/ / Language: Русский / Genre:child_prose

Мой друг Бобби

Гита Баннерджи

Повесть известной индийской писательницы о девочке Мини и её дружбе с медвежонком Бобби, обезьянкой Рупи, попугаями Лиу и Пиу, с собаками Джилл и Джеком и множеством других зверей, населяющих двор дома, где живёт Мини. Действие происходит в Бирме в канун второй мировой войны. В мирную жизнь семьи Мини и её соседей врывается война со всеми её ужасами.

Гита Баннерджи

Мой друг Бобби

Предисловие

Когда самолёт, взлетев в Калькутте, берёт курс на юго-восток, очень скоро под ним оказывается зелёная страна, покрытая горными хребтами и пересечённая реками. Это — Бирма. Тёплый океан омывает её берега, живут там смуглые трудолюбивые люди.

Страны все очень разные, и Бирма тоже не похожа ни на какую другую страну, поэтому, прежде чем начать читать книгу, хорошо узнать кое-что о Бирме.

Если раскрыть школьный географический атлас, то видно, что страна занимает долину полноводной реки Иравади и гористую местность по обе стороны долины. Иравади для бирманцев всё равно что для нас Волга: с ней связана вся история страны, на её берегах появились когда-то первые города, воды её окрашивала кровь, пролитая во время сражений, от урожая в её долине зависит, будет ли сыта страна. Ещё по карте хорошо видно, что Бирма должна быть очень жаркой страной — ведь она лежит недалеко от экватора. Действительно, климат тут знойный и влажный, в таком климате буйно растут все растения, и когда-то вся Бирма была покрыта густыми лесами. Но о них — чуть позднее.

Много лет назад в долине Иравади существовали, сменяя друг друга, богатые сильные государства. До сих пор в городах стоят великолепные храмы, а около них возвышаются величественные статуи богов. Но в прошлом веке страну завоевали и сделали своей колонией англичане.

В 1939 году началась вторая мировая война. Бирма воевала на стороне антифашистского союза государств против Германии и Японии. В пределы Бирмы вторглась японская армия. Бирманцы упорно боролись с оккупантами, а когда милитаристская Япония потерпела поражение в войне, стали добиваться независимости и от Англии. Они победили, и Бирма стала самостоятельным государством.

В повести как раз и описывается то время, когда Бирма была английской колонией, но на границах её уже сгущались тучи мировой войны.

Надо сказать, что семья, о жизни которой рассказывает писательница, не бирманская, а индийская — семья адвоката, который приехал из Индии и работает в Мандалае. Столица Бирмы — Рангун, а Мандалай — второй по величине город.

Весь уклад их жизни, привычки, обычаи и язык — это индийское. Бирма только фон, на котором развёртывается неторопливое повествование о детстве ребёнка. Девочек в индийских зажиточных семьях обыкновенно держали в доме, не давая им много свободы, вот почему в книге мало подробных описаний Мандалая, его окрестностей, уличных сценок, — словом, всего того, на что обязательно обратил бы внимание мальчишка, целый день шныряющий по улицам. Это же сказалось на том, как описан в повести тропический лес, в который отправились на охоту герои повествования. А охота — важное событие в повести, именно с неё начинается дружба девочки с медвежонком. Поскольку всё это имеет особое значение для девочки Мини (а значит и для читателей!), мне хочется немного рассказать о природе Бирмы.

Тропический лес в Бирме называют джунглями, и когда-то он покрывал всю территорию страны. Это густой лес, такой густой, что под сводами его деревьев царит вечный полумрак. Земля в лесу обычно не просыхает, а влажную почву, как ковром, покрывают мёртвые листья. Лес полон звуков, но жизнь в нём вся наверху, на «втором этаже», в кронах деревьев, куда проникают солнечные лучи и куда врываются порывы свежего ветерка. Здесь скачут по веткам обезьяны, перебираются со ствола на ствол громадные, величиной с собаку, малабарские белки, летают большие, похожие на птиц, бабочки и пёстрые, похожие на бабочек, птицы. Здесь жильцы «второго этажа» вьют гнёзда, обживают дупла, охотятся, выкармливают птенцов и поднимают на ноги детёнышей.

Густо заселены и берега рек. На мелководье бродят стаи цапель, в протоках жируют утки и пеликаны, а на стрежне преследуют стаи рыб вёрткие чёрные бакланы. В густой траве — тропинки. Их протоптали слоны и носороги, этой дорогой они ходят на водопой. Если стоит жара, а в Бирме самые знойные месяцы апрель и май, часто можно видеть, как слоны входят в воду, ложатся на бок, поднимая тучи зелёного ила. Они блаженствуют, чувствуя, как пропитывается водой, перестаёт болеть растрескавшаяся, пересохшая кожа. Огромные животные возятся, как щенки, толкают друг друга, а тяжёлые лиловые буйволы, которые забрались в воду ещё с утра, лежат, закинув рога на спину, и равнодушно наблюдают их игры.

Увы! Картину, которая здесь нарисована, можно видеть теперь только в самых глухих, отдалённых местах. В Бирме, впрочем, как и во всём мире, бурно растёт население, людей становится всё больше, они заселяют плодородные речные долины, сводят в них леса, распахивают, возделывают каждый пригодный для обработки клочок земли. Джунгли, а вместе с ними и дикие животные, отступили в горы, слоны и носороги ушли в труднодоступные для человека уголки страны.

Всё это надо иметь в виду, когда читаешь повесть, потому что в то время, которое описано в ней, до этого было далеко, лес был рядом с городом, в нём было много зверей и птиц, жизнь и в Рангуне и в Мандалае текла спокойно и размеренно. Словом, Бирма, которая встаёт перед нами со страниц повести, — это страна, перемены в которой ещё впереди.

Книгу написала известная индийская писательница Гита Баннерджи.

Главный интерес, который представляет собой повесть, заключается, как мне кажется, в том, что она знакомит нас сразу с двумя народами, бирманцами и индийцами, и позволяет судить о том, что происходило в далёкой азиатской стране в то грозное время, когда и над нашей родиной тоже нависла грозная опасность вражеское нашествие.

Испытав на себе в детстве бессмысленную жестокость войны, Гита Баннерджи всю свою сознательную жизнь посвятила борьбе за мир. И хотя в повести непосредственно войне посвящены лишь самые последние главы, писательница сумела вызвать у читателя мысли о необходимости всеми силами противостоять новой военной опасности.

С. Сахарнов

1

Мы решили ехать на охоту в Мимунский лес. Целыми днями собираемся в дорогу. Муж моей сестры, значит, мой зять, — я его так и зову Джамаи-бабу[1] — и наш сосед мистер Дже́фферсон корпят над списками, записывают: что взять, что надеть, что не упустить из виду. Увлеклись до того, что, по-моему, даже о работе забыли.

Я уже не ребёнок, но ещё не совсем взрослая. Бабушка, когда на меня рассердится, говорит:

«Скоро тринадцать, уже большая. В прежние времена в твои годы замуж выдавали. Нет того чтобы по хозяйству помочь — только и знаешь, что по дому носишься. Избалована больно. Отец виноват, он тебя распустил!»

Когда у бабушки хорошее настроение, она говорит совсем другое:

«Бедная девочка, малышкой осталась без мамы. Одиннадцать лет, а столько пришлось пережить!»

Нетрудно догадаться, что мне пошёл двенадцатый год.

Раз все собираются на охоту, пора и о себе напомнить, а то ещё забудут взять.

Джамаи-бабу сразу сделал кислую мину:

— Женщина на охоте? Нет уж, спасибо! Не хватало несчастного случая!

Я не отступалась. Скорчила рожу ещё кислей, чем у него, и сказала, как он обыкновенно говорит:

— Но позвольте! Я не женщина, а девочка.

Джамаи-бабу ответил длиннющей речью по-английски.

Я ничегошеньки не поняла, дождалась, пока он кончит, и спокойно спросила по-бенгальски:

— Так что же?

— Женщинам не полагается, к твоему сведению. Об этом даже в священных книгах сказано.

И опять уткнулся в свои списки.

Но от меня не так-то просто отделаться.

— Это про твою жену сказано, потому что она женщина. А я нет. В метрике написано, что я — дочь.

Джамаи-бабу так и покатился со смеху.

— Би́на, Бина, иди сюда, послушай, что твоя сестрёнка говорит!

Прибежала Бина и захохотала вместе с мужем. А что смешного? Я разозлилась.

Вдруг мистер Джефферсон, хранивший доселе молчание, ткнул пальцем в мою сторону и сказал:

— Возьмём Мини на охоту! Девочка умная, в два счёта всему научится.

— Может, и умная, но делать ей там нечего. Охотница! Ей и мухи не убить! — возразила Бина.

Я не особенно вникала в их спор. Мне и так было ясно, что брать меня не хотят, что эти разговорчики — для отвода глаз. Я им прямо сказала:

— Не желаю глупости выслушивать. Джилл вот женщина, а её берут.

Джилл — жена Джека, они овчарки-колли, собаки такие. Джилл, свернувшись, лежала у ног Джамаи, а когда услышала своё имя, скосила в мою сторону глаза.

«Не впутывай меня в это дело», — явно хотела сказать Джилл.

И Джек моргнул сонными своими глазами, будто поддержал Джилл: «Это ты от зависти!»

Джамаи-бабу придумывал всё новые отговорки, а мистер Джефферсон решительно принял мою сторону и уверял, что на охоте от меня вреда не будет.

— Не в такой уж глухой лес мы едем, — сказал он. — Там не опасно.

Я вконец расстроилась.

— Ну почему же не в глухой, раз уж собрались, — взмолилась я.

Но Бина прикрикнула на меня, а потом как-то застенчиво сообщила, что она тоже поедет.

Джамаи так вскинулся, что Джек подумал, будто его хозяину грозит беда, и громко залаял.

Но дело кончилось хорошо. Мы едем на охоту всей компанией, и уже несколько дней подряд соседи завистливо наблюдают за нашими шумными сборами.

2

Скоро может начаться война — об этом все говорят. Но пока никакой войны нет, есть только тяжело гружённые машины, которые каждую ночь идут по широкой дороге через Мандала́й к китайской границе. Известно, что на грузовиках везут военное снаряжение. Каждую ночь мы просыпаемся от грохота. Дрожит земля под тяжеленными колёсами, дребезжат все доски нашего дома. Только доски затихнут, накатывает новая колонна — и так до утра.

У нас скоро будет война. Но бирманцы говорят о ней, будто это какая-то игра, а европейцы и индийцы, в том числе и бенгальцы, сильно напуганы. Они отсылают на родину жён и детей, а сами остаются и без конца рассуждают о том, что надо бежать.

Но только не мой зять, не Джамаи. И не мистер Джефферсон.

— Разбомбят нашу контору, тогда уеду, — заявляет Джамаи-бабу.

Это он так говорит про адвокатскую контору, где юн и мистер Джефферсон работают.

Мистер Джефферсон ничего не заявляет, только пожимает плечами. Мне кажется, ему хорошо живётся с восемью собаками разных пород и размеров.

Других друзей у него мало. Кроме Джамаи-бабу, он дружит с У Ба Тином — бирманцем из дома напротив. По вечерам они собираются, в карты играют или рассуждают об охоте.

Собак держат почти все соседи, но ни у кого не творится такое, как у нас. Джамаи-бабу устроил настоящий зоопарк на дому. С нами живут четырнадцать собак, три кошки, два кролика, одна обезьяна, два попугая и великое множество кур. Они постоянно галдят — замолкнут одни, начинают другие. Джамаи-бабу пришлось нанять двух работников, которые присматривают за зверьём.

Что Джамаи-бабу человек необыкновенный, было ясно с того самого дня, как он явился свататься к сестре. Пришёл — высокий, красивый, по виду ничего не скажешь, но когда заговорил, отец ушам своим не поверил. Отец его спрашивает:

— Какое приданое за невестой вы рассчитываете получить?

А тот вроде удивился:

— Это вы насчёт посуды и разных там тряпок? Ерунда всё это! Если уж приданое необходимо, так хорошо бы достать пару настоящих овчарок-колли, обученных в одном знаменитом швейцарском питомнике.

Что было делать? Не отменять же свадьбу из-за причуд жениха? Но собаки собаками, а невеста не может без приданого. Пришлось и то и другое готовить. Собак отец всё-таки выписал. Долго хлопотал, и в конце концов приехали из Швейцарии две здоровенные собаки. Дедушка с бабушкой были настолько потрясены, что кинулись в Калигха́тский храм молиться о благополучии молодожёнов. Я к тому времени подучила немецкий. Так, несколько слов — чтобы общаться с собаками, и у меня с ними сразу наладились отношения.

На свадьбе родственники разглядывали приданое — наряды и украшения, стараясь не подать виду, что прикидывают в уме их стоимость. Джамаи-бабу разглядывал только родословную Джека и Джилл. Свадьба шла своим чередом, всё было очень мило, пока Джамаи-бабу не выкрикнул что-то собакам по-немецки, отчего они громко завыли. Ни мы, ни гости не ожидали ничего подобного, а жених, воспользовавшись случаем, перешёл от невесты к собакам и вступил в беседу с ними. Он знает семь иностранных языков, и, я полагаю, этого достаточно, чтобы найти общий язык с любым животным.

Мы все как-то растерялись. Я заметила, что сестра украдкой утирает слёзы. Наша тётя Меджо́, которая знает все свадебные обряды и любит, чтоб они соблюдались, внятно произнесла:

— Ну, знаете ли! Я ни о чём таком никогда и не слышала!

Гости стали хихикать, перешёптываться. Кое-кто стал возмущаться:

— Что вы хотите? Жених ведь бирманец, у него только имя бенгальское. Что же от него ожидать?

Бабушка побледнела и, шепча имя любимейшего из своих богов, удалилась в молельню. Дедушка, наоборот, старательно делал вид, будто ничего особенного не происходит, и всё затевал беседу с каким-то важным стариком, но каждый раз забывал, о чём речь. Отца не было, он сидел с гостями в другой комнате, но, когда его позвали, он так и замер на пороге при виде жениха и собак. Брат сначала услышал собачий вой, потом какой-то шум и прибежал с веранды узнать, в чём дело.

— Ну и что? — спокойно сказал он, когда ему объяснили причину смятения, и ушёл обратно.

На Джамаи-бабу переполох среди гостей не произвёл ни малейшего впечатления. Я тоже не ужасалась, не возмущалась и не закатывала глаза, должно быть, поэтому он обратился ко мне:

— Ты Мини, верно? Моя невестка Мини? Можешь принести собачкам водички? Вот молодец! А если найдёшь хлеба, тоже захвати. Несчастные звери умирают с голоду.

Я поняла, что Джамаи-бабу мне нравится, и кинулась ему помогать. А бедная моя сестра всё тёрла глаза и ждала, когда жених вспомнит о ней. Наконец Джамаи управился с собаками, привязал их так, чтобы они были всё время у него на виду, и повернулся к гостям.

— Почему нет музыки? — весело спросил он.

Гости сразу заулыбались, настроение переменилось, и всё опять пошло на лад. Только моя сестра с этой минуты на всю жизнь прониклась ревностью ко всему собачьему роду.

Через две недели сестра Бина — по одну сторону, две собаки — по другую стояли рядом с Джамаи-бабу на борту корабля, готового отплыть в Бирму. Я попробовала завыть. Джек немедленно насторожил уши, Джилл стала нюхать палубу, а мой отец в смущении неловко заулыбался.

— Перестань выть, — тихонько сказал он мне, а то Пра́тул (так зовут моего зятя) возьмёт тебя в приданое вместе с Джеком и Джилл.

— Вот ещё! Я хочу сама замуж, — заявила я, — и хочу, чтобы мне в приданое купили собаку.

— Дурочка ты у меня, — усмехнулся отец.

Дома было пусто и уныло. Моя сестра уехала, Джек и Джилл уехали. Свадебная кутерьма закончилась. Отец ходил невесёлый и всё вздыхал:

— Похоже, я выдал дочь замуж за человека несерьёзного. Как у них сложится жизнь?

Однажды отец пришёл домой с потрясающей новостью.

— Навестим наших в Мандалае? — сказал он. — Мне предлагают работу в Рангу́не, а это совсем близко от Мандалая.

Я так и подпрыгнула от радости. Бабушка сделала суровое лицо и ничего не сказала. А дедушка спросил с явным неодобрением:

— Ты полагаешь, что можно уезжать в такое время?

Больше дедушка на эту тему говорить не пожелал.

Все надолго замолчали. Наконец бабушка объявила своё решение:

— Можешь ехать, если уж такая необходимость, но дети должны оставаться с нами.

Отец не соглашался. Он доказывал, что никакой войны пока нет и начнётся война ещё не скоро, что его переводят в Рангун всего на какой-то год, а основная работа по-прежнему в Кальку́тте… Бабушка была непреклонна.

Споры продолжались не день и не два. В конце концов было решено: раз мой старший брат Дада́ перешёл в последний класс, то лучше ему остаться у бабушки с дедушкой и кончать школу в Калькутте. Насчёт меня написали письмо Джамаи-бабу и Бине, и те ответили, что я могу поселиться у них. Отец спокойно будет работать себе в Рангуне и время от времени наезжать то в Мандалай, то в Калькутту. Отцу всё равно приходится много ездить по работе, так что особых трудностей возникнуть не должно. В школу я пока не пойду, а буду заниматься с учителями дома.

Честно говоря, до той минуты, как мы поднялись по трапу, я не верила, что еду. Опасней всех была бабушка, хотя Дада тоже. Прекрасно зная, что его всё равно не возьмут, он время от времени начинал канючить. От страха, что его всё-таки могут взять, а меня тогда уж наверняка оставят в Калькутте, я изо всех сил отвлекала его от мыслей, о поездке в Бирму.

Когда мы прощались, я пожала Даде руку и сказала:

— Обязательно приезжай на будущий год!

Дада разозлился, руку вырвал и дал мне по уху.

— Дура и плакса, — сказал он мне на прощание.

Корабль медленно отплывал от пристани. Всё меньше и меньше становился большой платок в бабушкиной руке. Калькутта всё отодвигалась и отодвигалась от нас. Ничего в этой Калькутте особенного нет. Только почему-то сильно защипало глаза. Зато впереди — Рангун! Потрясающе!

Калькутта таяла на горизонте, и было грустно.

3

И вот я уже шестой месяц живу в Бирме. За это время Джамаи два раза успел съездить на охоту. Без нас, конечно. Кто бы мог подумать, что в этот раз мы поедем все вместе! Да, а как же отец? Все будут проводить время на охоте, а он всё только работай да работай?!

Я никому ничего не сказала и села писать письмо:

Дорогой папа!

Джамаи-бабу едет на охоту. В этот раз я еду с ним. Мы берём с собой Бину, Джека и Джилл. К сожалению, лес не очень дремучий. Щенят брать не хотят. Жалко. Лучше бы поехали все. Конечно, щенята могут испугаться, если увидят тигра или слона. Щенята ещё маленькие.

А ты приезжай, папа. Только никому не говори. Мы едем в среду. Я больше не могу ждать. Скажи начальнику, что все твои дочери в серьёзном положении. Это не враньё. Я очень скучаю. Бина тоже скучает. Приезжай скорее.

Целую.

Твоя дочь Мина.

Отец явился накануне нашего отъезда. Он открыл калитку и сказал:

— Ого! Я чую сборы на охоту!

В тот же миг все четвероногие, пернатые, а также обезьяна заголосили на разные голоса. Я в это время качалась на ветке высокого вишнёвого дерева около калитки. Ма Кхин Ми́а сидела на нижней ветке, болтала ногами и дразнилась:

— А вот не прыгнешь, а вот и струсишь!

Ма Кхин Миа гораздо меньше меня. Отец у неё бенгалец, а мама бирманка. Она живёт в старом-старом доме совсем рядом с нами.

Как только я услышала голос отца, я жестом приказала Миа замолчать.

— Пратул! — крикнул отец. — Уйми свой зверинец, во двор же не войдёшь! И где мои дочери?

Джамаи-бабу и Бина выскочили во двор. Бина бросилась к отцу. Отец обнял её.

— Ну как ты тут? — спросил он.

Бина, известная нюня, сразу захлюпала носом.

Настала моя очередь. Я скользнула с верхней ветки на среднюю, потом на нижнюю, оттуда прыгнула на землю с громким тарзаньим воплем. Все от удивления вздрогнули. Бина, как только поняла, что это я, сразу подняла шум:

— Вот, папа, посмотри, папа, на кого она похожа! Дичает на глазах. Если она не на дереве, значит, с собаками. Во всём виноват мой муж, он её совершенно разбаловал!

— Мини разбаловал не я, а… — начал было Джамаи, но прикусил язык: он собрался было объяснить, что разбаловал меня отец.

Но отец всё равно понял и рассмеялся. Миа тоже захихикала с дерева.

Отца вышли приветствовать все двенадцать собак.

Джек посмотрел на него, будто сказал:

«А, старый знакомец, давно не виделись».

Джилл смачно лизнула отцу руку.

— Знаешь, Пратул, — сказал отец, — я ведь раньше думал, ты немножко не в себе. Но вот выясняется, что и я не лучше, потому что мне твоё зверьё всё больше нравится.

Я захлопала в ладоши от удовольствия:

— Значит, ты на нашей стороне, а не на Бининой!

Потом достала рогатку из-за пояса и показала отцу.

— Смотри, я научилась сбивать из рогатки бетелевые орехи с пальмы.

— А в птиц не стреляешь?

— Зачем же? Они такие красивые!

— Понятно, — сказал отец, вглядываясь в листву вишнёвого дерева. — А кто это там на дереве? Уж не обезьянка ли?

Миа при этих словах сразу заверещала:

— Мини, помоги слезть, ну Мини, Мини!

— Ах, вот в чём дело! Ты подружка Мини? А я было подумал, что ты маленькая обезьянка.

Бина пошла готовить ванну для отца и заниматься обедом, а отец прилёг на диван. Джамаи отправился наблюдать за кормлением зверья. Наши животные пользовались полной свободой до четырёх часов. В четыре им раздавали корм, а в пять запирали в клетки на ночь.

— Пока готовят обед, можно пойти посмотреть, как кормят животных, — сказала я отцу.

— Охотно, — ответил отец.

Он спустил ноги с дивана и стал искать ботинки. Ботинки исчезли. Все бросились на поиски и обнаружили, что ботинками завладели щенята и с большим рвением раздирают их в клочья. Мы с Миа насилу отняли добычу у щенят.

Отец так и схватился за голову.

— Новые ботинки! — ахнул он.

У нас было четыре дворняжки, буль-терьер, два фокстерьера, два спаниеля, четыре колли, считая щенков, и золотая гончая.

Золотая гончая Диа́на сразу стала любимицей отца. Он не мог налюбоваться её красотой и восхищался её шёрсткой, блестевшей на солнце, как червонное золото, её большими грустноватыми глазами. Красавица Диана отличалась и добрым нравом. Она очень любила ласкаться и подавать лапу. От других собак Диана держалась на некотором отдалении и дружила только с дворнягой, по кличке Ба́гха, и с кошкой Ру́си. Багха хоть и не мог похвастаться такой родословной, как Джек, но не уступал ему в отваге. Багха командовал всеми нашими собаками. Больше того, даже наглый кот Пушу и тот слушался его.

Отец говорил, что Багха ему нравится, потому что напоминает Ту́ми — так звали собаку, которая была у отца в детстве.

Отец посвистел Багхе, тот бросил свою миску и радостно запрыгал вокруг него, изо всех сил виляя хвостом.

— А где же твоя подруга Диана? — спросил отец.

Услышав, что спрашивают Диану, Багха стал повизгивать и вертеться в поисках гончей. Дианы нигде не было видно, её миска с едой стояла нетронутая. Оказалось, что Диана ходила за кошкой Руси, которая заснула под диваном и проспала звонок на обед.

— Ты посмотри на Диану, — с восхищением сказал отец. — И красавица, и умница.

Диана привела Руси, которая преспокойно стала есть из её миски, а Диана только посматривала на нахалку и терпеливо дожидалась своей очереди.

Наши попугаи — Пи́а и Ли́а — очень много болтали во время еды, а иногда даже принимались громко выкрикивать детские стишки. При виде, отца попугаи затараторили наперебой:

— Вот он, вот он, вот он, вот он!

Отец развеселился.

Обезьянка Ру́пи не пожелала оставаться незамеченной. Она заболтала что-то своё и помахала отцу лапкой. Отец подошёл поближе: Рупи прыгнула ему на плечо и сразу принялась копошиться в его волосах.

Отец подскочил от неожиданности и попытался отодрать цепкие лапки Рупи от своей головы.

Я стала успокаивать его:

— Ничего, ты не бойся! Можешь сделать вид, будто Рупи выискивает у тебя седые волоски.

Правда, я хорошо помнила, что было со мной, когда я сама стала жертвой обезьяньих штучек. Теперь мы все научились проявлять осторожность, и Рупи приходится довольствоваться ловлей блох на собаках и кошках.

Я давно заметила особенность нашего дома: у нас кошки и собаки не живут как кошки с собаками. Они дружат, хотя совсем без ссор, конечно, не обходится. Даже Джек никогда не трогает кошек. Но это что! Кошки иногда спят в постели Бины, и она ничуть не против!

— Ведь кошки это не собаки, — говорит она.

Отец погладил Диану и объявил, что хочет спать.

— Всю ночь глаз не сомкнул в поезде, — сказал отец, зевая. — А завтра рано вставать. А ты почему не ложишься, Мини?

Мысли о завтрашней охоте долго не давали мне заснуть. Потом мне приснилось, что обезьянка Рупи прыгнула мне на голову и ищет блох. Я вырываюсь, а она всё крепче цепляется за мои волосы. Потом что-то как грохнется! Это я сама упала с кровати, на которой удобно устроилась не Рупи, а кошка Руси и сладко посапывает во сне.

4

Было ещё совсем темно, когда меня начали будить. Сильно хотелось спать, и я повернулась на другой бок. Тогда чья-то рука пощекотала меня.

— Спать хочу! — буркнула я и спрятала голову под подушку.

Вдруг я услышала голос Джамаи-бабу:

— Не трогай её, Бина. Пусть остаётся. Урми́ла посмотрит за ней.

Я пробкой вылетела из постели и бросилась одеваться под дружный смех Джамаи и Бины.

У меня не было времени на их глупые шутки. Надо одеться и сбегать попрощаться с Ки́ни и Ри́ни, щенятами. Их родители Джек и Джилл уезжают на охоту, да и никого из нас не будет. Я дала Урмиле четыре аны[2] из денег, которые выпросила у Бины на орешки, чтоб Урмила купила щенятам печенья. Наспех попрощалась с Миа и предстала перед Джамаи.

— Я готова, командир! — и отсалютовала по-военному.

Тем временем рассвело. Джамаи-бабу давал последние указания. Урмила бурчала себе под нос:

— Хотела бы я знать, что будет делать на охоте маленькая девочка!

На самом деле Урмила просто боялась оставаться одна в большом пустом доме.

Бина её успокаивала:

— Привязывай на ночь Багху на лестничной площадке и ничего не бойся. Такой пёс в одиночку справится с сотней бандитов. Работники будут приходить и кормить животных.

Мы грузили вещи в машины и переворачивали весь дом вверх дном.

— Не будешь скучать, Урмила, — весело заверил её Джамаи. — Пока ты всё приведёшь в порядок, мы успеем вернуться и устроить новый беспорядок!

Урмила утёрла слёзы и стала просить бога, чтоб он присматривал за нами в пути. При слове «бог» попугай Пиа поджал ногу и заверещал с закрытыми глазами:

— Птичка-скажи-бог-поможет-молись-богу!

Попугай Лиа не мог допустить, чтоб его перещеголяли, и добавил:

— Господи-благослови-господи-благослови!

Мы рассаживались по машинам под неумолкаемую дробь попугайских благословений.

Отец сказал:

— Поехали, Пратул, а то как бы баллон не спустил, если твои верующие попугаи начнут молитвы петь!

Отец сел в машину мистера Джефферсона вместе с самим Джефферсоном, его слугой Абду́лом и бирманцем У Ба Со, который работал у Джамаи-бабу.

Джамаи-бабу сел за руль второй машины, рядом с ним расположилась Бина, а я прекрасно устроилась на заднем сиденье с Джеком и Джилл.

Списки самого необходимого составлялись так долго и так старательно, что обе машины были буквально забиты самыми разными вещами.

Из того, что я успела рассказать про Джамаи-бабу, должно быть ясно, какой он человек: уж если за что взялся, то сделает это достойнейшим образом. И всё-таки я поразилась: он захватил ружьё для Бины! Для Бины — отлично зная, что доведись Бине встретиться с тигром, она сперва уронит ружьё, а потом упадёт в обморок. Не имеет значения: раз Бина едет на охоту, у Бины должно быть ружьё.

А для меня что он приготовил? Ведь помнит, что я прыгаю с ветки на ветку не хуже Тарзана, что я на велосипеде хоть до самого Дели доеду, что я однажды подралась со здоровенной обезьяной, которая воровала бананы, а взял для меня паршивое, никому не нужное воздушное ружьё! Детскую воздушку! Да из неё только птиц пугать!

Всем известно, что я никогда не стреляю в беззащитных птиц. Я еду охотиться на тигров или на медведей. Хищного зверя я убить могу, но разве застрелишь хищника из воздушного ружья? Обидно!

И я решила держаться поближе к Бине: когда она упадёт в обморок, я схвачу её ружьё и застрелю несколько тигров прямо на глазах у отца, мистера Джефферсона и Джамаи-бабу. Честно говоря, я никак не ожидала, что отец встанет на их сторону, против меня. А Бина и Джамаи?! Дома без конца ссорятся, но тут сразу столковались — тоже против меня. Хорошо же, я себя покажу!

Мы добрались до Мимуна только к вечеру. Остановились у озера на привал. Я ела-ела, но могла бы ещё столько же съесть.

Мы собирались заночевать в охотничьем домике неподалёку, а весь следующий день охотиться на тигров, медведей, зайцев, птиц — кто попадётся.

После ужина я пошла прогулять собак и всё раздумывала, на кого же мне завтра поохотиться, а когда спохватилась, увидела, что забрела в какую-то глухомань. Мне стало не по себе. Я вспомнила, что моё воздушное ружьё осталось в машине. Тут в кустах тявкнуло, и я рванулась бежать.

Что-то рыжее мелькнуло в подлеске.

Оглянувшись, я увидела только хвост — это улепётывала в другую сторону лиса. Джек и Джилл громко лаяли и рвались в погоню, натягивая поводки. Я еле удержалась на ногах.

Когда мы с собаками вернулись к костру, Абдул и У Ба Со уходили на разведку местности, в чём оба были большие мастера. Отец ещё не кончил ужинать, и Бина подавала еду.

Отец не знал, что Джек и Джилл никогда не подбирают куски, и бросил Джеку горбушку. Голодный Джек заскулил и подошёл к Джамаи-бабу. Хорошо обученная собака не ест что попало и где попало.

— Смотри какой принц! — удивился отец. — Просто сын раджи!

— Пора бы накормить собак! — сказала я Джамаи-бабу.

Он даже не слышал! Джамаи-бабу и мистер Джефферсон уткнулись носами в карту и что-то вымеряли на ней.

Бина вздохнула:

— Придётся мне подавать и собакам.

Тем временем Абдул и У Ба Со возвратились в сопровождении незнакомого бенгальца, лысого, широкоплечего коротышки, который умудрялся одновременно жевать бетель и приветливо улыбаться.

Оказалось, что бенгалец занимает комнату в охотничьем домике, в котором должны заночевать и мы. Абдул рассказал ему про нас, коротышка обрадовался и явился знакомиться.

Джати́н-бабу, так его звали, приехал с большой компанией охотников. За день до нашего появления охотники застрелили огромную медведицу. Был и медвежонок, месяцев пяти от роду, который убежал в лес. Все понимали, что медвежонку далеко не уйти. Джатин-бабу уговаривал охотников изловить медвежонка — не ради денег, деньги его не интересовали: он хотел подарить живого медвежонка своим внукам. Пусть знают, что их дед великий охотник! Но охотники, довольные добычей, не желали бродить по лесу в поисках медвежонка и сегодня утром уехали в город. Джатин-бабу остался и целый день строил планы, как бы поймать медвежонка. Но что можно сделать в одиночку!

Болтал Джатин-бабу, как заведённый.

Когда он смолк, чтобы перевести дух, отец, уже давно дожидавшийся этой возможности, быстро сунул ему в руки тарелку.

— Прежде всего надо закусить. Попробуйте, моя дочь готовила.

Джатин-бабу замолчал, как граммофон, у которого кончился завод. Он сразу забыл, о чём говорил, и с явным удовольствием принялся за еду. Откусив кусок сандвича, он сделал блаженное лицо.

— Вкусно! С чем он?

— С курятиной, — ответила Бина.

Джатин-бабу выплюнул кусок. Мистер Джефферсон изумлённо посмотрел сначала на Джатина-бабу, потом перевёл взгляд на собственный сандвич. Взглянул на Джамаи. Пожал плечами и уткнулся в карту.

— Это действительно курятина? — спросил Джатин-бабу. — Я человек верующий. Я дал обет не есть никакой птицы, за исключением дикой. Обет я, конечно, нарушил, но раз я не знал, что ем, полагаю, бог меня должен простить.

Джатин-бабу сложил ладони вместе и поднёс их ко лбу.

Поведение Джатина-бабу как-то смутило нас. Отец, пряча улыбку, сказал Абдулу:

— Ты теперь стреляй только дичь, понял?

Сбитый с толку, Абдул потребовал, чтоб ему растолковали, какая тут птица дичь, а какая нет.

Отец отвёл его в сторону.

— Всё, что живёт в лесу, ясное дело — дичь. Понимаешь, индусам их вера запрещает есть мясо домашних животных, а питаться травкой я лично не намерен, поэтому нам требуется дичь. Ты настрелял дичи — отлично. Просто курице свернул голову — тоже сойдёт, только болтать не надо. А еда без мяса не еда. Ясно?

Я тоже внимательно слушала.

— Папа, а если вдруг ты дашь богу обет, ты тоже будешь как Джатин-бабу?

— Ещё чего! Я жить не могу без курятины! Бина! — повысил он голос. — Сегодня курицу жарю я! Дикую курицу, конечно!

Абдул, даже не улыбнувшись, продолжал чистить ружьё.

Правда, я никогда не видела, чтоб он улыбался.

Бина встретила сообщение без энтузиазма.

— Зачем тебе возиться, папа, — осторожно сказала она. — Что я, курицу зажарить не могу?

Отец стоял на своём.

— Нет уж! Люди до сих пор вспоминают обеды, которые я готовил. Попробуешь моей стряпни — век не забудешь. Когда я был студентом и жил в общежитии, со мной никто сравниться не мог…

Мы сто раз слышали истории о кулинарных талантах отца, но не имели возможности оценить их на деле.

Пока мы занимались ерундой, Джамаи-бабу и мистер Джефферсон трудились вовсю: они изрисовали карту множеством карандашных пометок, разработали план охоты. Целью плана был захват живого медвежонка. Нам всем очень понравилась такая затея. Мысль о медвежонке не покидала нас, о чём бы мы ни говорили.

Я вскочила на ноги, схватила воздушное ружьё и решительно заявила:

— В путь!

Но Джамаи-бабу сказал:

— Я думаю, мы сделаем вот как. Сейчас мы с мистером Джефферсоном и со слугами побродим, чтобы получше познакомиться с местностью. Джек и Джилл пойдут, естественно, с нами. Остальные могут присоединиться и завтра.

Он встал и подмигнул отцу:

— Сегодня уже поздновато, а завтра настреляем дичи.

Джамаи-бабу ещё раз подмигнул отцу, давая ему понять, что курицу сейчас не достанешь.

В охотничьем домике я долго лежала в постели, пытаясь сосчитать светлячков за окнами. Сквозь противомоскитную сетку я хорошо видела, как они мелькали в темноте. Это что карабкается на пальму? По виду точно как медведь! А что же Джатин-бабу уверял, что огромную медведицу застрелили ещё вчера?

Вдруг это призрак убитой медведицы ищет медвежонка? Медвежья туша с удивительной лёгкостью скользнула через прутья оконной решётки и закружилась по комнате, заглядывая всюду, где может спрятаться медвежонок. Но в комнате такая темнотища, что мне не разглядеть медведицу. Может быть, ей меня тоже не видно? Как хорошо!

Ой, что это? Медведица поднимает лапу, а в лапе маленький фонарик, она светит по углам, чтобы найти меня! Но я твоего медвежонка и в глаза не видела! Его Джатин-бабу видел. Он в соседней комнате, почему медведица не идёт к нему?

Нет, она и не собирается уходить. Зажгла несколько фонариков и приближается ко мне. Мне трудно дышать. Может, это медведица меня придавила? Уселась мне на грудь?

Я закричала страшным голосом. Проснулись Бина и отец. Я слышала сквозь сон, как отец встал и подошёл ко мне, как Бина трясла меня за плечо, пытаясь разбудить.

— Что случилось? Что с тобой? — спрашивала Бина.

— Что с ней? — спрашивал отец.

А я даже не могла открыть глаза и только постанывала.

— Не беспокойся, папа, — говорила Бина. — Ничего не произошло. Она объелась, и теперь у неё, наверное, болит живот. Ложись спать.

Бина наклонилась совсем близко ко мне и тихонько спросила:

— Тебе страшно?

— Нисколько!

Бина засмеялась.

— Что же ты заблеяла, как овца?

— А что мне делать, если ко мне лезет здоровенная медведица?

— Какая медведица? Тебе приснилось, дурочка!

Но произнося эти слова, Бина пугливо озиралась по сторонам. Потом она нырнула в постель и с головой накрылась одеялом. Из-под одеяла глухо донеслось:

— Не болтай глупости и засыпай поскорее!

А сама испугалась больше меня.

Всё затихло, и темнота опять начала сгущаться до плотности медвежьей туши, а светлячки стали превращаться в фонарики. Потом медведица снова пошла бродить, что-то вынюхивая по углам.

Это очень неприятно — особенно, когда ты так стараешься заснуть!

— Бина! — позвала я. — Она опять здесь!

— Зови на выручку своего дорогого Джамаи-бабу, — проворчала Бина, стараясь понадёжней завернуться в одеяло.

Я была не против того, чтобы позвать кого-нибудь, но быстро поняла, что не стоит поднимать шум, а то вполне могут оставить завтра дома. Поэтому я ограничилась тем, что подоткнула со всех сторон одеяло. В крохотную щёлочку я видела, как медвежья тень ищет меня с фонариком. Но так меня никто и не нашёл.

5

Мы шли гуськом с оружием наизготовку. Впереди Абдул, за ним У Ба Со. Они вели Джека и Джилл.

Мы старались держаться поближе к озеру. Джеку и Джилл не терпелось, они рвались с поводков. Абдул и У Ба Со с трудом удерживали собак. Кто поразил меня, так это Бина. Бина подобрала волосы в тугой узел, изо всех сил стиснула ружьё побелевшими пальцами, готовая в любую минуту открыть пальбу. Ну кто бы мог подумать, глядя на её решительный вид, что она всю ночь глаз не сомкнула от страха перед темнотой, в которой ей мерещились медведи.

Джамаи-бабу был в хорошем настроении и всё время чему-то посмеивался.

Я тоже не подавала виду, что провела ночь, скорчившись под одеялом, в ужасе неизвестно от чего. Я шла за отцом с воздушным ружьём на плече.

Последними шли Джатин-бабу и мистер Джефферсон. Никто не разговаривал.

Озёрная поверхность посверкивала под солнцем. Время от времени наши ноги вспугивали стайки диких уток. Они взлетали, звучно хлопая крыльями. Мы не обращали на них внимания, потому что мы шли ловить убежавшего медвежонка совсем дикого, но наверняка симпатичного.

Что-то стремительно прошуршало мимо нас в кустах. Раздался странный звук.

— Боже мой! — ахнула Бина, хватаясь за Джамаи-бабу.

— Разве я не говорил, что священные книги запрещают женщине сопровождать мужчину на охоте?

В голосе Джамаи-бабу слышалось раздражение, чуточку смягчённое усмешкой.

Бина спохватилась, сделала оскорблённое лицо и сказала:

— Мне ничуть не страшно. Я просто споткнулась. Не понимаю, почему нужно поднимать вокруг этого шум?!

Я дипломатично промолчала. Кому хочется, чтоб отправили домой, когда начинается самое интересное?

Лес становился всё гуще, тропинка делалась всё уже, а то и вовсе исчезала в траве и кустарнике. Нас сопровождали стайки бабочек и кузнечиков. Мне так всё это нравилось, что я засвистела от удовольствия. И тут же была обругана отцом, потому что мы уже вошли в зону охоты, где совершенно незачем свистеть.

Бах! Ба бах! — это стрелял Абдул.

— Дичь попалась! — сказал отец, и все заулыбались.

Вдруг начали стрелять и другие.

Джамаи-бабу стрелял по птицам, Джека и Джилл спустили с поводков, и они помчались искать и подбирать добычу.

Джек принёс в зубах птицу, которую подстрелил Джамаи-бабу, положил её у наших ног и опять рванулся в лес. За ним с громким лаем понеслась Джилл.

У самых моих ног лежал маленький мягкий соловей. Из клюва вытекала кровь, глаза застывали в неподвижности.

Мне стало так тоскливо, что слёзы сами закапали из глаз. Я совсем было расплакалась, но отец сказал:

— Как не стыдно! Разве охотники плачут?

— Зачем же взрослому человеку убивать соловья? — не выдержала я и всё-таки разрыдалась.

Судя по лицу Джамаи-бабу, ему было стыдно. Он приготовился что-то сказать, но в этот самый миг в лесу поднялся невообразимый шум. Джек и Джилл захлёбывались оглушительным лаем, а голос Джефферсона звал:

— Сюда, скорей сюда, Ча́удари! Медведь!

Мы бросились в заросли. Я мчалась, роняя слёзы, хотя плакать уже расхотелось.

Я никак не могла разобраться в происходившем. Все столпились у колючих кустов, толкались и кричали. Джилл, оскалив клыки, с грозным рычанием носилась кругами. Абдул и У Ба Со быстро разворачивали сеть, захваченную предусмотрительным мистером Джефферсоном.

— Заходи с той стороны!

— Вот он! Я его вижу!

— Давайте собак на него!

— Джек, бери его! Джилл!

Я замерла на месте и только вертела головой в попытке понять, что происходит. Рядом со мной стояли Бина и отец. Остальные быстро и ловко набросили сеть на медвежонка.

Это был ком чёрной шерсти, не очень большой, даже, скорее, комок. Но комок верещал и вырывался с невероятной энергией. Медвежонок огрызался, рычал, выл и колотился так, что его с трудом удерживала четвёрка взрослых мужчин.

Мистер Джефферсон заглянул мне в глаза, ещё не просохшие от слёз, и торжественно заявил:

— Вот у тебя и медвежонок появился!

Я старалась рассмотреть медвежонка через сетку. Чёрная шерсть, красные глазки, которыми он устрашающе ворочал, а на груди под самой шеей красивый белый треугольник.

— Этот красивый медвежонок мой?!

Я не могла поверить своему счастью.

— А вы не застрелите его?

— Да что ты! Твой медвежонок.

Я осторожно протянула медвежонку руку и позвала:

— Бобби!

Медвежонок не обратил внимания, он изо всех сил старался разодрать сеть. Абдул споро завязывал петлю на толстенной верёвке.

— Сеть не годится, — объяснил Абдул. — Его нужно связать.

На Бобби накинули петлю, и я, расхрабрившись, сделала шаг вперёд и легонько дотронулась до медвежонка.

Бобби молниеносным движением выбросил лапу, и его когти проехались по моей руке.

Я отскочила и в страхе уцепилась за отца. Все так и набросились на меня: Бина, отец, Джамаи-бабу. Когда я увидела, как сильно течёт кровь, я испугалась ещё больше. В другой обстановке я бы, конечно, заорала. Но тут я стиснула зубы и решила, что перетерплю любую боль. Мне было очень страшно.

У Ба Со извлёк из-за пояса походную аптечку, и Бина стала смазывать рану йодом. Отец удивился, что я молчу, но начал меня отчитывать:

— Не смей больше подходить к медведю, слышишь? Учти, Мини, медведь так же опасен, как тигр. Медведь ударом лапы может сломать человеку шею. Медвежата бывают очень свирепыми.

Джатин-бабу решил, что он долго терпел, а теперь пора и ему вставить словечко:

— Бедная Мини, наверное, очень больно?

— Пустяки, простая царапина, — ответила я, бодрясь из последних сил.

— Простая царапина! Подожди, ещё нарывать начнёт. Бина, перевяжите её получше!

Один только мистер Джефферсон не стал меня ругать и даже других утихомирил. Мистер Джефферсон всегда за меня. Бина говорит, что он меня любит, оттого что у него нет своих детей.

У Ба Со почувствовал, что настал момент напомнить о себе:

— Всё равно у нас удачная охота: медвежонок-то наш! Как насчёт вознаграждения, са́хиб[3]?

Отец, Джатин-бабу, мистер Джефферсон и Джамаи-бабу переглянулись с довольным видом.

У Ба Со и Абдул получили щедрую награду.

На обратном пути мистер Джефферсон даже запел своим хриплым голосом английскую песню про медведя.

Остаток дня мы только и говорили, что о медведях, рассказывали случаи из жизни или истории, услышанные от других.

Отличился, конечно, Джатин-бабу. Он рассказал такой случай:

— Вы все, без сомнения, слышали про бурых медведей? Самая свирепая порода! — Он даже поёжился при мысли о медвежьей свирепости. — Если бурому медведю попадётся человек, медведь сначала перегрызёт ему горло и высосет горячую кровь, потом сожрёт мясо, потом кости, потом кожу. От человека просто следа не остаётся. Мне раз пришлось собственными глазами видеть, как бурый медведь целиком сожрал большую птицу, просто огромную.

— Правда? — ужаснулась Бина. — И где же это было?

Джатин-бабу замялся и негромко сказал:

— Ну, в общем, в зоопарке…

Все так и прыснули.

Явились Абдул и У Ба Со с грудой дичи. У Ба Со улыбнулся отцу:

— Куры, сахиб.

— Дикие куры, разумеется, — строго поправил его отец.

— Дикие, дикие куры, чуть не забыл! — Узкие глазки У Ба Со почти совсем закрылись от смеха.

Отец, верный своему слову, потребовал, чтобы Бина не занималась ужином — он сам всё сделает.

Бина удалилась, мрачно ворча:

— Ну и прекрасно! Хоть раз отдохну!

Едва успели разложить ужин по тарелкам, как отец начал спрашивать, вкусно ли. Бина попробовала, и лицо её перекосилось. Я тоже попробовала и почувствовала только соль и перец. Это было ужасно!

— Очень вкусно! — промямлила Бина, пересилив себя.

К ней присоединились и другие, бормоча: очень вкусно, прекрасно, отлично. Сам отец объявил, что жареная дичь удалась на славу.

— Жалко только, что дичь бывает такая солёная и перчёная, — вдруг брякнула я, хотя твёрдо намеревалась промолчать.

Отец страшно рассердился.

— К твоему сведению, пряности являются одним из важнейших компонентов кулинарии. Врачи рекомендуют употреблять перец. Без перца в жарких странах невозможно жить. Кстати, я использую перец в умеренных количествах.

На протяжении всей речи отца, мистер Джефферсон тщательно отмывал свою порцию в воде, всем видом показывая, что его, как европейца, нужно извинить, он такую острую еду не переносит.

Один только Джатин-бабу ел с большим аппетитом. Косточки так и похрустывали на его крупных неровных зубах.

— Кто выдумал, что много перцу? По-моему, очень вкусно, — объявил Джатин-бабу.

И в эту самую секунду в комнату ворвался Бобби, увешанный клочьями сети, с обрывком верёвки на шее.

И — началось! С грохотом разбилась чья-то тарелка — скорей всего Джатин-бабу выронил свою, — кто-то поскользнулся на пролитой подливке, со звоном покатилась кружка. Всё произошло с такой быстротой, что растерялись даже Джек и Джилл. Абдул спустил их с поводков, как только увидел медвежонка. Собачий лай и рёв Бобби, крики всех сбежавшихся в комнату — всё смешалось.

Я изловчилась и прыгнула на Бобби сзади, подражая прыжку вратаря на футбольный мяч.

— Мини! — завизжала Бина. — Мини, отпусти медведя, он тебя загрызёт!

Отец бросился ко мне:

— Мини! Брось его!

«Ещё чего, — подумала я, — не отпущу, и всё!»

Бобби сильно царапнул меня за левую руку, но я ухватилась правой за обрывок верёвки на его шее.

— Абдул! Скорее! — завопила я.

Абдул рывком навалился на Бобби и завёл верёвку ему в пасть. Я поднялась на ноги, прикрикнула на Джека и Джилл, чтоб они немедленно прекратили безобразный лай. Потом я погладила Бобби по голове.

К моему удивлению, Бобби спокойно принял ласку. Он только косился на мою окровавленную руку и ворчал. Через минуту он смолк, обвёл взглядом разгромленную комнату и громко засопел. Я ещё раз погладила Бобби, он не противился.

Бину это почему-то так рассердило, что она силой оттащила меня от медвежонка.

Бина вылила чуть не весь йод на мою руку.

— Посмотри, что ты натворила, — почти кричала она. — А крови сколько! Всё показать себя хочешь? Как будто больше некому связать медведя!

Я бы расхохоталась, если бы йод так не щипал. Конечно, некому, кроме меня. Что я, не видела, как все остальные растерялись? Джатин-бабу до сих пор стоял в остолбенении, а в зубах — куриная ножка! Ох и вид у него был!

— Дикая курица! — Я показала пальцем на него, и все засмеялись.

Наутро Джатин-бабу долго прощался с нами. Он взял слово, что мы обязательно приедем к нему погостить и расскажем его внукам, какой отважный охотник их дед.

6

Схватка с Бобби не прошла мне даром. Ободранная рука нагноилась и распухла. Меня привезли в Мандалай с высокой температурой. Очень сильно болела голова.

Я лежала в постели, вставать мне не разрешали, но про Бобби я всё знала. Мой друг Тин Тат, сын У Ба Тина, который жил через дорогу, мне всё рассказывал. Тин Тат вообще верховодил, хотя я на два года старше его. Он всегда знает все новости, и его за это очень уважают. Джамаи-бабу зовёт его Последние Известия.

Тин Тат сообщил, что Бобби пришлось поселить у мистера Джефферсона, потому что Бина пригрозила уехать куда глаза глядят, если в доме будут жить медведи. Бина всем рассказывала, что я заболела из-за Бобби. Даже отец, даже Джамаи-бабу не соглашались взять Бобби к нам…

Наконец доктор сказал, что мне можно вставать и можно всё есть. Тогда отец вернулся в Рангун на свою работу. Без отца мне было скучно.

Я понемногу поправлялась. Урмиле больше не нужно было сносить меня вниз на руках: я сама спускалась по лестнице, сама поднималась наверх. Гуляла в саду, играла с Миа и Тин Татом и всё посылала их узнать, как там Бобби. Меня со двора не выпускали.

Я не знала, куда девать время. Особенно скучно было после обеда. Джамаи-бабу на работе, Бина у соседки: они там шьют и болтают. Урмиле после плотного обеда необходимо отдохнуть. Ляжет отдыхать, а через минуту уже храпит на весь дом.

Я пожаловалась Бине:

— А я что должна делать целыми днями? Вот был бы у меня Бобби!

— По-моему, у нас и так не дом, а зоопарк. Мало животных в доме? Нет, таким, как ты и мой муж, место не в городе, а в диких джунглях. Ну чего тебе не хватает? Есть обезьяна, есть Джек и Джилл. Почему ты не играешь с ними? И где твои Миа и Тин Тат? Невозможный ты ребёнок!

Бина опять занялась своими нескончаемыми домашними делами, а я поплелась к клеткам.

У наседки Дху́ни появился целый выводок. Хитрый У Ба Со подложил ей утиное яйцо, и она высидела четырёх цыплят и одного утёнка. Я долго наблюдала, как утёнок бегает за Дхуни, как он вместе с цыплятами склёвывает что-то с земли. Потом Дхуни накрыла своё семейство крылом и задремала.

Появились малыши и у наших кроликов Було́ и Бу́лы. И много малышей! Такие милые, пушистые, с красненькими глазками, так и хочется их взять в руки. Не тут-то было! Бина не разрешает даже приближаться к ним. Кролики принадлежат Бине. Я могу играть со всеми животными, а с ними — нет. Меня просили оставить кроликов в покое раз и навсегда. Когда крольчата подрастут, Бина раздарит своим знакомым, хотя она прекрасно знает, как я это не люблю.

Я тихонько открыла кроличью клетку и увидела, что большие кролики роют туннель. Они глянули на меня своими красными глазками и давай рыть дальше. Мне это понравилось. Может, они прокопают туннель до самого леса и уйдут через него! Пускай тогда Бина их поищет! Интересно, сколько им на это нужно времени?

Попугаю Пиа стало любопытно, что это я так долго смотрю на кроликов?

Он перестал моргать и хрипло заголосил:

— Что-такое-что-такое!

Лиа сразу подхватила:

— Беспорядок-беспорядок-смотри-Урмила-беспорядок-Урмила!

У меня не было настроения болтать с попугаями, а они обиделись и заорали в два голоса:

— Мини-ты-здесь-Мини-иди-кушать-Мини-не-слушаешься-Мини!

Пошла к кошкам. Они спали, подставив солнцу животы. Бина говорила, что у Руси скоро будут котята. Если будет пятеро котят, она четырёх раздаст, а один будет жить с нами.

Собралась я проведать Рини и Кини, но почему-то расхотелось. Присела около Дианы и, поглаживая её шелковистую спинку, вдруг подумала, что если взять и. сбегать к Бобби?

Жарко, все попрятались в холодок, никого не видно. Один Судхи́р дремлет, прислонясь к стене. Он всё утро мыл и чистил ко́кер-спание́ля и теперь устал. Судхир не догадается, а если бы и догадался — подумаешь!

Я тихонько открыла калитку и выскользнула на улицу. Тин Тат и Миа объяснили мне, где находится Бобби, и я уверенно обогнула дом мистера Джефферсона.

Бобби сидел на цепи у собачьей конуры рядом с помойкой. У меня дух перехватило, как я обозлилась. Бобби исхудал. Перед ним стояла грязная миска с едой, а чуть поодаль ещё более грязная миска воды.

— Бобби! — позвала я.

Он повернулся на зов, всмотрелся и величественно удалился в конуру. Сколько я ни звала, Бобби не откликался. Лезть в конуру я побоялась, но подобралась поближе и заглянула. Бобби лежал врастяжку и тяжело дышал. Он выглядел таким жалким, что я почувствовала, как слёзы застилают мне глаза.

Ну нет, я должна вызволить Бобби!

— Милый Бобби, — осторожно начала я.

Медвежонок поднял голову, положил её на мохнатые передние лапы и уставился на меня.

— Знаешь что, Бобби? Я заберу тебя к нам.

Я мысленно потрепала его по мордочке и пошла домой.

Бобби внимательно смотрел мне вслед.

Весь вечер я с несчастным видом бродила из комнаты в комнату.

За ужином я отодвинула тарелку и вежливо сказала:

— Спасибо, я не голодна.

Бина высоко подняла брови и подозрительно оглядела меня:

— Что за новые фокусы?

— Просто мне не хочется есть.

— Не говори глупости. Ты весь день не ела.

— И не хочу. Нет настроения.

— Так. Можно узнать, в чём дело?

— Не хочу я ничего вам говорить. — Я исподтишка взглянула на Джамаи.

Он усмехнулся.

— А всё же, что случилось? — спросил Джамаи-бабу.

— Просто капризы, ты что, не понимаешь? — вмешалась Бина и поставила передо мной фрукты в сиропе.

Это было нечестно со стороны Бины, она знала, что я не могу устоять перед фруктами в сиропе. Я сразу заторопилась и быстро сказала:

— Бобби сильно похудел и может умереть. Почему он не живёт у нас?

— Ты и так делаешь всё, что в голову взбредёт, Мини, но Бобби ты не получишь, — отчеканила Бина.

Я жалобно посмотрела на Джамаи.

Джамаи-бабу не спешил с ответом.

— Говоришь, похудел? Значит, джефферсоновские работники плохо кормят его. Вот лодыри! Джефферсон уехал по делам, так они совсем распустились. Был бы Абдул дома, он бы присматривал как следует за медвежонком.

Почувствовав, что Джамаи-бабу смягчился, я поняла, что нельзя упускать случая.

— Джамаи-бабу, ну почему не взять Бобби? Бина напрасно ругает его. Бобби ещё маленький, ему можно всё объяснить. Бобби будет совсем ручной!

Прошло несколько дней. Мы с Миа и Тин Татом придумывали разные способы выручить Бобби, но ничего не получалось. Джамаи-бабу с головой ушёл в воспитание Джека. У Джамаи была привычка разговаривать при мне с моими друзьями по-бирмански. С Джеком он говорил по-немецки.

Я пошла наверх надеть туфли, а Миа и Тин Тат ждали меня внизу. Именно в эту минуту Джамаи-бабу приспичило позвать меня:

— Мини! Где ты, Мини? Иди сюда!

Ну что ты будешь делать? Надо идти. Мы как раз собирались навестить Бобби и принести ему чего-нибудь вкусненького — нам было жаль несчастного медвежонка.

Джамаи-бабу стоял над Джеком, а тот, как мёртвый, лежал на полу.

— Что с Джеком? — испугалась я.

Джамаи, даже не взглянув на меня, сказал какое-то непонятное немецкое слово. Джек вскочил, уселся и подал мне лапу. Это получилось очень смешно.

— Неужели Джек знает немецкий? — спросила я.

— Неужели нет! — возмутился Джамаи.

Джамаи-бабу опять обратился к Джеку по-немецки. Джек подбежал и облизал мне всё лицо своим горячим языком. Я заверещала, а Джамаи так и расплылся в довольной улыбке и ещё что-то приказал Джеку. Джек бросился вон из комнаты и вернулся, неся в зубах пачку сигарет и спички.

Я захлопала в ладоши, чтобы Джек понял, какой он молодец. Джамаи-бабу угостил его печеньем и немного поговорил с ним на его родном языке.

Я и раньше видела все эти штучки, но всегда готова была посмотреть ещё. С Джилл труднее — она женщина, у неё настроения, а потом, она стала совсем бенгалкой. Так говорит Джамаи-бабу. Я, например, сильно сомневаюсь, знает ли она немецкий.

Бина всё это время читала Таго́ра с таким видом, будто она в комнате одна. Джамаи-бабу посматривал, посматривал в её сторону, потом не выдержал:

— Ну что ты всё читаешь, Бина? Поговори с нами. Скажи, как ты думаешь, отдать Рини и Кини или оставить?

Бина ответила, не отрываясь от книги:

— Отдай.

— Бина, ты только посмотри, что вытворяет Джек!

Она не подняла головы.

— Ну, Бина…

Вместо ответа Бина заткнула уши пальцами и продолжала читать.

Джамаи хитро подмигнул мне и зашептал Джеку на ухо. Джек важно подошёл к Бине, взял зубами книгу с её колен и отдал Джамаи.

Вот это вывело Бину из себя!

— Дурацкая собака! Вот я тебя сейчас!

Назревал скандал, но тут снизу завопили Миа и Тин Тат:

— Бобби идёт! Бобби идёт!

Я бросилась к окну.

Бина вскрикнула, как в кино, когда героиня увидит призрака. Я оглянулась — и что же? Бобби уже стоял в дверях на задних лапах, а передними размахивал в воздухе. С его шеи свисал обрывок цепи. Бобби посмотрел по сторонам и направился ко мне, но по дороге, должно быть, задел Бину, потому что она пошатнулась. Бина, наверное, шлепнулась бы, но её успел поддержать Джамаи-бабу, который бросил мне на ходу:

— Осторожно, Мини! — Голос у него был испуганный. — Мини! Хватайся за цепь и держи Бобби! Только лицо подальше!

Бина еле пролепетала:

— Поймай его сам! Он же укусит Мини!

— Урмила! Судхир! У Ба Со! Скорей сюда! — звал Джамаи-бабу. — Помогите Мини, она его держит! Мини, осторожней!

Никого я не держала. Осторожничать было нечего. Бобби прекрасно вёл себя. Он потёрся о мои ноги, как домашняя собачонка, и уселся на пол. Джек, который зарычал было при виде Бобби, смолк, как только Джамаи-бабу прикрикнул на него по-немецки, и теперь сидел в углу, тараща глаза.

Бобби зарычал только, когда увидел Судхира с цепью в руках.

— Дядя Судхир, не подходи! — предупредила я. — Бобби сердится. Бросай мне цепь!

Джамаи-бабу взял цепь и попробовал передать её мне, но Бобби щёлкнул зубами, и Джамаи быстро, отскочил.

Тогда Судхир бросил цепь. Я её поймала.

Вот теперь я гордилась. Полная комната народу, все орут, толкутся, руками размахивают, а сделать ничего не могут. Может, хоть теперь поймут, что Бобби слушается только меня.

Я немного погладила Бобби, почесала за ушами, чтобы успокоить его, и стала пристёгивать цепь к его ошейнику. Джамаи-бабу только объяснял мне, как отстегнуть порванную цепь и заменить её на новую.

Я всё сделала и не спеша повела Бобби вниз по лестнице.

7

Так Бобби пришёл в наш дом.

— Если твой медведь разобьёт что-нибудь, не беда, но если он тебя хоть раз укусит, ему в этом доме не жить, — объявила Бина железным голосом, стараясь смотреть мимо меня.

— Понятное дело, — быстренько согласилась я. — Но я его приучу к порядку. Вот увидишь, я его воспитаю лучше Джека.

Джамаи-бабу засмеялся.

— Ну да! Посмотрим! Но вот какое дело: Бобби — бирманский медведь, а ты с ним собираешься говорить по-бенгальски. Как быть?

Даже Бине стало смешно.

Я поняла, что всё хорошо и что Бобби теперь член нашей семьи. Не стала я ни с кем спорить, а побежала к медвежонку.

Джамаи-бабу привёл плотника, всё растолковал ему, и плотник часа за два построил отличный домик для Бобби. В домике была дверь из проволочной сетки, а в задней стенке окно, так что воздуха достаточно.

Бобби посадили на цепь перед новым домиком.

У Бобби была овальная морда со вздёрнутым носом. Очень симпатичный медвежонок, несмотря на то, что курносый. Может, в Бирме все медведи курносые? Тогда они все симпатичные.

Но как мне приручить Бобби? Пока что он совсем ещё дикий. Я столько думала об этом, что даже плохо спала по ночам.

— Бобби-и-и! — позвала я.

Бобби, не вставая, обратил ко мне свои красные глазки. Потом снова опустил голову на лапы и тяжело задышал. Его донимала жара. Такое знойное лето, а Бобби в шубе!

Я побаивалась сразу подходить к Бобби, потому что он вздрагивал и от неожиданности мог укусить. Я его окликала издалека, а уже потом потихоньку приближалась. Тогда Бобби вёл себя спокойно и не рычал.

Сегодня я решила повести Бобби на прогулку и познакомить его с другими обитателями нашего двора. Утёнок, которого высидела наседка Дхуни, уже вырос, а цыплята пропали: двух цыплят унёс коршун, а двух съела кошка, не из наших кошек, конечно. Наши кошки никого в нашем дворе не трогают, хотя кто их знает, чем они занимаются по чужим дворам.

Вот так бедная Дхуни осталась с одним только утёнком. Завидев Бобби, Дхуни раскудахталась, забрала утёнка под крыло и угрожающе взъерошила перья на шее.

Багха со своей собачьей командой расположился под крыльцом. Собаки повскакали и залились лаем.

— Уймись, Багха! — потребовала я.

Собаки долго не могли угомониться, но потом разошлись кто куда.

Я повела Бобби дальше, размышляя над тем, как всё-таки трудно научить разных животных жить вместе.

Мы приблизились к клетке Рупи, которая сразу затараторила по-обезьяньи. По тону и гримасам можно было догадаться, что Рупи говорит обидные для Бобби вещи. Но Бобби не зря родился медведем, существом высшего порядка. Он прижался носом к клетке, начал похлопывать по ней передними лапами и всячески показывать, как забавляет его обезьянка.

Я увлеклась и не заметила, что Бобби возбуждён прогулкой. Он приплясывал перед клеткой, а когда я потянула его за ошейник, Бобби извернулся и тяпнул меня за руку. Хорошо хоть, кожу не прокусил и остался только синяк от его зубов. Я сразу осмотрелась, не увидел ли кто-нибудь, но, на счастье, никого поблизости не было.

Прибежали Миа и Тин Тат. Тин Тат предложил:

— Полезем в сад к Сунги́ну? Там полно спелых вишен!

Миа всего шесть лет, но она способная девочка и может не хуже нас влезть на любое дерево и слезть с него. Она тоже стала приставать:

— Ну пойдём, Мини, ну пойдём! Ты же пойдёшь, да? Скажи, что пойдёшь!

Ну что тут делать? Воскресенье — значит, Джамаи-бабу целый день дома. Я не могу оставить Бобби, его же надо воспитывать! Эти двое ещё маленькие, у них ни забот, ни ответственности, они могут целыми днями прыгать и скакать.

— Что в этих вишнях хорошего? — сказала я безразличным голосом. — Завтра забегу в сад, если время будет.

— Завтра вишен не будет, — сообщил Тин Тат. — К ним уже подбирается этот бенгальский мальчишка Ба́блу.

Действительно проблема. Пока я раздумывала, Бобби всё тянул меня в сторону. При виде щенят Рини и Кини он захотел подойти к ним. Те, вроде бы, не возражали.

Джеку и его семейству была отведена просторная конура у восточной стенки двора. Джек играл со щенками, катал теннисный мячик. Джилл лежала с закрытыми глазами, хотя явно не спала, а притворялась.

Какой шум подняла семейка при виде нас с Бобби! И больше всех старались Рини и Кини! Я не могла понять, приветствуют нас собаки или дают понять, что Бобби не подходящая компания? «Наверное, приветствуют», — подумала я. Раз Бобби уже целый день живёт у нас, умные собаки хотят показать медвежонку, что его принимают в семью. Но познакомила я Бобби с семьёй Джека издали — на всякий случай, мало ли что…

Миа я сказала:

— В сад полезем после обеда, когда Бина ляжет отдыхать. Только чтоб не долго. Завтра ко мне придёт учитель, а самое главное, мне нужно воспитывать Бобби.

Пока что мы отправились к кроликам. Я заглянула в клетку. Туннель, который копали Було и Була был завален, но рядом виднелось отверстие нового. Я вспомнила, как Судхир говорил, что навалил камней на кроличий подкоп, но, оказывается, кролики не сдались. Сейчас они вовсю трудились и рыли новый ход.

Бобби утомился от прогулки. Он плюхнулся под манговое дерево и громко задышал. Я догадалась, что ему хочется пить. К стене нашего дома была пристроена лестница, а под ней примостился чулан, где держали про запас воду в больших чанах.

Один чан был полон до краёв, и вода играла под солнечными лучами. Бобби ухитрился разглядеть воду и, ловко подпрыгнув, нырнул в чан. Я охнуть не успела, как Бобби заплескался в чане, а морда его так и светилась счастливой улыбкой.

Нужно видеть Бобби, чтобы понять всю прелесть его улыбки. Вообще, ведь не все знают, что медведи улыбаются. Иные думают, будто медведи существа мрачные, угрюмые и неулыбчивые. Неправда. Уж если кто улыбается, так это медведи. По медвежьей морде сразу видно, когда медведь доволен или когда ему смешно.

Бобби купался добрых полчаса и ни за что не хотел вылезать из воды. Я его насилу вытащила. И как же он переменился! Стал ласковым, послушным, перестал сердито вращать глазами. Я спросила:

— Ну что, толстячок, теперь не жарко?

Хотите — верьте, не хотите — не надо, только Бобби кивнул в ответ.

Миа тоже видела. Она захлопала в ладоши, запрыгала и радостно закричала:

— Ой, как здорово! Бобби по-бенгальски научился!

Мне ужасно хотелось показать Бине и Джамаи-бабу, как бирманский медведь справляется с бенгальским языком. Но я раздумала и решила вначале хорошенько позаниматься с Бобби, а потом пускай он их всех удивит. Я решила, что буду Бобби каждый день купать и подкармливать вкусненьким. Тогда он быстро выучит бенгальский. Семьдесят миллионов человек говорит по-бенгальски, чем же Бобби-то хуже?!

Мы привязали Бобби и побежали втроём на кухню за фруктами или сладким. Урмила сидела в холодке перед кухонной дверью и наслаждалась свежезаваренным чаем, уверенная, что её никто не видит. Я подкралась и громко спросила:

— Как чаёк?

Урмила чуть не выронила чашку. Бина знала неумеренную страсть Урмилы к чаю и посмеивалась над старухой. Но чай был единственной слабостью Урмилы, и она вообще-то не обращала внимания на наши шутки по этому поводу.

Но в этот раз Урмила рассердилась.

— Беги, ябедничай своей Бине! — закричала она.

Тут она увидела, что я не одна: и Миа, и Тин Тат, и даже Судхир, который неизвестно откуда взялся, — все здесь и все хохочут. Урмила разобиделась всерьёз.

— Над старухой смеётесь, а не знаете, что старым людям приходится часто есть. Понемногу, но часто. А я вот чай пью. Что тут такого? Чего хохочете?

Настала минута задобрить Урмилу, и я сказала:

— Не сердись, тётя Урмила, пей себе чай на здоровье, а нам дай немножко фруктов для Бобби! Можно и овощей тоже…

Фруктов Урмила не дала, но, всё ещё ворча, насыпала мне в подол гороха, положила несколько помидоров и огурец.

— Что за дом, что за дом! — вздыхала она. — Больше зверей, чем людей! И сколько съедают эти звери! А бедной старухе чаю спокойно выпить и то не дают!

Бобби поел с большим аппетитом. После еды он начал зевать, зарылся головой в передние лапы и заснул.

Мы втроём сидели и смотрели, как спит медвежонок. К нам тихонько подошла Диана и грустно заглянула мне в глаза. Я почесала ей загривок и спросила:

— Тебе нравится Бобби?

Диана согласно кивнула.

8

Бобби подрастал так быстро, а воспитывался так медленно, что скоро стал похож на второгодника. Бобби совершенно не умел вести себя прилично и, говоря по правде, оставался настоящим дикарём. Кусался, хотя, надо заметить в его оправдание, старался не укусить до крови. В последнее время он взял привычку строить рожи, толкаться и вообще безобразничать. Наверное, Бобби усвоил, что за укус ему попадёт, а за другие проделки — нет.

Джамаи-бабу дразнил меня. Он говорил:

— Ну что, медвежья мамочка, сынок твой как был хулиганом, так и остался!

Я злилась, но отмалчивалась. Бывали случаи, когда Бобби меня тоже выводил из терпения.

Однажды я привязала Бобби к дереву, а сама села с учебником у окна, чтоб одним глазком присматривать за медвежонком. Пришёл учитель. Бобби подобрался к клетке обезьянки Рупи и начал стучать по прутьям лапами, строить Рупи рожи и приплясывать. Это привело Рупи в такое неистовство, что она чуть клетку не сломала. Мало того что Рупи верещала во всю мочь, к ней присоединились попугаи Лиа и Пиа, которые дружно завопили:

— Какой-шум-какой-шум-какой-шум-шум-шум!

Такое веселье пошло, что дальше некуда.

Я попросила учителя:

— Можно выйти попить воды?

Выбежала во двор, отхлестала Бобби по щекам и стала отвязывать от дерева, чтоб посадить на цепь перед его домиком. Бобби вырвался и в один миг влез на самую верхушку высокой вишни. Как назло, отец перед отъездом спилил нижние ветки дерева, чтоб мы на него не лазили.

Бобби с цепью на шее сидел на верхней ветке, прижавшись щекой к стволу вишни, и выглядел очень задумчивым. Как ни звали его, Бобби не откликался, будто неожиданно оглох и онемел. Рупи решила было сквитаться с Бобби и, взобравшись на дерево, стала корчить жуткие гримасы, но Бобби и на неё не обращал никакого внимания. Рупи надулась и, чтоб утешиться, принялась искать блох в густой шерсти собаки Бхолы.

Рупи, наверное, ущипнула Бхолу, потому что пёс вдруг взвыл. Его немедленно поддержала вся собачья компания. Бобби был безразличен. Даже кролики разволновались и стали толкаться носами и поводить ушами — они так разговаривают. Пиа и Лиа не могли допустить, чтобы обошлись без них, и орали как могли, хотя, что именно они орали, невозможно было разобрать. И наконец, в хор вступили кошачьи голоса. Бобби сидел себе на дереве, отрешённый от суеты, как Будда.

Мне, конечно, было стыдно, что я так сильно отшлёпала Бобби. Мне казалось, будто все обитатели двора, от Джека и до утёнка, укоряют меня и упрашивают Бобби спуститься на землю.

В это время на веранду вышла Бина и, конечно, вставила своё слово:

— Мини, ты здесь? Ты что, не слышишь? Учитель зовёт! Вот подожди, придёт с работы твой Джамаи-бабу! Гнать надо этого медведя-дурака! Ну что за девочка, одни медведи на уме! А ты, Бобби? С какой это стати ты на дерево забрался?

Бобби пренебрежительно посмотрел на Бину, прижался к дереву другой щекой и устремил взгляд в небо.

Я вернулась в комнату. Учитель битых полчаса отчитывал меня. Он так разозлился, что на уроке арифметики стал просто придираться. И ещё домашнее задание дал: переписать по двадцать раз все примеры, которые мы с ним решали.

Когда я вышла на крыльцо провожать учителя, я чувствовала себя последней дурой. Обидно, стараешься, стараешься как лучше, а выходит наоборот. Бобби слез с дерева и выглядел милым и добрым. При виде учителя Бобби зарычал. Я понимала, чем он недоволен. Бобби любит меня и терпеть не может, когда я с кем-нибудь разговариваю, особенно со взрослыми.

Бобби вообще не любит мужчин. Единственное исключение — это Тин Тат. К Миа Бобби хорошо относится, других женщин он просто терпит. Бину и Рупи он всегда дразнит — это его слабость. Остальных женщин медвежонок не замечает. Не замечает, и всё.

Ясное дело, рычание Бобби не вызвало восторга у моего учителя. А тут ещё Бина высунулась из окна и спрашивает его:

— Уже уходите? Ну как успехи Мини?

Учителю пришлось повысить голос:

— Боюсь, если она и дальше будет так учиться, она недалеко уйдёт от своего медведя!

Если бы учитель был постарше, я бы, может быть, и выкрутилась. Я уже давно поняла, что старых людей легче обвести вокруг пальца. Но мой учитель моложе Джамаи-бабу и до того умный, что с ним ничего не сделаешь. Бесполезно стараться.

Учитель хлопнул калиткой, а я так и не нашлась что сказать. Бина вышла на веранду и сразу на меня:

— Слышала? То-то бабушка обрадуется, когда ты приедешь и выяснится, что ты знаешь меньше, чем лесной медведь!

Бобби явно старался вникнуть в слова Бины, и видно было, что он злится всё сильней и сильней. Вдруг он взметнулся, в два тарзаньих прыжка очутился на веранде, облапил Бину, ткнулся носом в её щеку и влетел в дом.

— Мама! — завизжала Бина и плюхнулась на пол.

Стукнула калитка: Джамаи-бабу вернулся с работы. Едва завидев мужа, Бина закатила глаза, изображая обморок. Джамаи бросился к ней.

— Что случилось?

Дальше всё пошло, как в кино. Пока я пыталась объясниться с Джамаи-бабу, Бобби бесчинствовал в его кабинете. Медвежонок перескакивал со стула на стол, со стола на подоконник, с подоконника на книжный шкаф. Он скакал, как заводная игрушка с туго накрученной пружиной. Книги летели в разные стороны, падали и разбивались пепельницы, лилась вода из опрокинутой цветочной вазы. Остановить Бобби было невозможно.

Джамаи-бабу бушевал.

Бина смирно лежала на веранде с закрытыми глазами. Урмила обмахивала её и причитала:

— Боже мой, боже мой! Ужас, ужас! Где это видано, медведей в дом пускать!

Сбежались на шум соседи, и все носились за Бобби по дому, но ошалевший медвежонок не давался в руки. Наконец он выбился из сил, его поймали и посадили на цепь.

Я улучила минутку, выбежала во двор, быстро погладила Бобби и предупредила:

— Будь осторожен, Бобби! Теперь все против тебя!

В душе я понимала, что дни Бобби в нашем доме сочтены, сколько бы я ни плакала, сколько бы ни умоляла.

9

Так и вышло. Медвежонок попал в опалу. Поздно вечером У Ба Со отвёл Бобби к мистеру Джефферсону. Я слышала, как Джамаи-бабу просил У Ба Со на обратном пути пригласить к нам У Ба Тина.

У Ба Тин явился один, а мистер Джефферсон пришёл в сопровождении Абдула, который выглядел ещё мрачнее, чем обычно.

Началось совещание. Я понимала, что речь идёт о том, чтоб избавиться от Бобби, но меня прогнали, и я не знала, собираются ли они отдать Бобби кому-то или хотят отпустить его в лес на свободу.

Совещались долго. Я стояла на тёмной лестнице и дрожала от ночной сырости и от страха. Не могла я уйти, когда решалась судьба Бобби, а больше мне неоткуда было подслушивать.

Скрипнула и открылась дверь. Я оказалась в полосе света. Увидев, что вышел Абдул, я стала жестами упрашивать его молчать. Абдул закрыл за собой дверь. Я почти потеряла его в темноте.

Абдул сказал:

— Такое дело, мисс. Видать, у Бобби будет новый хозяин.

— Кто сказал? — прошептала я.

— Кто бы ни сказал! — буркнул Абдул и ушёл.

Ночью мне снились чужие люди, которые искали Бобби в темноте. Люди никак не могли найти его, потому что у Бобби чёрная шерсть. Было так темно, что не помогал даже электрический фонарик, а мне всё хотелось притвориться, будто Бобби — это я.

Теперь все мои мысли были о том, как спасти Бобби. Больше ничего мне в голову не лезло, и учитель всё время ругал меня. Учитель говорил, если бы ему заранее сказали, что придётся работать в зоопарке, он нипочём не согласился бы давать мне уроки.

Я слушала его вполуха. Какие тут уроки! Мы с Миа и с Тин Татом были заняты одним: придумывали, как выручить Бобби. Но ничего не придумывалось.

Миа советовала убежать с Бобби, раз уж нет другого выхода. Миа легко предлагать побег. За Миа никто не смотрит. Отец Миа — портной Алиджа́н, он целыми днями в мастерской, а Миа с утра до ночи в нашем доме. Её отец просил Бину, чтобы Бина за ней приглядывала, потому что Миа год назад осталась без матери.

Тин Тат, как и я, считал, что побег — пустая затея. Придумано неплохо, но куда убежать? Нас сразу кинутся искать, начнут прочёсывать лес, поймают и приведут обратно.

Тем временем в доме стали появляться странные люди. Они приходили смотреть Бобби. У них у всех были налитые кровью глаза и кривые зубы. Их вид приводил меня в ужас.

Недалеко от города, в Миме́о, стояла английская воинская часть. Кто-то из этих людей собирался купить Бобби, чтоб научить его показывать солдатам фокусы и зарабатывать на Бобби деньги. Солдатам было скучно, и медвежонок развлекал бы их.

Бина проговорилась, что на те деньги, которые дадут за Бобби, Джамаи-бабу и мистер Джефферсон накупят птиц. А никаких хищных зверей в доме больше никогда не будет. Хватит.

Меня так и затрясло от негодования, и я сказала:

— Много ты знаешь, кто тут хищник! Вы так и меня продадите в один прекрасный день!

Я пришла к Джамаи-бабу и грозно спросила:

— Кто тебе дал право продавать Бобби? Бобби мой!

— Если Бобби твой, так я прихожусь ему дядей! — ответил Джамаи-бабу и захихикал, очень довольный собственным остроумием.

Бобби почуял, что дела его плохи. Он смирно сидел на цепи и почти не двигался. Изредка его выводили на прогулку. Обычно он лежал, уткнув нос в передние лапы и презрительно посматривая на мир.

10

Джамаи-бабу уезжал в срочную командировку. Собираясь в отъезд, он наказал Абдулу: «Ничего до моего возвращения не предпринимать».

Пока Джамаи-бабу не вернётся, Бобби не продадут, какую бы хорошую цену за него ни предложили. У Ба Со должен был сопровождать Джамаи-бабу, и единственным мужчиной в доме оставался Судхир. Джамаи-бабу беспокоился за нас.

— Послушай, Бина, — сказал за день до командировки Джамаи-бабу. — Судхир так прекрасно спит, будто он родной брат того Кумбхакарны из «Рамаяны»[4], который проспал целых полгода. Оставлять дом с тремя женщинами на его попечение просто немыслимо. Тут ещё все эти разговоры о войне, пьяная солдатня вокруг шатается, воров и жуликов развелось, как никогда. Может быть, пригласим учителя Мини пожить в доме, пока я в отъезде? Мы к нему привыкли, он у нас как член семьи. Думаю, ему здесь будет лучше, чем в студенческом общежитии.

Учитель обрадовался, Бине он сказал:

— У меня слюнки текут при мысли о ваших обедах.

Бина просияла и тут же помчалась на кухню готовить для учителя свои знаменитые фрукты в сиропе.

Мне учитель объявил:

— Раз я с вами, нечего бояться! Не знал я, что все вы такие трусихи!

— Хотела бы я видеть человека, который заставит меня струсить! — ответила я как можно храбрей.

Учитель перенёс к нам вещи. Когда стало смеркаться, мы все почувствовали себя довольно неуверенно. Учитель, наоборот, разошёлся, начал рассказывать истории, одну другой страшней: про грабителей, воров и разбойников, про хитроумные подкопы, через которые ночью бандиты вползают в дома. Он так нас застращал, что мы дохнуть боялись!

В этот вечер мы быстро закончили ужин. Бина начала соображать, кого куда устроить на ночь. Решили постелить учителю внизу, в гостиной. Судхира уложить в комнатке рядом с лестницей, а я, Урмила и Бина будем спать наверху.

Багху и других собак отвязали и спустили во двор, а Диане, Джеку и Джилл приготовили ночлег на веранде.

Всего несколько дней назад мы отдали Рини и Кини и теперь очень жалели, что они не с нами. Щенки мухе не давали пролететь, сразу заливались лаем.

Я подумала, что настал удобный момент замолвить словечко за Бобби, и предложила:

— А может быть, привязать Бобби возле дверей? Он же любого вора отпугнёт. Бобби больше не кусается, да и кого он укусит среди ночи?

Я не рассчитывала на успех затеи, но Бина так увлеклась предосторожностями против разбойников, что согласилась взять Бобби в дом.

Когда все меры по защите дома были приняты, выяснилось, что времени только без четверти восемь. Что было делать? Если потушить свет и разойтись, всё равно никто не заснёт — будем лежать с открытыми глазами в ожидании воров. Решили посидеть ещё немножко.

Мы расположились в гостиной перед открытой в сад дверью и включили радио. Передавали музыку. Я стала просить, чтобы учитель рассказал что-нибудь про принцев и принцесс.

Странное дело, о чём бы учитель ни рассказывал, в любой его сказке под конец появлялся призрак. Или два призрака. В страшных местах учитель понижал голос, и тогда чудилось, будто гостиная полна каких-то непонятных невидимок.

На самом интересном месте, когда сын коварного придворного готовился отравить юную королеву и завладеть королевством, во дворе неистово залаяли собаки. Мы прислушались. Раздался явственный шорох.

Наступила полная тишина, в которой слышен был только стук наших сердец.

— Ничего нет, — объяснил учитель, — слушайте, что было дальше с королевой…

Мне показалось, что учитель очень бледен, да и рассказывать он стал как-то сбивчиво, но всё-таки досказал до конца.

По радио передавали последние известия. Мы понемногу успокоились и уже собрались ложиться спать.

И вдруг я увидела в дверях человека! У него был окровавленный лоб, босые грязные ноги, а в руке блеснул нож. За его плечом виднелось бородатое лицо второго.

— Учитель! — взвизгнула я.

Мы с места не могли двинуться от неожиданности. Воры тоже замерли. Но потом босой сделал шаг к Бине и приказал:

— Давай ключи и ни звука!

Лицо Бины сделалось совершенно белым. Она взглянула на учителя. Учитель слабо кивнул. Мы все как будто проглотили языки. Где же собаки? Где Джек, Джилл, Диана?

Бандит вырвал ключи у Бины из рук, но не успел сделать и шагу, как в дверях вырос Бобби. Бобби поднялся на задние лапы. Грозно кося налитыми кровью глазами, он ринулся к босому бандиту и сжал его в лапах. Тот взвыл. Бородатый ударил Бобби ножом. Бобби с рёвом бросился на него, а Босой повалился на пол, закатив глаза. Тут подоспели собаки. Багха вцепился зубами в Босого. Джилл повисла на руке Бородатого в тот самый миг, когда он опять заносил над Бобби нож. Джек рвал на Бородатом штаны. Собаки лаяли на весь квартал.

Учитель бросился в сад с криком: «Помогите!»

Ещё два грабителя спрыгнули с дерева около забора и помчались по улице. Воры залезли в дом с дерева, которое росло на улице. Так вот почему молчали собаки на веранде!

В дом ворвался запыхавшийся мистер Джефферсон, за ним У Ба Тин, Абдул, портной Алиджан, сбежались соседи. Учитель распахнул им калитку и вместе с ними бросился к ворам.

— Собаки разорвут их! — кричала я.

— Убери собак! — рявкнул учитель.

Мы с Биной бросились оттаскивать собак. Я обхватила Бобби за шею. Его шерсть намокла от крови.

Мистер Джефферсон с помощью других соседей скрутил грабителей, которые, впрочем, и без того не могли шевельнуться: ещё немного, и собаки разорвали бы их!

— Постойте! Кто там плачет? — спросил вдруг У Ба Тин.

Плакала бедная Урмила. Она сидела на полу, вытянув ноги, и жалобно повторяла:

— Страх какой, какой страх, надо же было такому случиться!

— Ничего не случилось, успокойся, — сказал мистер Джефферсон. — Надо немедленно проверить, не прячется ли ещё кто в доме!

— А это кто? — закричал Абдул с лестницы.

А это был Судхир. Он крепко спал и даже посапывал во сне.

Абдул пришёл в неописуемую ярость.

— Остолоп! — гаркнул он, тряся Судхира. — Болван! Бандиты чуть не поубивали бедных женщин, а он даже не проснулся!

Судхир вскочил, не понимая спросонья, откуда взялось столько народу.

— Что? Что? — всполошился он. — Уже утро?

Глядя на Судхира, невозможно было удержаться от смеха, вопреки всем страхам, которых мы натерпелись.

Бина вела себя рассудительней всех. Она с таким видом побежала наверх за домашней аптечкой, будто каждую ночь оказывала первую помощь медвежатам. В гостиной учитель допрашивал грабителей. Джилл с материнской заботливостью вылизывала рану Бобби. Бобби покорно заглядывал ей в глаза. Перед ними уселись Джек и Багха, переминаясь передними лапами, словно в знак одобрения.

Диана ходила с несчастным видом, потому что ей никак не удавалось лизнуть Бобби.

Бина замерла с аптечкой в руках, увидев эту картину, а учитель сказал:

— Джилл действует быстрее нас. Она уже лечит Бобби.

Всё-таки мы вмешались. Выстригли шерсть вокруг раны и забинтовали Бобби лапу. На счастье, рана оказалась неглубокой, хотя, опасна ли она, пока было не ясно.

Бобби не противился. Он всё стерпел и даже лизнул мне руку. Джилл и Диана тихонько скулили, наблюдая, что мы делаем с Бобби.

— Огорчили мы их, — заметил учитель. — Отняли у мамаш законное право заботиться о малыше.

Прибежали заспанные Миа и Тин Тат и сразу приняли деятельное участие в споре. Спор шёл вот о чём: наши соседи хотели проучить грабителей, а полиция пускай потом делает, что ей положено.

— Дай ему хорошенько, папа! — сразу потребовал Тин Тат. — Это ведь он украл наш чемодан, ты что, не помнишь?

Миа подхватила:

— Их все знают! Они у всех воруют! Их надо проучить! Посмотрите, что они сделали с бедным Бобби. Крови-то сколько!

Портной Алиджан взял свою Миа на руки и сказал:

— Девочки не должны вмешиваться в такие дела. Здесь мистер Джефферсон, он разберётся.

Мистер Джефферсон сказал учителю:

— Я сообщил в полицию. Этих людей сейчас увезут, а дом до утра будет находиться под охраной.

Мистер Джефферсон подмигнул мне и спросил Бину:

— Ну что же, миссис Чаудари, хоть Бобби и проказничает, но он может сослужить и добрую службу порой, не так ли?

Я чуть не лопнула от гордости, а Бина только развела руками.

Мистер Джефферсон почесал Бобби за ухом, погладил Джилл и Диану и ушёл договариваться с полицейскими.

Джамаи-бабу задержался на два дня. Когда он наконец приехал и узнал, какие тут были события, он так и покатился со смеху:

— Эх, самое интересное прозевак! Ну, Бина, может быть, я и превратил наш дом в зверинец, но зато разбойникам в этот дом ходу нет! Бина, как насчёт того, чтобы приготовить фрукты в сиропе для учителя?

Учитель запротестовал слабым голосом. Когда Джамаи-бабу выяснил, что учитель объелся вкусными блюдами Бины и у него болит живот, он захохотал ещё громче.

— Минуточку! Но где же наш герой Бобби? — вспомнил Джамаи-бабу.

Мы все отправились к Бобби. Бобби развалился перед своим домиком, а обезьянка Рупи искала блох в его густой шерсти.

Тут Джамаи-бабу захохотал в третий раз.

11

Мы с Миа прохаживались по улице в очень плохом настроении. Рана Бобби почти зажила, но с ним явно творилось что-то неладное. Он совсем перестал играть и проводил большую часть времени лёжа перед своим домиком, будто напряжённо размышляя над чем-то. К нам по-прежнему заходили чужие люди и спрашивали, сколько стоит медведь, но Джамаи-бабу теперь никак не мог решиться продать медвежонка. Собственно, расставаться с Бобби никому не хотелось, но всё время шли разговоры: кто знает, что может натворить свирепый зверь, если на него такой стих найдёт? Бобби ведь мог и насмерть задрать разбойников!

Абдул же, который раньше настаивал, что от медведя надо избавиться, теперь говорил:

— Бобби храбрее, чем сын тигра, Бобби никогда не подведёт.

Я не переставала тревожиться за будущее Бобби. И вот однажды мы с Миа решили погулять, чтобы немножко отвлечься. Мы шли себе по улице и вдруг услышали слабый писк. Я заглянула в придорожную канавку и увидела крохотного дрожащего котёнка. Совсем ещё маленький, не больше моей ладони, чумазый котёнок с такой славной рожицей! Бина, конечно, сказала бы, что у кошек не бывает славных рожиц, но что она понимает в кошках!

Я взяла котёнка за загривок и усадила к себе на ладонь.

— Бедненький! У него, наверное, нет матери. Давай возьмём его домой!

Я понимала, что дома будут неприятности. С тех пор как я поселилась у Бины, число кошек и собак в доме увеличилось, потому что я уже не раз подбирала на улице сирот. Но как можно было бросить такого хорошенького пушистого котёнка? Он же пропадёт без материнского глаза!

Мы направились домой. Я предложила Миа:

— Давай назовём кошечку Ту́тул!

Миа понравилось имя.

— Пойдём, Тутул! Тутул! Тутул!

Мы прошли мимо Бобби, который с недовольным видом лежал в тени. Бобби так вырос, что прохожие, увидев его через калитку, поспешно переходили на другую сторону улицы.

Чтобы хоть чуточку развеселить Бобби, я показала ему Тутул, но он с отвращением отвернулся.

Зато Тутул, к моему изумлению, взъерошилась, выгнула спину и угрожающе зашипела. Прежде чем я успела понять, что происходит, она вырвалась из моих рук и прыгнула на Бобби, целясь в его чёрный нос.

Надо было видеть, что началось, иначе невозможно поверить! Крошечная, не больше моей ладони, Тутул хлестала по щекам огромного чёрного медведя!

Нападение было настолько неожиданным, что Бобби растерялся. Он глуповато уставился перед собой. Потом, желая понять, кто его обидчик — цыплёнок ли, котёнок или воробей, повёл своей чудовищной лапой. Как всегда, Бобби не сумел рассчитать силу движения. Тутул отлетела в сторону, шлёпнулась о землю и застыла.

Мы с Миа стали приводить Тутул в чувство. Попробовали напоить её молоком с ложечки. Она не пила. Тогда мы принесли чистую тряпочку, обмакнули её в молоко и свернули наподобие соски. Слава богу, Тутул начала сосать.

Потом ещё раз намочили тряпочку в молоке и дали Тутул соску, но немного заболтались, а когда спохватились, то с ужасом поняли, что Тутул проглотила тряпочку!

Мы пришли в ужас. Животик Тутул стал похож на барабан, но кошечка как ни в чём не бывало приводила в порядок усы и лапки после еды.

Два дня мы ожидали беды. Нам всё казалось, что в любую минуту Тутул может лопнуть. Сама Тутул ни о чём не беспокоилась, носилась по двору и играла. Животик у неё опал, и что самое интересное — съев довольно большую тряпку, она ничуть не утратила аппетит, даже таскала еду у других кошек.

Зато Бобби почти не прикасался к еде и вёл себя очень странно. Я позвала У Ба Со и Абдула, чтобы посоветоваться насчёт Бобби.

— Мне кажется, Бобби заболел, — сказала я. — Он всё время лежит и совсем перестал есть.

У Ба Со наклонился над Бобби и легонько потянул его цепь. Бобби застонал.

— Что такое? — удивился У Ба Со и потрогал ошейник. Абдул тоже потрогал и даже плюнул от злости. Оказалось, что Бобби вырос из своего ошейника: ошейник до крови врезался в его растолстевшую шею.

Я перепугалась.

— Что же теперь будет? Бобби умрёт?

— Глупости! — огрызнулся Абдул. — Почему умрёт? Нужно делать операцию.

Когда Бина, Джамаи-бабу и мистер Джефферсон узнали о беде, они отнеслись к Бобби с сочувствием. Решили пригласить хорошего ветеринара.

Я чуть не плакала и повторяла:

— Бобби нужно спасти!

— Бобби будет жить! — твёрдо сказал Абдул.

Два следующих дня быстро пролетели в трудных хлопотах. Пришёл ветеринар, осмотрел Бобби и ушёл. Пришёл опять, велел приготовить побольше горячей воды, разложил свои инструменты. Когда Бобби дали обезболивающее, Бину и меня услали наверх. Все остальные собрались тесной кучкой около больного. Мы с Биной места себе не находили и через полчаса начали по очереди выскакивать из комнаты и спрашивать, скоро ли кончится операция.

Наконец всё было позади: ошейник сняли, промыли и перевязали рану. Бобби задремал.

Вечером он выпил немножко молока из моих рук. Все стали говорить, что это хороший признак.

Мой учитель освободил меня от уроков, и я не отходила от Бобби, выхаживая его. Всё равно никто, кроме меня, не мог быть при нём — ведь пока не заживёт шея, Бобби нельзя держать на цепи.

Через неделю Бобби поправился. Собственно, шея ещё не совсем зажила. Но Бобби уже опять принялся за свои штучки.

После обеда я играла с Миа, присматривая одним глазом за Тутул. Вдруг Бобби выскочил из своего домика, игриво толкнул меня, так что я повалилась на траву, и полез на вишню. Мне показалось, будто Бобби улыбается мне сквозь листву и зовёт на дерево поиграть.

Бобби ничего не ломал, не безобразничал. Посидел на дереве, слез всё с той же ухмылкой. Потом начал тыкать Тутул своим влажным носом. Тутул разозлилась и закатила Бобби хорошую оплеуху. Бобби отпрыгнул, укоризненно посмотрел на Тутул и пошёл вразвалку к себе.

Я с изумлением наблюдала эту сцену. Видимо, Бобби вырос. Бобби больше не ребёнок.

12

Прошло несколько дней. Бобби уже мотался по всему двору, но пока не мог носить ошейник, поэтому его просто запирали в домике. Всё было хорошо, пока однажды вечером я по рассеянности не забыла запереть Бобби.

Смеркалось. Я сама с собой играла в классы на дорожке, а Диана смотрела. Она с интересом следила, как летит бита, и вздрагивала, когда я перепрыгивала из квадрата в квадрат.

Вдруг дверь медвежьего домика с треском распахнулась, и Бобби пулей вылетел во двор. Бобби подхватил с земли какой-то пушистый комок — я сначала не могла различить, только видела что-то белое в сумерках. Я ринулась к Бобби и увидела, что комок — это Тутул, судорожно вцепившаяся в его плечо. Я так и ахнула, а Бобби с Тутул на плече перемахнул через забор и скрылся в темноте.

Всё это произошло с такой быстротой, что я никак не могла понять, что же случилось. Поняв, я громко разревелась, все повыскакивали на улицу и бросились искать Бобби. Джамаи-бабу, мистер Джефферсон, Абдул и У Ба Со взяли с собой собак и пошли на поиски. Я пыталась увязаться за ними, но меня прогнали.

Джамаи-бабу вернулся около полуночи.

— Не нашли, — коротко сказал он.

Все разошлись спать, кроме Абдула, который заупрямился и заявил, что он отыщет Бобби во что бы то ни стало.

Джамаи-бабу сердито смотрел на меня, когда говорил, что правы те, кто советует продать беспокойного зверя или отделаться от него любым другим способом.

Он был очень зол, но всё равно чувствовалось, что Бобби ему нравится, несмотря на все выходки.

В эту ночь я плакала в подушку, пока не заснула. Разбудил меня птичий гомон. Начинало светать.

Я встала, поплескала холодной водой в лицо и на цыпочках спустилась вниз.

Мне пришлось долго возиться с задвижкой на двери во двор. Когда я вышла, собаки стали просыпаться и вилять хвостами, надеясь, что я их выпущу побегать. Я просунула руку между прутьев конуры и потрогала их. холодные носы.

Рупи уже не спала. Увидев меня, обезьянка запрыгала на месте.

— Знаешь, Рупи, — сказала я ей, — Бобби удрал.

Рупи покачала головой.

— Я пошла искать Бобби, — сообщила я.

Рупи протянула мне лапку. Лапка была мягкая и сморщенная, как у старушки. Ну можно ли держать в клетке существо, которое так похоже на человека? Иногда прикосновение Рупи заставляло меня вспомнить бабушку, и мне тогда хотелось в Калькутту.

Багха и его собачья команда по ночам несли сторожевую службу, поэтому их не запирали. Сейчас собаки во главе с Багхой двинулись мне навстречу. Я поняла, что надо поторапливаться, а то они не дадут мне уйти.

Я уже подходила к задней калитке, когда двор огласился воплем:

— Она-уходит-уходит-она-уходит!

Я не оглянулась — конечно же, это Лиа и Пиа, неугомонные трещотки-попугаи. Вслед за ними раскудахталась наседка Дхуни. Её утёнок уже вырос в здоровенного селезня, и ему отвели отдельную клетку. А Дхуни, даже не разобравшись, в чём дело, решила, что раз все шумят, то ей тоже надо кудахтать, да ещё крыльями бить.

Кроличья клетка была полным-полна. Було и Була проводили утреннюю разминку со своими пятью крольчатами. Крольчата были похожи на шарики из ваты с бусинками — глазами. Очень хотелось подержать их в руках, но не было времени — нужно искать Бобби и Тутул.

Я закрыла за собой калитку под стоны попугаев:

— Она-ушла-ушла-ушла-ушла!

Затем попугаи затараторили детские стишки, начали было молитву, но сбились и стали звать Судхира, ругая его на чём свет стоит.

Очень смешно получилось. Я всё ещё смеялась про себя, когда постучала в окошко маленького домика, где жила Миа.

— Миа! — позвала я.

Вместо Миа из окна выглянул портной Алиджан.

— Куда это в такую рань, красавица?

— Мы с Миа хотели погулять. Джамаи-бабу говорит, это полезно для здоровья.

Алиджан открыл дверь и недоверчиво посмотрел на меня.

— Утренняя прогулка? А вы ничего больше не затеваете?

— Ой, что вы! Спросите Миа!

Миа выскочила на улицу, и мы помчались будить Тин Тата. Он жил в одноэтажном домике, и было известно, что его кровать стоит у самого окна.

Я свистнула.

Тишина.

— Тин Тат, Тин Тат, — тихонько позвали мы.

Утренний туман быстро таял. Пора приниматься за поиски. Откуда начинать? Решили, что прежде всего надо перебраться через канал… Только собрались — вдруг с огорода Датты, приятеля Джамаи-бабу, послышался знакомый голос. Похоже, это был голос Абдула, как будто Абдул дружески беседует с кем-то. С кем же? В огороде, рано утром!

Мы заглянули на огород и остолбенели. Под забором сидел Абдул, ел манго и весело болтал. Напротив Абдула сидел Бобби и так увлечённо слушал, будто понимал каждое слово. Около Бобби в траве лежала Тутул с дохлой рыбёшкой между передними лапами.

Абдул умеет быть весёлым? Кто б мог подумать!

Мы подкрались поближе и услышали странные слова:

— Ну как, Тутул, — ласково спрашивал Абдул, — довольна? Ах ты, бродяжка уличная, ах ты, чертёнок пушистый! Знаешь, что тебя все любят, вот и дуришь, да? Ну, Тутул, собирайся, сейчас пойдём домой!

Тут Абдул заметил нас.

Мне показалось, что он обрадовался.

— Нашёл я вашего Бобби! — объявил он. — И Тутул тоже! Так что с вас причитается, верно?

Бобби тоже обрадовался, вскочил, завертелся волчком и кинулся ко мне. Я не успела увернуться от его восторженных объятий, и медведь сбил меня с ног. Я встала, отряхнула платье, обняла Бобби за шею и поцеловала его в ухо. Потом взяла на руки Тутул, которая сразу схватила в зубы рыбёшку.

— Все готовы? — спросила я. — Пускай Абдул идёт первым, а мы двинемся немного погодя.

— Не выйдет, мисс Мини. Идите первыми вы, — сказал Абдул.

Я заупрямилась:

— Нет, мы потом!

Улыбка сошла с лица Абдула. Он помолчал, потом тихо и серьёзно сказал:

— Я буду искать себе другую работу. Хотел я взять с собой Бобби, податься в Мимео и выступать с ним перед солдатами.

Я пришла в восторг:

— Я тоже!

— Только без глупостей! — усмехнулся Абдул.

— А почему это глупости? — возмутилась я.

Абдул нахмурился, помрачнел. Я думала, он будет ругаться, а он вдруг сказал:

— У меня у самого была дочка. Такая славная девочка была. Я тогда ловил змей на продажу. Взял с собой в джунгли, а её укусила змея. Вот так сломалась моя жизнь.

Абдул поднялся на ноги и зашагал прочь. Остановился и, не оборачиваясь, приказал:

— Немедленно домой! Я обвязал верёвкой шею Бобби. Берись за верёвку и веди его прямо домой, ясно?

Абдул исчез за деревьями.

Мне вспомнилась мама. Глаза защипало, а в горле встал комок.

Миа и Тин Тат ничего не поняли. Они играли с Тутул и не слышали, что говорил Абдул. А Бобби почему-то подошёл ко мне и мазнул щёку своим мокрым носом.

— Давайте убежим! — предложила я.

— Зачем? — не понял рассудительный Тин Тат.

Я уселась в тени и стала размышлять. Дело было серьёзное.

Потом я позвала Тин Тата и сказала:

— Понимаешь, они всё равно продадут Бобби. Обязательно продадут. Вот если бы мы с ним спрятались на несколько дней и доказали бы, что он совсем ручной, тогда, может, они раздумают и оставят Бобби дома. Они и сами любят Бобби, только боятся его. А Бобби такой проказник!

Тин Тат и Миа согласились со мной. Но где спрятаться, вот в чём вопрос.

Начали думать, где бы найти подходящее место.

13

Мы долго спорили и наконец решили сделать так: Тин Тат и Миа вернутся домой и принесут Тутул. Я с Бобби уйду в лес и буду ждать их у развалин пагоды. Тин Тат и Миа скажут, что они потеряли меня, искали-искали и пошли домой. Когда спросят, где мы расстались, они укажут в противоположную сторону. Меня не найдут, а Тин Тат и Миа после обеда потихоньку прибегут ко мне. Мы поживём в лесу, будем питаться дикими плодами и ягодами, а когда нас отчаются отыскать, сами явимся домой. Вот будет здорово!

Тин Тат, который знал всё на свете, растолковал мне, как пройти к пагоде. Они с Миа взяли Тутул и отправились домой. Я напомнила, чтобы они захватили мне поесть, когда придут проведывать.

Я потянула Бобби за верёвку, и мы затопали по дороге, которую указал Тин Тат. Редкие прохожие разглядывали нас с удивлением, останавливались и смотрели вслед. Мы с Бобби, наверное, странно выглядели в этот ранний утренний час. Я шла по дороге твёрдым шагом, глядя прямо перед собой. Не хотелось, чтобы нас останавливали, задавали вопросы.

Нам пришлось долго шагать, прежде чем мы выбрались за город. Тропинка, отделяясь от большой дороги, вела в глубь леса. Мы свернули на тропинку и зашагали быстрей. Я поняла, что побег — дело нелёгкое.

Свернули ещё на одну тропинку, пошли влево и вышли прямо к разрушенной пагоде. За пагодой я обнаружила хорошую яму у подножия холма, которая показалась мне отличным местом для жилья. Я насыпала сухой листвы на дно ямы и воткнула торчком большую ветку.

— Послушай, Бобби, — сказала я. — Эта ветка будет у нас вешалкой. Ты будешь ночью сторожить, а на вешалку мы повесим нашу одежду. Ты понял, Бобби?

Но Бобби и не слышал, что я говорю. Он бродил между деревьями, что-то вынюхивал, что-то разгребал лапой и негромко урчал. Вдруг я почувствовала, что остаюсь совсем одна в глухом лесу. Сердце оборвалось от страха. А если Бобби убежит? Может быть, нужно было сразу привязать его?

Я огляделась по сторонам и увидела, что Бобби спустился в яму с другой стороны и преспокойно разлёгся на подстилке из сухих листьев. Как я обрадовалась! Но вот что странно: дома Бобби вёл себя как дикий зверь, а оказавшись в лесу, стал совсем ручным! Ведь так, чего доброго, нападёт на нас какой-нибудь тигр, а Бобби бросится бежать домой!

Тем временем желудок мой заворчал, как Диана. Страшно хотелось есть. Я ведь убежала из дому не евши. А Тин Тат и Миа появятся только после обеда. Они-то принесут еды, но сейчас ещё утро и до обеда ого сколько ждать!

Я отвязала верёвку, которая болталась на шее Бобби, и обмотала её вокруг пояса.

— Пошли, Бобби. Ты теперь свободен. Мы оба на свободе. Пойдём поищем что-нибудь съедобное.

Я сняла свою красную ленту и повесила её на ветку, чтобы не заблудиться и найти обратный путь.

Даже без верёвки Бобби не отходил от меня ни на шаг. Он послушно топал рядом.

Скоро мы нашли дерево, усыпанное крупными красными ягодами, такими сочными на вид! У меня слюнки потекли. Я подпрыгнула, ухватилась за нижнюю ветку и пригнула её вниз. Только я потянулась за ягодами, как Бобби пихнул меня в бок, и я выпустила ветку. Я разозлилась на Бобби и вцепилась в другую ветку. Бобби сердито заворчал.

Что с ним творится? Я положила в рот красную ягоду и тут же выплюнула. Ягода была такая противная, что меня даже замутило. А вдруг она ядовитая? Какое счастье, что я её не проглотила! Так вот почему Бобби не хотел, чтобы я ела эти ягоды!

Мне показалось, что я отравилась. С помощью Бобби я пробралась к маленькому озерку, блеснувшему из-за деревьев. Насилу добрела до берега. Пока я плескала пригоршни холодной воды в лицо и полоскала рот, чтобы избавиться от горечи, Бобби быстро залез на дикую вишню, которую я и не заметила.

Теперь мне сильно захотелось пить, но по поверхности озерка скользили какие-то насекомые. Однако деваться было некуда. Раз уж поселилась в лесу, придётся пить воду со всякой гадостью и не думать, что будет, если я её проглочу. Я опустилась на четвереньки и стала по-собачьи лакать прямо из озера. Диана была бы довольна, если бы видела это зрелище. Диана бы, наверное, подумала, что и меня можно чему-то научить. Только я пила с закрытыми глазами, чтобы не видеть, как все эти насекомые скользят ко мне в рот.

Напившись, я почувствовала себя лучше. Подошла к вишне, позвала Бобби вниз. Бобби сразу слез, и мы вдвоём стали объедать с нижних веток кисловатые вишни. Дикие вишни показались мне очень вкусными.

Когда мы покончили с нижними ветками, я потянулась повыше и услышала странный шелестящий звук. Я сразу же увидела — и окаменела, Большая змея скользнула с ветки и повисла на хвосте, медленно раскачиваясь в воздухе. Голова с раздувшимся капюшоном оказалась прямо против моего лица.

Я не смела дышать. Я чувствовала, что Бобби видит змею из-за моего плеча, но Бобби тоже не шевелился. Замерла и змея. Было слышно лёгкое шевеление листвы под ветерком. Я покрылась гусиной кожей.

Я даже не поняла, что произошло, когда сильный удар в спину свалил меня на землю. Раздалось злобное шипение. Ему ответил яростный рёв. Я чуть приподняла голову и увидела, что Бобби размахивает лапами, стараясь попасть в змею, а змея пружинисто бросается на Бобби. Бобби молниеносным движением впился в змею зубами. Змея обмякла и сползла на землю. Бобби рвал на части змеиное тело и втаптывал в землю куски. Потом он кинулся ко мне и ткнулся носом мне в лицо, чтобы узнать, жива ли я! Но я отпрянула от Бобби, потому что испугалась как бы на его морде не остался змеиный яд.

Я долго пролежала на земле, не в силах подняться на ноги. Мне было страшно хоть на миг закрыть глаза — я снова видела мерзкую голову с раздутым капюшоном, медленно раскачивающуюся передо мной, и мне снова делалось плохо от страха.

Наконец я встала и почувствовала, что нездорова. Глаза болели от яркого света, голова кружилась, я вся горела как в огне. Может, у меня температура поднялась?

Погода испортилась. По небу неслись пухлые облака, похожие на белых слонов. Удар грома заставил Бобби в испуге прижаться ко мне. Теперь меня бил озноб. Бобби тоже дрожал, значит, и он заболевал. У медведей часто поднимается температура. Но у меня-то отчего? Мы сидели, тесно обнявшись, и дрожали вместе.

Когда нам стало лучше, мы двинулись по тропинке. Бобби как будто полегче стало, а у меня по-прежнему кружилась голова, и я чувствовала тяжесть собственных век.

Ветер усилился и посвистывал в зарослях. Мы слышали голоса каких-то животных и птиц, но я ничего не видела. Я ни на миг не отпускала Бобби от себя в страхе, что он может за кем-то погнаться и бросить меня одну. Бобби то вышагивал на задних лапах, то опускался на все четыре. Он был явно встревожен, глазки его так и бегали, а это всегда придавало Бобби глупый вид.

Мне было трудно думать, но я всё время помнила, что надо двигаться в направлении разрушенной пагоды и нашего убежища, которое я отметила красной лентой. Однако мы всё шли и шли, а местность казалась совсем незнакомой. Где мы? Неужели заблудились? Ни пагоды, ни красной ленты. Деревья, густая листва, птичьи крики, подвывание ветра и раскаты грома. Я не знала, как найти дорогу, и мне хотелось плакать.

Теперь я уже не сомневалась, что мы сбились с пути.

Пошёл дождь, сначала небольшой, а потом всё сильней и сильней. Через некоторое время полило так, будто кто-то решил хорошенько прополоскать землю с неба. Мы оба промокли до костей. Надо было укрыться от ливня. Нам попалась расселина под большим камнем. Мы забились в расселину и плотно прижались друг к дружке. Я совсем забыла, что Бобби не человек, а медведь и что у него тёплая шуба. Я пыталась согреться, прильнув к широкой спине Бобби, но дрожь никак не унималась. Время от времени Бобби тыкался в мою щёку, будто хотел подбодрить.

Не знаю, долго ли мы так просидели. Наверное, долго. Дождь перестал, но зато ветер дул сильней прежнего. У меня всё путалось в голове. Предметы странно расплывались перед глазами. Если я открывала глаза, мне хотелось спать, если закрывала, мне казалось, что они открыты. Я понимала только, что Бобби со мной, и это было хорошо.

Потом мне почудился голос. Очень знакомый голос, но доносился он издалека. Это отец, и он зовёт меня: «Мини, Мини!» И другие голоса стали звать: «Мини, Мини», а ветер своими завываниями всё старался заглушить их.

Голоса приблизились. Я пыталась ответить, но не смогла и только крепче вцепилась в мохнатую спину Бобби.

Чьи-то руки подняли меня. Мне хотелось заплакать, но не получалось, просто слёзы текли по лицу, как вода.

14

Меня разбудил воробьиный гомон. Я лежу в моей собственной комнате. На залитом солнцем подоконнике яростно ссорятся воробьи.

У изголовья кровати сидит отец. Когда он увидел, что я открыла глаза, он подскочил на стуле.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил отец.

Тут я всё вспомнила: наш побег, лес, змею, грозу…

— Хорошо, — ответила я и удивилась, что у меня такой слабенький голос.

Отец провёл рукой по моим волосам.

Я немножко помолчала. Потом осторожно спросила:

— А. где Бобби? Как он себя чувствует?

— Бобби совершенно здоров. Ты за него не беспокойся.

Меня долго лечили. Джамаи-бабу, отец, мистер Джефферсон, У Ба Тин, Бина часто заходили проведать меня. Они сидели около моей кровати и разговаривали. Но все они как-то поскучнели. Никто не шутил, никто не смеялся.

Я поняла из разговоров, что началась война. Отца отзывали обратно в Калькутту. Иностранцам было опасно оставаться здесь. Европейцы отсылали свои семьи на родину самолётами. Многие мужчины ушли воевать. А бенгальцы почти все уже уехали в Индию.

Однажды отец сказал Джамаи-бабу:

— Пратул, Мини выздоравливает, и я думаю, что нам пора собираться домой. Меня отпустили всего на неделю и то, как ты знаешь, очень неохотно. Лучше всего нам уехать бы всей семьёй, но раз ты говоришь, что у тебя ещё дела, я возьму Мини с собой, а вы приедете потом.

Джамаи-бабу и слышать об этом не желал.

— Ну как можно? Мини только на поправку пошла, а вы хотите везти её поездом до самого Рангуна! Время неспокойное, даже в нашем квартале чёрт знает что творится, а уж в поездах! Девочка просто не выдержит поездки! Не надо торопиться, пускай Мини окрепнет, а потом вместе с нами приедет прямо в Калькутту.

Мистер Джефферсон и У Ба Тин были на стороне Джамаи-бабу, но отец стоял на своём. Никак не хотел, чтобы я оставалась в Мандалае.

И всё-таки, в конце концов, Джамаи-бабу сумел переубедить отца. Джамаи-бабу не зря адвокат, он убеждать умеет!

Прощание было трудным: Бина плакала навзрыд, отец хмуро отводил глаза, а у меня всё время щипало в носу.

На четвёртый день, после того как, по нашим расчётам, отец должен был выехать из Рангуна в Калькутту, японцы бомбили Рангун. У нас в Мандалае известие о бомбёжке вызвало настоящую панику — все понимали, что скоро японские самолёты доберутся и до нас.

Доктор уже позволял мне выходить, и я своими глазами видела суматоху на улице и во дворах. Люди бегали, таскали узлы и чемоданы, грузили вещи на телеги и в повозки. Каждый стремился поскорей уехать, словно думал, что японцы будут целиться именно в него.

Ввели затемнение. По ночам выли сирены воздушной тревоги. Японские самолёты прилетали всё чаще. Мы выскакивали из дому, мчались в убежище и целыми часами тряслись там от ужаса…

Бина теряла от страха голову при первых сигналах воздушной тревоги. Урмила причитала так громко, что, наверное, японцам было слышно, всё звала свою покойную маму и заранее оплакивала нас. Джамаи-бабу молчал и ходил мрачнее тучи. Одна я усиленно всем показывала, что ничего не боюсь.

…Сирена взвыла плачущим детским голосом, и через минуту на город посыпались бомбы. Вокруг грохотало, взрывалось, трещало. Я почему-то вспомнила, что Джамаи-бабу говорил, будто японцы рисуют солнце на своих бомбах. А они их всё бросали и бросали, как сумасшедшие, хотя и так уже всё ходило ходуном: и дома, и даже деревья в садах…

Мы кинулись было в убежище, но остановились, не зная, как поступить: нельзя было прятаться самим, а животных оставить взаперти в клетках. Животные перепугались и заметались с лаем и воем.

В конце концов мы решились: взяли с собой Джека, Джилл, Диану и обезьянку Рупи. Я бросилась за Бобби, но мне не позволили отвязать его, сказали, что и без медведя страшно. Бобби так ревел, что все его боялись. Мы бежали в укрытие под крики попугаев:

— Держи-вора-держи-вора!

Пока я болела, Миа и Тин Тат приходили навещать меня, несмотря ни на какие ужасы. Но когда наконец прозвучал отбой после этой бомбёжки, Тин Тат прибежал не ко мне, а к Джамаи-бабу.

— Господин Чаудари, — выпалил он, — отец просил сказать, что мы уезжаем из города, может быть, вы к нам сейчас зайдёте?

Совсем не время было оставлять нас одних в доме, но Джамаи-бабу поспешил к друзьям — кто знает, придётся ли ещё увидеться?

Я не знала, что сказать, и молча вложила в руку Тин Тата мой лучший игрушечный пистолет, у Тин Тата так и брызнули слёзы из глаз. Он всхлипнул и побежал вдогонку за Джамаи-бабу.

Джамаи-бабу возвратился в ту самую минуту, когда во двор влетела Миа с криком:

— Папу убили! Папа не шевелится!

Бина и Джамаи-бабу вместе кинулись в дом портного Алиджана. За ними — мистер Джефферсон и У Ба Со.

Мне велели оставаться дома под присмотром Абдула.

Их очень долго не было. Когда они вернулись, я узнала, что Алиджана убило осколком бомбы прямо перед домом. Наверное, это была та самая бомба, которая упала так близко, что у нас повылетали стёкла. Миа спаслась — она была в укрытии.

Миа была так потрясена, что даже не плакала. Бина пыталась накормить её, но Миа не ела. Я села рядышком с ней и молчала, потому что не могла придумать никаких слов. Я не могла поверить, что всё это происходит на самом деле.

Абдула послали за мистером Джефферсоном. Мистер Джефферсон пришёл, и началось обсуждение планов отъезда. Абдул и У Ба Со сидели на полу и давали советы. У Ба Со собирался пешком уйти в свою деревню, как только все разъедутся. Судхира и Урмилу мы должны были забрать с собой в Индию.

Вдруг Джамаи-бабу грохнул кулаком по столу. Я подскочила от неожиданности.

— Вот что, Абдул! — сказал Джамаи-бабу. — Это моя страна! Пускай я не бирманец, а бенгалец — какое это имеет значение? Я здесь родился, мне Бирма как родная мать, а сейчас я должен бросить её! Не жить мне, Абдул, если я уеду!

Слова Джамаи-бабу совсем перепугали меня. И без того всё так ужасно переменилось! Город горит, людей убивают.

Тем временем Джамаи-бабу взял себя в руки и сказал нормальным голосом:

— Так, собираем собак, кошек, птиц и отправляемся в лес.

Но как отправиться? По улицам с муравьиной скоростью движется непрерывная цепочка машин, повозок, тележек.

Сначала хотели было перевести всех животных со двора мистера Джефферсона к нам, но когда мистер Джефферсон стал соображать, кого из собак взять с собой, он вдруг заявил:

— Нет, я передумал. Некуда мне ехать. Англия воюет. Если умирать, то здесь. Помогу вам собраться, провожу вас и переберусь куда-нибудь за город. Можете оставить со мной собак: Джека, Джилл, Багху и Диану. Всех остальных выпустите в лес, иначе они погибнут.

— Миленький мистер Джефферсон, — зарыдала я. — Возьмите, пожалуйста, Бобби! Не бросайте Бобби!

Мистер Джефферсон обнял меня и сказал странным охрипшим голосом:

— Мини, моя девочка! Война жестокая вещь. Я тебя очень люблю, Мини, но Бобби взять не могу. Бобби умный зверь, и его придётся выпустить в лес.

Я разрыдалась так, что даже Миа наконец заплакала вместе со мной.

Я услышала, как Джамаи-бабу открывает клетку попугаев и говорит им:

— Лиа, Пиа — летите в лес!

Попугаи вышли из клетки, настороженно помаргивая. Повертели головами, забрались обратно на жёрдочку в клетке и затараторили:

— Неужели-неужели-неужели!

Я в жизни не видела, чтобы Джамаи-бабу плакал, но тут он выкрикнул, давясь слезами:

— Да катитесь вы, кому говорят!

И зашагал к дому. Лиа и Пиа так и остались сидеть перед открытой дверкой.

Мы уезжали рано утром следующего дня. Мы поедем через лес на аэродром, а по дороге мы выпустим на свободу всех обитателей нашего двора. Все вещи оставим дома — самолёты берут только беженцев, да и то неизвестно, успеем ли мы на самолёт. Скоро они перестанут летать. Тогда беженцам придётся уходить пешком. В Мандалае нельзя оставаться. Японцы объявили по радио, что они сотрут Мандалай с лица земли.

Миа едет с нами. Ей уже достали билет, записав её как дочку Бины и Джамаи-бабу.

— Как её оставить, бедную, она теперь круглая сирота, — плакала Бина.

Урмила помогала ей плакать.

15

Абдул и У Ба Со трудились всю ночь, сооружая клетку на колёсах из самой большой повозки, которую нам удалось достать.

Перед самым рассветом мы в последний раз накормили животных и стали грузить их в повозку.

Бобби я кормила сама. Бобби ел с большим аппетитом и даже облизывал мою ладонь. Поев, он лизнул меня в лицо. Я почувствовала, что сейчас заплачу, и, чтобы сдержаться, тихонько окликнула его:

— Бобби!

Бобби придвинулся поближе ко мне.

Когда четырёх собак уводили во двор к мистеру Джефферсону, мы старались не смотреть на них. Собаки чуяли беду и жалобно подвывали. Даже Джек забыл свои иностранные манеры и повёл себя, как обыкновенная дворняга.

Бобби усаживали в повозку последним.

Абдул, который тоже провожал нас, погладил Бобби по носу и сказал:

— Домой едешь, Бобби, в лес.

Мы не могли смотреть животным в глаза, и Джамаи-бабу распорядился накрыть клетку на колёсах.

— Тронулись! — приказал он. — Неизвестно, когда мы доберёмся до места.

Мы уселись в машины — в нашу и в машину мистера Джефферсона, совсем как в тот день, когда мы ехали на охоту. Но как же всё переменилось!

Клетку на колёсах прицепили к нашей машине. Всё было готово. Джамаи-бабу включил зажигание и не поглядел больше в сторону родного дома, который мы покидали.

Машины двинулись. Миа громко зарыдала. Бина безмолвно утирала слёзы. Урмила приготовилась к обмороку. Джамаи-бабу резко бросил через плечо:

— Не терплю слёз.

Мы двигались с черепашьей скоростью, да ещё останавливались из-за транспортных пробок. Шёл уже четвёртый час дня, а мы только-только выбрались на окраину Мандалая. Мы не ели весь день, но есть не хотелось. Горели дома, улицы были завалены обломками, среди которых бродили понурые люди. Какая тут еда! Бина запаслась печеньем на дорогу. Она доставала печенье из сумки и предлагала то Миа, то мне. Я и думать не могла о нём. С каждой минутой мы приближались к лесу. В лесу я расстанусь с Бобби.

Джамаи-бабу остановил машину, вышел и, повернувшись к нам спиной, грубым голосом приказал:

— Отпирайте клетку и выпускайте всех на волю.

Какие душераздирающие крики разнеслись по лесу! Даже кролики повизгивали, не желая уходить. Животные жались к прутьям клетки, цепляясь за что попало, упираясь.

Бесстрашная белоснежная Тутул и та не хотела выходить в лесу. Маленькая Тутул — как она будет жить одна, без людей?

Как жестоки люди. Какая страшная вещь война.

Абдул и У Ба Со силой вытаскивали животных из клетки и гнали их в лес, тех самых зверей, которых заботливо растили в нашем доме и в доме мистера Джефферсона.

Трудней всего было справиться с Рупи. Она выскальзывала из рук Абдула и рвалась обратно в клетку. Абдул не выдержал и обратился к Джамаи-бабу:

— Помогите мне вытащить Рупи!

— Не трогай меня! — огрызнулся Джамаи-бабу.

Наконец Рупи загнали на ветку кривой дикой яблони. Попугаи Лиа и Пиа уселись рядом с обезьянкой и стали громко негодовать по поводу грубого обращения с ними. Тутул, Руси, Пушу и остальные кошки присоединились к ним.

Наступил черёд Бобби.

Бобби поднялся на задние лапы и показался мне таким огромным и стройным, что моё сердце замерло от любви к нему. Белый треугольник на подгрудке Бобби был похож на широкую ленту, как у чемпионов, когда им надевают победные медали. Я любовалась Бобби и чуть не забыла, что вижу его в последний раз.

У Ба Со дёрнул за цепь. Бобби это не понравилось. Он заворчал и начал сердито вращать глазами. У Ба Со потянул сильнее. Бобби не шелохнулся. За цепь тянули Джамаи-бабу, мистер Джефферсон, даже Бина. Бобби упёрся лапами и застыл как каменное изваяние.

— Может быть, он послушается Мини, — сказал Джамаи-бабу и передал мне цепь.

Значит, не кто-нибудь, а я собственными руками должна увести Бобби в лес и бросить его там!

Но я не плакала, и голос не дрожал.

— Пошли, Бобби! — позвала я.

И вдруг Бобби ринулся в лес, увлекая меня за собой. Все бросились за нами — они подумали, что Бобби сбесился.

У густых зарослей я отстегнула ошейник, сняла цепь и приказала, стараясь говорить грубым голосом, как Джамаи:

— Ступай в лес, Бобби!

Бобби не двинулся с места.

Тогда с ним заговорил Абдул.

Никакого внимания.

Попробовали другие.

Бобби не двигался.

— По машинам! — распорядился Джамаи. — Пусть Бобби остаётся здесь. Уже поздно, мы не можем больше терять время.

— Мини! — окликнула Бина, усаживаясь на своё место.

— Скорее, Мини! — звал Джамаи-бабу.

Но я тоже не могла шевельнуться и стояла в каком-то странном оцепенении.

Ко мне подошёл Абдул.

— Иди в машину, девочка моя, — сказал он хрипло. — Я подержу цепь.

Голос Абдула будто разбудил меня. Я вручила ему цепь. Расстегнула, сняла с себя золотую цепочку и прицепила к ошейнику Бобби.

Бобби стал тыкаться в меня своим влажным носом. У меня всё лицо было мокрое. Не оглядываясь, я побежала к машине. В машине я уже не сдерживала слёз.

Абдул скомандовал:

— Поехали!

Он запрыгнул в машину на ходу.

Я оглянулась и увидела, что Бобби мчится за нами. Он быстро нагонял нас, ещё минута…

Мне так хотелось крикнуть ему:

— Давай, Бобби!

Обе машины резко затормозили.

— Пристрелите его, Джефферсон! — выкрикнул Джамаи.

Бобби был совсем рядом. Я увидела, как мистер Джефферсон вскидывает винтовку.

Золотая цепочка на шее Бобби сверкнула на солнце.

— Не стреляйте! — завопила я.

Тело Абдула переметнулось к Джефферсону. Рука Абдула выбила винтовку из его рук.

— Не смейте стрелять! — гаркнул Абдул.

Джефферсон замер в изумлении.

— Простите, мистер Джефферсон, простите меня, я всегда честно служил вам, простите меня. Но сейчас я от вас ухожу. Я возьму с собой Бобби. Я позабочусь о нём. Простите.

Я была так благодарна Абдулу, что слова выговорить не могла. Абдул посмотрел на меня и вдруг улыбнулся:

— С Бобби будет всё в порядке!

Мне хотелось прижаться к Абдулу, как я прижималась к отцу, когда была маленькая, как его дочка, наверное, прижималась к нему.

Абдул коротко отсалютовал и зашагал к Бобби.

Бобби не сразу понял, что происходит, когда увидел, что Абдул идёт к нему. Он чуточку задумался, потом поднялся на задние лапы и с громким рычанием устремился в джунгли.

Золотая цепочка ещё раз блеснула на тёмной шерсти Бобби.

Абдул догонял Бобби, но, прежде чем они успели поравняться, плотная стена зелени встала между ними и машиной.

Вместо эпилога (от переводчика)

Страшная битва против фашизма закончилась 9 мая 1945 года, в Берлине над рейхстагом уже развевался на ветру красный флаг. 2 сентября того же года капитулировала и Япония.

С той поры прошло почти четыре десятка лет.

Девочка Мини сегодня хорошо известна индийским детям по книгам, на обложках которых стоит её настоящее имя — Гита Баннерджи.

Гита Баннерджи живёт в Калькутте, работает в школе, пишет книги для детей и растит внучку. Внучка маленькая, она ещё не читает бабушкиных книг, но очень любит слушать её рассказы.

Вернувшись из Бирмы, Гита пошла учиться в калькуттскую школу, закончила её и поступила в университет. В те годы Индия боролась против английского владычества, отстаивая своё право на свободу. Гита Баннерджи участвовала в этой борьбе. На занятиях подпольного студенческого кружка Гита познакомилась с поэтом Субхасом Мукерджи и стала его женой.

Когда Индия добилась независимости, Гита уехала с мужем в деревню, открыла там школу и учила деревенскую детвору. В деревне Гита Баннерджи начала писать детские книжки.

Сейчас Гита Баннерджи живёт в шумном рабочем районе Калькутты на первом этаже старого дома, дверь которого закрывается только на ночь. У неё дома всегда полно народу: прибегают сюда дети со всего квартала, приходят и взрослые. Ну конечно, в семье множество животных, а верховодит ими лохматый пёс Пёло-Мёло. Кроме него, есть и кошки, и попугаи, и ручная мангуста Мини. И семья Гиты, и её друзья знакомы по рассказам с другом её детства медвежонком Бобби.

Гита Баннерджи, рассказывая о четвероногих и пернатых друзьях своего детства, заставляет слушателей поверить, что они ведут себя почти как люди: попугаи вмешиваются в разговоры, а медвежонок очаровательно улыбается! Когда я услышала историю про Бобби и всех остальных, я стала уговаривать Гиту написать о них так, как она рассказывает. Через два года появилась эта книга.

М. Салганик