бог в начале мира, алхимик отделяет небо от земли или, говоря точнее, огонь и воздух от земли и воды:

«И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так»[17].

Во вступлении к Алхимии мы указали поэтическим образом, какого рода волны соответствуют столь ценимым Древними верхним водам. Касаясь этого предмета, Фулканелли не раз останавливался на магнетическом начале, источнике магнезии, следуя в этом отношении, в частности, за Филалетом, который в главе IV Открытого входа в тайные палаты короля[18] (Entrée ouverte au Palais fermé du Roi) рассуждаёт о магните (aimant) Философов, одновременно и духовной, и материальной алхимической основе для работы в лаборатории.

«Заметь, кроме того, что у нашего Магнита (Aimant) есть скрытый центр, обильный солью, которая в сфере Луны являет собой истечение (menstrue), способное кальцинировать Золото»[19].

Нам кажется уместным осветить этот вопрос несколько подробнее, чем это считал возможным Учитель, и привлечь внимание к той помощи, которую можно получить из космического хранилища (réserves cosmiques).

Для работы в ультрафиолетовой области разработаны очень сложные методы и электрические приборы, не говоря уже о собственно химических устройствах. В физико-химических лабораториях определили, что наряду с источниками невидимых имеющих химическую природу звёздных лучей существует и небесная твердь, которая в светлое время дня в ясную погоду испускает мощное излучение в фиолетовой части спектра. Нетрудно представить себе, каким образом изменяются природа и свойства луча, близкого к тёмной и холодной границе спектра, когда, покинув Солнце и испытав по пути воздействие Луны, он достигает Земли. При этом алхимические «приёмы» («tours de mains»), которые, разумеется, требуют определённой сноровки, предстают во всей величественной и удивительной простоте, свойственной явлениям Природы.

Современные учёные ничего не смыслят в универсальной и натуральной магии. Они, впрочем, провели трансмутацию металлов, которая, по нашему глубокому убеждению, может протекать со вполне ощутимым, а не с ничтожно малым выходом. Вообще же атомная теория напоминает огромную гору, которая после долгих родовых схваток произвела на свет крошечного клопа.

Если говорить о причинах в высшей степени благоприятного приёма, который алхимия встречает у всё большего числа людей, то наиболее важная из них, помимо неоспоримости её общих положений — очевидная несостоятельность современных учений, не отвечающих духовным запросам и готовых полностью отринуть культуру и образованность, которых эти учения страшатся и которые презирают. Они осуждают всякое усилие, направленное на духовное преобразование плодотворной интуиции и чувственного восприятия Абсолюта, не знающего ни пространственных, ни временных границ.

В результате заранее обрекается на провал любая самая робкая попытка продвинуться вперёд в этом направлении, мгновенно получает отпор любое поползновение приблизиться — хотя путь сам по себе бесконечен — к цели, когда душа человека постепенно погружается в лоно души всемирной. А ведь с алхимической точки зрения необходимо прежде всего осознать гармонию, которая рождается от сочетания двух различных ритмов, когда душа человека приноравливает свой ритм к ритму Вселенной и покидает узкие пределы индивидуального.

Как уже предсказывал Фулканелли, грядёт новая эпоха, ведь дух нельзя замкнуть навечно в границах обманчивого и бесплодного позитивизма. Пусть каждый раскроет глаза и увидит, что обаяние вводящего в заблуждение аналитического метода утеряно, чары его развеяны. Достоверные представления о сверхъестественном вновь проникают в наш мир и находят себе надёжное пристанище в душах, которые горько попрекают науку за то, что та не смогла помочь им ни выработать стойких убеждений, ни оправдать веру.

Савиньи, январь 1965 г.

Философские обители

Книга первая

I. История и памятники искусства

Парадоксальны проявления эпохи средневековья, чьи характерные особенности озадачивают, однако проницательный её почитатель всё же в состоянии разрешить все эти странные противоречия. Но как соединить несоединимое? Как согласовать известные исторические факты со свидетельством средневековых произведений искусства?

Авторы хроник описывают нам эту несчастную эпоху исключительно в мрачных красках. Несколько веков сплошных нашествий, войн, голода, эпидемий. А между тем архитектурные сооружения — верные и надёжные свидетели этих грозных времён — лишены каких-либо намёков на подобные бедственные события. Наоборот, создаётся впечатление, что их строили в мощном порыве вдохновения и в стремлении к идеалу глубоко верующие люди, жившие счастливо в процветающем высокоорганизованном обществе.

Должны ли мы усомниться в правдивости исторических сведений, в достоверности приводимых данных и уверовать в справедливость распространённой поговорки — в то, что счастливые народы не имеют истории! Или, не отбрасывая всего огульно, увидеть здесь, при относительном недостатке событий, подтверждение мнения о тьме средневековья!

Как бы то ни было, неоспоримо одно: все готические здания без исключения излучают беспримерное спокойствие, приподнятость духа, благородство. В частности, внимательный осмотр скульптур тут же даёт почувствовать безмятежность, незамутнённую чистоту и умиротворённость этих лиц. Все они спокойные, улыбающиеся, приветливые, добродушные. Целое содружество людей из камня, молчаливых, благопристойных. Все женщины в теле, значит, натурщицы хорошо и разнообразно питались. Дети толстощёкие, полные, пышут здоровьем. Священники, дьяконы, капуцины, монахи, причётники, певчие так и выставляют напоказ свои жизнерадостные физиономии или солидное брюшко. Их создатели — замечательные скульпторы и скромные люди — не обманывают нас, да и сами не могли обмануться. Они берут свои типы из повседневной жизни, находят их среди хлопочущего кругом народа, часть которого они сами. Да, эти фигуры, во множестве схваченные прямо на улочке, в таверне, школе, ризнице или мастерской, слегка утрированы, их черты слишком резко выражены, но это чтобы подчеркнуть живописность, характерность, веселье, крупную фигуру. Пусть это гротеск, но гротеск, наполненный радостью и смыслом. Насмешка над людьми, которые не прочь повеселиться, выпить, попеть, «обожраться до отвала». Шедевры реалистической школы, глубоко человечной, уверенной в своём мастерстве, сознающей свои средства, не знающей, однако, что такое боль, нищета, угнетение или рабство. Это настолько верно, что как бы вы ни искали, сколько бы готических скульптур не осмотрели, вы бы никогда не нашли изображения действительно страдающего Христа. Вы вместе с нами убедитесь, что latomi[20] старались придать трагический вид распятым фигурам, но всегда безуспешно. В лучшем случае Христос немного худой и с прикрытыми глазами — кажется, что он отдыхает. Сцены Страшного суда в наших соборах изобилуют кривляющимися, уродливыми, чудовищными демонами, скорее смешными, чем жуткими. Осуждённые же на муки, проклятые, словно ничего уже не чувствуют, жарятся себе на слабом огне в кастрюлях, не испытывая ни напрасного уже раскаяния, ни настоящей боли.

Эти вольные, сильные, пышущие здоровьем люди неопровержимо доказывают, что средневековым художникам незнакомо угнетающее зрелище человеческих страданий. Если бы народ был несчастен, если бы люди в ту пору мыкали горе, памятники искусства сохранили бы память об этом. Кроме того, мы знаем, что искусство как высшее проявление цивилизованного общества свободно развивается лишь в условиях прочного и надёжного мира. Так же, как и наука, искусство не может выразить свой гений там, где царит смута. Это свойство всех возвышенных проявлений человеческой мысли, для них гибельны революции, войны, разного рода потрясения. Чтобы усовершенствоваться, расцвести, принести плоды, они нуждаются в безопасном окружении, порядке и согласии. Столь веские доводы принуждают нас с осмотрительностью отнестись к свидетельствам средневековой истории. Поэтому заявление о «беспрерывной череде бедствий, несчастий, разрушений на протяжении ста сорока шести лет» кажется нам явной натяжкой. Ибо тут возникает необъяснимый парадокс, ведь как раз во время злополучной Столетней войны, длившейся с 1337 по 1453 г., и были воздвигнуты самые великолепные здания в стиле пламенеющей готики. Это кульминация, вершина в смысле формы и смелости решения, чудесная пора, когда дух, этот божественный огнь, налагает свою печать на последние творения готической мысли. Это время окончания работ по возведению больших базилик, но также и время строительства других религиозных сооружений, как коллегиальных, так и монастырских: аббатств в Солеме, Клюни, Сен-Рикье, картезианского монастыря в Дижоне, церквей Сен-Вульфран в Абвиле, Сент-Этьен в Бове и т. д. Тогда же возникают замечательные светские строения — от больницы в Бове до дворца правосудия в Руане и ратуши в Компьене, от особняков, построенных в разных местах Жаком Кёром, до дозорных башен вольных городов Бетюна, Дуэ, Дюнкерка. Улочки в наших больших городах с трудом пробивают себе дорогу под нависающими щипцами крыш, башенками и балконами, среди домов, украшенных деревянной резьбой, каменных жилищ с живописными фасадами. И везде под эгидой цехов развиваются ремёсла, везде соревнуются в своём искусстве подмастерья, повсеместное соперничество умножает шедевры. Университет славится своими блестящими питомцами, и эта слава облетает весь Старый свет. Всё больше становится известных философов-схоластов и знаменитых учёных, которые распространяют блага науки и философии; спагирики получают в тиши лабораторий вещества, которые впоследствии позволят заложить основы современной химии; великие Адепты дают новый импульс герметическим истинам… С каким жаром ведётся работа во всех областях человеческой деятельности! И какое богатство духа, какая отдача, какая сильная вера, какая убеждённость в будущем чувствуется в стремлении строить, создавать, искать и находить — и это якобы в разгар вражеского нашествия, в несчастной стране Франции, покорённой неприятелем и изведавшей все ужасы непрекращающейся войны!

Непонятно всё это, по правде сказать…

Поясним, однако, почему мы предпочитаем видеть средневековье таким, как оно рисуется в готических строениях, а не как его описывают историки.

Уж больно легко сфабриковать тексты и документы, старые грамоты, якобы потемневшие от времени древние на вид печати и даже один-другой часослов с примечаниями на полях, прекрасным висячим замком, фигурными украшениями и орнаментом. На Монмартре любой желающий по сходной цене может приобрести неизвестного Рембрандта или подлинного Тенирса. Ловкий ремесленник из торгового квартала с поразительным блеском и мастерством штампует небольшие египетские божества из литого золота и бронзы, чудеса имитации, которые антиквары оспаривают друг у друга. Кто не помнит знаменитую тиару Сайтоферна… Фальсификация, подделка стары как мир, и История, не терпящая хронологических пустот, зачастую вынуждена к ним обращаться. Один очень учёный иезуит XVII в. отец Жан Ардуен не побоялся разоблачить как подложные большое число греческих и римских монет и медалей, отчеканенных в эпоху Ренессанса и закопанных в землю с целью «заполнить» немалые исторические лакуны. Анатоль де Монтеглон[21] свидетельствует, что в снабжённом рисунками томе ин-фолио, озаглавленном Французские роды, иллюстрированные древними и современными медалями, который Жак де Би опубликовал в 1639 г., «выдуманных медалей больше, чем настоящих». Вот уж поистине, предоставляя Истории недостающие источники, Жак де Би избрал более быстрый и экономичный способ, нежели тот, что разоблачил отец Ардуен. Виктор Гюго, упоминая четыре «Истории Франции», пользовавшиеся наибольшей известностью к 1830 г., — Истории Дюпле, Мезре, Вели и отца Даниеля, — говорит об этой последней, что в ней её автор, иезуит, прославившийся описаниями сражений, в течение двадцати лет демонстрировал свою эрудицию, хотя это не помешало графу де Буленвилье обнаружить чуть ли не две тысячи ошибок[22]. Известно, что в 40 г. Калигула распорядился воздвигнуть в Булонь-сюр-Мер Одрскую башню, «чтобы ввести в заблуждение будущие поколения своей мнимой высадкой в Британии»[23]. Превращённая одним из его преемников в маяк (turris ardens), Одрская башня рухнула в 1645 г.

Кто из историков смог бы привести причину — чисто внешнюю или пусть более глубокую, — на которую ссылались английские монархи, чтобы подкрепить свой статус и титул королей Франции, сохранявшиеся ими до XVIII в.? А ведь английские монеты того времени носят отпечаток этих притязаний[24].

На школьной скамье нас учили, что первого французского короля звали Фарамондом, а годом его восшествия на престол считался 420 г. Сегодня генеалогия королей начинается с Клодиона Волосатого — было признано, что его отец Фарамонд никогда не правил. Но так ли достоверны документы о жизни и деяниях Клодиона в далёком V в.? Не будут ли и эти факты в один прекрасный день подвергнуты сомнению, а затем и вовсе отнесены в область легенд и преданий?

Для Гюисманса история — «наиболее помпезная из всех выдумок и наиболее ребяческая из всех неправд». «Для талантливого человека, — говорит он, — события лишь дают толчок для мысли и стиля, потому что все они представляются либо в более выгодном, либо в более мрачном свете в зависимости от надобности или от склада ума обращающегося к ним писателя. С документами и того хуже, нет среди них ни одного неопровержимого, все они допускают различные толкования. Даже если они не подделка, позднее обнаруживаются другие столь же достоверные, которые их опровергают, а потом и эти последние лишаются доверия, когда вводятся в оборот новые столь же надёжные архивы»[25].

Могилы исторических деятелей — также весьма сомнительный источник информации. Мы неоднократно с этим сталкивались[26]. Так, в 1922 г. жители Бергамо узнали неприятную новость. Могло ли им прийти в голову, что их местная знаменитость, задиристый кондотьер Бартоломео Колеони, описаниями чьих воинственных причуд заполнены итальянские анналы XV в., не более чем миф? Но так как король при посещении Бергамо выразил сомнение по этому поводу, муниципальные власти распорядились передвинуть мавзолей, украшенный знаменитой конной статуей, вскрыли могилу, и все присутствовавшие с изумлением убедились, что она пуста. Во Франции по крайней мере так беззастенчиво не поступают; в наших гробницах кости есть, подлинные или нет — другой вопрос. Амеде де Понтье[27] рассказывает, что во время сноса дома номер тринадцать по улице Арсоль обнаружили саркофаг Франсуа Мирона, парижского эдила 1604 г. (здание было возведено на фундаменте церкви Сен-Марин, в которой Мирон был похоронен). «Свинцовый гроб, — пишет Амеде де Понтье, — имел форму вытянутого эллипса… Эпитафия стёрлась. Когда приподняли крышку гроба, обнаружили лишь скелет в саже и пыли… И странное дело, ни знаков отличия, ни шпаги, ни перстня… и никаких следов герба… Тем не менее, художественный совет устами своих экспертов заявил, что это действительно великий парижский эдил, и его прославленные останки были перенесены в склеп собора Нотр-ДамI». Свидетельство подобной же ценности привёл в своём труде Атлас Парижа Фернан Бурнон. «Лишь к слову упомянем о доме номер 9-11 по набережной Флер, — пишет он, — надпись на котором, явно не соответствующая истине и даже лишённая всякого вероятия, гласит, что в этом доме, реконструированном в 1849 г., в 1118 г. жили Элоиза и Абеляр. Подобные утверждения, выбитые на мраморе — вызов здравому смыслу». Поспешим признать, что отец Лорике искажает историю не столь бесстыдно.

Позволим себе некоторое отступление, чтобы пояснить свою мысль. Глубоко укоренившееся ложное мнение приписывает учёному Паскалю изобретение ручной тележки. И хотя сегодня доказано, что Паскаль тут не при чём, подавляющее большинство людей полагает, что так оно и было. Спросите любого школьника, и он вам ответит, что пресловутое транспортное средство разработал знаменитый физик. Для шумных шалопаев, живущих в узком школьном мирке, которые зачастую ни о чём, кроме развлечений, не думают, имя Паскаля связано прежде всего с этим его мнимым изобретением. Многие школьники начальных классов, которые ведать не ведают, чем прославились Декарт, Микеланджело, Дени Папен или Торичелли, ни секунды не колеблясь, ответят, чем знаменит Паскаль. Любопытно всё же, почему наши дети, ежедневно сталкиваясь со множеством замечательных открытий, отдают предпочтение Паскалю с его тележкой, а не гениям, которым мы обязаны использованием пара, гальванического элемента, получением сахара из свеклы или изобретением стеариновой свечи. Потому ли, что тележка ближе их касается, больше их интересует, больше им знакома? Может быть. Как бы то ни было, опровергнуть распространённую ошибку, которую тиражируют популярные книги по истории, труда не составляет, достаточно перелистать несколько манускриптов XIII–XIV вв., где на миниатюрах нередко можно увидеть средневековых земледельцев с тележками[28]. Впрочем, столь скрупулёзные изыскания ни к чему, бросьте взгляд на архитектурные памятники. Так, среди декоративных элементов на наличнике северного портика собора в Бове старик-крестьянин (XV в.) толкает тележку, похожую на современную [IV]. Такая же тележка изображена в сельских сценах на двух резных выступах под откидными сиденьями кресел из аббатства Сен-Люсьен близ Бове (1492–1500)[29]. Однако если истина вынуждаёт нас отказать Паскалю в заслуге изобретения, сделанного за несколько веков до его рождения, это ни в коей мере не умаляет величия и мощи его гения. Бессмертный автор Мыслей, автор теории вероятности, изобретатель гидравлического пресса, вычислительной машины и многого другого вызывает наше восхищение более высокими деяниями и более крупными открытиями, нежели изобретение тележки. Мы привели этот пример, дабы подчеркнуть — для нас только это сейчас имеет значение, — что при поиске истины предпочтительнее опираться на архитектурные памятники, нежели на исторические рассказы, иногда неполные, часто пристрастные и почти всегда нуждающиеся в проверке.

IV. Бове. Собор св. Петра. Архивольт северного портика. Человек, толкающий тележку

К схожему выводу приходит и г-н Анри Жайже, когда, поражённый, казалось бы, беспричинным почитанием, с каким Адриан относился к статуе Нерона, он отметает несправедливые обвинения, предъявлявшиеся Нерону и Тиберию. Как и мы, он отказывается верить сфальсифицированным историческим сведениям об этих якобы чудовищах в человеческом обличье и без колебаний пишет: «Я больше доверяю памятникам искусства и обычной логике, чем всяким сомнительным россказням».

Мы уже отмечали, что для подделки письменного источника, для внесения изменений в историческую хронику, достаточно известной сноровки, меж тем как выстроить новый собор невозможно. Поэтому будем опираться на свидетельства более надёжные, более достоверные — на архитектурные сооружения. Тут наши герои предстанут перед нами как бы вживе, запечатлёнными в камне или дереве, со своими действительными лицами и жестами, в своих одеяниях, будь то сцены религиозные или светские. Мы войдём с этими людьми в общение и быстро полюбим их — и точащего косу жнеца на парижском портале XIII в., и толкущего в деревянной ступке какое-то снадобье аптекаря на амьенском кресле XV в. Его сосед, пьяница с багровым носом — вообще наш знакомец. Помнится, во время странствий мы не раз встречали этого весёлого пропойцу. Не он ли в самый разгар мистерии, когда Иисус совершал чудо на свадьбе в Кане Галилейской, восклицал:

Кабы я бы да кабы,
Я бы море в Галилее
Превратил в вино скорее,
Что никто из смертных бы
Вообще не пил воды.
О, коль всё вином бы стало.

Мы узнаём его и в нищем со Двора чудес, казалось бы, счастливейшем из смертных, не будь он весь в лохмотьях и вшах. Это его в сцене Страстей Господних помещают у ног Христа, где он произносит свой жалобный монолог:

Сижу я в рубище и жду,
Когда бы добрая душа
Мне бросила медяк — но ни гроша
Я не дождуся от людей.
Где оборванцу взять друзей?[30]

Вопреки всякого рода письменным источникам мы должны волей-неволей принять, что в начале средних веков общество поднялось на высшую ступень цивилизации и достигло расцвета. Посетивший Париж в 1176 г. Иоанн Солсберийский отзывается на этот счёт в своём Поликратике с искренним восхищением:

«Когда я видел, — пишет он, — обилие припасов, весёлость народа, почтенность духовенства, величие и славу всей Церкви, людей самых различных сословий, допущенных к изучению философии, мне чудилось, что передо мной та самая лествица Иакова, вершина которой достигает небес, лествица, по которой спускались и поднимались ангелы. Мне пришлось признать, что в этом месте обитает Бог, а раньше я этого не знал. На память мне пришли слова поэта: Счастлив тот, кому ссылкой определили его место!»[31]

II. Средние века и Ренессанс

Никто сегодня не оспаривает высокую ценность средневековых произведений искусства. Но как тогда объяснить то странное презрение, жертвой которого они были до XIX в.? Кто скажет, почему начиная с эпохи Ренессанса самые вроде бы лучшие художники, учёные, мыслители считали своим долгом выказывать полнейшее равнодушие к смелым творениям неоценённой эпохи, в высшей степени своеобразной и великолепно выражавшей французский гений? В чём подоплёка такой крутой перемены общественного мнения и последующего столь долгого отвержения и отрицания готического искусства? Виной ли тому невежество, изменчивость моды, извращённость вкуса? Бог весть. Французский писатель Шарль де Ремюза[32] полагает, что изначальная причина столь незаслуженного пренебрежения заключается в удивительном факте — отсутствии литературы. «Эпоха Ренессанса, — заявляет он, — отнеслась к средневековью с презрением, так как французская литература в собственном смысле слова, литература более поздняя стёрла следы предшествующих веков». А между тем средневековая Франция являла собой яркое зрелище. Её возвышенный и суровый дух находил удовлетворение в размышлениях на серьёзные темы, в глубоких исследованиях; строгим языком без прикрас он излагал вдохновенные истины и тончайшие гипотезы. Разумеется, эти писания не столько служили человеку, сколько развивали его ум. И хотя средневековую литературу прославили своими творениями многие замечательные люди, для теперешних поколений её как бы не существует. А всё потому, что, хотя у неё был свой дух, свои идеи, она не выработала своего собственного языка. Скотт Эриугена местами напоминает Платона, как никто другой он олицетворяет собой свободу философствования, он смело воспаряет в эмпиреи, где блистают молнии истины. В своём IX в. он мыслил, не оглядываясь на авторитеты. Святой Ансельм — самобытнейший метафизик, чей учёный идеализм зачастую вливает свежую кровь в народные верования. Ансельм задумал и осуществил дерзкую попытку подступить непосредственно к самому понятию божества. Его богословие — богословие чистого разума. Святой Бернард то блистателен и искусен, то серьёзен и торжественен. Мистик, как и Фенелон, он напоминает деятельного безыскусного Боссюэ, его слово во многом решающее, и сам он руководит королями вместо того, чтобы льстить и служить им. Его злополучный соперник, его благородная жертва, Абеляр привнёс в диалектическую науку неведомую дотоле строгость и относительную ясность, свидетельствовавшие об энергичном и гибком уме, призванном всё постичь, всё объяснить. Его великое предназначение — в распространении идей. Элоиза приспособила свою сухую и педантично точную речь для передачи изысканных чувств высококультурного человека, страданий гордой и нежной души, проявлений безнадёжной страсти. Иоанн Солсберийский — проницательный критик, его взор был постоянно направлен на работу человеческого духа, чьи достижения, чьи движения и изгибы он описывал удивительно правдиво и с невиданным беспристрастием. Он словно предвосхитил искусство сугубо нашего времени, эту способность оценивать интеллектуальную жизнь общества… Святой Фома, заключив в себе разом всю современную ему философию, в немалой степени опередил философию наших дней. Он соединил всю науку о человеке единым силлогизмом, как бы намотав на нить непрерывного философствования, связав тем самым обширный ум логикой. И наконец, Жерсон, богослов, в котором чувство боролось с интеллектом, — Жерсон разбирался в философии, но пренебрегал ею, он умел подчинять себе разум, не унижая его, захватить сердца, не насилуя рассудка; он подражал Христу, возлюбив которого приобретаешь веру. Все те, кого я назвал — а я не назвал многих равных им по своим достоинствам, — люди великие, а их творения замечательны. Чего же им не хватало, чтобы возбудить восхищение, чтобы не утерять влияния на последующую литературу? Уж во всяком случае не учёности, не идей, не дарования. Боюсь, не хватало им одного-единственного — стиля.

«Французская литература происходит не от них. Она не ссылается на их авторитет, не украшает себя их именами, наоборот, она ставит себе в заслугу, что вычеркнула их из людской памяти».

Отсюда можно заключить, что, если средневековье получило в удел дух, эпоха Ренессанса задалась лукавой целью пленить нас буквой

Рассуждение Шарля Ремюза в какой-то степени верно для начальной поры средневековья, когда интеллектуальная жизнь была подчинена византийскому влиянию и впитала римские доктрины. Относительно следующего столетия это рассуждение во многом теряет свою убедительность. Невозможно, к примеру, отказать в известном обаянии — результате большого совершенства формы — произведениям цикла о рыцарях Круглого стола. Тибо, граф Шампанский, в своих Песнях короля Наварры, Гийом де Лоррис и Жеан (Jehan, Иоанн) Клопинель, авторы Романа о Розе, все наши труверы и трубадуры XIII и XIV вв., не обладая такой же склонностью к возвышенным рассуждениям, как учёные философы, их предшественники, умеют приятно изъясняться и часто ведут речь с изяществом и изощрённостью, свойственными литературе наших дней.

Мы, таким образом, не можем взять в толк, с какой стати Ренессансу вздумалось упрекать средние века в мнимой литературной ущербности, а тем паче клеймить его и представлять неким зачатком цивилизации, едва вышедшей из состояния варварства с присущим ему хаосом.

Что касается нас, то мы полагаем, что средневековая мысль проявляет себя прежде всего как мысль научная. Искусство и литература для неё — лишь смиренные слуги традиционной науки. Их первостепенная миссия — выражать на символическом языке те истины, которые средневековье унаследовало от античности и верным хранителем которых оно себя зарекомендовало. Занимаясь сугубо аллегорическим толкованием образов, подчиняясь тем же самым правилам, что и притча, скрывающая от непосвящённого смысл христианской мистерии, искусство и литература испытывают явную стеснённость и демонстрируют определённое отсутствие гибкости, но строгость и простота манеры, несмотря ни на что, придают этим произведениям неоспоримое своеобразие. Конечно, образ Христа, каким он представлен на романских портиках, где Иисус в центре мистической миндалины (amande mystique)[33] окружён четырьмя евангелическими животными, не покажется особо привлекательным. Для нас довольно и того, что его божественность подчёркивается присущими ему символами и выявляет себя как провозвестница тайного учения. Мы восхищаемся готическими шедеврами за их благородство и экспрессивность. Не слишком изящные по форме, они, тем не менее, выражают высшую степень посвятительного могущества, свойственного глубокой и возвышенной философии. Это серьёзные и строгие творения, а не легковесные картинки, пусть милые и приятные, которые во множестве любили производить художники начиная с эпохи Ренессанса. И если произведения этой последней эпохи склонны лишь нежить взор и потакать чувствам, живописные работы и писания средневековых авторов опираются на мысль, устремлённую горе, мысль истинную и вполне реальную, на краеугольный камень непреложного знания, несокрушимое основание религии. Если задаться целью охарактеризовать эти два направления: одно — глубинное, другое — поверхностное, то окажется, что готическое искусство во всей его полноте отразилось в сложности и величественности своих зданий, а эпоха Ренессанса — в приятности внутреннего убранства жилищ.

Колосс средневековья вовсе не рухнул разом на склоне пятнадцатого столетия. Местами его дух долго сопротивлялся новым веяниям. Агония продолжалась до середины следующего века, и в нескольких зданиях того времени мы ещё обнаруживаем философский импульс, ту глубинную мудрость, которая за три века породила множество нетленных творений. Не обращая внимания на их более позднее сооружение, мы остановимся на этих пусть менее ценных, но несущих в себе тот же высокий смысл произведениях искусства в надежде распознать тайную идею, символически представленную их создателями.

Эти здания — последние пристанища древней эзотерики, прибежища традиционной науки, столь редкие сегодня, и мы, невзирая на их предназначение, на их утилитарную сторону, относим их к области герметической символики и причисляем к художественным воплощениям высоких философских истин.

Угодно ли пример? Вот замечательный тимпан[34], украшавший в далёком XII в. ворота старого реймсского дома [V]. Сюжет его ясен и без пояснительной надписи. Под высокой аркадой, куда вписываются два других полукружья, учитель в назидание ученику показывает пальцем на комментируемый им отрывок на страницах раскрытой книги. Внизу молодой силач душит какое-то чудовище, судя по всему, дракона — видны лишь голова и шея зверя. Рядом — обнимающиеся юноша и девушка. Таким образом, Ведение предстаёт здесь повелителем Силы и Любви, демонстрируя превосходство разума над материальными проявлениями силы и чувства.

V. Реймс. Музей каменных скульптур. Тимпан дома XII в.

Могло ли быть, чтобы хозяин жилища, на стене которого выражена подобная мысль, не был каким-нибудь неизвестным философом? Как можем мы отказать себе в признании того, что этот барельеф — символическое воплощение замысла просвещённого ума, высокообразованного человека, склонного к учёным занятиям и служащего примером для других? Нет никакой причины исключать это здание из числа эмблематических творений, которые мы предполагаем исследовать, присвоив им название Философских обителей.

III. Средневековая алхимия

Ни одна из средневековых наук не могла, разумеется, ни соперничать славой, ни почитаться наравне с алхимией. У арабов под этим именем скрывалось сакральное, или жреческое, Искусство, которое они унаследовали от египтян и которое впоследствии с таким энтузиазмом воспринял средневековый Запад.

Относительно этимологии слова алхимия высказывались самые различные точки зрения. Пьер-Жан Фабр в своём Кратком изложении химических Секретов заявляет, что оно восходит к имени сына Ноя Хама, её создателя, и пишет алхамия. Анонимный автор одного любопытного манускрипта[35] считает, что «слово алхимия происходит от als (греч. соль) и химии, иначе плавления; название очень удачное, так как здесь использовано название столь замечательного вещества, как соль». Соль по-гречески действительно άλς, но χειμεία, взятое вместо χυμεία, алхимия имеет лишь одно значение: сок или жидкость. Некоторые производят слово «алхимия» от первого названия египетской земли, родины сакрального искусства — Кими (Kymie) или Кеми (Chemi). Наполеон Ланде не обнаруживает никакой разницы между словами химия и алхимия; он лишь добавляет, что приставку ал не нужно путать с арабским артиклем, она обозначает не что иное, как чудесное свойство. Те же, кто придерживаются противоположной точки зрения и считают, что здесь именно артикль ал и существительное «химия», отождествляют алхимию с истинной химией (chimie par excellence), или гиперхимией (hyperchimie) современных оккультистов. Мы же, со своей стороны, отметим, что фонетическая кабала предполагает тесную связь между греческими словами Χειμεία, Χυμεία и Χεύμα (текущее, льющееся, струящееся), обозначающими, в частности, расплавленный металл, само плавление, а также любое изделие из расплавленного металла. Мы видим тут краткое определение алхимии как металлургического метода[36]. Кроме того, мы знаем, что и название, и сама сущность алхимии основаны на преобразовании формы с помощью света, огня или духа. Таков, во всяком случае, истинный её смысл, на который указывает язык птиц.

Рождённое на Востоке, родине всего таинственного и сверхъестественного, алхимическое знание проникло на Запад тремя основными путями: через Византию, Средиземное море и Испанию. Решающим фактором послужили арабские завоевания. Любознательный трудолюбивый арабский народ, жадно тянувшийся к философии и культуре, народ-цивилизатор в высшем смысле этого слова, служил посредником, связующим Древний Восток со средневековым Западом. В истории развития человечества он играл примерно такую же роль, какую во взаимоотношениях Египта и Ассирии играли финикийские купцы. Арабы, учителя греков и персов, передали Европе знания Египта и Вавилона, присовокупив свои собственные достижения. Эти знания распространились по европейскому континенту (византийский путь) к VIII в. н. э. Кроме того, арабское влияние сказалось и по окончании походов в Палестину (путь через Средиземное море), ведь большую часть древних знаний принесли в Европу крестоносцы XII в. И наконец, на заре XIII в. новые элементы восточной цивилизации, науки и искусства, привнесённые в VIII в. из Северной Африки, проникают к нам через Испанию, увеличивая объём знаний, полученных нами из греко-византийского источника.

Первые шаги алхимии были робкими и неуверенными, но постепенно она осознаёт свою значимость и укрепляет свои позиции. Алхимия — этот экзотический цветок — стремится укорениться на нашей почве, и акклиматизация проходит успешно; алхимия набирает силу и вскоре расцветает пышным цветом. Её бурное распространение граничит с чудом. Ещё в XII в. ею едва занимаются — и то лишь в сумраке монастырских келий, — а в XIV в. она уже всюду, её влияние простирается на все классы общества, везде падаёт её яркий отблеск. Во всех странах среди различных сословий множатся ярые приверженцы этой таинственной науки. К алхимии приобщается дворянство, крупная буржуазия. Ей посвящают себя учёные, священники, князья, прелаты. Даже простые ремесленники, золотых и серебряных дел мастера, художники по стеклу, эмальеры, аптекари испытывают непреодолимое желание поработать с ретортой. Это не афишируют — королевские власти преследуют алхимиков, а папы мечут против них громы и молнии[37], — алхимией занимаются при закрытых дверях. Люди настойчиво ищут общения с философами — действительными или мнимыми. Те же предпринимают длительные путешествия с целью увеличивать багаж знаний или переписываются с помощью шифра с коллегами из других стран. Манускрипты великих Адептов — Зосимы Панополитанского, Останеса, Синезия, копии трудов Гебера, Разеса, Артефия вырывают друг у друга из рук. Книги Мориена, Марии Пророчицы, фрагменты книг Гермеса продаются на вес золота. Людьми умственного труда овладевает настоящая лихорадка, и по мере распространения братств, лож, центров инициации множится и число суфлёров. Немногие семейства избегают гибельной притягательности золотого миража, редкие из них не насчитывают в своих рядах практикующего алхимика, охотника за химерами. Воображение не знает удержу. Auri sacra fames[38] разоряет аристократа, приводит в отчаяние простолюдина, морит голодом любого, кто становится её жертвой и приносит пользу лишь шарлатанам. «Аббаты, епископы, врачи, отшельники, — пишет Лангле-Дюфренуа[39], — занялись ею (алхимией), она стала подлинным безумием своего времени. Конечно, у каждого века своя собственная болезнь, беда, однако, в том, что эта болезнь длилась дольше других, длится она и по сей день».

Какой страстью, каким духом, какими надеждами заражает эта проклятая наука дремлющие под звёздным небом готические города! С приходом ночи подспудное тайное брожение наполняет глубокие подвалы странными вибрациями, время от времени из подвальных окон вырываются мерцающие испарения, серным дымом поднимающиеся к островерхим крышам.

Слава Мастеров, пришедших следом за знаменитейшим Артефием (ок. 1130 г.), освящает реальность герметических истин и подогревает пыл потенциальных Адептов. В XIII в. это прозванный учениками Doctor admirabilis[40] известный английский монах Роджер Бэкон (1214–1292), чьё имя прогремело по всему миру. Затем настал черёд Франции, давшей Алана Лильского, доктора Парижского университета и цистерцианского монаха (ум. в 1298 г.), Кристофа Парижского (ок. 1260 г.) и мэтра Арнольда из Виллановы (1245–1310). В Италии в это время блистают Фома Аквинский, Doctor angelicus[41] (1225 г.) и монах Феррари (1280 г.).

Целая плеяда Мастеров появляется в XIV в.: Раймонд Луллий — Doctor illuminatus[42] — испанский монах-францисканец (1235–1315); английский философ Джон Дастин; вестминстерский аббат Джон Кремер; Ричард, по прозвищу Роберт Англичанин, автор Correctum alchymiœ[43] (ок. 1330 г.); итальянец Пьер Бон из Ломбардии; папа-француз Иоанн XXII (1244–1317); Гильом Парижский, вдохновитель создания герметических барельефов на портике собора Нотр-Дам де Пари; Жеан де Мен (Jehan de Mehun), no прозвищу Клопинель, один из авторов Романа о Розе (1280–1364); Грассеус, он же Хортуланус, комментатор Изумрудный скрижали (1358 г.); и наконец, самый известный, самый популярный Философ нашей страны, алхимик Николай Фламель (1330–1417).

XV век знаменует собой блистательный период для нашей науки, превосходя в этом отношении все предыдущие как в значительности, так и в числе прославивших её мастеров. Среди них в первую очередь следует упомянуть бенедиктинского монаха из аббатства св. Петра в Эрфурте (Манцское курфюршество) Василия Валентина, вероятно, самого выдающегося представителя герметической науки, его соотечественника аббата Тритемия, Исаака Голландца (1408 г.), двух англичан Томаса Нортона и Джозефа Рипли, ЛэмбспринкаII, Георга Аураха из Страсбурга (1415 г.), калабрийского монаха Лачини (1459 г.), графа Бернара Тревизанского (1406–1490), потратившего пятьдесят шесть лет своей жизни на Великое Делание, — имя Бернара останется в истории алхимии как символ упорства, постоянства, непоколебимой твёрдости.

Однако начиная с того времени герметика впадаёт в немилость. От неё отворачиваются даже её былые приверженцы, раздражённые своими неудачами. На алхимию обрушиваются со всех сторон, её престиж падает, общий энтузиазм угасает, отношение к ней резко меняется. Разглашение всей совокупности алхимических знаний, обучение им позволяет отступникам заявлять о ничтожестве алхимии — герметическая философия разбивается в пух и прах, при этом одновременно закладываются основы современной химии. Сетон, Венцеслав Лавиний из Моравии, Захарий и Парацельс, — по существу, единственные в XVI в. наследники египетской эзотерики, которую эпоха Ренессанса исказила и от которой затем отреклась. Здесь самое место воздать должное пылкому защитнику древнего учения, каким был Парацельс. Ярый апологет герметики заслуживает нашей вечной признательности за его пусть позднее, но смелое заступничество. Не принеся ожидаемых плодов, оно, тем не менее, послужило к его вящей славе.

Агония герметического искусства тянется до XVII в., после чего оно совсем сходит на нет, дав напоследок три мощных побега — это Ласкарис, президент парламента д'Эспанье, и таинственный Евгений Филалет, живая загадка — кто скрывался под этим именем, так и не было установлено.

IV. Алхимическая лаборатория из легенд

Шлейф тайн и загадок тянется за алхимией, которая, скрываясь за мистикой и чудесами, воскрешает в памяти прошлое с его легендами, рассказами об удивительных вещах, поразительными свидетельствами. Её своеобразные теории, странные рецепты, многовековая слава её великих мастеров, страстная борьба мнений, которую она возбуждает, благосклонность, которой она пользовалась в средневековье, трудные для понимания загадочные парадоксальные алхимические труды — всё это сегодня как бы создаёт атмосферу разреженности, источает аромат старины, который с течением веков приобретают пустые гробницы, увядшие цветы, покинутые жилища, пожелтелые листы пергамента.

Алхимик? Склонный к размышлениям старик с суровым выражением лица, увенчанный седыми волосами, бледный, измождённый, ни на кого не похожий представитель исчезнувшей породы людей, выходец из преданного забвению мира, упрямый затворник, сгорбившийся от учёных занятий, ночного бдения, беспрестанных опытов, настойчивого разгадывания загадок высшей науки. Таким представляется Философ воображению поэта и кисти художника.

Его лабораторию — подвал, келью или древний склеп — скупо озаряет унылый свет, сочащийся сквозь затянутое пыльной паутиной окно. Но именно здесь, в тишине постепенно зреет чудо. Неутомимая природа под бдительным присмотром человека, с помощью звёзд и милостью Божьей, трудится значительно интенсивнее, чем на воле, среди пропастей и скал. Работа потаённая, зачастую непосильная, неблагодарная, циклопическая работа кошмарного масштаба! И среди этого безмолвия (in pace) человек, учёный, для которого ничто больше не существует, внимательно и терпеливо наблюдает за последовательными стадиями Великого Делания…

По мере того как наши глаза привыкают к темноте, из сумрака выплывает, приобретая более чёткие очертания, великое множество предметов. Господи, куда мы попали? В логово Полифема, в пещеру Вулкана?

Рядом с нами, весь в пыли и окалине — потухший горн, двурогая наковальня, молот, щипцы, ножницы для резки металлов — здесь собран тяжёлый мощный инструментарий металлурга. В углу объёмистые книги в толстых железных переплётах — среди них сборники антифонов, осьмогласники, — скреплённых старыми свинцовыми пломбами, пепельного цвета манускрипты, разбросанные как попало гримуары, желтоватые тома, сплошь замусоленные и испещрённые заметками и формулами, запутывающими и разъясняющими комментариями. Пузатые, как монахи, колбы с опалесцирующими эмульсиями, сине-зелёными, цвета ржавчины и бледно-алыми жидкостями распространяют кисловатый затхлый запах, от которого першит в горле и щиплет в носу.

Над печью — навес, на нём — рядами необычные вытянутые сосуды с короткими трубками, герметично закрытые и залитые сверху воском; стеклянные колбы, низ которых отливает металлом, вытягивают хрупкие цилиндрические, расширяющиеся или утолщённые горлышки; зеленоватые перегонные кубы, реторты располагаются бок о бок с тиглями из рыжей обожжённой глины. В глубине вдоль каменного карниза — изящные стекловидные философские яйца в оплётках рядом с толстой массивной тыквой, так называемой prœgnans cucurbita[44].

А вот и — о проклятие! — анатомированные органы, части скелета, почернелые беззубые черепа, отвратительные своей замогильной гримасой, подвешенные человеческие утробные плоды, сухие и скрюченные, выставленные напоказ несчастные крошечные тельца с пергаментным лицом и бессмысленной жалкой улыбкой. А эти круглые стеклянные золотистые глаза — глаза совы с выцветшим оперением, которая соседствует с аллигатором, гигантской саламандрой, ещё одним важным герметическим символом. Страшная рептилия как бы выплывает из темноты — цепь позвонков на низких толстых лапах, тянущая вверх костистую пасть с жуткими челюстями.

Под печи в беспорядке — самое нужное впереди — заставлен стеклянными банками, алуделями, сублиматорами; вот толстенные сосуды с отводами, вот другие, похожие на большие яйца: ещё одни, оливкового цвета, закопаны в песок у атанора, из которого к готическому своду поднимается лёгкий дым. А вот перегонный аппарат из меди — homo galeatus[45] — в зелёных подтёках, вот осаждающее устройство, парные дистилляторы, змеевики, тяжёлые чугунные и мраморные ступки, большая воздуходувка с рифлёными кожаными боками, а рядом кучей муфели, плитки, черпаки, выпариватели…

Беспорядочное нагромождение старых инструментов, странного оборудования, допотопных орудий — эта мешанина предметов научного обихода и всевозможных чучел впечатляет! А над всем этим хаосом парит прикреплённый к замку свода огромный ворон с распростёртыми крыльями, символ материальной смерти и разложения, таинственная эмблема таинственных превращений.

Интересна также стена, испещрённая надписями с мистическим смыслом, например: His lapis est subtus te, supra te, erga te et circa te[46]. Ножом на мягком камне нацарапаны мнемотехнические стихи. Бросаются в глаза слова, начертанные готической скорописью: Azoth et ignis tibi sufficiunt[47]. Тут же еврейские буквы, кружки с треугольниками, перемежающиеся четырёхугольниками на манер гностических сигнатур. А вот мысль, основанная на учении о Едином, она в сжатом виде представляет целую философию: Omnia ab uno et in unum omnia[48]. В другом месте — изображение косы, эмблема тринадцатого аркана и дома Сатурна, звезда Соломона, символ Рака, заклинание злого духа, несколько отрывков из Зороастра — свидетельства глубокой древности проклятых наук. И наконец, в месте, куда падает свет от подвального окна, лучше всего видимый в хаосе расплывающихся надписей — герметическая триада: Sal, Sulphur, Mercurius[49]

Такими на основании легенд предстают перед нами алхимик и его лаборатория. Картина фантастическая, не соответствующая действительности, нарисованная народным воображением и воспроизведённая в старых альманахах, которые отражали ходячие представления.

Алхимики, чародеи, колдуны, астрологи, некроманты?

— Анафема и проклятие им!

V. Химия и философия

Химия, бесспорно, — наука фактов, подобно тому как алхимия — наука причин. Первая ограничивается областью материального и опирается на опыт, вторая преимущественно руководствуется положениями философии. Если одна изучает естественные тела, другая стремится проникнуть в таинственную динамику их превращений. Это их основное различие позволяет нам утверждать, что в сравнении с нашей позитивной наукой, которая единственная сегодня признаётся, алхимия есть духовная химия, она даёт возможность провидеть Бога сквозь субстанциальные сумерки.

К тому же точное знание фактов и их оценка кажутся нам недостаточными, надо ещё выпытать у природы, при каких условиях и чьею властью она создаёт множественность вещей. Философскому уму не достаточно просто распознавать вещества, он стремится установить тайну их образования. Приоткрыть дверь лаборатории, где природа смешивает элементы, — дело важное, но ещё важнее обнаружить тайные силы, под влиянием которых эта работа совершается. Разумеется, нам неизвестны многие природные вещества и продукты их взаимодействия — что ни день открываются новые, — всё же мы знаем их довольно, чтобы на время отложить изучение инертной материи и обратить свои исследования к неизвестному вершителю стольких чудес.

Так, общеизвестно, что при соединении двух объёмов водорода и одного объёма кислорода образуется вода. Но кто при этом объяснит, почему полученное соединение характеризуется особым состоянием и свойствами, отличными от свойств образовавших его газов? Какая сила придаёт этому соединению новые качества и неизменно принуждаёт твердеющую на холоде воду кристаллизоваться, не меняя своей природы? И хотя сам факт неопровержим и поддаётся строгой проверке, почему он никак не вытекает из простой записи реакции, описывающей этот процесс? Дело в том, что в формуле Н2О отсутствует основной агент, инициирующий тесное взаимодействие исходных газов, а именно огонь. Ведь ни один самый искусный химик не получит воду синтетическим путём, смешивая в указанных количествах кислород и водород, — газы ни за что не соединятся. Для успешного проведения опыта нужен огонь либо в виде искры, либо в виде горящего или способного раскаляться (платиновый порошок) вещества. Отсюда неопровержимо вытекает если не ошибочность, то по крайней мере неполнота химической формулы воды. А раз стихийный агент (agent élémentaire), огонь, без которого газы не соединяются, в химическую запись не входит, значит, химия как наука несовершенна и не даёт чёткого истолкования изучаемых явлений. «Физическая химия, — пишет А.Этар[50], — привлекает к себе многих исследователей, именно она более всего приближается к глубинным истинам, именно она обещает дать нам законы, способные изменить все наши подходы и представления. Но как раз в силу своей значимости эта отрасль химии — наиболее абстрактная и таинственная из всех. Лучшие умы не в состоянии свести воедино и сопоставить все известные факты первостепенной важности. Столь непреодолимые препятствия принуждают обратиться к математическому языку. Эта методика даёт прекрасные результаты, но перед лицом загадочных подспудных явлений математика, не знакомая с их основами, бессильна. Самый одарённый человек неправильно подойдёт к проблеме, которую не понимает. Вот если было бы можно представить эту проблему в виде уравнения, появилась бы надежда её разрешить. Но в том состоянии невежества, в котором мы пребываем, нам неминуемо приходится вводить многочисленные константы, пренебрегать особыми условиями, прибегать к гипотезам. В итоге уравнение может не соответствовать действительности. Полученное при этом решение служит нам утешением, но если подобные с позволения сказать решения годами навязываются в качестве научного доказательства, то это будет значить остановку в развитии науки. Многие работы, сделанные в этом духе, только отнимают время и порождают обречённые на забвение противоречивые теории».

Основательность этих пресловутых теорий, на которые долгое время ссылались и которые противопоставляли герметическим положениям, сегодня явно ставится под сомнение. Честные учёные из числа тех, кто сам выдвигал эти якобы достоверные гипотезы, теперь почитают их ценность весьма относительной. Область их применения сужается по мере того, как уменьшается их эффективность. Об этом со всею откровенностью, присущей истинному учёному, говорит в Обозрении двух миров Эмиль Пикар: «Теории, — пишет он, — более не ставят себе целью дать объяснение причин тех или иных явлений, они лишь переводят их на образный язык или выражают математическими символами. От простых рабочих средств, какими являются теории, требуется лишь, чтобы они согласовывали, пусть временно, известные факты и предсказывали новые. Когда они исчерпывают свой ресурс, их по необходимости стараются переработать с учётом новых фактов». Таким образом, в противоположность философии, которая предвосхищает факты, обеспечивает верное развитие идей и их связь с практикой, современная наука, чьи теории, разработанные задним числом и меняющиеся в зависимости от результатов опыта и по мере получения новой информации, всегда отражает непостоянство преходящего мира и по определению не в состоянии избыть своего эмпирического характера. Совокупность химических данных, если подвергнуть их тщательному анализу, противостоит логике и не поддаётся разумному истолкованию. «Так, йодид двухвалентной меди, — пишет Ж. Дюкло[51], — самопроизвольно разлагается с образованием йода и йодида одновалентной меди. Почему — непонятно, ведь иод — окислитель, а соли одновалентной меди — восстановители. Также нельзя объяснить образование крайне нестабильных соединений, таких, как хлорид азота. Непонятно, почему золото, даже при нагреве не подверженное действию концентрированных кислот и щелочей, растворяется в холодном разбавленном растворе цианида калия, почему хлорид серы, составленный из элементов, каждый из которых присоединяет калий с выделением большого количества тепла, сам на калий не действует».

Мы упоминали об огне. Обычно рассматривают лишь самую простую форму огня, а не его духовную субстанцию, которая внедряется в вещества в самый момент их появления на физическом плане. Не выходя из сферы алхимии, укажем на серьёзную ошибку, которая влияет на современную науку и мешает обнаружить это универсальное начало, одушевляющее материю, к какому бы царству та не принадлежала. Между тем, оно на наших глазах проявляет себя либо через новые свойства, которые наследует от него материя, либо через явления, сопровождающие его распространение в природе. Свет — разреженный одухотворённый огонь — обладаёт теми же качествами и той же химический силой, что огонь простой и грубый. Опыт по получению соляной кислоты (НС1) из её компонентов наглядно это демонстрирует. Если в стеклянную колбу поместить равные объёмы газообразных хлора и водорода, в темноте оба газа сохранят свои характеристики. Однако уже при рассеянном свете они начинают взаимодействовать, а в прямых солнечных лучах их спонтанное соединение приводит к мощному взрыву.

Нам возразят, что огонь — всего лишь катализатор процесса, он не является составной частью вещества и потому не представлен в химических формулахIII. Довод правдоподобный только на первый взгляд, его опровергает опыт. Возьмём кусочек сахара, в формуле которого нет ничего, указывающего на огонь, и расколем его в темноте — мы увидим голубую искру. Откуда она взялась? Где она была, если не в самой кристаллической структуре сахара? Мы упоминали воду, бросим на её поверхность кусочек калия — он самопроизвольно загорится. Где это видимое теперь пламя пряталось раньше? Идёт ли речь о воде, воздухе или металле — не суть важно. Главное — внутри каждой из этих субстанций потенциально обретается пламя. Что представляет собой фосфор — носитель света, генератор огня? Как светляки превращают в свет часть своей жизненной энергии? Что заставляет соли урана, церия, циркония флуоресцировать под действием солнечного света? Какие таинственные процессы вступают в силу, принуждая платиноцианид бария светиться в рентгеновских лучах?

Что толку говорить об окислении как аналоге процесса горения: этим вопрос не решается, а лишь отодвигается в сторону. Окисление — результат, а не причина, сама же реакция обусловлена действием активного начала, агента. Если при окислении некоторых веществ бурно выделяется теплота или огонь, ясно, что прежде этот огонь там и пребывал. Электрический ток проходит по металлическому проводнику, никак себя не проявляя — бесшумно, не вызывая ни свечения, ни нагрева. Но вот он встречает сопротивление, и тут же выделяется энергия в виде огня. Нить в лампе накаливается, уголь вспыхивает, самая тугоплавкая металлическая проволока плавится. Получается, что электричество и есть огонь, но только в потенции? Откуда же оно берётся, если не образуется в результате разложения (батарейки) или дезинтеграции (генераторы постоянного тока) металлов — веществ, в высшей степени наделённых огненным началом? Когда в шлифовальном станке сталь или железо ударяются о кремень, высвобождается искра. Многие видели пневматическую зажигалку, действие которой основано на свойстве атмосферного воздуха самовозгораться при обычном сжатии. Настоящими резервуарами огня зачастую являются жидкости. Достаточно несколько раз капнуть концентрированной азотной кислотой в скипидар, чтобы тот воспламенился. Из солей напомним о фульминатах (гремучих составах), нитроцеллюлозе, калиевой соли пикриновой кислоты.

Не будем множить примеры, и так ясно: из того, что мы непосредственно не видим огня внутри вещества, наивно делать вывод, будто его там нет в скрытом состоянии. Древние алхимики, почерпнувшие из традиционного источника больше знаний, чем мы согласны за ними признать, утверждали, что Солнце — светило холодное и лучи его темны[52]. Слова парадоксальные, противоречащие видимому положению вещей, однако по сути верные. Стоит лишь немного подумать, чтобы в этом убедиться. Если Солнце, как нас учат — огненный шар, значит, приближаясь к нему даже ненамного, мы должны чувствовать, как возрастает тепло. А между тем, всё наоборот. Высокие горы в самое жаркое лето увенчаны снегом. Когда солнце в зените, купола аэростатов в верхних слоях атмосферы покрываются инеем, а пассажиры страдают от холода. Опыт, таким образом, свидетельствует, что по мере увеличения высоты температура падает. И солнечный свет мы ощущаем, лишь находясь в поле его излучения. Вне же светового пучка он на наши глаза не действует. Хорошо известно, что в полуденный час со дна колодца видно ночное звёздное небо.

Как же образуются тепло и свет? В результате простого столкновения холодных тёмных колебаний с молекулами газа в нашей атмосфере. А так как сопротивление увеличивается прямо пропорционально плотности среды, жарче и светлее не на большой высоте, а у поверхности Земли, где воздушные слои плотнее. Так, по крайней мере, данное явление объясняет физика. В действительности же — и согласно герметическому учению — противодействие колебательному движению — лишь прямое следствие выделения световых и огненных атомов атмосферного аэра. При вибрационной бомбардировке дух, высвобождаясь из вещества, открывается нам в его физических характеристиках активной фазы (свет, блеск, жар).

Таким образом, химической науке можно адресовать лишь один упрёк: она не учитывает влияние огненного агента — духовного начала и энергетики всех материальных трансформаций. Постоянное «отмысливание» этого духа — верховной воли и энергии, скрытой в материи, — лишает современную химию философского характера, свойственного древней алхимии. Г-н Л.Оливье[53] пишет г-ну Анри Элье: «Вы верите в безграничную благотворность опыта. Пусть так, однако экспериментатор всегда следует заранее обдуманной идее, определённой системе взглядов, идее, нередко кажущейся нелепой, и системе взглядов, зачастую странной и причудливой. „Расскажи я, как сделал свои открытия, — говорил Фарадей, — вы бы решили, что я выжил из ума“. У всех великих химиков были такие мысли, которые они предпочли не разглашать, а ведь именно их работы заложили фундамент теперешних методов и теорий и вдохновили современных учёных на их открытия».

«Перегонный аппарат (alambic), такой солидный, основательный, — пишет анонимный философ[54], — нашёл множество приверженцев среди химиков. Но не особенно доверяйте ему: это не верный хранитель, а форменный ростовщик. Вы даёте ему конкретное вещество в конкретном виде и с конкретными свойствами, а он возвращает вам какую-то бесформенную массу, пыль или газ и утверждаёт, что всё отдал, когда наоборот, всё оставил себе, хотя вес возвращённого такой же. Но ведь вес не в счёт, вес — это нечто привходящее. А между тем целая армия учёных встаёт на его сторону. Вы даёте ему вино — он возвращает танин, алкоголь и воду, по весу равные вину. Чего же не хватает? Вкуса вина, то есть именно того, что делает вино вином. И так всякий раз. Вы выделили из вина три вещества, господа химики, и заявляете: вино состоит из трёх компонентов. Так соедините их обратно в вино, иначе я буду утверждать только, что эти три продукта получаются из вина — а это не одно и то же. Вы можете разложить то, что сделали сами, но вы никогда не соедините того, что разложили в природе. Чем сильнее тела связаны между собой, тем сильнее они противостоят распаду, а вы объявляете простыми телами, простыми веществами (corps simples) те, что не в силах разложить, — о людское тщеславие!

Мне по душе микроскоп, но ведь он лишь показывает вещи такими, как они есть, наделяя нас более острым зрением. Это учёные приписывают ему какую-то точку зрения. Но когда, стремясь добраться до мельчайших частиц, эти господа помещают под микроскоп крошечное зёрнышко или капельку воды, прибор словно в шутку показывает им всякое зверьё, как бы говоря: давайте разбирайтесь сами! А как им разобраться? О людское тщеславие и суета сует!

Когда учёный врач кромсает ножом труп, дабы обнаружить причины болезни, погубившей человека, он находит лишь её следствия. Ибо причина смерти коренится в жизни, и истинное целительство, то, которое практиковал Христос и которое научным образом возрождается в гомеопатии, основанной на теории подобий, опирается на знание живых людей. А кто более далёк от жизни, нежели мертвец? О анатомия, жалкое средство удовлетворения нашего тщеславия!

Выходит, приборы предоставляют нам ошибочные данные? Вовсе нет. Но они фиксируют истину в столь узких пределах, что та лишь служит пищей для тщеславия. Поэтому нельзя считать эту истину абсолютной. Я называю это невозможностью реально существующего и делаю отсюда вывод о возможности чуда».

Химия позитивных фактов негативна духовно. Этим как раз она отличается от герметической науки, которая занимается прежде всего изучением действующих причин, их влияния, того, каким образом они проявляют себя в определённой среде при определённых условиях. Именно это изучение, опирающееся исключительно на Философию, позволяет проникнуть в тайну явлений, установить область применимости фактов, возвести эту тайну к высшему Уму, Душе Вселенной, Свету, Богу. Таким образом, алхимия, восходящая от частного к общему, от материалистического позитивизма к чистому спиритуализму, расширяет сферу человеческих знаний и возможностей и соединяет Бога с Природой, Творение с Творцом, Науку с Религией.

Да не увидят в наших возражениях несправедливых пристрастных нападок на самих химиков! Мы уважаем всех, кто усердно трудится, и питаем самое глубокое восхищение к великим учёным, чьи открытия обогатили современную науку. Но все люди доброй воли будут огорчены вместе с нами не столько свободно высказанными расхождениями во мнениях, сколько досадными сектантскими попытками посеять раздор между идущими путями двух различных учений. Жизнь слишком коротка, а время слишком дорого, чтобы растрачивать их на пустое препирательство, цель которого даже не снискать лавры себе, а принизить знания другого. Неважно, что многие исследователи впадают в заблуждение, если только они искренни, а их заблуждения оказываются источником полезных сведений. Errare humanum est[55], утверждаёт старая пословица, и ложь зачастую украшает себя диадемой истины. Те же, кто стоит на своём, несмотря на все неудачи, заслуживают нашего уважения. К несчастью, дух ведения — весьма редкое качество у людей знания, и этот недостаток — главная причина противостояния. Если истина не доказана и не может быть доказана с помощью средств, которыми наука располагает сегодня, из этого отнюдь не следует, что так будет всегда. «Невозможно — это не французское слово», — говорил Араго. К тому же признание невозможности чего бы то ни было противоречит духу ведения, подлинно научному. Считать что-либо невозможным вообще, если это кажется невозможным сейчас, значит не доверять будущему и отвергать прогресс. Лемери поступает опрометчиво, когда заявляет об алкагесте, универсальном растворителе: «Я полагаю, что это — выдумка, мне он неизвестен»[56]. Он явно переоценивает значимость и объём своих знаний. Харрис, невосприимчивый к герметической науке и не взявший на себя труд досконально её изучить, отзывается об алхимии следующим образом: Ars sine arte, cujus principium est mentiri, medium laborare et finis mendicare[57].

Рядом с такими учёными, запершимися в башне из слоновой кости, рядом с людьми пусть неоспоримых достоинств, но рабски преданными укоренившимся предрассудкам были и другие, кто признавал за древней наукой право на существование. Спиноза и Лейбниц верили в философский камень, в хрисопею. Паскаль испытывал в ней уверенность[58]. Ближе к нашему времени многие высокообразованные люди, в частности сэр Хэмфри Дэви, считали, что герметические изыскания способны привести к вполне достоверным результатам. Жан-Батист Дюма говорит в своих Уроках химической философии: «Можно ли признать существование простых изомерных веществ? Этот вопрос непосредственно связан с трансмутацией металлов. Положительный ответ на него способствовал бы успешному поиску философского камня… Надо обратиться к опыту, а опыт не исключает возможности трансмутации металлов… Он не позволяет отмести эту идею как нелепую, о чём свидетельствует современное состояние научных знаний». Франсуа-Венсан Распай был убеждённым алхимиком, и труды классиков герметической философии занимали среди его книг самое почётное место. Эрнест Боск[59] рассказывает со слов члена Академии наук Огюста Каура, что его «высокочтимый учитель Шеврёль питал глубокое уважение к нашим старым алхимикам и хранил в своей библиотеке почти все важнейшие их труды[60]. Кажется даже, что „декан французского студенчества“, как сам себя именовал Шеврёль, многое почерпнул из этих древних книжек и был им обязан немалой частью своих замечательных открытий. Знаменитый Шеврёль и впрямь умел вычитывать между строк то, мимо чего проходили другие». Один из известнейших химиков Марселей Вертело также не удовольствовался официальной точкой зрения. В противоположность большинству своих коллег, которые дерзко судят об алхимии, не имея о ней ни малейшего понятия, он посвятил более двадцати лет терпеливому разбору греческих и арабских оригинальных текстов. Долгое общение с Мастерами древности породило в нём уверенность, что «основы герметики в своей совокупности имеют такое же прочное обоснование, как и лучшие из современных теорий». Если бы нас не связывало обещание молчать, мы могли добавить сюда имена нескольких приобщившихся к искусству Гермеса знаменитейших учёных, чьё положение, однако, обязывает их заниматься этим искусством тайно.

Хотя в наши дни теория единства вещества (unité de substance) — основа учения алхимиков — принята и закреплена официально, это не распространяется на идею трансмутации. Вещь удивительная, так как нельзя согласиться с одним, не признавая возможности другого. Ввиду большой древности герметических постулатов есть немалый резон полагать, что в течение веков им было найдено экспериментальное подтверждение. Впрочем, наши оппоненты, как правило, не придают значения подобным доводам. Им представляются подозрительными самые достоверные, подкреплённые документами свидетельства. Они либо не считаются с ними, либо вовсе оставляют без внимания. Чтобы нас не упрекнули в предвзятости, искажении их мыслей и чтобы дать читателю самому составить себе мнение, представим на его суд точку зрения современных учёных и философов об интересующем нас предмете. Жан Фино[61] обратился к людям компетентным со следующими вопросами: Возможна и достижима ли при современном состоянии науки трансмутация металлов? Можно ли считать её достижимой вообще, исходя из наших теперешних знаний? Ниже мы приводим полученные им ответы.

Доктор Макс Нордау: «Позвольте мне воздержаться от какого бы то ни было суждения о трансмутации материи. Я разделяю мнение (а таковое существует) о единстве вещества и распределении химических элементов по атомным весам — от самого лёгкого до самого тяжёлого. Принимаю даже теорию — неосмотрительно названную законом — периодичности Менделеева[62]. Я не отрицаю теоретическую возможность частично осуществить в лабораторных условиях искусственный переход одних элементов в другие, на который космические силы в природе затрачивают миллиарды, а то и биллионы лет, и превратить более лёгкие металлы в золото. Но я не думаю, что нынешний век станет свидетелем реализации мечты алхимиков».

Анри Пуанкаре: «Слова никогда не может и не должно быть в лексиконе науки. Не исключено, что когда-нибудь будет открыт принцип изготовления золота, но в настоящее время эта проблема вряд ли разрешима».

Госпожа М. Кюри: «В случае радиоактивных веществ действительно наблюдались спонтанные превращения атомов (в частности, неоспоримый факт — выделение этими веществами частиц гелия), но искусственной трансформации простого вещества с помощью специальной аппаратуры никто не проводил. Поэтому обсуждать сегодня последствия, какие может иметь изготовление золота, — напрасная трата времени».

Гюстав Ле Бон: «Превращение стали (acier) в золото возможно, как и урана в радий и гелий, однако лишь в количествах, равных миллиардным долям миллиграмма, так что более выгодно добывать золото из моря, где оно исчисляется тоннами».

Десять лет спустя один научно-популярный журнал[63], задавшись тем же вопросом, поместил высказывания ещё нескольких учёных на этот счёт.

Шарль Рише, профессор медицинского факультета, член Института Франции, лауреат Нобелевской премии: «Признаться, у меня нет мнения по этому поводу».

Юрбен и Жюль Перены: «Пока в корне не изменятся наши возможности в использовании природных сил, изготовление в промышленных масштабах искусственного золота — если само это золото не химера, — будет невыгодно».

Шарль Мурё: «Гипотеза об искусственном получении золота вовсе не нелепа! По-иному истинный учёный думать не может…учёный ничего не утверждаёт априори… Трансмутация — это факт, который мы наблюдаем ежедневно».

Этому смелому высказыванию человека острого ума, наделённого высоким научным духом и глубоким чувством правды, противопоставим слова Анри Ле Шателье, члена Института, профессора химии факультета точных наук. «Я отказываюсь наотрез, — пишет он, — давать интервью относительно синтетического золота. Считаю, что это просто мошенничество, как в случае пресловутых бриллиантов Лемуана».

Нельзя было более кратко и более грубо выразить своё презрение к Адептам прежних времён, учителям, почитаемым современными алхимиками. Для Ле Шателье, явно ни разу не открывавшего книги по герметике, трансмутация — синоним шарлатанства. Ученики почивших великих людей, мы, естественно, должны унаследовать их дурную репутацию. Ну и пусть, мы гордимся этой славой, единственной, впрочем, какой нас удостаивает дипломированное невежество, бахвалящееся своими крестами, грамотами, пальмовыми ветвями. Что ж, пусть ослы и дальше кичатся своей поклажей, мы же лучше возвратимся к нашему предмету.

Приведённые ответы — за исключением ответа Шарля Мурё — по сути своей сходны. Проникнутые академическим духом, они проистекают из одного источника. Наши уважаемые учёные признают теоретическую возможность трансмутации, но отказываются верить в её материальное воплощение. Они и «за», и «против». Их выжидательная позиция — превосходная уловка: и не скомпрометировали себя, и не закрыли себе пути к отступлению.

Можно ли в качестве доказательства сослаться на превращения атомов в молекулах некоторых веществ? Как признать эти процессы фактом, если они поддаются лишь косвенной проверке и подтверждаются лишь окольными путями? Простая ли тут уступка, какую современники делают древним авторам? Но герметической науке не подобает просить милостыню. Она достаточно богата наблюдениями и обладает достаточным количеством экспериментальных фактов, чтобы не стоять с протянутой рукой. Теоретические идеи, за которые ратуют сегодняшние химики, давно разработаны алхимиками. Это их достояние, и никто не в силах оспорить то очевидное положение, что они опередили своих оппонентов на пятнадцать веков. Именно алхимики первыми претворили в жизнь эти идеи, отталкиваясь от принципа единства вещества — непоколебимого основания их философии. Почему же современная наука с её разнообразным и мощным оснащением, точными методами, опирающимися на совершенную аппаратуру, до сих пор не признала истинность основного принципа герметики? Мы, со своей стороны, вправе заключить, что алхимики прежних времён с помощью весьма простых средств сумели представить прямое экспериментальное доказательство непреложности представлений о трансмутации металлов. Наши предшественники не были ни безумцами, ни обманщиками, и основной идее, которой они руководствовались в своих работах, просочившейся в научные круги, чужда изменчивость гипотетических положений.

Поэтому мы без всякой предвзятости заявляем, что выдающиеся учёные, чьи мнения мы здесь привели, ошибаются, когда отвергают свидетельства об успешной трансмутации. Эти люди составили себе ложное понятие о строении и глубинных свойствах материи, хотя и полагают, что проникли во все её тайны. Увы, замысловатость их теорий, обилие слов, уготованных для объяснения необъяснимого, и особенно пагубное действие материалистического образования принуждают их всматриваться вдаль в поисках того, что лежит у них под ногами. В большинстве своём, овладевая математическими приёмами, они научаются логике и строгости мышления, но утрачивают простоту и здравый смысл. Они мечтают замкнуть природу в свои формулы, выразить жизнь через уравнения. Раз за разом сбиваясь с пути, они не осознают, что отдаляются от истины, оправдывая тем самым суровое евангельское изречение: «Имеют глаза и не видят, имеют рассудок и не разумеют!»

Можно ли вернуть этих людей к более простому восприятию вещей, привести их к свету духовности, которого они лишились? Попытаемся и прежде всего скажем всем, кто захочет за нами последовать: нельзя изучать живую природу вне сферы её жизнедеятельности. Исследование молекул и атомов ничего не даёт, оно не способно ответить на самый главный вопрос, стоящий перед учёными: какова сущность невидимой таинственной силы, оживляющей материю? Что на самом деле мы знаем о жизни, кроме того, что она выражается в движении? Но в нашем дольнем мире всё — жизнь, всё — движение. Жизненная сила, столь очевидная у животных и растений, проявляет себя и в минеральном царстве, только в этом случае от наблюдателя требуется большая проницательность. Металлы в действительности живые и чувствуют — свидетельством тому ртутный термометр, соли серебра, фториды и т. д. Что есть расширение и сжатие, как не результат действия силы, обретающейся в металле, как не два проявления минеральной жизни? Однако для Философа недостаточно отметить, что от тепла железный брусок увеличивается в размерах, Философу важно определить, какая тайная воля заставляет его это делать. Как известно, под влиянием тепловых лучей поры бруска укрупняются, молекулы раздвигаются, поверхность и объём возрастают. В каком-то смысле он распрямляется, как и мы сами под благотворными солнечными лучами. Нельзя, стало быть, отрицать, что такая реакция имеет глубокую нематериальную причину, иначе не понять, как кристаллическая структура утрачивает свою кажущуюся инертность. Наличие у металла воли и души со всей очевидностью доказано в одном из блестящих опытов г-на Ш.-Э. Гийома. Откалиброванный стальной прут подвергали действию непрерывно возрастающей силы растяжения, которую регистрировали динамографом. В какой-то момент прут поддавался и начинал сужаться в поперечном направлении, точную степень этого сужения отмечали. Затем растяжение прекращали, и прут восстанавливал свои первоначальные размеры. Когда опыт повторяли, сужение происходило уже в другом месте. Продолжая действовать таким образом, замечали, что все точки прута последовательно откликаются на растяжение. Если потом стальной прут калибровали снова и начинали всё сначала, для получения симптомов, предшествовавших разрыву, требовалось приложить большую, нежели в первый раз, силу. Из этих опытов Щ.-Э. Гийом вполне обоснованно заключил, что металл ведёт себя как органическое тело, последовательно укрепляя свои слабые места и целенаправленно увеличивая внутреннюю силу сцепления, чтобы сохранить целостность своей формы, поставленной под угрозу разрушения. К подобному же выводу приходишь, изучая кристаллические соли. Если повредить грань какого-нибудь кристалла, а потом погрузить его в исходный маточный раствор, кристалл не только сразу залечивает рану, но и увеличивается в размерах значительно быстрее, чем остававшиеся в растворе нетронутые кристаллы. Несомненное доказательство жизненной силы металла мы находим также в том факте, что в Америке с железнодорожными рельсами без видимой причины происходит нечто странное. Ни в какой другой стране составы не сходят с путей чаще, и катастрофы не бывают столь необъяснимыми. Инженеры, которым было поручено выявить причину многочисленных аварий, связывают её с «преждевременным старением» стали. Вероятно, под влиянием особых погодных условий металл слишком рано стареет, теряет упругость, гибкость, прочность. Вязкость металла и внутренняя сила сцепления уменьшаются, он становится хрупким и ломким. Впрочем, ухудшение металлических свойств наблюдаётся не только у рельсов, то же самое происходит и с обшивкой броненосцев, которые обычно выходят из строя после нескольких месяцев эксплуатации. Ко всеобщему удивлению, обшивка во время испытаний раскалывается от удара простым чугунным ядром. Ослабление жизненной энергии — характерная примета старости, дряхлости металла — предвещает его близкую гибель. Но смерть — венец всего живого — неизбежное следствие рождения, а значит, металлы и минералы подчиняются законам предопределения (prédestination), управляющим всеми сотворёнными существами. Рождение, жизнь, смерть или превращение — три стадии единого цикла, составляющего основу физического существования, которое выражается прежде всего в обновлении, продлении своих функций и воспроизводстве путём порождения. Это наводит на мысль, что и металлы по примеру животных и растений обладают способностью к размножению своего вида.

Именно это основанное на аналогии представление претворяет в жизнь алхимия, и именно эту герметическую идею мы хотим выделить в первую очередь. Герметическая философия учит, а опыт подтверждает, что металлы, благодаря их собственному семени, можно подтолкнуть к самовоспроизведению и размножению. Об этом свидетельствует и Слово Божье. В Книге Бытия Создатель передаёт частичку своей энергии (activité) созданиям, образованным из самой его сущности (de sa substance même): ведь божественный глагол плодитесь и размножайтесь обращён не только к человеку, но ко всякой твари.

VI. Герметическая кабала

Алхимия трудна для понимания лишь потому, что это наука сокровенная. Философы, желавшие передать потомкам основы своего учения и плоды своих трудов, всячески хранили себя от вульгаризации своего искусства, дабы им не могли злоупотреблять непосвящённые. В результате из-за препятствий на пути её восприятия, из-за её загадочности, неясности её иносказаний наша наука была оттеснена в область фантазий, иллюзий, химер.

Разумеется, в эти сумрачные древние книги не так легко вникнуть. Думать, будто их можно прочесть, как читают книги современные, значит обманывать самого себя. Но несмотря на первое впечатление, необычное и зачастую неопределённое, книги эти увлекают и убеждают. За их аллегорическим языком, за обилием двусмысленных слов и выражений виден луч истины, глубокая уверенность, опирающаяся на реальные факты, а не на фантастические домыслы чистого воображения.

Нам, естественно, возразят, что и лучшие герметические работы содержат множество пробелов и противоречий, усеяны сомнительными практическими указаниями; нам заметят также, что modus operandi[64] у каждого автора свой, и если теоретические рассуждения одни и те же, то описания использованных веществ редко сходятся полностью. Скажем на это, что у Философов не было иного способа скрыть от одних и преподать свои знания другим, кроме как прибегнуть к этому набору метафор, символов, к обилию терминов, упомянутых между делом, затейливых формулировок, которые люди алчные и безумцы перетолковывают на свой лад. Если же говорить о практических рецептах, то этот довод сам собой снимется, коль скоро мы вспомним, что исходное вещество обычно рассматривается с одной из многочисленных сторон и что Мастера описывают процесс лишь частично, поэтому существует, по-видимому, столько отдельных методик, сколько и авторов.

Кроме того, не следует забывать, что дошедшие до нас труды составлялись во время расцвета алхимии, в три последние столетия средневековья. В ту эпоху народное сознание, пропитанное восточной мистикой, находило удовольствие в разного рода головоломках, символическом языке, аллегорических выражениях. Пристрастие к маскировке помогало народу выпускать пар и давало насмешливому настрою вельмож новую пищу, поэтому оно благосклонно принималось всеми и сказывалось везде, на самых различных ступенях социальной лестницы — в остротах, которыми блистали в разговоре люди образованные, дворяне и буржуа, в пошлых каламбурах бродяг, в красочных ребусах на вывесках, в общих правилах построения, формах и образцах гербов. И наконец, это пристрастие снабжало искусство, литературу и прежде всего эзотерику пёстрым конгломератом образов, загадок, символов.

Именно ему мы обязаны множеством любопытных необычных примет, оттеняющих своеобразие творений французского средневековья. Сегодня болтающиеся на железных шестах трактирные вывески лишь коробят наш вкус. Мы видим на них лишь букву «О» с перечёркнутым «К», но пьяница XIV в. понимал всё как надо и без колебаний входил в кабак[65]. Над постоялым двором часто водружали застывшего в геральдической позе золотого льва, и путешественник, ищущий приюта, благодаря схожему звучанию слов[66] догадывался, что здесь можно переночевать. Эдуар Фурнье сообщает, что в Париже до XVII в. существовала улица Бу-дю-Монд (Bout-du-Monde, Край света), располагалась она возле самой крепостной стены. На вывеске кабака это название фигурировало в виде ребуса: кость (os), козёл (bous), филин (duc (oiseau)) и мир (monde).

Наряду с гербами наследственной аристократии имелись и говорящие гербы, части которых складывались в виде ребуса. Эти последние принадлежали недворянам, которые приобретали титул за деньги. В гербе парижского эдила 1604 г. Франсуа Мирона было изображено круглое зеркало (miroir rond). Выходец из того же сословия, настоятель лондонского монастыря св. Варфоломея некто Болтон, занимавший эту должность с 1532 по 1539 г., распорядился вырезать свой герб на эркере трифория, откуда он наблюдал за благочестивыми занятиями своих монахов. Герб представлял собой стрелу (bolt), перечёркивающую бочонок (tun), откуда Болтон [VI]. В своих Загадках парижских, улиц[67] только что упомянутый нами Эдуар Фурнье, проведав о столкновениях Людовика XIV с Лувуа во время строительства Дома инвалидов в Париже из-за того, что министр хотел поместить свой «герб» рядом с гербом короля вопреки повелениям последнего, пишет, что «Лувуа умудрился увековечить своё имя на Доме инвалидов не менее действенным способом.

VI. Лондон. Церковь св. Варфоломея. Трифорий. Большое окно настоятеля Болтона

Войдите в главный двор Дома инвалидов, посмотрите на мансарды, венчающие фасады монументального четырёхугольного здания, внимательно вглядитесь в пятую из тех, что расположены над восточной галереей рядом с церковью. На мансарде необычное украшение — верхняя часть туловища волка. Волчьи лапы с двух сторон нацелились на слуховое окно, голова наполовину скрыта пальмовыми ветками, горящий взор устремлён во двор. Не сразу догадаешься, что здесь игра слов, какая часто бывает на говорящих гербах, и в этой запечатлённой в камне игре слов — своеобразный реванш тщеславного министра. Волк смотрит, волк видит (loup voit) — эмблема Лувуа! Во избежание сомнений, он распорядился на мансарде справа вырезать взрывающуюся бочку с порохом, символ войны (Лувуа рьяно исполнял должность военного министра), на мансарде слева — плюмаж из страусиных перьев, символ знатного и могущественного сеньора, за какого он себя выдавал, а на двух других мансардах того же ряда — сову и летучую мышь, олицетворявших бдительность, его главную добродетель. Кольбер, разбогатевший таким же образом, как и Лувуа, и так же претендовавший на благородное происхождение, по примеру Лувуа, выбравшего волка, взял себе эмблемой ужа (лат. coluber)».

В наши дни вкус к ребусу, последнему отголоску священного языка, в значительной степени утерян. Его уже больше не прививают, и интересуют сегодня ребусы разве что школьников. Перестав служить для расшифровки геральдических загадок, ребус лишился былого эзотерического значения. Ныне ребусы помещают на последние страницы журналов, где их роль — чисто развлекательная — сводится к иллюстрации тех или иных пословиц. Время от времени, правда, делаются робкие попытки приспособить это утерявшее всякий смысл искусство к целям рекламы. Так поступила, в частности, одна крупная современная фирма по производству швейных машинок. На её рекламном плакате женщина работает на машинке внутри огромной буквы S. «S» — начальная буква фамилии фабриканта, сам же ребус расшифровывается просто: cette femme coud dans sa grossesse (эта женщина шьёт, будучи беременной)[68] — явный намёк на плавную работу механизма.

Время, разрушающее и уничтожающее плоды человеческой деятельности, не пощадило и древний герметический язык. Равнодушие, невежество и забвение довершили гибельное действие веков. Однако нельзя утверждать, что это искусство исчезло без остатка. Немногие посвящённые хранят знание его правил и умеют использовать его возможности для передачи тайных истин или для лучшего запоминания при обучении.

В 1843 г. новобранцы 46-го пехотного полка парижского гарнизона могли каждую неделю созерцать во дворе казармы Луи Филиппа необычного профессора. По словам очевидца — нашего родственника, в ту пору унтер-офицера, прилежно посещавшего его занятия, — это был небрежно одетый молодой человек с ниспадавшими на плечи локонами, чьё лицо, очень выразительное, носило отпечаток глубокого ума. По вечерам он за умеренную плату преподавал всем желающим историю Франции, опираясь, как он утверждал, на приём, известный с незапамятных времён. Его занятия, привлекшие немало слушателей, основывались, по существу, на традиционной фонетической кабале[69].

Несколько примеров, сохранившихся в нашей памяти, помогут кратко изложить суть этого метода.

После ознакомления с десятком условных знаков, предназначенных, сообразно их форме и компоновке, для запоминания исторических дат, преподаватель начертил на доске простенькую диаграмму, в некоторой степени — иероглиф изучаемой эпохи.

На первом рисунке был изображён человек на башне и с факелом в руке. На горизонтальной линии, представляющей землю, находились три предмета: стул, посох, тарелка. Факел в руке человека — как бы маяк. Маяк в руке — phare à main. Отсюда — Фарамонд (Pharamond)[70]. Башня, на которой стоит человек, означает цифру «1»: Фарамонд, как считается, был первым государем Франции. Стул — иероглиф цифры «4», посох — цифры «2», тарелка — знак нуля. Получается число 420 — предполагаемый год прихода к власти легендарного властелина.

Хлодвиг (Кловис — Clovis) — неизвестно почему — представлялся отбившимися от рук сорванцом. Непоседа, задира, спорщик, готовый всё разнести в пух и прах, он ввязывался во все драки. Чтобы как-то обуздать его, а также из предосторожности родители привинчивали его к стулу. Весь двор знал, что его прикрепили винтами (clos à vis — кло-а-вис — Кловис). Стул и два охотничьих рога на земле давали дату — 466 г.

Хлотарь (Клотер — Clotaire), вялый по природе, уныло прогуливался по огороженному стенами полю. Бедняга как бы оказывался заперт на своей земле (clos [dans sa] terre — Кло…тер).

Хильперик (Chilpéric) — не знаем уж почему — бился на сковороде, как обыкновенный пескарь, и вопил: Я погиб! (J’y peris — Жи пери!) — откуда «Хильперик».

Дагоберт (Dagobert) имел вид воина, размахивающего кинжалом (дагой, dague) и одетого в кольчугу (haubert).

Святой Людовик (Луи — Louis) — кто бы мог подумать! — очень любил гладкую поверхность и блеск свежеотчеканенных золотых монет, поэтому в свободное время он переплавлял старые луидоры (louis — луи) в новые (neufs — нёф). Получался Людовик IX (Louis IX — Луи нёф).

Что же до маленького капрала (Наполеона I), познавшего величие и падение, то на его «гербе» никого не было. Достаточно было нарисовать покрытый скатертью (nappe) стол, а на нём — обычный котелок (poêlon). «Нап» и «поелон» — получается «Наполеон»…

Эти каламбуры, эта игра слов сама по себе или в сочетании с ребусами служила для посвящённых в их смысл своеобразным средством для ведения беседы. Авторы акроаматических[71] трудов прибегали к анаграммам, чтобы замаскировать своё имя, название книги или лишить непосвящённого путеводной нити для понимания её смысла. Примером может служить одна очень любопытная книжечка, так ловко зашифрованная, что практически невозможно узнать, о чём в ней идёт речь. Этот труд со странным названием Амилек или семя человеков[72] (Amilec ou la graine d’hommes, Амилек у ля грен д'ом) приписывают Тифеню де ля Рошу. Название представляет собой сочетание анаграммы и игры слов. Читать следует Алкми, или сметана (Alcmie ou la crème d’Aum, Алкми у ля крем д’ом). Неофиты догадаются, что в действительности речь идёт о трактате по алхимии, так как в XIII в. слово «алхимия» писали alkimie, alkemie или alkmie; догадаются они и о том, что автор касается вопроса выделения духовной субстанции из первоматерии (matière première) или философской девы, которая, как и Дева Небесная, изображается монограммой AUM, и, наконец, о том, что процесс экстракции в данном случае аналогичен процессу взбивания сметаны (crème du lait), как, собственно, учат Василий Валентин, Толлий, Филалет и персонажи Liber Mutus. Установив истинный смысл названия, мы убеждаемся, сколь оно выразительно, ибо раскрывает тайный способ получения сметаны из молока девы (crème du lait de vierge), которой владели очень немногие исследователи. Тифень де ля Рош, практически неизвестный широкой публике, был, тем не менее, одним из учёнейших Адептов XVIII в. В другом своём трактате, озаглавленном Жифанти (Giphantie) — анаграмма слова Тифень (Tiphaigne), он прекрасно описывает процесс фотографии, за век до открытия Дагерра и Ньеп де Сен-Виктора демонстрируя своё знание химических операций, лежащих в основе проявления и фиксации изображения.

Среди анаграмм, использованных для сокрытия авторства, отметим анаграмму Лиможона де Сен-Дидье: Dives sicut ardens (плодоносный и сверкающий), то есть Sanctus Didiereus (святой Дидьерий), и девиз д'Эспанье: Spes mea est in agno (упование моё — агнец). Другие философы предпочитали скрываться под кабалистическими псевдонимами, непосредственно связанными с их наукой. Василий Валентин соединяет греческое Βασιλενς (царь) с латинским Valens (могущественный), указывая на необычайное могущество философского камня. Имя Иренея Филалета составлено из трёх греческих слов: Είρηναϊος (мирный, спокойный, бесстрастный), Φίλος (друг) и άλήθεια (истина). Филалет предстаёт, таким образом, бесстрастным другом истины. Грассеус подписывает свои работы именем Хортулена (Hortulain), то есть садовника (Hortulanus), возделывающего морские сады, как подчёркивал он сам. Феррари — монах-кузнец (ferrarius), обрабатывающий металлы. Муса, ученик Калида (Calid) — Μΰστης, Посвящённый, в то время как его учитель — наш общий учитель — жар (лат. calidus, жаркий, жгучий) от атанора. Эли обозначает соль, греч. άλς, а Метаморфозы Овидия — изменения философского яйца (ovum, ovi). Архелай — это скорее название труда, чем имя автора; оно означает начало или принцип камня, от греческого 'Αρχή (начало, принцип) и λάος (камень). В имени «Марсель Палинген» сочетаются Марс или железо, ήλιος (Солнце) и Palingenesia (возрождение или духовное перерождение), что указывает на перерождение солнца или золота с помощью железа. Жан Остри, Грациан и Стефан (Etienne) делят между собой ветры (austri), благодать (gratia) и венец (Στέθανος, Stephanus). Фаман берёт себе в качестве эмблемы столь прославляемый Мудрецами каштан (отсюда Fama-nux — прославляемый орех), а Иоанн де Сакробоско происходит из таинственного священного леса (bois consacré). Килиани равнозначен Киллене (Cyllène), горе Меркурия, которая дала имя богу Силену. Скромный же Галлинарий довольствуется названием курятник, или «птичий двор», где жёлтый цыпленок, вылупившийся из яйца чёрной курицы, вскоре превращается в курицу, несущую золотые яйца.

Не отвергая полностью подобных лингвистических ухищрений, учителя древности в своих трактатах прибегали прежде всего к герметической кабале, которую они называли языком птиц или богов, а также весёлой наукой (gaye science, gay scavoir). Так под кабалистическим покровом скрывали они от непосвящённых основы своей науки. Это всем известно. А вот что источником для Адептов служил архаический греческий язык, праязык, согласно большинству герметических философов, знают немногие. Применения кабалы часто не замечают, так как французский язык непосредственно происходит из греческого. Французские слова, выражающие определённые тайные истины, сплошь и рядом имеют орфографические или фонетические соответствия в греческом, и зачастую достаточно обратиться к этим последним, чтобы установить точный смысл французских терминов. Но, хотя французский язык есть истинно эллинский (hellénique), он, однако, сильно изменился за прошедшие века, удалившись от своего источника — особенно после своей радикальной трансформации в эпоху Возрождения, когда полное разложение языка прикрывалось словом реформа.

Наложение греческих слов на соответствующие французские термины схожего строения, чей смысл, однако, в той или иной степени был искажён, позволяет без труда проникнуть в глубинный слой мысли Мастеров и даёт в руки исследователя ключ к святая святых герметической философии. По примеру древних и мы прибегали и будем прибегать к этому способу при анализе символики в трудах адептов нашей науки.

Многие филологи, разумеется, не согласятся с нами — и единственно потому, что заучили это со школьной скамьи, будут по-прежнему придерживаться общепринятого мнения, будто французский язык происходит от латинского. Я и сам верил в это и долгое время считал истиной то, что внушали нам наши профессора. Лишь позднее, ища доказательства этой чисто условной преемственности, я вынужден был признать тщетность своих потуг и отринуть ложное представление, порождённое привычным предрассудком. Сегодня ничто уже не может поколебать нашу точку зрения, которая неоднократно подтверждалась научными исследованиями и реальными фактами. Поэтому я со всей ответственностью заявляю, не отрицая, естественно, попадания в наш язык латинских элементов в период после римского завоевания, что французский язык в основе своей греческий и сами мы эллины, говоря точнее, пеласги.

Защитникам неолатинизма — Гастону Парису, Литтре, Менажу — противостоят сегодня свободно мыслящие глубокообразованные люди с широкими взглядами, такие, как Инс, Ж. Лефевр, Луи де Фурко, Гранье де Кассаньяк, аббат Эспаньоль (Ж.-Л. Дартуа) и др. Мы присоединяемся к ним тем более охотно, что знаем, вопреки видимому положению вещей, что они рассудили здраво и избрали прямой и верный путь к истине, на котором их ждали величайшие открытия.

«В 1872 г. в своей работе Истоки французского языка, — пишет Ж.-Л. Дартуа[73], — отличающийся высокой эрудицией и блестящим стилем Гранье де Кассаньяк затронул вопрос о несостоятельности теории неолатинистов, утверждающих, что французский язык образовался из латинского. Он показал, что эта теория не выдерживает критики, противоречит историческим данным, логике, здравому смыслу, наконец, и что сам строй нашего языка её отвергает»[74]…Через несколько лет Инс в Лингвистическом журнале показал на фактическом материале, что из работ неолатинистов можно сделать вывод лишь о родственности так называемых неолатинских языков, но отнюдь не о преемственной связи между ними. И наконец, М. Ж. Лефевр в двух примечательных статьях, опубликованных в июне 1892 г. в Новом журнале и получивших широкую известность, разносит теорию неолатинизма в пух и прах, подтверждая правоту аббата Эспаньоля, который в Происхождении французского языка утверждал, что наш язык, как считали выдающиеся умы XVI в., имеет греческую основу и что римское владычество в Галлии покрыло его некоторым латинским налётом, но ни в коей мере не изменило его духа. Эспаньоль, в частности, пишет: «Спросим у неолатинистов, как галльские племена, насчитывавшие не менее семи миллионов человек, смогли разом забыть родной язык и выучить другой, вернее, заменить галльский на латинский, что ещё труднее; как легионеры, которые и сами толком не владели латинским языком и жили в укреплённых лагерях на значительном расстоянии от местных жителей, сумели обучить их языку Рима, то есть совершили чудо, которое не удалось совершить римским легионерам ни в Азии, ни в Греции, ни на Британских островах; спросите, наконец, почему баски и бретонцы свой язык сохранили, а их соседи, жители Беарна, Мена и Анжу были вынуждены перейти на латинский. Что ответят нам оппоненты?» Довод этот столь серьёзен, что глава неолатинистов Гастон Парис промолчать не смог. «Мы, неолатинисты, не обязаны, — заявил он по этому поводу, — разрешать все те трудные вопросы, какие ставят логика и история. Мы занимаемся лишь филологической стороной дела, а эта сторона главная: именно филология предоставляет доказательства того, что французский, итальянский и испанский языки произошли от латинского». «Разумеется, — возражает М.Ж.Лефевр, — за филологией было бы решающее слово, будь её данные достоверны и твёрдо установлены, но это отнюдь не так. При всех ухищрениях неолатинистов удаётся констатировать лишь общеизвестный факт, что в наш язык перешло довольно много латинских слов, чего никто никогда не отрицал».

Опираясь на работы Пти-Раделя, Ж.Л. Дартуа показывает, что филологических данных, которые Гастон Парис упоминает, но не приводит в защиту своего утверждения, просто не существует. «Мнимые филологические данные неолатинистов, — пишет он, — опровергаются вполне очевидным фактом, подтверждающим греческие истоки французского языка. Этот новый единственно верный, единственно наглядный факт имеет основополагающее значение, так как он доказывает, что Западную Европу заселяли прежде всего пеласги, которые основывали здесь свои колонии». Речь идёт о блестящем открытии Пти-Раделя. Этот всегда державшийся в тени учёный прочёл в 1802 г. в Академии свою работу, где приводит сведения в пользу того, что постройки из полиэдрических блоков, которые встречались в Греции, Италии, Франции, вплоть до Испании и которые приписывали циклопам, в действительности дело рук пеласгов. Доводы Пти-Раделя убедили академиков, и с тех пор ни у кого уже не возникали сомнения относительно происхождения этих построек… Язык пеласгов — архаический греческий язык, смесь в основном эолийских и дорийских диалектов, и везде во Франции, даже в парижском арго (Argot de Paris) мы обнаруживаем именно его.

Язык птиц — фонетическое наречие, основанное на ассонансе. Орфография с её жёсткими грамматическими правилами, которая служит тормозом любознательности и исключает возможность каких бы то ни было умопостроений, не играет тут никакой роли. «Меня привлекает лишь полезное, — писал в письме, предваряющем Начертания нравственные, св. Григорий, — я не забочусь о стиле, о правильной расстановке предлогов и написании флексий, так как не подобает христианину подчинять слова Евангелия грамматическим правилам». Это значит, что священные книги не следует понимать буквально, надо путём кабалистического толкования уловить их дух, как, собственно, и делается в случае алхимических трудов. Редкие авторы, затрагивающие вопрос о языке птиц, ставили его на первое место, считая источником всех других языков. Его древность восходит к Адаму, который по Божьему изволению давал на нём всем тварям и вещам свои имена, отражавшие их свойства. Сирано Бержерак[75] упоминает об этой традиции в эпизоде, когда его, новоиспечённого обитателя ближайшего к Солнцу мира, принялся наставлять герметической кабале «сидевший на камне нагой человечек», олицетворявший простую неприкрытую истину, основанную на камне, естественном камне Философов.

«Не помню, заговорил ли я первый, — пишет великий посвящённый, — или это он обратился ко мне с вопросом, но я прекрасно помню, словно это было вчера, что он битых три часа объяснялся на незнакомом мне языке, не похожем ни на одно наречие этого мира. Язык показался мне понятнее и доходчивее, чем язык моей няни. Когда я спросил о столь невероятном чуде, он ответил, что в науках присутствует некая истина, удаляясь от которой, удаляешься от простоты. Чем больше язык отходит от этой истины, тем труднее его понимать. — То же и с музыкой, — продолжал он. — В ней есть истина, к которой душа влечётся самопроизвольно. Мы не видим эту истину, но чувствуем, что её видит естество. Не понимая как, мы оказываемся ею поглощены, она восхищает нас, увлекает за собой, хотя мы и не знаем, где она и откуда. И хотя нам невдомёк, каким образом музыка притягивает нас, но сам факт притяжения неоспорим. Так же и с языком. Столкнувшись с правдой букв, слов, связей между ними, человек не может не впитать её в себя, так что впредь его речь станет строго соответствовать тому, что он думает. Мы ничего толком не можем выразить именно оттого, что нам недоступен этот язык — ни слова его, ни законы. — Я сказал, что первый на земле человек, без сомнения, говорил на этом языке, ведь те имена, которые он давал существам и предметам, отражали их суть. Он перебил меня: „Этот язык необходим не только для того, чтобы выражать постигнутое умом, без него тебя вообще никто не поймёт. Этот язык — инстинкт и голос самой природы, и он понятен всем, кто живёт сообразно в ней. Осознав это, вы сможете общаться со зверями[76], а они с вами, ведь, как язык природы, он им доступен. Пусть вас не удивляет лёгкость, с какой вы улавливаете смысл слов, которых прежде не слышали. Когда я произношу их, ваша душа видит в каждом из них истину, которую она ищет ощупью и которую бессилен уловить рассудок“».

Но, как утверждаёт наш автор в Истории птиц, этот всеобщий тайный язык, несмотря на свою выразительность и истинность не подпадающий ни под какие определения, несёт в себе греческую основу и греческий дух. Речь у него заходит о вековых дубах — намёк на язык друидов (Δρυϊδαι от Δρΰς дуб): «Это мы, дубы, к которым прикован твой взгляд, говорим с тобой, и если тебя удивляет, что мы изъясняемся на языке твоего мира, знай, что наши предки тоже в нём жили. Они обитали в Эпире, в Додонском лесу, где природная доброта подвигла их давать оракулы страждущим. Для этого использовался самый универсальный из всех язык — греческий». Герметическую кабалу знали в Египте, во всяком случае, каста жрецов, как об этом повествует Лейденский папирус: «Призываю тебя, о самый могущественный из богов, творец всего сущего, тебя, порождённого самим собой, тебя, который видит всё, но которого не видит никто… Я призываю твоё имя на языке птиц, на языке иероглифов, на языке Евреев, на языке Египтян, на языке кинокефалов…на языке ястребов, на священном языке (langue hiératique)». Мы обнаруживаем этот язык у инков, властителей Перу до эпохи испанских завоеваний. Древние авторы называют его lengua general (всеобщий язык) и lengua cortesana (язык двора), другими словами, дипломатический язык, так как он таит в себе двойной смысл, соответствующий двойному знанию — внешнему и внутреннему (διπλή, двойной; μάθή, знание, наука). «Кабала, — пишет аббат Перроке[77], — служила введением во все отрасли знания».

Представляя столь выдающуюся личность, как Роджер Бэкон, чей гений блистает на интеллектуальном небосклоне XIII в., как звезда первой величины, Арман Парро[78] говорит, что в результате долгих усилий ему удалось обобщить свои знания древних языков, овладеть праязыком и разработать свой собственный метод, благодаря которому он мог за короткий срок научить любого самому замысловатому наречию. Это поистине чудесная особенность всеобщего языка, который предстаёт перед нами и как наилучший ключ к знанию, и как совершенное средство общения между людьми. «Бэкон, — пишет Парро, — знал латинский, греческий, еврейский, арабский; будучи в состоянии черпать богатый материал из древней литературы, он счёл нужным усовершенствоваться в двух современных языках: своём родном и французском. На основе частных грамматик такой ум, каким обладал он, не преминул создать общую теорию языка; он установил, что язык строится, с одной стороны, на реальном смешении различных компонентов, с другой — на философском анализе мыслительной способности людей, естественном изменении их качеств и представлений». Он почти единственный в те времена занимался сравнением словарного запаса, сопоставлением синтаксиса различных языков, искал связи языка с мыслью, определял, какое влияние он оказывает на обычаи и воззрения народов, характер, темп и строение речи. Он восходил, таким образом, к истоку всех простых и сложных, незыблемых и изменчивых, правильных и ошибочных идей, которые выражает человеческое слово. Универсальная грамматика представлялась ему истинной логикой и наилучшей философией, он приписывал ей необычайные свойства и на её основе брался обучить греческому или еврейскому в трёхдневный срок[79], а своему юному ученику Иоанну Парижскому за один год преподал всё то, на что сам потратил сорок. «Поразительная скорость обучения! — восклицал Мишле. — Удивительная способность выявлять с помощью электрической искры знание, таящееся в человеческом мозгу!»

VII. Алхимия и спагирия

Вероятно, немалое число учёных-химиков — а также некоторые алхимики — не разделят наш взгляд на вещи. Но даже рискуя прослыть решительными сторонниками самых подрывных теорий, мы всё же не побоимся развить здесь свою точку зрения, полагая, что у правды есть своя привлекательная сторона, и она, правда, даже обнажённая, предпочтительнее заблуждения в самой яркой упаковке.

Начиная с Лавуазье, все писавшие об истории химии сходятся на мнении, что теперешняя химия происходит непосредственно от древней алхимии. Или, во всяком случае, они имеют общее происхождение. Поэтому якобы позитивные факты, лежащие в основе современной науки, добыты кропотливым трудом древних алхимиков.

Эта гипотеза, имеющая весьма относительный и условный характер, принята сегодня в качестве очевидной истины, так что алхимическая наука и весь её фундамент как бы лишаются причины и оправдания своего существования. С почтенного расстояния, сквозь туман легенд и пелену веков она представляется чем-то неопределённым, расплывчатым, разрежённым. Неясный фантом, обманчивый призрак, сказочная химера, допотопный вымысел, лженаукаIV — такой она, в частности, рисуется одному небезызвестному профессору[80].

Но там, где требуются доказательства, где возникает нужда в фактах, эти авторы в качестве опровержения «претензии» герметиков выставляют ложную посылку. Они не доказывают, они вещают. Хорошо же, мы, в свою очередь, заверяем — и рассчитываем это доказать, — что учёные, чистосердечно принимающие и распространяющие эту точку зрения, заблуждаются либо по невежеству, либо из-за недостатка проницательности. Поняв изучаемые ими книги лишь отчасти, они приняли видимость за действительность. Скажем со всей определённостью, так как множество образованных людей вполне искренне, по-видимому, ошибаются на этот счёт, что на самом деле предшественницей современной химии была древняя спагирия, а вовсе не герметическая наука как таковая. Спагирию от алхимии отделяет глубокая пропасть, что мы попытаемся показать, насколько это возможно, не переходя дозволенных границ. Мы надеемся разобрать проблему довольно глубоко и представить достаточно данных для подтверждения своей мысли, демонстрируя, кроме всего прочего, химикам, не страдающим предвзятостью, свою добросовестность и стремление к истине.

В средневековье — по-видимому, даже в античной Греции, если верить Зосиме и Останесу, — в химии существовали как бы две ступени, два подхода — спагирический и архимический. Эти две отрасли единого экзотерического искусства зачастую смешивали. Металлурги, ювелиры, художники, мастера по керамике, витражисты, красильщики, винокуры, эмальеры, горшечники и т. д. должны были, как и аптекари, обладать достаточными знаниями в области спагирии, и в процессе своей профессиональной деятельности они эти знания пополняли. Архимики же составляли среди древних химиков специальную, более узкую и более тайную категорию. Они преследовали более или менее схожие с алхимиками цели, однако использовали при этом сугубо химические средства и материалы. Превратить одни металлы в другие, получить золото и серебро из обычных минералов и солей металлов, перевести содержащееся в серебре золото и содержащееся в олове серебро из потенциального состояния в реальное и выделить их смеси — вот чего добивались архимики. По сути дела, они были спагириками, от квинтэссенций животного происхождения и растительных алкалоидов переключившимися на царство минералов. Средневековые законы запрещали без особого разрешения ставить у себя дома печьV и владеть химической посудой, но по окончании трудового дня многие ремесленники втайне изучали химические процессы и ставили опыты по чердакам и подвалам. Они посвящали себя маленьким частностям, по несколько презрительному отзыву алхимиков, которые полагали, что подобного рода побочные явления недостойны истинного Философа. Ничуть не умаляя заслуг спагириков, заметим, что даже самые удачливые из них нередко получали весьма сомнительную выгоду от своих экспериментов, и способ, поначалу успешный, мог впоследствии ни к чему не приводить или давать весьма неопределённые результаты.

Однако несмотря на свои заблуждения — или как раз благодаря им — архимики передали сперва спагирии, а через неё и современной химии все те данные, все те методы и операции, в которых эта последняя нуждалась. Эти люди, стремящиеся до всего докопаться, всё узнать, по сути дела были родоначальниками прекрасной и совершенной науки, которую они снабдили верными наблюдениями, сведениями об изученных реактивах, искусными приёмами, с большим тщанием разработанными методиками. Низко поклонимся этим первопроходцам, первооткрывателям, великим труженикам и никогда не будем забывать того, что они для нас сделали.

Однако алхимия, повторим ещё раз, не имеет к этому никакого отношения. Иногда, правда, герметические писания, неправильно истолкованные не посвящёнными в их тонкости исследователями, служили косвенной причиной случайных открытий. Так, Блез де Виженер возгонкой росного ладана получил бензойную кислоту, Бранд, отыскивая алкагест в моче, выделил фосфор, а Василий Валентин — авторитетный Адепт, не пренебрегавший спагирическими опытами, — установил состав солей сурьмы и изготовил рубиновый коллоидный раствор золота[81]. Так, Раймонд Луллий получил ацетон, Кассий — золотой пурпур, Глаубер — сульфат натрия, а Ван Гельмонт доказал существование газов. Но кроме Луллия и Василия Валентина, все эти учёные, которых совершенно зря причисляют к алхимикам, были обыкновенными архимиками или спагириками. Поэтому прав знаменитый Адепт, автор классического труда[82], когда говорит: «Если бы отец Философов Гермес воскресил сегодня изощрённого Гебера или глубокомысленного Раймонда Луллия, наши вульгарные химики[83] не только не признали бы их Философами, но даже не приняли бы их в число своих учеников, потому что те ничего не смыслили во всех этих перегонках, циркуляциях, прокаливаниях и других бесчисленных операциях, которые наши пошлые химики изобрели только потому, что превратно поняли аллегорический язык герметических писаний».

К герметическим книгам с их замысловатым стилем, кабалистическими выражениями многие относятся с пренебрежением. Несмотря на предупреждения и настойчивые просьбы их авторов, в этих книгах упрямо вычитывают обыденный общепринятый смысл. Людям невдомёк, что эти тексты предназначены для посвящённых, и для их адекватного понимания необходим тайный ключ, а чтобы его обрести, требуется предварительная работа. Разумеется, старые трактаты содержат если не всю полноту герметического знания, то по крайней мере его философию, его начала и искусство применять эти начала сообразно с естественными законами. Но если читатель не знает сокровенного значения терминов, не знает, например, что такое Ares (Apec)VI, чем он отличается от Aries (Овен) и что связывает его с Aries, Arnet и Albait — странными словами, которые намеренно употребляют в таких работах, то он либо абсолютно не поймёт, либо неизбежно впадёт в заблуждение. Не следует забывать, что мы имеем дело с эзотерической наукой. Следовательно, сообразительности, хорошей памяти, трудолюбия. внимательности даже вкупе с сильной волей недостаточно, чтобы овладеть этим предметом. «Жестоко ошибаются те, — пишет Николя Гроспарми, — кто сами ничтоже сумняшеся решают, будто наши книги созданы для них. Мы предназначили их лишь для приверженцев нашей философской школы»[84]. Батсдорф в начале своего трактата[85] из сострадания предупреждает читателя в следующих выражениях: «Всякий осмотрительный человек прежде должен, если это в его силах, приобрести Знание, то есть усвоить основы нашей науки и её методы. В противном случае ему не следует идти дальше и бездумно тратить своё время и состояние. Прошу всех, кто прочтёт эту маленькую книжку, поверить моим словам. Повторяю ещё раз, никто не обучится нашей благородной науке по книгам, тут надобно либо божественное откровение — посему наше Искусство нарекают божественным, — либо надёжный и добросовестный учитель; а так как благодать низошла на очень немногих, очень немногие могут этому искусству обучать». Анонимный автор XVIII в.[86] приводит другие причины того, почему так трудно разгадать тайны, скрытые в герметических сочинениях: «Вот подлинная и основная причина того, — пишет он, — что природа не допускает в царские палаты многих философов, даже тех, кто обладает изощрённым умом: с юных лет совращённые логическими и метафизическими выкладками, обманутые книжными химерами, они вообразили себе, что это искусство глубже и труднее любой метафизики, хотя в данном случае, как, впрочем, и во всех других, природа в своей непритязательности следует прямым и простым путём».

Так смотрят Философы на свои собственные сочинения. Неудивительно поэтому, что столько замечательных химиков сбились с правильного пути, втянувшись в споры о науке, усвоить самые элементарные понятия которой они были не способны. И не окажем ли мы услугу неофитам, подвигнув их на размышление о великой истине, которой касается автор сочинения О подражании Христу (кн. III, гл. II; 2), когда говорит о книгах, скреплённых печатью:

«Они могут передать слова, но они не передают духа. Они говорят красиво, но если Ты, Господи, безмолвствуешь, они не воспламеняют сердца. Они дают нам букву. Ты же нам открываешь смысл. Они говорят о тайнах, Ты же открываешь понимание всего того, что сокрыто… Они указывают нам путь. Ты же даёшь силы на то, чтобы этот путь пройти».

Для наших химиков это — камень преткновения. Если бы наши учёные уяснили себе язык древних алхимиков, им бы открылись практические законы учения Гермеса, и философский камень давно бы перестал считаться выдумкой.

Ранее мы утверждали, что архимики основывали свои работы на герметических представлениях — в своей, разумеется, интерпретации — и именно благодаря этим представлениям стали возможны опыты, приведшие к плодотворным чисто химическим результатам. Так были получены кислоты, которыми мы сегодня пользуемся, а действием этих кислот на металлические основания — ряд известных нам солей. При взаимодействии этих солей либо с другими металлами, щелочами или углеродом, либо с сахарами и жирными соединениями химики вновь выделяли основные элементы, которые прежде вводили в реакции. Все эти операции и способы их проведения ничем не отличаются от тех, что обычно используют в лабораториях. Однако некоторые исследователи пошли много дальше: они так расширили возможности химии, что их результаты многим кажутся сомнительными, а то и просто мнимыми. Действительно, их методы описаны неполно и покрыты чуть ли не такой же завесой тайны, как и Великое Делание. Намереваясь помочь всем изучающим подобные вопросы, мы остановимся на них подробнее и покажем, что методики этих суфлёров воспроизводятся значительно лучше, чем можно было ожидать. Да простят нам эти откровения наши братья Философы, на снисходительность которых мы рассчитываем. Наша обязанность соблюдать тайну касается исключительно алхимии, мы же не будем выходить за пределы собственно спагирии, поэтому ничто не мешает нам выполнить своё обещание и на вполне реальных и поддающихся проверке фактах доказать, что современная химия всем обязана спагирикам и архимикам, и ничем, абсолютно ничем — герметической Философии.

Простейший архимический приём заключается в использовании энергичных взаимодействий — кислот со щелочами, — чтобы при вскипании происходило соединение чистых частиц с необратимым образованием новых веществ. Таким способом, отталкиваясь от металла, близкого к золоту — предпочтительно от серебра, — можно получить небольшое количество драгоценного металла. Приведём для примера простейшую операцию, за успех которой при строгом следовании нашим указаниям мы ручаемся.

Высокую тубулярную реторту на треть объёма заполните чистой азотной кислотой. Поместите реторту, соединив её с трубкой для вывода газа, в песчаную баню. Работать следует в лабораторном вытяжном шкафу. Осторожно нагрейте содержимое реторты, не доводя кислоту до кипения. Выключите огонь, откройте пробку и введите в реторту небольшое количество самородного или очищенного серебра, не содержащего следов золота. Когда перестанет выделяться перекись азота и поверхность жидкости успокоится, поместите в реторту вторую порцию чистого серебра. Повторите эту операцию медленно вплоть до того момента, когда закипание жидкости и выделение красных паров будет происходить не так бурно — это показатель скорого насыщения. Больше ничего не добавляйте, подождите полчаса, потом осторожно перелейте светлый ещё горячий раствор в химический стакан. На дне реторты вы увидите небольшой осадок в виде мелкого чёрного песка. Промойте его тёплой дистиллированной водой и поместите в фарфоровую чашку для выпаривания. Опытным путём вы убедитесь, что осадок не растворим ни в соляной, ни в азотной кислоте. Царская водка растворяет его с образованием красивого жёлтого раствора, очень схожего с раствором трёххлористого золота. Разбавьте его дистиллированной водой. Добавив цинк, вы получите в осадке аморфный очень тонкий матовый красно-коричневый порошок, точно такой же, какой при подобных обстоятельствах даёт самородное золото. Этот рассыпчатый порошок хорошенько промойте, а затем высушите. После прессования на стекле или мраморе он превратится в блестящую плотную пластинку, ярко-жёлтую в отражённом свете, зелёную на просвет, по виду и простейшим свойствам соответствующую чистейшему золоту.

Вы можете повторить операцию сколько угодно раз, увеличивая первоначально небольшое количество осадка. В этом случае используйте светлый раствор нитрата серебра, разбавленный первичными промывными водами. Восстановите металл с помощью цинка или меди. По окончании восстановления промойте осадок большим количеством воды. Высушите порошкообразное серебро и используйте его для вторичного растворения. Таким образом, у вас будет достаточно продукта, чтобы с помощью анализа убедиться, что вы действительно получили золото, даже если предположить, что следы золота содержались в исходном серебре.

Но на самом ли деле столь легко доступное, хотя и в небольших количествах, простое вещество — золото? Чистосердечно ответим «нет» или, по крайней мере, «ещё нет». Внешне и даже по многим свойствам, в том числе химическим, оно и впрямь аналогично золоту, однако плотность — одно из основных физических свойств — у него другая. Такое золото легче самородного, хотя и тяжелее серебра. Мы можем рассматривать его не как серебро в более или менее стабильном аллотропическом состоянии, а как молодое рождающееся золото (or naissant). Впрочем, новообразованный металл способен при усадке приобретать и сохранять плотность выше, чем у зрелого металла. Архимики владели способом, который придавал рождающемуся золоту свойства золота зрелого; они называли этот процесс созреванием (maturation) или упрочением (affermissement), и мы знаем, что основным его катализатором является ртуть. В некоторых древних латинских манускриптах этот процесс именовали также confirmatio (закрепление).

Нам не составит труда сделать несколько полезных и важных замечаний относительно данной операции и показать, на каких философских

посылках основывается непосредственное получение металла. Мы могли бы указать несколько способов увеличить выход реакции, но тогда нам пришлось бы перейти рамки, которые мы для себя предусмотрели. Поэтому пусть исследователи разработают эти способы сами — с учётом экспериментальных данных. Мы лишь приводим факты, а выводы предоставляем делать современным архимикам, спагирикам и химикам[87].

В архимии существуют и другие методики, чьи результаты служат доказательством определённых философских положений. Они позволяют разложить металлические вещества, которые долгое время считались простыми. Эти приёмы, хорошо известные также и алхимикам, хотя те и не прибегают к ним в Великом Делании, заключаются в выделении одного из двух компонентов металла — Серы или Ртути.

Герметическая философия учит, что сами вещества друг на друга не действуют, активную роль в данном случае выполняют духи веществ[88]VII. Это они, духи, природные агенты, вызывают в недрах материи наблюдаемые нами изменения. Эксперимент, однако, подсказывает нам, что соединение простых веществ — процесс временный и легко обратимый. Это справедливо для всех солей, а также для сплавов, некоторые из которых распадаются на элементы при простом плавлении. При этом металлы, входившие в состав сплава, сохраняют свои собственные характеристики, отличные от свойств сплава. Одно ясно, какую важную роль могут играть духи веществ при выделении Серы (Soufre) или Ртути (Mercure) из металла, коль скоро известно, что лишь они способны разорвать прочную связь, соединяющую эти два начала.

Необходимо, однако, уяснить, чтó древние обозначали общим и достаточно неопределённым термином духи.

Для алхимиков духи соответствуют вполне реальным, хотя с физической точки зрения почти нематериальным тонким влияниям. Духи влияют на подверженные их действию вещества таинственным, необъяснимым, непостижимым, но эффективным образом. Одним из таких герметических духов является лунный свет.

Представления архимиков более конкретные и вещественные. Древние химики объединяют в один разряд все простые и сложные, твёрдые и жидкие вещества, лишь бы они были летучи (volatile). Это свойство, позволяющее осуществить их полную возгонку (entièrement sublimables). Металлы, металлоиды, соли, углеводороды, другие классы веществ поставляют архимикам целую когорту духов: ртуть, мышьяк, сурьму и некоторые их производные, серу, аммонийную соль, спирт, эфир, растительные масла и т. д.

Серу из металла лучше всего выделять возгонкой. Приведём для сведения несколько примеров.

Растворите чистое серебро описанным ранее способом в горячей азотной кислоте, затем разбавьте раствор горячей дистиллированной водой. Слейте светлую жидкость, чтобы в случае необходимости отделить небольшой чёрный осадок, о котором мы прежде упоминали. Пусть жидкость остынет в темноте, потом постепенно прилейте раствор хлористого натрия или чистую соляную кислоту. Хлористое серебро выпадает на дно сосуда в виде белой творожистой массы. Через сутки слейте подкисленную воду, то есть верхний слой жидкости, быстро промойте осадок холодной водой и дайте ему самому высохнуть без доступа света. Затем взвесьте соль серебра и хорошенько смешайте её с тройным количеством чистого хлористого аммония. Введите всю массу в высокую стеклянную реторту с таким расчётом, чтобы смесь солей лишь прикрывала дно. Несильно подогрейте песчаную баню на огне и постепенно увеличьте температуру. Когда температура достигнет определённой отметки, аммонийная соль поднимется и покроет твёрдым слоем свод и горлышко сосуда. Можно подумать, что белоснежный, изредка желтоватый слой не содержит ничего другого. Осторожно разрежьте стекло, извлеките белое возогнанное вещество и растворите его в холодной или горячей дистилированной воде. По окончании растворения вы обнаружите на дне очень мелкий ярко-красный порошок. Это часть серебряной или лунной Серы (soufre d’argent, ou soufre lunaire), отделившаяся от металла и поднявшаяся вместе с аммонийной солью в процессе возгонки.

Эта операция, несмотря на кажущуюся простоту, протекает отнюдь не гладко. Она требует большой сноровки и большой осторожности при нагреве. Прежде всего следует избежать плавления солей, дабы не потерять половину, а то и больше металла. Однако если температура будет недостаточной, чтобы масса сделалась подвижной, возгонки не произойдёт. Мало того, сразу после начала возгонки хлористое серебро, само по себе обладающее большой проникающей способностью, приобретает при контакте с аммонийной солью такую едкость, что проходит через стеклянные стенки[89] реторты. Очень часто в момент образования паров реторта трескается, и аммонийная соль улетучивается наружу. Нельзя брать керамический, глиняный или фарфоровый сосуды, более пористые, чем стеклянный, тем более что надо постоянно следить за ходом процесса на случай, если потребуется вмешаться. Есть, таким образом, у этой методики, как и у многих других ей подобных, кое-какие чисто практические особенности, которые архимики неукоснительно держат в тайне. Один из основных секретов заключается в том, что в смесь хлоридов помещают инертное вещество, способное придать массе вязкую консистенцию и воспрепятствовать её разжижению. Это вещество не должно обладать восстановительными или каталитическими свойствами. Необходимо также, чтобы оно легко отделялось от caput mortuum[90]VIII. Некогда для этой цели использовали толчёный кирпич или такие абсорбенты, как шлифовальный состав, пемза, размельчённый камень и др. Однако из-за этих добавок сублимат оказывается грязным. Мы отдаём предпочтение выделенному из иудейской смолы продукту, лишённому какого-либо сродства с хлоридами серебра и аммония. Сера получается чистая, и значительно облегчается сама процедура проведения опыта. Очень удобно то, что можно уменьшить осадок серебра и возгонку проводить несколько раз вплоть до полного выделения Серы. Остаток дальше не восстанавливается и, принимая вид мягкой серой податливой и жирной на ощупь массы, сохраняющей отпечаток пальца, быстро теряет половину от удельного веса ртути.

Этот метод приложим также к свинцу. Свинец не так дорог и его соли не разлагаются на свету, поэтому отпадает необходимость работать в темноте, как, впрочем, и придавать массе вязкую консистенцию. Наконец, свинец более летуч, чем серебро, значит, выход красного возогнанного продукта будет больше, а время опыта меньше. Единственное неудобство этой операции заключается в том, что амонийная соль образует с Серой свинца столь плотный и прочный солевой слой, что кажется, будто расплавить его можно лишь со стеклом. Поэтому отделить его без дробления — дело трудоёмкое. Сам же красный экстракт оказывается покрыт ярко-жёлтым продуктом возгонки и он более грязный, чем в случае с серебром. Следовательно, перед использованием его надо очистить. В зрелом состоянии он также менее совершенен — важное обстоятельство, если цель эксперимента — получение особого рода красок.

Металлы разнятся по своей реакции на химические агенты. Способ, применимый для серебра или свинца, не подходит для олова, меди, железа или золота. Более того, дух, способный извлечь Серу из одного металла, может воздействовать на ртутное начало другого. В первом случае Ртуть задерживается, а Сера возгоняется, во втором — имеет место прямо противоположное. Отсюда различие методик и множество способов разложения металла. Определяющим фактором здесь является сродство веществ друг к другу, а также к духам других веществ. Известно, что серебро и свинец испытывают ярко выраженное взаимное влечение. Доказательство этому — содержащие серебро минералы на основе свинца. А так как сродство свидетельствует о глубинном химическом сходстве веществ, логично предположить, что в одних и тех же условиях один и тот же дух воздействует на эти металлы одинаковым образом. Это справедливо, в частности, для связанных очень большим сродством железа и золота. Мексиканские геологи, обнаружив ярко-красный песчаник, состоящий главным образом из окисла железа, заключали, что где-то рядом есть золото. Они рассматривали красную землю как некую образующую золота (mère de l’or), наилучший показатель близости жилы. Факт этот, однако, достаточно странный, если учесть различие в физических свойствах этих металлов. Золото — вообще самый редкий металл, а железо, естественно — самый распространённый, его можно встретить везде, не только в подземных месторождениях — а таких немало, — но и прямо на поверхности. Железо придаёт глине особый цвет — жёлтый, если оно находится в виде гидрата, или красный, если оно образует полуторную окись; этот цвет становится интенсивнее при обжиге (кирпичи, черепица, гончарные изделия). Самая распространённая, самая известная руда — железный колчедан. На чёрную железистую массу в виде комков различной величины, твёрдых камней или рудных желваков можно натолкнуться в поле, у обочины дороги, на известковых почвах. Дети в деревнях любят играть с лучистым колчеданом, который демонстрирует на изломе волокнистую кристаллическую и радиальную структуру. Иногда он включает в себя крупинки золота. Метеориты, в основном представляющие собой застывшие расплавы железа, доказывают, что межпланетные глыбы, от которых они оторвались, также большей частью состоят из железа. Железо в усвояемой форме входит в состав некоторых растений (пшеницы, кресс-салата, чечевицы, фасоли, картофеля). Человек и позвоночные животные именно железу и золоту обязаны красной окраской своей крови: активным компонентом гемоглобина являются как раз соли железа. Они столь необходимы для жизнедеятельности организма, что медицина и фармакопея рекомендуют впрыскивать в истощённую кровь металлсодержащие соединения, способствующие её восстановлению (пентонат и карбонат железа). В народе сохранился обычай пить железистую воду, настоенную на ржавых гвоздях. Кроме того, железо и его соли могут окрашивать в самые различные цвета, от фиолетового — цвет чистого металла — до ярко-красного, который соли железа придают кремнезёму в рубинах и гранатах.

Немудрено, что архимики взялись за изучение соединений железа, дабы выделить компоненты красок. Этому благоприятствовала лёгкая, в один приём, экстракция серной и ртутной составляющих данного металла. Зато немыслимо трудно вновь соединить эти элементы, которые даже в чистом виде энергично препятствуют всем попыткам образовать из них новое вещество. Мы не станем касаться решения этой проблемы, так как наша цель лишь доказать, что архимики всегда манипулировали только с химическими материалами и использовали только химические приемы и методы.

При спагирической обработке железа для преодоления силы сцепления прибегают к бурной реакции с кислотами, обладающими сродством с металлами. Обычно при этом берут железистый колчедан или металлические опилки. В последнем случае необходимо принимать особые меры предосторожности. Колчедан же достаточно тонко размельчить, и порошок при сильном перемешивании один-единственный раз раскалить на огне докрасна. Охладив, порошок вводят в широкую колбу с четырёхкратным (по весу) количеством царской водки, после чего содержимое колбы доводят до кипения. Через час или два ему дают отстояться, жидкость декантируют, а на оставшуюся массу выливают равное количество царской водки, которую кипятят, как и в предыдущем случае. Кипячение и декантацию продолжают до тех пор, пока колчедан на дне сосуда не побелеет. Экстрагированные фракции собирают вместе и фильтруют через стекловолокно, а затем концентрируют, медленно отгоняя из реторты жидкость. Когда остается примерно треть первоначального объёма, в реторту по частям наливают некоторое количество чистой серной кислоты при 66° (60 г на полный объём вещества, экстрагированного из 500 г колчедана). Затем отгоняют всё досуха и, сменив приёмник, постепенно повышают температуру. Сначала отгонятся красные, как кровь, маслянистые капли — это серная краска. Потом на своде и горлышке сосуда начинает осаждаться очень красивый кристаллический пух. Это самая что ни на есть соль Ртути — некоторые архимики называют её витриольной ртутью (mercure de vitriol), — которую без труда переводят в жидкую Ртуть железными опилками, негашёной известью или безводным карбонатом калия. Растирая кристаллы на медном бруске, можно убедиться, что сублимат действительно содержит Ртуть железа: сразу же образуется амальгама, и металл становится как бы посеребрённым.

Железные стружки образуют не красную, а золотистую Серу и немного — очень немного — возогнанной Ртути. Способ тот же самый, с той лишь разницей, что в предварительно нагретую царскую водку нужно бросать по щепотке стружек и каждый раз ждать, пока кипение не утихнет. Желательно перемешивать содержимое сосуда у самого дна, чтобы стружки не слипались. После фильтрации и восстановления половины продукта добавляют — понемногу, так как реакция идёт очень бурно, с резким вскипанием — серную кислоту, по весу равную половине концентрированной жидкости. Это самый опасный момент, так как реторта часто взрывается или трескается в месте контакта с кислотой.

Мы больше не будем описывать реакцию с железом, полагая, что уже достаточно доказали свою точку зрения, и закончим изложение спагирических способов на примере с золотом — металлом, по единодушному мнению Философов, труднее всего поддающимся разложению. Спагирики часто говорят: золото легче изготовить, чем разрушить. Тут, однако, необходимо сделать одно небольшое замечание.

Ограничившись доказательством того, что архимические исследования основываются на химических реалиях, мы не станем излагать открытым текстом, как изготовлять золото. Мы преследуем цель более высокого порядка и предпочитаем оставаться в области собственно алхимии, а не направлять читателя через буераки по заросшим колючим кустарником тропам. Методы, опирающиеся на химический принцип трансмутации, не имеют никакого отношения к Великому Деланию. Отметив это, вернёмся к нашему предмету.

Старая спагирическая поговорка гласит: семя золота в самом золоте. Согласимся с этим при условии, что человек доподлинно знает, о каком золоте речь и как из обыкновенного золота извлечь его семя. Кому последнее неизвестно, тому остаётся лишь присутствовать при данном процессе: он удостоверится в его истинности, но никакой пользы для себя не почерпнёт. Поэтому будьте внимательны, проводя следующую несложную операцию.

Растворите чистое золото в царской водке. В раствор налейте серной кислоты, по весу равной половине золота. Внешние изменения минимальные. Перемешайте раствор и перелейте его в нетубулярную стеклянную реторту, помещённую на песчаную баню. Нагрейте реторту на слабом огне, чтобы отгонка кислот протекала осторожно и без видимого кипения. По окончании отгонки, когда на дне в виде матово-жёлтой сухой и пористой массы появится золото, смените приёмник и постепенно усильте пламя. Вы увидите, как поднимаются густые белые пары, поначалу лёгкие, а потом всё более и более тяжёлые. Первые конденсируются в красивое жёлтое масло, стекающее в приёмник, вторые возгоняются, покрывая свод и низ горлышка мелкими кристалликами, напоминающими птичий пух. На ярком свету, например солнечном, их великолепный кроваво-красный цвет отливает рубином. Эти кристаллы, как вообще соли золота, быстро расплываются и при понижении температуры превращаются в жёлтую жидкость…

Мы не будем долее распространяться о возгонке. Сугубо архимические частные приёмы (Petits particuliers) нередко бывают ненадёжны. Лучшие из них исходят из металлических веществ, экстрагированных указанными нами способами. Эти приёмы в изобилии встречаются во множестве второразрядных работ и в манускриптах суфлёров. Для иллюстрации приведём лишь один такой приём (particulier), упоминаемый Василием Валентином[91] и в отличии от других подкреплённый обстоятельными и надёжными философскими посылками. В этом отрывке великий Адепт утверждает, что можно получить особую краску, соединяя Ртуть серебра и Серу меди посредством соли железа. «Что до Луны, — пишет он, — то и она содержит в себе устойчивого Меркурия и не улетучивается при соединении с огнём столь быстро, сколь другие несовершенные металлы, но выдерживает все пробы и испытания со всей очевидностию и также одерживает победы, и прожорливый Сатурн не может извлечь из нея никакой для себя выгоды. Венера, преданная любви, окрашена преизбыточно. Тело ея составлено из чистой тинктуры, ничем не отличной от состава самого роскошного металла и, по причине разноцветия, постепенно обретает красный оттенок. Но — и виной тому проказа плоти ея, — тинктура Венеры не способна к выживанию в таком несовершенном теле и вынуждена погибнуть вместе с ним. В самом деле, когда тело уничтожается смертью, душа не может в нём оставаться, ей приходится отделиться и улетучиться, ибо бытие ея разрушаемо и поглощаемо огнём. И тогда она, несовместимая с прежним местожительством, меняет его. Зато в теле устойчивом и неподвижном душа пребывает добровольно и с присущим постоянством. Устойчивая соль придаёт воинственному Марсу тело твёрдое, тяжёлое и грубое, в коем, однако, пребывает душа благородная, и потому никто не может безнаказанно посягнуть на сего военачальника. Плоть его воистину плотна и неуязвима для ран. Если же могущественную его добродетель, путём смешения и слияния, соединить с устойчивостью Луны и красотою Венеры, то можно высвободить сладостную Музыку, которая оказывается ключом к напитанию лишённых хлеба и к возведению жаждущих на высочайшие ступени лествицы бытия. Так гнойная и влажная природа Луны может быть осушена огненно-знойной кровью Венеры, а великая чернота ея солью Марса смягчается». Среди архимиков, которые, взяв частицу золота в качестве затравки, тем или иным способом увеличивали его массу, назовём венецианского священника Пантея[92], Наксагора, автора Alchymia denudata (1715), де Лока, Дюкло, Бернара де Лабади, Жозефа ди Шесна (барона де Морансе, личного врача короля Генриха), Блеза де Виженера, Бардена из Гавра (1638), м-ль де Мартенвиль (1610), Ярдли, англичанина, который изобрёл способ, права на который в 1716 г. были переданы лондонскому перчаточнику Гардену (Фердинанд Хокли сообщил об этом способе Сигизмунду Бакстрему[93], а тот в 1804 г. рассказал о нём в письме Санду), и, наконец, благочестивого филантропа святого Винцента де Поля, основателя конгрегации лазаристов (Pères de la Mission) (1625) и общины сестёр милосердия (Sœurs de la Charite) (1634), и т. д.

С вашего позволения, мы поподробнее остановимся на этой выдающейся личности и на его многим не известной оккультной работе.

Известно, что на пути из Марселя в Нарбонн Винцент де Поль был схвачен берберскими пиратами и пленником увезён в Тунис. Ему тогда было двадцать четыре года. В Тунисе ему удалось вернуть в лоно Церкви своего последнего хозяина, вероотступника. Винцент де Поль возвратился во Францию, потом жил в Риме, где папа Павел V встретил его с большими почестями. Начиная с этого времени он занялся основанием благотворительных учреждений. Обьино, однако, не упоминают, что Отец найдёнышей (Père des enfants trouvés), как прозвали его при жизни, в плену обучился архимии. Этим, без всякого чудодейственного вмешательства, объясняется то, что великий апостол христианского милосердия[94] имел средства для осуществления множества филантропических предприятий[95]. Впрочем, он был человек практического склада, расчётливый, решительный, добросовестный, отнюдь не витающий в облаках и не склонный к мистицизму, но под суровой маской деятельного, твёрдо стоящего на ногах честолюбца таилось глубокое человеколюбие.

Сохранилось два очень показательных письма, свидетельствующих о его химических занятиях. Первое, адресованное де Коме, адвокату при городском уголовном суде Дака, было опубликовано несколько раз и тщательно разобрано Жоржем Буа в его Оккультистской опасности (Paris, Victor Retaux, s.d.). Оно написано в Авиньоне и датировано 24 июня 1607 г. Процитируем этот довольно длинный документ, начиная с того места, где Винцент де Поль, закончив свою миссию в Марселе, готовится отправиться в Тулузу:

«…Я решил было ехать по суше, — пишет он, — но один дворянин, с которым я жил, уговаривал меня плыть с ним морем до Нарбонна, чтобы сэкономить время. Себе на беду я согласился. Дул попутный ветер, и мы в тот же день добрались бы до Нарбонна, от которого нас отделяло пятьдесят лье, но по Божьему попущению три турецких парусных судна, курсировавших вдоль Леонского залива (чтобы захватить лодки из Бокера, где проходила ярмарка, как считают, самая замечательная во всём христианском мире), погнались за нами и с такой яростью нас атаковали, что двое или трое из наших были убиты, остальные ранены. Меня тоже ранило, эта рана не даст мне покоя до конца моих дней. Нам пришлось сдаться этим свирепым как тигры негодяям. Полные злобы, они тут же зарубили насмерть нашего капитана за то, что потеряли в бою одного из своих главарей, не считая ещё четырёх-пяти висельников. Потом, кое-как перевязав нам раны, они опутали нас канатами и снова занялись грабежом. Впрочем, тех, кто сдавался без боя, они, обобрав до нитки, отпускали. Примерно через неделю, нагрузившись чужим добром, они взяли курс на Берберию, где без дозволения султана устроили себе логово. Там они выставили нас на продажу, заявив, будто пленили нас на испанском корабле, иначе нас освободил бы французский консул, который по поручению нашего короля следил за тем, чтобы французы могли беспрепятственно торговать в этой стране. Обставлена наша продажа была следующим образом: нас раздели догола, каждому вручили по паре штанов и льняной рубахе, и мы пять-шесть раз обошли Тунис, город, куда они приехали нас продавать. Потом нас потащили на корабль, чтобы показать, что мы можем есть, а значит, наши раны не смертельны. Затем нас привели на площадь, где торговцы выбирали нас, как лошадь или быка. Они открывали нам рот, чтобы осмотреть зубы, ощупывали бока, проверяли раны; мы должны были ходить и бегать, таскать тяжести, драться друг с другом, чтобы показать, какие мы сильные, и подвергаться множеству разных грубостей.

Сначала меня продали одному рыбаку, но тот вскоре был вынужден от меня отделаться, так как я был не в ладах с морем. От него я попал к старику-врачу, знатоку спагирии, искусному извлекателю квинтэссенции, человеколюбивому и сговорчивому, который, по его словам, пятьдесят лет трудился над получением философского камня, и хотя с камнем у него ничего не вышло, он значительно преуспел в разного рода трансмутациях металлов. Он часто на моих глазах сплавлял золото с серебром, делал из сплава тонкие пластинки, насыпал на пластинку слой какого-то порошка, затем укладывал новую пластинку, снова насыпал порошок и всё это помещал в тигель или сосуд для плавки драгоценных металлов. Потом он сутки держал сосуд на огне, а когда открывал его, оказывалось, что серебро превратилось в золото. Чаще же он превращал ртуть в серебро, которое продавал, а деньги жертвовал бедным. На меня возлагалось поддерживать огонь в десяти-двенадцати печах, что, благодарение Богу, было для меня скорее удовольствием, чем работой. Старик очень меня любил, ему нравилось беседовать со мной об алхимии и ещё более — о своей вере, к которой он старался меня привлечь, обещая передать мне большие богатства и все свои знания. Бог же всегда питал во мне надежду, что я смогу обрести свободу, вознося прилежные молитвы Христу и деве Марии, которой я единственно обязан своим освобождением. Надеясь и твёрдо веря, что я ещё вас увижу, я приступил к своему хозяину с настоятельной просьбой научить меня лечить камни в почках, в чём он был большой мастак. Он меня научил, как готовить и соединять ингредиенты…

Я жил у старика с сентября 1605 года до августа следующего, потом его заставили поехать к султану, но из этого ничего не вышло: по дороге мой хозяин с тоски умер. Он оставил меня своему племяннику, форменной обезьяне, который перепродал меня сразу после смерти дяди, прослышав, что де Брев, посол короля в Турции, прибыл с распоряжением от султана немедленно отпустить на свободу рабов-христиан. Меня купил ренегат родом из Ниццы, который, казалось бы, должен был относиться ко мне враждебно. Он увёз меня в свой темат (так называют имение, которое арендуют у властей, так как народ тут ничего не имеет, всё принадлежит султану), в горы, в жаркую пустынную местность».

Обратив этого человека, Винцент десять месяцев спустя отправился вместе с ним на родину. «Мы уплыли на челноке, — пишет Винцент, — и двадцать восьмого июня прибыли в Эг-Морт, а вскоре после этого — в Авиньон, где вероотступника, стоявшего в церкви св. Петра со слезами на глазах и с комком в горле, публично во славу Господа и в назидание всем христианам принял монсеньор вице-легат. Монсеньор оказал мне честь, выказав мне любовь и обласкав за те алхимические тайны, которые я ему открыл и которые, по его словам, имеют для него большее значение, чем si io gli avessi data un monte di oro[96], ведь он всю жизнь бился над их разгадкой, и нет теперь для него большей радости… — Винцент Деполь[97]».

Во втором письме с отметкой «январь 1608 г.», посланном из Рима тому же адресату, рассказывается, как Винцент де Поль обучал авиньонского вице-легата, у которого он был в большой чести из-за своих спагирических успехов. «В общем, я по-прежнему в Риме и продолжаю свои занятия, в чём меня поддерживает монсеньор, который выказывает любовь ко мне и желает продвинуть меня по службе после того, как я продемонстрировал ему массу любопытных вещей, каким научил меня старик-турок, мой хозяин в Тунисе. Среди них первый, но не окончательный вариант зеркала Архимеда, искусственная пружина, заставляющая говорить голову мертвеца, которой этот презренный человек обольщал народ, утверждая, что их бог Магомет через эту голову сообщает о своей воле, и тысяча других замечательных хитростей. Мой господин ревниво оберегает все эти тайны и не хочет, чтобы я заговаривал о них с кем-нибудь ещё. Он один желает слыть сведущим в таких опытах и несколько раз показывал их его святейшеству и кардиналам».

Несмотря на недоверие к алхимикам и их науке, Жорж Буа признаёт, что искренность автора писем и подлинность его опытов не вызывает сомнения. «В отличие от учёных, — пишет Буа, — повествующих лишь о своих собственных экспериментах и занятых доказательством своей правоты, Винцент де Поль — свидетель надёжный и незаинтересованный, который рассказывает о том, что неоднократно видел своими глазами. Да, он заслуживает доверия, но он человек, а человеку свойственно ошибаться. Он мог ошибиться и принять за золото сплав золота и серебра. Так, собственно, мы и склонны были бы думать, опираясь на современные воззрения и на перенятый со школьной скамьи обычай считать трансмутацию металлов выдумкой. Однако по зрелом размышлении ошибку придётся исключить. В письме ясно говорится, что алхимик расплавлял вместе золото и серебро. Так он получал ламинированный сплав из нескольких слоёв, разделённых порошком, состав которого не уточняется. Это не порошок философского камня, хотя и обладает одним из его свойств: он производит трансмутацию. Сплав[98] сутки нагревают, и серебро, входящее в состав сплава, превращается в золото. Это золото продают, и всю операцию повторяют. Надо сказать, что металлы определяются очень точно. Невероятно, чтобы при частом повторении эксперимента и продаже золота купцам столь вопиющая ошибка прошла бы незамеченной. В ту пору в алхимию все верили. Ювелиры, банкиры, купцы прекрасно отличали чистое золото от сплавов золота с другими металлами. Со времён Архимеда все научились распознавать золото по удельному весу. Князья, чеканившие монету, могли обмануть своих подданных, но не искусных пробирщиков и банкиров с их весами. Нельзя было не-золото выдать за золото. В 1605 г. в Тунисе, одном из наиболее крупных центров международной торговли, обмануть было так же трудно и опасно, как сегодня в Лондоне, Амстердаме, Нью-Йорке или Париже, где большие платежи золотом осуществляются в слитках. Таковы, на наш взгляд, наиболее веские доводы в поддержку мнения алхимиков об истинности трансмутации».

Этот исключительно архимический процесс похож на тот, какой описывает в своей книге Пантей — под именем Воархадумии (Voarchadumie), — называя получившееся золото золотом двух цементаций. Но Винцент де Поль дал лишь описание процесса, не приводя порядка операций и методики работы. Тот, кто сегодня захотел бы его произвести, даже превосходно зная, что за цемент тут используется, потерпел бы неудачу, так как цемент подействует лишь на серебро, а золото, способное трансмутировать сплавленное с ним серебро, надо ещё получить. Без предварительной обработки золото в электруме[99] останется инертным и не передаст серебру свойств, которых в естественном состоянии лишено само[100]. В спагирии эта предварительная обработка носит название активации (exaltation) или трансфузии (transfusion), и её осуществляют с помощью специального цемента, который укладывают слоями (stratification). Первый и второй цемент разные, отсюда понятно, почему Пантей говорит о двух цементациях.

Секрет активации, без знания которого все усилия будут напрасны, заключается в интенсификации — однократной или постепенной — цвета чистого золота посредством Серы несовершенного металла, как правило меди. Путём химической трансфузии медь передаёт драгоценному металлу свою собственную кровь (son propre sang). Пересыщенное цветом золото становится красным, как коралл, и благодаря минеральным духам (esprits minéraux), в процессе работы выделенным из цемента, передаёт Ртути серебра недостающую ему Серу. Избыточная Сера передаётся постепенно под действием тепла. Операция занимает от двадцати четырёх до сорока часов в зависимости от сноровки экспериментатора и рабочих количеств вещества. Большое значение имеет режим нагрева — нагрев должен быть постоянным и довольно сильным, но до плавления дело доводить не следует. Если нагрев будет выше допустимого, серебро улетучится, а золото потеряет Серу, которая недостаточно сильно с ним связана.

И наконец, третья операция, которую нарочно опускают в описаниях, так как знающий архимик не нуждается в особом напоминании, состоит в очистке выделенных веществ, их плавлении и купелировании. Осадок золота оказывается меньше, причём потеря веса обычно составляет от пятой до четвёртой части серебра в сплаве. Тем не менее, способ этот очень выгоден.

Скажем попутно, что красно-коралловое золото, полученное одним из рекомендованных способов, может трансмутировать некоторое количество серебра (примерно четверть своего веса) непосредственно, то есть без последующей цементации. И так как невозможно заранее определить коэффициент золотообразования, эту трудность обходят, расплавляя золото вместе с тройным количеством серебра (так называемое квартование) и подвергая обработке ламинированный сплав.

Отметив, что активация в результате поглощения некоторого количества металлической Серы Ртутью золота приводит к значительно более яркой окраске металла, уточним, как, собственно, это происходит. Решающий фактор тут — способность солнечной Ртути удерживать часть чистой Серы при разложении прежде образованного сплава. Так, выделенное из расплава с медью золото всегда в какой-то мере сохраняет окраску (тинктуру, teinture) последней. При многократном повторении операции цвет золота становится интенсивным, после чего оно может передать избыточную окраску родственному металлу — серебру.

Опытный химик, замечает Наксагор, знает, что золото, очищенное двадцать четыре и более раз сульфидом сурьмы, приобретает замечательные цвет, блеск и тонкие свойства. Но в отличие от случая с медью часть металла теряется, так как при очистке Ртуть золота частично переходит к сурьме, в результате Сера оказывается в избытке, и весовое соотношение нарушается. Поэтому данный способ пригоден разве лишь для того, чтобы удовлетворить своё любопытство.

Золото можно активировать, предварительно расплавив его с тройным количеством меди, а потом сплав в виде опилок разложив в кипящей азотной кислоте. Этот способ, пусть трудоёмкий и дорогостоящий из-за использования большого количества кислоты — один из самых лучших и надёжных.

Однако если при плавлении золота и меди вовремя применить сильный восстановитель, операция значительно упростится: не будет потерь вещества и работать станет легче, хотя и в этом случае эксперимент повторяют несколько раз. Изучив различные варианты, исследователь сможет избрать самые лучшие, самые эффективные. Так, ему будет достаточно обратиться к Сере, извлечённой непосредственно из свинца, придать ей, не очищая, восковую консистенцию и ввести в расплавленное золото, которое вберёт в себя чистую часть Серы; но он может избрать железо, к Сере которого золото проявляет наибольшее сродство.

Но довольно об этом. Теперь тот, кто хочет, пусть приступает к эксперименту. Каждый волен оставаться при своём мнении, волен следовать нашим советам или пренебрегать ими — нам всё равно. Мы лишь повторим ещё раз, что ни одна из операций в этой главе не имеет никакого отношения к традиционной алхимии, их и сравнивать с алхимическими нет смысла. Толстая стена разделяет две науки, непреодолимое препятствие для тех, кто усвоил химические приёмы и методы. Мы никого не хотим огорчать, но вынуждены заявить, что спагирику никогда не покинуть колеи официальной химии. Многие сегодня чистосердечно полагают, что решительно отходят от путей химической науки только потому, что особым образом объясняют химические явления, однако по существу их методы не отличаются от методов, критикуемых ими учёных. Людей заблуждающихся хватало всегда, именно о них Жак Тессон[101] написал эти слова, полные истины: «Одни желают добиться успеха в нашем Делании выпариванием, перегонкой и сублимацией, другие — размельчением, все они на ложном пути, впали в заблуждение и трудятся всуе, потому что все эти слова, названия и операции следует понимать иносказательно».

Мы, на наш взгляд, выполнили свою задачу и, насколько возможно, показали, что предшественница современной химии — не старая скромная алхимия, а древняя спагирия, вобравшая в себя элементы греческой, арабской и средневековой архимии.

Чтобы составить себе представление о тайной науке, полезно присмотреться к труду земледельца или микробиолога, так как условия (conditions) нашей и их работы схожи. Природа предоставляет хлебопашцу землю и зёрна, микробиологу — агар-агар и споры, алхимику — необходимую металлическую почву и соответствующие семена. Если будут строго соблюдены все условия (circonstances) для постоянного роста нашей специфической культуры, обильный урожай не заставит себя ждать…

Итак, алхимическая наука, весьма простая с точки зрения используемых материалов и приёмов, остаётся, тем не менее, самой трудной, самой тёмной в том, что касается точного знания требуемых условий и влияний. В этом — её таинственная сторона, и на решение этой сложной задачи направлены усилия всех сынов Гермеса.

Книга вторая

Саламандра из Лизьё

I

Небольшой нормандский городок Лизьё, которому многочисленные деревянные дома с выступающими островерхими крышами придают живописный средневековый вид, предлагает нашему взору, помимо других достопримечательностей, чрезвычайно любопытное и красивое жилище алхимика.

Дом, по правде говоря, непритязательный, он свидетельствует о смирении, которое давали зарок являть миру всю свою жизнь счастливые обладатели герметического сокровища. Этот дом — дом номер девятнадцать по улице Февр — называют «усадьбой Саламандры» [VII].

VII. Лизьё. Усадьба Саламандры, xvi в. Человек с обрубком ствола

Несмотря на все наши старания, мы не смогли ничего узнать о её первых владельцах. Кто они были, неизвестно. Ни в Лизьё, ни за его пределами нам не могли сказать, кем в XVI в. дом был построен и каким художником украшен. Как требует традиция, Саламандра ревниво оберегает тайну — свою и алхимика. Впрочем, в 1834 г. усадьбе была посвящена одна статейка[102], но её автор ограничился простым описанием резных изображений, которые каждый турист может лицезреть на её фасаде. Эта заметка да несколько строк в Описании архитектурных памятников Кальвадоса, принадлежавших перу де Комона («Лизьё», т. 5), — вот, собственно, и всё, что написано об усадьбе Саламандры. Жаль, что так мало. Небольшое, но прелестное здание, созданное по воле истинного Адепта, украшенное герметическими символами и традиционными аллегорическими сюжетами, заслуживает большего. Хорошо знакомое местным жителям, оно практически не известно широкой публике и даже, наверно, многим любителям искусства, хотя её богатое и разнообразное прекрасно сохранившееся убранство позволяет отнести его к первоклассным памятникам подобного рода. Мы попытаемся восполнить этот досадный пробел, обращая внимание как на художественную значимость изящного жилища, так и на герметический смысл его скульптур.

Рассмотрение и терпеливый анализ убранства фасада позволяют нам с уверенностью утверждать, что создатель усадьбы был сведущим алхимиком, на деле доказавшим своё право носить это имя, другими словами, Адептом, обладателем философского камня. Мы также заявляем, что его связь с каким-то эзотерическим центром, имевшим много точек соприкосновения с разогнанным орденом тамплиеров, представляется очевидной. Но какое тайное братство могло гордиться членством в своих рядах учёного философа из Лизьё? Тут мы должны сознаться в своём неведении. Впрочем, хотя мы и испытываем непреодолимое отвращение ко всякого рода бездоказательным предположениям, высокая вероятность, соответствие дат и территориальная близость оправдывают некоторые наши догадки, которые мы с целым рядом оговорок изложим ниже исключительно для сведения читателя.

В 1420 г., примерно за столетие до строительства усадьбы в Лизьё, во Флере (департамент Орн) сообща трудились над Великим Деланием трое алхимиков: Николя де Гроспарми, дворянин, Николя или Ноэль Валуа, которого именовали также Ле Валуа, и священник Пьер Вико или Виткок. Последний сам называл себя «капелланом и домашним служителем господина (sieur) де Гроспарми»[103]. Из них лишь де Гроспарми обладал кое-каким состоянием вкупе с титулом сеньора и графа де Флер. Первым открыл, каким образом осуществить Великое Делание, и научил этому своих товарищей Валуа, как это явствует из его Пяти книг. Тогда ему было сорок пять лет, что соответствует 1375 году рождения. В период между 1440 и 1450 гг. трое Адептов пишут несколько работ[104]. Ни одна из них, впрочем, не увидела свет. Согласно приписке к рукописи № 158 (125) Реннской библиотеки, все рукописи Николя де Гроспарми, Валуа и Вико унаследовал нормандский дворянин Буа Жёффруа. Впоследствии за 1500 ливров и породистую лошадь он продал полный список работ покойному графу де Флер. Граф де Флер, он же барон де Траси, он же Луи де Пелеве, умерший в 1660 г., был правнуком Гроспарми с материнской стороны[105].

Троих Адептов, которые жили и работали во Флере в первой половине XV в., без всякого основания приписывают к XVI в. В списке из Реннской библиотеки ясно сказано, что они обитали в замке Флер, владении Гроспарми, «в каковом месте они осуществили Философское Делание и написали свои книги». Первоначально ошибку — сознательно или нет — совершил автор Заметки на полях нескольких рукописных списков с работ Гроспарми, которые принадлежали химику Шеврёлю. Не проверив произвольную хронологию этой Заметки, Шеврёль стал ссылаться на даты, постоянно смещавшиеся их анонимным автором на век. Другие, следуя по его стопам, лишь размножили эту ошибку. Восстановим же истину. Альфред де Ке[106], сообщив, что Луи де Пелеве умер в бедности в 1660 г., добавляет: «Согласно предыдущему документу, земли Флера были приобретены у Николя де Гроспарми, но автор Заметки противоречит здесь де ля Феррьеру[107], который заявляет, что в 1404 г. сеньором этих мест значился некий Рауль де Гроспарми». Так оно и было, тем не менее, Альфред де Ке, похоже, принимает неверную датировку анонимного комментатора. В 1404 г. Рауль де Гроспарми действительно был сеньором Вёвиля и Флера[108], и хотя неизвестно, на каком основании он им стал, сам этот факт не подлежит сомнению. «Рауль де Гроспарми, — пишет граф де ля Феррьер, — очевидно, отец Николя де Гроспарми, которому Мари де Рё родила трёх сыновей — Жеана, Гийома и Матюрена де Гроспарми — и дочь Гийемет де Гроспарми, вышедшую 8 января 1496 г. замуж за Жермена де Гримувиля. К этому времени Николя де Гроспарми умер, а его старший сын Жеан де Гроспарми, барон де Флер, и средний сын Гийом де Гроспарми предоставили сестре по случаю её замужества триста турских ливров наличными и ренту в двадцать ливров в год, которая могла быть заменена единовременной выплатой в четыреста турских ливров»[109].

Таким образом, со всей точностью установлено: даты в списках рукописей абсолютно правильны и достоверны. Отпадает, стало быть, необходимость определять хронологию жизни Николя Валуа, коль скоро показано, что тот был соратником и сотрапезником сеньора графа де Флер. Остаётся, правда, вопрос, почему ошибся плохо осведомлённый, видимо, комментатор рукописей Шеврёля. Не исключено, что аноним перепутал двух разных людей с одной фамилией, если только он сознательно не подтасовал годы, чтобы приписать Николя Валуа честь создания роскошной усадьбы в Кане, в действительности построенной одним из его наследников.

Считается, что к концу жизни Николя Валуа приобрёл земли в Эсковиле, Фонтене, Менил-Гийоме и Манвиле. Однако это ничем не доказано. Нет ни одного подтверждающего покупку документа, кроме голословного заявления автора всё той же Заметки. Старый алхимик, которому обязан своим состоянием дом Ле Валуа и сеньоры д'Эсковиль, жил жизнью мудреца в строгом соответствии с заповедями Философии в том, что касается дисциплины и морали. Написавший в 1445 г. своему сыну, что «терпение — лествица Философов, а смирение — калитка в их сад», не мог, не изменяя своим убеждениям, последовать примеру сильных мира сего и принять их образ жизни. Вполне вероятно поэтому, что в возрасте семидесяти лет, не знавший иных забот, кроме тех, что связаны с его писаниями, он окончил в замке Флер свою мирную и простую жизнь, жизнь труженика, которую он вёл вместе с двумя друзьями — соратниками по Великому Деланию. Свои последние годы Валуа занимался редактированием своих трудов, которые должны были пополнить образование его сына, «благочестивого и благородного шевалье»[110], которого Пьер Вико устно посвятил в тайны алхимии. О священнике Вико говорится в следующем отрывке из рукописи Валуа: «Во имя Всемогущего Бога знай, мой возлюбленный сын, с какой целью приобщаются к тем знаниям, на которых я остановлюсь ниже. Я скоро умру, моё тело готово расстаться с душой, мне остаётся лишь ожидание предуготованного мне часа, когда я испущу последний вздох, и вот во мне возникло желание оставить тебе эти труды вместо завещания, и пусть моей последней волей будет, чтобы ты научился по ним многим прекрасным вещам, связанным с великодостойной трансмутацией металлов… Поэтому я попросил обучить тебя основам естественной Философии, чтобы ты смог лучше уразуметь чтимую нами науку»[111].

Семь книг Николя Валуа, в начале которых помещён этот отрывок, помечены 1445 годом — явно годом завершения данного труда. Это позволяет предположить, что вопреки версии автора Заметки алхимик почил в преклонном возрасте. Можно предположить также, что его сын, воспитанный и обученный согласно предписаниям герметической мудрости, приобрёл лишь земли поместья Эсковиль или получал доходы с этих земель, если унаследовал их от Николя Валуа. И хотя документов, восполняющих этот пробел, нет, одно представляется очевидным: сын алхимика и сам Адепт, он не строил усадьбы или какой-нибудь её части. Кроме того, он не предпринимал ничего для подтверждения своих прав на поместье. Неизвестно, наконец, жил ли он во Флере, как отец, или обосновался в Кане. Вероятнее всего, именно первому известному владельцу Эсковиля, Мениль-Гийома и других земель обязан своим появлением проект строительства усадьбы Гран-Шеваль (Grand-Cheval, Великий Конь), сооружённой его старшим сыном Ле Валуа в Кане. Во всяком случае, из надёжного источника мы знаем, что Жан Ле Валуа, старший внук Николя, «24 марта 1511 г. появился в лёгкой кольчуге и шлеме на смотре дворян Канского округа, согласно свидетельству королевского наместника в указанном округе, помеченному тем же числом». Жан Ле Валуа оставил после себя Николя Ле Валуа, сеньора Эсковиля и Мениль-Гийома, появившегося на свет в 1494 г. и 7 апреля 1534 г. женившегося на Мари дю Валь, которая 18 сентября 1536 г. в Кане родила ему Луи де Валуа, щитоносца и сеньора Эсковиля, впоследствии — королевского секретаря-советника.

Следовательно, строительство усадьбы Эсковиль, занявшее около десяти лет, приблизительно с 1530 г. по 1540 г.[112], предпринял правнук флерского алхимика Николя Ле Валуа. Этому Николя Ле Валуа наш аноним, возможно, введённый в заблуждение сходством имён, приписывает работы его прадеда, перенося в Кан события, случившиеся во Флере. Согласно де Бра (Изыскания о древностях города Кан, с. 132), Николя Ле Валуа умер в 1541 г. сравнительно молодым. «В пятницу, в день Богоявления тысяча пятьсот сорок первого года, — пишет старый историк, — Николя Ле Валуа, владелец Эсковиля, Мениль-Гийома и Манвиля, самый богатый тогда в городе, умер за тарелкой с устрицами от удушья, вызванного апоплексическим ударом, во флигеле своего красивого, роскошного дома на площади Сен-Пьер, построенного в предыдущем году».

Усадьбу Эсковиль местные жители прозвали усадьбой Гран-Шеваль (Великого Коня)[113]. По свидетельству Воклена дез Ивто, её владелец Николя Ле Валуа совершил Великое Делание, и о «его герметических знаниях красноречиво говорят знаки и символы на построенном им доме, который сохранился по сей день на площади св. Петра напротив церкви того же святого». «Резные изображения усадьбы Гран-Шеваль, — добавляет Робийар де Бопер, — на самом деле иероглифы; все эти детали, на первый взгляд бессвязные, обретали своё вполне определённое значение для своего строителя и для всех адептов герметической науки, разбирающихся в таинственных формулах древних философов, магов, браминов и кабалистов. К сожалению, главная с алхимической точки зрения статуя из всех, украшавших изящное жилище, статуя, расположенная над дверью и сразу бросавшаяся в глаза, давшая усадьбе название Гран-Шеваль, описанная и воспетая всеми современными авторами, больше не существует». В 1793 г. её безжалостно разбили. В своём труде Древняя история Кана Даниель Юэ утверждаёт, что конная статуя была частью сцены из Апокалипсиса (19:2), опровергая мнение Барду, кюре Кормеля, который видел в ней Пегаса, и ля Рока, который считал её изображением Геркулеса. В письме Даниелю Юэ отец де ля Дюкри говорит, что «конная статуя на главном фасаде дома Ле Валуа вовсе не Геркулес на лошади, вопреки мнению ля Рока и всех принявших эту точку зрения, а видение о конце времён: это подтверждает надпись внизу на бедре у всадника — слова из Апокалипсиса: „Rex Regum et Dominus Dominantium, Царь царей и Господь господствующих“». Другой корреспондент учёного прелата из Авранша врач Дюбур рассмотрел этот вопрос более обстоятельно. «В ответ на ваше письмо, — пишет, он, — сообщаю, что существует два барельефа, один вверху, на нём большая лошадь, как бы повисшая в воздухе, и под её передними ногами грозовые тучи. Раньше всадник держал перед собой меч, сейчас меча нет. В правой руке у него длинный железный жезл, позади сверху — ещё всадники, впереди сверху — ангел на солнце. Под дверным кольцом ещё одно, более мелкое изображение всадника, чей конь попирает мёртвых людей и лошадей, которых пожирают птицы. В противоположность первому этот всадник смотрит на восток, перед ним лжепророк, дракон с несколькими головами и всадники, на которых наш всадник, по-видимому, нападает. Он оглядывается, словно хочет увидеть лжепророка и дракона, входящих в старый замок, откуда вырываются наполовину поглотившие лжепророка языки пламени. На бедре у всадника и ещё нескольких местах надписи: „Царь царей, Господь господствующих“ и другие извлечения из главы XIX Апокалипсиса. Так как буквы не выбиты, я думаю, их написали недавно. Наверху на мраморной плите ещё одна надпись: „И было его имя — Слово Божие“»[114].

В наши намерения не входит исследовать все символическое скульптурное убранство, выражающее основные тайны нашей науки. Пусть любители сакрального Искусства сами попробуют истолковать образы на стенах этой хорошо известной и неоднократно описанной философской обители. Мы лишь укажем на несколько особенно показательных и интересных фигур. Прежде всего это дракон на повреждённом тимпане двери слева под колоннадой, ведущей к лестнице башенки. Наше внимание привлекут две прекрасные фигуры Давида и Юдифи на боковом фасаде здания. Фигура Юдифи снабжена шестью строками, датируемыми тем же временем:

Вот воительницы портрет,
Юдифи, чья славна сила,
Знаменитой на целый свет
Тем, что голову срубила
Олоферну, и то было
Избавленьем града от бед.

Над этими большими фигурами две сцены — похищение Европы и освобождение Андромеды Персеем, по значению сходные с историей легендарного похищения Деяниры и последовавшей затем смерти кентавра Несса. Эту историю мы разберём позже, когда речь пойдёт про миф об Адаме и Еве. В другом флигеле на внутреннем фризе окна надпись: Marsyas victus obmutescit[115]. «Это аллюзия на музыкальное соперничество между Аполлоном и Марсием, — пишет Робийар де Бопер. — Рядом, чуть выше — второстепенные персонажи с инструментами в руках»[116]. И наконец, венчает всё небольшая фигура над фонарём купола, в настоящее время сильно стёршаяся, в которой Соважон несколько лет назад усмотрел Аполлона, бога дня и света, а под куполом большой башни в некоем подобии маленького храма без колоннады расположена легко узнаваемая статуя Приапа. «Крайне затруднительно для нас, — добавляет автор, — объяснить, что означает важный персонаж, на голове которого красуется древнееврейский головной убор; другой персонаж, выступающий из закрашенного овального окна, чья рука проходит сквозь антаблемент; прекрасное изображение святой Цецилии, играющей на теорбе; кузнецы, чьи молоты снизу у пилястр бьют по несуществующей наковальне; своеобразное внешнее убранство служебной лестницы, где видна надпись: Labor improbus omnia vincit[117]…Чтобы проникнуть в смысл всех этих скульптур, было бы полезно разузнать побольше о складе ума и занятиях того, кто так щедро уснастил скульптурами своё жилище. Известно, что сеньор Эсковиля был одним из самых богатых людей в Нормандии; менее известно, что всё своё время он с небывалым рвением предавался таинственным алхимическим исследованиям».

Из этого краткого очерка важно прежде всего уяснить, что в XV в. во Флере существовал кружок герметических философов, которые смогли обзавестись учениками (передача знаний наследникам Николя Валуа, сеньорам Эсковиля — тому подтверждение) и создать центр инициации. А так как расстояние от Кана до Флера и Лизьё примерно одинаковое, вполне вероятно, что неизвестный Адепт, обосновавшийся в усадьбе Саламандры, мог получить первые наставления в герметической философии у Мастера из тайного кружка во Флере или Кане.

Это всего лишь предположение, пусть правдоподобное и не противоречащее фактическим данным, и не следует придавать ему большое значение. Поэтому мы просим читателя принять наши рассуждения как рабочую гипотезу со всей возможной осторожностью.

II

Мы с вами у давно уже закрытого входа в прекрасную усадьбу.

Красота стиля, удачный выбор живописных деталей, изящество исполнения делают эту небольшую дверь одним из замечательнейших образцов деревянной резьбы XVI в. Эта герметическая система образов — предмет радости для художника и настоящее сокровище для алхимика — символически представляет сухой путь, единственный, по поводу которого герметические авторы хранят молчание [VIII].

VIII. Лизьё. Усадьба Саламандры. Входная дверь (XVI в.)

Чтобы читатель лучше прочувствовал особую значимость этих символов, мы будем разбирать их по порядку, оставляя без внимания логическую связь между ними и сугубо архитектурные или эстетические соображения.

На тимпане резной двери любопытная аллегорическая картина — лев и львица, повёрнутые мордами друг к другу. Передними лапами они держат олицетворяющую солнце человеческую маску, окружённую лианой, загнутой на манер ручки от зеркала. Лев и львица, мужское и женское начала — материальное выражение двух естеств (deux natures), внешне схожих, но с противоположными свойствами, именно их Мастер должен избрать, приступая к работе. От их соединения с учётом некоторых тайных правил рождается двойное смешанное вещество, которое Мудрецы называли андрогином, гермафродитом или Зерцалом Искусства. Именно эта сущность (substance), наделенная одновременно положительными и отрицательными качествами и содержащая в себе свой собственный реагент, лежит в основе Великого Делания. Одно из двух этих естеств, если их рассматривать в раздельном состоянии — естество женское, — алхимически представлено на консоли, поддерживающей выступ верхнего этажа, в виде крылатого дракона с изогнутым хвостом. Дракон — образ и символ первичного летучего тела, единственного субъекта, над которым надо работать с самого начала. Философы дали ему множество имён сверх того, под каким он обычно известен. Это вызвало и вызывает массу трудностей и зачастую ставит в тупик неофитов, особенно тех, кто мало заботится о соблюдении основ нашей науки и не знает, до каких границ простираются возможности естества. Вопреки распространённому мнению, будто об этом субъекте (sujet) нигде открыто не говорится, мы утверждаем, что во многих работах оно прямо называется и во всех описывается. Нельзя, однако, сказать, что его значение особо подчёркивается; нередко авторы относят его к побочным продуктам, как нечто непригодное и чуждое Великому Деланию. Это классический приём, с помощью которого Адепты отваживали непосвящённых, утаивая от них вход в свой сад.

Традиционное его имя — камень Философов (pierre des philosophes) — достаточно верно отражает его свойства и служит ключом к его идентификации. Это действительно камень, так как внешне он такой же, как все минералы. Это хаос Мудрецов, в котором заключены четыре элемента, но в смешанном, беспорядочном виде. Это наш старец и отец металлов. Металлы и впрямь происходят от него, ибо он их первое земное проявление. Это наши мышьяк, цинковая пыль, сурьма, обманка, свинцовый блеск, киноварь, колькотар, аурихальцит, реальгар, аурипигмент, каламин, туция, винный камень (tartar) и т. д. Все минералы как бы перенесли на него свои названия. Камень Философов именуют также чешуйчатым чёрным драконом, ядовитым змеем, дочерью Сатурна (fille de Saturne) и «самым любимым его дитятей». Естественное развитие этого вещества прерывается при добавлении в него примеси горючей Серы, которая связывает и коагулирует его чистую Ртуть. Несмотря на летучую природу, изначальная Ртуть (mercure primitif), подвергнутая сиккативному действию Серы и мышьяка, принимает вид твёрдой, чёрной, плотной, волокнистой, ломкой и рассыпчатой массы, которую обычно считают ни на что не годным, грязным и презираемым в глазах людей побочным продуктом. Однако озарённый Мастер находит в этом субъекте — бедном родственнике семейства металлов — всё необходимое для своего великого труда, так как он, по словам герметических авторов, используется на начальной, срединной и конечной стадиях Делания. Поэтому древние сравнивали его с Хаосом Творения, где элементы и начала, тьма и свет смешаны, спутаны и не могут воздействовать друг на друга. Поэтому Мудрецы символически описывали исходное состояние своего вещества как образ мира (figure du monde), содержащий в себе все составные части герметического нашего Земного шара (notre globe)[118], или микрокосма, в котором, однако, отсутствуют порядок, форма, ритм и мера.

Наш Земной шар — зеркальное отражение макрокосма — всего лишь частица первичного хаоса, предназначенная божественным провидением к обновлению элементов трёх царств, но по ряду обстоятельств ориентированная на царство минеральное. Подобным образом направленный, подвергнутый действию законов, управляющих эволюцией и последовательным превращением минералов, этот воплотившийся хаос в смешанном виде содержит самое чистое семя и субстанцию, наиболее близкую по своей природе к минералам и металлам. Философская материя имеет, стало быть, минеральное и металлическое происхождение, и её следует искать лишь в корне минералов и металлов (racine minérale et métallique), который, как отмечал в Двенадцати ключах Василий Валентин, был уготован и предназначен Творцом для порождения одних только металлов. Поэтому того, кто в поисках священного камня Философов, в поисках этого малого мира обратится не к минералам и металлам, а к каким-нибудь другим веществам, постигнет неудача. Не зря древние авторы всегда учат неофита следовать природе, дабы не сбиться с верного пути. Природа сама себе закон, она развивается и совершенствуется лишь присущим ей образом, и ничто чужеродное не может воспрепятствовать её поступательному движению или помешать её производящей силе.

Наше внимание привлечёт теперь фигура горельефа на левом дверном столбе: мужчина в богатом полукафтане с рукавами и в судейской шапочке. На груди у мужчины — щит с шестиконечной звездой. Этот знатный человек, стоящий на крышке урны с тиснёными стенками, обозначает, как это было принято в средневековье, содержимое сосуда — вещество, которое в процессе сублимации поднимается и плавает на поверхности воды в виде масла. Это Гиперион и Витриол Василия Валентина, зелёный лев Рипли и Жака Тессона, поистине неизвестный компонент для Великого Делания. Этот небесный статный рыцарь нам знаком, мы не раз видели его на герметических изображениях. В Золотом руне Соломона Трисмосена он стоит на краях двух чаш с водой, которые символизируют происхождение и исток таинственного родника (fontain); воду естества (eau de nature) и воду с двойственными качествами, образованную из молока Девы и крови Христа; огненную воду и водный огонь двух крещений, о которых говорят Евангелия: «Я крещу вас водою, но идёт Сильнейший меня, у Которого я недостоин развязать ремень обуви; Он будет крестить вас Духом Святым и огнём; Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Своё и соберёт пшеницу в житницу Свою, а солому сожжёт огнём неугасимым»[119]. В рукописи Философа Солидония тот же сюжет показан в виде чаши (calice), где по пояс в густой массе, символизирующей полный цикл работы, стоят двое людей. В трактате Об Азоте огромный ангел из Апокалипсиса попирает одной ногой землю, другой — море, в правой руке он держит горящий факел, левой сжимает мех, наполненный воздухом: ясный образ четырёх первичных элементов — земли, воды, воздуха и огня. Тело ангела с двумя крылами вместо головы закрыто печатью раскрытой книги, украшенной кабалистической звездой и девизом из семи слов, раскрывающим значение слова «витриол»: Visita Interiora Terrœ, Rectificandoque, Invenies Occultum Lapidem[120]. «И видел я другого ангела, — пишет Иоанн[121], — сильного, сходящего с неба, облечённого облаком; и лицо его было как солнце, и ноги его как столпы огненные; в руке у него была раскрытая книжица (petit livre ouvert). И поставил он правую ногу свою на море, а левую на землю. И воскликнул громким голосом, как рыкает лев; и когда он воскликнул, тогда семь громов проговорили голосами своими. И когда семь громов проговорили голосами своими, я хотел было писать; но услышал голос с неба, говорящий мне: Скрой (tenez sous le sceau), что говорили семь громов, и не пиши сего… И голос, который я слышал с неба, опять стал говорить со мною и сказал: пойди возьми раскрытую книжицу из руки Ангела, стоящего на море и на земле. И я пошёл к Ангелу и сказал ему: дай мне книжицу. Он сказал мне: возьми и съешь её; она будет горька во чреве твоём, но в устах твоих будет сладка, как мёд».

Это вещество, аллегорически выраженное ангелом или человеком — атрибутом евангелиста Матфея, не что иное, как меркурий Философов, обладающий двойной природой и двойными свойствами, частью — твёрдый и материальный, частью — летучий и духовный; его одного достаточно, чтобы начать, завершить наш труд и приумножить его результаты. Это единственная необходимая нам материя, и нет нужды искать другую. Надо знать, дабы не блуждать в потёмках, что герметические авторы именно с этой ртути и её получения обычно начинают свои трактаты. Меркурий — золотая жила и корень золота, между тем сам драгоценный металл совершенно не нужен и не пригоден для нашего случая. Филалет справедливо утверждает, что наш меркурий едва ли минерал, но ещё меньше металл, так как содержит в себе лишь дух или семя металла, материальная же его основа напрочь лишена свойств минерала. Это, однако, дух золота, заключённый в прозрачное, легко коагулируемое масло, соль металла (так как любой камень — соль) и соль нашего камня, так как камень Философов, то есть Меркурий, о котором здесь идёт речь, есть субъект философского камня. Некоторые Адепты, чтобы внести путаницу, называли её селитрой (nitre или salpêtre — sal petri — каменная соль) и ставили знак одного вещества на изображении другого. Более того, кристаллическая структура нашего вещества, его физическое сходство с расплавленной солью, наконец, прозрачность привели к тому, что его причислили к солям и дали ему все приведённые выше названия. В зависимости от желания или фантазии автора оно поочерёдно становится морской солью (sel marin), каменной солью (sel gemme), солью алемброт (sel alembroth), солью Сатурна (sel de Saturne, свинцовым сахаром), солью солей (sel des sels), а также знаменитым зелёным витриолом, oleum vitri[122]IX, которое Пантей описывает как хризоколлу (chrysocolle), а другие — как боракс (borax) или атинкар (atincar). Его именуют ещё римским витриолом (‘Ρώμη — греческий эквивалент названия вечного города — означает силу, крепость, мощь, господство), минералом Пьера-Жана Фабра, потому как тот сказал, что в этом веществе обитает золото[123], Протеем из-за метаморфоз в процессе работы и Хамелеоном (Χαμαιλέων — лев, поднявшийся на задние лапы), потому что оно последовательно принимает все цвета спектра.

И наконец, последний декоративный элемент нашей двери — саламандра, служащая капителью кручёному столбику правого дверного косяка. Она кажется нам в какой-то степени феей-хранительницей этого прелестного жилища, так как мы находим её на консоли (corbeau) средней опоры первого этажа и даже на слуховом окне чердака. Намеренное повторение символа даже наводит на мысль о явном тяготении алхимика к этой геральдической рептилии. Мы вовсе не намекаем на эротический и грубый смысл этого символа, столь ценившегося Франциском I[124], — тем самым мы бы оскорбили Мастера, опорочили нашу науку, нанесли ущерб истине по примеру высокородного, но малоразвитого в духовном отношении развратника (Франциска I), которому эпоха Возрождения обязана своим парадоксальным именем. Но странная особенность человеческого характера принуждаёт нас больше всего дорожить тем, из-за чего мы страдаем и мучаемся, — это обстоятельство, безусловно, объясняет трёхкратное изображение саламандры, иероглиф тайного огня Мудрецов, ведь из всех вспомогательных веществ Великого Делания (так называемых помощников (aidants) или слуг (serviteurs)) никакое другое не сопряжено со столь долгими поисками и трудоёмкой идентификацией. Иногда во второстепенных случаях вместо требуемой добавки можно использовать заменитель, дающий тот же результат, однако при получении Ртути ничто не заменит тайный огонь, дух, способный оживлять и активировать Ртуть, составлять с ней единое целое, выделив её из нечистой материи. «Мне было бы жаль, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[125], — если по моему примеру вы, имея в руках истинную субстанцию, вновь на пятнадцать лет уйдёте в работу — изучение и размышление, — будучи не в состоянии выделить из камня драгоценный сок, который тот содержит в своих недрах, и только потому, что вовремя не уразумели, что такое тайный огонь, выгоняющий из внешне сухого и бесплодного растения воду, которая не смачивает рук (eau qui ne mouille pas le mains)». Без него, без этого огня, скрытого под видом соли, приготовленное вещество не сможет выполнить своей задачи — применить на практике свои производительные свойства, и наши старания останутся втуне. Любое зарождение нуждается в определённом агенте, связанном с тем царством, в которое его поместила природа. А ведь всё несёт в себе своё семя. Животные появляются на свет из оплодотворённого яйца или яйцеклетки, растения вырастают из проросшего зерна, у минералов и металлов также есть своя семенная жидкость, оплодотворённая минеральным огнём — активным агентом, который искусственным путём вводят в семя минералов. Именно он, по словам Филалета, «первым поворачивает ось и движет колесо». Отсюда ясно, какое большое значение имеет этот невидимый и таинственный металлический свет (lumière métallique) и с каким рвением мы должны стремиться познать его и выделить благодаря присущим ему скрытым свойствам.

Саламандра (по-латински salamandra) происходит от sal (соль) и mandra, что означает стойло (étable), а также ущелье (creux de roche, углубление в скале), уединённое место (solitude), скит (ermitage). Следовательно, саламандра — это соль из стойла, соль из скалы, уединённая соль. По-гречески это слово принимает другое значение, которое указывает на производимое действие. В этом случае слово Σαλαμάνδρα составлено из Σάλα (перемешивание, волнение, беспокойство), безусловно, использованного вместо σάλος или ζάλη (встряхиваемая вода, буря, колебание), и μάνδρα с тем же значением, что и на латинском языке. Из подобной этимологии можно сделать вывод, что соль, дух или огонь зарождается в стойле, ущелье, гроте… Но довольно об этом. Разве лежащий на соломе в яслях в Вифлеемской пещере Иисус не новое солнце, принёсшее свет в мир? Не Бог ли он сам в плотской и тленной оболочке, сказавший: Я есть Дух и жизнь… огонь я пришёл низвесть на землю!

Этот духовный огонь, приявший форму и воплотившийся в соль, и есть скрытая Сера (soufre caché), скрытая, потому что в ходе процесса никогда не являет себя видимой взору. И тем не менее, эта Сера, пусть и невидимая — вовсе не хитроумное абстрактное понятие, некий результат теоретизирования. Тайным способом мы можем её выделить, экстрагировать в виде сухого порошка, загрязнённого и потому непригодного для философского искусства. Этот чистый огонь, по природе своей схожий с Серой золота, но менее концентрированный, содержит зато больше вещества. Поэтому он легко соединяется с Ртутью минералов и несовершенных металлов. Филалет утверждает, что в скрытом состоянии этот огонь содержится в чреве Агнца или Овна (Aries, ou du Bélier), созвездия, которое Солнце пересекает в апреле. Добавим для пущей ясности, что на щите у Овна (Bélier), «таящего в себе магическую стальX», образ герметической печати, светило (astre) с шестью лучами. Следовательно, именно в этом всем известном отчасти полезном веществе мы отыскиваем таинственный солнечный огонь, летучую соль и духовную серу, другими словами, проникающий во тьму вещей небесный огонь, без которого ничего нельзя сделать и который ничем нельзя заменить.

Ранее мы уже отмечали, какую важную роль среди эмблематических тем усадьбы Лизьё играет саламандра, особый знак для её непритязательного и учёного владельца. Она изображена, как мы говорили, даже на окне под коньком кровли, в недоступном месте у самого неба. Саламандра сжимает верхнюю балку между двумя драконами, вырезанными параллельно друг другу на деревянных проёмах [IX]. Об этих двух драконах, бескрылом (aptère, άπτερος, sans ailes) и золотокрылом (chrysoptère, χρυσόπτερος, aux ailes dorées), говорит в своих Фигурах иероглифических Николай Фламель. Драконов наряду с Земным шаром на кресте Михаил Майер (Symbola aureœ mensœ, Francofurti, 1617) считает символами, очень характерными для знаменитого Адепта. Эта простая констатация свидетельствует о большой осведомлённости Мастера из Лизьё в философских текстах и символике его предшественников. Кроме того, сам выбор саламандры наводит на мысль, что наш алхимик должен был много лет потратить на поиски тайного огня. Иероглиф таит в себе сведения о физико-химической природе плодов из сада Геспера, эти плоды созревают поздно, и Мудрец срывает их лишь на закате ('Εσπερίς)XI дней, по окончании тяжкого и тернистого жизненного пути. Каждый из таких плодов — результат постепенного сгущения солнечного огня с помощью огня тайного, воплощённого слова, небесного духа, облекшегося во множественность вещей этого мира. Концентрированные лучи этого двойного огня окрашивают и одухотворяют чистое прозрачное осветлённое регенерированное вещество с ярким блеском и удивительными характеристиками.

IX. Лизьё. Усадьба Саламандры, XVI в. Саламандра и два дракона на слуховом окне

Достигнув этой стадии активации (exaltation), огненное начало, материальное и духовное, благодаря своему универсальному действию способно усваиваться во всех трёх царствах естества. Оно оказывает влияние как на животных и растения, так и на внутреннюю структуру минералов и металлов. Это и есть магический рубин, энергетический или летучий огненный агент, окрашенный и наделённый многими свойствами огня. Его ещё называют елеем Христа или кристаллическим маслом[126] и изображают в виде геральдической ящерицы, которая привлекает, поглощает и изрыгает из себя пламя. Как у старого феникса атрибут — бессмертие, у геральдической ящерицы — упорство.

III

На среднем столбе первого этажа посетитель усадьбы обнаруживает любопытный барельеф, на котором обезьяна ест плоды с молодой яблони чуть выше её самой [X].

X. Лизьё. Усадьба Саламандры. Саламандра и обезьяна у яблони

С этой сценой, знаменующей для посвящённого успешное завершение его трудов, мы как бы подходим к Великому Деланию с конца. Великолепные цветы, которые переливами красок радовали взор нашего Мастера, один за другим поблекли, потускнели. Завязавшиеся плоды, поначалу зелёные, покрылись теперь ярко-красной кожурой — верным признаком зрелости и отменного качества.

Речь тут о том, что алхимик в своём кропотливом труде должен тщательно подражать естеству, быть обезьянойXII творения (singe de la création), по очень точному выражению некоторых Мастеров. Опираясь на эту аналогию, он со своими слабыми средствами делает в меньших размерах и в строго ограниченной области то, что Бог совершил в космическом масштабе. В одном случае нечто огромное, в другом — маленькое, но здесь и там одна и та же мысль, одно и то же усилие и схожее при всей несоизмеримости результатов проявление воли. Бог создаёт всё из ничего, творит. Человек берёт частицу этого всего и приумножает — он словно продолжает творение. Тем самым микрокосм дополняет макрокосм — такова цель человеческого существования, оправдание его бытия, такой представляется нам его миссия на земле и залог его спасения. Итак, вверху Бог, внизу человек. Между бессмертным Творцом и тленной тварью — всё сотворённое Богом естество. Сколько бы вы ни искали, вы обнаружите лишь Того, кто дал всему первый толчок, и множество следующих Его примеру, тех, кто трудится не покладая рук, повинуясь непреодолимой тяге к постоянной деятельности.

Классические герметические авторы единодушно признают, что Великое Делание есть сотворение мира в миниатюре применительно к человеческим масштабам и возможностям. И так как Адепт должен употребить лучшие свои качества, если он хочет довести дело до успешного конца, он заслуженно снимет плоды с Древа жизни, и чудесные яблоки из сада Гесперид принесут ему только пользу.

Коль скоро, следуя фантазии или желанию нашего Философа, мы вынуждены начать с той минуты, когда искусство и естество сообща завершают свой труд, попытаемся сперва установить конечную цель наших поисков, чтобы не действовать вслепую. И вообще, не лучше ли всегда начинать с конца, несмотря на кажущуюся парадоксальность этого утверждения, ведь скорее обретёт всё необходимое тот, кто чётко знает, чего он добивается. В наше время в оккультных кругах очень много разглагольствуют о философском камне, не имея представления о том, что он в действительности собой представляет. Многие вполне образованные люди относят чудесный камень герметиков к разряду «таинственных тел», основываясь на мнении ряда спагириков XVII и XVIII вв., которые считали, что камень — понятие отвлечённое, и квалифицировали его как нечто не-сущее (non-êtres) или сугубо абстрактное (êtres de raison). Поэтому давайте сперва составим себе представление о камне, насколько возможно близкое к истине, изучим его редкие и, на наш взгляд, чересчур краткие описания, оставленные нам Философами, посмотрев, что по этому поводу говорят надёжные свидетели и люди учёные.

Скажем прежде всего, что термин философский камень на сакральном языке означает камень со знаком солнца. Этому солнечному знаку свойствен различный по яркости красный цвет, как говорит об этом Василий Валентин[127]: «Цвет его от алого с малиновым оттенком до рубинового с гранатовым оттенком; веса же в нём больше, чем количества». Это что касается цвета и плотности. Космополит[128], которого Луи Фигье отождествляет с алхимиком по фамилии Сетон, а другие — с Михаилом Сендивогием, в следующем отрывке описывает камень полупрозрачным, плавким и с кристаллической структурой: «В природе на последней стадии своего развития наш камень плавкий, как воск или масло, красный, полупрозрачный и светлый снаружи; по этим приметам мы и узнаём его». Плавкость камня и впрямь велика, по этому показателю многие авторы сравнивают его с воском (64 °C). «Он плавится на пламени свечи», — то и дело повторяют они. Некоторые даже нарекают философский камень великим красным воском (grande cire rouge)[129]. К своим физическим характеристикам камень добавляет ярко выраженные химические: высокую проникающую или ингрессионную (ingrès) способность, абсолютную нелетучесть, крайне высокую огнестойкость, стойкость к окислителям, восстановителям и другим химическим реагентам. Вот что пишет по этому поводу Генрих Кунрат в своём Amphitheatrum Sapientiœ Æternœ[130]: «Наконец, когда во время Великого Делания цвет из пепельного превратиться в белоснежно-белый, а потом в жёлтый, ты увидишь, как философский камень — наш царь, который превыше всех других властителей, — появляется из своей стеклянной гробницы, поднимается с ложа и выходит на мировую арену в славе, то есть возрождённым и в высшей степени совершенным; ты увидишь во всём великолепии блистающий карбункул, чьи очень тонкие очищенные частицы благодаря миру и согласию в смеси неразрывно связаны друг с другом и образуют единое целое. Камень ровный, полупрозрачный как хрусталь, плотный и очень тяжёлый, он легко плавится на огне, как смола, и течёт, словно воск, превосходя в том отношении ртуть, причём пар при плавлении не выделяется; он легко проникает в плотные твёрдые тела, как масло — в бумагу, растворяется в любом растворителе, способном его размягчить, и хрупок, подобно стеклу. Порошок камня — шафранного цвета, в то время как в виде сплошной массы он красный, как рубин (красный цвет — показатель (signature) высшей степени нелетучести и совершенства). Камень обладает красящими свойствами. Он не разлагается при самых жёстких экспериментальных условиях, даже в присутствии поглощающей серы, в кипящей воде и при нагревании на сильном огне. Он неуничтожим, огнестоек, его, как саламандру, ничего не берёт. Он справедливый судия (в какой-то степени он вездесущ), вопиющий: „Я обновлю всё и вся“».

В 1585 г. английский искатель приключений Эдвард Келли, по прозвищу Толбот, приобрёл у хозяина постоялого двора философский камень, найденный в могиле одного слывшего чрезвычайно богатым епископа. Камень был красный, очень тяжёлый и без запаха. Между тем Беригард Пизанский писал, что один сведущий человек дал ему 3,82 г порошка макового цвета с запахом прокалённой морской соли[131].

27 декабря 1666 г. неизвестный Адепт показал философский камень Гельвецию (Иоганну-Фредерику Швейцеру). Камень имел вид металлического порошка цвета серы. Порошок, как писал Кунрат, получили из продукта красного цвета. При трансмутации, проведённой Сетоном в июле 1602 г. в присутствии доктора Якоба Цвингера, использовался, по свидетельству Динхайма, «довольно тяжёлый порошок лимонного цвета». Год спустя, И августа 1603 г. во время второго подобного эксперимента — уже у ювелира Ганса де Кемпена в Кёльне — тот же Адепт работал с красным камнем.

Многие надёжные свидетели сообщают, что камень, полученный непосредственно в виде порошка, также может быть яркой окраски. Хотя это довольно редкий случай, о нём стоит упомянуть. Так, в 1658 г. один итальянский Адепт при трансмутации в доме женевского ювелира Бюро в присутствии протестантского пастора Гроса применил, по словам очевидцев, красный порошок. Шмидер описывает камень, полученный Бётихером от Ласкариса, как стекло огненно-красного цвета, между тем Доменико Мануэлю (Гаетано) Ласкарис передал порошок, похожий на киноварь. У Густенхофера порошок тоже был ярко-красный. Советник Диппель осмотрел под микроскопом образец камня, который Ласкарис подарил Дирбаху, и нашёл, что тот состоит из множества маленьких зёрен или кристаллов красной или оранжевой окраски. Коэффициент преобразования у этого камня равнялся примерно шестистам.

Жан-Батист Ван Гельмонт, рассказывая об опыте, который он провёл в 1618 г. в своей лаборатории в Вильворде близ Брюсселя, пишет: «Я видел и не раз держал в руках философский камень в виде порошка шафранового цвета, тяжёлого и блестящего, как растолчённое стекло». Четверть грана этого порошка (13,25 мг) позволяла получить 8 унций (244,72 г) золота, то есть коэффициент преобразования был очень велик: около 18 470.

Годвин Герман Браун из Оснабрюка сообщает, что в 1701 г. он провёл трансмутацию с помощью тинктуры (teintures), то есть жидкости, полученной при растворении жирных экстрактов металлов, имевшей вид «довольно текучего коричневого масла». Известный химик Хенкель[132] рассказывает со ссылкой на Валентини следующую историю: «Как-то раз к Зальведлю, известному аптекарю из Франкфурта-на-Майне, явился незнакомец с коричневой тинктурой, слабо пахнувшей маслом из оленьих рогов[133]. С помощью четырёх капель этой тинктуры он превратил кусочек свинца в золото весом 23 карата 7,5 грана. Незнакомец оставил несколько капель тинктуры приютившему его аптекарю, и тот впоследствии тоже получил золото, которое в память об этом человеке до сих пор хранит вместе с бутылочкой, где была тинктура и где ещё видны остатки от неё. Я держал эту бутылочку в руках и могу засвидетельствовать это перед кем угодно».

Не подвергая сомнению два последних факта, мы, тем не менее, отделим эти трансмутации от тех, что были проведены с помощью философского камня в виде проекционного порошка (poudre de projection). Это касается всех тинктур. Их зависимость от определённого металла, ограниченная сила, специфические характеристики позволяют рассматривать тинктуры как простые металлсодержащие продукты, полученные из обычных металлов с помощью не алхимических, а спагирических частных приёмов (petits particuliers). Более того, эти тинктуры, будучи металлическими, проникают лишь в те металлы, на основании которых были получены.

Поэтому оставим эти способы и эти тинктуры. Здесь важно запомнить, что философский камень предстаёт перед нами в виде кристаллического полупрозрачного вещества, красного, если это целый кусок, или жёлтого, если порошок, с высокой плотностью и легкоплавкого, хотя и нелетучего даже при высокой температуре, ломкого, с высокой проникающей способностью, не подверженного химическому восстановлению и огнестойкого. Добавим, что он растворяется в расплавленном стекле, но сразу улетучивается, если его поместить на расплавленный металл. Вот каковы вкратце его физико-химические свойства, значительно отличающиеся от свойств металлов и дающие весьма туманное представление о его природе. Но поразмыслив, мы сумеем выйти из этого затруднительного положения. Мастера утверждают, что преследуют своими работами тройную цель. Первым долгом они стремятся получить универсальное лекарство (Médecine universelle), или философский камень в собственном смысле слова. Полученное в виде соли, приумноженной или нет, оно может применяться лишь для исцеления от болезней, сохранения здоровья и ускорения роста растений. Спиртовой раствор универсального лекарства называется питьевым Золотом (Or potable) (хотя он не содержит ни грана золота) из-за его впечатляющего жёлтого цвета. Высокая целительная сила и широкий спектр терапевтического действия делают питьевое золото незаменимым средством при лечении тяжёлых болезней. Из металлов оно влияет лишь на золото и серебро, наделяя последние своими свойствами. Для трансмутации, следовательно, питьевое золото непригодно. Если превысить предельное число его мультипликаций, оно меняет форму и вместо того, чтобы при охлаждении вернуться в твёрдое кристаллическое состояние, остаётся жидким, как ртуть, и совершенно не сгущается. В темноте оно фосфоресцирует мягким красным цветом, менее ярким, чем у обычного ночника. Так универсальное лекарство превращается в негасимый свет (Lumière inexinguible), светильное вещество вечных ламп (lampes perpétuelles), которые, по словам некоторых авторов, находили в древних гробницах. Дальше совершенствовать свойства светящегося жидкого философского камня, на наш взгляд, не следует: увеличивать его огненную силу опасно. Если камень улетучится и все ваши труды пойдут насмарку — это ещё не самое худшее, что может случиться. И наконец, подвергнув твёрдое универсальное снадобье ферментации путём непосредственного плавления вместе с очень чистым золотом или серебром, вы получите проекционный порошок (Poudre de projection), третью форму камня. Это полупрозрачная красная или белая, в зависимости от металла, масса пригодна лишь для трансмутации. Проекционный порошок предназначен для целенаправленного воздействия на минеральное царство. На два других царства он никак не влияет.

Из сказанного вытекает, что философский камень или универсальное лекарство, несмотря на своё неоспоримое металлическое происхождение, состоит не только из металла. Если бы это было не так, камень подчинялся бы законам, определённым природой минерала, и для проведения трансмутации отпадала бы необходимость в ферментации. Также это противоречило бы основному алхимическому постулату, гласящему, что тело на тело не действует (les corps n'ont point d’action sur les corps). Попробуйте поэкспериментировать сами и вы лично убедитесь, что металлы не реагируют друг с другом. Если вы превратите металлы в соли, золу, стекло, коллоид, природа их сохранится, и регенерироваться они будут, не утеряв своих характерных свойств.

Способность изменять (dénaturer) металлы, придавать им другую природу обладают лишь духи металлов. Именно они — истинные активаторы всех метаморфоз, которые случаются с веществами. Но эти разреженные духи, очень лёгкие и летучие, нуждаются в носителе, в некоей оболочке, способной их удержать. Носитель должен быть чист, чтобы дух мог в нём обитать, и совершенно нелетуч, чтобы дух не испарился. Плавкость носителя обеспечит высокую проникающую (ingrès) способность. Необходимо также придать носителю большую стойкость к восстановителям. Отсюда неминуемо вытекает, что эта материя не может быть отнесена только к металлам. Поэтому Василий Валентин советует получать дух из корня (racine) металлов, а Бернар Тревизанский запрещает при изготовлении данного вещества (construction du corps) использовать металлы, минералы и соли. Причина тут простая и сразу бросается в глаза. Если камень состоит из металла и закреплённого на нём духа, последний воздействует на металл, будучи одной с ним природы, и всё вместе приобретает характерные металлические свойства. В этом случае можно получить золото или серебро, или какой-нибудь неизвестный металл, но ничего больше, что всегда и делали алхимики, не представляющие себе универсальности и природы искомого агента. Мы же вместе с Философами призываем не соединять вещество с духом металла, а конденсировать его внутри прочной и стойкой оболочки, способной пропитать всю себя духом и обеспечить ему эффективную защиту. Именно эту душу, дух, огонь, собранный, сконцентрированный, сгущённый в самой чистой, самой стойкой, самой совершенной из земных субстанций, мы называем нашим камнем. И мы заверяем, что любое предприятие, которое не руководствуется этим духом и не основывается на этой субстанции, обречено на провал.

IV

На втором этаже усадьбы в Лизьё, на левом столбе фасада изображён человек явно первобытного вида, который поднимает, собираясь унести, довольно большой обрубок ствола с остатками сучьев [VII].

Этот образ, на первый взгляд, довольно замысловатый, таит в себе самую важную из тайн второго ряда. Заметим даже, что, не зная этой стороны учения, а также слишком буквально следуя старым мастерам, многие неплохие экспериментаторы потерпели крах. Да и сегодня ложные умствования служат преградой для немалого числа исследователей, которые с увлечением берутся за дело, не обладая, к сожалению, должной прозорливостью. Поостережёмся слишком доверять человеческой логике, часто вступающей в противоречие с простотой и естественностью. Если бы мы могли не мудрствуя лукаво наблюдать за природными явлениями, если бы экспериментальные результаты мы поверяли лишь естеством, если бы изучение тайных причин, а также их правдоподобное, возможное и гипотетическое объяснение ставили в зависимость от наблюдаемых фактов, многие неизвестные до сих пор истины давно были бы открыты. Не примешивайте к своим наблюдениям то, что вы якобы знаете, ибо вы скоро убедитесь: лучше ничего не знать, чем потом переучиваться.

Возможно, наши советы излишни, поскольку следование им предполагает сильную волю, которой лишены люди посредственные. Нам известно, чего стоит пожертвовать дипломами, печатями, грамотами ради скромного плаща Философа. Нам пришлось испить эту чашу до дна в двадцать четыре года. С разбитым сердцем, стыдясь ошибок молодости, мы сожгли свои книги и тетради и, признавшись в своём невежестве, скромным неофитом начали с нуля изучать другую науку уже на других школьных скамьях. Именно для тех, кто не страшится забыть прежние знания, мы взяли на себя труд истолковать эзотерическую символику.

На первый взгляд, обрубок ствола в руках первобытного человека годен лишь для хозяйственных нужд. А между тем это не что иное, как наше сухое древо (arbre sec), которое, прокрасовавшись долгое время на знаменитой вывеске, дало имя одной из старейших парижских улиц. Эдуар Фурнье[134] утверждаёт со ссылкой на Соваля (т. I, с. 109), что ещё в 1660 г. вывеска существовала. Она указывала, что это постоялый двор, о котором «упоминал Монстреле» (т. I, гл. CXXVII). Вывеска очень подходила к этому жилищу, начиная с 1300 г. служившему кровом для паломников в Святую Землю. Сухое древо напоминало о Палестине. Оно было посажено недалеко от Хеврона[135] и с допотопных времён было «зелёным и раскидистым», но засохло в день, когда Христос умер на кресте. Дерево должно было зазеленеть вновь, «когда под ним распорядится отслужить мессу прибывший вместе с другими христианами в землю обетованную властелин, князь (prince) Запада»[136].

Это сухое древо, вырастающее из твёрдой скалы, изображено на последней иллюстрации к Искусству горшечника[137]; там на нём листья, плоды и лента с надписью: Sic in sterile[138]. Это же древо вырезано на прекрасных воротах лиможского собора, а также на четырёхлистном орнаменте нижней части стены в Амьене. В бретонской церкви в Гимильо (департамент Финистер) каменный священник поднимает два обрубка такого же древа над кропильницей в виде большой раковины. Наконец, мы встречаем сухое древо на стенах некоторых светских зданий XV в. Так, в Авиньоне оно возвышается над коробовой аркой старого Рурского коллежа, а в Каоре обрамляет два окна в доме Вердье на Бульварной улице и небольшую дверь в коллеже Пеллегри [XI].

XI. Каор. Коллеж Пеллегри. Дверь XV в. Сухое дерево.

Сухое древо — иероглиф, которым Философы выражали инертность металлов, то есть то особое состояние, в какое в процессе своей работы человек приводит их регенирированные расплавы. Герметическое эзотерическое учение утверждаёт, что металл в руде живой и обладает вегетативными свойствами. В руде металлы связаны с особым агентом (agent spécifique) или минеральным духом, который обеспечивает их жизнедеятельность, питание и развитие в пределах срока, назначенного природой, после чего металлы приобретают внешний вид и характеристики самородного серебра и золота. Затем агент отделяется от вещества, чьи жизненные функции больше не проявляются, оно становится устойчивым и теряет способность изменяться. Даже если теперь вещество пробудет в земле несколько столетий, оно само уже не сможет перейти в другое состояние и лишиться тех характеристик, которые отличают металл от минерального агрегата.

На самом деле, однако, процессы, протекающие внутри месторождения, не так просты. Несовершенство нашего переходного мира налагает свои ограничения, и естественное развитие минералов прекращается по целому ряду подспудных причин: из-за нехватки питательных элементов, недостатка кристаллических отложений, отсутствия нужного давления, температуры и т. д. Причины могут быть и внешние: образование трещин, приток воды, раскрытие пласта. В таком случае металлы затвердевают, остаются в виде минералов с определёнными свойствами и не в состоянии преступить достигнутую ими эволюционную стадию. Другие металлы, более молодые, в ожидании агента, который придал бы им твёрдость и прочность, продолжают пребывать жидкостью. Так бывает с ртутью, которую часто находят в самородном виде или в виде соединения с серой (киновари), причём и в самом карьере, и вне его.

В самородном виде (forme native), даже без металлургической обработки, металлы так же инертны, как и в рудах, подвергнутых обжигу или плавлению. В обоих случаях металлы не содержат жизнетворного начала. Мудрецы говорят, что эти металлы мертвы (morts), по крайней мере внешне, так как нам не под силу пробудить в них жизнь, скрыто присутствующую в твёрдой кристаллической массе. Это мёртвые деревья (arbres morts), хотя и содержащие в себе остатки влаги, но уже не дающие ни листьев, ни плодов, ни, тем более, семян.

Поэтому совершенно обоснованно многие авторы утверждают, что золото и ртуть ни частично, ни целиком нельзя использовать в Великом Делании. Золото нельзя, говорят они, потому что собственный агент покинул его в процессе его образования, а ртуть — потому что она изначально лишена жизненной силы. Впрочем, некоторые Философы заявляют, что золото, бесплодное в твёрдом состоянии, способно вновь обрести утерянную жизненную силу и возобновить эволюционный цикл, если суметь «вернуть его в изначальное состояние» («remettre dans sa matière première»). Однако эта теория несколько сомнительна, и её ни в коем случае не следует понимать в прямом смысле. Остановимся ненадолго на этом спорном вопросе, не забывая о естественных возможностях (possibilité de la nature) того или иного процесса. Это единственный способ не сбиться с пути в этом запутанном лабиринте. Большинство герметических философов под термином реинкрудация (réincrudation) подразумевают именно возвращение в изначальное состояние. Они ссылаются на строение самого слова, означающего делать сырым (rendre cru), двигаться в обратном направлении (rétrograder). Это неверная точка зрения. Природа, а тем более Искусство не уничтожит результат работы многих веков. Что свершено, то свершено. По этой причине старые Мастера утверждали, что изготовить золото легче, чем его разрушить. Никто не может похвастаться, что вернул жареному мясу или варёным овощам вид и свойства, какие те имели до обработки. И здесь аналогия и естественная возможность — лучшие и самые надёжные ориентиры. Между тем в природе нельзя подыскать ни одного из примеров движения вспять.

Кое-кто думает, что для этого достаточно погрузить металл в исходную меркуриальную сущность, из которой он появился в результате медленного созревания и постепенного сгущения. Это соображение лишь кажется правдоподобным. Даже если бы эти люди знали природу первой материи (première matière) и знали, где её взять — а об этом не догадывались даже самые великие Мастера, — они в конечном итоге получили бы лишь количественное увеличение золота, а не новое вещество, по свойствам своим превосходящее драгоценный металл. Такая операция приводит к смешению жидкой и твёрдой форм одного и того же вещества, характерных для разных этапов его эволюции. По здравом размышлении ясно, что так мы своей цели не добьёмся. Кроме того, это прямо противоречит философскому постулату, о котором мы уже упоминали: тело на тело не действует, действенной силой обладают лишь духи.

Под выражением вернуть золото в первоначальное состояние мы должны, следовательно, понимать активацию (animation) металла с помощью витального агента (agent vital), о котором мы уже говорили, то есть с помощью духа, вышедшего из металла в процессе его проявления на физическом плане, или иначе души (âme) металла (субстанции (ou cette matière première), которая никак иначе не определяется), обитающей в непорочной Деве. Активация золота — символическое возвращение к жизни сухого древа или воскрешение мёртвого — аллегорически описывается у арабского автора Кессеуса, который, как пишет Брюне в примечании к Евангелию детства, много приложил труда, собирая восточные легенды о евангельских событиях. О родах Марии Кессеус рассказывает следующее: «Когда настала пора разрешиться от бремени, Мария покинула среди ночи дом Захарии и вышла за стены Иерусалима. И увидела засохшую пальму; как только Мария села у подножья дерева, оно тут же вернулось к жизни, покрылось листьями, зазеленело и силой Божьей принесло обилие плодов. Бог повелел, чтобы рядом забил источник живой воды. И во время родовых схваток Мария крепко сжимала своими руками пальму».

Лучше и яснее по этому поводу не скажешь.

V

На центральном столбе второго этажа изображена довольно интересная для любителей символики сцена. Хотя изображение сильно пострадало от непогоды — частично разрушилось, потрескалось, выветрилось, — разобрать сюжет ещё можно. Мы видим, как человек сжимает ногами грифона, чьи лапы без когтей и львиный хвост сразу бросаются в глаза — эти признаки сами по себе обеспечивают точную идентификацию. Левой рукой человек хватает чудовище за голову, а правой замахивается на него [XII].

XII. Лизьё. Усадьба Саламандры. XVI в. Бафомет. Единоборство человека и грифона.

В этом мотиве мы узнаём один из основных символов нашей науки. Он отображает процесс приготовления исходных веществ для Делания. Но если единоборство дракона с рыцарем указывает на первоначальное столкновение, поединок минералов, стремящихся защитить свою целостность, на которую покушается враг, то грифон представляет результат операции, скрытой под разного рода мифологическими одеждами, которые дают, однако, понятие о природной несовместимости и глубокой взаимной неприязни вступающих в соприкосновение веществ.

Из единоборства рыцаря или тайной серы (soufre secret) с мышьяковой серой (soufre arcenical) старого дракона (vieux dragon) рождаётся белый тяжёлый блестящий звёздный камень (pierre astral), который несёт на себе знак, печать своего благородства, гриф (griffе), эзотерически выраженный в виде грифона, указывающего на союз, содружество огня и воды, воздуха и земли. Однако не приходится надеяться на достижение столь высокого результата с первого раза, ведь наш чёрный камень (pierre noir), покрытый струпьями, загрязнён столькими примесями, что избавиться от них полностью крайне сложно. Поэтому надо несколько раз прибегнуть к отмучиванию (plusieurs lévigations), промывкам (laveures), по терминологии Николая Фламеля), чтобы очистить камень от чужеродных трудноудаляемых веществ. После каждого отмучивания блеск и яркость камня увеличивается.

Посвящённые знают, что наша наука, несмотря на свою естественность и простоту, отнюдь не тривиальна, тем более не тривиальны термины, к которым мы прибегаем вслед за нашими учителями. На это следует обратить внимание, эти термины мы тщательно выбираем с целью указать верный путь (la voie), предупредить о возможных препятствиях, надеясь тем самым просветить самых прилежных и отвадить слепцов, людей алчных и недостойных. Да усвоят уже получившие знание, что все наши промывки огненные, что всякая наша очистка проводится в огне, с огнём и при помощи огня. Именно поэтому некоторые авторы называют эту операцию прокаливанием (caltinations), ведь из материи в пламя, которое на неё длительное время действует, примеси переходят как бы прокалёнными. Учтите также, что из нашей скалы (rocher), — которую олицетворяет дракон, — поначалу вытекает тёмная зловонная ядовитая жидкость, чьи густые летучие пары чрезвычайно токсичны. Эту жидкость (её символ — ворон (corbeau)) можно очистить и обесцветить лишь огнём. Философы дают нам это понять на своём загадочном языке, когда советуют неофиту отрезать голову (couper la tête) ворону. После огненных промывок жидкость теряет чёрную окраску и становится прозрачной. Обезглавленный ворон умирает, лишаясь своих перьев. Так частая и многократная обработка огнём удаляет из жидкости всё лишнее и выявляет присущие ей качества. Жидкость сжимается, расширяется, сопротивляясь тираническому воздействию Вулкана. Она насыщается огнём, соединяющим в единое целое её чистые и однородные части, и в конечном итоге сгущается в плотную теперь уже огнестойкую массу.

Специально для вас, неведомые братья из таинственного солнечного града, мы вознамерились рассказать о различных последовательных стадиях очистки. Мы уверены, что вы оцените нашу попытку предупредить вас об этих рифах, подводных камнях герметического моря, о которые разбилось множество неопытных мореплавателей. Если вы желаете заполучить в свои руки грифона, другими словами, наш звёздный камень, выделив его из мышьяковой породы, возьмите две части чистой земли (terre vierge) (нашего чешуйчатого дракона (dragon écailleux)) и одну часть огненного реагента (agent igné), которого символизирует отважный рыцарь (chevalier) с копьём и щитом. ‘Αρης сильнее Aries (овна) и потому его нужно брать меньше. Размельчите и добавьте пятнадцатую часть чистой белой несколько раз промытой и перекристаллизованной соли, которая без сомнения вам известна. Тщательно перемешайте, потом по примеру мучительных страстей Господних, забейте три железных гвоздя, чтобы вещество умерло и могло затем воскреснуть. Сделав это, удалите из трупа наиболее грубый осадок, раздробите и растолките кости, на слабом огне разотрите всю массу стальным прутом (verge d’acier). Бросьте в смесь половину веса другой соли, извлечённой из росы, которая покрывает землю в мае, и вы получите вещество светлее предыдущего. Повторите операцию трижды (trois fois). Вы получите массу, содержащую Ртуть, и взойдёте на первую ступень лестницы Мудрецов. Когда Иисус на третий день после смерти воскреснет, в его гробнице окажется лишь светоносный ангел в белом.

Зная тайное вещество, которое символизирует дракон, вы обязательно получите представление о его противнике, однако необходимо ещё установить, каким способом Мудрецы смягчают, умеряют чрезмерный пыл соперников. Без должного посредника, с чьим символическим толкованием мы ни разу не сталкивались, экспериментатор подвергнет себя серьёзной опасности. На его глазах произойдут непредсказуемые события, невольной причиной которых будет он сам. Он уже не сможет ни управлять процессом, ни уменьшить бушевание в сосуде. Огненные выбросы, иногда даже внезапный взрыв печи — вот печальные последствия безрассудства. Поэтому, сознавая свою ответственность, мы настоятельно просим тех, кто не владеет этой тайной, воздержаться от дальнейших действий. Тогда они избегнут участи злополучного авиньонского священника, о котором кратко повествует следующая заметка: «Аббат Шапати думал получить философский камень, но на его беду тигель разорвало и металл плеснул ему в лицо, на руки и одежду. Аббат выскочил на улицу и, как безумный, бросился в реку, но ничего не помогло: так он и сгорел заживо, как последний грешник, в году 1706»[139].

Когда из сосуда послышится шум, как от кипения воды — глухое ворчание земли, чьё нутро раздирает огонь, — готовьтесь к борьбе, сохраняя всё своё хладнокровие. Вы увидите дым, голубой, зелёный, фиолетовый огонь, услышите один за другим несколько взрывов.

Когда бурление закончится и восстановится спокойствие, вы окажетесь свидетелем великолепного зрелища. По поверхности огненного моря под действием медленных течений будут плавать островки твёрдого вещества, переливающиеся множеством цветов. Эти островки будут раздуваться, лопаться, походя при этом на крошечные вулканы. Затем они исчезнут, уступив место красивым прозрачным зелёным шарикам. Те будут метаться по поверхности, кружиться, сталкиваться, словно гоняясь друг за другом среди разноцветного пламени, среди отблесков раскалённой бани.

Описывая трудоёмкий и сложный процесс приготовления нашего камня, мы опустили вопрос о содействующих ему внешних влияниях (influences extérieures). По этому поводу мы могли бы сослаться на Николя Гроспарми, Адепта XV в., о котором упоминали в начале нашего труда, на Килиани, Философа XIX в., и, конечно, на Киприана Пикольпасси, итальянского мастера-горшечника — все они посвятили немало времени рассмотрению этих условий. Однако их работы недоступны широкой публике. Как бы то ни было, чтобы в пределах возможного удовлетворить ваше законное любопытство, скажем, что без строгого согласования высших и низших элементов наша материя, лишённая звёздных достоинств, ни на что не годится. Поначалу наша субстанция больше земная, чем небесная. Искусство вкупе с естеством должны сделать её более небесной, чем земной. Для успеха этой тайной операции необходимо выбрать подходящий момент, час, место, время года и тому подобное. Надо уметь предвидеть наиболее благоприятное взаимоположение светил, ведь они отразятся в божественном зерцале (miroir divin), нашем камне, и наложат на него свой отпечаток, и земная звезда (étoile terrestre), сокровенный факел Рождества, станет знаком, свидетельством счастливого союза неба и земли, или, как пишет Филалет, «союза высших качеств с низшими телами». Вы получите подтверждение, увидев в огненной воде — или в земном небе (ciel terrestre), по образному выражению Венцеслава Лавиния из Моравии, — испускающее лучи круглое герметическое солнце, которое проявилось, стало видимым, открытым взору.

Уловите солнечный луч, придайте ему субстанциальную форму, напитайте этот воплотившийся духовный огонь огнём стихийным (élémentaire), и вы получите самое большое сокровище в мире.

Следует учесть, что недолгое, но жестокое единоборство, завязанное рыцарем — святым Георгием, святым Михаилом, святым Маркеллом христианской традиции или Марсом, Тесеем, Ясоном, Геркулесом римских сказаний и греческих мифов — прекращается лишь со смертью обоих соперников (в герметике орла и льва) и образованием нового вещества, алхимический знак которого — грифон. Вспомним, что во всех азиатских и европейских древних легендах стеречь сокровища поручают дракону. Он присматривает за золотыми яблоками в саду Гесперид и за руном в Колхиде. Завладеть богатством можно, лишь победив стерегущего их злобного дракона. Согласно китайской легенде, причисленный после смерти к богам учёный алхимик Хуйюн-син убил опустошавшего страну страшного дракона и привязал чудовище к колонне. То же самое сделал Ясон в лесу Эета и Килиани в аллегорическом рассказе своего Разоблачённого Гермеса. Истина неизменна и выражается одинаково в аналогичных легендах.

Взаимодействие двух веществ, летучего и твёрдого, даёт в результате третье вещество, смешанное, знаменующее собой первое состояние камня Философов. Мы уже упоминали, что это и есть грифон, наполовину орёл, наполовину лев, символически связанный с корзиной (corbeille)XIII Вакха и рыбой (poisson) христианских изображений. Следует отметить, что сверху у грифона не львиная грива и не птичье оперение, а рыбий плавник (nageoires de poisson). Эта деталь не случайна. Важно не только обеспечить встречу противников и контролировать их единоборство, но и найти способ извлечь чистый основной продукт реакции, который единственно нам и нужен, — ртуть Мудрецов. Поэты рассказывают, что Вулкан, застав Марса и Венеру в момент прелюбодеяния, быстро накинул на них сеть или тенета, чтобы они не избегли его мести. Мастера также советуют нам прибегнуть к тонкой сети (filet délié ou un rets subtile), чтобы улавливать продукт по мере его образования или, говоря метафорическим языком, мистическую рыбу — вода при этом лишается вещества, души, становится инертной; считается, что человек в результате этой операции убивает грифона (tuer le griffon). Именно эта сцена и представлена на нашем барельефе.

Исследуя тайный смысл греческого слова γρύφ, грифон, корень которого — γρυπός (avoir le bec crochu, иметь загнутый клюв), мы приходим к близкому слову γρϊφς, созвучному соответствующему французскому. Между тем, γρϊφς переводится как загадка (énigme) и как сеть (filet). Мы видим, что и образ, и название фантастического животного выражают труднейшую герметическую загадку, загадку, таящуюся глубоко в веществе философского меркурия, которого с помощью подходящей сети вылавливают из воды, как рыбу.

Василий Валентин, обычно изъясняющийся более понятно, не пользуется христианским символом ΙΧΘΥΣ[140], предпочитая кабалистического и мифологического Гипериона (Hypérion). Он упоминает Гипериона, в частности, когда говорит, используя загадочную лаконичную формулировку, о трёх операциях Великого Делания:

«Я рожден Гермогеном (Hermogène). Гиперион избрал меня. Без Иамсуфа (Jamsuph) я вынужден погибнуть»[141].

Мы уже видели, как, по какой реакции из Гермогена или первичной меркуриальной субстанции (prime substance mercurielle) получается грифон. Гиперион (по-гречески 'Υπερίων — père du soleil, отец Солнца) извлекает из второго белого хаоса, образованного с помощью нашего искусства и представленного грифоном — душу, пламя или скрытый огонь, — поднимает её вверх в виде чистой прозрачной воды: Spiritus Domini ferebatur super aquas[142]. Приготовленная субстанция, содержащая все необходимые элементы для Великого Делания — всего лишь плодородная земля, где ещё царит некоторое смешение. Она таит в себе рассеянный свет, который Искусство по примеру Творца должно собрать и выделить. Землю надо умертвить и разложить, таким образом, мы снова возвращаемся к убийству грифона и ловле рыбы — к отделению огня от земли, тонкого от плотного. При этом, как учит Гермес в своей Изумрудной скрижали, «действовать нужно с большим тщанием».

Такова химическая роль Гипериона. Само его имя, образованное из 'Υπ (сокращённое от 'Υπέρ, над) и ήρίον (sépulcre, tombeau, гробница, могила) и имеющее корень έρα (terre, земля), означает то, что поднимается из земли (ce qui monte de la terre), то есть над могилой материи. При желании можно предпочесть другую этимологию, по которой 'Υπεριων происходит от 'Υπέρ (над) и ϊον (фиалка). В герметическом смысле эти два варианта прекрасно соотносятся друг с другом; мы, однако, приводим второй вариант лишь для большей ясности, следуя в этом отношении словам Евангелия: «Итак наблюдайте, как вы слушаете; ибо, кто имеет, тому дано; а кто не имеет, у того отнимется и то, что он имеет»[143].

VI

Над человеком с грифоном — большое гримасничающее лицо с бородкой клинышком. Щёки, уши, лоб вытянуты и принимают вид языков пламени. Эта пылающая маска с малопривлекательной гримасой увенчана короной и снабжена украшенными лентой роговыми отростками, которые упираются в витой узор снизу от карниза [XII]. С рогами и короной символ Солнца поистине становится Бафометом (Baphomef), синтетическим образом, в котором тамплиеры (Initiés du Temple) соединили все элементы традиции и высшей науки. Несмотря на грубое примитивное исполнение эта фигура, очень выразительная, за внешней простотой таит в себе большую глубину и многому научает. Сразу отдаёшь себе отчёт в мистическом плавлении естеств (natures) Делания, символически представленном рогами лунного полумесяца (croissant lunaire) на солнечной голове (tête solaire). Но не менее поражает странный испепеляющий взгляд нечеловеческого существа, пугала Страшного суда. Даже бородка здесь — иероглиф направленного к земле светового и огневого луча, который свидетельствует, что учёный имел точное представление о том, что нас ждёт…

Может, перед нами жилище члена ордена иллюминатов или розенкрейцеров, наследников старых тамплиеров? Во всяком случае, теория циклов и учение Гермеса изложено здесь столь недвусмысленно, что усомниться в знаниях нашего Адепта может лишь человек невежественный или недобросовестный. Мы же перед столь очевидными приметами непоколебимо убеждены, что это видоизменённый образ бафомета тамплиеров. Вопреки распространённому мнению образ этот (предмет досужих вымыслов, о котором сохранились лишь весьма неопределённые сведения) никогда не был идолом, а лишь общей эмблемой тайных традиций Ордена, предназначенной, в основном, для внешнего пользования, эзотерической парадигмой, печатью рыцарства и опознавательным знаком. Эмблему изображали на ювелирных изделиях, на фронтонах командорских резиденций, на тимпанах её часовен. В эмблему входил равнобедренный треугольник с вершиной внизу — иероглиф воды, начала, созданного первым, если верить Фалесу Милетскому, утверждавшему, что «Бог — это Дух, образовавший всё из воды»[144]. В центре первого располагался другой такой же треугольник, но меньше и перевёрнутый — он, казалось, занимал место носа на человеческом лице. Второй треугольник символизировал огонь, вернее, огонь, заключённый в воду (feu enclos dans l’eau), или божественную искру, воплощённую душу, жизнь, нисшедшую в материю. На основание большого треугольника опирался графический знак, напоминающий латинскую букву «H» или греческую ήτα, но более широкий и с пересекавшим центральную черту кругом. На герметическом языке этот знак обозначает универсальный Дух, то есть Бога (l’Esprit créateur, Dieu). Внутри большого треугольника над левой стороной малого был начертан лунный круг (cercle lunaire) со вписанным полумесяцем, а над правой — солнечный круг (cercle solaire) с отмеченным центром. Маленькие круги напоминали глаза. И, наконец, на основании внутреннего треугольника стоял крест на шаре — двойной иероглиф, демонстрирующий связь Серы, активного начала, с Меркурием, началом пассивным, растворяющим металлы. Зачастую более или менее протяжённый сегмент у вершины треугольника пересекали вертикальные линии, в которых непосвящённый вместо световых лучей видел что-то вроде бородки.

В таком виде бафомет походил на топорно выполненное трудноопознаваемое животное. Этим, без сомнения, и объясняется несхожесть описаний бафомета: в нём видели голову мертвеца с нимбом, голову быка или египетского Аписа, козла, а то и ужасную физиономию самого Сатаны! Это одни только фантазии, весьма далёкие от истины, но нетривиальные изображения бафомета спровоцировали — увы! — обвинение тамплиеров в почитании демонов и колдовстве — одно из основных на их процессе, и послужившее поводом для их осуждения.

После того, как мы увидели, каков бафомет из себя, раскроем смысл его имени.

Согласно сугубо герметическому определению, относящемуся к Деланию, слово Бафомет происходит от греческих Βαφεύς (teinturier, красильщик) и μής, взятого вместо μήν (луна), если только не вместо μήτηρ, генитива от μητρός (mère ou matrice, мать, родительница, матка, матрица), что также возвращает нас к значению «луна», так как луна и есть меркуриальная мать или матрица и принимает в себя краску (teinture) или семя Серы, играющей роль самца, красильщика — Βαφεύς — в процессе зарождения металла. Βαφή значит погружение (immersion), то есть крещение, а также крашение. Не разглашая секретов, можно сказать, что Сера — отец и красильщик камня — оплодотворяет ртутную луну путём погружения, что приводит нас к символическому крещению Мете (baptême symbolique de Mété), которое выражает слово бафомет[145]. Последний, стало быть, предстаёт идеальным иероглифом для нашей науки, которую олицетворяет также Пан, мифологический образ естества в полной созидательной силе.

Латинское слово Bapheus (красильщик) и глагол meto (собирать, жать) также привлекают внимание к особой способности Ртути или луны Мудрецов во время погружения или царской бани (bain du roi) улавливать тинктуру, хранящуюся в материнских недрах. Это и есть Грааль с вином Евхаристии, жидким духовным огнём, растительной, живой и животворящей влагой, проникающей в материальный мир.

Что касается истоков Ордена, преемства, знаний и верований тамплиеров, тот тут лучше всего процитировать отрывок из исследования, которое эрудит и учёный Пьер Дюжоль посвятил конным братьям (frères chevaliers) в своей Всеобщей библиографии оккультных наук[146].

«Невозможно сегодня отрицать, — пишет он, — что тамплиеры исповедовали, по сути дела, манихейство». Согласен с этой точкой зрения и барон де Хаммер. Для него последователи Мардека, исмаилиты, альбигойцы, тамплиеры, франкмасоны, иллюминаты продолжают тайную традицию, идущую от Дома Мудрости (Maison de la Sagesse, Дар-эль-хикмет), в XI в. основанного в Каире Хакимом. К тому же выводу приходит немецкий академик Николаи, добавляющий, что бафомет (Николаи производит это слово от греческого Βαφομητός) — символ пифагорейский. Мы не будем останавливаться на других точках зрения (Антона, Гердера, Мунтера), а вот об этимологии слова бафомет стоит поговорить особо. Мысль Николаи вполне приемлема, если принять поправку Хаммера и читать Βαφή Μήτεος, то есть крещение Мете. Ранее уже отмечалось, что такой обряд существовал у офитов. Мете — андрогинное божество, представляющее природу порождающую (Nature naturante). Прокл прямо утверждаёт, что Метис (Métis), называемый также 'Εριχάρπαιος или Natura germinans[147] — бог-гермафродит змеепоклоников. Известно также, что эллины использовали имя Метис для Мудрости (Prudence), супруги Юпитера. В общем, обсуждение филологической стороны вопроса неопровержимо доказывает, что Бафомет — вариант языческого Пана. Как и у тамплиеров, у офитов было два крещения: одно экзотерическое, в воде, другое эзотерическое, духовное или огненное. Это последнее называли крещением Мете. Святой Иустин и Святой Иреней говорили о нём как об озарении (illumination). Это крещение Светом (baptême de la Lumière) франкмасонов. Очищением (purification) — словом очень подходящим — обозначено оно на одном из гностических идолов, обнаруженных Хаммером. На приведённых им рисунках идол держит у себя на коленях — запомните, это важно — ванну с огнём. Этот факт, как ни странно, не произвёл на учёного немца, как, впрочем, и на знатоков символики никакого впечатления, а между тем миф о чаше Грааль ведёт своё происхождение именно от этой аллегории. И учёный барон ещё долго рассуждаёт о таинственном сосуде, точное значение которого не установлено! Все знают, что по древней германской легенде Титурель воздвигает в Монсальвате граальский храм и доверяет его охрану двенадцати рыцарям-тамплиерам. Хаммер видит здесь лишь символ гностической мудрости — вывод весьма неопределённый. Мы позволим себе высказать иную точку зрения. Грааль — кто сегодня в этом сомневается? — самая заветная тайна мистического рыцарства, а также и масонства, выродившейся формы такого рыцарства. Грааль — покров над творящим огнём (Feu créateur), Deus absconditus[148], скрытый в слове INRIa над головой распятого Христа. Титурель воздвигает мистический храм, чтобы возжечь в нём священный огонь весталок, маздеев и даже иудеев, поддерживавших вечный огонь (feu perpétuet) в своём Иерусалимском храме. Двенадцать стражей наводят на мысль о двенадцати знаках Зодиака, которые каждый год проходит солнце, своеобразный вечный огонь. Сосуд у идола, найденного бароном Хаммером, аналогичен сосуду парсов — огненному, в языках пламени. У египтян тоже было нечто подобное: Сераписа часто изображают с таким же сосудом на голове — на берегах Нила его называют Гардаль (Gardal). В этом сосуде жрецы хранили материальный огонь (feu matériel), а жрицы — небесный огонь (feu céleste) Птаха. Для посвящённых в таинства Исиды Гардаль — иероглиф божественного огня (feu divin). Этот бог Огонь, бог Любовь вечно воплощается в каждом существе, так как всё в мире содержит искру жизни. Это Агнец, закланный от начала мира. Католическая Церковь предлагает своим верным этого агнца в виде тела и крови Господних, заключённых в дароносицу. Дароносица (позор тому, кто плохо о ней подумает!) так же, как и Грааль, как священные чаши всех религий, символизирует женское начало и соответствует космогоническому сосуду Платона, кубкам Гермеса и Соломона, урне древних мистерий. Гардаль египтян, следовательно — ключ к чаше Грааль, По сути, это одно и то же слово. В результате фонетических изменений Гардаль превратился в Градаль, а затем — с придыханием — в Грааль: Кипящая в святой чаше Грааль кровь — продукт огненного брожения жизни или порождающей смеси. Можно лишь сожалеть о слепоте тех, кто упрямо желает видеть в этом символе, смысл которого предельно обнажён, лишь профанацию божественного. Хлеб и Вино мистической жертвы — это дух или огонь в материи, от соединения которых рождается жизнь. Вот почему посвятительные руководства христиан, называемые Евангелиями, вкладывают в уста Христа аллегорические слова: Я есмь Жизнь; я есмь хлеб жизни; я пришёл принести огонь в мир, и облекают его в ёмкий экзотерический образ пищи в высшем смысле этого слова.

VII

Перед тем как покинуть чудесную усадьбу Саламандры, отметим ещё несколько сцен второго этажа, не лишённых символического значения, хотя и не столь интересных, как предыдущие.

Справа от столба с изображением лесоруба — сдвоенное окно, одна створка которого — глухая, другая — застеклённая. В центре декоративных арок изображения: на первой из них — геральдический цветок лилии (fleur de lys)[149]XIV, эмблема верховенства знания, ставшая впоследствии атрибутом королевской власти. Знак посвящения, знак божественного знания, помещённый на королевский герб во время выработки геральдических правил, не потерял своего высокого значения и по-прежнему означает превосходство, преобладание, доблесть и достоинство. По этой причине столица королевства получила разрешение к серебряному кораблю на красном фоне добавить на своём гербе три цветка лилии на лазурном поле во главе щита. Смысл этого символа раскрыт в Анналах Нанжи: «На гербе у французских королей — цветок лилии с тремя листьями. Листья словно говорят всем: по изволению и милости Божьей Вера, Мудрость, Рыцарство процветают в нашем королевстве, как нигде больше. Два листа у самого цветка означают рыцарство и разум на страже веры».

На другой створке окна не могут не пробудить любопытство лунообразное румяное лицо и над ним фаллос. Мы находим здесь очень выразительное указание на два начала, при соединении которых образуется философская материя. Этот иероглиф активного начала, агента, и пассивного, то есть Серы и Меркурия, Солнца и Луны, философских родителей камня слишком красноречив, чтобы нуждаться в наших объяснениях.

У столбика между двумя створками окна находится капитель в виде урны, вроде той, что у входной двери. Поэтому нет смысла повторяться. На столбике справа — фигурка ангела, чей лоб украшен лентой. Руки у ангела сведены, он как бы молится. Дальше ещё одно сдвоенное окно и над плитой его перекрытия — два гербовых щита с полем, на котором три цветка — эмблема трёхкратного повторения каждой стадии, о чём мы неоднократно рассуждали по ходу дела. Вместо капителей на трёх межоконных столбах слева направо следующие изображения: 1) человеческая голова (мы думаем, что это алхимик собственной персоной; его взгляд направлен на незнакомца, оседлавшего дракона); 2) ангелочек, прижимающий к груди четырёхчастный геральдический щит, разглядеть который подробнее мешает расстояние и недостаточная рельефность изображения; 3) и наконец, ещё один ангел, который показывает раскрытую книгу, иероглиф материи Делания, способной после соответствующей обработки проявлять таящийся в ней дух. Мудрецы нарекли своё вещество Liber, то есть книгой (livre), потому что его слоистая кристаллическая структура имеет вид наложенных друг на друга листов.

На крайнем столбе совершенно нагой богатырь с трудом удерживает солнечного огненного бафомета огромных размеров. Из всех сцен фасада эта сделана наиболее грубо. Хотя она выполнялась одновременно с другими, коренастый уродливый человечек с раздутым животом и непропорциональными половыми органами — явно творение какого-то неумелого второразрядного ремесленника. Кроме достаточно невыразительного лица, всё в этой нелепой кариатиде оскорбляет эстетическое чувство. Кариатида попирает нечто бесформенное со множеством зубов, напоминающее китовую пасть. Наш богатырь вполне сошёл бы за Иону, «малого» пророка, чудесно спасшегося после трёх дней пребывания «во чреве китове». Для нас Иона — священный образ Зелёного льва (Lion vert) Мудрецов, который находится в маточном веществе (substance mère) три философских дня (trois jours philosophiques) и только потом, после возгонки, появляется над водами.

Алхимический миф об Адаме и Еве

Догмат о падении первого человека, пишет Дюпине де Вопьер, характерен не только для христианства. Он присущ также учению Моисея и первоначальной религии, которой следовали Праотцы. Неудивительно, что отголоски этого верования, пусть в измененном виде, обнаруживаются у всех народов. Достоверную историю грехопадения человека сохранила для нас первая книга Моисея (Быт., гл. II и III). «Этот фундаментальный догмат христианства, — пишет аббат Фуше, — известен с древних времён. Народы, жившие во времена более близкие к сотворению мира, хранили неизменным традиционное знание о том, что первый человек нарушил свой долг и совершил преступление, навлёкшее проклятие Бога на всё его потомство». «На падении согрешившего человека, — пишет не кто иной, как Вольтер, — зиждется всё богословие древних народов».

Согласно пифагорейцу Филолаю (V в. до н. э.), древние философы говорили, что душа погребена в тело, как в могилу, в наказание за некий грех. Платон подтверждаёт, что так считали орфики, да и сам он исповедовал эту точку зрения. А так как признавалось, что человек — творение Божье и что поначалу он пребывал в чистоте и невинности (Дикеарх, Платон), значит, своё преступление он совершил потом. Золотой век греческой и римской мифологии — явно воспоминание о первоначальном состоянии человека, вышедшего из рук Божьих.

Индийские памятники искусства и индийские легенды подтверждают историю Адама и его падения. Такая же легенда есть у буддистов Тибета, эту идею проповедовали друиды, китайцы и древние персы. У Зороастра сказано, что первые мужчина и женщина были созданы чистыми и покорными Ормузду, своему создателю. Их увидел Ариман и позавидовал их счастью. Он приблизился к ним в облике ужа, показал им плоды и убедил их, что он сам — творец мира. Мужчина и женщина поверили ему, с этого момента их естество совратилось, и это извращение заразило их потомство. Мать нашей плоти, или женщина со змеёй, известна и в мексиканской традиции, которая представляет её утратившей состояние счастья и невинности. Когда европейцы впервые появились на Юкатане, в Перу, на Канарских островах, везде они обнаружили у туземцев всё ту же легенду о падении человека. Искупительный обряд, очищающий ребёнка, когда он входит в мир — обряд, известный самым разным народам, — неопровержимое свидетельство распространённости подобных верований. «Как правило, — рассказывает учёный кардинал Гуссе, — эта церемония происходила в день, когда ребёнку давали имя. У римлян такое случалось на девятый день для мальчиков и на восьмой — для девочек. Этот день обычно называли lustricus[150], как и воду для очищения новорожденного. Такой же обычай существовал у египтян, персов и греков. На Юкатане, в Америке ребёнка приносили в храм, где жрец лил ему на голову воду и давал имя. На Канарских островах обряд совершали женщины. То же самое предписывал закон у мексиканцев. В некоторых странах было принято зажигать огонь и как бы через него переносить ребёнка, то есть очищать его одновременно водой и огнём. Так принято, в частности, у тибетцев. В Индии имя пишут на лбу у ребёнка, которого затем трижды погружают в воду, после чего брахман или жрец громко восклицает: „О Боже, чистый, единственный, невидимый, совершенный, мы вручаем тебе этого ребёнка из священного племени, помазанного нетленным маслом и очищенного водой“».

Как отмечал Бержье, эта традиция несомненно восходит к колыбели рода человеческого. Если бы она возникла у какого-нибудь одного народа после рассеяния, она бы не распространилась по всему свету. Всеобщая вера в падение первого человека, кроме того, сопровождалась ожиданием посредника, некоей необыкновенной личности, которая должна принести людям спасение и примирить их с Богом. Спасителя ждали не только патриархи, не только иудеи, знавшие, что он появится из их среды, но также египтяне, китайцы, индийцы, сиамцы, арабы, персы, различные народы Америки. Эту надежду питали некоторые римляне и греки, свидетельством тому — Платон и Виргилий. И как говорил Вольтер: «С незапамятных времён у индийцев и китайцев считалось, что Мудрец придёт с Запада. В Европе же, наоборот, полагали, что он явится с Востока».

Под библейской легендой о падении первого человека Философы с привычным для них искусством скрыли тайную истину алхимического порядка. Именно это побуждаёт нас и даёт возможность объяснить изображения Адама и Евы на некоторых старых жилищах времён эпохи Ренессанса. Одно из них, очень типичное в этом отношении, послужит нам в качестве примера в нашем исследовании. На первом этаже философской обители в Ле-Мане есть барельеф, на котором Адам подымает руку, чтобы сорвать плод с arbor scientiœ[151], меж тем как Ева верёвкой подтягивает к нему ветку. У обоих филактерии — признак того, что образы Адама и Евы имеют здесь тайное значение, отличное от толкования книги Бытия. Эта сцена, повреждённая ветрами и дождями, которые пощадили лишь большие фигуры, окружена венком из листьев, цветов и плодов — символов производящей природы, обилия и плодородия. Справа сверху посреди облупившегося ветвевидного орнамента изображено солнце, слева сверху — луна. Два герметических светила ещё больше подчёркивают различие между философским и общепринятым выражением библейского сюжета [XIII].

XIII. Ле Ман. Дом Адама и Евы. Барельеф XVI в.

Походя отметим, что философские образы искушения согласуются с таковыми в религиозной иконографии. Адам и Ева всегда разделены стволом райского дерева. В большинстве случаев у змея, обвившего ствол, человеческая голова; таким он представлен на готическом барельефе с древним источником Сен-Маклу (Fontaine Saint-Maclou) в руанской церкви с тем же названием и на большой сцене, украшающей стену так называемого дома Адама и Евы в Монферане (департамент Пюи-де-Дом), датируемой, судя по всему, концом XIV или началом XV в. У рептилии на кресле со спинкой в церкви Сен-Бертран-де-Комменж (департамент Верхняя Гаронна) женские руки, грудь и голова. Женская голова и у змеи на декоративной арке красивой двери XV в. на улице Нотр-Дам в Витре [XIV]. А вот в сцене, выполненной из цельного серебра на дарохранительнице вальядолидского собора (Испания), преобладает реалистический стиль: змей, показанный в своём естественном виде, держит яблоко между ядовитыми зубами в широко раскрытой пасти[152].

XIV. Витре (департамент Иль-и-Вилен). Дверь дома на улице Нотр-Дам (XV в.)

Адамус (Adamus), латинское имя Адама, означает созданный из красной земли; он — первосущий в естестве (c'est le premier être de nature), единственный из людей, наделённый двойственностью андрогина. С герметической точки зрения мы можем рассматривать его как основную (basique) материю, соединившуюся с духом в единстве тварной сущности, бессмертной и вечной. Но когда, согласно Моисееву преданию, Бог, индивидуализируя эту сущность, создал жену, первому Адаму (premier Adam) пришлось умалиться и обособиться, лишиться своей конституции и превратиться в несовершенного и смертного второго Адама (second Adam). Адам как начало (principe), изображение которого нам открыто не было, по-гречески именовался 'Αδαμος или 'Αδαμάς, что на земном плане означает самая твёрдая сталь (acier le plus dur), отсюда 'Αδάμαστος, то есть неукротимый (indomptable) и ещё девственный (encore vierge) (отрицательная частица а и δαμάω, dompter, укрощать), что характеризует глубинную природу первого небесного человека и первое земное тело как единственное в своём роде и неподверженное игу брака (solitaires et non soumis au joug de l’hymen). Что же это за сталь, именуемая άδάμς, о которой так много говорят Философы? Платон в своём Тимее предлагает нам следующее объяснение:

«Среди всего того, чему только что было дано название плавких жидкостей, есть и то, что родилось из самых тонких и самых однородных частиц, а потому плотнее всего: эта единственная в своём роде разновидность, причастная блеску и желтизне, — самое высокочтимое из сокровищ, золото, которое застыло, просочась сквозь камень. У золота есть и производное (nœud de l’or): по причине своей плотности оно твёрдо и отливает чернотой (très dur et noir), а наречено оно адамантом (adamas). По свойству своих частиц к золоту ближе всего [род], который, однако, имеет не одну разновидность, и притом он в некотором отношении плотнее золота; вдобавок он ещё и твёрже, ибо в нём есть небольшая примесь тонкой земли, но легче по причине больших промежутков в его недрах; это — один из составных родов блестящих и твёрдых вод, а именно медь (airain). Когда содержащаяся в меди примесь земли под действием дряхления снова отделяется и выступает на свет, она именуется ржавчиной»[153].

В этом отрывке из книги великого посвящённого говорится о различии между двумя последовательными личностями символического Адама, которые предстают в неорганическом мире как сталь и медь. Между тем вещество наиболее близкое к субстанции адаманта — производное или Сера золота (nœud ou soufre de l’or) — и есть второй Адам, который в органическом мире рассматривается как истинный отец всех людей, а в неорганическом — как действующая сила и как «родитель» составляющих его отдельных металлических или минеральных веществ.

Так мы узнаём, что Сера и Меркурий (Ртуть) — начала, порождающие металлы, — первоначально представляли собой единую субстанцию, лишь позднее они обрели собственную индивидуальность, сохранив её в продуктах их соединения. И хотя связь в этих последних достаточно прочна, Искусство способно разорвать её и выделить Серу и Ртуть отдельно, в присущем каждому из начал виде. Сера, начало активное, символически обозначается вторым Адамом, а Меркурий, начало пассивное — его женой Евой. Ртуть считается более важным элементом, и её труднее получить практически во время Великого Делания. Значимость Ртути настолько велика, что ей было дано имя нашей науки, ведь герметическая философия основана на совершенном знании Меркурия (Ртути), по-гречески 'Ερμής. Это, собственно, и выражает барельеф рядом с Адамом и Евой на доме в Ле-Мане. На барельефах — Вакх-ребёнок с тирсом[154]. Левой рукой Вакх, стоящий на крышке большой украшенной гирляндами чаши, закрывает отверстие кувшина. Вакх, эмблематическое божество Меркурия Мудрецов (mercure des sages), имеет то же тайное значение, что и Ева, мать живых (mère des vivants). В Греции всякая вакханка — Εϋα, Ева. Это видоизменение слова Εϋϊος, Evius, Эвиос — прозвища Вакха. Что же касается сосудов для вина Философов (vin des philosophes) или Ртути, то их эзотерический смысл ясен и так.

Однако этого объяснения, пусть вполне логичного и согласующегося с герметическим учением, недостаточно, чтобы выявить смысл ряда экспериментальных особенностей, а также некоторых сложных практических вопросов. Очевидно, что Мастер не может получить изначальную материю (matière originelle), то есть первого Адама, «вылепленного из красной глины (земли)», и что субъект Мудрецов (sujet des sages), определяемый как первая материя (première matière) нашего искусства, весьма далёк от простоты, присущей второму Адаму. Тем не менее, этот субъект (sujet) — мать (la mère) Делания, подобно тому, как Ева — мать всех людей. Это она наделяет детей, которых порождает, вернее, возвращает в исходное состояние (réincrude), жизненной силой, способностью расти и изменяться. Пойдём дальше и скажем для тех, кто уже постиг азы нашей науки, что всеобщая мать алхимических металлов сама, как субстанция, в Делании не участвует, хотя без неё ничего нельзя получить и сделать, ведь именно благодаря ей обычные металлы (métaux vulgaires), истинные и единственные реагенты при изготовлении камня, превращаются в металлы философские (métaux philosophiques), благодаря ей они растворяются и очищаются, в ней они приобретают утраченную жизненную силу и из мёртвых, какими они были, становятся живыми. Она — земля, которая их питает, растит, даёт им плодоносить и размножаться. В материнском лоне, где они образовались и появились на свет, металлы возрождаются и вновь обретают первоначальные свойства, которых их лишил человек в процессе своей деятельности. Ева и Вакх — символы этой философской и природной субстанции — не первичной, впрочем, в смысле единства (unité) и универсальности (universalité), — которую обычно называют Гермесом или Меркурием. Известно, что крылатый посланец богов служил посредником между олимпийцами и играл в мифологии ту же роль, что и Меркурий в герметической лаборатории. Отсюда ясно, почему природа воздействия у Меркурия особая и почему Ртуть не остаётся в веществах, которые растворила, очистила и активировала. Также становятся понятно, что имеет в виду Василий Валентин, когда заявляет, что металлы[155] дважды рождены Меркурием (deux fois nées du mercure), что они дети одной матери, которая произвела их на свет и регенерировала. Лучше осознаёшь, в чём заключается камень преткновения, который Философы бросили на дорогу, дружно утверждая, что Ртуть — единственная субстанция Делания (le mercure est l’unique matiére de l’Œuvre), меж тем как она лишь инициирует все реакции, а значит, это либо метафора в их устах, либо сказанное следует рассматривать под особым углом.

Есть смысл добавить: ларец Кибелы, Цереры или Вакха нужен нам лишь потому, что он содержит таинственное вещество — эмбрион нашего камня, то есть чаша важна для нас как вместилище. Всем известно, что без подходящей земли зерно погибнет. Поэтому без сосуда (vaisseau) не обойтись, хотя его содержимое неизмеримо ценнее, и рано или поздно сосуд его лишится. Вода сама по себе формы не имеет, она способна принимать любую. Отсюда необходимость в сосуде, и не зря Философы настоятельно рекомендовали его как обязательное средство, как некий экципиент для наших веществ (corps). Это находит подтверждение в образе Вакха-ребёнка на крышке герметической чаши.

Из сказанного следует прежде всего запомнить, что металлы, переведённые в жидкость и растворённые посредством Ртути, вновь обретают способность к росту, которой они обладали в момент своего появления на физическом плане. Растворитель в какой-то степени является для них настоящим источником Юности. Он удаляет гетерогенные примеси, которые металлы вобрали в себя из рудных залежей, исправляет недостатки, приобретённые ими в течение веков. Он оживляет их, придаёт им новые силы, омолаживает. Обычные природные металлы восстанавливают свои свойства (réincrudés), другими словами, возвращаются в состояние, близкое к первоначальному, и с этих пор становятся живыми или философскими. А раз, соприкасаясь с матерью, они приобретают исходные характеристики, можно утверждать, что они приблизились к ней и стали тождественны с ней по природе. Однако из сходства природы отнюдь не вытекает, что они могут вместе со своей матерью порождать новые вещества, ведь та способна лишь обновлять, но не производить на свет нечто иное. Стало быть, Ртуть, о которой мы говорим, та, чей образ — Ева из райского сада, не то же самое что Ртуть, названная Мудрецами прародительницей, вместилищем, сосудом (vase) для обретшего свои свойства металла, то есть для Серы, Солнца Философов, семени металлов и отца камня.

Здесь важно не впасть в заблуждение, тут налицо гордиев узел Делания, который неофиты должны попытаться развязать, если они не хотят застрять в самом начале работы. Есть, выходит, ещё одна мать, дочь первой, которую Мастера с вполне понятной целью также нарекли Ртутью. Различение двух Меркуриев — агента обновления и агента порождения — составляет самую тяжёлую задачу для неофита. Стремясь помочь ему преодолеть это препятствие, мы подробно разобрали миф об Адаме и Еве, постаравшись осветить некоторые вопросы, которые умышленно оставляли в тени даже наиболее откровенные авторы. Большинство из них ограничиваются аллегорическим описанием брака Серы и Ртути, порождающих камень. Философы называют их также Солнцем и Луной, философскими Отцом и Матерью, твёрдым и летучим веществами, активным и пассивным началами, самцом и самкой, орлом и львом, Апполоном и Дианой (от которых некоторые производят Аполлония Тианского), Габрикусом и Бейей[156], Уримом и Тумимом, двумя колоннами храма — Иакин и Бохас, стариком и девственницей и, наконец, братом и сестрой, что точнее всего, ведь они действительно брат и сестра, раз у них одна мать, а противоположность их характеров объясняется разницей в возрасте и развитии, а не отсутствием сродности.

Анонимный автор Древней битвы конных[157] устами металла, превращённого в Серу действием первой Ртути, заявляет, что для приращения Серы ей нужно соединиться со второй Ртутью. «Некоторым Мастерам, — говорит он, — удалось отделить от меня мой дух (esprit) вместе с моей окраской (тинктурой, teinture); так что, смешав его с другими металлами и минералами, они сумели передать дружественным мне металлам, имеющим со мной определённое сродство, кое-какие из моих свойств и качеств. Однако Мастеров, овладевших этим приёмом как частью нашего искусства, на самом деле раз, два и обчёлся. Кроме того, они не догадались, почему я так окрашен, и вся их работа пошла насмарку. А между тем, переступив через это препятствие, они бы узнали, кто моя жена (femme), и, соединив меня с ней, они бы окрасили меня в тысячу раз сильнее». В Беседе Евдокса и Пирофила, комментирующей этот трактат, Лиможон де Сен-Дидье пишет о приведённом отрывке следующее: «Жена для камня, готовая с ним соединиться, и есть источник живой воды (fontaine d’eau vive), берущий начало — небесное начало — в Солнце и Луне, откуда вытекает светлый драгоценный ручей Мудрецов (ruisseau des Sages), направляющийся в море Философов (mer des philosophes), которое омывает весь мир. Не без основания автор называет этот божественный источник женой камня; одни представляли его в виде небесной нимфы, другие — в виде целомудренной Дианы, чью чистоту и девственность не повреждаёт духовная связь с камнем. Одним словом, их магнетическое соединение есть не что иное, как магический брак неба и земли (mariage magique du ciel avec la terre), о котором упоминали некоторые Философы. Таким образом вторичный источник (source seconde) физической тинктуры (teinture phisique), совершающей столь великие чудеса, рождается в результате этого таинственного бракосочетания».

На каменном панно второго этажа дома в Ле-Мане [XV] эти две матери (или два меркурия) представлены в виде двух петухов[158]. Между ними сосуд (vase)[159] с листьями и фруктами — символ их животворящей производительной силы и плодовитости. Слева и справа от этой сцены сидят люди: один дует в рог, другой играет на гитаре — получается музыкальный дуэт. На фасаде музыкальному искусству — а так нередко называют алхимию — посвящено несколько сюжетов.

XV. Ле Ман. Дом Адама и Евы. XVI в. Похищение Деяниры.

Прежде чем продолжить разбор сцен на доме Адама и Евы, мы должны предупредить читателя, что в слегка завуалированном виде наш анализ содержит раскрытие тайны, которую обычно обозначают как тайну двух Меркуриев. Наше объяснение, однако, не выдерживает строгой критики, и при ближайшем рассмотрении в нём можно обнаружить ряд противоречий и неувязок. Так, мы вполне законно признаём, что изначально существует только одна ртуть, а вторая — её производное. Стоило бы, однако, привлечь внимание к различию в их свойствах и показать таким образом — сколь бы дико это ни звучало и сколь бы неправдоподобно ни выглядело, — чем они отличаются друг от друга, как их идентифицировать и как непосредственно выделить жену Серы, мать камня из недр нашей изначальной матери. Можно было бы, правда, прибегнуть к привычной аллегории, кабале или умолчанию. Но наша цель — помочь тем, кто недостаточно хорошо знаком с языком притч и метафор, а потому нам приходилось обходиться без аллегорий и кабалы. Может, лучше было бы, по примеру наших предшественников, вовсе опустить этот вопрос? Мы так не думаем. Зачем, право, объяснять что-либо тому, кто всё знает и не нуждается в наших советах? Мы предпочли привести очевидное доказательство ab absurdo, которое позволяет раскрыть упорно оберегавшуюся до сих пор тайну. Впрочем, этот приём не мы выдумали. И пусть авторы — а их немало, — которые обошли подобные противоречия, бросают в нас камень!

Над петухами, стерегущими вазу с фруктами — сцена больших размеров, к сожалению, сильно повреждённая, где кентавр Несс похищает Деяниру [рис. XV].

По легенде, завоевав руку Деяниры в награду за победу над речным богом Ахелоем[160], Геракл вместе со своей женой решил переправиться через реку Эвен[161]. Находившийся поблизости Несс взялся перевезти Деяниру на тот берег, Геракл опрометчиво согласился и вскоре увидел, что кентавр пытается её похитить. Пущенная твёрдой рукой Геракла стрела, смоченная в крови гидры, поразила похитителя. Умирая, Несс посоветовал Деянире смочить хитон уже своей кровью под предлогом, что такой хитон якобы поможет ей вернуть мужа, если тот предпочтёт Деянире другую женщину. Через какое-то время доверчивая супруга узнала, что Геракл, победив Эврита, собрался жениться на его дочери Иоле[162], и послала ему смоченный в крови кентавра хитон. Только тот его надел, как почувствовал жесточайшую боль. Не в силах выдержать такие мучения, он бросился в пламя костра, который сам же разжёг на горе Эта[163]. Когда страшная новость дошла до Деяниры, та покончила с собой.

В этом рассказе повествуется о последних операциях Магистерия: налицо аллегория ферментации камня золотом, которая ориентирует эликсир на царство минералов и ограничивает его использование трансмутацией металлов.

Несс представляет философский камень, направленность, действие которого ещё не установлены и не сведены ни к какому из миров — цвет его при этом варьируется от карминового до алого. По-гречески Νήσος — пурпурная одежда (vêtement de pourpre), хитон, смоченный в крови кентавра — «который сжигает, подобно адскому огню», — обозначает совершенство окрашенного камня, достигшего высшей зрелости.

Геракл олицетворяет Серу золота (soufre de l’or), чрезвычайно стойкую к действию самых едких веществ. Его стойкость преодолевается лишь красной одеждой, или кровью камня (sang de la pierre). При одновременном действии огня и тинктуры золото принимает цвет камня, а в обмен придаёт ему качества металла, утерянные им в процессе работы. Гера (Junon), царица Делания, освящает таким образом доброе имя и славу Геракла, чьё мифологическое обожествление находит материальное воплощение в ферментации. Само имя Геракл, 'Ηρακλής означает, что именно выполнение порученных Герой работ послужило к его вящей славе. Слово 'Ηρακλής образовано из 'Ηρα (Гера, Junon) и κλέος (слава, известность, gloire, réputation, renommée). Деянира, жена Геракла, олицетворяет меркуриальное начало золота (principe mercuriel de l’or), которое выступает заодно с соединившейся с ним Серой, но затем не может устоять перед жаром огненного хитона. Греческое Δηϊάνειρα происходит от Δηϊοτής (вражда, борьба, агония, hostilité, lutte, agonie).

На одном из выступающих столбов сбоку от мифологической сцены, эзотерический смысл которой мы только что выяснили, изображена львиная голова с крыльями, на другом — пёсья голова. Эти же звери представлены целиком на арках ворот в Витре [XIV]. Крылья у льва, иероглифа нелетучего сгустившегося начала, обычно называемого Серой, показывают, что исходный растворитель (dissolvant primitif), разлагая металл и возвращая ему первоначальные характеристики (réincrudant), придаёт Сере летучесть, без которой соединение с Ртутью невозможно. Некоторые авторы описывали эту важнейшую операцию как единоборство орла и льва, летучего и твёрдого начал — это единоборство мы подробно разобрали в другой своей работе[164].

Символической же собаке, прямому преемнику египетского бабуина, право на гражданство в ряду алхимических фигур предоставил Артефий. Он упоминает о хорасанском кобеле (chien de Khorassan) и армянской суке (chienne d’Arménie), как об эмблемах Серы и Ртути, родителей камня[165]. Если слово 'Αρμενος означает необходимое или должным образом подготовленное (ce dont on a besoin, ce qui est préparé) и указывает на пассивное женское начало, то хорасанский кобель, или Сера, получил своё прозвище от греческого Κόραξ (ворон, corbeau)[166]. Это последнее слово обозначало также некую чёрную рыбу (poisson noirâtre), о которой, если бы нам было позволено, мы бы поведали весьма любопытные вещи.

Сыны науки («fils de science»), благодаря своему упорству достигшие порога святилища, понимают, что после знания того, чтó есть универсальный растворитель — единая мать, принявшая образ Евы, следует понять, что такое Сера металла (soufre metallique), первый сын Адама, действительный родитель камня, получивший имя Каина. Каин означает обретение (acquisition), и Мастер первым делом обретает бешеного чёрного пса (chien noir et enragé), о котором упоминают герметические тексты, или ворона (corbeau), первый признак Магистерия (premier témoignage du Magistére). Согласно Космополиту, это ещё и рыба без костей, рыба-прилипала (poisson sans os, échénéis ou rémord), «которая плавает в нашем философском море». Жан-Жоашен д'Эстингуэль д'Енгрофон[167] заявляет, что, «поймав Remora[168], рыбу редкую, если не единственную в огромном море, ловлю можно прекратить и полностью сосредоточиться на её приготовлении, жарений и выборе специй». И хотя лучше не вынимать рыбу из среды обитания, оставляя в случае надобности достаточно воды, чтобы поддерживать её жизненные функции, те, кто любопытства ради всё же её достанут, смогут удостовериться в точности и истинности наших философских посылок. Крошечная по сравнению с общим объёмом рыбка чаще всего напоминает круглую, но иногда эллиптическую двояковыпуклую линзу. Вид этой пуговки скорее землистый, чем металлический. Она лёгкая, неплавкая, но легкорастворимая, твёрдая, ломкая, хрупкая, чёрная с одной стороны, беловатая — с другой, фиолетовая на изломе. В её многочисленных названиях находит отражение её форма, окраска или определённые химические особенности. Именно эта рыба — тайный прототип всем известного голыша (купальщика, baigneur) из пирога с сюрпризом, подаваемого в день Богоявления (galette des rois), боба (fève, κύαμος — пароним слова κυανóς, noir bleuâtre, иссиня-чёрный), волчка-сабо (sabot, βέμβηξ)[169] — Это также кокон (cocon, βομβύκιον) и червь (ver), по-гречески βóμβηξ, что очень похоже на греческое же название волчка-сабо (корень βóμβος означает, строго говоря, шум от вращающегося волчка). Это ещё и маленькая чёрная рыбка (petit poisson noirâtre) широколобка (chabot), откуда Перро взял своего Кота в сапогах (Chat botté), пресловутого маркиза Карабаса (Carabas от Κάρα, tête, голова и βασιλεύς, roi, король) герметических легенд, собранных под общим названием Сказки матушки Гусыни (Contes de ma mère l’Oie), которые так любит наша детвора; это, наконец, сказочный василиск (basilic) — βασιλικόν, наш королёк (régule, regulus, petit roi) или roitelet (βασιλισκος), башмачок из беличьего меха (pantoufle de vair) (бело-серый), то есть башмачок бедной Золушки (Cendrillon)[170], плоская рыбёшка морской язык, по-разному окрашенная с двух сторон, чьё французское название (sole) восходит к солнцу (soleil, лат. sol, solis) и т. д. В устной же речи Адепты всегда называют её фиалкой (violette), первым цветком, который на глазах у Мудреца появляется и расцветает в весеннюю пору Делания, придавая новую окраску зелени цветника…

Но тут нам следует остановиться и умолкнуть по примеру Николя Валуа и Кверцетануса, единственных, насколько нам известно, раскрывших, что надо понимать под определением Серы, золота и герметического солнца.

Луи д’Эстиссак

Наместник Пуату и Сентонжа

Высшее должностное лицо при короле и герметический философ

I

Своей таинственной стороной поворачивается к нам в одном из своих произведений исторический персонаж Луи д'Эстиссак. Человек, принадлежащий к высшей знати, он предстаёт перед нами практикующим алхимиком и Адептом, одним из наилучших знатоков герметических арканов.

Как он им стал? Кто преподал ему — изустно, разумеется, — начатки нашей науки? Точно нам это не известно, всё же мы думаем, что к его инициации приложил руку знаменитый врач и философ Франсуа Рабле[171]. Родившийся в 1507 г. Луи д'Эстиссак был родным племянником Жоффруа д'Эстиссака, настоятеля бенедиктинского монастыря в Майзе, и жил в доме дяди в Лигюже (департамент Вьенна) недалеко от аббатства. Между тем, Жоффруа д'Эстиссак поддерживал с Рабле самые тесные дружеские отношения. В 1525 г., как сообщает Клузо[172], наш философ находился в Лигюже в качестве помощника «на службе» у Жоффруа д'Эстиссака. «Жан Буше, — добавляет Клузо, — доверенное лицо настоятеля и поэт, который так подробно описывает жизнь в Лигюже, в доме его преподобия, к сожалению, не уточняет, в чём, собственно, заключались функции Рабле. Был ли Рабле секретарём прелата? Вполне возможно. Но почему не наставником его племянника Луи д'Эстиссака, ведь тому исполнилось тогда лишь восемнадцать лет, а женился он только в 1527 г.? Автор Гаргантюа и Пантагрюэля приводит такие подробности о воспитании своих героев, что невольно начинаешь думать, что его познания в этой области не просто теоретические, а результат предшествующей практической деятельности». Впрочем, Рабле, как кажется, никогда не оставлял заботой своего нового друга — может быть, ученика, — так, 1536 г., пишет Клузо, он присылает из Рима госпоже д'Эстиссак, молодой племяннице епископа «лекарственные растения и множество любопытных безделушек», привезённых с Кипра, из Кандии, из Константинополя. А в 1550 г., преследуемый ненавистью врагов, наш философ приезжает в замок Кулонж-сюр-Отиз, — названный в Четвёртой книге Пантагрюэля Кулонж-ле-Руайю, — искать убежища у Луи д'Эстиссака, наследовавшего покровителю Рабле, епископу Майзе.

Как бы то ни было, всё это наводит на мысль, что в XVI и XVII вв. поиски философского камня велись значительно более активно, чем принято считать теперь, и что его счастливые обладатели составляли среди спагириков отнюдь не ничтожное меньшинство. А если они нам неизвестны, то не столько из-за отсутствия соответствующих документов, сколько из-за нашего невежества в области традиционных символов, не позволяющего нам распознать их. Вполне вероятно, что, закрывая своими указами от 1537 г. типографии, Франциск I оказался главным виновником того, что от XVI в. до нас дошло мизерное количество алхимических трудов, и невольным инициатором нового скачка в развитии символики, достойного лучшей поры средневековья. Камень заступил место пергамента, и скульптурное убранство подхватило эстафету у запрещённых книг. Этому временному возвращению от книг к памятникам архитектуры, от аллегорий на бумаге к притчам, запечатлённым в камне, мы обязаны как рядом шедевров, так и реальным интересом к изучению алхимических мотивов в произведениях искусства.

Уже средневековые Мастера, чьи трактаты дошли до нас, любили украшать свои дома герметическими знаками и изображениями. При жизни Жана Астрюка[173], врача Людовика XV, примерно в 1720 г. в Монпелье на улице Канно напротив монастыря Капуцинов стоял дом, который в 1280 г. то ли принадлежал Мастеру Арнольду из Виллановы, то ли служил ему жилищем. Над дверью дома было два барельефа: один с рыкающим львом, другой — с драконом, кусающим себя за хвост, — известными эмблемами Великого Делания. Дом разрушили в 1755 г. В 1296 г. ученик Арнольда Раймонд Луллий приехал из Рима в Милан, где намеревался продолжить свои философские изыскания. Ещё в XVIII в. в этом городе показывали дом, где работал Луллий. Как явствует из трактата Боррихиуса О происхождении и достижениях химии, вход в дом Луллия украшали иероглифические фигуры алхимической науки[174]. Известно, что на жилищах, церквах, больницах, возведённых Николаем Фламелем, также можно было увидеть образы священного Искусства. Его собственное обиталище, так называемую усадьбу Фламеля, построенную в 1376 г. на улице Мариво близ церкви Сен-Жак, украшали, как свидетельствует хронист, «покрытые позолотой сцены и эмблемы».

Современник Рабле, Дионисия Захария и Жана Лальмана Луи д'Эстиссак также задумал посвятить своё жилище любимой науке. В тридцать пять лет он создал проект насыщенного символическим смыслом интерьера, где умело размещены и замаскированы тайные знаки, которыми он руководствовался в своей работе. Завуалировав тщательно разработанные детали, чтобы непосвящённый не проник в их тайный смысл, и обозначив основные архитектурные линии, он доверил остальное архитектору — Филиберу де л'Орму, как считает Рошбрюн. Такова предыстория великолепного замка Кулонж-сюр-Отиз (департамент Де-Севр), возведение которого заняло двадцать шесть лет, с 1542 по 1568 г. Сегодня, к сожалению, замок пуст, внутренние стены голы. Мебели, портиков, каменных скульптур, плафонов, даже угловых башенок в замке больше нет. Некоторые из произведений искусства приобрёл знаменитый офортист Этьенн-Октав де Гийом де Рошбрюн и украсил ими своё поместье Фонтене-ле-Конт в Вандее. Сегодня они хранятся в замке Тер-Нёв, где мы можем полюбоваться ими и беспрепятственно их исследовать. Обилием, разнообразием, оригинальностью находящихся в нём художественных изделий этот замок больше похож на музей, чем на частное жилище эпохи Генриха IV.

Самый красивый плафон замка Кулонж, украшавший некогда его вестибюль и сокровищницу, переместился теперь в большую гостиную замка Тер-Нёв, названную студией. Он состоит примерно из сотни самых различных кессонов; на одном из них стоит дата 1550 г. и монограмма Дианы де Пуатье, такая же, что и в замке Ане. Эта деталь позволила предположить, что замок Кулонж построен по чертежам архитектора-каноника Филибера де л'Орма[175]. Ниже, когда речь пойдёт об аналогичном здании, мы вернёмся к тайному значению древней монограммы, принятой фавориткой Генриха II, и скажем, по какому недоразумению столько прекрасных домов ошибочно считали принадлежащими Диане де Пуатье.

Бывший поначалу обыкновенным домом замок Тер-Нёв в его теперешнем виде был сооружён в 1595 г. Жаном Моризоном для Николя Рапена, вице-сенешаля в Фонтене-ле-Конт и «изысканного поэта», если верить рукописной монографии о замке Тер-Нёв, принадлежащей, судя по всему, перу Рошбрюна. Стихотворная надпись над дверями сочинена самим Николя Рапеном. Мы приводим её в качестве образца, сохраняя орфографию и расположение слов:

VENTZ.SOVFLEZ.EN.TOVTE.SAISON.
VN.BON.AYR.EN.CETTE.MAYSON.
QVE.JAMAIS.NI.FIEVRE.NI.PESTE.
NI.LES.MAVLX.QVI.VIENNENT.DEXCEZ.
ENVIE.QVERELLE.OV. PROCEZ.
CEVLZ.QVI.SY.TIENDRONT.NE.MOLESTE.

Пусть живущий в этом доме
Ничего не знает кроме
Радости. Всё ж зло на свете,
Беды, горести, недуги,
Лжи и зависти потуги
Пусть уносит свежий ветер[176].

Однако своими богатыми коллекциями замок Тер-Нёв обязан эстетическому вкусу преемников поэта-вице-сенешаля, и прежде всего безошибочному вкусу Рошбрюна[177]. В наши намерения не входит составлять опись всех достопримечательностей замка; упомянем лишь, чтобы доставить удовольствие любителям редкостей, готлисовые ковры эпохи Людовика XIII, привезённые из Шалиньи, что близ Сент-Эрмина (Вандея); портьеру для большой гостиной из Пуатье; портшез монсеньора де Мерси, епископа Люсонского в 1773 г.; позолоченную деревянную обшивку стен в стиле Людовика XIV и Людовика XV; несколько деревянных консолей из замка в Шамборе; гобелен с гербом (1670 г.), подаренный Людовиком XIX; очень красивую деревянную скульптуру XV в. из библиотеки замка Эрмено в Вандее; серию гобеленов в стиле Генриха II; три из восьми панно серии «Чествование богов», представляющие чествование Венеры, Беллоны и Минервы, вытканные по шёлку во Фландрии и якобы принадлежавшие Мантенье; хорошо сохранившуюся мебель в стиле Людовика XIV и обстановку ризницы в стиле Людовика XIII; гравюры лучших мастеров XIV и XVII вв.; почти полную коллекцию наступательного оружия с IX по XVIII в.; изделия из терракоты с эмалью, сделанные в Ависсо, флорентийскую бронзу, фамильные китайские блюда зелёного цвета; библиотеку с трудами наиболее известных архитекторов XVI и XVII вв.: Дюсерсо, Дитерлена, Бюллана, Лепотра, Филибера де л'Орма.

Безусловно, из всех чудес нас больше всего интересует величественный камин в большой гостиной, который был закуплен в Кулонже и поставлен в замке Тер-Нёв в марте 1884 г. Замечательный не просто высокохудожественным исполнением, но и точностью украшающих его иероглифов, тщательностью отделки, редкостной прямизной линий и удивительно хорошей сохранностью, он представляет чрезвычайную ценность для герметиков, которые обращаются к нему с большой пользой для себя.

XVI. Фонтене-ле-Конт. Замок Тер-Нёв. Камин большой гостиной.

Разумеется, критики в чём-то правы, когда адресуют этому творению из камня общий для декоративной продукции эпохи Возрождения упрёк в тяжеловесности, отсутствии гармонии и холодности, несмотря на всю его пышность и показную роскошь. Можно подосадовать на чрезмерно грузный колпак над камином в сравнении с тонким опорами, несбалансированность поверхностей, скудость форм, недостаточность выдумки, с трудом скрываемую за ярким орнаментом, резьбой, арабесками, выполненными щедрой рукой. Мы не будем, однако, обращаться к эстетическим канонам блестящей, но поверхностной эпохи, когда аффектацией и манерностью восполняли отсутствие мысли и недостаток своеобразия, и разберём лишь посвятительную ценность символики, ведь камин был изначально задуман как её носитель.

Колпак камина, сделанный в виде антаблемента с лепными украшениями и символическими фигурами, стоит на двух цилиндрических полированных каменных опорах. К их абакам прилегает перемычка с каннелюрами под четвёртым валом овиков и с тремя акантовыми листьями по бокам. Сверху поддерживают карниз четыре кариатиды-гермы — двое мужчин и две женщины; у женщин герм украшен цветами, у мужчин снизу маска льва, кусающего лунный полумесяц в виде кольца. На трёх панно фриза между кариатидами — различные иероглифы в декоративной форме, затемняющей их смысл. Горизонтальная линия выступа, разделяющая карниз на два яруса, выявляет четыре мотива: две вазы, полные огня, и две пластинки с датой исполнения: март 1563 г.[178] Они обрамляют три кессона с тремя словами латинской фразы: Nascendo quotidie morimur[179]. И наконец, в верхней части — шесть небольших панно, сгруппированных по два симметрично друг другу. На них — от края к центру — почковидные гербовые щиты, бычьи головы и у средней оси — герметические щиты.

Итак, мы дали краткое описание наиболее интересных для алхимика эмблематических деталей; теперь остановимся на них подробнее.

II

В середине первого из трёх разделённых кариатидами панно — левого — цветок, герметическая роза, а рядом две раковины в виде гребешка, компостельские мереллы (mérelles de Compostelle), и две головы: внизу — старика, вверху — херувима. Мы обнаруживаем тут прямое указание на необходимые для работы компоненты и ожидаемые результаты. Маска старика (vieillard) — эмблема первичной меркуриальной субстанции, к которой, как говорят Философы, восходят все металлы. «Вы должны знать, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[180], — что наш старик — это наш Меркурий, ему приличествует это имя, потому что от него происходят все металлы. Космополит говорит, что это — наша вода, и называет эту воду сталью или магнитом (aimant). Для вящей убедительности он добавляет: Si undecies coït aurum cum eo, emittit suum semen, et debilitatur fere ad mortem usque; concipit chalybs, et general filium patre clariorem»[181].

На западном портале Шартрского собора можно увидеть прекрасную статую XII в., где блестяще выражен тот же эзотерический смысл. Это большой каменный старец в короне, с нимбом (auréolé), — что само по себе подчёркивает герметический характер образа, — и в просторном плаще Философа. В правой руке у него кифара[182], в поднятой левой — колба с широким низом, похожая на калебасу паломников. Он стоит впереди трона, попирая ногами двух обнимающихся чудовищ с человеческими головами; у одного из чудовищ — крылья, у другого — птичьи лапы [XVII]. Эти чудовища олицетворяют неочищенные вещества, разложение которых с последующим их соединением в другой, летучей форме даёт ту самую тайную субстанцию, которую мы называем Меркурием и которой одной достаточно для совершения всей работы. Калебаса, где хранили питьё, — образ растворяющей способности Ртути, кабалистически именуемой паломником (pèlerine) или путешественником (voyageur). Среди деталей камина фигурируют раковины св. Иакова, то есть раковины моллюска, названные bénitiers, так как в них держали святую воду (eau bénite ou benoite) — так древние Мудрецы именовали меркуриальную воду. Но здесь кроме чисто химического смысла две раковины указывают, что надо брать две части растворителя на одну часть твёрдого вещества. В результате этой операции, произведённой по всем правилам искусства, регенерируется новое, летучее по природе вещество, которое представлено херувимом или ангелом[183], возвышающимся над всей сценой. Так смерть старца даёт жизнь ребёнку и обеспечивает его жизненной силой. Филалет предупреждаёт, что для достижения цели необходимо убить живое (tuer le vif) и тем самым воскресить мёртвое (ressusciter le mort). «Из мёртвого золота и живой воды, — говорит он, — получают соединение, в котором после кратковременной варки семя золота оживает, а живая Ртуть умирает. Дух сгущается вместе с веществом, и оба, приняв вид суглинка, разлагаются, причём все компоненты распадаются на атомы. Такова природа нашего Магистерия»[184]. Эта двойная субстанция достигает наивысшей зрелости, увеличивается в объёме и становится средством для чудесных превращений, характерных для философского камня, rosa hermetica. В зависимости от того, используют для придания направленного действия первому камню фермент, направленный на серебро или на золото, роза бывает белой или красной. Это те самые два философских цветка на одном розовом кусте, которые описал Фламель в Книге Фигур Иероглифических. Розы украшают также фронтиспис Mutus Liber, цветут они и в тигле на гравюре Гобиля, иллюстрирующей двенадцатый ключ Василия Валентина. Дева Небесная носит, как известно, венок из белых роз, красная же роза — сигнатура посвящённых высшего ордена — ордена розенкрейцеров. Объяснением этого термина (Роза и Крест) мы заканчиваем описание первого панно.

XVII. Шартрский собор. Западный портал. Символический старик (XII в.)

Кроме достаточно прозрачной алхимической символики здесь неявным образом подтверждается высокий ранг в иерархии посвящения человека, которому мы обязаны этими архитектурными иероглифами. В иерархии герметического ордена Луи д'Эстиссак занимал, несомненно, самое почётное положение. Роза в центре вписана в андреевский крест, образованный каменными лепными поясками, которые, как мы можем предполагать, первоначально были скрыты. Это великий символ проявленного света (la lumière manifestée)[185]XV, обозначаемого греческой X (хи), с каковой начинаются слова Χώνη, Χρυσός и Χρόνος (le creuset, l’or et le temps, тигель, золото, время), соответствующие тайной триаде Великого Делания. Андреевский крест (Χίασμα), по форме аналогичный французской букве X — наиболее простое выражение расходящихся от источника света лучей. Так графически обозначается искра. Свет можно сделать ярче, но представить его в более простом виде нельзя. Пересекающиеся линии — схематическое изображение звёздных и вообще любых лучей. Поэтому оно превратилось в печать (sceau), знак светового воздействия (illumination), а в широком смысле — в знак духовного озарения, откровения (révélation). Святой Дух всегда изображали летящей голубкой с распростёртыми крыльями — получался как бы крест. В герметике у греческого и андреевского крестов одно и то же значение. Часто встречается изображение голубя в сиянии, свидетельствующем о тайном смысле этого символа, что можно увидеть на религиозных картинах наших ранних (Primitifs) живописцев и на множестве чисто алхимических скульптур[186]. И греческая, и французская X означает письмена, начертанные самим светом, световой след, признак его движения, подтверждение его реальности, истинная его сигнатура. До XII в. не было другого знака, удостоверяющего подлинность старинных грамот. Начиная с XV в. неграмотные вместо подписи ставили крест. В Риме благоприятные дни отмечали белым крестом, неблагоприятные — чёрным. Это полное число Делания, так как единица, две природы, три начала и четыре элемента дают двойную квинтэссенцию, две V, сросшиеся в римскую цифру X (десять). На этой цифре основана пифагорейская кабала (Cabale de Pythagore) или универсальный язык, любопытный образец которого представлен на последнем листе небольшой алхимической книжечки[187]. У цыган крест или X — опознавательный знак. Благодаря этому знаку, начертанному на дереве или стене, они всегда располагаются лагерем точно на том же месте, где их предшественники, около священного символа, который они называют Patria. На первый взгляд, слово латинского происхождения, и это наводит на мысль приписать цыганам изречение, которому следуют коты — живое воплощение нашего искусства: Patria est ubicumque est bene (где хорошо, там родина). Однако это слово восходит к греческому Πάτριά со значением семья, род, племя (famille, race, tribu). Таким образом, крест цыган точно указывает место, где племя может получить пристанище. Право же, странно, что всегда крест имеет высший или мистический смысл. В алгебре X — неизвестная величина, это такое решение, которое надо найти; это пифагорейский знак умножения (multiplication) и элемент проверки (preuve) умножения с помощью деления на девять; это также общепринятый математический знак, относящийся к высшему и абстрактному. Вообще говоря, он характеризует то, что замечательно, полезно, знаменательно (excellent, utile, remarquable) (Χρήσιμος). В этом смысле — а также на студенческом жаргоне — он обозначает Высшую Политехническую школу, превосходство которой над всеми остальными безоговорочно принимается уже слушателями подготовительных курсов. Эти последние, кандидаты на поступление в Высшую Политехническую школу, объединены по годам обучения кабалистической формулой, состоящей из буквы X с химическими выражениями для серы и гидроокиси калия по бокам:

Это означает — на арго, разумеется, — «сера и поташ для X». X — эмблема меры (mesure, μέτρον) во всех её проявлениях: размера, протяжённости, пространства, продолжительности, правила, закона, границы или предела. По этой тайной причине международный эталон метра из платино-иридиевого сплава, хранящийся в павильоне Бретей в Севре, имеет в поперечном сечении форму X[188]. Все природные тела, все существа — строением своим или внешним видом — свидетельствуют об этом фундаментальном законе излучения, следуют этой мере. Канон гностиков говорит о кресте применительно к человеческому телу[189], а Иисус Христос — воплощённый дух, святой Андрей и святой Пётр олицетворяют его образ в славе и страстях. Разве мы не замечали, что надземные части растений, будь то высокие деревья или крошечная травка при всех своих различиях представляют вместе с корнями как бы отдельные элементы буквы «X»? Или взять цветы! Разрежьте стебель растения, черешок и жилки листьев, рассмотрите сечение под микроскопом, и вы своими глазами увидите самое блестящее, самое чудесное подтверждение божественной воли. Водоросли, морские ежи и морские Звёзды дополнят собой эти примеры. Или того проще, раскройте раковину съедобного моллюска — морского гребешка — и две створки на единой плоскости составят две выпуклые поверхности с бороздками в виде двойных «ножниц» таинственной буквы «X». Название своё эта буква получила от кошачьих усов (moustaches)[190]; нет никакого сомнения, что эти усы таят в себе высшее проявление знания, именно по этой причине грациозная кошка была возведена в ранг египетских божеств. Многим, кстати, памятен знаменитый Чёрный Кот (Chat-Noir), очень популярный при Родольфе Сали, но мало кто знает, какой это был эзотерический и политический центр и какая международная масонская организация скрывалась под вывеской артистического кабаре. С одной стороны, талантливая молодёжь, пылкие идеалисты, алчущие славы, беззаботные, простодушные, бесхитростные, с другой — посвящённые в таинственную науку, знатоки секретного языка: картина, имеющая две стороны, с искусственно созданным средневековым фоном. Загадочная Пирушка великих герцогов (tournée des grands-ducs), где подписью служил чёрный кот с пристальным взглядом и огромными жёсткими X-образными усами, чья геральдическая поза придавала символическое значение крыльям монмартрской мельницы[191], представляла вовсе не подвыпившую знать! Форму лучей имела эмблема Зевса — пучок молний, заставлявших трепетать Олимп и наводивших страх на людей мифологических времён (Зевс держит молнии в руках или попирает их ногами, иногда же молнии вылетают из когтей орла). Это образ огня небесного или огня земного, потенциального или скрытого огня, который собирает или разлагает, порождает или убивает, оживляет или обращает в хаос. Солнце породило огонь, а человек, которому он служит, освобождает его, не даёт ему погаснуть. И вместе с тем божественный огонь, упавший с небес, заключённый в косную материю, чтобы вызвать её эволюцию, направить её на путь искупления — это Иисус на кресте, образ огня, света и духа, сущий во всем. Это Агнец, закланный от начала времён, а также Агни, ведическое божество огня[192]. Агнец Божий несёт крест на своей орифламме, как Иисус — на своих плечах. Он, агнец, поддерживает его ногой; при этом знак креста запечатлён непосредственно у агнца в ноге[193]. Таким образом внутренняя реальность проистекает вовне. Отсюда те, кто вбирает небесный дух священного огня, кто несёт его в себе и отмечен его знаком, могут не бояться огненной стихии. Эти избранники (élus), ученики Илии (Elie) и дети Гелиоса (Hélios), современные крестоносцы (croisés), ведомые звездой предков, вступают в бой с тем же кличем: Этого хочет Бог![194]

Именно эта высшая духовная сила, таинственным образом действуя внутри конкретной субстанции, определяет формы кристалла и неизменность его характеристик. Она — его основа, ось, производительная мощь, воля, определяющая его геометрическое строение. Становой хребет этой конфигурации, изменчивой до бесконечности — крест, первое проявление организованной формы, обусловленное уплотнением света и его схождением в материальную оболочку, душа, дух или огонь. Благодаря своей перекрёстной структуре паутина удерживает мошек, сети улавливают рыб, птиц и бабочек, не повреждая их, ткань становится полупрозрачной, а металлическая сетка гасит пламя и предотвращает воспламенение газов…

И наконец, огромный воображаемый крест во времени и пространстве разделяет двадцать четыре века циклического года (Χιλιασμός) и распределяет по четырём группам двадцать четыре старца Апокалипсиса, двенадцать из которых поют хвалу Богу, а двенадцать других стенают о падении человека.

Сколько неожиданных истин таит в себе простой знак креста, которым христиане каждый день заново освящают себя, не понимая ни его смысла, ни его сокровенных качеств! «Ибо слово о кресте для погибающих юродство есть, а для нас спасаемых — сила Божия (instrument de la puissance de Dieu). Ибо написано: „погублю мудрость мудрецов, и разум разумных отвергну“. Где мудрец? где книжник? где совопросник века сего? Не обратил ли Бог мудрость мира сего в безумие?»[195] Не лучше ли знает об этом вифлеемский осёл, который видел, как родился в бедности Младенец Бог, потом привёл его, славимого, в Иерусалим и на память о Царе Царей получил великолепный чёрный крест (croix noir) себе на спину?[196]

Греческий крест и крест андреевский имеют также собственно алхимический смысл, известный Мастеру. Эти графические символы часто встречаются в манускриптах. В некоторых печатных книгах за ними закреплена специальная терминология. У древних греков и их средневековых наследников они обозначают тигель (creuset) для плавления, который горшечники всегда помечали небольшим крестом (crucibulum), показателем высокого качества и огнестойкости. Подобным же знаком греки обозначали глиняную реторту (matras de terre). Мы знаем, что реторта предназначается для варки, и сделанная из того же материала, что и тигель, она чисто функционально мало от него отличалась. А между тем, слово matras (реторта), которое имело тот же смысл и в XIII в., происходит от греческого μήτρα, matrice, матрица, матка — этот термин употребляли суфлёры применительно к тайному сосуду для созревания вещества. Нормандский Адепт XV в. Николя Гроспарми приводит рисунок этого шарообразного сосуда с боковым отводом, именуя сосуд матрицей (matrice). «X» обозначает также аммонийную соль Мудрецов (sel ammoniac des sages) или соль Амона (sel d’Ammon, άμμωνιακός), то есть барана, овна (Bélier)[197]. В давние времена писали более точно: Гармониак (harmoniac), потому что он устанавливает гармонию (άρμονία, assemblage, соединение), сочетает воду и огонь, он в полном смысле слова — посредник между небом и землёй, духом и телом, летучим и нелетучим началами. Кроме того, он сам по себе Знак (Signe), печать, которая через линии на поверхности раскрывает человеку качества, присущие первичной философской субстанции (prime substance philosophal). И наконец, «X» — греческий иероглиф стекла, наичистейшей, как уверяют Мастера, субстанции (matière), наиболее близкой к совершенству.

Мы, как кажется, достаточно продемонстрировали важность креста, его глубокий эзотерический смысл, преобладающую роль в символике вообще[198]. Не меньшую роль он играет и в практике Великого Делания. Это первый ключ (première clef), самый важный и самый тайный, от святая святых природы. Этот ключ явным образом (caractères apparents) запечатлён природой, послушной божественной воле, на краеугольном камне Делания, служащем одновременно основанием христианской Церкви и христианской истины. На иконах ключ доверен св. Петру как особый атрибут, выделяющий смиренного рыбака Симона (кабал. Χ-μόνός — le seul rayon, единственный луч), духовного наследника Христа на земле после смерти Спасителя, среди других апостолов. Такой мы видим прекрасную дубовую статую XVI в., хранящуюся сегодня в лондонской церкви св. Этельдреда [XVIII]. Св. Пётр с ключом в руках держит плат Вероники — деталь необычная, из-за чего это замечательное изображение привлекает исключительный интерес. Герметическая символика выражена тут дважды: она повторяется в священном лике Спасителя, чудесной печати нашего камня. Кроме того, плат Вероники выступает как скрытое отражение креста, главной эмблемы христианства и сигнатуры сакрального Искусства (Art sacré). Слово вероника (véronique) происходит не от латинского vera iconica (истинный образ), как думали некоторые — это ничему нас не научает, — а от греческого φερένικος (qui procure la victoire, тот, кто обеспечивает победу — от φέρω — porter, produire, нести, вызывать и νίκη — victoire, победа). Таков смысл латинской надписи In signo vinces (сим победиши, то есть этим знаком победишь) под хризмой на штандарте Константина Великого. Эта надпись соответствует греческому 'Εν τουτώ νίκη. Знак креста, монограмма Христа, где андреевский крест и ключ св. Петра — две одинаково важные эзотерические детали, и есть тот знак, что способен обеспечить победу путём идентификации единственной субстанции (unique substance), предназначенной для философского делания.

XVIII. Лондон. Церковь Сен-Этельдреда. Святой Пётр и плат Вероники.

Св. Пётр хранит ключи от рая, хотя, чтобы попасть на небеса, достаточно одного ключа. Однако этот ключ (clef première) как бы раздваивается, и два этих пересекающихся символа — серебра и золота — вкупе с тиарой составляют герб верховного понтифика, наследника власти Петра. Крест Сына человеческого, отражённый в ключах апостола, открывает людям доброй воли тайны универсальной науки и сокровища герметического искусства. Только он позволяет постигшим его смысл войти в закрытый сад Гесперид и без риска для своего спасения сорвать розу посвящения (Rose de l’Adeptat).

Из сказанного нами о кресте и розе — центре, вернее, сердце (cœur) креста — обагрённом кровью, излучающем свет сердце воплощённого Христа во славе, нетрудно заключить, что Луи д'Эстиссак обладал высоким званием розенкрейцера, знаком высшего посвящения, ярким свидетельством основанной на фактах науки, воплощённой в субстанциальной реальности абсолюта (absolu).

Хотя мы по праву можем считать нашего Адепта розенкрейцером, это не значит, что он принадлежал к гипотетическому ордену того же названия. Мы поступили бы опрометчиво, сделав такой вывод. Следует строго различать два розенкрейцерства, чтобы не путать истинное с ложным.

Вероятно, мы так и не узнаем, какая подспудная причина заставила Валентина Андреэ, вернее, скрывавшегося под этим псевдонимом немецкого автора, напечатать в 1614 г. во Франкфурте-на-Майне небольшую книжицу под названием Fama Fraternitatis Rosœ-Crucis (Слава Братства Розы и Креста). Возможно, он преследовал политические цели, например, хотел противопоставить власти современных ему масонских лож тайную, хотя и вымышленную силу или надеялся собрать разрозненные группы розенкрейцеров в одну организацию, общую хранительницу их тайн. И хотя Манифест братства не выполнил ни одной из этих задач, он всё же способствовал распространению слухов о новой неизвестной секте, ставящей перед собой необычные задачи. По заверению Валентина Андреэ, её члены, связанные священной клятвой и подчиняющиеся строгой дисциплине, владели всевозможными богатствами и могли совершать любые чудеса. Они называли себя невидимыми, утверждали, что способны изготовлять золото, серебро, драгоценные камни, исцелять паралитиков, слепых, глухих, больных всеми заразными и неизлечимыми болезнями. Они заявляли, что знают способ значительно продлевать человеческую жизнь, беседовать с высшими духами и духами стихий, отыскивать спрятанные вещи и т. д. Притязание на столь чудесные способности не могло не поразить воображение людей. Вскоре представленные таким образом розенкрейцеры были причислены к магам, колдунам, сатанистам и некромантам[199]. Репутация незавидная, такой же, впрочем, в некоторых краях пользовались франкмасоны. Добавим, что эти последние поспешили принять и сделать этот новый чин ступенью в своей иерархии, не потрудившись задуматься ни о его символическом значении, ни об истинном его происхождении[200].

В общем, несмотря на якобы присоединение к нему нескольких высокообразованных людей, принявших Манифест за чистую монету, мистического братства как такового никогда нигде не существовало, кроме как в воображении автора Манифеста. Это выдумка и ничего больше. Никакого философского обоснования не имеет и масонская степень. Об узких же кружках, где под знаменем Розы и Креста варятся в собственном соку современные розенкрейцеры, мы упомянем лишь для полноты картины.

Другое дело, что Валентин Андреэ не сильно преувеличил удивительные свойства, каковые некоторые из Философов, пылкие, но не очень откровенные приверженцы герметического учения, приписывают универсальному лекарству. Хотя он и относит к братьям-членам мистического братства то, что по праву принадлежит Магистерию, мы можем доподлинно утверждать, что его убеждённость опиралась на реальность камня. Кроме того, совершенно очевидно, что он хорошо разбирался в тайном истинном значении символа розы и креста, эмблемы, использовавшейся древними магами и известной с незапамятных времён. Настолько хорошо, что Манифест можно рассматривать как обычный алхимический трактат, не более трудный, не менее выразительный, чем другие аналогичные писания. Гробница шевальеXVI Христиана Розенкрейца (chevalier Christian Rosenkreuz) (христианского кабалиста и розенкрейцера) до странности напоминает аллегорическую пещеру со свинцовым сундуком, в которой обитает страшный хранитель герметического сокровища[201], свирепый дух Сеганиссегед (Seganissegede)[202], как называет его Зелёный Сон (Songe Verd). Свет, исходящий от золотого Солнца освещает пещеру, символизируя воплощённый дух, божественную искру, пленницу этого мира. В гробнице таится немало тайн Мудрости, чему не стоит особо удивляться, так как основные принципы Делания хорошо известны, и к соответствующим истинам и фактам мы подходим, пользуясь аналогией.

Подробный анализ этого труда не даёт нам ничего нового, призывы же к Адепту быть осмотрительным, дисциплинированным, хранить тайну, без сомнения, вполне разумны, но излишни. Настоящим розенкрейцерам, достойным этого имени и способным представить материальное доказательство своих знаний, они ни к чему. Живя в строгом уединении, они не стремятся к известности, даже среди своих собратьев. Некоторые из них, впрочем, занимали блестящее положение: д'Эспанье, Жак Кёр, Жан Лальман, Луи д'Эстиссак, граф де Сен-Жермен. Но они так ловко скрывали, откуда у них богатства, что никто не мог за чертами состоятельного дворянина различить розенкрейцера. Какой биограф отважился бы удостоверить, что Филалет — друг истины (cet ami de la vérité) — псевдоним столь знатного человека как Томас де Воген, а под именем Сетона (борца, le lutteur) скрывается член могущественного шотландского клана Уинтонов? Приписывая братьям Розы и Креста необычную и парадоксальную способность быть невидимыми, Валентин Андреэ утверждаёт, что невозможно установить их личность — так знатные сеньоры путешествуют инкогнито в одежде и экипаже простых граждан. Они невидимы (invisibles), потому что их не знают (inconnus). Ничто не характеризует их так, как скромность, простота, терпимость — качества, обычно презираемые в наше тщеславное время, когда культ человеческой личности достиг нелепых размеров.

Наряду со знатными персонами, чьи имена мы здесь привели, были и герметики, предпочитавшие нести звание розенкрейцера в безвестности, живя среди простолюдинов, намеренно скромно, ежедневно выполняя самую заурядную работу. Один из них — некий Лериш, простой кузнец, неведомый Адепт, обладатель драгоценного герметического камня. Мы никогда бы не узнали об этом благородном человеке исключительной скромности, если бы Камбриель[203] не взял на себя труд рассказать своим читателям во всех подробностях, как тот возвратил к жизни восемнадцатилетнего лионца по имени Канди, впавшего в летаргическое состояние (1774 г.). Лериш учит нас, каким должен быть настоящий Мудрец и как он должен жить. Если бы все розенкрейцеры соблюдали подобную сдержанность и осторожность, если бы все они были так же непритязательны, нам не пришлось бы оплакивать стольких достойных Мастеров, которых погубили непомерное усердие, слепая доверчивость или жгучая потребность привлечь к себе внимание. Так, Жана дю Шатле, барона де Босолей суетное стремлении к славе привело в 1640 г. в Бастилию, где он и умер спустя пять лет. Ливонский Философ Пайкуль провёл трансмутацию перед Сенатом Стокгольма, и Карл XII велел отрубить ему голову. Винаш, человек из низов, не умевший ни читать, ни писать, зато в мельчайших деталях знакомый с Великим Деланием, также жестоко поплатился за свою неуёмную жажду роскоши и славы. К Винашу обратился Рене Вуайе де Польми д'Аржансон, чтобы тот изготовил золото, которое по замыслу управляющего финансами Самюэля Бернара должно было пойти на уплату долгов Франции. 17 февраля 1704 г. получив золото, Польми д'Аржансон в благодарность за оказанную услугу велел схватить Винаша и заточить в Бастилию, а потом и вовсе распорядился его зарезать. Это случилось 19 марта. Убедившись своими глазами, что убийство совершено, Польми д'Аржансон приказал 22 марта в 6 часов вечера тайно похоронить Винаша под именем Этьена Дюрана, якобы шестидесятилетнего старика (Винашу исполнилось тогда лишь тридцать восемь), после чего публично объявил, что тот скончался от апоплексического удара[204]. Неудивительно поэтому, что алхимики предпочитали держать свои секреты при себе, окружать себя тайной и пребывать в безмолвии.

Так называемое Братство Розы и Креста никогда не было официальной организацией. Адептов, взявших это имя, соединяло лишь общее знание и успешная работа. Их не связывали ни клятва, ни устав, ни особенные предписания, разве что добровольно принятое обязательство соблюдать герметическую дисциплину, не ограничивавшее их свободы воли. Всё написанное и сказанное на основании легенды о розенкрейцерах недостоверно и способно лишь питать воображение, романтическую фантазию какого-нибудь Бульвер-Литтона. Розенкрейцеры не знали друг друга; у них не было ни места собрания, ни общепризнанного центра, ни храма, ни ритуала, ни внешнего опознавательного знака. Они не платили членских взносов и никогда не считались рыцарями желудка (chevaliers de l’estomac), в отличие от братьев некоторых других орденов: пиршества розенкрейцерам были несвойственны. Они всегда были и оставались одиночками, работниками, рассеянными по всему свету, учёными-«космополитами» в самом узком значении этого слова. Адепты не признавали никаких иерархических степеней, а значит, розенкрейцерство — не титул, а подтверждение тайной работы, эксперимента, реального света, о существовании которого свидетельствовала их живая вера. Разумеется, тот или иной Мастер мог собрать вокруг себя молодых учеников, возложить на себя задачу помогать им советами, указывать дорогу, направлять их усилия, мог образовать небольшой центр инициации, чьей душой — иногда открыто, но чаще скрыто — он сам являлся. Но мы заверяем, имея на то основательные причины, что розенкрейцеров соединяла лишь научная истина, находившая подтверждение в получении камня. Розенкрейцеров роднили открытия, работа, знание, их деяния и труды — в этом они придерживались философской точки зрения, согласно которой все люди суть члены единой человеческой семьи.

Короче говоря, все писатели, живописцы, скульпторы, которые в своих произведениях учили заповедям нашей философии и арканам нашего искусства, а также те, кто оставил веские доказательства своего звания Мастера, — все они истинные братья-розенкрейцеры. К ним, знаменитым и безвестным, обращается в своём Предисловии анонимный переводчик одной алхимической книги[205]: «Я обращаюсь к вам, истинные братья Розы и Креста, владеющие всеми богатствами мира. Я полностью полагаюсь на ваши благочестивые и мудрые советы. Я знаю, сколь они благи, ибо знаю, что добродетелями вы превосходите всех остальных людей. Вы распространяете знания, следовательно, своими, если они у меня есть, я обязан именно вам, и я хочу (в соответствии с Божьим установлением), чтобы всё возвратилось туда, откуда вышло. Ad locum, говорит Экклезиаст, unde exeunt, flumina revertuntur, ut iterum fluant[206]. Всё у вас, всё от вас и всё к вам возвратится».

Пусть читатель простит нам, что мы отклонились от темы и зашли дальше, чем предполагали. Просто мы сочли необходимым чётко определить, что собою представляет истинное герметическое братство Розы и Креста, отделить его от групп, опошляющих это имя и отличить редких посвящённых от обманщиков, кичащихся своей мнимой принадлежностью к этому братству[207].

III

Вернёмся теперь к изучению герметических сцен, которыми Луи д'Эстиссак украсил свой камин.

Справа, с противоположной стороны от рассмотренного нами панно, маска старика (кто он такой, мы уже установили). Старик держит в зубах два стебля с листьями, на каждом из них — цветочный бутон, готовый вот-вот распуститься. Эти стебли окаймляют что-то вроде раскрытого медальона, внутри которого — ваза с чешуйчатым орнаментом (vase décoré d’écailles), в вазе — бутоны, фрукты, кукурузные початки. Мы видим здесь иероглифическое выражение роста, питания и умножения полученного вещества. Сама по себе кукуруза, помещённая рядом с цветами и плодами — символ очень выразительный. Её греческое название ζεά происходит от ζάω (vivre, subsister, exister, жить, существовать). Ваза с орнаментом представляет изначальную субстанцию, которую Мастер берёт в работу, получив из рук природы в её руднике. Из этой субстанции он выделяет необходимые компоненты. С ней и благодаря ей он совершает свой труд. Философы изображают её под видом чёрного чешуйчатого дракона, китайцы зовут дракона Лунь (Loung), что также прямо соответствует герметическому чудовищу. Как и тот, дракон имеет вид крылатого змея, извергающего из ноздрей пламя; у него чёрное чешуйчатое туловище на толстых лапах с пятью когтями на каждой. Огромного дракона со скифских знамён называли Apophis (Апофис). Между тем, греческое άπόφυσις (excroissance, rejeton, нарост, побег) происходит от άποφύω (pousser, croître, produire, naître de, произрастать, расти, производить, проистекать из). Вегетативная сила, на которую указывают плоды в символической вазе, недвусмысленно выражена в образе мифического дракона, который расщепляется, образуя обычную ртуть (mercure commun) или первый растворитель (premier dissolvant). Соединившись затем с неким твёрдым телом, эта изначальная Ртуть делает его летучим, живым, способным к росту и плодоношению. Изменив свои свойства, она меняет название и становится Меркурием Мудрецов (mercure des sages), влажным корнем металла (humide radical métallique), небесной или цветущей солью (sel céleste ou sel fleuri). «In Mercurio est quicquid quœ runt Sapientes (Всё, что ищут Мудрецы, есть в Меркурии)», — наперебой повторяют наши старые авторы. Лучше нельзя было выразить в камне естество и предназначение этой вазы, которую многие держали в руках, не догадываясь, для чего она. Без неё — без Ртути, извлечённой из нашей Магнезии (Magnesie), — уверяет Филалет, нельзя возжечь лампу или печь Философов. Оставим пока эту тему, нам ещё представится случай к ней вернуться и разобрать поподробнее главный аркан Великого Делания.

IV

При виде центрального панно брови у зрителя наверняка полезут вверх от удивления, таким странным оно ему покажется [XIX].

XIX. Фонтене-ле-Конт. Замок Тер-Нёв. Камин большой гостиной. Центральная часть.

Два человекообразных монстра поддерживают венок из листьев и плодов, внутри которого — обычный французский гербовый щит. У одного чудища морда с заячьей губой и лишённое растительности туловище с женской грудью, у другого смышлёное лицо шустрого мальчишки и волосатая обезьянья грудь. Руки у них обычные, разве что слишком тощие, а вот нижние конечности покрыты густой длинной шерстью и заканчиваются у одного кошачьими, у другого птичьими когтями. На головах у этих кошмарных существ с длинными загнутыми хвостами — невообразимые каски — чешуйчатая и полосатая, верх у касок завёртываются на манер морского моллюска аммонита. Над этими отвратительными «щитоносцами» («stéphanophores») прямо посредине — маска человека с застывшей гримасой, вылупленными глазами и курчавыми волосами, давящими на низкий лоб. В раскрытой звериной пасти — тонкая верёвка, на которой прямо по центру держится щит. И завершает на мрачной ноте (note macabre) апокалиптическую картину из четырёх частей баранья морда внизу.

Странные знаки на щите словно взяты из старой колдовской книги. На первый взгляд кажется, что они заимствованы с сумеречных рисунков Ключиков Соломона (Clavicules de Salomon), запечатлённых свежей кровью на чистом пергаменте, где изгибы линий отвечают ритуальным движениям палочки с раздвоенным концом в руках колдуна.

Эти умело скрытые за внешней декоративностью странной картины символические элементы рассчитаны на проницательного зрителя. Мы попытаемся, насколько возможно, объяснить их, даже если для этого придётся обратиться к философскому языку или языку богов (langue des dieux) в том случае, если мы сочтём, что иначе не сможем продолжить наши объяснения, не переходя известных пределов.

Два гнома (gnomes)[208] по бокам означают — читатель наверно уже догадался — два металлических начала (principes métalliques), исходные тела или субстанции (corps ou natures premières), которые используются в начале, середине и конце Делания. Эти два духа — сульфурный и меркуриальный — надзирающие за подземными сокровищами, ночные герметические работники, близкие знакомые Мудреца, которому они служат, которого чтят и обогащают своим неустанным трудом. Они — хранители земных тайн, открыватели непроявленных свойств минералов. Гном, существо призрачное, уродливое, но деятельное — эзотерическое выражение жизни металла, скрытой энергии природных веществ, которые наше искусство превращает в чистую субстанцию. По легенде, приведённой в Талмуде, некий гном помогал строить храм СоломонаXVII, а это значит, что строители, помимо всего прочего, прибегали к философскому камню. И разве не ему, вопрошает Жорж Сталь, мы обязаны неподражаемым цветам витражей более близких нам по времени готических соборов? «Наш камень, — пишет аноним[209], — обладаёт ещё двумя в высшей степени удивительными качествами; первое — он раскрашивает стекло изнутри в разные цвета, как это имеет место на витражах Сент-Шапель в Париже или церквей Сен-Гациен и Сен-Мартен в Туре».

Таким образом, подспудная скрытая жизнь двух изначальных минеральных веществ раскрывает себя в результате взаимодействия, борьбы, соединения противоположных начал — огненного и водного. Это и есть наши начала, других нет. Различая и описывая три начала (trois principes), Философы прибегают к уловке, цель которой — поставить неофита в тупик. Вместе с наиболее щедрыми герметическими авторами мы заявляем, что двух веществ (deux corps) достаточно для проведения Магистерия от начала до конца. «Завладеть нашей ртутью, — как свидетельствует Древняя битва конных (Ancienne Guerre des Chevaliers), — можно лишь с помощью двух тел (deux corps), ни одному из которых без другого не достичь совершенства». Если признать, что существует третье вещество, то оно должно образовываться при соединении и разложении первых двух. Сколько бы вы ни старались, сколько бы экспериментов ни ставили, вы не обнаружите других исходных веществ для получения камня, кроме этих двух, которые именуются началами (principes) и из которых образуют третье, наследующее качества и свойства своих родителей. Это важно подчеркнуть. Два враждебных, противостоящих друг другу начала так недвусмысленно представлены на камине Луи д'Эстиссака, что даже новичок без труда их опознает. Мы видим здесь описанных Николаем Фламелем герметических драконов, но в человеческом обличье: одного — крылатого (чудовище с заячьей губой), другого бескрылого (гном с волосатым туловищем). «Погляди внимательно на двух драконов, — пишет Адепт[210], — это истинные начала (vrays principes) Философии, которых Мудрецы не отваживались показать даже своим собственным детям. Внизу, без крыльев, твёрдое вещество, самец, вверху летучее вещество, чёрная и сокрытая самка (femelle noir et obscure)[211], которая на несколько месяцев возьмёт верх. Первый — Сера (soulfre), или, точнее, теплота и сухость (calidité et siccité), вторая — Ртуть (argent vif), или холод и сырость (frigidité et humidité). Это Солнце и Луна, исток ртутного и серного начал (source mercurielle et origine sulfureuse), которые при постоянном действии огня украшают себя королевскими регалиями, чтобы, соединившись, сначала победить, а затем преобразовать в квинтэссенцию всякое твёрдое и стойкое металлическое вещество. Это те самые змеи и драконы (serpens et dragons), которых египтяне рисовали в виде круга, голова при этом кусала хвост — это означало, что они составляют единое целое, кроме него ничего не нужно, и что очертания и форма этого тела совершенны. У древних поэтов драконы днём и ночью сторожили золотые яблоки в саду Гесперид. Соком, приготовленным Медеей, их усыпил Ясон, когда добывал золотое руно. О них повествуют книги Философов, начиная с почитавшего истину Гермеса Трисмегиста, Орфея, Пифагора, Артефия и Мориена и другие, последующие, вплоть до моих. Двух змей (deux serpens) Юнона, иначе говоря, металлическая субстанция (nature métallique) послала силачу Геркулесу, стало быть, Мудрецу, когда тот был ещё в колыбели, и Геркулес удушил их, то есть победил и убил, чтобы их тела разложились, перебродили и дали плод в самом начале Делания. Эти две змеи обвились вокруг кадуцея или жезла Меркурия, благодаря которому его обладатель получил огромную власть и способность перевоплощаться в кого заблагорассудится. По словам Гали, тот, кто убьёт одного, убьёт и другого, так как они могут умереть лишь вместе. Схватившись в сосуде гробницы, они (Авиценна именует их хорасанской сукой и армянским кобелём, Chienne de Corascene et Chien d’Armenie), жестоко кусают друг друга, в неистовой злобе не переставая источать ужасный яд… Это две спермы, мужская и женская, описанные в начале моих Философских чёток (Rosaire Philosophique, Rosarium Philosophorum), зарождающиеся, по утверждению Рази, Авиценны и Авраама Еврея, внутри, во чреве, при взаимодействии четырёх элементов. Это влага металлов, Сера и Ртуть — не те обычные, что продают торговцы и аптекари, а те, которые образуют два столь почитаемых нами прекрасных и дорогих вещества. Эти две спермы (spermes), говорил Демокрит, не встречаются на земле живых».

В Фонтене-ле-Конт у змей и драконов — иероглифических фигур, представляющих, согласно старым Мастерам, исходный материал для работы — есть ряд примечательных особенностей, обусловленных кабалистическим гением и обширными познаниями их автора. Эзотерическими характеристиками антропоморфных существ служат не только лапы дракона и волосатые конечности, но прежде всего шлем. Головной убор с рогами Амона — по-гречески он называется κράνος так как он покрывает голову и защищает череп (κρανίον, crâne), — позволяет опознать эти существа. Уже греческое слово Κρανίον (голова, tête) даёт необходимую подсказку, так как оно означает место Кальварии (lieu du Calvaire)XVIII, Голгофу, где, прежде чем преобразиться в духXIX, пострадал во плоти Иисус, искупитель человеков. Наши два начала, одно с крестом, другое с копьём, прободающим Его бок[212], суть отражение страстей Христовых. Как и Ему, чтобы воскреснуть в славе в новом очищенном духовном теле, им надо взойти на Голгофу, выдержать испытание огнём и после тяжёлых мук медленно в агонии (άγωνια — agonie, combat, борьба, сражение) умереть.

Известно также, что перегонный куб часто называли homo galeatus (человек, увенчанный шлемом), так как сверху у куба — колпак или шлем. Два наших существа (génies), таким образом, не что иное, как перегонный куб, алембик Мудрецов (alambic des sages) — ёмкость и её содержимое, сосуд и непосредственно само вещество. И если для инициирования процесса нужен реагент, то для его хода требуется нарушить равновесие в объекте воздействия, который служит сосудом и вместилищем для энергии противоположного порядка и враждебной природы.

Здесь о реагенте свидетельствует шлем в полоску (casque strié). В греческом ραβδώδης (strié, rayé, vergeté, полосатый, рифлёный, рубчатый) восходит к корню ραβδος (verge, bâton, baguette, sceptre, caducée, hampe dejavelot, dard, жезл, палка, прут, скипетр, кадуцей, дротик, копьё). Различные значения слова соответствуют большинству атрибутов активного вещества, твёрдого и мужского. Прежде всего это жезл (baguette), который Меркурий бросает между ужом и змеёй (Реей и Юпитером)XX. Те обвиваются вокруг жезла, и получается Кадуцей — эмблема мира и согласия. Все герметические авторы упоминают об ожесточённой схватке двух драконов. Из мифов мы знаем, что таково происхождение атрибута Гермеса, примирившего противников своим жезлом. Кадуцей — знак соединения, союза между огнём и водой, которого надо суметь достичь на практике. Иероглиф огня — треугольник, иероглиф воды — тот же треугольник, только перевёрнутый. Наложением их друг на друга получают изображение небесного светила (astre) — символ союза, умиротворения. Звезда (étoile, stella), кроме того, означает затвердевание Солнца (fixation du soleil)[213]. Знак (signe) появляется лишь после схватки, когда всё успокоилось и вскипание прекратилось. Печать Соломона — геометрическая фигура, образующаяся при соединении треугольников огня и воды — закрепляет союз неба и земли (union du ciel et de la terre). Это и есть мессианская звезда, возвещающая о рождении Царя Царей. Более того, греческое κηρύκειον (caducée, кадуцей), происходящее от κηρυκεύω (publier, annoncer, разглашать, возвещать), свидетельствует, что отличительная эмблема Меркурия есть знак благой вести (bonne nouvelle). По форме и значению с кадуцеем схожа курительная трубка (calumet), которую индейцы Северной Америки используют в гражданских и религиозных церемониях. «Это большая трубка из красного, чёрного или белого мрамора, — пишет Ноэль[214]. — Она напоминает боевой молот, её головка тщательно отполирована, а черешок в два с половиной фута изготовлен из прочного тростника, украшенного разноцветными перьями и сплетёнными женскими косами. К ней прикрепляют два крыла (deux ailes), что делает её похожей на кадуцей Меркурия или на жезл (baguette), какой некогда носили послы мира. Тростник всаживали в шею гагары, птицы в чёрных и белых крапинках, жирной, как наши гусиXXI … Туземцы очень дорожат курительной трубкой и считают её ценнейшим даром Солнца. Это также символ мира, знак заключения важных сделок или совершения публичных церемоний». Жезл Гермеса — истинный скипетр (sceptre) государя (souverain) нашего искусства, отвергаемого и презираемого всеми герметического золота, которое для Философа дороже самородного. Это и жезл великого первосвященника Аарона, превращённый последним в змею, и жезл, которым Моисей (Исх. 17:5–6) — его примеру впоследствии последовал Иисус[215] — ударил в скалу (rocher), то есть в пассивную материю (matiére passive), так что забил родник. Это и древний дракон Василия Валентина, дракон с копьеобразными (dard) хвостом и языком, возвращающий нас к символическому змею, serpens aut draco qui caudam devoravit[216].

Второе, женское вещество, объект воздействия, Луи д'Эстиссак представляет в виде гнома с заячьей губой, женской грудью и в чешуйчатом шлеме (casque écailleux). Из описаний классических авторов мы знаем, что по извлечению её из земли эта минеральная субстанция чешуйчатая, чёрная, твёрдая и ломкая. Некоторые говорили, что она прокажённая (lépreuse): одно из производных греческого слова λεπίς, λεπίδος (écaille, чешуйка) — lepra (lèpre, проказа), потому что при этой страшной болезни кожа покрывается гнойничками и струпьями (écailles). Необходимо освободить вещество от грубой внешней примеси, очистить его от чешуйчатой (λεπίζω) оболочки, что легко достигается с помощью особого агента, представленного существом в полосатом шлеме. Достаточно, по примеру Моисея, трижды сильно ударить по скале (λέπας), на вид сухой и безводной, как из неё тут же забьёт таинственный родник, вода из которого и есть первый растворитель (premier dissolvant), обычная ртуть Мудрецов (mercure commun des Sages), преданный слуга (loyal serviteur) Художника (artiste), единственный, в ком последний нуждается, и незаменимый, по свидетельству Гебера и более древних Адептов. Летучесть этой субстанции, позволившая Философам уподобить её обычной ртути, выражена на нашем барельефе крошечными чешуйчатыми крылышками (lépidoptère, греч. λεπίδος-πτερόν), фиксированными на плечах символического чудовища. Наиболее удачное, на наш взгляд, из названий этой Ртути — дух магнезии (Esprit de la Magnésie). Магнезией (от греческого μάγνης, aimant, магнит) именуют неочищенную женскую субстанцию с оккультной способностью притягивать дух, заключённый под твёрдой оболочкой стали Мудрецов. Проникая подобно пламени в вещество пассивной природы, этот последний сжигает, истребляет гетерогенные частицы, удаляет из него мышьяковую (чешуйчатую) Серу и активирует содержащуюся в нём чистую Ртуть (pur mercure), проявляющуюся в своём обычном виде — в виде огненной воды древних, которую мы называем духом магнезии и универсальным растворителем (dissolvant universel). «Сталь притягивает к себе магнит, — пишет Филалет[217], — и магнит влечётся к стали. Так и магнит Мудрецов (aimant des sages) поступает по отношению к их стали. И подобно тому как наша сталь — истинная золотая жила (minière de l’or), наш магнит — истинная жила стали Мудрецов».

И наконец, отметим ещё одну деталь, подтверждающую наше наблюдение, хотя напрямую и не связанную с практической работой: близкое к λεπίς слово λέπορις означало некогда на эолийском диалекте заяц (lièvre, лат. lepus, leporis), откуда необъяснимая на первый взгляд, но имеющая кабалистический смысл заячья губа, налагающая характерную печать на физиономию нашей гномиды (notre gnomide).

Тут самое время остановиться и призадуматься. Через заросли колючего кустарника пробираться становится всё труднее. Мы нутром чуем впереди зияющую пропасть. Нас раздирают сомнения. Разумно ли идти дальше рука об руку с учеником? Пандора с нами, но что хорошего нам от неё ждать? Неосторожно открытый роковой ящик быстро опустел. Нам остаётся только надежда…

На этом месте авторы, которые начали изъясняться туманно, уже когда речь зашла о приготовлении растворителя, и вовсе замолкают. Обходя глубоким молчанием вторую операцию, они с ходу переключаются на третью, то есть на стадию и условия варки. Затем, возвратившись к терминологии, употреблявшейся для первой операции, они как бы внушают неофиту, что обычная ртуть (mercure commun) эквивалентна Ребису (Rebis) или компосту (compost) и, как таковую, её нужно просто обжечь в закрытом сосуде. Филалет, хотя и придерживается той же тактики, заявляет, что восполняет пробел, оставленный его предшественниками. Читая его Introitus, не замечаешь никаких швов, однако зачастую это достигается с помощью ложных ухищрений. В результате лакуна заполняется за счёт столь искусного сцепления истины и лжи, что не замечаешь, где кончается одна и начинается другая. Эта уловка не позволяет отделить плевела от зёрен, отличить добро от зла. Хотя подобные примеры, являющиеся, по сути дела, замаскированной мистификацией, стали правилом, мы их, безусловно, осуждаем. Прибегнув к кабале и символике, вполне можно выразить то, что предназначено для узкого круга людей. Не говоря уже о том, что молчание предпочтительней самой искусной лжи.

Вероятно, столь суровое суждение о части труда знаменитого Адепта вызовет удивление, но многие и до нас адресовали ему те же упрёки. Толлий, Наксагор и особенно Лиможон де Сен-Дидье высказывались против столь коварного приёма, и мы лишь присоединяемся к их точке зрения. Между тем, наша вторая операция сопряжена с самой глубокой тайной; она касается изготовления философского меркурия (mercure philosophique), о чём никогда не сообщалось в открытую. Некоторые в этом случае прибегали к аллегории, загадкам, притчам, но большинство Мастеров просто уклонялось от этого деликатного вопроса. «Правда, есть философы, — пишет Лиможон де Сен-Дидье[218], — которые, изображая откровенность, вводят неофитов в заблуждение, совершенно серьёзно утверждая, что тот, кто не знает, что такое золото Философов, вполне может его обрести, прокаливая обычное золото с Ртутью Философов. Филалет тоже высказывает это мнение. Он утверждает, что Тревизан, Захарий и Фламель следовали тем же путём, добавляя всё же, что это не истинный путь Мудрецов, хотя он и приводит к цели. Однако подобные откровения лишь обманывают тех, кто, следуя Филалету, очисткой (purification) и активацией (animation) обычной ртути попытается получить Ртуть Философов (это очень грубая ошибка, и Филалет утаивает действительную тайну Меркурия Мудрецов). Доверившись слову Адепта, они выполняют чрезвычайно тягостную и абсолютно бессмысленную работу. После долгих трудов, связанных с опасностями, они вместо Ртути, одухотворённой небесной квинтэссенцией получают всё ту же обычную ртуть, но теперь уже с посторонними примесями. Прискорбная ошибка, которая погубила и разорила многих и ещё многих разорит». А между тем, успешно преодолевшие первые препятствия и почерпнувшие живой воды (eau vive) из Источника (Fontaine) обладают ключом, способным отомкнуть двери герметической лаборатории[219]. Если они при этом вступают на ложный путь или топчутся на месте, если их многочисленные попытки не приносят результата, значит, они недостаточно усвоили наше учение. Но отчаиваться не надо. Размышление, изучение и прежде всего пылкая несокрушимая вера привлекут в конце концов к их труду благословение небес. «Ибо истинно говорю вам, — восклицает Иисус (Матф. 17:19), — если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейти отсюда туда“, и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас». Ибо вера, духовная уверенность в ещё не доказанной истине, предвидение того, что может произойти, — тот факел, который Бог поместил в человеческую душу, чтобы осветить, направить, обучить и возвысить её. Наши чувства часто сбивают нас с толку, вера же никогда не обманывает. «Одна лишь вера, — пишет анонимный Философ[220], — выражает положительную (positive) волю; сомнение выхолащивает человека, а скептицизм приводит к отрицанию. Учёному трудно смириться с тем, чтобы вера опережала знание, но таково общее правило. Природу не переделаешь, даже в угоду им. Она внушает нам веру, доверие к себе, дабы мы удостоились её милости. Признаюсь, я всегда полагал её слишком щедрой, чтобы ставить ей в вину такую её фантазию».

Так пусть ищущие истины узнают, прежде чем входить в расходы, что именно отличает первую Ртуть (premier mercure) от ртути философской (mercure philosophique). Когда отдаёшь себе отчёт в том, что именно ты ищешь, легче выбрать правильное направление. Пусть они знают, что их растворитель (dissolvant) или обычную ртуть (mercure commuri) образует природа (travail de la nature), а ртуть Мудрецов (mercure des sages) — Искусство (production de l’art). В последнем случае, прибегая к естественным законам, Художник заранее определяет, что он хочет получить. Иное дело, обычная ртуть — Бог запретил человеку проникать в тайну её приготовления. Философам неизвестно — и многие признаются в этом, — каким образом исходные вещества при этом взаимодействуют, проникают друг в друга, соединяются, наконец, под покровом темноты (voile de ténèbres), которая с начала до конца укрывает от нас реакцию, приводящую к столь необычному результату. Понятно, почему герметические Философы столь сдержаны, когда дело касается философской ртути (mercure philosophique), все стадии получения которой экспериментатор может без труда понять и провести по своему усмотрению. Способ этот очень прост, хотя и требует определённого времени и усилий (quelque peine[221]). Любой профан, умеющий поддерживать огонь, осуществит эту операцию не хуже опытного алхимика. Она не требует ни особой сноровки, ни профессионального умения, а лишь знания одной любопытной уловки (artifice), secretum secretorum[222], которую люди знающие не раскрывают и, вероятно, никогда не раскроют. Говоря об этой операции, успех которой приводит к философскому Ребису, Жак Ле Тессон[223] упоминает Дамаскина, который во время работы «осматривал комнату, нет ли мух, имея в виду, что несоблюдение строгой тайны могло привести к опасным последствиям».

Прежде чем идти дальше, скажем, что с химической точки зрения эта неизвестная хитрость (artifice inconnu), которую держат в тайне, выглядит совершенно нелепой, несуразной, странной, ибо её необъяснимое влияние противоречит законам официальной науки, обозначая собой развилку, где пути алхимии и химии расходятся. В применении к другим веществам этот способ при тех же условиях даёт неожиданные результаты, приводя к соединениям, обладающим поразительными свойствами. Это единственное в своём роде мощное средство (moyen) позволяет получить множество простых новых веществ (multiples éléments simples nouveaux) и их производных неожиданным, загадочным с точки зрения химии образом. Этому обучать не следует. Если мы, тем не менее, вторглись в запретную область герметики, если отважились на большее, нежели наши предшественники, то лишь потому, что хотели доказать следующее: 1) алхимия — не эмпирический тайный способ изготовления (secret de fabrication) драгоценных металлов, а настоящая наука (science véritable), которая, как и химия, способна развиваться и давать новые плоды; 2) алхимия и химия — две науки, основанные на точных достоверных фактах, хотя и различные, как в практическом, так и в теоретическом отношении; 3) химия, следовательно, не может претендовать на то, что она произошла от алхимии; 4) многочисленные свойства, зачастую необычные, которые Философы приписывают одному только философскому камню, свойственны также неизвестным субстанциям, полученным исходя из химических веществ и минералов, но с помощью тайных приёмов нашего Магистерия.

Мы не вправе сказать, в чём заключается особая хитрость при изготовлении философского меркурия (mercure philosophique). К нашему великому сожалению и несмотря на наше желание помочь «сынам знания» («fils de science»), мы вынуждены последовать примеру Мудрецов, которые сочли неблагоразумным разглашать этот секрет (insigne parole). Отметим лишь, что вторая ртуть (mercure second) или непосредственная материя (matière prochaine) Делания — продукт взаимодействия двух тел — твёрдого и летучего; первое — это так называемое философское золото (or philosophique), отличное от обыкновенного (vulgaire); второе — наша живая вода (eau vive), ранее описанная под именем обычной ртути (mercure commun). Растворяя металлическое вещество с помощью живой воды. Мастер получает влажный корень (humide radical) металлов, их семя (semence), неизменяемую воду (eau permanent) или соль Мудрости (sel de sagesse), сущностную основу (principe essentiel), квинтэссенцию растворённого металла (quintessence du métal dissous). Это растворение (solution), проводимое по всем правилам Искусства и с учётом необходимых мер и условий, весьма далеко от химического. Никакой аналогии тут нет. Алхимическое растворение занимает много времени, предполагает наличие соответствующего средства и, кроме того, это многократное и трудоёмкое повторение одних и тех же операций. Работа, что и говорить, невесёлая. Филалет[224] так и пишет: «Нам, уже потрудившимся на этой ниве, знакомым с ходом процесса, известно, разумеется, что наша первая операция — самая нудная[225]. Мориен предупреждает царя Калида, что на этом этапе многие Мудрецы жаловались на скуку… Это побудило знаменитого автора Герметического секрета заявить, что проведение первой операции — поистине Геркулесов труд (travail d’Hercule)». Здесь важно последовать совету автора Герметического триумфа и «часто орошать землю водой и столько же раз высушивать». Путём многократного увлажнения, или промывок (laveures), по терминологии Фламеля, постепенно экстрагируют вязкую маслянистую и чистую влагу металла, «в которой, как утверждает Лиможон де Сен-Дидье, заключена энергия и сила философской ртути (mercure philosophique)». Живая вода, «скорее небесная, чем земная», действуя на тяжёлую субстанцию (matière grave), разрывает её внутреннюю связь, смягчает, постепенно переводит её в раствор, привлекает к себе из измельчённой массы чистые частицы и поднимается к поверхности, унося с собой то, что сопрягается с её духовной природой. Процесс получения ртути Мудрецов получил название сублимации (sublimation), так как важным его условием является восхождение тонкой субстанции (ascension du subtile), выделившейся из плотной массы (séparation de l’èpais)[226]. Наш растворитель, дух, играет здесь символическую роль орла, уносящего свою жертву (aigle enlevant sa proie), и поэтому Филалет, Космополит, Килиани, д'Эспанье и многие другие советуют дать ему взлететь, заставить его подняться в воздух (faire voler). Ведь дух восходит вверх, а вещество выпадает в осадок. Что такое сливки, если не лучшая часть молока? И Василий Валентин учит, что «философский камень получают так же, как в деревнях масло», взбивая и взбалтывая сливки, которые подобны, если продолжить сравнение, нашей философской ртути. Художник должен сосредоточить всё своё внимание на экстракции Ртути, которая собирается на поверхности раствора в виде вязкого масла и отделяется по мере образования. Примером тут могут служить два персонажа Mutus Liber[227]: женщина снимает ложкой пену с жидкости в глиняной чаше, которую держит её муж. «Таков порядок проведения нашей операции, — пишет Филалет, — и в этом заключается вся наша философия». Гермес выражает эту мысль кратко, называя основную твёрдую субстанцию солнцем, а растворитель — луной: «Солнце, — говорит он, — его отец, луна — мать». Становится понятным тайный смысл и следующих слов Гермеса: «Ветер носил его в своём чреве». Ветром (vent) или воздухом (air) именуют живую воду, которая вследствие своей летучести исчезает под действием огня, не оставляя следов. А так как эта вода — наша герметическая луна (lune hermétique) — проникает в твёрдую субстанцию (nature fixe) философского солнца (soleil philosophique), которую она удерживает, привлекая к себе её самые благородные частицы, то философ прав, утверждая, что ветер — матрица нашей Ртути, квинтэссенция золота Мудрецов и чистое минеральное семя. «Кто посредством влажной Луны размягчит сухое Солнце, — пишет Хенкель[228], — так что оно станет похоже на Луну и соединится с ней, тот получит святую воду, текущую в сад Гесперид».

Так, путём постоянной возгонки твёрдого вещества и его связывания веществом летучим, находит своё выражение первая часть девиза алхимиков: Solve et coagula[229]; материя обращается в дух, и душа металла, покинув загрязнённую оболочку, облекается в новую, более ценную, которой древние Мастера дали название философского меркурия. Это, согласно Василию Валентину, вода двух соперников (eau des deux champions), изготовление которой представлено на рисунке второго ключа. У одного из противников на мече орёл (твёрдое тело), у другого за спиной кадуцей (растворитель). Весь низ рисунка занимают расправленные крылья, а в центре лицом к воинам стоит бог Меркурий в виде нагого юноши с короной на голове, в каждой руке держащий по кадуцею. Символика этого персонажа вполне понятна. Широкие крылья под ногами у противников обозначают цель операции, то есть возгонку чистых частиц твёрдого вещества; орёл показывает, как этого достичь, а кадуцеи символизирует того, кто идёт в атаку на неприятеля, другими словами, наш растворитель — Меркурий. Нагота мифологического юноши выражает полное удаление примесей, а корона — символ его достоинства. И наконец, два кадуцея у него в руках — это двойная Ртуть (mercure double), название, которое некоторые из Адептов употребляют вместо философской ртути, чтобы лучше отличить последнюю от простой или обычной ртути (mercure simple ou commun), нашей живой воды и растворителя[230]. Этот двойной меркурий представлен на камине в Тер-Нёв в виде символической человеческой головы, в зубах у которой — верёвка от щита с эмблемами. Звериное выражение маски с горящими глазами, решительная страстная физиономия отражают жизненную мощь, порождающую силу — те свойства, которыми наделили Ртуть искусство и природа. Мы уже видели, что двойную Ртуть собирают с поверхности раствора, где она образует верхний слой, — поэтому Луи д'Эстиссак поместил её изображение в верхней части декоративного панно. Бычья же голова внизу, на одной оси с человеческой, выражает грубую и грязную caput mortuum*, проклятую землю вещества (terre damnée du corps), безжизненную и бесплодную, которая отделяется растворителем, отбрасывается и осаждается в виде бесполезной и ни на что не годной массы.

Философы передавали соединение твёрдого и летучего начал, вещества и духа, образом змеи, кусающей свой хвост. Уроборос (Ouroboros) греческих алхимиков (ούρά — queue, хвост, βορός — dévorant, пожирающий) в упрощённом виде принимает форму круга — фигуры, символизирующей бесконечность, вечность и совершенство. Один такой круг фигурирует в середине надписи, другой же — на разбираемом нами барельефе. Этот последний украшен листьями и плодами, что указывает на способность к вегетации и плодоносящую силу. Картина эта полностью отражает суть дела, несмотря на старания Адепта замаскировать её смысл. Если внимательно приглядеться, то мы заметим сверху от венка два спиралевидных отростка, а снизу — крест, образованный рогами и осью бычьей головы. Рога и крест дополняют круг в астрономическом знаке планеты Меркурий.

Нам остаётся теперь разобрать щит в середине, поддерживаемый человеческой головой (и находящийся, следовательно, в зависимости от неё) — образом философской ртути, который возвышается над всеми другими элементами панно. Связь между щитом и маской показывает, что кабалистическая интерпретация этого необычного герба предполагает определяющую роль герметической материи. Таинственные знаки на щите в сжатом виде передают смысл философской работы уже не с помощью форм, заимствованных в растительном и животном мире, а через графическую запись. Таким образом, перед нами настоящая алхимическая формула. Отметим прежде всего три звезды — как бы три ступени Делания или, если угодно, три последовательных состояния одной и той же субстанции. Первая из этих звёздочек, расположенная в одиночестве в нижней трети щита, обозначает нашу первую Ртуть (premier mercure) или живую воду, на состав которой указывают два венценосных (stéphanophores) гнома. Растворением философского золота (or philosophique), здесь, как впрочем, нигде не показанного[231], получают философскую ртуть, результат соединения нелетучего и летучего веществ, не связанных между собой прочной связью, но способных сгущаться (coagulation). Эта вторая ртуть выражена соединёнными остриём буквами V — известным алхимическим знаком перегонного аппарата (alambic). Как мы знаем, наша ртуть — как бы перегонный аппарат Мудрецов (alambic des sages), в котором куб и шлем — два нематериальных связанных между собой элемента. Мудрецы проводят этот долгий процесс, состоящий из многих стадий[232], который они поименовали варкой (соеtion) или созреванием (maturation), с одной только философской ртутью. При медленном и постоянном действии огня наше соединение выделяется, уплотняется, поднимается вверх, опускается, раздувается, густеет, сжимается, уменьшается в объёме и после самопроизвольной когобации (cohobations) постепенно приобретает твёрдую консистенцию. Ртуть, ставшую твёрдой после обработки огнём, следует снова растворить в первичных водах — об этом свидетельствует знак I с последующей буквой М, что означает дух магнезии (Esprit de la Magnésie) — ещё одно название для растворителя. В алхимической записи всякая черта или штрих, независимо от направления — условная графическая сигнатура духа. Это нужно иметь в виду, чтобы определить, какое вещество скрывается за словами философское золото (or philosophique), отец Меркурия[233] и солнце Делания. Большая буква М указывает на нашу магнезию как буква, с которой это слово начинается. Цель вторичного обращения сгустившегося вещества в жидкость — увеличить его количество, усилить, питая меркуриальным молоком, которому оно обязано своим существованием, жизнью и способностью к росту. Наше вещество во второй раз становится подвижным, но при действии огня оно вновь приобретает прежнюю сухую и твёрдую консистенцию. Перейдём теперь к верхней части изображения на щите: оно странным образом напоминает цифру 4, хотя выражает в действительности дорогу, путь, по которому надо следовать. На этой стадии третий раствор, схожий с двумя первыми, приводит нас при соблюдении условий (régime) работы, то есть плавном увеличении (voie linéaire) интенсивности огня ко второй звёздочке — печати совершенной сгустившейся субстанции, которую варят, пропорционально увеличивая (voie linéaire) температуру, вплоть до линии духа (barre de l’esprit), огня или несгораемой Серы. Таков знак камня или универсального лекарства, к которому всем сердцем льнёт алхимик. Расположенная в стороне ветвь со звездой вместо цветка указывает на то, что, повторяя одни и те же процедуры, можно, благодаря чрезвычайной плодовитости, которой наделили камень природа и искусство, увеличить его размеры и улучшить его свойства. А так как его избыточная плодовитость проистекает от изначальной небесной воды, которая взамен коагулирующей способности придаёт Сере металла активность и движение, то понятно, что камень отличается от философской ртути степенью своего совершенства, а не природой. Мудрецы, следовательно, правы, когда учат, что «камень Философов или наша ртуть и философский камень — одно и то же и принадлежат к одному и тому же виду (une seule et même chose, d’une seule et même espèce)», хотя один более зрел и совершенен, нежели другой. Касательно Ртути, которая именуется также солью Мудрецов (sel des sages) и краеугольным камнем (pierre angulaire) Делания, приведём один отрывок из книги Кунрата[234], вполне прозрачный, несмотря на выспренный стиль автора и злоупотребление вводными предложениями. «Камень Философов, — пишет Кунрат, — есть Руах Элохим (который покоился — incubebat — над водами [Быт. 1]), порождённый небом (Бог захотел этого по причине своей благости). Он создаёт истинное тело (corps vrai) и ниспадает в чувственный мир, в девственную матку первородного высшего мира или сотворённого хаоса, иначе говоря, в пустую безжизненную землю и воду; это сын, рождённый в свете Макрокосма, жалкий, безобразный, почти ничтожный на вид (в глазах безумцев), однако единосущный и подобный создателю (auteur) (parens), малый Мир (не воображай только, что речь здесь идёт о человеке или о чём-либо человеческом), но мир всеобщий (catholique), триединый, гермафродит, видимый, осязаемый, доступный слуху, обонянию и вкусу, локальный и ограниченный, самовосстанавляющийся с помощью физического и химического искусства, играющего в данном случае роль акушерки, славимый в своём теле со времени своей смерти, способный служить самым разнообразным целям и чудесным образом спасающий микрокосм и макрокосм во вселенской (catholique) троице. О дитя погибели, оставь в покое земную ртуть (vif-argent, ύδράργυρον) и всё то, что ты с помощью своих ухищрений изготовил. Ты из породы грешников, а не спасителей, ты можешь и должен быть освобождён, но самому тебе не освободиться. Ты из тех вожатых, кто приводит к заблуждению, падению и смерти, а не из тех добрых, кто ведёт к истине и жизни. Он же царствовал, царствует и будет царствовать в природе и мире; он истинный сын естества, соль (знай это!) Сатурна, плавкая благодаря своему строению; его естество таково, что он существует всегда и везде; по своему же происхождению и свойствам он универсален. Приклони ухо к моим словам: эта соль — очень древний камень (ce sel est la pierre très antique). Такова тайна! И ядро её (nucleus) в денере (denaire). А теперь сомкни уста! Кому суждено это понять, тот поймёт. Я сказал. Не без серьёзной причины Мудрецы награждали соль Мудрости (Sel de sapience) множеством имён. Они говорили, что в мире нет ничего важнее, чем эта соль (sel) и Солнце (soleil). Вникни в мои слова!»

Прежде чем пойти дальше, мы позволим себе одно очень важное замечание для наших братьев и всех людей доброй воли. Мы намереваемся сделать некоторое добавление к сказанному в предыдущей своей работе[235].

Люди, сведущие в традиционной кабале, были, конечно же, поражены сходством между путём (voie), дорогой (chemin), отмеченной иероглифом в виде четвёрки, и минеральной сурьмой (antimoine minéral, stibium), указывающей на это слово. Дело в том, что греки называли природный оксисульфид сурьмы Στίμμι или Στίβι, а ведь Στίβια — дорога (chemin), путь (sentier), стезя (voie), пройденные исследователем (investigateur, Στίβεύς) или паломником (pèlerin), тó, по чему он ступает (Στείβω). Эти соображения, основанные на совпадении слов, не ускользнули от внимания старых Мастеров, как, впрочем, и современных Философов. Силой своего авторитета многие Адепты способствовали распространению роковой ошибки, будто обычная сурьма и есть таинственный субъект (sujet) Искусства. Возникла прискорбная путаница, непреодолимое препятствие, которое встало на пути сотен алхимиков. В эту грубую ловушку угодило огромное число людей, от Артефия, начинающего свой трактат[236] словами: «Сурьма из частей Сатурна…», от Василия Валентина с его Триумфальной колесницей С©©©урьмы и до Филалета, назвавшего один из своих трудов Опыты по приготовлению философской ртути из звездообразной железистой сурьмы и серебра, и Батсдорфа с его дерзким заявлением, якобы подкреплённым достоверными данными. Средневековые суфлёры и архимики без всякого результата извели тонны ртути амальгамированной с сурьмяным золотом. В XVIII в. учёный химик Хенкель[237] признаётся в своём Трактате об очистке, что он уйму времени потратил на тщетные дорогостоящие эксперименты. «Сурьмяной блеск, — пишет он, — рассматривается как средство соединения Ртути и металлов, потому что он уже не Ртуть и ещё не совершенный металл — первой он быть перестал, а вторым только становится. Не хочу, однако, скрывать, что мои длительные попытки образовать с помощью соединения сурьмы более крепкую связь золота с Ртутью ни к чему не привели». И кто знает, не следует ли кто-нибудь и сегодня предосудительному примеру средневековых спагириков? У каждого есть свой конёк, свой идефикс, и никаким нашим уверениям не изжить столь стойкого предрассудка. Ну и ладно! Наш долг — помочь тем, кто не питает себя иллюзиями, мы пишем только для них, до других нам нет дела. Заметим лишь, что ещё одно сходство слов способно внушить, будто философский камень изготовляют из сурьмы. Известно, что алхимики XIV в. называли своё универсальное лекарство Kohl или Kohol, от арабского al cohol (poudre subtile, тонкий порошок) — от него позднее произошло слово алкоголь (eau-de-vie, alcool). По-арабски Kohl, как говорят, означает порошок оксисульфида сурьмы, которым мусульманки красят ресницы в чёрный цвет. Греческие женщины звали его Πλατνόφθαλμον (grand œil, большой глаз), потому что когда подводят глаза, они кажутся больше (πλατύς — large, большой и όφθαλμός — œil, глаз). Факты эти, казалось, говорят сами за себя. Мы бы и сами склонились к такой точки зрения, когда бы не знали, что в платиофталъмон (platyophthalmon) греков (сублимат сульфида ртути), Kohl арабов и Cohol, или Cohel, турок не входит ни одной молекулы сурьмяной руды. Kohl и Cohol в действительности получали прокаливанием смеси гранулированного олова и чернильного орешка. Таков химический состав Kohl, а ведь на этот Kohl древние алхимики ссылались, когда учили тайному способу приготовления сурьмы. Это солнечный глаз, oudja египтян, который и сегодня фигурирует среди масонских эмблем, представляя собой светящийся круг в центре треугольника. У этого символа то же значение, что и у буквы G (седьмой буквы алфавита, с которой начинается общепринятое название субъекта Мудрецов) в центре звезды. Это то же самое, что и сатурническая сурьма (antimoine saturnin) Артефия, сурьмяной блеск (régule d’antimoine) Толлия, истинная и единственная сурьма (stibium) Михаила Майера и других Адептов. Что же до серной сурьмяной руды, то она не обладает ни одним из необходимых качеств, и как её ни обрабатывай, из неё не получишь ни тайного растворителя (dissolvant secret), ни философской ртути. И если Василий Валентин именуют эту последнюю паломником (pèlerin) или путешественником (voyageur, στιβεύς)[238], так как она должна, по его словам, пройти шесть небесных градов (six miles célestes), прежде чем обосновываться в седьмом, если Филалет уверяет, что она — наш путь (voie, στιβία), это не значит, будто Василий Валентин и Филалет выдавали обычную сурьму за сырьё для получения философской ртути. Это вещество столь далеко от совершенства, чистоты и духовности, каковыми обладают влажный корень (humide radical) или семя металла (semence métallique) — таких качеств, которых, впрочем, нигде на земле не найти, — что вряд ли сурьма может, по-настоящему, на что-то сгодится. Сурьма Мудрецов (antimoine des sages), исходный материал, извлечённый непосредственно из рудника, «не есть, собственно, минерал, а тем более металл, учит Филалет[239]; но, не относясь ни к минералам, ни к металлам, она, тем не менее, занимает среднее положение между ними. Сурьма Мудрецов — вещество летучее, но не дух, поскольку она, как и металл, сжижается на огне. Она — хаос, из которого рождаются все металлы», металлический и минеральный цветок (fleur, άνθεμον), первая роза, на самом деле чёрная, которая пребывает в нашем дольнем мире как частица стихийного хаоса. Из этого цветка цветков (flos florum) мы перво-наперво извлекаем наш иней (geléee blanche, στίβη) — дух, который носился над водами, и белое облачение ангелов; в состоянии сверкающей белизны он — зерцало Искусства, факел (flambeau, στίλβη), лампа (lampe) или фонарь (lanterne)[240], блеск звёзд, сияние солнца (splendor solis). Это она, соединившись с философским золотом, становится металлической планетой Меркурием (Στίλβων άστήρ), птичьим гнездом (nid de l’oiseau, στίβας), нашим Фениксом с его камушком (στία). Именно сурьма Мудрецов, а не обыкновенная сурьма, есть корень (racine), субъект (sujet) или ось (pivot, лат. stipes, stirps) Великого Делания. Знайте же, братья, дабы не заблуждаться наперёд, что термин antimoine (сурьма), произошедший от греческого άνθεμον, означает, учитывая столь привычную для Философов игру слов, библейского âne-timonXXII, который приводил иудеев к источнику. Это мифический Али-борон ('Αέλιφορόν), солнечный конь (cheval du soleil). И ещё. Вы наверняка слышали, что у греческих кабалистов было обыкновение заменять некоторые согласные на цифры в словах древнего языка, обычный смысл которых они хотели скрыть за герметическим. Они прибегали к эписемону (episemon, σταγίον), Коппе (Koppa), сампи (sampi), дигамме (digamma), придавая им условное значение. Слова, видоизменённые подобным образом, представляли собой настоящие криптограммы, хотя на вид и на слух казались обычными. Так, слово antimoine (сурьма), στίμμι писалось всегда с эпистемоном (ς), эквивалентным в герметике двум согласным: сигме и тау (ςτ). Записанное подобным образом слово ςίμμι — это уже не стибин минералогов, а материя, отмеченная (matière signée) естеством, вернее, движение, энергия, колебания, жизнь, скреплённая печатью (vie scellée, ςΐμμεναι), по которой её можно узнать, особая сигнатура, подчиняющаяся правилам цифры шесть. 'Επίσεμον, образованное от 'Επί (sur, над) и σήμα (signe, знак), означает помеченный отличительным знаком (marqué d’un signe distinctif), и этот знак должен соответствовать числу «шесть». Кроме того, близкое по звучанию слово 'Επιστήμων, часто используемое в фонетической кабале, переводится как тот, кто знает, умеет, тот, кто обучен (celui qui sait, qui est instruit de, habile à)XXIII. Одного из основных персонажей Пантагрюэля, человека учёного, зовут Эпистемон. Греческий эпистемон выражает тайного мастера (artisan secret), дух, заточённый в грубую субстанцию, который один способен проделать всю работу, нуждаясь лишь в стихийном огне.

Нам ничего не стоило бы дать более подробные сведения о философском меркурии и его изготовлении, но не в нашей власти до конца раскрывать эту важную тайну. Письменное наставление не должно превосходить то, которое прозелиты получали во время малых мистерий Агры. Мы добровольно возлагаем на себя неблагодарную роль греческого Гидрана, но разглашать эзотерическую сторону Больших Элевсинских мистерий нам категорически запрещено. Греческие мисты перед получением высшего посвящения клялись жизнью в присутствии иерофанта, что никогда никому не откроют доверенных им истин. Мы ведь говорим не с несколькими испытанными учениками в полумраке закрытого храма перед священным образом почитаемой Цереры — чёрным камнем из Пессинунта — или Исиды, восседающей на кубическом основании; мы беседуем на пороге храма у колоннады перед толпой людей, не требуя от них никакой предварительной клятвы. Что же удивительного, если в подобных условиях мы проявляем осмотрительность? Жаль, разумеется, что институт древних инициации канул в Лету и ограниченный экзотеризм вытеснил живой дух прежних мистерий. Вместе с Философом[241] мы полагаем, что «более достойно для человеческой природы и более поучительно, приняв чудо, попытаться извлечь из него истину, нежели сходу отмести его как ложь или преклониться перед ним, не задумавшись о том, как его объяснить». Сожаления, впрочем, излишни. Всеразрушающее время сравняло с землёй древние цивилизации. Что осталось от них, кроме исторических свидетельств о их величии и мощи, воспоминаний, погребённых среди папирусов или благоговейно поднятых из мёртвой земли, усеянной трогающими сердце развалинами? Увы, последние мистагоги унесли свою тайну в могилу. Господь, Отец светов и источник всякой правды, не пожелал одарить нас высокими откровениями.

Позволим себе дать совет искренне алчущим истины, детям знания, кому, собственно, и предназначены наши писания. Лишь божественное озарение поможет им решить запутанную проблему: где и как получить таинственное золото, неведомое вещество (corps), способное оживить и оплодотворить воду — первый элемент металлического естества? Идеографические изображения Луи д'Эстиссака хранят по этому важнейшему поводу молчание. Наш долг — уважать волю Адепта, и потому мы ограничимся лишь тем, что отметим, к каким практическим трудностям приводит подобное положение дел.

Прежде чем перейти к верхним деталям, надо сказать ещё несколько слов о центральном щите с иероглифами. Упомянутая нами монография о замке Тер-Нёв, составленная, думается, покойным Рошбрюном, содержит довольно странное место, где говорится об этих символах. Кратко описав камин, автор добавляет: «Это одно из прекраснейших произведений в камне, созданных мастерами по орнаменту в доме Луи д'Эстиссака. В центре щита, расположенного под щитом владельца замка — монограмма мастера-резчика; над монограммой четвёрка — символическая цифра, почти всегда присутствующая рядом с монограммами живописцев, гравёров, печатников, витражистов и т. д. Ключ к этому необычному знаку мастеров-ремесленников (compagnonnage) пока не найден». Заключение по меньшей мере удивительно. Вполне возможно, автор монографии встречал на некоторых произведениях искусства аббревиатуру в виде четвёрки, служащую для их классификации и идентификации. Мы и сами видели этот знак на ряде ценных предметов явно герметического характера: эстампах, витражах, фаянсе, ювелирных изделиях — однако мы отнюдь не считаем, что цифра «четыре» указывает на мастера-ремесленника (figure de compagnonnage). Тут мы имеем дело не с цеховым гербом (armoiries corporatives), где должны быть представлены инструменты и профессиональные знаки отличия. Нельзя отнести наш щит ни к так называемым говорящим гербам (armes parlantes), центральное изображение которых связано с фамилией владельца, ни к знакам дворянского звания, так как первые не подчиняются геральдическим правилам, а вторые лишены образного языка, столь характерного для ребусов. Кроме того, мы доподлинно знаем, что имена художников, которым Луи д'Эстиссак доверил украшать своё жилище, до нас не дошли. А раз так, то можно ли предположить, что это их собственное клеймо, тем более что знаки, о которых идёт речь, имеют вполне определённый алхимический смысл и часто встречаются в алхимических формулах? Да и как объяснить безразличие такого знатока символики, каким был Адепт из Кулона, к своему детищу, если он, сам удовольствовавшись скромным гербом, отдаёт на откуп непосредственным исполнителям значительно большую площадь? И зачем заказчику, создателю такого гармоничного герметического образца, до мельчайших подробностей отражающего наше учение, допускать вдруг присутствие чужих знаков, которые выпадали бы из общей картины? Следовательно, предположение, что это профессиональное клеймо ремесленника, не выдерживает критики. Да и где это видано, чтобы главная мысль произведения заключалась в личном знаке ремесленника?

V

Над символическими панно, предметом предшествующего анализа, располагается латинская надпись, занимающая все ширину антаблемента. Она состоит из трёх слов, отделённых друг от друга вазами, где пылает огонь. Надпись следующая:

NASCENDO QUOTIDIE MORIMUR[242]

Родившись, мы ежедневно умираем

Несколько неожиданно встретить здесь суровую мысль Сенеки. Кажется, что эта глубокая, но сугубо нравственная истина плохо сочетается с окружающей её символикой. Какое значение среди герметических эмблем может иметь настоятельный призыв подумать о своём печальном жребии, о жестокой судьбе, которая обрекает человека на смерть — венец всей жизни, делает приближение к могиле основным условием земного бытия, а гроб — оправданием существования начиная с колыбели? Помещена ли здесь надпись просто как благотворное напоминание о перипетиях, превратностях нашей жизни, чтобы мы постоянно испытывали тревогу и страх перед неизвестностью и знали, что они — необходимые сдерживающие факторы для наших страстей и вожделений? Или учёный заказчик памятника искусства желал пробудить наше сознание, призвать к размышлению, посмотреть в упор на то, что наиболее нас страшит, и убедить в суетности наших помыслов, надежд, бессмысленности наших усилий, ничтожности наших иллюзий? Мы так не думаем. Каким бы выразительным, каким бы суровым ни казался обычному уму буквальный смысл этих слов, мы явно должны отыскать другой, отвечающий требованиям эзотерики. Думается, латинское изречение, заимствованное Луи д'Эстиссаком у стоика — воспитателя Нерона, тут не случайно, ведь это единственные слова нашей mutus liber. Нет никакого сомнения, что они несут свой смысл, помещены на своё место намеренно и дополняют изображение.

Нетрудно заметить, что из трёх слов надписи двум, а именно quotidie и morimur, предшествует особый знак — небольшой ромб, по-гречески ρόμβος, от ρέμβω (se tromper, s'égarer, tourner autour de, ошибаться, заблуждаться, ходить около). Налицо явное указание на обманчивый смысл, способный ввести в заблуждение. И таких знаков два, значит — фраза двусмысленна, то есть в ней два смысла (deux signes, άμφιβολος). Следовательно, если определить, какое из трёх слов имеет двойное значение, несложно будет найти тайный, отличный от буквального, смысл всей фразы. Между тем, один и тот же знак перед quotidie и morimur говорит, что эти два слова остаются неизменны и сохраняют своё обычное значение. Nascendo же, лишённое какого-либо указателя, таит в себе иной смысл. Герундив в этом виде отражает также идею порождения, воспроизводства (production, genération). Значит, его нужно переводить не «родившись», а «порождая» или «для того, чтобы породить». Так, обнажив тайну, мы пришли к скрытому значению двусмысленной фразы, и довольно простая мысль о смертном человеческом уделе приобретает иную окраску. Итак, на образном языке автор заявляет: «Мы каждый день умираем, чтобы порождать». Это говорят родители герметического ребёнка. Так оно и есть: они на самом деле умирают, и не только, чтобы дать ему жизнь, но и чтобы обеспечить его рост, развить в нём жизненную силу. Они умирают каждый день, то есть в каждый из шести дней Делания, когда продолжается процесс приращения камня. Ребёнок рождается в результате их гибели и питается их трупами. Мы видим, таким образом, сколь экспрессивен и ярок алхимический язык. Лиможон де Сен-Дидье высказывает основополагающую мысль, когда утверждает, что «камень Философов рождается от разложения двух веществ». Добавим, что философский камень — или наш меркурий, собственно его материя — возникает в результате борьбы, умерщвления и разложения двух противоположных начал. Мы видим, что основные операции нашего искусства заключаются в порождении двумя началами третьего, и что это порождение зависит от предварительного распада обоих агентов. Да и сама философская ртуть, единственная субстанция Магистерия, ничего не породит, если не умрёт, не подвергнется ферментации и путрефакции в конце первой стадии Делания. И наконец, идёт ли речь о получении Серы, Эликсира или Лекарства, можно увеличить их эффективность или количество, лишь приведя их к меркуриальному состоянию, близкому к первоначальному ребису, а затем довести до разложения. Фундаментальный закон герметики выражается древним изречением: Corruptio unius est generatio alterius[243]. Гугин из БармыXXIV говорит в главе Герметические положения[244]: «Кто не знает способа разрушения тела, не знает и способа его создания». В другом месте тот же автор наставляет: «Если Ртуть не окрашена сама, она не окрашивает». Философская ртуть начинает серию хроматических изменений философского спектра с чёрного цвета, печати её умерщвления. Это её первая окраска и первое указание на благоприятный ход процесса, предзнаменование успеха, свидетельствующее о мастерстве экспериментатора. «Разумеется, — пишет Николай Фламель в Книге Фигур Иероглифических, — тот, кто не наблюдаёт черноты в начале своих операций, в дни камня, даже если он видит какой-то другой цвет, не готов к Магистерию и не может преобразить хаос. Он работает впустую, путрефакции не происходит; а нет путрефакции, нет и разложения с порождением, а значит, камень не склонен к росту и увеличению в размерах». Далее великий Адепт заявляет, что растворение вещества, перевод его в жидкое состояние посредством огня вызывает распад соединенных частиц и возникновение чёрной окраски, которая говорит о верном течении процесса. «Чёрный цвет ясно доказывает, — пишет он, — что вначале вещество разлагается и распадаётся на частички меньше атомов Солнца, которые затем превращаются в постоянную воду. Одни Философы называют этот процесс смертью, разложением, гибелью (mort, destruction et perdition), потому что естества меняют свою форму — отсюда все иносказания о мертвецах, могилах и гробницах. Другие именуют этот процесс Обжигом (Calcination), Обнажением (Denudation), Разделением (Separation), Размельчением (Trituration), Ассацией (Assatiori), потому что имеет место изменение вещества, его действительное измельчение. Некоторые в этом случае говорят о Восстановлении первой материи (Reduction en première matiere), о Размягчении (Mollification), Экстракции (Extraction), Смешении (Commixtion), Сжижении (Liquefaction), Превращении Элементов (Conversion d’Elemens), Истончении (Subtiliation), Разделении (Division), Гумации (Humation), Тестообразовании (Impastation), Дистилляции (Distillation), потому что вещество переводится в жидкость, семя, размягчается и в таком виде перемещается в реторте. Ещё используются такие термины, как Ксир (Xir), Путрефакция (Putrefaction), Гниение (Corruption), Киммерийские тени или сумерки (Ombres cymmeriennes), Пропасть (Goufre), Ад (Enfer), Драконы (Dragons), Порождение (Generation), Ингресия (Ingression), Погружение (Submersion), Усложнение (Complexion), Соитие (Conjuction) и Насыщение (Impregnation), так как вещество, участвующее в процессе, черно и жидко, а начала полностью смешиваются и удерживают одно другое». Многие авторы, и, в частности Филалет, доказывали необходимость и пользу от смерти и минеральной путрефакции по аналогии с пшеничным зерном. Безусловно, они почерпнули эту идею из евангельской притчи (Ин. 12:24), где Христос говорит: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода».

Думается, мы достаточно прояснили тайный смысл надписи: Nascendo quotidie morimur и показали, как известное изречение, умело использованное Луи д'Эстиссаком, проливает новый свет на работы учёного герметика.

V I

Закончим разговор о камине описанием символики карниза. На карнизе, разделённом на шесть продолговатых кессонов с симметричными парными изображениями, в схематичном виде представлены основные практические стадии Делания.

В углах расположены два почковидных щита с вогнутыми краями, вытянутыми в виде раковины. На полях щитов — голова Медузы со змеями вместо волос, возле которой вспыхивают две молнии. Это символы изначальных субстанций, одной — пылающей, огненной, выражённой маской Горгоны и молниями, другой — водной, холодной и пассивной, выраженной морскими раковинами, Мереллами (Mérelle), как их называют Философы (от греческих слов μήτηρ и έλη — матерь света, mère de la lumière). Взаимодействие двух элементов, воды и огня, приводит к образованию обычной ртути (mercure commun) смешанной природы. Это и есть та огненная вода (eau ignée) или водный огонь (feu aqueux), который служит растворителем при получении философской ртути.

За щитами следуют бычьи головы, олицетворяющие две операции по умерщвлению, протекающие в самом начале подготовительных работ: одна приводит к обычной ртути, другая — к герметическому ребису. Морды солнечных быков приведены вместо человеческих черепов, перекрещенных бедренных костей и целых скелетов, столь частых на алхимических иллюстрациях; все эти изображения определяют как вороньи головы (têtes de corbeau) — распространённое название для распадающихся и разлагающихся веществ, которые в философской работе характеризуются маслянистым жирным видом, сильным тошнотворным запахом, вязкостью, липкостью, ртутной консистенцией и синим, фиолетовым или чёрным цветом. Бычьи рога соединены верёвками, образующими букву «X» — атрибут божества и первое проявление света, прежде рассеянного в сумраке земли.

Получение философского меркурия никогда не раскрывается даже через иероглифы, но мы видим его следствие на одном из декоративных щитов рядом со средним акантом. На нём изображены две звезды над лунным полумесяцем, образ двойной Ртути (mercure double) или Ребиса, которая после варки превращается в плавкую белую Серу. Под действием стихийного огня операция идёт дальше двумя основными путями, представленными двумя розами на противоположном щите. Они, как известно, обозначают результат двух магистериев, малого и большого — белое Лекарство и красный Камень. Геральдическая лилия сверху свидетельствует об абсолютной истине. Это знак совершенного знания, эмблема Мудрости, корона Философа, печать науки и веры, нашедшая своё выражение в двойной — духовной и светской — власти рыцарства (Chevalerie).

Лесной житель. Мистический вестник из Тьера

В Тьере, живописном административном центре супрефектуры Пюи-де-Дом, есть замечательный и очень изящный образец гражданской архитектуры XV в. — выложенный из бута дом, который называют домом Лесного жителя (Homme des Bois). От дома осталось два этажа, чья на редкость хорошая сохранность придаёт ему большую ценность в глазах почитателей искусства и любителей средневековья [XX].

XX. Тьер (департамент Пюи-де-Дом). Дом Лесного жителя (XV в.)

На фасаде имеются четыре закрытых проёма с декоративными арками, снабжёнными винтовыми и зубчатыми нервюрами. Проёмы разделяются выступающими столбиками с капителями в виде гротескных масок в шлемах с длинными ушами; над столбиками фигурки, укрытые лёгкими изящными ажурными сводами. В цоколе верхним панно соответствуют панно с дворянскими грамотами, а окаймляющие их опоры со стёсанными краями, расположенные по одной линии со столбиками, сходятся к разверстым драконьим пастям капителей.

Основное украшение старого жилища, его своеобразная вывеска — фигура человека, вроде той, что мы видели раньше на столбе в замке Лизьё: там он стоит с обрубком дерева в руках. Вырезанный на том же месте почти в той же позе, он словно восходит к тому же преданию. Об этом человеке известно лишь то, что ему скоро стукнет пятьсот лет и что со времени его создания уже многие поколения жителей Тьера лицезрели его прислонённым спиной к стене старого жилища. Этот большой, сработанный неумело, на скорую руку барельеф, сильно покоробившийся от возраста и непогоды, представляет собой высокого Лесного жителя в одежде из шкур, сшитых поперёк и шерстью наружу. Головного убора у него нет. Загадочно, чуть отстранённо улыбаясь, он опирается на длинную палку с уродливой, покрытой капюшоном головой старухи на конце. Под босыми его ногами — множество грубых предметов округлой формы: из-за несовершенства исполнения трудно определить, что это такоеXXV. Таков этот Лесной житель, которого один местный любитель старины нарёк Тьерским Сфинксом. «Жителям Тьера, — пишет он, — дела нет до его происхождения, позы, молчания. Им запало в память лишь его прозвище, которым они пользуются, когда упоминают об этом человеке в разговоре, и которое передают из поколения в поколение. Прибывшие из чужих краёв более любопытны и более благосклонны к Лесному жителю. Они останавливаются перед ним, как если бы он представлял какую-нибудь ценность. Не торопясь, они разглядывают черты его лица, телосложение. Им кажется, что с этим человеком непременно связано местное предание, представляющее, возможно, и более широкий интерес. Но когда они обращаются за разъяснением к гидам, те, ничего такого не зная, хранят молчание. Сам же Лесной житель в отместку за невежество одних и глупость других тайны своей не выдаёт».

Высказывалась мысль, что это св. Христофор и что на противоположном пустом панно фасада прежде был изображён младенец Иисус, но, во-первых, никто не помнит, что за сцена была справа (если она вообще была), а во-вторых, пришлось бы предположить, что под ногами у нашего героя волны, тогда как это весьма сомнительно. Да и почему в самом деле он чудесным образом стоит на поверхности воды, поверхности, кстати сказать, выпуклой? И на плечах у гиганта нет Иисуса — одно это противоречит его отождествлению со св. Христофором. Даже если допустить, что это Оффер, то есть св. Христофор до своего обращения, никак разумно не объяснить, почему на нём шкура, как на обезьяне, придающая статуе такой своеобразный вид. По легенде, св. Христофор вырвал из земли дерево, чтобы противостоять мощному потоку и выдерживать непомерную тяжесть божественной ноши, но нигде не говорится об изображении на конце ствола. А между тем известно, с каким тщанием, с какой скрупулёзной точностью средневековые художники передавали свои сюжеты. Всё это не позволяет согласиться с произвольным домыслом, будто перед нами св. Христофор.

Лесной житель, сознательно представленный в таком виде, не может не выражать вполне определённую и важную идею. Надо признать, что он выполнен и помещён на своё место не просто так, и, следовательно, декоративная сторона играет тут второстепенную роль. На наш взгляд, тьерский барельеф неопровержимо доказывает, что это жилище алхимика. Он — словно печать на древней философской обители, раскрывающая её тайну. Его неоспоримые герметические черты дополняются и ещё больше выявляются при сравнении с окружающими его фигурками. Пусть по своим масштабам и выразительности эти мелкие персонажи Великого Делания уступают главной фигуре, они всё же очень важны. Вплоть до того, что без этих символических персонажей крайне трудно решить стоящую перед нами загадку. Для выяснения смысла большой фигуры следует обратить внимание прежде всего на женскую голову. Стянутая капюшоном голова на палке — пластическое выражение Матери-дуры (Mère folle)XXVI. Так во времена весёлого пародийного праздника Осла называли в народе высших должностных лиц и магистров некоторых тайных обществ. Примером последних может служить Дижонская пехота (Infanterie dijonnaise) или Братство матери-дуры (Confrérie de la Mère folle), группа посвящённых, скрывавшихся за раблезианской наружностью и пантагрюэлевской эксцентричностью. Мать-дура олицетворяет саму герметическую науку во всей её широте. Эта наука дарует целокупное знание тому, кто посвящает себя ей, и потому Лесной житель на фасаде тьерского дома в действительности Мудрец, опирающийся на Мудрость, сухую палку (сухое древо, arbre sec), посох Матери-дуры (sceptre de la Mère folle). Этот простой человек с косматыми волосами и неухоженной бородой, человек естественный (homme de nature), чьи традиционные знания научают его презирать суетность и легковесность несчастных безумцев, мнящих себя мудрецами, возвышается над людьми, как и над грудой камней, которую он попирает ногами[245]. Он озарённый, на которого нисшёл свет, низошло духовное озарение. Под маской спокойствия и безмятежности он хранит безмолвие, скрывает свою тайну от досужего любопытства снующих туда-сюда участников человеческой комедии. Он представляет собой античного Миста (от греческого Μύστης, глава посвящённых)[246], греческое воплощение мистического или таинственного (mystique ou mysterieuse) знания (μυστήριον — dogme secret, esoterisme, тайное эзотерическое учение) [XXI].

XXI. Тьер (департамент Пюи-де-Дом). Лесной житель

Но наряду с эзотерической функцией, которая демонстрирует, каким должен быть алхимик — учёным, нищим духом, внимательным исследователем природы, которой он старается всегда подражать, как обезьяна подражает человеку[247], — Лесной житель несёт в себе и другую. Эта вторая функция дополняет первую, ведь дурак или шут — эмблема сынов Гермеса — воскрешает в памяти самого Меркурия, единственную истинную материю Мудрецов. Это тот самый artifex in opere Гимна христианской Церкви, творец, скрытый в творении, всё способный совершить с помощью алхимика. Он — абсолютный Мастер Делания, неведомый работник, который трудится не покладая рук, тайный агент, преданный слуга (fidèle ou loyal serviteur) Философа. Важный тьерский символ выражает постоянное совмещение целенаправленной деятельности человека и усилий природы, ставящих перед собой одну и ту же задачу. Теперь остановимся на том, как можно выявить и идентифицировать философскую ртуть.

В одном старом альманахе[248], который вместе с Ключиками Соломона и Большим Альбертом (Secrets du Grand Albert) составлял некогда наиболее доступную литературу о тайном на лотках книготорговцев, есть среди иллюстраций одна весьма странная гравюра. На ней нарисован скелет, а вокруг него — изображения, на которых устанавливается связь планет с «частями тела, которыми те управляют». И если Солнце на рисунке обращает на нас свой сияющий лик, а Луна — свой чеканный профиль в виде полумесяца, то Меркурий предстает перед нами в качестве придворного шута (fou de cour). На голове у него шутовской колпак с длинными ушами — как у капителей под фигурками, — а в руках кадуцей, похожий на шутовской жезл. Во избежание путаницы художник не поленился под каждым знаком планеты написать её название. Получился символический образ, которым в средневековье выражали эзотерический смысл небесного Меркурия, или ртути Мудрецов (vif-argent des sages). Впрочем, достаточно вспомнить, что французское слово fou (тогда говорили fol) происходит от латинского follis (soufflet à l'usage du feu, пламенная воздуходувка), а то, в свою очередь, наводит на мысль о суфлёрах (souffleur), как уничижительно называли средневековых спагириков. И даже позже, в XVII в. в гротескной манере соперников Жака Калло проглядывал символический дух, философские проявления которого мы сейчас рассматриваем. Мы припоминаем один рисунок с шутом, который сидит скрестив ноги, а за его спиной — большой кузнечный мех. Нет ничего удивительного в том, что должность придворного шута — а многие из шутов вошли в историю, — имеет герметическое происхождение. Это доказывает их нелепый пёстрый наряд — в частности, пузырь (vessie) за поясом, который они называли фонарём (lanterne), — их остроты, розыгрыши, а также редкая привилегия, связывающая их с философами: безнаказанно говорить правду в лицо сильным мира сего. И наконец, значение Меркурия, из-за непостоянства и летучести прозванной шутом (дураком) Великого Делания (fou du Grand Œuvre), находит своё подтверждение в первом аркане колоды Таро — фигуре Шута (Дурака, Fou) или Алхимика (Alchimiste)[249].

Кроме того, шутовской жезл (marotte des fous) — это, бесспорно, погремушка (hochet, κρόταλον)[250], забава для младенцев, игрушка для самых маленьких — ничем не отличается от кадуцея. Два эти предмета явно аналогичны друг другу, и шутовской жезл выражает, кроме всего прочего, природную детскую непосредственность, какую требует от Мудрецов знание. И на вид шутовской жезл и кадуцей схожи. У Момоса и Гермеса в руках одно и то же орудие — характерный знак Ртути. Нарисуйте круг на конце вертикального отрезка, прибавьте к кругу два рога, и вы получите тайный знак, каким средневековые алхимики обозначали своё ртутное вещество (matière mercurielle)[251]. А ведь этот знак, достаточно точно воспроизводящий и шутовской жезл, и кадуцей, известен с незапамятных времён. Его обнаружили, в частности, на пунической стеле в Лилибее[252]. В общем, на наш взгляд, шутовской жезл и есть наш кадуцей, и в таком виде его эзотерика даже более доступна для понимания, чем эзотерика змеиного жезла с крылатым петасом (pétase ailé) или без оного. Название шутовского жезла (marotte) — произошедшее от mérotte (petite mère, мамочка), по мнению одних, или от Марии (Marie), всеобщей Матери (mère universelle), по мнению других — подчёркивает женскую природу и порождающую способность герметической ртути — матери и кормилицы нашего царя.

Не так выразительно слово кадуцей (κηρύκειον и κηρύκιον), сохраняющее значение вестник (héraut) или «глашатай». Общий корень κήρυξ, le coq, петух (потому что петух возвещает восход солнца или рассвет, l’aurore), указывает на одно из свойств тайной ртути. По этой причине петух, вестник солнца (le coq, héraut du soleil), был посвящён богу Меркурию и его можно увидеть на наших колокольнях. На тьерском барельефе ничто, казалось бы, не напоминает об этой птице, и всё же в зашифрованном виде она присутствует в названии кадуцея, который двумя руками держит наш вестник, ведь палка или жезл герольдов (officiers de Hérauderie, вестников при дворах феодальных правителей) именовались, как и атрибут Гермеса, кадуцеем. Известно, кроме того, что в обязанности герольда входило сооружать в честь победы (victoire) или счастливого события (heureux événement) памятник, простую горку из камней — так называемую гору радости (Mont-joie). Лесной житель предстаёт перед нами одновременно и олицетворением Ртути или шутом (дураком) естества (fou de nature), и мистическим вестником (héraut mystique), чудесным работником, чью победу знаменует гора радости — символ победы над материей. И если роскошной мантии герольда мастер и победитель предпочитает звериную шкуру, то это потому, что он хочет показать: прямой путь, который он сам для себя избрал, заключается в простоте, благоразумии и равнодушии к земным благам и мирской славе.

Рядом со столь заметным персонажем другие, более мелкие, играют второстепенную роль. Было бы, однако, ошибкой пройти мимо них. В герметических картинах не бывает ничего лишнего, и эти скромные хранители арканов, безыскусные выразители древних идей, вполне заслуживают нашего внимания. Помещены они здесь не столько для украшения, сколько из милосердного желания просветить тех, кто не поленится хорошенько к ним присмотреться. Мы, со своей стороны, никогда не жалели ни времени, ни усилий для разбора подобных иероглифов. Нередко они помогали нам при решении сложных вопросов, а в практической работе приносили успех, на который мы иначе вряд ли могли рассчитывать.

Всего фигурок в нишах над капителями пять. На четырёх плащ философа, который они распахивают, чтобы показать ту или иную эмблему. Дальняя от Лесного жителя фигурка стоит за выступом небольшой современной ниши в готическом стиле, за стёклами которой находится статуэтка Богоматери. Это косматый длиннобородый мужик с книгой в левой руке и то ли с палкой, то ли с копьём в правой. Эти атрибуты вполне определённо указывают на два вещества — активное и пассивное, в результате философского единоборства которых образуется первая субстанция Делания. Некоторые авторы, в частности Николай Фламель и Василий Валентин, условно обозначали эти начала драконами: крылатый небесный дракон олицетворял летучее вещество, земной бескрылый — твёрдое. «Из этих двух драконов или металлических начал (principes mètalliques), — пишет Фламель[253], — как я уже отмечал в приведённом выше кратком изложении (Sommaire), каждый своим жаром возбуждаёт пламя противника, и если внимательно посмотреть, то увидишь в воздухе ядовитый зловонный дым, словно его испускает злобный огнедышащий змей или вавилонский дракон». Обычно под драконом Философы прежде всего подразумевают летучее вещество. Именно этого дракона они советуют убить копьём — на этом построено множество легенд и аллегорий. Реагент, участвующий в процессе, они скрывали под различными именами сходного эзотерического значения: Марс, Марфа, Маркелл, Михаил, Георгий и т. д. В ожесточённой схватке, из которой они неизменно выходили победителями, рыцари священного искусства ранили мифического змея в бок — начинала течь чёрная, густая и вязкая кровь (sang noir, épais et visqueux)[254]. Эту тайную истину возглашает с высоты своей деревянной кафедры древний, застывший в молчании герольд — неотъемлемая часть старинного жилища.

Второй персонаж более сдержан. Он едва приподнимает полу плаща, давая, правда, увидеть толстую закрытую книгу (livre fermé) у пояса. К этой фигуре мы ещё вернёмся.

Следующим идёт бравый рыцарь, сжимающий эфес длинной шпаги. Оружие ему необходимо, ведь им он собирается лишить жизни земного летающего льва (lion terrestre et volant) или грифона (griffon) (иероглиф Ртути, который мы рассмотрели в главе об усадьбе в Лизьё). Мы вновь видим здесь эмблематическое описание основной операции — затвердевания Ртути и её частичного превращения (mutation) в твёрдую Серу. «Ибо стойкая кровь-руда красного Льва, — пишет по этому поводу Василий Валентин[255], — сотворена из нестойкой крови льва зелёного, ведь на самом деле оба льва принадлежат одному и тому же естеству». Заметим, что вариантов описания этой операции не так уж много; часто авторы ограничиваются сражением между рыцарем и львом, что мы видим, в частности, в замке Куси (тимпан двери в главную башню) и на барельефах Золотого Карруара[256] в Роморантине [XXII].

XXII. Роморантен. Золотой Карруар (XV в.)

Точного значения следующей фигурки мы указать не можем. К сожалению, она сильно повреждена, руки отломаны, и неизвестно, что в них было. Из всего символического окружения Лесного жителя явно религиозный характер имеет лишь эта задумчивая молодая женщина с нимбом и в тунике; возможно, девственница (vierge). В таком случае это сведённый к человеческому образу наш первый субъект. Но это лишь предположение, которое ничем не подтверждается. Мы вынуждены оставить повреждённую грациозную женскую фигурку и перейти к последней — к Паломнику (Pèlerin).

Наш путешественник, без сомнения, исходил много дорог, но его улыбка ясно говорит, что он испытывает радость и удовлетворение от выполненного обета. Пустая котомка и посох без калебасы свидетельствуют о том, что достойному сыну Оверни не надо больше заботиться о еде и питье, а раковина на шляпе — особый признак паломников св. Иакова — о том, что он возвращается прямёхонько из Компостелы. Неутомимый путник, он несёт раскрытую книгу с прекрасными картинками, смысл которых не мог объяснить Фламель. Истолковать и использовать книгу в своей работе поможет паломнику таинственное откровение. Эту книгу легко обрести, но открыть её, понять, другими словами, нельзя без откровения свыше. Осеняет лишь Бог при посредничестве «господина святого Иакова», и лишь тех, кого он сочтёт достойным. Книгу Апокалипсиса, скреплённую семью печатями, демонстрируют нам персонажи, на которых возложена миссия излагать высшие истины знания. Никогда не покидает своего Учителя св. Иаков; и калебаса, освящённый посох и раковина — атрибуты последнего, необходимые для передачи тайного учения паломникам Великого Делания. Это первый секрет, который Философы не раскрывают, выражая его загадочными словами: Дорога святого Иакова (Chemin de Saint-Jacques)[257].

Все алхимики обязаны совершить паломничество. Хотя бы в переносном смысле, потому что это путешествие символическое (voyage symbolique), и тот, кто хочет извлечь из него пользу, ни на секунду не покидает лабораторию. Он беспрерывно следит за сосудом, веществом и огнём. День и ночь остаётся на своём посту. Эмблематический город Компостела расположен не в Испании, а в самой земле философского субъекта (sujet philosophique). Туда ведёт тернистый трудный путь, полный неожиданностей и опасностей. Длинная утомительная дорога, где потенциальное становится актуальным, скрытое — явным! Под аллегорией паломничества в Компостелу Мудрецы подразумевали сложный процесс приготовления первой материи (première matière) или обычной ртути (mercure commun).

Наша ртуть — мы, наверно, об этом уже упоминали — и есть тот паломник, путешественник, которому Михаил Майер посвятил один из лучших своих трактатов[258]. Используя сухой путь (voie sèche), представленный путём по земле (chemin terrestre), по которому с самого начала следует наш паломник, удаётся постепенно развить скрытые качества вещества, воплотив в реальность то, что было лишь в потенции. Операция заканчивается, когда на поверхности появляется яркая звезда (étoile brillante), образованная исходящими из центра лучами, — прототип больших роз наших готических соборов. Это очевидный знак того, что паломник счастливо достиг цели своего первого путешествия. Он получил мистическое благословение св. Иакова, которое подтверждает свет над могилой апостола. Обычная скромная раковина на шляпе паломника преобразилась в блистающую звезду, в ореол света. Чистое вещество, на совершенное состояние которого указывает герметическая звезда, — это теперь наш компост (compost), святая вода Компостелы (лат. compos — получивший, обладающий и stella — звезда), алебастр Мудрецов (albâtre des sages, albastrum от alabastrum — étoile blanche, белая звезда), а также пузырёк с благовониями (vase aux parfums) или алебастровый пузырёк (vase d'albâtre, греч. άλάβαστρον, лат. alabastrus) и распускающийся бутон цветка Мудрости, rosa hermetica.

Возвратиться из Компостелы также можно сухим путём, хотя и по другому маршруту, но можно и влажным, по морю — единственным путём, о котором в своих работах говорят герметики. Выбрав морской путь, паломник отправляется в дорогу в сопровождении опытного кормчего (pilote), испытанного посредника (médiateur), способного обеспечить безопасность судна в продолжение всего плавания. Кормчий живой волны (Pilote de l’onde vive)[259] берёт на себя тяжкий труд, ведь в море много подводных камней и нередки бури.

Высказанные нами соображения позволяют понять природу заблуждения, в которое впадает немало оккультистов, понимающих в буквальном смысле чисто аллегорические тексты, написанные с намерением даровать знания одним, скрыв их от других. Даже Альбер Пуассон попался на эту уловку. Он принял на веру, что Николай Фламель, покинув жену Перенеллу, своё заведение и книги, действительно совершил пешее путешествие по иберийским дорогам во исполнение обета, данного перед алтарём церкви Сен-Жак-ля-Бушри в своём приходе. Мы со всей определённостью заявляем, что Фламель никогда не покидал своего подвала, где в печах пылало пламя. Те, кто знает, что значит посох, калебаса и мерелла на шляпе святого Иакова, поверит нам. Подчинив себя нашей материи и сам став одним из субъектов Великого Делания, внутренним реагентом, великий Адепт принял правила философской дисциплины и последовал примеру своих предшественников. Так, и Раймунд Луллий утверждал, что в 1267 г. в возрасте тридцати двух лет сразу после обращения он совершил паломничество в Сантьяго-де-Компостелу. Эту аллегорию использовали все Мастера: такие вымышленные рассказы, которые непосвящённые принимали либо за чистую монету, либо за нелепую сказку, таили в себе несомненную истину. Василий Валентин заканчивает свою первую книгу, служащую вступлением к Двенадцати ключам, краткой повестью о посещении Олимпа. Боги у него, начиная с Сатурна, высказывают своё мнение, не скупятся на советы и объясняют, каким образом каждый из них влияет на ход Великого Делания. Бернар Тревизан не очень распространяется об этом предмете на своих сорока страницах. Главный интерес Книги об естественной философии металлов заключается в нескольких листках с его знаменитой притчей. Венцеслав Лавиний из Моравии говорит о тайне Делания в полутора десятках строк своей Загадки философской ртути, помещённой в Трактат о земном Небе. Одно из наиболее известных средневековых руководств по алхимии Кодекс истины, которое называют также Turba Philosophorum[260]XXVII, содержит аллегорию, где несколько Мастеров, вдохновлённые духом Пифагора, разыгрывают химическую драму Великого Делания. Классический анонимный труд Зелёный Сон, обычно приписываемый Тревизану, излагает практическую сторону Великого Делания, прибегая к легенде о человеке, который переносится во сне на небеса, где в чудесном саду обитают неведомые существа. Каждый автор даёт волю своей фантазии. Космополит следует примеру Жана де Мена (Jehan de Meung) и выбирает привычный для средневековья жанр диалога. Более близкий к нам по времени Килиани маскирует процесс приготовления Меркурия рассказом о нимфе, которая руководит его работой, а вот Николай Фламель избегает проторенных путей и привычных легенд. Он, может, не яснее других, но во всяком случае более изобретателен и говорит прямо от имени субъекта Мудрецов. Вымышленный автобиографический рассказ получился очень выразительным для тех, разумеется, кто способен его понять.

Все изображения Фламеля, в частности, на портиках церквей Сен-Жак-ля-Бушри и Сен-Женевьев-дез-Ардан, представляли его в качестве паломника. В этом виде он дал себя нарисовать на арке кладбища Невинных. В Историческом словаре Луи Морери приводится живописный портрет Николая Фламеля, во времена Бореля — то есть около 1650 г. — хранившийся у врача Дезардра. И там Адепт в своём излюбленном наряде. Необычная деталь: «на нём был колпак трёх цветов — чёрного, белого, красного», цветов трёх основных стадий Делания. Придавая статуям и картинам символический смысл, Фламель-алхимик как бы прятал буржуазный облик Фламеля-переписчика за фигурой св. Иакова Старшего — иероглифом тайного меркурия. Изображения Фламеля не дошли до нас, но мы можем составить о них довольно точное представление по выполненным в то же время статуям апостола. Великолепная статуя XIV в. в Вестминстерском аббатстве представляет св. Иакова в большой шапке с раковиной, в плаще и с полотняной сумкой на боку. В левой руке у него зачехлённая закрытая книга. Исчез только посох, на который апостол опирался правой рукой [XXIII].

XXIII. Лондон. Вестминстерское аббатство. Статуя св. Иакова Старшего.

Ту же закрытую книгу, выразительный смысл алхимического субъекта, с которым мастера имеют дело с самого начала, сжимает в руке второй персонаж на стене рядом с Лесным жителем. Достоинства книги и предмет, которому она посвящена, можно определить по приведённым в ней иллюстрациям. Знаменитый манускрипт Авраама Еврея, рисунки из которого приводит Фламель, — труд такого же порядка и такой же ценности. Так вымысел заступает место реальности, воплощаясь в воображаемом путешествии в Компостелу. Мы знаем, как скуп Фламель на подробности о своём паломничестве, которое он совершает как бы единым махом. Он пишет лишь: «В таком именно виде[261] я отправился в путь и вскоре оказался в Монжуа, а затем прибыл в Сантьяго, где в благоговении исполнил свой обет». Короче не скажешь. Ни тебе описания маршрута, ни упоминания о каких-либо дорожных происшествиях, ни даже указания на то, сколько времени заняло паломничество. В те времена путь в Сантьяго-де-Компо-стелу пролегал через владения англичан. Фламель не говорит об этом ни слова. Единственный кабалистический термин Мон-жуа (Mont-joie, гора Радости) Адепт употребляет явно намеренно. Это признак благословенного долгожданного события, когда книга наконец открывается. Это гора радости, над которой сияет герметическая звезда[262]. Вещество претерпело первое превращение, обыкновенная ртуть преобразилась в философскую, но большего нам узнать не дано. Дальнейший путь хранится в строгой тайне.

Прибытие в Компостелу предполагает обретение звезды. Однако философская субстанция ещё слишком грязная, чтобы началось её созревание. Прежде чем частично сгуститься в живую Серу (soufre vif), наша ртуть посредством многократной сублимации в присутствии специального агента должна постепенно достичь наивысшей степени чистоты. Знакомя читателя с ходом своей работы, Фламель рассказывает, как торговец из Булони[263], которого мы отождествим с веществом-посредником, свёл его с еврейским раввином, мастером Канкесом (Conches), «человеком очень сведущим в божественных науках». Таким образом, за троими нашими героями были закреплены строго определённые роли. Фламель (Flamel), как мы уже говорили, представляет собой философского меркурия. Само его имя звучит как псевдоним. Николай (по-гречески Νικόλαος) означает победитель камня (vainqueur de la pierre, от Νίκη — victoire, победа и λάος — pierre, rocher, камень, скала). Фламель близко к латинскому Flamma (flamme ou feu, пламя или огонь), что отражает огненную природу и коагулирующую способность полученного вещества, которые позволяют ему противостоять жару огня, вбирать его в себя и в конце концов одолевать. Торговец (marchande) играет роль посредника (intermédiaire)[264] в процессе сублимации, нуждающемся в сильном огне. В этом случае έμπορος (marchand, торговец) взят вместо έμπυρος (qui est travaillé au moyen du feu, обработанный огнём). Речь идёт о нашем тайном огне или лунном Вулкане (Vulcain lunatique), как называет его автор Древней битвы конных. Мастер Канкес, которого Фламель представляет своим посвятителем (initiateur), олицетворяет белую Серу (soufre blanc), то есть коагулированное сухое начало. Канкес происходит от греческого Κάγκανος (sec, aride, сухой, бесплодный) и, соответственно, от καγκαίνω (chauffer, dessécher, нагревать, высушивать) с намёком на вяжущие свойства, которые древние Мудрецы приписывали сере Философов. Следует упомянуть и латинское Candens (ce qui est blanc, d'un blanc pur, éclatant, obtenu par le feu, ce qui est ardent et embrasé, ярко-белый, сияющий, полученный при действии огня, пылающий, воспламенённый). Серу в физико-химическом и Посвященного (Initié) или Катара (Cathare, то есть чистый) в философском плане точнее одним словом не охарактеризовать.

Фламель и мастер Канкес, связанные нерушимой дружбой, путешествуют теперь вместе. Сублимированная ртуть становится твёрдой, и эта серная основа знаменует собой первую стадию коагуляции. Посредника больше нет, он исчез; о нём с этого момента речи нет. Было трое, стало двое — Сера и Ртуть. Они образуют так называемую философскую амальгаму (amalgame philosophique) — соединение пока ещё чисто химическое, ещё не являющееся корнем в философском смысле. И тут самое время перейти к варке, операции, которая обеспечивает нерасторжимую связь компонентов новообразованного компоста и их полное превращение в твёрдую красную Серу, лекарство первого порядка, médecine du premier ordre (согласно Геберу).

Вместо того, чтобы идти обратно пешком (voie terrestre), два друга решают возвратиться морским путём (par mer). Фламель не объясняет почему, предпочитая, чтобы читатель догадался сам. Как бы то ни было, вторая часть путешествия — продолжительная и опасная, а в «случае малейшей ошибки немудрено было заблудиться», как пишет анонимный автор. На наш взгляд, сухой путь предпочтительнее, но не нам в данном случае выбирать. Килиани предупреждает читателя, что он описывает трудный и полный неожиданностей влажный путь только из чувства долга (par devoir). Наш Адепт делает то же самое, и мы должны уважать его волю. Известно, что многие неопытные мореплаватели потерпели во время своего первого путешествия кораблекрушение. Надо постоянно следить за курсом (orientation) судна, управлять кораблём осторожно, остерегаться внезапней перемены ветра, стараться, чтобы буря не застала врасплох, быть всегда настороже, избегать водоворота Харибды и скалы Скиллы, беспрерывно день и ночь бороться с неистовством волн. Вести герметический корабль — работа не из лёгких, и Канкес, который, как мы полагаем, служил аргонавту Фламелю вожатым и кормчим, видимо, был человеком очень сведущим в этом деле… Сера энергично сопротивляется воздействию меркуриальной влажности, но в конце концов терпит поражение и погибает под её натиском. Благодаря искусству своего спутника Фламель целым и невредимым высаживается в Орлеане (Orléans, or-léans, l’or est là — там золото), где морское путешествие находит своё буквальное и символическое завершение. Но как на грех, едва сойдя на берег, умелый вожатый (guide) Канкес умирает от приступов рвоты (grands vomissements), которыми он страдал во время плавания. Безутешный друг Фламель хоронит его в церкви Святого Креста[265] и возвращается домой в одиночестве (seul), но приобретший знание и довольный, что достиг цели.

Рвота Серы — неопровержимый признак её распада и умерщвления. На этой ступени Делания реакционная масса принимает вид «посыпанной перцем жирной похлёбки» (brodium saginatum piperatum), как говорят тексты. После этого Ртуть с каждым днём всё больше чернеет и по консистенции становится похожа сначала на сироп, а потом на пасту. Максимальная интенсивность чёрного цвета — показатель того, что путрефакция компонентов прошла полностью и они успешно соединились. Масса в сосуде затвердевает, а затем покрывается трещинами, рассыпается и в конечном итоге превращается в чёрный, как уголь, аморфный порошок. «Ты увидишь, — пишет Филалет[266], — интенсивный чёрный цвет, и вся земля высохнет. Соединение умерло. Ветры утихают, и воцаряется покой. Наступает полное затмение солнца и луны. На земле света больше нет, и море исчезает». Мы понимаем теперь, почему Фламель рассказывает о смерти друга, почему после своеобразного распятия (crucifixion) с раздроблением членов тот обретает покой под сенью честного Креста. Некоторое недоумение вызывает, правда, надгробное слово, которое наш Адепт произносит над телом раввина. «Да упокоит Господь его душу, — восклицает он, ибо он умер добрым христианином». Фламель тут явно имеет в виду мнимые страдания своего философского товарища.

Изучив одно за другим события, о которых поведал Фламель, — слишком красноречивые, чтобы счесть их простым совпадением, — мы ещё более укрепились в своём мнении. Странные и явные параллели показывают, что путешествие Фламеля — чистейшей воды аллегория, умелый и изобретательный рассказ об алхимической работе, которой посвятил себя известный своей благотворительностью мудрый человек. Нам остаётся теперь поговорить о таинственном труде, о Liber, послужившей причиной вымышленного путешествия, и об эзотерических истинах, которые она должна открыть.

Что бы ни говорили библиофилы, нам трудно поверить в реальность Книги Авраама Еврея и в то, что говорит о ней в Фигурах Иероглифических её счастливый обладатель. Мы полагаем, что знаменитый манускрипт, неизвестно откуда взявшийся и куда девавшийся — ещё одна выдумка великого Адепта, предназначенная, как и предыдущая, для наставления учеников Гермеса. Книга — краткий обзор характерных особенностей первоматерии (matière première) Делания и тех свойств, которые она приобретает в процессе её изготовления. Мы приведём соображения в поддержку своего тезиса, а также кое-какие сведения для почитателей священного искусства (art sacré). Верные правилу, соблюдать которое мы вменили себе в обязанность, ограничимся объяснением узловых вопросов практического толка, не пытаясь, однако, заменить новыми те рисунки, которые отвергаем. Мы обучаем вполне определённым, достоверным и истинным вещам, тому, что мы видели своими глазами и не раз держали в руках. Мы описываем их со всей откровенностью, чтобы заблуждающихся наставить на простой и естественный путь.

Легендарный труд Авраама Еврея известен нам лишь по описанию, которое Николай Фламель привёл в своём знаменитом трактате[267]. Наша библиография сводится к одному-единственному источнику, где приведена будто бы копия оригинального названия.

Альбер Пуассон[268] утверждаёт, что труд Авраама Еврея одно время принадлежал кардиналу Ришелье. Пуассон ссылается на факт изъятия бумаг у повешенного после пыток некоего Дюбуа, который выдавал себя, справедливо или нет, за последнего потомка Фламеля[269]. Однако ничто не указывает на то, что Дюбуа унаследовал необычный манускрипт, а тем более на то, что тот попал к Ришелье: после смерти Фламеля манускрипт нигде не выплывал. Время от времени, правда, поступали в продажу так называемые копии с Книги Авраама, но этих копий было раз, два и обчёлся, они не соответствовали друг другу, да и потом, они вскоре оседали в частных библиотеках. Нам известны лишь попытки реконструкции Книги Авраама Еврея со слов Фламеля. Во всех версиях тщательно воспроизводится по Фигурам Иероглифическим заголовок на французском языке, но он служит вывеской для книг, далёких от герметики, так что сразу напрашивается вывод о подделке. Сам Фламель хвалит доходчивость текста, «написанного прекрасным и очень понятным латинским языком», но не приводит ни одного отрывка. Поэтому ясно, что между мнимым оригиналом и подложными копиями нет никакой связи. По описаниям Фламеля создавались и иллюстрации к означенному труду. Нарисованные в XVII в., они сегодня составляют часть французского алхимического фонда библиотеки Арсенала[270].

Короче говоря, ценность, относительно и текста, и рисунков, представляет лишь то немногое, что оставил Фламель; всё остальное — подтасовка. А так как ни один библиограф не смог обнаружить оригинал и нет физической возможности проверить утверждения Адепта, мы вынуждены заключить, что речь вообще идёт о произведении несуществующем, вымышленном.

Анализ текста Николая Фламеля вскрывает и другие неожиданности. Вот отрывок из Иероглифических Фигур, который способствовал распространению среди алхимиков и библиофилов почти полной уверенности в том, что так называемая Книга Авраама Еврея действительно существует: «Итак, я, Николай Фламель, переписчик, после смерти своих родителей зарабатывал на жизнь писарским трудом, составлением описей, счетов, расходных бумаг для опекунов и несовершеннолетних, когда мне вдруг за два флорина попала в руки старинная объёмистая книга, покрытая позолотой. Листы её были не из бумаги и не из пергамента, как в других книгах, а из тонкой коры (так мне показалось) молодых деревьев. Переплёт из очень тонкой меди был заполнен буквами или странными фигурами. Я решил, что написано на греческом или каком-нибудь другом древнем языке. Прочесть я не смог, знаю только, что это не ноты и не латинские или галльские буквы, потому что в них мы немного разбираемся. Внутри же, на листах из коры очень умело железной иглой были выписаны красивые и чёткие цветные латинские буквы. Всего книга содержала трижды по семь листов».

Необычность фолианта, его переплёта и листов сразу бросается в глаза. Книга оригинальная, диковинная, чуть ли не экзотическая. Большим объёмом она походит на альбомы итальянского формата с репродукциями пейзажа, архитектурных памятников и т. д. в виде гравюр, у которой ширина больше высоты. Переплёт, как говорит Фламель, с позолотой и в то же время из меди — более подробно Адепт на этом не останавливается. Пойдём дальше. Листы из коры деревьев. Фламель явно имеет в виду папирус, приписывая тем самым книге солидный возраст. Однако буквы и рисунки не просто написаны и нарисованы, а выведены железной иглой и окрашены. Непонятно, с чего автор взял, что Авраам писал иглой из железа, а не, допустим, из дерева или слоновой кости. Поистине неразрешимая для нас загадка. Но есть и другая: почему легендарный раввин писал трактат для своих единоверцев, таких же евреев, как он сам, на латинском языке? Почему он избрал этот язык — язык науки в эпоху средневековья? Если бы он писал на не столь распространённым в те времена древнееврейском, отпала бы необходимость предавать анафеме, добавляя при этом Maranatha (Господь идёт), отпугивая чужаков, вздумавших изучать его труд. Ведь, по его словам, он хотел передать свою тайну детям Израиля, которые, между прочим, подвергались преследованиям как раз в ту пору, когда будущий Адепт корпел над книгой. «Евреям, Божьим гневом рассеянным в Галлии, наше приветствие!» — восклицает в самом начале своего гримуара иудейский левит, старейшина (prince), священник (prestre) и астролог.

Если понимать всё буквально, получается, что великий Мастер Авраам, учёный, светило Израиля — искусный мистификатор, а его труд, подделанный под старину, недостоверен и не выдерживает критики. Но если мы предположим, что книга и её автор существовали лишь в богатом воображении Николая Фламеля, то надо признать, что описание всех частей книги, столь разнообразных и необычных, заключает в себе таинственный смысл, который надлежит выяснить.

Начнём разбор с предполагаемого автора вымышленного алхимического труда. Кто такой Авраам? Это Патриарх (Patriarche) par excellence; по-гречески Πατριάρχης — родоначальник (premier auteur de la famille) от корня πατήρ (père, отец) и корня άρχή (commencement, principe, origine, source, fondement, начало, принцип, происхождение, источник, основание). Имя почтенного еврейского старца библейского Авраама означает Отец множества (Père d'une multitude). Другими словами, творец (premier auteur), источник всей жизни в нашем дольнем мире, единая изначальная субстанция, различные модификации которой населяют три природных царства. Книга Авраама, таким образом, это Книга изначального принципа (Livre du Principe), а так как, по Фламелю, она посвящена алхимии — науке, изучающей эволюцию минералов, то и трактует она о первичной материи металла