/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography

Аттила

Глеб Благовещенский

Аттилу по праву называют выдающимся воителем древности. Это был самый прославленный из всех гуннских владык, чьи имена сохранила История. «Варвар» и «душегуб», при этом – талантливый военный стратег, отнюдь не пренебрегавший плодами просвещения.

Его империя просуществовала всего 20 лет (433—453), однако ее пределы простирались от Балтийского моря до Балкан и от Рейна до Черного моря. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы понять колоссальные масштабы всего, что было достигнуто Аттилой. Такое под силу лишь необыкновенному человеку!

К вашим услугам достаточный арсенал фактов, позволяющих нарисовать правдоподобный портрет того, кого при жизни именовали Аттила, Бич Божий.


2011 ruru r t g ABBYY FineReader 11, FictionBook Editor Release 2.6.5 2012 ABBYY FineReader 11 7EC88B25-1A16-4562-94A4-BED79FC0DDA7 1 Аттила АСТ, Астрель-СПб Москва, Санкт-Петербург 0-00-000000-0, 978-5-9725-1925-5 2011

Глеб Благовещенский

Аттила

Предисловие

Изучать личность Аттилы – все равно что пытаться рассмотреть старую выцветшую фотографию при тусклом свете.

Джон Мэн. Аттила: царь варваров, покоривший Рим

Джон Мэн, маститый британский историк, своей метафорой весьма точно передал саму суть проблемы, с которой суждено столкнуться любому автору, дерзко замыслившему книгу об Аттиле.

Да и как иначе?

Общеизвестно, что гунны – великолепные воины, но отнюдь не летописцы. Они не оставили письменных свидетельств ни о себе, ни о самом достославном из своих вождей – Аттиле.

Мы располагаем единственным документальным свидетельством о проникновении в Европу гуннов, народа Аттилы; принадлежит оно знаменитому римскому историку Аммиану Марцеллину (имеется в виду XXXI книга его «Истории»). Однако Марцеллин описывает события 353—378 гг.– то есть речь у него идет о событиях, имевших место примерно за полвека до образования империи Аттилы. Именно поэтому из сочинения Марцеллина мы, увы, ничего не можем узнать о великом вожде гуннов.

Кроме того, нужно учесть, что сам Марцеллин гуннов (не говоря уже об Аттиле!) и в глаза не видел, так что к его повествованию о них необходимо относиться с определенной долей критики.

Однако не все столь уж безотрадно: сохранились бесценные воспоминания Приска Панийского, участника императорского посольства, целью которого было заключение мирного соглашения с Аттилой. Приск лично и отнюдь не бегло общался с ним. Наблюдения, сделанные Приском, позволяют вполне реально представить неоднозначную личность выдающегося воителя древности.

Кстати, она действительно неоднозначна!

Для многих читателей этой книги, не слишком хорошо знакомых с историей гуннов и их вождей, наверняка явится открытием тот факт, что «варвар» и «душегуб» Аттила был талантливым военным стратегом и вдобавок отнюдь не пренебрегал благами просвещения, имея при себе специальный штат людей, сведущих в латыни и греческом и помогавших ему вести корреспонденцию с европейскими императорами. Не секрет, что империя Аттилы просуществовала всего 20 лет (433—453), однако ее пределы простирались от Балтийского моря до Балкан и от Рейна до Черного моря. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы понять колоссальные масштабы всего, что было достигнуто Аттилой. Такое под силу лишь необыкновенному человеку! Правда, нужно уточнить, что Аттила единолично правил гуннами примерно около десятилетия. И от этого его достижения видятся еще более внушительными.

Стоит также добавить, что за прошедшее время немало открытий было совершено археологами и антропологами. Обнародованные ими результаты исследований способны пролить свет на многие детали, касающиеся гуннов и Аттилы. Хотя, как тонко подметил величайший знаток гуннов Отто Менхен-Гельфен, «некоторые вопросы, возникающие по поводу правления Аттилы, навсегда останутся без ответа».

Как бы то ни было, но к нашим услугам был вполне достаточный арсенал фактов, с помощью которого можно было постараться нарисовать правдоподобный портрет того, кого при жизни именовали Аттила, Бич Божий.

Ну а о качестве портрета надлежит судить уже читателям.

Глава 1

Аттила: человек и вождь

...Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на всех трепет, широко известный повсюду страшным о нем представлением.

Иордан

Аттила, вне всяких сомнений, самый прославленный из всех гуннских владык, чьи имена сохранила История.

Он родился на территории современной Венгрии примерно в 400 г.

Мы, увы, располагаем лишь одним-единственным описанием внешности Аттилы, причем оно относится уже к поре его зрелости. Как пишет Иордан, «он был горделив поступью, метал взоры туда и сюда и самими телодвижениями обнаруживал высоко вознесенное свое могущество. Любитель войны, сам он был умерен на руку, очень силен здравомыслием, доступен просящим и милостив к тем, кому однажды доверился. По внешнему виду низкорослый, с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутый сединою, с приплюснутым носом, с отвратительным цветом [кожи], он являл все признаки своего происхождения».

И это всё!

Чтобы представить себе, как он выглядел в детстве, юности и т. д., нам придется подключить свое воображение.

Отцом Аттилы был некий гунн по имени Мундзук.

Согласно Иордану, «этот самый Аттила был рожден от Мундзука, которому приходились братьями Октар и Роас (Руга); как рассказывают, они держали власть до Аттилы, хотя и не над всеми теми землями, которыми владел он».

Мундзук был также старшим братом для Октара и Руги. (Заметим попутно, что Сократ Схоластик упоминает о существовании еще одного, четвертого, брата – Айбарса (Оебарсия).) Любопытная деталь: сам Мундзук, похоже, не имел каких-либо территорий в своем подчинении; его имя нам известно единственно благодаря его братьям и, конечно же, детям, одним из которых был великий Аттила.

Зато его младшие братья Октар и Руга являлись реальными правителями Гуннской державы.

Интересно, что никто не мог сказать, откуда эти братья вообще появились, и как им удалось достичь столь изрядных высот в гуннской иерархии. Многие полагали их потомками прославленного вождя гуннов Баламбера. Именно Баламбер возглавлял гуннов при их исходе из степи на Венгерскую равнину. И именно под предводительством Баламбера гунны разгромили аланов, остготов и вестготов, заняв доминирующее положение в Европе. Для Аттилы Баламбер был легендарным героем, на которого он всегда равнялся.

После раздела сфер влияния между дядьями Аттилы Руга правил на востоке, а Октар на западе.

Двойственное правление – характерная черта для гуннов (впрочем, не только для них: так, например, государство римлян было разделено на Западную и Восточную Римские империи, что, естественно, должно было и в итоге привело его к краху).

Эта особенность власти неминуемо подрывала стабильность царства гуннов.

Как известно, у державы может быть лишь один хозяин.

Будучи невольными соперниками, братья не могли не ненавидеть друг друга. О гармонии отношений в данном случае не приходилось и мечтать.

Впрочем, как бы то ни было, но Октару и Руге приходилось воевать сообща.

Первая их военная кампания оказалась вполне безуспешной.

Целью братьев стали германские племена, обитавшие вдоль течения Рейна к северо-западу от Венгерской равнины. Превалировали среди них племена бургундов. Это был мирный народ, пробавлявшийся плотницким делом. Ни золота, ни серебра, на которое рассчитывали гунны, им найти у бургундов не удалось. Взбешенные неудачей, гунны стерли с лица земли селения бургундов, предав их огню и разорению.

Оставшиеся в живых бургунды, понимая, что им в силах помочь лишь Рим, отправили туда послов, поручив им просить о заступничестве, а также и о готовности... принять христианство. Римская церковь, понятное дело, не могла не соблазниться перспективой столь ощутимого приращения численности своей паствы. Бургунды обрели желаемое и, исповедуя уже христианство, быстренько отстроились и зажили лучше прежнего. Весть об этом достигла царства гуннов.

В 432 г. Октар и Руга затеяли новую военную кампанию, ожидая на сей раз куда более существенной добычи. Однако их ждал пренеприятный сюрприз.

Бургунды хорошо усвоили преподанный им ранее урок и были настороже, готовые встретить неприятеля. Более того, понимая, сколь страшны гунны в сражении на открытой местности, бургунды решили переиграть их стратегически, перенеся поле битвы в лесную чащу, которую знали как свои пять пальцев. Гунны не были готовы к подобному повороту событий. В итоге бургунды нанесли им более чем чувствительное поражение. Достаточно скромная по численности рать бургундов (3000 человек) смогла уничтожить свыше 10 000 гуннов! В числе погибших был и один из братьев-соправителей – Октар.

Руга переживал поражение, но одновременно ликовал по поводу того, что стал единоличным правителем гуннов.

Как отмечает историк Джон Мэн, «Руга, судя по всему, был тем самым человеком, который заложил прочный фундамент гуннского царства». Руга был явно дальновиднее своего погибшего брата. У него был свой человек в управлении Рима – Аэций. Тот, выступая в качестве шпиона-диверсанта, соединял свои обязанности римского консула с коварными интригами в пользу гуннов. Позаботившись о Западной Римской империи, Руга не забыл и о Восточной. Обладая теперь, после гибели брата, уже двойной военной мощью (а это была внушительная сила!), он неоднократно угрожал Константинополю и постоянно совершал опустошительные набеги на византийские земли. В итоге обе стороны смогли договориться, придя к взаимовыгодному соглашению. Константинополь ежегодно обязался выплачивать Руге 350 фунтов золотом. Руга, со своей стороны, обещал не трогать византийские угодья. Помимо золота, Руге удалось добиться от византийцев непременной выдачи перебежчиков с гуннской стороны – буде таковые случатся.

А перебежчики, однако, и впрямь имелись.

Руга был мудрым и опытным военачальником. Он прекрасно понимал, что если простых воинов еще можно в чем-то урезать, то экономить на их командирах никак не годится. Поэтому командный состав гуннской армии при Руге жил в довольстве и процветании. Однако некоторые люди уж так своеобразно устроены, что, сколько им ни дай – все мало будет... Присутствовали такие индивидуумы и в стане Руги. Сочтя себя обойденными, они в поисках лучшей доли сбегали в Византию. Каждый из подобных инцидентов Руга полагал за личное для себя оскорбление. Он ужасно гневался и требовал от Константинополя немедленной выдачи беглецов для жестокой над ними расправы. Кстати, эту особенность его явно унаследовал Аттила. Обязательным в договорах, что он заключал с владыками европейских государств, был пункт о безоговорочной выдаче перебежчиков.

Однако царствование Руги продлилось недолго.

Если верить Сократу Схоластику, он внезапно был поражен насмерть ударом молнии. Случилось это примерно в середине 430-х гг. А потом все Гуннское царство поразила жесточайшая чума. Среди гуннов чуть ли не каждый десятый отправился на тот свет. Мундзуку была суждена счастливая доля – он выжил. Избегли смерти и его дети: Аттила и Бледа. Как пишет Иордан, «после их (то есть Октара и Руги.– Примеч. составителя) смерти Аттила наследовал им в гуннском королевстве вместе с братом Бледою».

Итак, Аттила и Бледа стали соправителями – со всеми вытекающими из этого последствиями. Задачи перед ними стояли прежние: держать в жесткой узде неисчислимых подданных и не допустить искусственного падения товарооборота со стороны Рима и Константинополя.

Задачи серьезные, требующие соответствующих качеств и умений.

Демонстрировать их сообща им предстояло на протяжении долгих десяти лет.

Как ни странно, им сопутствовал успех.

Исходные разногласия были в какой-то мере преодолены разделом подвластных гуннам территорий. Аттила остановил свой выбор на румынском регионе, а Бледа по праву старшего брата предпочел венгерский; видимо, как полагает историк Джон Мэн, в силу близкого соседства с западными, более цивилизованными и богатыми государствами. Ему хотелось иметь добычу прямо под боком.

Любопытная деталь: Руга еще при жизни начал приобщать братцев к управлению государством, несомненно видя в них своих преемников. Так, в год смерти Руги Аттила и Бледа смогли заключить очередной мирный договор с Византией.

Конечно же, дядя контролировал их действия и дал в итоге добро; тем не менее основная работа легла на плечи Аттилы и Бледы. Договор был заключен в пограничной цитадели Констанция, находившейся в 50 км от Белграда. Византийскую сторону представлял посол скифского происхождения Плинта, которому помогал некто Эпиген. Византийский посол полагал, что вся процедура заключения договора пройдет в обстановке веселого и роскошного застолья; по завершении предполагалось вручить гуннским посланцам богатые дары.

Однако шатры и изысканная снедь не пригодились.

Аттила уже тогда отменно держал марку; Бледа от него не отставал. Оба братца прекрасно понимали, какая военная сила стоит за ними, а потому вели себя покровительственно, с некоторой долей пренебрежения. Они настолько были склонны демонстрировать свое превосходство, что даже не соизволили сойти с коней. Византийцам не оставалось ничего другого, кроме как последовать их примеру.

Требования гуннов к Византии были вполне конкретными.

Они настаивали на беспрекословной выдаче всех перебежчиков (это относилось и к представителям царского рода). Кроме того, гунны пожелали, чтобы византийцы ежегодно устраивали на Дунае грандиозную торговую ярмарку, на которой была бы гарантирована безопасность любого участника. Очень важным моментом было увеличение суммы выплаты за соблюдение добрососедского статуса. Если Руга некогда добился выплаты 350 фунтов золотом, то Аттила и Бледа превзошли своего дядю по показателям ровно вдвое. Отныне Византия была обязана выплачивать по 700 фунтов золотом за гарантию ненападения. Уже тогда, в ходе этих странных, конных переговоров, Аттила явно пытался задать тон, хотя делал это по возможности корректно, избегая открытого конфликта с братом. Но в некоторых ситуациях он давал себе воли, совершенно уже не сдерживаясь. Последнее относилось к устроению и проведению казней.

Как раз в то время Византия, стремясь продемонстрировать грозным гуннам свою лояльность и готовность неукоснительно соблюдать все условия только что заключенного договора, выдала очередных перебежчиков. Выданные оказались людьми не простого сословия, а царевичами.

Звали их Мамас и Атакам.

Аттила настоял, чтобы возвращаемые беглецы были переданы ему лично с рук на руки. Он предпочел ожидать их прибытия в Карсие (совр. Хыршова). Для допроса уже не было никаких оснований – вопрос о лояльности был давным-давно снят с повестки. Оставалось лишь предать дерзких царевичей казни. И казнь ждала их лютая и жестокая.

Аттила об этом позаботился.

Сложно сказать, сам ли он изобрел этот чудовищный способ казни или ему он стал известен от знаменитого дядюшки Руги, но по жестокости и бесчеловечности своей этот карательный ритуал превосходил все прочие. Сербский писатель XX века и нобелевский лауреат Иво Андрич описывает данный ритуал во всех деталях на страницах своего знаменитого романа «Мост на Дрине» (1945).

«...Доложили, что к казни все готово: на земле лежал дубовый кол примерно четырех аршин длины, заостренный по всем правилам, с очень тонким и острым железным наконечником, кол во всю свою длину был густо смазан салом; к лесам прибиты прочные балки, между которыми поставят и укрепят кол, припасена была деревянная кувалда для забивания кола, веревки и все прочее.

...Крестьянин лег, как ему было приказано, лицом вниз. Цыгане связали ему руки за спиной, а потом к ногам у щиколоток привязали веревки. Взявшись за веревки, они потянули их в разные стороны, широко раздвинув ему ноги. Тем временем Мерджан положил кол на два коротких круглых чурбака так, что заостренный его конец уперся крестьянину между ног. Затем достал из-за пояса короткий широкий нож и, опустившись на колени перед распростертым осужденным, нагнулся над ним, чтобы сделать разрез на штанах и расширить отверстие, через которое кол войдет в тело. Эта самая страшная часть его кровавого дела, к счастью, оставалась невидимой зрителям. Видно было только, как связанное тело содрогнулось от мгновенного и сильного удара ножом, выгнулось, словно человек собирался встать, и снова упало с глухим стуком на доски. Покончив с этой операцией, Мерджан вскочил, взял деревянную кувалду и размеренными короткими ударами стал бить по тупому концу кола. После каждого удара он останавливался, взглядывал сначала на тело, в которое вбивал кол, а потом на цыган, наказывая им тянуть веревки медленно и плавно. Распластанное тело крестьянина корчилось в судорогах; при каждом ударе кувалдой хребет его выгибался и горбился, но веревки натягивались, и тело снова выпрямлялось. Тишина на обоих берегах стояла такая, что ясно слышался и каждый удар, и каждый его отзвук в скалах. Самые ближние слышали еще, как человек бьется головой об доски, а также и другой какой-то непонятный звук; это не был ни стон, ни вопль, ни ропот, никакой другой человеческий звук – непостижимый скрежет и ропот исходил от распятого, истязаемого тела, словно ломали забор или валили дерево.

В промежутках между двумя ударами Мерджан подходил к распростертому телу, наклонялся над ним и проверял, правильно ли идет кол; удостоверившись в том, что ни один из жизненно важных органов не поврежден, он возвращался и продолжал свое дело.

Вдруг стук кувалды оборвался. Мерджан заметил, что над правой лопаткой кожа натянулась, образовав бугор. Он быстро подскочил и надсек вздувшееся место крест-накрест. Потекла бледная кровь, сперва лениво, потом все сильнее. Два-три удара, легких и осторожных, и в надрезе показалось острие железного наконечника. Мерджан ударил еще несколько раз, пока острие кола не дошло до правого уха. Человек был насажен на кол, как ягненок на вертел, с той только разницей, что острие выходило у него не изо рта, а над лопаткой и что внутренности его, сердце и легкие серьезно не были задеты. Наконец Мерджан отбросил кувалду и подошел к казненному. Осматривая неподвижное тело, он обходил лужицы крови, вытекавшей из отверстий, в которое вошел и из которого вышел кол, и расползавшейся по доскам. Подручные палача перевернули на спину негнущееся тело и принялись привязывать ноги к основанию кола. А тем временем Мерджан, желая удостовериться, что насаженный на кол человек жив, пристально вглядывался в его лицо, которое сразу как-то вздулось, раздалось и увеличилось. Широко раскрытые глаза бегали, но веки оставались неподвижными, губы застыли в судорожном оскале, обнажив стиснутые зубы. Человек не владел мышцами лица, и оно напоминало маску. Однако сердце в груди глухо стучало, а легкие дышали часто и прерывисто. Подручные стали поднимать казненного, как борова на вертеле. Мерджан кричал, чтобы они действовали поосторожней и не трясли тело, и сам им подсоблял. Кол установили утолщенным концом между двух балок и прибили большими гвоздями, сзади поставили подпорку, которую тоже приколотили к лесам и колу.

Когда все было готово, цыгане ушли с помоста и присоединились к стражникам, а на опустевшей площадке, вознесшись вверх на целых два аршина, прямой и обнаженный по пояс, остался лишь человек на коле. Издалека можно было только догадываться, что тело его пронзал кол, к которому у щиколоток привязаны ноги, а руки связаны за спиной. Он казался застывшим изваянием, парившим в воздухе высоко над рекой, на самом краю строительных лесов.

На обоих берегах по толпам народа пробежали ропот и волнение. Одни опустили глаза в землю, другие, не оборачиваясь, пошли по домам. Но большинство, онемев, смотрело на человеческую фигуру, реявшую в высоте, неестественно застывшую и прямую.

По колу стекала только маленькая струйка крови. Человек был жив и в сознании. Грудь его вздымалась и опускалась, на шее бились жилы, он медленно поводил глазами...» (Перевод Т. Вирта.)

Искусство палача проверялось по следующему признаку: казненный подобным образом должен был агонизировать, оставаясь живым, не менее двух суток. У Аттилы уже тогда была своя команда отменных мастеров «заплечного дела», которые беспрекословно ему повиновались и были готовы на любые зверства.

За подготовкой Аттилой казни и ее совершением могли наблюдать с другого берега Дуная византийцы и понимать, с каким человеком им придется иметь дело в будущем. Вопли истязаемых терзали византийцам душу.

Несложно представить, о чем они размышляли.

То, что кому-то из братьев (или даже обоим) уготовано судьбой править гуннами, было для них несомненно; ведь для византийцев, конечно же, не было секретом, кто их дядя. Вполне вероятно, что наиболее дальновидные из них уже тогда чувствовали, что рано или поздно власть перейдет к Аттиле и пользоваться ею он предпочтет единолично. Собственно говоря, так оно и случилось.

Однако если вернуться к моменту заключения договора, то тогда братья с гордостью уведомили дядю о том, что Византия приняла все условия гуннов. То, что у Константинополя появлялась утлая надежда, что, по крайней мере, в продолжение года можно не опасаться военного вторжения со стороны гуннов, это понятно. А что – помимо увеличения суммы ежегодной выплаты и торговой ярмарки на Дунае – этот договор обеспечивал дополнительно гуннам?

О, ответ на этот вопрос совсем не сложен.

Гунны получали время.

ВРЕМЯ.

Им действительно было необходимо время, чтобы подгадать удобный момент для начала крупной военной кампании.

Но зачем она им вообще была нужна?

Да все очень просто: гунны пришли в Европу из степей (об этом подробно рассказывается в одной из следующих глав). Покорив аланов и готов, гунны осели на Венгерской равнине. Однако это была для них совершенно новая среда обитания. И торговые отношения носили несколько иной характер. Сколько бы рабов, лошадиных шкур и мехов не посылали они на торговые ярмарки, вырученных средств все равно не могло хватить на постоянное обновление вооружения и само содержание своей конной армии, численность которой неуклонно возрастала. Византийская золотая мзда, даже удвоенная, тоже не решала проблемы. Гунны должны были, помимо военной мощи, обрести благосостояние, равное тому, каким располагали, например, Рим и все тот же Константинополь. А единственным средством для этого была масштабная военная кампания. Но банально бросаться очертя голову в очередную воруженную свару никак не годилось. Следовало выбрать наиболее подходящую ситуацию на европейском театре военных действий. Руга это прекрасно понимал и убедил в том своих племянников. А заключенное братьями с Византией перемирие и полученное золото как раз и позволяли дождаться вожделенного часа.

И вскоре он настал!

После кончины Руги все начинает играть прямо на руку Аттиле и Бледе.

Что же происходило?

От былого величия Римской империи к тому времени уже мало что осталось. Она оказалась втянутой в ожесточенные конфликты как на западе, так и на востоке. Консул Аэций (тайный друг гуннов) пытался противостоять багаудам и готам. Вандалы Гезериха лишили Рим одного из важнейших владений в Африке – Карфагена. Это произошло в 439 году, а всего лишь годом спустя Гезерих бросил свои орды сначала на Сицилию, а потом и на Италию, учинив колоссальный грабеж и повсеместные разрушения.

Итак, силы Рима были парализованы.

Риму явно было не до гуннов.

Константинополю, судя по всему, тоже...

Со стороны Византии, словно по заказу, последовали нарушения условий договора.

Миновал срок очередной выплаты, а византийского золота все не было.

Пресекся своевременный возврат перебежчиков с гуннской стороны.

А тут еще вдруг епископу Маргуса вздумалось заняться археологическими ислледованиями могильных курганов, находившихся на территории гуннов.

Аттила и Бледа поняли: пора!

Они категорически потребовали от Константинополя немедленной выдачи епископа, а также всего, что было им похищено при раскопках. Да, не обнаружено, а именно похищено, поскольку содержимое курганов гунны почитали своей собственностью. Впрочем, если уж говорить совсем откровенно, до могильных древностей им не было ровным счетом никакого дела. Аттила и Бледа лишь нуждались в более или менее подходящем предлоге для развязывания вооруженного конфликта.

Чтобы подчеркнуть всю серьезность своих требований, гунны пригрозили войной.

Константинополь на психическую атаку не поддался, категорически отказав в выдаче гуннам особы духовного звания.

А гуннам только этого было и надо!

На ближайшей же торговой ярмарке на Дунае, состоявшейся в 440 году, гунны, руководимые Аттилой и Бледой, умертвили нескольких византийских солдат; досталось и торговому люду. Сразу же вслед за тем гунны лихо переправились через Дунай и буквально в мгновение ока достигли предместий Маргуса, откуда, как вы помните, и был злосчастный епископ. Этот епископ был малый не промах. Судя по всему, он уведомил паству о том, что гунны требуют его выдачи; в противном случае быть войне. А поскольку его, скорее всего, не выдадут (сам он почему-то отдаться по своей воле гуннам не пожелал), то война неминуемо состоится. Так что самое время припрятать самое ценное подальше.

Паства вняла увещанию. Когда гунны ворвались в Виманасий (таково было название пригорода), они обнаружили, что закрома, образно говоря, пусты. Как ни пытались гунны отыскать припрятанные ценности, преуспеть им не удалось. Придя в немыслимый гнев, военачальники гуннов приказали взять всех жителей в рабство, а город сровнять с землей.

Естественно, приказ был выполнен.

От скорбного пепелища, в которое был обращен ими Виманасий, гунны поскакали прямиком к Маргусу. Там уже знали о страшной участи, постигшей предместье, и решили исправить ситуацию. Причем, как сказал бы Даниил Иванович Хармс, исправить самым преоригинальным способом. А именно – выдать гуннам паскудного епископа, корень всех зол! Тот, поняв, что старый номер не пройдет, и его вот-вот сдадут собственные прихожане, пустился в бега.

Как вы думаете, куда же он направился?

Никогда не догадаетесь!

Зловредный старик, поневоле ставший жертвой рока, стащил лодку и умудрился каким-то чудом самостоятельно переправиться через Дунай. Простить прихожанам их вероломство старик никак не мог, а потому заявил гуннам, что готов открыть им ворота Маргуса в обмен на снятие всех обвинений в хищении артефактов. Гунны выслушали старика и... согласились с его условиями. То-то епископу радости было...

Под покровом ночи он преспокойно вернулся обратно и решил вознаградить караульных на воротах внеочередной проповедью о грехах и добродетелях. Красноречие его было настолько убедительным, что остолопы-караульные развесили уши и преспокойно позволили епископу оставить ворота открытыми. Гунны, выстроившиеся в боевом порядке на другом берегу Дуная, только этого и ждали. Они ворвались в город, и пошло-поехало! Сценарий был прежний, но за единственным, но крайне важным исключением: гуннам досталась внушительная добыча! Что касается жителей, то им была, как вы понимаете, уготована участь рабов. Город же Маргус, подобно Виминасию, мстительные гунны сожгли дотла. Кстати, он так и не был отстроен заново. Судьба епископа покрыта тайной, однако есть все основания полагать, что она оказалась куда завиднее той, что стала уделом его недавних прихожан...

А Аттила и Бледа добились, чего хотели!

Для них началась серьезная военная кампания, которая продолжалась примерно около трех лет. В итоге гунны стали владеть территориями городов Маргус, Констанция, Сингидун (совр. Белград), Сирмий (совр. Сремска Митровица). В их владения теперь входила долина Моравы, а значит, и единственный путь во Фракию. Аттила и Бледа были намерены двигаться дальше, но, как считает большинство историков, византийский император Феодосий II решил от них откупиться изрядным количеством золота и поручил своему главнокомандующему Анатолию заключить с гуннами новый мирный договор.

Его действие продолжалось около двух лет.

Кстати, именно тогда Аттила по-настоящему оценил те возможности, что открывает искусство дипломатии. Судя по всему, он позаботился о том, чтобы при его особе возник этакий камерный секретариат. Достоверно известно о том, что между ним и византийским императором Феодосием II шла переписка. Именно Аттила ставил условия от имени всех гуннов. Заметьте, что Бледа в дипломатическом общении с Византией не участвовал. Это был явный знак, что скоро грядут перемены.

Кстати, Аттила сызмальства отличался упорством и терпением. Не зная и азов дипломатии, он стремительно прогрессировал, учась у византийцев. Без сомнения, и уроки, преподанные ему еще Ругой, он тоже неплохо усвоил. Требования же, что выдвигал Аттила, не сильно изменились. В основном они касались перебежчиков, которые обосновались во Фракии и представляли определенную угрозу для проезжающих.

Феодосий II, похоже, заразил Аттилу идеей обмена послами.

При этом оба преследовали свои цели.

Аттила прекрасно понимал, что мир между ними вот-вот сойдет на нет.

С другой стороны, Константинополь тоже чувствовал, что приближаются новые военные конфликты; были специально изданы законы о повышении налогов на все продажи на 4 процента и о снятии льгот с землевладельцев в отношении службы в армии.

Между тем еще оставалось время для изысков дипломатии.

За все время перемирия от Византии прибыл лишь один посол по имени Сенатор. Это был истинный виртуоз; на Аттилу (а его было очень непросто чем-то поразить) он произвел неизгладимое впечатление. Будущему вождю гуннов было чему поучиться. Впрочем, толком они так ни о чем и не договорились.

Со своей стороны Аттила направил в Византию целый ряд разных посольств. По мнению Приска Панийского, Аттила включал в посольства тех лиц из своего окружения, кого желал облагодетельствовать за чужой счет. В Константинополе их принимали по-царски, удостаивали множества дорогих подарков, развлекали всеми возможными способами. Однако о деле разговор практически никогда не заходил.

Конечно же, обе стороны прекрасно понимали, что подобное положение вещей не может продолжаться до бесконечности.

Однако, если Аттила строил далеко идущие планы, его брат Бледа вполне довольствовался тем, чем уже располагал. Куда больше тайн дипломатии и стратегических схем его занимали самые примитивные забавы. В частности это относится к его шуту Зеркону.

Кривоногий Зеркон обладал на редкость отталкивающей внешностью. У этого жутковатого карлика вообще отсутствовал нос, на месте которого помещались две дырки. Его коронным номером были пародии на гуннском языке и на латыни. Если добавить, что он страшно шепелявил и просто дико заикался, можно себе представить его парадийное шоу. Любопытно, что Аттила мгновенно невзлюбил Зеркона, внушавшего ему отвращение. Поэтому карлик стал единоличной собственностью Бледы.

Смотрите, как разительно со временем начали проступать различия в характере братьев! Аттила был серьезен и сосредоточен, он неуклонно оттачивал воинское искусство, осваивал дипломатию, постоянно обогащал свое знание о мире. А вот Бледа мог часами предаваться забавам, внимая своему любимому Зеркону. Для карлика даже были выкованы особые доспехи; Бледа, к ужасу карлика, нередко прихватывал его, выбираясь на очередную военную вылазку. Подустав от хозяина, Зеркон сбежал, но был скоро пойман. Ему грозила лютая гибель, но он вовремя сообразил, как выкрутиться, заявив, что сбежал с тоски из-за отсутствия женской ласки! Бледа был в восторге, мигом его простил и подыскал ему сговорчивую мамзель среди дворни собственной супруги.

...Да, братья сильно отличались друг от друга.

Аттила был внутренне уже готов к великим свершениям, но существование брата связывало ему руки. Ведь брату принадлежала лучшая, более перспективная часть гуннских владений и сил. Без них все планы Аттилы никак не могли осуществиться. Вывод был ясен: Бледе следовало умереть!

У Иордана о намерении Аттилы лишить брата жизни можно прочитать следующее.

«Чтобы перед походом, который он готовил, быть равным [противнику], он ищет приращения сил своих путем братоубийства и, таким образом, влечет через истребление своих к всеобщему междоусобию. Но, по решению весов справедливости, он, взрастивший могущество свое гнусным средством, нашел постыдный конец своей жестокости.

После того как был коварно умерщвлен брат его Бледа, повелевавший значительной частью гуннов, Аттила соединил под своей властью все племя целиком и, собрав множество других племен, которые он держал тогда в своем подчинении, задумал покорить первенствующие народы мира – римлян и везеготов. Говорили, что войско его достигало пятисот тысяч».

Аттила пошел на убийство брата (возможно, даже собственноручно совершил его) при поддержке гуннской аристократии. В их числе было немало прозорливых людей, понимавших, какие перспективы откроются перед царством гуннов, если его возглавит Аттила. Переворот осуществился молниеносно; о каких-либо гражданских волнениях не было и речи. Характерно, что была сохранена жизнь жене Бледы. То есть, можно сказать, захват власти осуществился практически официально.

Аттила добился желаемого.

Он стал единоличным владыкой гуннов, их царем!

Для упрочения основ своей власти и царского величия Аттила объявил во всеуслышание о создании культа меча. Недоброжелательно настроенный к Аттиле Иордан передает подробности этого события, основываясь на данных Приска Панийского.

«Хотя он по самой природе своей всегда отличался самонадеянностью, но она возросла в нем еще от находки Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей. Историк Приск рассказывает, что меч этот был открыт при таком случае. Некий пастух, говорит он, заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах».

А без этого «могущества в войнах» было не обойтись. Один пусть еще не император, но уже царь намеревался бросить вызов другому императору.

Аттила мечтал сокрушить империю Феодосия!

...А где-то в подсознании у него наверняка маячила мысль о том, что наряду с Византией было бы неплохо покончить и самим Римом. Поистине державные амбиции!

Узурпируя власть у своего брата, Аттила, конечно же, не мог знать того, что ему и его империи отпущено всего десять лет жизни... Однако он, без сомнения, догадывался, что сидеть без дела у него вряд ли получится. Да, мирно почивать на лаврах ему, в сущности, за последовавшее затем десятилетие так и не пришлось. Впрочем, едва ли он сильно сокрушался по этому поводу. Ведь он же был Аттила – истинный воитель!

А ситуация, в которой оказались гунны, была весьма непростой.

Более того, взрывоопасной.

Пояснить ее можно при помощи небольшой житейской метафоры.

Представьте себе... садовое товарищество.

Да, обыкновенное садовое товарищество.

Впрочем, нет.

Пусть лучше у нас будет коттеджный поселок.

Итак, поселок.

Нарядные домики, ухоженные участки с садами, беседками, искусственными водоемами, чарующими гротами и прочими чудесами. И все так чинно и благородно, как говаривал М. М. Зощенко. Вдруг в один прекрасный день на территорию поселка заявляются доселе неведомые граждане. Они бесцеремонно врываются в ряд коттеджей, расположенных чуть ли не в самом центре поселка, и силой их захватывают, изгоняя прочь прежних обитателей; некоторых же оставляют себе прислуживать. Одним словом, пришельцы воцаряются в коттеджах хозяевами, а все попытки властей вернуть status quo накрываются медным тазом.

И вот так они и живут.

Складывается положение сродни фарсу.

С одной стороны, хозяева нетронутых коттеджей не могут не думать о том, что однажды разделят участь изгнанных обитателей поселка. Поэтому они просто мечтают раз и навсегда разобраться с захватчиками. Хотя и ужасно их боятся!

С другой стороны, сами пришельцы, когда стихают первые восторги обладания, необыкновенно остро чувствуют, что «пряников сладких всегда не хватает на всех». Им вот-вот понадобятся новые метры коттеджных владений; они уже начинают бить копытом, они прямо едва сдерживаются.

Спрашивается, что же ожидает эти стороны в будущем, причем самом ближайшем?

Несомненно, жесточайший вооруженный конфликт!

Именно это и произошло у гуннов, которыми отныне предводительствовал Аттила, с их соседями...

Однако нужно понять: Аттила – плоть от плоти своего народа!

Не проанализировав и не поняв феномен самого народа, нельзя в полной мере оценить и феномен народного героя, каким, несомненно, являлся Аттила.

Поэтому давайте пока что отвлечемся от Аттилы-царя и обратимся непосредственно к гуннам. Для этого нам понадобится перенестись во времени на сорок лет назад от изложенных выше событий – к моменту первого появления гуннов в Европе.

Глава 2

Гунны появляются!

Нашествие гуннов (хотя тогда еще никто не знал, что это будут именно они!) предвещало многое. Все были в напряженном смятении, ожидая прихода чего-то ужасного и неведомого. В воздухе буквально веяло бедой...

Аммиан Марцеллин, «последний римлянин», участник военных походов и историк, живший и трудившийся в IV в., замечательно отразил атмосферу тех тревожных дней. Так, он пишет в своей «Истории»: «Между тем Фортуна со своим крылатым колесом, вечно чередуя счастливые и несчастные события, вооружала Беллону вместе с фуриями и перенесла на Восток горестные события, о приближении которых возвещали совершенно ясные предсказания и знамения».

Помимо многих вещих предсказаний, изреченных прорицателями и авгурами (были еще такие знамения): метались собаки под вой волков, ночные птицы издавали жалобные крики, туманный восход солнца омрачал блеск утреннего дня, а в Антиохии в ссорах и драках между простонародьем вошло в обычай, если кто-то считает себя обиженным, дерзко восклицать: «Пусть живым сгорит Валент»; постоянно раздавались возгласы глашатаев, приказывавших сносить дрова, чтобы протопить бани Валентина, которые были сооружены по приказанию самого императора.

Все это чуть ли не прямо указывало, какой конец жизни грозит императору. Кроме того, дух убитого армянского царя и жалкие тени лиц, недавно казненных по делу Феодора, являлись многим во сне, изрекали страшные зловещие слова и наводили ужас.

Нашли как-то мертвого орла, лежавшего с перерезанным горлом, и смерть его знаменовала собой громадные и всеохватные бедствия общегосударственного значения. Наконец, когда сносили старые стены Халкедона, чтобы построить баню в Константинополе, сняв ряд камней, нашли на квадратной плите, находившейся в самой середине стены, следующую высеченную надпись, которая совершенно определенно открывала будущее:

Но когда влажные Нимфы по граду закружатся в пляске,
В резвом веселье вдоль улиц несясь хорошо укрепленных,
И когда стены со стоном оградою станут купанья:
В эту годину толпа несметная бранных народов,
Силой прошедши Дуная прекрасно текущего волны,
Скифов обширную область и землю мизинцев погубит.
В дерзком и диком порыве вступивши в страну пеонийцев,
Там же и жизни конец обретет и жестокую гибель [1]

И вот настала весна 376 года.

На границах Римской империи всегда было неспокойно (таково уж извечное свойство почти всех приграничных земель), но к этому времени все без исключения осведомители передавали сведения о том, что происходит нечто сверхъестественное. Со стороны Балкан двигалось колоссальное количество людей. Они явно были согнаны с насиженных мест и пытались теперь спастись бегством. Эта безмерная людская масса сходилась у Дуная, и день ото дня численность ее росла. Происходило знаменитое «переселение народов».

Что же явилось его причиной?

Быть может, некий природный катаклизм, доселе неведомый?

Оказалось, люди!

Имя им было – гунны.

Аммиан Марцеллин оставил нам впечатляющее описание этого загадочного и непостижимого народа.

Он сообщал.

«Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру.

Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов.

При столь диком безобразии человеческого облика они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть.

Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней.

Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения.

Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях. Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути.

Иной раз, будучи чем-нибудь обижены, они вступают в битву; в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производя страшное убийство. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не приходилось видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь.

Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком.

Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, соединяются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше.

Когда нет войны, они вероломны, непостоянны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что нечестно, ненадежны в слове и темны, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того переменчивы и гневливы, что иной раз в один и тот же день отступаются от своих союзников. Без всякого подстрекательства, и точно так же без чьего бы то ни было посредства, опять мирятся.

Этот подвижный и неукротимый народ, воспламененный дикой жаждой грабежа, двигаясь вперед среди грабежей и убийств, дошел до земли аланов, древних массагетов... »

Согласитесь, описание невольно внушает ужас!

Это уже не рать, это некая ужасная и неотвратимая стихия, словно призванная сокрушить сами основы цивилизации. Забавно, что описание Марцеллина, в действительности даже не видевшего гуннов (!), стало матрицей для его последователей, нередко вообще забывавших о чувстве меры.

Так, например, маститый готский историк Иордан изображал гуннов следующим образом: «Это низкорослые, грязные, мерзкие дикари, порождения ведьм и нечистых духов; вместо головы у них бесформенный ком, а вместо глаз крохотные отверстия... Свет, ниспадавший на свод черепа, едва достигает у них запавших внутрь зрачков. ...Хоть и обладают они обличьем человеческим, но жестоки, словно дикие звери».

И тот же Иордан далее, характеризуя самого Аттилу, упоминает о его горделивой поступи, сознании им своего величия, властном характере и умеренных потребностях. Нельзя не отметить противоречивых деталей, но таково уж было свойство пиара древности, что гунны и их предводитель Аттила сохранились в памяти поколений как жуткие нелюди, дикие исчадия ада.

А ведь на самом деле подобная информация совершенно не соответствовала действительности! Как справедливо замечает Отто Менхен-Гельфен, один из самых известных в мире специалистов по гуннам, «демонизация гуннов не препятствовала латинским историкам и религиозным исследователям изучать прошлое гуннов и описывать их так, как это сделал Аммианус. Тем не менее запах серы и жар адского пламени, в которые обволакивались гунны, отнюдь не благоприятствовали историческому исследованию»[2].

Увы, к сожалению, наука довольно нередко грешит своей склонностью следовать распространенным штампам. Так, например, еще на излете 1960-х годов и в отечественной историографии явно преобладало мнение о том, что гунны – это алчные и ничтожные грабители; что касается Аттилы, то за ним прочно закрепился ярлык примитивного и кровожадного разбойника. Подтверждение этому можно найти, например, в статье Л. А. Ельницкого, опубликованной в таком авторитетном печатном издании, как «Вопросы истории».

«Врассказах современников образ Аттилы преломляется через окруженные легендами собирательные и эпические портреты вождей кочевников. В личных впечатлениях Приска Панийского – образованного грека, общавшегося с Аттилой, проступают черты знаменитого Модэ шаньюя, гуннского же вождя, отделенного от Аттилы более чем полутысячелетним периодом, а также легендарного Огуэ кагана из гуннско-уйгурских сказаний. С другой стороны, Аттила был прототипом для короля Этцеля из „Песни о нибелунгах“ и короля Атли из скандинавских саг.

Представление о так называемой „исторической миссии“ Аттилы как разрушителя Римской империи возникло еще в Средние века. Христианская церковь поспешила объявить его „бичом Божьим“. Описания походов гуннских орд из Прикаспийских степей в Восточную Европу наполнены сообщениями о разорениях и грабежах, варварском, бессмысленном разрушении городов, уничтожении материальных и духовных ценностей. Рассуждения об исторической роли гуннов, может быть, в большей степени, чем другие варвары, содействовавших уничтожению античной цивилизации и падению рабовладельческого Рима, фигурируют иногда и в сочинениях более поздних историков гуннского мира. Подобная точка зрения в свое время нашла своего сторонника и в лице советского востоковеда А. Н. Бернштама, автора „Очерка истории гуннов “ (Л., 1950). Позднее автор признал ошибочной свою оценку гуннов как исторически прогрессивной силы.

Но, несмотря на то что историческая наука в общем уже довольно давно и достаточно прочно утвердилась во мнении, что кочевнические грабители, в их числе и гуннские орды, были скорее паразитами на теле ослабленного античного мира, чем носителями „исторической миссии“ его уничтожения (эту миссию выполняли совсем другие, по преимуществу внутренние силы, обусловившие распад рабовладельческих отношений), все же еще и теперь нередки голоса, старающиеся закрепить за Аттилой славу великого полководца и выдающегося государственного деятеля. Против этих тенденций выступает историк и археолог О. Менхен-Гельфен в статье „Аттила – вождь грабителей (лестарх) или государственный деятель с высокими целями?“. Он возражает, в частности, против концепции Г. Вирта, согласно которой Аттила хотел обратить Гуннское царство в рационально построенный политический и хозяйственный организм, для поддержания коего он всячески стремился использовать способности и знания захваченных им римских провинциалов. Стремился он якобы и к регулярной торговле с империей, ради чего гунны готовы были воевать с Римом, когда последний противился развитию этих торговых связей. В действительности же, как показывает Менхен-Гельфен, торговля эта сводилась для гуннов преимущественно к приобретению предметов роскоши. Менхен-Гельфен опровергает Вирта и других историков, видящих в „логадах“ Аттилы государственный аппарат, посредством которого осуществлялось управление царством. Он показывает, что в числе логадов, разнообразной по составу группы „лучшихлюдей“, были и приближенные к гуннскому двору греческие риторы и философы, равно как и вообще люди, лишенные военного или административного авторитета. Он указывает еще и на то, что в сообщениях Приска Панийского о стремлении Аттилы вернуть на места их прежних поселений укрывшихся в пределах империи беглецов (phygades) имеется в виду не перебежавшее к римлянам сельское население завоеванных гуннами областей, а представители гуннских же племен, искавших на территории империи защиты от притеснений и преследований со стороны „царских гуннов“. Так что сами же гунны, и при этом нередко именно гуннские аристократы, видели в Аттиле не столько объединителя и организатора племен, устроителя государства, сколько притеснителя, безжалостного убийцу своих возможных соперников из числа соплеменников, грабителя и разорителя подчиненных и соседних гуннам народов».

Обратите внимание на все те же противоречия: автор изничижает Аттилу, но в то же самое время прибегает к ссылке на Менхен-Гельфена и упоминает о... «приближенных к гуннскому двору греческих риторах и философах»! Не странно ли, что «грабитель и разоритель», «безжалостный убийца», дикий и невежественный Аттила способен почему-то оценить изыски риторики и философии? Да и вообще, разве можно представить себе реальность образования державы, подобной Гуннскому царству при Аттиле, человеком, руководствующимся лишь низменными инстинктами?

Лев Николаевич Гумилев, пожалуй, первым наиболее ярко показал искусственность бытовавших исторических теорий и проанализировал роль Аттилы в свете созданного им учения об этногенезе.[3] По его версии, Аттила – «талантливый герой», сумевший отдалить неминуемую гибель своего народа на целых двадцать лет. В наши дни подавляющее большинство специалистов в мире разделяет это мнение.

Практически все изыскания современных антропологов говорят о том, что гунны отнюдь не являлись убогим и бесовским сборищем. Черты их лиц не были уродливы, красивых людей среди них было не меньше, чем в любом другом народе. И это были далеко не дикари! Они умело выращивали сельскохозяйственные культуры, возводили надежные и примечательные строения. Более того, гуннам были знакомы металлы – среди их кухонной утвари особого упоминания заслуживают колоссальных размеров металлические котлы с ручками, своей формой напоминающие вазы. Они достигали чуть ли не метра в высоту и весили 16—18 кг! Сегодня эти котлы обнаружены во многих местах Европы и даже в России, на Волге; один котел нашелся в Алтайских горах, в 250 км от границы с Монголией. Специалисты литейного дела установили, что гунны наверняка располагали особыми печами, позволявшими создавать температуру до... 1000° C! Именно такая температура необходима для плавки меди. Хороши дикари, однако!

Уместно здесь же упомянуть и об изготовлявшейся гуннами затейливой конской упряжи, а также и о декорированных седлах. Добавим, что для гуннов кони были вообще особенными существами. Качество их ухода за этими благородными животными говорит само за себя. Уникальная порода, выведенная гуннами, превосходила знаменитых римских скакунов.

Как утверждает Отто Менхен-Гельфен:

«...единственным автором, давшим хорошее описание гуннских коней, является Вегеций. Долгое время он жалуется во введении своей второй книги „Multomedicina“ на постепенное ухудшение ветеринарной медицины. Конные доктора так плохо оплачиваются, что никто более не посвящает себя надлежащей ветеринарной медицине. В этом, однако, следуя примеру гуннов и других варваров, люди большей частью вообще перестали консультироваться у ветеринаров. Они оставляют коней на пастбищах на круглый год и никогда не ухаживают за ними, не зная, что тем самым они наносят неисчислимый ущерб себе.

Эти люди не видят, что кони варваров были совершенно отличны от римских коней. Выносливые создания, привыкшие к холоду и морозам, кони варваров не нуждались ни в конюшнях, ни в медицинской помощи. Римский конь намного более деликатного строения: без хорошего укрытия и теплой конюшни он будет хватать одну болезнь за другой. Хотя Вегеций подчеркивает превосходство римского коня, его ум, послушание и благородный характер, он соглашается, что гуннский конь имеет свои преимущества. Подобно персидским, эпиротским и сцилианским коням, он живет долго. В классификации различных пород в соответствии с их пригодностью для войн Вегеций отводит первое место гуннскому коню из-за его выносливости, защищенности и его способности переносить холод и голод. Как показывает его описание, Вегеций, который, по-видимому, сам держал нескольких гуннских коней, имел достаточную возможность для наблюдения за ними. Они имеют, говорит он, крупные продолговатые, изогнутые головы, выпуклые глаза, узкие ноздри, широкие челюсти, сильные и жесткие шеи, свисающие ниже колен гривы, увеличенные ребра, закругленные хребты, пушистые хвосты, пястевые кости величайшей силы, маленькие бабки, широкоразвитый живот, полные ляжки; их туловища угловаты, без жира на крестце или мускулов на хребте, их осанка стремится врастяжение, нежели в рост, заплечники искривлены, кости огромны. Сильная худоба этих коней вызывает симпатию, и они красивы, несмотря на их неприглядность. Вегеций добавляет, что они спокойны, чувствительны и хорошо переносят раны. Тем не менее это описание, несмотря на его точность, не позволяет определять тип гуннского коня, он определенно исключает коня Пржевальского, который имеет прямую гриву и репообразный хвост с короткой шерстью, имеющий лишь на кончике длинные волосы. Бронзовая пластинка из региона Ордоса показывает воина с остроконечной шапкой и малым луком на коне с „крючковатой головой“ и длинным пушистым хвостом».

Между прочим, умение обращаться с животными всегда характеризовало культурный уровень людей. Уже по одному этому гуннов не следовало низводить до статуса низменных, ущербных существ.

Кстати, мы должны остановиться на еще одной важнейшей характеристике – религиозности гуннов.

Сегодня не оставляет сомнений, что гунны были анимистами, поклоняясь силам природы. Каждая из стихий воплощала для них особого духа; над всеми же духами главенствовало Небесное божество.

Имя ему Тенгри.

Изображения Тенгри были обнаружены на территории от Внутренней Монголии до восточной Болгарии. Для того, чтобы между небом, обиталищем Тенгри, и людьми поддерживалась связь, были необходимы посредники. С этой ролью успешно справлялись шаманы. Эти загадочные персоны исполняли ритуальные песнопения и танцы, сопровождая свое исполнение битьем в барабаны,– так можно было узнать веления неба, которые потом передавались остальным членам гуннского социума.

Сам Аттила всегда придавал важное значение ритуальному гаданию.

Когда он достиг зенита своей земной славы, в его окружении неизменно присутствовали ясновидящие. Согласно Иордану, непосредственно в ночь перед битвой на Каталуанских полях, самым важным сражением его жизни, Аттила «...приказал через гадателей вопросить о будущем. Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда. Небольшим утешением в этом предсказании было лишь то, что верховный вождь противной стороны должен был пасть и смертью своей омрачить торжество покинутой им победы». У другого историка – А. Вельтмана (см. раздел «Приложения» в данной книге.– Примеч. составителя) – этот эпизод представлен следующим образом: «[Аттила] провел всю ночь в страшном, невыразимом беспокойстве и волнении духа; во-вторых, гадал у какого-то пустынника и, не удовольствуясь его предсказаниями, где-то добыл шамана, заставил его вызывать с того света души покойников и, сидя в глубине своего шатра, следил глазами за его безумным круженьем и вслушивался в его взвизгивания.

Не удовлетворившись и вызовом теней, исторический Аттила начал разлагать внутренности животных и рассматривать кости баранов. Кости предвещали ему не победу, а отступление. Наконец он обратился к своим придворным жрецам. Жрецы порадовали его несколько, объявив, что, по всем знамениям, хотя победа будет не на стороне Гуннов, но зато неприятельский вождь погибнет в битве».

Что же касается характера гадательной церемонии, наиболее предпочитавшейся гуннами, то большинство ученых все-таки сходятся во мнении, что речь может идти исключительно о гадании на бараньей лопатке. Данный магический ритуал, имевший большое распространение в странах Центральной Азии, сегодня практически не известен (правда, среди святочных гаданий есть несколько видов предсказания при помощи небольших бараньих косточек, но это совсем другие методики). К счастью, мы располагаем его детальным описанием, которое приводим ниже.

Гадание на бараньей лопатке

Для этого гадания в прежние времена заблаговременно готовили барана.

По его заклании тушу вскрывали и вырезали одну из лопаток, чаще всего правую. Потом разводили огонь и водружали на него котел с водой. После того как вода закипала, в котел опускали вырезанную ранее лопатку. Излишне говорить, что весь процесс сопровождался ритуальными плясками, ну и всем, естественно, заправляли шаманы, непрестанно бормотавшие магические заклинания. Дождавшись, что мясо начинало отставать от костей, шаман с необходимыми предосторожностями извлекал лопатку из котла. Как правило, баранью лопатку, подготовленную подобным образом, использовали для предсказания будущего.

Основные особенности данного вида гадания:

– если кость после варки приобретала [светлый] оттенок – это считалось признаком исключительного благоприятствования;

– если же на поверхности кости возникали [трещины] – это предвещало проблемы, ошибки, неудачи;

– костяная поверхность, испещренная множеством [пятнышек или пятен], предупреждала, что Вопрошающему нужно быть готовым к любовным неудачам; это знак сердечных тревог и переживаний;

– [продольная] исчерченность указывала на происки врагов, а [поперечная] обещала деятельное заступничество друзей, родственников или просто доброжелаталей;

– если поверхность кости содержала многочисленные черточки – следовало ожидать неожиданной встречи;

чем больше этих черточек, тем значительнее была вероятность того, что встреча состоится наверняка;

– участки со вдавленной поверхностью, вмятины – обещание процветания; по степени выраженности вдавлений на поверхности можно было судить о том, как сильно вырастет достояние Вопрошающего: чем больше вдавлений, тем изряднее доход.

При помощи бараньих костей шаманы были способны предсказывать будущее родившегося ребенка.

Гадание по бараньим костям на будущее вашего ребенка

Создание семьи, как правило, закономерно ведет к появлению детей. Народу Аттилы это было так же свойственно, как и любому другому. И гунны, как любые другие люди, тревожились по поводу возможного будущего своих детей. А решить эту проблему с помощью гадания шамана было куда как просто!

Для этого вновь требовались бараньи кости, причем определенные: лопатка, ребрышки, ножки. После употребления животного в пищу все требующиеся кости собирали и в произвольном порядке разбрасывали перед сидящим на полу ребенком. А потом шаману оставалось лишь наблюдать за ребенком, внимательно следя за тем, к какой именно кости тот потянется в первую очередь. Естественно, существовали определенные признаки:

– если малыш в первую очередь тянулся к бараньей лопатке, то следовало сделать заключение, что он разовьется в человека, наделенного изрядной мудростью;

– если же его внимания удостаивались только свиные ножки, было принято считать, что он станет превосходным охотником;

– когда же ребенок ухватывал ребрышки, все понимали, что ему суждено стать блестящим воином или даже крупным военачальником.

В ряде случаев шаман прибегал к дополнительной трансформации ритуала, используя все те же вареные бараньи кости, но помещая их в пламя костра.

Гадание на огне с помощью бараньих костей

Для этого гадания снова были необходимы вареные бараньи кости.

Такую кость шаманы брали и подносили к огню.

Бытовали следующие приметы:

– если при поднесении косточки пламя начинало неистово трещать – нужно было готовиться к серьезным денежным потерям;

– если кость начала крошиться – семье Вопрошавшего суждено было претерпеть в ближайшем будущем какое-либо умаление (например, кто-то надолго или навсегда уедет, может сложить голову в сражении и т. д.);

– при появлении на кости черных разводов – имущество семьи Вопрошавшего должно было подвергнуться разграблению.

Конкретное подтверждение использования гуннами гадательных практик может быть обнаружено и в ряде письменных источников. Историк Джон Мэн, уже упоминавшийся нами, приводит любопытное свидетельство: «В 439 г. перед битвой с вестготами под Тулузой римский полководец Литорийрешил задобрить гуннов, входивших в состав его армии, проведя аруспикацио, церемонию гадания».

Ученый Отто Менхен-Гельфен полагает, что гунны вполне могли принять христианство: «Если бы их королевство так внезапно не пало, то гунны могли быть охвачены рано или поздно арианским христианством. Арианские готы были намного ближе к ним, чем римляне. По сравнению с закоренелыми католиками в умирающих городах Паннонии, не говоря уже о пленниках войны, готские вожди были почти равными к гуннской аристократии. Однако двух поколений медленно вырастающего симбиоза высшего слоя гуннского и германского обществ было недостаточно для того, чтобы перевести гуннов в религию готов».

Так что можно сделать вывод: гунны были реальным народом, со своей культурой и верованиями, и, конечно же, обладали суммой практических навыков и специальных познаний, позволявших им успешно обитать в довольно-таки непростых природных условиях. Вместе с тем именно гуннам было суждено стать легендарной силой, которая смела множество иных народов и позволила захватить новые, поистине необъятные территории.

Как же им это удалось?

И почему именно им, а не аланам, например, или вестготам?

Ответ на эти вопросы вы найдете в следующей главе.

Глава 3

Откуда пришли предки Аттилы и куда они стремились

Гунны вынужденно мигрировали на запад из понтийских и каспийских степей. Именно степь формировала их характер и боевые навыки. Сегодня благодаря инновационным методикам окультуривания земель былая среда обитания гуннов совершенно преобразилась. Иной пейзаж, иной воздух... Оказавшись там, решительно невозможно представить себе гуннскую степь. А без этого представления будет крайне сложно понять душу гуннов. А ведь их душа – ключ к пониманию того феномена, каким образом горстка кочевников, оставив степь, превратилась в самую мощную силу Европы.

Итак, как мы уже сказали, той первозданной степи, где некогда обитали гунны, уже нет. Однако у нас есть прекрасное средство, с помощью которого мы все-таки сможем в этой степи побывать!

Какое, спросите вы?

Что ж, все очень просто!

Давайте обратимся к литературной классике. А именно к первой повести А. П. Чехова, которая так и называется: «Степь». Писатель ведет рассказ, основываясь на восприятии ребенка, мальчика Егорушки. Это довольно-таки большое произведение, но внимательное прочтение его позволяет выписать ряд цитат, необходимых для нашего повествования. Мы приводим их ниже.

«...Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается... Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля – всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились ласточки, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким „тррр“ полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски...

Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же небо, равнину, холмы... Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница...

Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и – опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи...

Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун.

...Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании... Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельноседое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью – я, мол, готово – и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

...Всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой что-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле...

В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты – всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного „а-а!“, и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: „Сплю!сплю!сплю!“, а другая хохочет или заливается истерическим плачем – это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы... Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках... Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное „а-а!“ и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы... Немножко жутко. Авзглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

Едешь час-другой... Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. Итогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. Ив торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!».

Поразительное описание, не правда ли?

Можно представить себе, как влияла степь на формирование характера гуннов, откуда взялись суровый нрав, железная воля, изощренное умение преодолевать жизненные препятствия...

Кроме того, становится понятно, почему в итоге гуннам пришлось сняться с насиженных мест.

Недостаток продовольствия, отсутствие должного комфорта – все это и многое другое требовало наличия реальной базы.

У гуннов ее не было.

Поэтому ее требовалось завоевать.

В этом уже была разница между гуннами и прочими народами, обитавшими в более цивилизованных областях. Те просто жили, а гуннам грозила смерть. Именно поэтому решительность гуннов была беспредельна.

Первыми жертвами гуннов стали аланы.

Как пишет Аммиан Марцеллин: «...Гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами и обычно называются танаитами, произвели у них страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы, из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов».

Царство Эрменриха (Эрманариха) не представляло собой монолита, будучи раздробленным. Границы его между тем простирались от Черного до Балтийского моря. И вот теперь Эрменриху предстояло дать отпор гуннским ордам, которые возглавлял Баламбер, первый из гуннских вождей, вошедших в историю. Именно Баламбер был тем, на кого впоследствии равнялся сам Аттила.

Согласно «Истории» Марцеллина:

«...пораженный силой этой внезапной бури, Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор и отбиться от них; но так как молва все более усиливала ужас надвинувшихся бедствий, то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью».

Надо заметить, что к тому моменту от некогда грозного владыки остготов осталась, пожалуй, лишь его репутация. К тому же он был весьма стар годами. В то время как раз случилось происшествие, которое прямо затронуло Эрменриха. Ходили слухи, что он был вероломно предан одним из собственных вассалов. Тот успел сбежать, однако не успел захватить с собой супругу. Эрменрих, разъяренный изменой вассала, приказал предать Сунильду (таково было имя жены изменника) жестокой казни. Тело несчастной на глазах толпы народа было разорвано пополам лошадями. За гибель невинной Сунильды вознамерились отомстить двое ее братьев. Они хотели убить Эрменриха, но юркому старику удалось спастись. Впрочем, братья серьезно его ранили. Последствия этого ранения оказались катастрофическими для предводителя остготов. Он словно разом постарел на двадцать лет и влачил жалкое существование, почти не покидая одра болезни. Сообщение о нашествии рати гуннов до такой степени потрясло его, что он предпочел свести счеты с жизнью. Естественно, войска остготов, уже зная о смерти Эрменриха, были психически надломлены и совершенно не настроены не то что на победу, но даже на мало-мальски серьезное противостояние.

Для гуннов это был легкий трофей!

Однако судьба остготского царства еще не была окончательно решена. Преемник Эрменриха Витимир, понимая, что напрямую ему с гуннами не совладать, решил прибегнуть к помощи интриги. Правда, это ему не сильно помогло. Обратимся вновь к Аммиану Марцеллину:

«Витимир, избранный после его (т. е. Эрменриха.– Примеч. составителя) кончины царем, оказывал некоторое время сопротивление аланам, опираясь на другое племя гуннов, которых он за деньги привлек в союз с собою. Но после многих понесенных им поражений он пал в битве, побежденный силой оружия. От имени его малолетнего сына приняли управление Алафей и Сафрак, вожди опытные и известные твердостью духа; но тяжкие обстоятельства сломили их, и, потеряв надежду дать отпор, они осторожно отступили и перешли к реке Данастию, которая протекает по обширным равнинам между Истром и Борисфеном».

Вот так перекраивалась карта Европы...

Какой-то миг, и картина стала иной.

Естественно, случившееся с остготами не стало тайной для других народов. Находим этому подтверждение все у того же Аммиана Марцеллина:

«Когда слухи об этих неожиданных событиях дошли до Атанариха, правителя тервингов (вестготов.— Примеч. составителя/, ...онрешил попытаться оказать сопротивление и развернуть все свои силы, если и на него будет сделано нападение, как на остальных. Он разбил большой лагерь на берегах Данастия в удобной местности поблизости от степей гревтунгов и в то же время выслал на 20миль вперед Мундериха (который был впоследствии командиром пограничной полосы в Аравии) с Лагариманом и другими старейшинами, поручив им высматривать приближение врага, пока он сам беспрепятственно занимался приготовлениями к битве.

Но дело вышло совсем не так, как он рассчитывал.

Гунны со свойственной им догадливостью заподозрили, что главные силы находятся дальше. Они обошли тех, кого увидели, и, когда те спокойно расположились на ночлег, сами при свете луны, рассеявшей мрак ночи, перешли через реку вброд и избрали наилучший образ действий. Опасаясь, чтобы передовой вестник не испугал стоявших дальше, они ринулись быстрым натиском на Атанариха.

Ошеломленный первым ударом, Атанарих, потеряв кое-кого из своих, вынужден был искать убежища в крутых горах. От неожиданности этого события и еще большего страха перед будущим он стал воздвигать высокие стены от берегов Гераза (Прута) до Дуная поблизости от области тайфалов. Он полагал, что, быстро и основательно соорудив это прикрытие, он обеспечит себе полную безопасность и спокойствие. Пока работа велась со всей энергией, гунны теснили его быстрым наступлением и могли бы совершенно погубить его своим появлением, если бы не оставили этого дела вследствие затруднительного положения, в которое их поставило обилие добычи».

Вчитайтесь в последние слова: «...затруднительного положения, в которое их поставило обилие добычи».

Каково?!

Они еще только разогревались, а триумф их был настолько невероятен, что количество военных трофеев, по сути, уже не поддавлось учету. И ведь что удивительно: Атанарих – это вам не Эрменрих! Опытный, целеустремленный военачальник, он сумел даже договориться с римлянами, убедив императора Валента признать независимость вестготов, находившихся под его началом. Забавно, что Атанарих гарантировал Валенту абсолютную защиту от любых варварских орд, могущих появиться в подвластном ему регионе. Более того, он настолько уверовал в свою безнаказанность, уповая на союз с Римом, что дерзнул объявить себя противником и искоренителем христианства! Для того чтобы его демарш увенчался успехом, Атанарих решил возродить древнюю религию готов, базировавшуюся на поклонении Нерфус, женскому божеству земли и плодородия. Отныне участь всех тех, кто исповедывал христианство и волею судьбы оказался на территории вестготов, находилась под угрозой. Им следовало забыть об Иисусе и поклоняться отныне отвратительным и жутким деревянным изваяниям богини Нерфус. Противящихся ожидала смерть.

Атанарих, как можно сделать вывод, был слишком уверен в своих силах. Он, скорее всего, и мысли не допускал о том, что его военный гений уступит степным инстинктам банды кочевников. И вот смотрите, чем все кончилось...

Не стало Атанариха, и начался хаос.

Наверное, самые мудрые люди среди готов уже тогда поняли, что возврата к прежнему больше не будет.

Никогда.

С гуннами придется считаться или... умереть.

Но не зря возникла поговорка: «Нет пророка в своем отечестве».

Большая часть готов поначалу полагала случившееся досадной случайностью и намеревалась собраться с силами и разнести гуннов в пух и прах. Однако по зрелом размышлении готы в итоге решили просто-напросто... задать стрекача!

Спастись – вот и все, чего они желали.

А осуществить это они могли только при помощи Рима. Каким образом – вы узнаете из следующей главы.

А что же гунны?

Какая-то их часть осталась в регионе театра боевых действий. Судя по всему, именно им предстояло в скором времени войти в союз... с аланами и готами, чтобы совместно бороться с Римом.

Основные же их силы последовали за Дунай.

Оставив за собой украинские степи, гунны стремительно преодолели 75 км, пройдя Карпатские горы. От Яблуницкого перевала они двинулись вдоль реки Тиса, минуя находившееся по левую сторону Трансильванское нагорье. И вскоре подошел к финалу последний этап их грандиозного марша от каспийских и понтийских степей.

Гунны спустились на Венгерскую равнину!

Именно ей после степи предстояло стать для гуннов второй родиной...

И именно на территории Венгерской равнины (а отнюдь не в степи, как многие ошибочно полагают) суждено было впоследствии родиться Аттиле – великому вождю гуннов.

Глава 4

Влияние нашествия гуннов на положение Римской империи, или варвары и Рим

Каким же образом разворачивались далее события в Европе?

Итак, не встречая серьезного сопротивления, гунны покоряли один народ за другим, а слухи об их чудовищных деяниях облетали окрестные земли с невероятной быстротой. Послушаем Марцеллина.

«...Среди остальных готских племен широко распространилась молва о том, что неведомый дотоле род людей, поднявшись с далекого конца земли, словно снежный вихрь на высоких горах, рушит и сокрушает все, что попадается навстречу. Большая часть племен, которая оставила Атанариха вследствие недостатка в жизненных припасах, стала искать место для жительства подальше от всякого слуха о варварах. После продолжительных совещаний о том, какое место избрать для поселения, они решили, что наиболее подходящим для них убежищем будет Фракия; в пользу этого говорили два соображения: во-первых, эта страна имеет богатейшие пастбища, и, во-вторых, она отделена мощным течением Истра от пространств, которые уже открыты для перунов чужеземного Марса. То же самое решение как бы на общем совете приняли и остальные...

И вот под предводительством Алавива готы заняли берега Дуная и отправили посольство к Валенту со смиренной просьбой принять их; они обещали, что будут вести себя спокойно и поставлять вспомогательные отряды, если того потребуют обстоятельства».

Что ж, удивляться не приходится.

Авторитет Атанариха покоился на договоре с Римом. Как еще могли поступить уцелевшие готы?

Конечно же, прибегнуть к защите великого и, как им казалось, непоколебимого Рима. Валент, на свою голову, согласился их принять. Он не был достаточно прозорлив. Вместе с тем хаос в Европе нарастал.

«Пока происходили эти события за пределами империи, расходились грозные слухи о том, что среди северных народов совершаются новые движения в необычайных размерах, и шла молва, что на всем пространстве от маркоманнов и квадов до самого Понта множество неведомых варварских народов, будучи изгнано из своих обиталищ внезапным натиском, подошло к Истру с женами и детьми. Сперва это известие принято было нашими с пренебрежением по той причине, что в тех пределах вследствие отдаленности театра военных действий привыкли получать известия, что войны или закончены, или, по крайней мере, на время успокоены. Но когда дело стало выясняться в его истине, и слухи были подтверждены прибытием посольства варваров, которое настойчиво просило о принятии бездомного народа на правый берег реки, приняли это скорее с радостью, чем со страхом. Поднаторевшие в своем деле льстецы преувеличенно превозносили счастье императора, которое предоставляло ему совсем неожиданно столько рекрутов из отдаленнейших земель, так что он может получить непобедимое войско, соединив свои и чужие силы, и государственная казна получит огромные доходы из военной подати, которая из года в год платилась провинциями. С этой надеждой отправлены были разные лица, чтобы устроить переправу диких полчищ. Принимались тщательные меры для того, чтобы не был оставлен никто из этих будущих разрушителей римского государства, пусть даже он был поражен смертельной болезнью. Получив от императора разрешение перейти через Дунай и занять местности во Фракии, переправлялись они целыми толпами днем и ночью на кораблях, лодках, выдолбленных стволах деревьев. А так как река эта – самая опасная из всех и уровень воды был выше обычного вследствие частых дождей, то много народа утонуло, как те, кто при крайней переполненности судов слишком решительно плыли против течения, так и те, кто бросался вплавь.

Так прилагали все старания навести гибель на римский мир. Хорошо известно, что злосчастные устроители переправы варваров часто пытались определить их численность, но оставили это после многих безуспешных попыток... »

Можно сказать, что «старания навести гибель на римский мир», о которых повествует Аммиан Марцеллин, почти увенчались успехом. В последовавших далее жестоких схватках с племенами варваров было суждено погибнуть самому императору Валенту и множеству римских воинов.

Более того: в рядах римских войск было немало представителей как готов, так и гуннов. Некогда Валента, как вы помните, убедили пойти навстречу беженцам и тем самым заполучить рекордное количество вполне боеспособных рекрутов для армии. Незадачливый Валент, явно не оценив всех последствий своего решения, дал на это согласие. В итоге действия армии римлян могли быть просто-напросто парализованы благодаря распространению внутреннего мятежа!

Добавьте еще к этому чудовищную коррупцию, поразившую верхушку римской армии. Аммиан Марцеллин сообщает удивительные детали.

«Первыми были приняты Алавив и Фритигерн, император приказал выдать им пока провиант и предоставить земли для обработки. В то время как открыты были запоры на нашей границе и варвары выбрасывали на нас толпы вооруженных людей, как Этна извергает свой пылающий пепел, и трудное положение государства требовало прославленных военными успехами командиров, именно тогда, словно по вмешательству разгневанного божества, во главе военных сил стояли как на подбор люди с запятнанным именем.

На первом месте были Лупицин и Максим, первый – комит во Фракии, второй – командир, вызывавший к себе ненависть, оба они могли соперничать между собою в неосмотрительности.

Их зловредное корыстолюбие было причиной всех бед. Оставляя в стороне другие проступки, которые названные командиры или другие при их попустительстве позволили себе самым позорным образом в отношении переходивших к нам иноземцев, ничем до этого не провинившихся, я расскажу об одном столь же постыдном, сколь и неслыханном деянии, которое не могло бы быть признано извинительным, даже в глазах судей, замешанных в этом деле.

Пока варвары, переведенные на нашу сторону, терпели голод, эти опозорившие себя командиры завели постыдный торг: за каждую собаку, которых набирало их ненасытное корыстолюбие, они брали по одному рабу, и среди взятых уведены были даже сыновья старейшин».

Вот такие творились безобразия!

А тут еще и новая проблема подоспела.

Если вы помните, Алафей и Сафрак, опытные предводители поверженных остготов, отчаявшись изыскать средство успешно противостоять гуннам, предпочли отойти к обширным равнинам у Истра. Там они и пребывали все это время, покуда не услышали о том, что Рим взял вестготов на довольство. Остготы мигом сообразили, что им светит, если удастся договориться с римскими властями. Все-таки, что ни говорите, а равнины, пусть даже обширные и плодородные, не слишком надежное убежище от гуннов. Что делать, если те вдруг вздумают двинуться в те края? А бастионы Великого Города – это же твердыня неприступная! Патронаж Рима – верная гарантия безопасности. И вот остготы мигом снялись с места и устремились по пути вестготов. Да только напрасными были их хлопоты. Как сказано у Марцеллина: «Между тем приблизился к берегам Истра и Витерик, царь гревтунгов, вместе с Алафеем и Сафраком, которые были его опекунами, а также Фарнобий. Спешно отправив посольство, царь просил императора оказать ему столь же радушный прием. Послы получили отказ, как того, казалось, требовали государственные интересы; и гревтунги находились в тревожной нерешительности относительно того, что им предпринять. (Этот отказ, пусть и блестяще мотивированный, еще дорого обойдется римлянам. Но в тот момент они, естественно, этого даже не подозревали.– Примеч. составителя.)

Атанарих, боясь получить такой же отказ, отступил в отдаленные местности: он помнил, что некогда презрительно отнесся к Валенту во время переговоров и заставил императора заключить мир на середине реки, ссылаясь на то, что заклятие не позволяет ему вступить на римскую почву. Опасаясь, что неудовольствие против него осталось до сих пор, он двинулся со всем своим народом в область Кавкаланда, местность недоступную из-за высоких поросших лесом гор, вытеснив оттуда сарматов». Казалось бы, все само собой утряслось.

Но какое там!

Аммиан Марцеллин горестно свидетельствует:

«А тервинги, принятые до этого в пределы империи, все еще скитались возле берегов Дуная, так как их угнетало двойное затруднение вследствие подлого поведения командиров: они не получали провианта, и их намеренно задерживали ради позорного торга. Когда они это поняли, то стали горячо говорить, что они примут свои меры для отвращения бедствий, причиняемых им предательством; и Лупицин, опасаясь возможного бунта, подошел к ним с военной силой и побуждал их скорее выступать.

Этим удобным моментом воспользовались гревтунги: они заметили, что солдаты заняты были в другом месте и что переплывавшие с одного берега на другой суда, которые препятствовали их переходу, остаются в бездействии, они сколотили кое-как лодки, переправились и разбили свой лагерь вдалеке от Фритигерна.

Фритигерн с прирожденной ему предусмотрительностью старался обеспечить себя на всякий возможный случай в будущем, чтобы и императору выказать повиновение, и с могущественными царями быть в союзе; он медленно продвигался вперед и небольшими переходами подошел, наконец, к Маркианополю. Тут случилось еще одно тяжкое событие, которое воспламенило факелы Фурий, загоревшиеся на гибель государства.

Лупицин пригласил на пир Алавива и Фритигерна; полчища варваров он держал вдалеке от стен города, выставив против них вооруженные караулы, хотя те настойчиво просили разрешить им входить в город для покупки необходимых припасов, ссылаясь на то, что они теперь уже подчинены римской власти и являются мирными людьми. Между горожанами и варварами, которых не пускали в город, произошла большая перебранка, и дело дошло до схватки. Рассвирепевшие варвары, узнав, что несколько их земляков захвачено, перебили отряд солдат и обобрали убитых.

Секретным образом был об этом оповещен Лупицин, когда он возлежал за роскошным столом среди шума увеселений, полупьяный и полусонный. Предугадывая исход дела, он приказал перебить всех оруженосцев, которые, как почетная стража и ради охраны своих вождей, выстроились перед дворцом.

Томившиеся за стенами готы с возмущением восприняли это известие, толпа стала прибывать и в озлобленных криках грозила отомстить за то, что, как они думали, захвачены их цари. Находчивый Фритигерн, опасаясь быть задержанным вместе с остальными в качестве заложников, закричал, что дело примет опасный оборот, если не будет позволено ему вместе с товарищами выйти, чтобы успокоить народ, который взбунтовался, предполагая, что вожди его убиты под предлогом любезного приема. Получив разрешение, все они вошли и приняты были с торжеством и криками радости; вскочив на коней, они умчались, чтобы начать повсюду военные действия.

Когда молва, зловредная питательница слухов, распространила об этом весть, весь народ тервингов загорелся жаждой боя. Среди многих зловещих предвестий грядущих великих опасностей они подняли, по своему обычаю, знамена, раздались грозно звучащие трубные сигналы, стали рыскать грабительские отряды, предавая грабежу и огню селения и производя страшные опустошения, где бы ни представилась такая возможность.

Лупицин с большой поспешностью собрал войска против них и выступил, действуя скорее наобум, чем по обдуманному плану. В девяти милях от города он остановился в готовности принять бой. Увидев это, варвары бросились на беспечные отряды наших и, прижав к груди щиты, поражали копьями и мечами всякого, кто был на их пути. В кровавом ожесточенном бою пала большая часть воинов, потеряны были знамена, пали офицеры за исключением злосчастного командира, который думал, пока другие сражались, только о том, как бы ему спастись бегством, и во весь опор поскакал в город. После этого враги оделись в римские доспехи и стали бродить повсюду, не встречая никакого сопротивления».

Поистине мир рушился!

Но обратимся к Марцеллину.

«В ту пору, когда вести, приходившие одна за другой, сообщили повсюду об этих событиях, готские князья Сферид и Колия, которые были приняты вместе со своими земляками задолго до того и получили разрешение зимовать в Адрианополе, отнеслись ко всему происшедшему с полным равнодушием, ставя выше всего свою собственную безопасность.

Неожиданно был им доставлен императорский приказ, повелевавший перейти на Геллеспонт. Они без малейшей дерзости попросили выдать им путевые деньги и провиант и разрешить двухдневную отсрочку. Начальник города, который был сердит на них за разграбление его пригородного имения, воспринял это враждебно и вооружил на их гибель всю чернь вместе с фабричными рабочими, которых там очень много, и, приказав трубачам играть боевой сигнал, грозил всем им смертью, если они не выступят немедленно, как было им приказано.

Пораженные этим неожиданным бедствием и устрашенные напором горожан, скорее стремительным, нежели обдуманным, готы застыли на месте; на них сыпались поношения и брань, в них попадали стрелы, и, раздраженные этим до крайности, они решились на открытый бунт. Перебив множество вырвавшихся вперед в дерзком задоре, остальных они обратили в бегство и перебили различным оружием. Затем они вооружились снятым с убитых римским оружием и, когда поблизости появился Фритигерн, соединились с ним как покорные его союзники, и стали теснить город бедствием осады. Долго они продолжали это трудное дело, совершали приступы то здесь, то там, иные, совершавшие подвиги выдающейся отваги, гибли неотомщенные, многих убивали стрелы и камни, метаемые из пращей.

Тогда Фритигерн, видя, что не умеющие вести осаду люди терпят понапрасну такие потери, посоветовал уйти, не доведя дело до конца, оставив там достаточный отряд. Он говорил, что находится в мире со стенами, и давал совет приняться за опустошение богатых областей, не подвергаясь при этом никакой опасности, так как не было еще никакой охраны.

Одобрив этот план царя, который, как они знали, будет деятельным сотрудником в задуманном деле, они рассеялись по всему берегу Фракии и шли осторожно вперед, причем сдавшиеся сами римлянам, их земляки, или пленники указывали им богатые селения, особенно те, где можно было найти изобильный провиант. Не говоря уже о врожденной дерзости, большой помощью являлось для них то, что каждый день присоединялось к ним множество земляков из тех, кого продали в рабство купцы, или тех, что в первые дни перехода на римскую землю, мучимые голодом, продавали себя за глоток скверного вина или за жалкий кусок хлеба.

К ним присоединилось много рабочих с золотых приисков, которые не могли вынести тяжести налогов; они были приняты с единодушным согласием всех и сослужили большую службу блуждавшим по незнакомым местностям готам, которым они указывали скрытые хлебные склады, места убежища жителей и тайники.

Только самые недоступные или лежавшие далеко в стороне места остались не задетыми при их передвижениях. Не разбирали они в своих убийствах ни пола, ни возраста и все предавали на своем пути страшным пожарам; отрывая от груди матери младенцев и убивая их, брали в плен матерей, забирали вдов, зарезав на их глазах мужей, через трупы отцов тащили подростков и юношей, уводили, наконец, и много стариков, кричавших, что они достаточно уж пожили на свете. Лишив их имущества и красивых жен, скручивали они им руки за спиной и, не дав оплакать пепел родного дома, уводили на чужбину».

Известия о случившемся, конечно же, были доставлены императору Валенту. Представьте, каково ему было все это слышать, особенно помятуя о том, что он недавно сам позволил готам воспользоваться своим покровительством. Валент, однако, был достаточно сведущ в военном деле, чтобы понимать все значение инцидента с готами. Бездействие было недопустимо.

Как пишет Марцеллин:

«С глубокой скорбью воспринял эти вести император Валент, и различные тревоги терзали его сердце. Немедленно он отправил в Персию магистра конницы Виктора, чтобы тот, из-за затруднений настоящего, заключил соглашение относительно Армении; сам он собирался немедленно выступить из Антиохии, чтобы отправиться в Константинополь, а впереди себя послал Профутура и Траяна; оба эти командира были о себе высокого мнения, но не годились для войны.

Прибыв на место назначения, где им надлежало измотать силы варваров в мелких стычках и засадах, они приняли неподходящий и опасный план: решили противопоставить расходившимся в их дикой храбрости варварам приведенные из Армении легионы, которые, хотя и были не раз с успехом проверены в боевых трудах, не могли, однако, равняться силами с несчетными полчищами варваров, которые заняли хребты крутых гор и равнины.

Эти легионы еще не испытали, что может совершить неукротимая ярость в сочетании с отчаянием. Вытеснив врага за обрывистые склоны Гема, они заняли крутые горные проходы, чтобы, отрезав варварам всякий выход, взять их измором, а самим дождаться здесь полководца Фригерида, который подходил с паннонскими и трансальпийскими вспомогательными силами: по просьбе Валента, ему приказал двинуться в поход Грациан, чтобы оказать помощь находящимся в крайней опасности. За ним поспешил во Фракию Рихомер, бывший в ту пору комитом доместиков, который, по приказу того же Грациана, выступил из Галлии. Он вел с собою несколько когорт, которые, однако, были таковыми только по названию, так как большая часть людей дезертировала по совету – как ходили слухи, – Меробавда, опасавшегося, чтобы лишенная охраны Галлия не подверглась опустошению с того берега Рейна.

Но, так как подагра задержала Фригерида, или, впрочем – как сочинили зложелательные его завистники,– он воспользовался болезнью, как предлогом, чтобы не участвовать в жестоких сечах, то Рихомер принял на себя с общего согласия главное командование и присоединился к Профутуру и Траяну, которые стояли близ города Салиций. На небольшом расстоянии оттуда несчетные полчища варваров, оградив себя в виде круга огромным количеством телег, стояли как бы за стенами и наслаждались в полном спокойствии своей богатой добычей.

И вот, в надежде на перемены к лучшему, римские вожди, готовые, если представится случай, отважиться на славное дело, внимательно наблюдали за действиями готов. Их план был таков: если готы будут переходить на другое место, как это случалось весьма часто, напасть на них с тыла, в уверенности, что им удастся перебить множество народа и отнять большую часть добычи.

Поняв это сами или получив об этом известие от перебежчиков, благодаря которым ничто не оставалось в тайне, варвары долго оставались на одном и том же месте. Но они испытывали страх перед противопоставленной им армией, которая, как они предполагали, была усилена еще другими войсками. Поэтому они призвали к себе обычным у них зовом рассеянные повсюду грабительские шайки, которые, получив приказ старейшин, тотчас же, словно горящие маллеолы, вернулись с быстротой птичьего полета в табор – карраго, как они это называют,– и придали огня своим соплеменникам для более крупных предприятий.

Теперь уже обе стороны были в бранном напряжении, которое стихало лишь на время. Когда вернулись те, которые до этого покинули лагерь в силу крайней необходимости, вся масса, все еще теснившаяся в пределах табора, страшно бушевала и в диком воодушевлении рвалась испытать крайние опасности, против чего не возражали и бывшие здесь главари племени. Но так как день уже склонялся к вечеру и приближавшаяся ночь задерживала их против воли и к их огорчению в покое, то они на досуге подкрепились пищей, но провели ночь без сна.

Римляне, узнав об этом, сами не отходили ко сну: враг и бешеные его предводители нагоняли на них страх, как бешеные животные. Исход представлялся, правда, сомнительным, так как числом римлян было меньше; но, благодаря справедливости своего дела, они бесстрашно ждали, что он будет для них благоприятен.

Едва забрезжил следующий день, как на той и другой стороне раздался трубный сигнал к началу боя, и варвары, принеся по своему обычаю клятву, сделали попытку занять холмистые места, чтобы оттуда по склонам налетать, как катящееся колесо, с большим напором на противника. Увидев это, наши солдаты поспешили каждый к своему манипулу, встали в строй, и никто не оставался в стороне, не выдвигался вперед, покидая свое место в строю.

И вот, когда боевые линии на той и на другой стороне, осторожно выступая вперед, встали неподвижно на месте, бойцы оглядывали друг друга, бросая взгляды злобы и ожесточения. Римляне подняли по всей линии боевой клич, который становился все громче и громче – он называется варварским словом баррит,– и возбуждали тем свои мощные силы, а варвары грубыми голосами возглашали славу предков, и среди этого шума разноязычных голосов завязывались легкие схватки.

И вот уже, поражая друг друга издали веррутами и другим метательным оружием, грозно сошлись враги для рукопашного боя и, сдвинув щиты в форме черепахи, сошлись нога к ноге с противником. Варвары, легкие и подвижные в своем строю, метали в наших огромные обожженные палицы, поражали в грудь кинжалами наиболее упорно сопротивлявшихся и прорвали левое крыло.

Сильный отряд из резерва, храбро двинувшийся с близкого места, оказал поддержку в ту пору, когда смерть уже висела над спинами людей.

Битва становилась все кровопролитнее. Люди похрабрее бросались на скучившихся, их встречали мечи и отовсюду летевшие градом стрелы; тут и там преследовали бегущих, поражая мощными ударами в затылки и спины, точно так же в других местах рассекали поджилки упавшим, которых сковывал страх.

Все поле битвы покрылось телами убитых; среди них лежали полуживые, тщетно цеплявшиеся за надежду сохранить жизнь, одни – пронзенные свинцом из пращи, другие – окованной железом стрелой, у некоторых были рассечены головы пополам, и две половины свешивались на оба плеча, являя ужасающее зрелище.

Не истомившись еще в упорном бою, обе стороны взаимно напирали друг на друга с равными шансами; крепость тела не сдавалась, пока возбуждение бодрило силы духа. Склонявшийся к вечеру день прекратил смертоубийственную брань: не соблюдая никакого порядка, все расходились куда кто мог, и уцелевшие в унынии вернулись в свои палатки. Некоторые из павших, люди высших рангов, были преданы погребению, насколько позволяли это условия места и времени; хищные птицы, привыкшие в ту пору кормиться трупами, сожрали тела остальных, о чем свидетельствуют и до сих пор белеющие костями поля. Известно, впрочем, что римляне, значительно уступавшие числом несметным полчищам варваров, с которыми они сражались, понесли тяжелый урон, но нанесли также жестокие потери варварам».

Оцените, сколь прихотлива и изменчива судьба!

Еще вчера варвары, до смерти напуганные гуннами, взыскуют римского покровительства. Стоило на мгновение сняться непосредственной угрозе (гунны были заняты обустройством), и варвары тут же, не задумываясь, изменяют Риму и проливают кровь легионеров.

«После столь печального исхода сражения,— продолжает свою горестную хронику Аммиан Марцеллин,– наши отошли в недалеко отстоявший Маркианополь. Готы без всякого внешнего принуждения засели в своем таборе и в течение семи дней не смели ни выйти, ни показаться оттуда. Поэтому наши войска, воспользовавшись этим удобным случаем, заперли в теснинах Гемимонта огромные шайки других варваров, возведя высокие валы. Рассчитывали, конечно, что огромные полчища этих вредоносных врагов, будучи заперты между Истром и пустынями и не находя никаких выходов, погибнут от голода, так как все жизненные припасы были свезены в укрепленные города, из которых они не попытались доселе ни одного осадить из-за своего полного неведения в этого рода предприятиях. После этого Рихомер отправился назад в Галлию, чтобы привести оттуда вспомогательные силы, из-за ожидаемых еще более грозных военных событий. Все это случилось в год консульства Грациана в четвертый раз и Меробавда, когда время шло уже к осени.

Между тем Валент, узнав о печальном исходе битвы и о грабежах, послал Сатурнина, бывшего в ту пору магистром конницы, на помощь Профутуру и Траяну.

В те же самые дни в местностях Скифии и Мезии, поскольку истреблено было все, что только было съедобного, варвары, стервенея от собственной ярости и голода, напрягали все силы, чтобы прорваться. После неоднократных попыток, которые были отражены сильным сопротивлением наших, засевших на высоких местах, они оказались в крайне затруднительном положении и призвали к себе шайки гуннов и аланов, соблазнив их надеждой на огромную добычу».

Это важнейший момент!

Обратите на него внимание.

Итак, что же получается?

Казалось бы, гунны, разбив аланов и сведя на нет их величие, навсегда сделались их врагами. Ан нет! Богатые посулы совершили чудо, и вчерашние, смертельно друг друга ненавидевшие противники мигом превратились в союзников. И все для того, чтобы сражаться на стороне готов против Рима.

Представьте себе, какой неожиданностью это явилось для Рима.

«Когда об этом узнал Сатурнин – он уже прибыл и устанавливал линию постов и пикетов, – то стал мало-помалу стягивать своих и готовился отступить; то был разумный план, так как можно было опасаться, что варвары, как прорвавшая плотину река, сметут без больших затруднений всех, заботливо охранявших подозрительные места.

Когда теснины были открыты и своевременно отошли наши войска, варвары повсюду, где кто мог, обратились, не встречая никакого сопротивления, к новым неистовствам. Безнаказанно рассыпались они для грабежа по всей равнине Фракии, начиная от местностей, которые омывает Истр, до Родопы и пролива между двумя огромными морями. Повсюду производили они убийства, кровопролития, пожары, совершали всякие насилия над свободными людьми.

Тут можно было наблюдать жалостные сцены, которые ужасно было видеть и о которых равно ужасно повествовать: гнали бичами пораженных ужасом женщин, и в их числе беременных, которые, прежде чем разрешиться от бремени, претерпевали всякие насилия; малые дети хватались за своих матерей, слышались стоны подростков и девушек благородного происхождения, уводимых в плен со скрученными за спиной руками.

За ними гнали взрослых девушек и замужних женщин с искаженными от плача чертами лица, которые готовы были предупредить свое бесчестие смертью, хотя бы самой жестокой. Тут же гнали, как дикого зверя, свободнорожденного человека, который незадолго до этого был богат и свободен, а теперь изливал свои жалобы на тебя, Фортуна, за твою жестокость и слепоту: в один миг он лишился своего имущества, своей милой семьи, дома, который на его глазах пал в пепле и развалинах, и ты отдала его дикому победителю на растерзание или на рабство в побоях и муках.

Как дикие звери, сломавшие свои клетки, варвары рассеялись на огромном пространстве и подступили к городу Дибальту (близ нынешнего Бургасского залива), где они наткнулись на Барцимера, трибуна скутариев со своим отрядом, корнутами и другими пешими отрядами, когда он разбивал свой лагерь. То был испытанный и бывалый в боях командир.

Немедленно, как требовала того необходимость, он приказал трубить боевой сигнал, укрепил свои фланги и двинулся в бой со своими храбрыми войсками. Мужественно отбивался он от неприятеля, и битва могла бы оказаться для него удачной, если бы конница, прибывавшая все в большем числе, не одолела его, когда он вконец уже изнемог. Итак, он пал, перебив немало варваров, потери которых делало, впрочем, незаметным их несметное количество».

Еще один немаловажный момент.

Можно называть варваров сколько угодно темными и дикими, но уразуметь, какие преимущества может дать им объединение, они все-таки смогли. И результат был налицо. Благодаря невероятному численному перевесу, ставшему возможным именно благодаря объединению, варвары не только осмеливались бросить вызов Риму, они громили римские легионы и отнимали жизни у самых известных военачальников.

Вы знаете, наверное, готы даже сами не подозревали, насколько плодотворен окажется их союз с аланами и гуннами.

«После таких удач готы, не зная, что им делать дальше, разыскивали Фригерида, видя в нем мощного противника, чтобы уничтожить его там, где удастся найти. Покормившись и освежившись кратким сном, они шли за ним, как дикие звери: они знали, что по приказу Грациана он вернулся во Фракию и, укрепившись в Берое, наблюдал за сомнительным ходом дел.

Для осуществления этого плана они шли со всей возможной поспешностью. А тот, умевший и командовать, и щадить своих солдат, догадываясь о замыслах неприятеля, или точно об этом осведомленный из донесений лазутчиков, которых он послал, вернулся через крутые горы и лесные чащи в Иллирик. Непредвиденный случай предоставил ему тут большую удачу. Продвигаясь медленно вперед в своем отступлении и ведя свои войска в строю тесно связанных клиньев, он наткнулся на готского князя Фарнобия, который беспечно бродил с грабительскими шайками и вел с собой тайфалов, недавно принятых в союз. Тайфалы, если стоит сообщать об этом, когда наши разбежались в страхе перед неведомыми народами, перешли реку, чтобы грабить покинутые защитниками местности.

Внезапно увидев их, Фригерид, вообще весьма осторожный командир, стал готовиться вступить с ними в бой и напал на грабителей из того и другого племени, представлявших довольно грозную силу. Он мог уничтожить их всех до последнего человека, так что не оказалось бы и вестника об этом поражении. Но, когда было перебито множество народа и пал Фарнобий, который раньше являлся грозным зачинщиком злодейств, Фригерид внял мольбам уцелевших и дал им пощаду. Они были переселены в итальянские города Мутину, Регий и Парму и получили земли для обработки.

О тайфалах рассказывают, что это поганое племя погрязло в гадких пороках, так что у них мужчины вступают в мужеложную связь с юношами, которые и проводят свои молодые годы в этом позорном общении. Если же кто-то из этих последних, возмужав, один на один поймает кабана или убьет огромного медведя, то освобождается от этой противоестественной скверны».

Не приходится удивляться, что затем все пошло как по цепной реакции. И помните, что все это произошло благодаря гуннам!

Читаем у Марцеллина:

«Такие бури сокрушали Фракию, когда эта несчастная осень склонялась к зиме. Фурии, казалось, дошли до бешенства, и бедствия, посетившие римский мир, распространяясь все дальше, захватывали отдаленные земли.

Лентиензы, аламаннское племя, пограничное с областями Рэции, нарушили давно заключенный договор и стали тревожить наши пограничные земли коварными набегами. Несчастным поводом к этому бедствию послужило следующее обстоятельство.

Один человек из этого племени, служивший в рядах императорских оруженосцев, вернулся по своим делам домой. На расспросы земляков о том, что делается при дворе, он, как человек болтливый, сказал, что вскоре Грациан, по просьбе своего дяди Валента, двинется с армией на Восток, чтобы, удвоив силы, отразить жителей соседних стран, которые ополчились скопом на погибель римскому государству.

Жадно слушали эти речи лентиензы и, так как они благодаря близкому соседству, сами кое-что видели в подтверждение этого слуха, то со стремительной быстротой собрались в грабительские отряды и перешли по льду в феврале через Рейн... Но расположенные поблизости кельты и петуланты прогнали их, нанеся им чувствительный урон, хотя и сами понесли при этом потери.

Германцы были вынуждены отступить, но, узнав, что большая часть армии двинулась в Иллирик, куда должен был прибыть император, пришли в еще большую ярость. Расширив свои замыслы, они собрались изо всех селений в одно место и, в числе сорока – или, как иные заявляли, раздувая славу императора, – семидесяти тысяч – дерзко вторглись в наши пределы в надменном сознании своей силы.

Вести об этом повергли Грациана в большой страх. Он отозвал назад когорты, направленные уже в Паннонию, стянул другие, которые по разумной диспозиции были задержаны в Галлии, и поручил командование Нанниену, полководцу, отличавшемуся спокойной храбростью, приставив к нему товарищем с равными полномочиями Маллобавда, комита доместиков, царя франков, человека воинственного и храброго.

И вот, пока Нанниен, учитывая переменчивость военного счастья, полагал, что необходимо подождать с решительными действиями, Маллобавд, увлеченный, что было в его характере, боевым пылом, не вытерпел задержки и напал на врага.

С той и с другой стороны грозно зазвучали трубы, и в первый раз завязалась битва по сигналу трубачей при Аргентарии. Множество стрел и метательных копий неслось с той и другой стороны и поражало многих насмерть.

Но когда бой уже разгорелся, наши солдаты, увидев, что неприятель значительно превосходит их числом, стали уклоняться от открытой опасности и рассеялись по тесным, заросшим деревьями тропинкам, как кто мог. Вскоре, однако, они выстроились уже с большей уверенностью. Дальний блеск и мерцание оружия вызвали у варваров ложное опасение, что подходит сам император.

Внезапно они повернули и, время от времени оказывая сопротивление, чтобы ничего не упустить в крайности, потерпели такое поражение, что из вышеуказанного числа не более пяти тысяч, как полагали, ушло под прикрытием густых лесов. В числе многих смелых и храбрых людей, которые тут пали, был и царь Приарий, зачинщик этой истребительной войны.

Эта удача увеличила еще больше уверенность в себе Грациана, и, начав уже свой поход в восточные страны, он повернул налево, незаметно перешел через Рейн, решив в доброй надежде истребить, если будет благоприятствовать счастье, все это вероломное и охочее до волнений племя.

Один вестник за другим сообщали об этом лентиензам. Пораженные бедствиями своего племени, почти уничтоженного, и внезапным прибытием императора, лентиензы не знали, что им предпринять, так как не предоставлялось никакой, хотя бы краткой, отсрочки ни для сопротивления, ни для каких бы то ни было предприятий. Они стремительно отступили по труднопроходимым тропинкам в горные местности и, стоя кругом на крутыхутесах, всеми силами охраняли свое имущество и семейства, которые привели с собою.

Чтобы справиться с представившимся затруднением, решено было выбрать из каждого легиона по пятьсот человек, хорошо проверенных в боевых трудах, и штурмовать эти высоты. Настроение людей поднимало особенно то обстоятельство, что император был постоянно на виду у всех в передних рядах, и они старались взойти на высоты, исполненные уверенности, что если им удастся взобраться на горы, то уже без всякой борьбы они захватят варваров, как добычу на охоте. Но начавшееся около полудня сражение затянулось, и его прекратил ночной мрак.

Бой шел с большими потерями с обеих сторон: многие из наших рубили врага, но немало их было зарублено насмерть; блистающие золотом и разноцветными красками доспехи императорской гвардии погнулись под частыми ударами метательных снарядов.

Долго держал Грациан совет с главными начальниками; было очевидно, что опасно и бесполезно с неуместной настойчивостью вести наступление на крутые утесы; мнения, однако, что естественно в таком деле, расходились; остановились на том, чтобы прекратить военные действия и, так как варваров защищала природа места, то обложить их, чтобы взять голодом.

Но так как германцы продолжали с таким же упорством борьбу и, пользуясь знанием местности, перешли на другие горы, еще более высокие, чем те, в которых они засели, то император последовал за ними и туда с войском и с таким же мужеством искал тропинки, ведущие на высоты.

Лентиензы, видя, что он во что бы то ни стало решил покончить с ними, стали молить императора со слезными просьбами принять их покорность, выдали, по его требованию, всю свою молодежь для зачисления в нашу армию и получили разрешение беспрепятственно вернуться в родную землю».

Вот и опять!

Ведь Грациан уже практически собирался свести на нет это вероломное племя, однако смотрите сами: в последний момент он проявляет великодушие и (как некогда к готам) идет к лентиензам навстречу. Впрочем, его триумф от этого отнюдь не утратил значения:

«Эту победу, столь вовремя пришедшую и важную по своим последствиям в том смысле, что она ослабила силу сопротивления у западных народов, одержал по мановению вечного бога Грациан благодаря своей прямо невероятной энергии. В эту пору он находился в походе, направленном в другую сторону, и очень спешил. То был молодой человек, прекрасно одаренный, красноречивый, сдержанный, воинственный и мягкий, и он мог бы идти по стопам лучших императоров (прошлого времени), когда еще только пушок стал украшать его щеки, если бы склонность к забавам под развращающим влиянием ближайших к нему лиц не направила его к пустым занятиям царя Коммода, хотя он и не проявил при этом кровожадности.

Как тот, сделавший своей привычкой убивать метательным оружием диких зверей на глазах народа, впадал в нечеловеческий восторг, когда ему удавалось стрелами различных видов перебить за один раз сто львов, впущенных в круг амфитеатра, не повторив ни одного удара, так и этот испытывал восторг, убивая стрелами зубастых зверей в загородках, которые зовутся vivaria. Многим серьезным делам он не придавал значения, и это в такое время, когда будь даже власть в руках Марка Антонина, то тот едва ли сумел бы справиться с тяжкими бедствиями государства без соответствующих ему помощников и разумных советов.

Сделав в согласии с обстоятельствами времени распоряжения в Галлии и покарав предателя-скутария, сообщившего варварам о том, что император спешит в Иллирик, Грациан выступил оттуда и через укрепление, которое носит имя Феликс Арбор (счастливое дерево) и Лавриак, направился быстрым маршем на помощь притесняемой части империи».

Параллельно с этими событиями опытнейший стратег Фригерид был смещен с поста – совершенно неоправданно и даже с преступным неразумием.

Как известно, свято место пусто не бывает.

«В эти самые дни получил преемника Фригерид, который весьма деятельно принимал меры по охране и спешно укреплял теснины Сукков, чтобы быстро повсюду распространявшиеся шайки неприятеля, как разлившиеся потоки, не проникли в северные провинции. Преемником Фригерида был комит по имени Мавр, при своем суровом виде человек продажный, совершенно неустойчивый и ненадежный. Это он некогда, в момент затруднений Юлиана Цезаря относительно короны, будучи в числе его оруженосцев и находясь на охране дворца, поднес ему... свою цепь, снятую с шеи.

Таким образом, в самый критический момент был устранен осторожный и дельный полководец, в ту пору, когда, даже если бы он давно вышел в отставку, трудность положения настоятельно обязывала вернуть его обратно к ратной службе».

И вновь, как некогда в плане снабжения, римляне дополнительно осложняют свое и без того непростое положение, допуская такие чудовищные огрехи в кадровой армейской политике.

А что же император Валент?

Он к тому времени уже достиг Константинополя.

«Примерно в то же время Валент выступил, наконец, из Антиохии и после продолжительного путешествия прибыл в Константинополь. Его пребывание там длилось лишь несколько дней, и он имел при этом неприятности вследствие бунта населения. Общее командование пешими войсками передано было Себастиану, полководцу весьма осмотрительному, который незадолго до этого был прислан, по его просьбе, из Италии. Этот пост ранее занимал Траян. Сам Валент отправился в Мелантиаду, на императорскую виллу, где он старался расположить к себе солдат выдачей жалованья, пищевого довольствия и неоднократными заискивающими речами.

Объявив о походе приказом, он прибыл оттуда в Нику – так называется этот военный пост. Там он узнал из донесений лазутчиков, что нагруженные богатой добычей варвары вернулись из областей Родопы в окрестности Адрианополя. Варвары, узнав о выступлении императора со значительной армией, стали спешить на соединение со своими земляками, которые укрепились вблизи Берои и Никополя. Чтобы не упустить такого удобного случая, Себастиан получил приказ набрать из отдельных отрядов по 300 человек и с возможной поспешностью отправиться туда, чтобы совершить полезное для государства дело, как и сам он это обещал.

Когда он форсированным маршем подошел к Адрианополю, ворота были закрыты и ему не позволили вступить в город. Гарнизон опасался того, что не попал ли он в плен и теперь играет фальшивую роль, а на самом деле собирается совершить что-нибудь гибельное для города; так некогда войска Магненция взяли обманом комита Акта и устроили себе через него открытие прохода в Юлиевых Альпах.

Когда, наконец, хотя и поздно, признали Себастиана и пустили в город, он накормил солдат и дал им отдых, насколько было возможно, а на следующее утро выступил для тайного набега. День склонялся уже к вечеру, когда он вдруг увидел грабительские отряды готов близ реки Гебра. Под прикрытием возвышенностей и растительности он выжидал некоторое время и глубокой ночью, соблюдая возможную тишину, напал на не успевшего выстроиться неприятеля. Он нанес готам такое поражение, что перебиты были почти все, кроме немногих, кого спасла от смерти быстрота ног, и отнял у них огромное количество добычи, которой не мог вместить ни город, ни просторная равнина.

Фритигерн был страшно поражен этим и опасался, чтобы этот полководец, отличавшийся, как он часто слышал, быстротой действий, не уничтожил неожиданными нападениями рассеявшихся повсюду отрядов готов, занятых грабежом. Он приказал всем отойти назад и быстро отступил к городу Кабиле, чтобы готы, находясь на равнине, не страдали ни от голода, ни от тайных засад.

Пока так шли дела во Фракии, Грациан, известив письмом своего дядю о том, как удачно он справился с аламаннами, послал вперед сухим путем обоз и вьюки, а сам с легким отрядом поехал по Дунаю и через Бононию прибыл в Сирмий. Сделав там остановку на четыре дня, он спустился по течению того же Дуная в Кастра-Мартис (Марсов лагерь), хотя и страдал от перемежающейся лихорадки. На этом переходе он подвергся неожиданному нападению аланов и понес при этом некоторые потери в людях».

Император Валент в те дни не находил себе покоя.

«Два обстоятельства беспокоили в ту пору Валента: во-первых, сообщение о победе над лентиензами и, во-вторых, письменное донесение Себастиана о блестящем деле, которое он старался раздуть пышными словами. Император выступил из Мелантиады, торопясь сравниться каким-нибудь славным делом с молодым племянником, доблести которого раздражали его. Он находился во главе армии, составленной из разных войск, которая внушала к себе доверие и была воодушевлена бранным духом, так как он присоединил к ней много ветеранов, и в числе них и офицеров высшего ранга; вступил опять в ряды и Траян, недавно бывший магистром армии.

Деятельные разведки выяснили, что враг собирается перекрыть сильными сторожевыми постами дороги, по которым подвозился провиант для армии. Против той попытки немедленно предприняты были соответствующие меры: для удержания за ними ближайших проходов быстро был отправлен отряд всадников с пешими стрелками.

В ближайшие три дня варвары медленно наступали; опасаясь нападения в теснинах, в 15 милях от города (Адрианополя) они направились к укреплению Ника. По какому-то недоразумению наши передовые легкие войска определяли численность всей этой части полчищ, которую они видели, в десять тысяч человек, и император с лихорадочной поспешностью спешил им навстречу.

Продвигаясь вперед в боевом строю, он приблизился к Адрианополю. Там он укрепил свой лагерь палисадом и рвом, с нетерпением ожидая Грациана, и вскоре получил от него письмо, доставленное высланным вперед комитом доместиков Рихомером, в котором тот сообщал, что немедленно прибудет.

Грациан просил его в своем письме немного подождать соратника по опасности и не кидаться наобум одному в жестокие опасности. Валент собрал на совет различных сановников, чтобы обсудить, что нужно делать.

Одни, по примеру Себастиана, настаивали на том, чтобы немедленно вступить в бой, а магистр всадников по имени Виктор, хотя и сармат по происхождению, но неторопливый и осторожный человек, высказывался, встретив поддержку у других, в том смысле, что следует подождать соправителя, что, присоединив к себе подмогу в виде галльских войск, легче раздавить варваров, пылавших высокомерным сознанием своих сил.

Победило, однако, злосчастное упрямство императора и льстивое мнение некоторых придворных, которые советовали действовать с возможной быстротой, чтобы не допустить к участию в победе – как они это себе представляли – Грациана».

Прекрасный пример того, как могут приниматься опрометчивые решения. Надо сплотиться для решительной победы над варварами, а император, словно дитя малое, беспокоится, кому достанутся лавры. Он теряет лицо, мысля так мелко. В итоге поступает не как император, а как ничтожный человек. И итоги его решения впоследствии дали себя знать, причем как фатально...

«Пока делались необходимые приготовления к решительному бою, — повествует Марцеллин,– пришел в лагерь императора посланный Фритигерном христианский пресвитер – как они это называют – с другими людьми невысокого ранга. Будучи ласково принят, он представил письмо этого предводителя, который открыто требовал, чтобы ему и его людям, изгнанным из своей земли стремительным набегом диких народов, предоставлена была для обитания Фракия, и только она одна, со всем скотом и хлебом. Он обязывался сохранять вечный мир, если его требования будут удовлетворены.

Кроме того, тот же самый христианин, как верный человек, посвященный в секреты Фритигерна, передал другое письмо того же самого царя. Весьма искусный в хитростях и разных обманах, Фритигерн сообщал Валенту как человек, который в скором времени должен был стать его другом и союзником, что он не может сдержать свирепость своих земляков и склонить их на условия, удобные для римского государства, иным образом, чем если император покажет им немедленно на близком расстоянии свою армию в боевом снаряжении и страхом, который вызывает имя императора, лишит их гибельного боевого задора. Посольство, как весьма двусмысленное, было отпущено ни с чем.

На рассвете следующего дня, который по календарю числился девятым августа, войска были быстро двинуты вперед, а обоз и вьюки размещены были под стенами Адрианополя с соответствующей охраной из легионов... Казна и прочие отличия императорского сана, префект и члены консистория находились в стенах города.

Долго шли по каменистым и неровным дорогам, и знойный день стал близиться к полудню; наконец, в восьмом часу увидели телеги неприятеля, которые по донесению лазутчиков были расставлены в виде круга. Варвары затянули по своему обычаю дикий и зловещий вой, а римские вожди стали выстраивать свои войска в боевой порядок: правое крыло конницы было выдвинуто вперед, а большая часть пехоты была поставлена позади в резерве.

Левое крыло конницы строили с большими затруднениями, так как большая часть предназначенных для него отрядов была еще рассеяна по дорогам, и теперь все они спешили быстрым аллюром. Пока крыло это вытягивалось, не встречая никакого противодействия, варвары пришли в ужас от страшного лязга оружия и угрожающих ударов щитов один о другой, так как часть их сил с Алафеем и Сафраком, находившаяся далеко, хотя и была вызвана, еще не прибыла. И вот они отправили послов просить о мире».

Вот возникла прекрасная возможность для Валента разнести их в пух и прах, отомстив за вероломство и кровь стольких римлян, уже сложивших головы. И как же поступает император? Он идет на переговоры, причем ведет себя так, словно дело происходит прямо под стенами Рима.

«Император из-за простого вида отнесся к ним (т. е. послам готов.— Примеч. составителя) с презрением и потребовал, чтобы для заключения договора были присланы подходящие для этого знатные люди. Готы нарочно медлили, чтобы за время этого обманного перемирия могла вернуться их конница, которая, как они надеялись, должна была сейчас явиться, а с другой стороны, чтобы истомленные летним зноем солдаты стали страдать от жажды, в то время как широкая равнина блистала пожарами: подложив дров и всякого сухого материала, враги разожгли повсюду костры. К этому бедствию прибавилось и другое тяжелое обстоятельство, а именно: людей и лошадей мучил страшный голод.

Между тем Фритигерн, хитро рассчитывавший всякие виды на будущее и опасавшийся переменчивости боевого счастья, послал от себя одного простого гота в качестве переговорщика с просьбой прислать ему как можно скорее выбранных лиц как заложников и давал ручательство выдержать угрозы своих соплеменников и неизбежные последствия.

Это предложение внушавшего страх вождя встретило похвалу и одобрение, и трибуну Эквицию, который тогда управлял дворцом, родственнику Валента, было предписано с общего согласия отправиться немедленно к готам как заложнику. Когда он стал отказываться, так как попал однажды в плен к ним и сбежал от них у Дибальта, а поэтому боялся раздражения с их стороны, Рихомер сам предложил свои услуги и заявил, что охотно отправится, считая такое дело достойным и подходящим для храброго человека. Ион уже отправился в путь, являя достоинства своего положения и происхождения...

Он уже приближался к вражескому валу, когда стрелки и скутарии, которыми тогда командовали ибер Бакурий и Кассион, в горячем натиске прошли слишком далеко вперед и завязали бой с противником: как не вовремя они полезли вперед, так и осквернили начало боя трусливым отступлением.

Эта несвоевременная попытка остановила смелоерешение Рихомера, которому уже не позволили никуда идти. А готская конница между тем вернулась с Алафеем и Сафраком во главе вместе с отрядом аланов. Как молния, появилась она с крутых гор и пронеслась в стремительной атаке, сметая все на своем пути».

Ох, эти пресловутые Алафей и Сафрак...

Еще вчера они, образно говоря, еле избегнули неминуемой гибели, чудом спасшись от гуннов, а потом, прослышав о благодеяниях, выпавших на долю вестготов, ринулись испрашивать у Рима покровительства. Тогда они получили отказ. И вот теперь у них была великолепная возможность полной мерой отомстить Риму за свое давешнее унижение. Естественно, они этой возможностью воспользовались.

«Со всех сторон слышался лязг оружия, неслись стрелы. Беллона, неистовствовавшая со свирепостью, превосходившей обычные размеры, испускала бранный сигнал на погибель римлян; наши начали было отступать, но стали опять, когда раздались задерживающие крики из многих уст. Битва разгоралась, как пожар, и ужас охватывал солдат, когда по несколько человек сразу оказывались пронзенными копьями и стрелами. Наконец, оба строя столкнулись наподобие сцепившихся носами кораблей и, тесня друг друга, колебались, словно волны во взаимном движении.

Левое крыло подступило к самому табору, и если бы ему была оказана поддержка, то оно могло бы двинуться и дальше. Но оно не было поддержано остальной конницей, и враг сделал натиск массой; оно было раздавлено, словно разрывом большой плотины, и опрокинуто. Пехота оказалась, таким образом, без прикрытия, и манипулы были так близко один от другого, что трудно было пустить в ход меч и отвести руку. От поднявшихся облаков пыли не видно было неба, которое отражало угрожающие крики. Несшиеся отовсюду стрелы, дышавшие смертью, попадали в цель и ранили, потому что нельзя было ни видеть их, ни уклониться.

Когда же высыпавшие несчетными отрядами варвары стали опрокидывать лошадей и людей, и в этой страшной тесноте нельзя было очистить места для отступления, и давка отнимала всякую возможность уйти, наши в отчаянии взялись снова за мечи и стали рубить врага, и взаимные удары секир пробивали шлемы и панцири.

Можно было видеть, как варвар в своей озлобленной свирепости с искаженным лицом, с подрезанными подколенными жилами, отрубленной правой рукой или разорванным боком грозно вращал своими свирепыми глазами уже на самом пороге смерти; сцепившиеся враги вместе валились на землю, и равнина сплошь покрылась распростертыми на земле телами убитых. Стоны умирающих и смертельно раненных раздавались повсюду, вызывая ужас.

В этой страшной сумятице пехотинцы, истощенные от напряжения и опасностей, когда у них не хватало уже ни сил, ни умения, чтобы понять, что делать, и копья у большинства были разбиты от постоянных ударов, стали бросаться лишь с мечами на густые отряды врагов, не помышляя уже больше о спасении жизни и не видя никакой возможности уйти.

А так как покрывшаяся ручьями крови земля делала неверным каждый шаг, то они старались как можно дороже продать свою жизнь и с таким остервенением нападали на противника, что некоторые гибли от оружия товарищей. Все кругом покрылось черной кровью, и, куда бы ни обратился взор, повсюду громоздились кучи убитых, и ноги нещадно топтали повсюду мертвые тела.

Высоко поднявшееся солнце, которое, пройдя созвездие Льва, передвигалось в обиталище небесной Девы, палилоримлян, истощенных голодом и жаждой, обремененных тяжестью оружия. Наконец под напором силы варваров наша боевая линия совершенно расстроилась, и люди обратились к последнему средству в безвыходных положениях: беспорядочно побежали, кто куда мог».

Да, нечего сказать, впечатляющий финал...

«Пока все, разбежавшись, отступали по неизвестным дорогам, император, среди всех этих ужасов, бежал с поля битвы, с трудом пробираясь по грудам мертвых тел, к ланциариям и маттиариям, которые стояли несокрушимой стеной, пока можно было выдержать численное превосходство врага. Увидев его, Траян закричал, что не будет надежды на спасение, если для охраны покинутого оруженосцами императора не вызвать какую-нибудь часть».

Заметьте: император, видимо, настолько не внушает уважения, что его оставили даже собственные оруженосцы!

Марцеллин продолжает: «Когда это услышал комит по имени Виктор, то поспешил к расположенным неподалеку в резерве батавам, чтобы тотчас привести их для охраны особы императора. Но он никого не смог найти и на обратном пути сам ушел с поля битвы. Точно так же спаслись от опасности Рихомер и Сатурнин».

Великолепно!

Пусть Валент и бездарный полководец, да и вообще не особенно умный человек, но он все же – император! Легионеры, бросившие своего императора на произвол судьбы,– это уже катастрофа!

Зато готы хотели насладиться победой.

«Метая молнии из глаз, шли варвары за нашими, у которых кровь уже холодела в жилах. Одни падали неизвестно от чьего удара, других опрокидывала тяжесть напиравших, некоторые гибли от удара своих товарищей; варвары сокрушали всякое сопротивление и не давали пощады сдававшимся.

Кроме того, дороги были преграждены множеством полумертвых людей, жаловавшихся на муки, испытываемые от ран, а вместе с ними заполняли равнину целые валы убитых коней вперемежку с людьми. Этим никогда не восполнимым потерям, которые так страшно дорого обошлись римскому государству, положила конец ночь, не освещенная ни одним лучом луны.

Поздно вечером император, находившийся среди простых солдат, как можно было предполагать,– никто не подтверждал, что сам это видел или был при том,– пал, опасно раненный стрелой, и вскоре испустил дух; во всяком случае, труп его так и не был найден».

Вы только вдумайтесь, сколь катастрофично поражение римлян!

Полный упадок духа, изничижение...

Они даже тела своего императора сохранить не в состоянии!

Вот уж поистине то был момент подлинного торжества варваров над Римом!

Возмущенный Марцеллин скорбно свидетельствует.

«Так как шайки варваров бродили долго по тем местам, чтобы грабить мертвых, то никто из бежавших солдат и местных жителей не отваживался явиться туда. Подобная несчастная судьба постигла, как известно, Цезаря Деция, который в жестокой сече с варварами был сброшен на землю падением взбесившейся лошади, удержать которую он не смог. Попав в болото, он не мог оттуда выбраться, и потом нельзя было отыскать его тело.

Другие рассказывают, что Валент не сразу испустил дух, но несколько кандидатов и евнухов отнесли его в деревенскую хижину и скрыли на хорошо отстроенном втором этаже. Пока там ему делали неопытными руками перевязку, хижину окружили враги, не знавшие, кто он. Это и спасло его от позора пленения.

Когда они попытались сломать запертые на засовы двери и их стали обстреливать сверху, то, не желая терять из-за этой задержки возможности пограбить, они снесли вязанки камыша и дров, подложили огонь и сожгли хижину вместе с людьми.

Один из кандидатов, выскочивший через окно, был взят в плен варварами. Его сообщение о том, как было дело, повергло в большое горе варваров, так как они лишились великой славы взять живым правителя римского государства. Тот самый юноша, тайком вернувшийся потом к нашим, так рассказывал об этом событии.

Такая же смерть постигла при отвоевании Испании одного из Сципионов, который, как известно, сгорел в подожженной врагами башне, в которой скрывался. Верно, во всяком случае, то, что ни Сципиону, ни Валенту не выпала на долю последняя честь погребения.

Среди большого числа высокопоставленных людей, которые пали в этой битве, на первом месте следует назвать Траяна и Себастиана. С ними пали 35 трибунов, командовавших полками и свободных от командования, а также Валериан и Эквиций, первый заведовал императорской конюшней, а второй – управлением дворца. Среди павших трибунов был трибун промотов Потенций, совсем еще юноша, но пользовавшийся всеобщим уважением; помимо личных прекрасных качеств его выдвигали также и заслуги его отца Урзицина, бывшего магистра армии. Уцелела, как известно, только треть войска.

По свидетельствам летописей, только битва при Каннах была столь же кровопролитна, как эта, хотя при неблагоприятном повороте судьбы и благодаря военным хитростям неприятеля римляне не раз оказывались временно в стесненном положении; точно так же и греки оплакали в жалобных песнях, недостоверных в своих сообщениях, не одну битву.

Так погиб Валент в возрасте около 50лет после почти 14лет правления...»

Уроками Истории пренебрегать недопустимо!

Валент еще сравнительно недавно располагал всеми козырями. Он взирал на обезумевшую от ужаса, деморализованную толпу готов, еле спасшихся от гуннов. Готы всегда были врагами Рима. Их вероломство было общеизвестным. Союзы и перемирия, заключавшиеся время от времени, никак не могут идти в счет. В любой момент они были способны предать. Их кто угодно мог перекупить. Перед Валентом были враги!

Как военный стратег, он должен был использовать благоприятную для Рима ситуацию и уничтожить их. Однако экономист и бизнесмен явно перевесил в нем военачальника. Он наверняка представил себе, какое количество рекрутов бесплатно добавится в его легионы, как возрастет численность и мощь римского войска...– и более уже не думал. Правда, следует уточнить, что в древности вообще было распространено присоединять к своему воинству пленных. Только нельзя забывать о том, что между римлянами и готами была все же изрядная разница. Так что по собственной воле наводнять свои легионы иноверцами и потенциальными врагами было неразумно или, по крайней мере, опрометчиво. Нельзя отрицать, что неудачное решение Валента привело к чудовищной катастрофе и стало причиной гибели множества римских солдат и командиров. И более того: он сам в итоге сложил голову... Но вернемся к исходу сражения.

«Когда после этой страшной битвы ночь простерла на землю свой мрак, оставшиеся в живых устремились одни вправо, другие влево, куда кого погнал страх, и искали каждый своих близких. Темнота не позволяла видеть ни на один шаг от себя, и им все казалось, что над головой поднят меч неприятеля. Издали доносились жалобные стоны покинутых, хрипы умирающих и мукой исторгнутые вопли раненых.

На рассвете следующего дня победители, как дикие звери, которых распалил вкус крови, устремились густыми толпами к Адрианополю. Их возбуждали пустые надежды взять город, и они были вполне уверены, что это им удастся. Они знали от перебежчиков, что там, как в сильной крепости, находились самые знатные сановники и были спрятаны отличия императорского сана и казна Валента».

Вы знаете, всегда нужно знать, когда именно следует взять паузу. Варварам следовало хорошенько взвесить свои шансы: они были чертовски эффектны в битве в открытом поле, но штурм цитаделей явно не был их коньком. Тем более что речь в данном случае шла об Адрианополе! Однако варвары уже закусили удила и теперь неслись стремглав к своей судьбе.

«Чтобы не дать ослабнуть всеобщему возбуждению, они уже на четвертый день окружили город со всех сторон, и начался жестокий бой. Осаждавшие с врожденной дикостью, дерзко бросались на верную гибель, а осажденные со своей стороны проявляли все свои силы и всю храбрость в обороне.

Так как значительное число солдат и погонщиков с лошадьми не смогли войти в город, то они были прижаты к стенам, засели в прилегавших зданиях и храбро сражались до девятого часа дня. В эту пору 300 наших пехотинцев из тех, которые стояли на самом бруствере, построившись тесным клином, перешли на сторону варваров. Но те стремительно бросились на них и, неизвестно по каким мотивам, всех их перебили. Это возымело свое действие в том смысле, что в дальнейшем никто уже даже в самом отчаянном положении не решался на что-нибудь подобное».

Поистине прекрасный пример воспитания действием!

«Среди стольких удручавших нас бедствий внезапно разразилась из черных туч страшная гроза с ливнем и рассеяла отряды напиравших со всех сторон варваров. Вернувшись к своим телегам, которые были расставлены по кругу, они еще дальше простерли свою наглость: прислали нашим угрожающее письмо с требованием сдаться и посла... обещая сохранить жизнь.

Но их посланец не осмелился войти, и письмо принес и прочитал какой-то христианин. К этому предложению отнеслись так, как оно того и заслуживало. Остаток дня и следующая ночь были использованы на подготовку средств защиты. Изнутри завалены были ворота огромными камнями, слабые места стен укреплены, для метания во все стороны стрел и камней установлены были на удобных местах орудия, и подвезена повсюду в достаточном количестве вода, так как накануне некоторые из сражавшихся насмерть замучены были жаждой.

Со своей стороны готы, понимая опасную переменчивость боевого счастья, в тревоге о том, что на глазах их падали раненые и убитые храбрецы и что их силы постепенно слабели, придумали хитрый план, который раскрылся по указанию самой Богини справедливости.

Они склонили нескольких кандидатов нашей службы, которые накануне перешли на их сторону, чтобы те, притворившись беглецами, вернулись назад и постарались устроить так, чтобы их впустили в город, а когда войдут, чтобы тайком подожгли какую-нибудь часть города: пожар должен был служить условным сигналом к тому, чтобы ворваться в беззащитный город, пока население будет заниматься тушением пожара.

Согласно уговору, кандидаты отправились в путь. Приблизившись ко рвам, они подняли руки и просили, чтобы их впустили как римлян. И действительно, их приняли, так как не возникало никакого подозрения, которое могло бы явиться препятствием. Но, когда их спросили о намерениях врага, они стали показывать разное. Вследствие этого их подвергли пытке; они сознались, для чего пришли, и были казнены через отсечение головы.

С нашей стороны сделаны были все приготовления к бою, и в третью стражу ночи варвары, забыв страх, причиненный прежними потерями, устремились густыми рядами к запертым подступам в город, и предводители их проявляли все возраставшее упорство. Но вместе с солдатами поднялись для их отражения провинциалы и дворцовые служители, и при таком множестве нападавших метательное оружие всякого рода, пусть даже брошенное без прицела, не могло упасть, не причинив вреда.

Наши заметили, что варвары пользуются теми самыми стрелами, которые были пущены в них. Поэтому был отдан приказ, чтобы прежде, чем пускать стрелу из лука, делать глубокий надрез в дереве на месте прикрепления железного острия. От этого стрелы не теряли силы своего полета, сохраняли всю свою мощь в случае, если впивались в тело, но если падали на пустое место, то тотчас ломались.

В разгар битвы большое впечатление произвел совершенно неожиданный случай. Скорпион, род орудия, которое в просторечии зовется онагром (дикий осел), помещенный против густой массы врагов, выбросил громадный камень. Хотя он при падении на землю никого не задел, но вызвал своим видом такой ужас, что варвары отступили перед новым для них зрелищем и готовы были совсем уйти.

Начальники их, однако, приказали трубить, и сражение возобновилось. Но римляне снова имели преимущество, так как ни один почти метательный снаряд и камень из пращи не летел понапрасну. Командиры готов, возбужденные пламенным желанием овладеть богатствами, которые неправыми путями добыл Валент, становились сами в первые ряды, а остальные присоединялись к ним, в гордом сознании, что они в опасностях сравнялись с начальниками. Многие падали, смертельно раненные, раздавленные огромными тяжестями или с пронзенной грудью, другие несли лестницы и со всех сторон пытались лезть на стены, но на них, как по отвесу, падали камни, куски колонн, целые блоки и засыпали их.

Ужасающий вид крови не действовал на дошедших до неистовства варваров, и до самого вечера они проявляли ту же дикую храбрость. Их возбуждение поддерживало и то, что падало много защитников, сраженных насмерть их выстрелами, и, видя это издали, они испускали крики радости. Так с величайшим воодушевлением длилась борьба без передышки за стены и против стен».

Необходимо отдать должное Аммиану Марцеллину! Пожалуй, мало кто из античных авторов способен сравниться с ним в искусстве изображения батальных сцен. И пусть он чересчур сгустил краски, описывая гуннов, и утратил чувство меры, не следует его уж очень сильно корить за это, поскольку как писатель-баталист он поистине не имеет себе равных!

Вся же эпопея со штурмом города завершилась для варваров вполне безрезультатно.

«Но дело шло безо всякого плана, наскоками, в отдельных отрядах, что было свидетельством полной растерянности. Когда день склонился к вечеру, все вернулись в унынии в свои палатки, упрекая друг друга в бессмысленном безумии за то, что, вопреки советам Фритигерна, решились пойти на ужасы штурма.

Тогда принялись осматривать раны и лечить их своими народными способами; это заняло всю ночь, не долгую, правда, в данное время года. Когда начался день, они стали обсуждать на различный лад, куда им направиться. После долгих оживленных споров порешили, наконец, захватить Перинф, а затем и другие богатые города. Сведения обо всем они получали от перебежчиков, которые знали не только то, что имеется в городах, но даже и внутри каждого дома. Согласно этому решению, которое было признано обещающим выгоды, они медленно направились вперед, не встречая никакого сопротивления, и производили по всему пути грабежи и пожары.

Войска, подвергавшиеся осаде в Адрианополе, узнав, что готы ушли, и получив через надежных разведчиков сведения, что окрестности свободны от неприятеля, в полночь вышли из города и двинулись, минуя большие дороги, по лесистым местам и окольным тропинкам – одни в Филиппополь, а оттуда в Сердику, другие – в Македонию. Сберегая все наличные свои силы и боевые средства, они шли как можно более быстрым маршем, в надежде найти в тех местах Валента. Они были в полном неведении о том, что он пал в самом вихре того сражения, или же, сказать точнее, бежал в деревенский дом, где, как думают, погиб в огне».

И вновь важный для понимания момент.

Мы уже отмечали, как поразило римлян образование военного союза между недавними противниками: гуннами, аланами и готами. И вот это случилось опять. Вождь готов Фритигерн был достаточно коварен и умен, а кроме того, он прекрасно был осведомлен, как досталось римлянам от объединенных сил варваров. Посулив немалые блага, Фритигерн без особых хлопот преуспел. А вот римлян снова ждало серьезное испытание. Однако на войне ситуация может измениться в любой миг.

Аммиан Марцеллин сообщает:

«А к готам присоединились воинственные и храбрые гунны и аланы, закаленные в боевых трудах. Приманкой огромной добычи добился этого союза ловкий Фритигерн. Разбив лагерь около Перинфа, они, памятуя прежние потери, не посмели, однако, ни подойти к городу, ни попытаться взять его, но зато обширную и плодородную область этого города они разграбили дотла, перебив или взяв в плен сельское население.

Оттуда они пошли спешным маршем к Константинополю, неисчислимые сокровища которого возбуждали их грабительские инстинкты. Опасаясь засад, они держались в связном строю и готовились напрячь все свои силы на гибель славного города. Но, когда они дерзко лезли на него и почти что дергали запоры ворот, Бог небесный отогнал их вот каким случайным обстоятельством».

Поистине счастливый случай для римлян, ведь покуда все складывалось для них достаточно тревожно.

Однако вернемся к Марцеллину.

«Незадолго до этого прибыл в Константинополь отряд сарацинов, пригодных скорее для грабительских набегов, чем для правильной битвы,– о происхождении этого народа, его нравах и обычаях я рассказывал в различных местах моего повествования. Внезапно увидев отряд варваров, сарацины смело сделали вылазку из города, чтобы помериться силами в схватке. Бой затянулся надолго, был упорен, и обе стороны разошлись без решительного исхода».

Вы только представьте себе, какая редкая удача выпала на долю очевидцев этого сражения. Ведь увидеть в бою противостояние варвара и сарацина – это, согласитесь, нечто! Кстати, для варваров появление нового (и какого!) противника явно явилось жуткой неожиданностью. С сарацинами они прежде не сталкивались, а потому не знали, чего же следует от тех ожидать. Зато сарацины остались верны себе, а потому и снискали лавры победителей: «Но отряд восточных людей одержал победу новым и раньше никогда не виданным способом. Один человек из него, с копной волос на голове, голый по пояс, издавая хриплые зловещие звуки, бросился между готами с кинжалом в руке. Сразив врага, он приблизил свои уста к его горлу и стал сосать брызнувшую кровь. Эта чудовищная сцена нагнала на варваров такой ужас, что потом они выступали, когда приходилось что-нибудь предпринимать, не со свойственной им дикой отвагой, но с явной нерешительностью».

Что и говорить, вампир-сарацин!

Есть чего устрашиться.

Кстати, небольшая, но забавная деталь: Венгерская равнина, ставшая для гуннов новой родиной, примыкала к Трансильвании. А ведь именно в тех краях столетия спустя предстояло небывало и скандально прославиться графу Владу Дракуле. Между прочим, исторический (не книжный!) Дракула вовсе не был замечен в вампирских поползновениях, хотя нравом отличался весьма скверным.

Но вернемся к нашему рассказу.

«Мало-помалу сломлена была их дерзость, когда они разглядели огромное протяжение стен, широко раскинувшиеся группы зданий, недоступные для них красоты города, несчетное количество населения и возле города пролив, соединяющий Понт с Эгейским морем. Разбросав сооружения, которые они стали готовить для осадных машин, и понеся большие потери, чем те, что нанесли сами, они отошли оттуда и рассыпались по северным провинциям и свободно прошли их до самого подножия Юлиевых Альп, которые в древности назывались Венетскими».

Да, вот так неожиданно все тогда и кончилось. Согласитесь, Рим был практически на волосок от катастрофы!

Это не оговорка: падение Константинополя неминуемо привело бы к гибели самого Рима.

Если бы не вмешательство сарацинов, твердыня бы не устояла. Есть о чем задуматься.

А еще нашелся среди римлян человек, который сумел грамотно проанализировать причины всего военного конфликта с варварами и страшные его последствия. Тогда как большинство римлян торжествовало, заходясь от восторга по поводу отхода и рассеяния варварских полчищ, этот римлянин вспомнил, что в рядах римских войск по-прежнему находится видимо-невидимо готов. А ведь это сулит неминуемую катастрофу – причем, как это бывает, в самый непододящий момент.

Имя этого человека – Юлиан. Можно сказать, что на тот момент он явился тем, кто действительно сумел спасти Рим от готов. Вот что сказано о нем у Аммиана Марцеллина.

«В эти дни магистр армии по эту сторону Тавра, Юлий, отличился решительным поступком, имевшим спасительные последствия. Получив известие о несчастьях, произошедших во Фракии, он отдал относительно всех готов, которые были приняты до этого на службу и распределены по разным городам и укреплениям, тайный приказ ко всем их командирам – все были римляне, что в наше время случается редко,– в котором повелевал всех их, как по одному сигналу, в один и тот же день, вызвать в предместье как бы для выдачи обещанного жалованья и перебить. Это разумное распоряжение было исполнено без шума и промедления, и благодаря этому восточные провинции были спасены от великих бедствий».

Юлиану удалось осуществить свое намерение, и Рим получил передышку.

Правда, не столь уж и продолжительную...

В 401 году, примерно через 20 лет после описываемых нами событий, очередной вождь вестготов Аларих вторгся в Италию и планомерно разорял ее на протяжении целого десятилетия. Вместе с ним сражались банды аланов, вандалов, швабов, алеманов и бургундов. А в 410 году Аларих пошел на штурм Рима и взял его, повергнув весь христианский мир в шок...

Давайте подведем итоги.

В результате нашествия гуннов мир варваров, обитавших на территории Европы, претерпел коренные изменения. Гунны разгромили и согнали с насиженных мест аланов, остготов и вестготов. Изначальный союз, а потом открытое противостояние Риму пошло варварам явно не на пользу. Они, безусловно, утратили свои позиции и отныне и близко не могли претендовать на ведущую роль.

В то же время гунны обрели для себя вторую родину.

Ею стала Венгерская равнина.

Там гунны смогли образовать непобедимую империю, которая пусть всего на несколько десятков лет, но добилась влияния, о котором ни аланы, ни готы не могли даже мечтать.

Однако смена этносов и удачная расстановка сил на географической карте сами по себе не могли обеспечить гуннам такого величия. Их грандиозные победы вошли в историю навсегда. Подобных триумфов не знал ни один народ среди варваров. Все они были покорены гуннами.

Может быть, гунны обладали каким-то секретом?

Читайте следующую главу, и вы сами все узнаете!

Глава 5

Почему гунны Аттилы были непобедимы

Давайте-ка подсчитаем: гунны покорили аланов, разбили наголову остготов, блестяще разгромили вестготов. Причем ни разу за все время они не встретили сколь-либо серьезного сопротивления.

Но что именно позволило гуннам одержать все эти победы?

Какое средство они нашли, чтобы сокрушить своих соперников?

Кстати, заметьте, что соперники у гуннов были весьма серьезные!

Взять хотя бы тех же аланов.

Вот что сообщает о них небезызвестный Аммиан Марцеллин.

«Истр, пополнившись водой притоков, протекает мимо савроматов, область которых простирается до Танаиса, отделяющего Азию от Европы. За этой рекой аланы занимают простирающиеся на неизмеримое пространство скифские пустыни. Имя их происходит от названия гор. Мало-помалу они подчинили себе в многочисленных победах соседние народы и распространили на них свое имя, как сделали это персы. Из этих народов нервии занимают среднее положение и соседствуют с высокими крутыми горными хребтами, утесы которых, покрытые льдом, обвевают аквилоны. За ними живут видины и очень дикий народ гелоны, которые снимают кожу с убитых врагов и делают из нее себе одежды и боевые попоны для коней. С гелонами граничат агафирсы, которые красят тело и волосы в голубой цвет, простые люди – небольшими, кое-где рассеянными пятнами, а знатные – широкими, яркими и частыми. За ними кочуют по разным местам, как я читал, меланхлены и антропофаги, питающиеся человеческим мясом. Вследствие этого ужасного способа питания соседние народы отошли от них и заняли далеко отстоящие земли. Поэтому вся северо-восточная полоса земли до самых границ серов осталась необитаемой. С другой стороны поблизости от места обитания амазонок смежны с востока аланы, рассеявшиеся среди многолюдных и великих народов, обращенных к азиатским областям, которые, как я узнал, простираются до самой реки Ганга, пересекающей земли индов и впадающей в южное море.

Аланы, разделенные по двум частям света, раздроблены на множество племен, перечислять которые я не считаю нужным. Хотя они кочуют, как номады, на громадном пространстве на далеком друг от друга расстоянии, но с течением времени они объединились под одним именем и все зовутся аланами вследствие единообразия обычаев, дикого образа жизни и одинаковости вооружения. Нет у них шалашей, никто из них не пашет; питаются они мясом и молоком, живут в кибитках, покрытых согнутыми в виде свода кусками древесной коры, и перевозят их по бесконечным степям. Дойдя до богатой травой местности, они ставят свои кибитки в круг и кормятся, как звери, а когда пастбище выедено, грузят свой город на кибитки и двигаются дальше. В кибитках сходятся мужчины с женщинами, там же родятся и воспитываются дети, это – их постоянные жилища, и, куда бы они ни зашли, там у них родной дом. Гоня перед собой упряжных животных, они пасут их вместе со своими стадами, а более всего заботы уделяют коням. Земля там всегда зеленеет травой, а кое-где попадаются сады плодовых деревьев. Где бы они ни проходили, они не терпят недостатка ни в пище для себя, ни в корме для скота, что является следствием влажности почвы и обилия протекающихрек. Все, кто по возрасту и полу не годятся для войны, держатся около кибиток и заняты домашними работами, а молодежь, с раннего детства сроднившись с верховой ездой, считает позором для мужчины ходить пешком, и все они становятся вследствие многообразных упражнений великолепными воинами. Поэтому-то и персы, будучи скифского происхождения, весьма опытны в военном деле. Почти все аланы высокого роста и красивого облика, волосы у нихрусоватые, взгляд если и не свиреп, то все-таки грозен; они очень подвижны вследствие легкости вооружения, во всем похожи на гуннов, но несколько мягче их нравами и образом жизни; в разбоях и охотах они доходят до Меотийского моря и Киммерийского Боспора с одной стороны и до Армении и Мидии с другой. Как для людей мирных и тихих приятно спокойствие, так они находят наслаждение в войнах и опасностях. Счастливым у них считается тот, кто умирает в бою, а те, что доживают до старости и умирают естественной смертью, преследуются у них жестокими насмешками, как выродки и трусы. Ничем они так не гордятся, как убийством человека, и в виде славного трофея вешают на своих боевых коней содранную с черепа кожу убитых. Нет у них ни храмов, ни святилищ, нельзя увидеть покрытого соломой шалаша, но они втыкают в землю по варварскому обычаю обнаженный меч и благоговейно поклоняются ему, как Марсу, покровителю стран, в которых они кочуют. Их способ предугадывать будущее странен: связав в пучок прямые ивовые прутья, они разбирают их в определенное время с какими-то таинственными заклинаниями и получают весьма определенные указания о том, что предвещается. О рабстве они не имели понятия: все они благородного происхождения, а начальниками они и теперь выбирают тех, кто в течение долгого времени отличался в битвах».

Ну что можно сказать?

Народ жестокий, отважный, отменно опытный в военном деле, да и степь для них является совершенно обычной средой обитания.

Почему же они, да и все прочие степные народы уступили гуннам?

А ведь потом гунны не менее лихо расправлялись и с римскими легионами!

В чем же тут секрет?

Пожалуй, секрет имелся.

Точнее говоря, даже целых четыре секрета!

Историк Джон Мэн выделяет 4 основных характеристики, которые, по его мнению, позволили гуннам занять первенствующее положение среди народов и покрыть себя славой неисчислимых военных триумфов.

1. Владение древним искусством стрельбы из лука на скаку.

2. Новый тип оружия – особый изогнутый лук.

3. Принципиально новая военная тактика.

4. Новый тип вождя.

Чтобы понять значение каждой из этих характеристик, необходимо остановиться на каждой из них в отдельности, что мы сейчас и сделаем.

Итак, стрельба из лука на скаку.

В сущности, именно благодаря изысканиям Джона Мэна мы узнали во всех деталях об искусстве конных лучников и о том, кто его сумел возродить в наши дни. Когда в 1242 году монголы окончательно оставили Европу, вместе с ними сгинуло и их умение стрелять из лука верхом. Но нашелся человек, которому удалось практически невероятное: он возродил эту уникальную древнюю военную методику. Благодаря его открытию ученым удалось пролить свет на многие моменты вооруженных противостояний былых времен. Человека, ставшего конным лучником, зовут Лайош Кашаи.

Он венгр.

А ведь как раз на территории Венгрии и обосновались гунны вследствие миграции из степей. Венгрия стала их новой средой обитания. Именно отсюда они совершали набеги на окрестные государства. Кстати, лучник Кашаи всерьез полагает себя... реинкарнацией Аттилы. Так это или нет – не столь важно, но что имеет для нас первостепенный интерес, так это то, что Кашаи действительно овладел древним искусством, которым славились Аттила и его воины. Венгр приложил недюжинные старания для этого. Джон Мэн особо обращает внимание на трансформацию личности самого неофита, свершившуюся в ходе постижения им канонов мастерства. Кашаи не только перебрался жить на коне, подобно древним гуннам. Кашаи стал сильным, непоколебимо уверенным в себе и целеустремленным человеком. По мнению Джона Мэна, именно таковыми были основные качества гуннов и самого Аттилы. Право же, с ним не хочется спорить. Все выглядит более чем убедительно.

Однако давайте обратимся к фактам.

Не будет преувеличением сказать, что ему пришлось все начинать буквально с нуля. Поворотным моментом его судьбы стало прочтение романа Гезы Гардоньи о гуннах и Аттиле. Прочитав его, совсем еще юный Лайош решил посвятить свою жизнь постижению тайного искусства гуннов. Так решилась его судьба. Джон Мэн, лично знающий Кашаи, заметил: «В нем есть что-то от воина Дзэн – бойца, добивающегося внутреннего баланса для совершенствования своих боевых навыков,– если не считать, что ему пришлось стать собственным Учителем и создать собственную религию. Это заняло у него свыше 20лет».

Да, это сейчас у Кашаи собственное поместье-полигон, отборные скакуны, целый ряд учеников, последователи в разных странах. Это сегодня энтузиасты ежегодно прибывают в лагерь Кашаи для того, чтобы насладиться неповторимым шоу. Кто-то из них впоследствии поступает в учение.

А когда Кашаи начинал, ничего подобного не было и в помине.

Прежде всего, Кашаи необходимо было стать лучником.

Он справился с этой задачей.

Поскольку Кашаи изначально мечтал о том, чтобы открыть тайну военной доблести гуннов, ему пришлось посвятить много времени подбору правильного лука. Точнее, его созданию. Ведь луки гуннов были особенными, они стали новым типом оружия.

С целью обретения особой изогнутой формы лука Кашаи пришлось заниматься испытанием различных пород дерева на прочность, долго экспериментировать с расщеплением жил и рога; подготовка стрел также потребовала изрядных сил, смекалки и времени. В итоге у Кашаи был необходимый ему гуннский лук и соответствующие стрелы. Несколько слов о самом гуннском луке, чтобы вы смогли представить себе, чем он вообще отличался от прочих. Он не только был асиммитричен (верхняя часть длиннее нижней); кстати, это делалось гуннами для того, чтобы лук не упирался в шею лошади. Мелочь, казалось бы, а каков практический результат! Ведь луки гуннов вообще превосходили по размерам все остальные. Кроме того, в процессе изготовления им придавалась особая кривизна. Все это позволяло добиваться более мощного выстрела. Как вы понимаете, у степных народов панцири были не в большом ходу, а вот в европейских регионах они были гораздо более распространены. Поэтому гуннам был необходим не стандартный, а гораздо более мощный лук, чтобы выпущенная из него стрела была способна пробить любые доспехи. На концах лука имелись трехсантиметровые роговые удлинения («крылья»), к которым, собственно, и крепилась тетива; именно эти крылья увеличивали убойную силу. Важное уточнение, сделанное Джоном Мэном: «Это позволяло лучнику натягивать тетиву более тяжелого лука, прилагая меньшее усилие, поскольку загибающиеся „уши“ работали, как если бы являлись частью колеса большого диаметра. Когда лучник натягивал тетиву, „уши“ разгибались, удлиняя ее. При отпускании тетивы „уши“ снова загибались, укорачивая тетиву и увеличивая ускорение стрелы, благодаря чему отпадала необходимость в более длинных стрелах и слишком сильном натягивании стрелы». Да, такой лук да в опытных руках... Просто страшно представить себе результат!

Н о вернемся к Кашаи.

Как вы помните, гунны стреляли, не сходя с коня.

Кашаи предстояло научиться сначала скакать на коне, а потом еще и стрелять на скаку. Ему было всего 20 лет, и он еще ни разу не сидел на коне!

Найдя себе наставника в лице некоего Пранкиша, Кашаи начал упорно заниматься. Почти одновременно он взял в аренду участок земли в 15 га и, не жалея сил, стал трансформировать его в... гуннскую степь. Он мечтал воссоздать все в мельчайших подробностях, иначе пропадала чистота эксперимента, а точнее – искажалась сама идея.

Именно на этом полигоне Кашаи приступил к работе с лошадьми; сначала у него была вообще всего одна лошадь, а потом появилась и вторая. Ее уже предназначили на бойню, а Кашаи выходил ее и превратил в холеное и необыкновенно восприимчивое животное.

Научившись скакать, Кашаи смог приступить к главной своей задаче – научиться стрелять на скаку. И вот тут его ждали очень серьезные проблемы.

Кашаи уже был к тому времени знатным лучником, победившим на многих соревнованиях. Умел он и отменно скакать – штудии Пранкиша и нечеловеческое упорство самого Кашаи сделали свое дело. Но соединить оба этих умения в одно ему никак не удавалось!

Он чуть не лишился рассудка, экспериментируя с различными техническими методиками. Увы, все было безнадежно.

И тут его постигло озарение: он понял, что ему надлежит заглянуть в глубь самого себя, постичь свою внутреннюю природу. Если он сможет добиться внутренней гармонии, то сможет совладать практически со всем.

Он постигал искусство «расслабленной концентрации», старался ездить вообще без седла (для гуннов это было сущим пустяком), учился чувствовать тело самой лошади в надежде стать с нею одним целым. И... все время падал и падал. Как заметил Джон Мэн, «боль стала для него образом жизни».

Постепенно стали происходить чудеса.

Кашаи научился ездить без седла и, пуская лошадь рысью, мог держать в вытянутой руке стакан с водой, не расплескав при этом ни капли...

Постепенно Кашаи начал овладевать изысками.

Он освоил технику «парфянского выстрела», при котором верхняя часть туловища всадника стремительно разворачивается на 180 градусов, в то время как он не перестает вести стрельбу. Крепко пришлось потрудиться Кашаи и над достижением скорострельности. После первого года тренировок Кашаи уже был способен выпустить три стрелы за 6 секунд!

Кто из нас сегодня толком умеет стрелять из спортивного лука?

В лучшем случае, единицы.

Чтобы осознать феномен Кашаи, позвольте привести здесь детальное описание самой процедуры стандартной стрельбы, сделанное Джоном Мэном: «Вы держите в левой руке пучок раздвинутых веером стрел, прижимая их к луку; просовываете руку между тетивой и луком и берете стрелу двумя согнутыми пальцами, прочно удерживая ее с двух сторон, и кладете на нее большой палец; отводите стрелу назад, чтобы тетива сдвинулась вдоль большого пальца и вошла в выемку стрелы; и натягиваете тетиву, одновременно поднимая лук». Все это куда сложнее осуществить, нежели прочитать. Теперь еще учтите, что все это нужно сделать на скаку! И конечно же: еще ведь и цель поразить необходимо!

Чтобы научиться попадать в цель на скаку, у Кашаи ушло 4 года...

Получаться стало только тогда, когда он интуитивно приблизился к пониманию того, как нужно поступить: «Он решил попробовать натянуть тетиву не к подбородку, а непосредственно вдоль линии вытянутой руки, подведя стрелу к груди, чтобы затем интуиция подсказала ему момент выстрела. ...Как вы прицеливаетесь? Да никак, потому что у вас нет для этого времени. Вы отключаете сознание и полагаетесь на интуицию».

И так он добился своего.

Он попал в книгу рекордов Гиннесса, добился учреждения нового вида спорта, поведал о себе в на редкость откровенной и невероятно поэтично написанной биографии; ну и, конечно, все это время трудился не покладая рук, поскольку заботился о том, чтобы отточить свое мастерство до блеска. И преуспел! Его шоу поистине безупречны.

Однако феномен Кашаи удивителен не только тем, что человек решил воплотить свою мечту в жизнь и добился этого; он мог остаться простым и заурядным, как миллионы вокруг него, но предпочел иное: он раскрыл всю глубину своего Я и смог реализовать весь имеющийся у него потенциал! Кашаи стал другим человеком, его личность трансформировалась, поскольку он взошел на более высокий уровень. Для окружающих и всех, кто о нем знает, Кашаи – легенда.

Своим жизненным подвигом и поразительными достижениями он помог ответить на вопросы, которые все это время не давали покоя историкам, занимающимся гуннами и пытающимся разгадать секрет их военного преимущества над прочими варварскими народами.

Получается, что и те и другие были умелыми наездниками и отличными стрелками, но гунны привнесли в ремесло нечто особенное, что позволило им выйти за рамки. Они словно переродились и стали жить в более быстром жизненном ритме, не позволяя всем остальным себя настичь.

Их удивительные навыки, тем не менее, не проявились бы в полной мере, если бы гуннами не была выработана особая, прежде не виданная методика боя.

И теперь самое время представить новаторскую военную тактику гуннов.

Пожалуй, это было действительно нечто!

Впрочем, судите сами.

Гунны пренебрегали доспехами, делая ставку на быстроту передвижения.

У каждого из гуннских воинов имелся колчан с 60 стрелами, а также меч.

Первая линия гуннского войска, как правило, представлена двумя (условно говоря) полками по 1000 человек каждый.

За ними – военные повозки, в которых содержатся сотни запасных луков и примерно около 100 000 стрел.

Когда начинается подготовка к атаке, оба полка постепенно начинают смещаться к флангам противника. При этом гунны пускают своих лошадей по кругу; те пишут концентрические окружности, поднимая тучи пыли, которая совершенно скрывает гуннов от их противников. Одновременно в ладони каждого из воинов порядка 6—7 стрел, которые они готовы моментально выпустить по врагам.

Начинается атака.

В ней участвуют примерно несколько сотен гуннов.

Скорость движения гуннов составляет 30—40 км/ч.

Они стремительно приближаются.

Противник различает гуннов на расстоянии 200 м и начинает осыпать стрелами. Выпущенные стрелы тратятся впустую – расстояние слишком далеко. Гунны невредимы.

С расстояния 150 м уже стреляют сами гунны.

Стрелы гуннов особенные, они снабжены миниатюрными трехгранными наконечниками. Скорость полета такой стрелы – 200 км/ч. Урон, который способен принести подобный обстрел, сложно себе представить.

Еще через 50 м гунны разворачиваются на 90 градусов и несутся вдоль рядов вражеского войска, стреляя вбок. Одновременно приближаются оставшиеся воины (скажем, около 1700—1800 человек) и тоже выпускают стрелы.

Как отмечает Джон Мэн, за 5 секунд 1000 стрел гуннов способна поразить 200 воинов противника! Отсюда несложно вычислить скорострельность гуннских лучников. Она составит 12 000 стрел в минуту!!!

Передовые сотни воинов внезапно разворачиваются и скачут, по-прежнему выпуская стрелы. Они успевают выстрелить один-два раза и вновь возвращаются – уже с новыми стрелами в ладони.

Следует шквальный обстрел.

За 45 секунд преодолеваются 400 м дистанции; гунны выпускают около 5000 стрел, уничтожая еще 200 врагов.

Проходит 10 минут сражения.

Находясь на расстоянии 100 м, гунны выпускают 50 000 стрел!

Это поистине феноменально.

Джон Мэн особо выделяет следующую деталь: гунны на флангах стреляют с разных рук, практически перекрывая весь сектор!

Противостоять им было невозможно.

Учтите также, что весь успех этой тактики гуннов базировался на том, что они действовали как один единый организм. В противном случае гуннам бы не удалось взять верх над другими народами.

Еще одной распространенной тактикой гуннов было ложное отступление.

Противник, посчитав, что гунны спасаются бегством, начинает их преследовать. При этом монолитность строя нарушается, что немедленно делает войско уязвимым. Дождавшись, чтобы в строю неприятеля возникло как можно больше брешей, гунны внезапно разворачиваются и бешено атакуют. Это теперь для них просто детская забава, потому что вместо монолита вражеская рать распалась на группы воинов, которые совсем легко уничтожить.

Теперь вы понимаете, почему гунны вселяли такой ужас остальным народам?

Те не могли поверить, что обычные люди способны столь стремительно передвигаться, одновременно стреляя и добиваясь при этом невероятного поражающего эффекта! Проще было счесть, что им приходится иметь дело с ратью демонов...

Однако, чтобы подобная военная машина гуннов четко функционировала, необходим вождь. Причем не простой вождь, а воитель, олицетворяющий собой новый тип вождя!

И он появился – в лице Аттилы.

Аттила дествительно олицетворяет собой новый тип вождя.

Он был первым владыкой гуннов, который осознал, что для его народа не будет покоя до тех пор, покуда существуют Рим и Константинополь – Западная Римская империя и Византия.

В отличие от своего старшего брата Бледы, предпочитавшего следовать жизненным шаблонам, Аттила понимал, что жить лишь сегодняшним днем, довольствуясь добычей от набегов – да и то от случая к случаю,– это порочная тактика. Он чувствовал, что замыкаться в пределах своего региона чревато серьезными проблемами, поскольку вокруг одни враги. Если они смогут объединиться, гуннов ждет смерть. Именно поэтому Аттила неустанно стремился к расширению границ своей империи. Он знал, насколько важно распространить свое влияние на окружающие территории. Аттила не просто завоевывал новое жизненное пространство, он уже заранее знал, как максимально выгодно для гуннов его можно использовать.

Аттила также отдавал себе отчет, что гунны достаточно давно оставили степь; на батальных полях Европы недостаточно было использовать лишь прежнюю тактику и вооружение; следовало искать, экспериментировать, учиться у цивилизованных европейских государств. И гунны под руководством Аттилы действительно учились!

Некогда сугубо степной народ, они научились пользоваться таранами и осадными орудиями и уже могли штурмовать вражеские города.

Аттила, однако, понимал, что не всегда разумно действовать силой, иногда целесообразнее уступить поле для дипломатов. Такого количества ученых секретарей, толмачей и т. д., как у Аттилы, никогда не было ни у одного гуннского царя.

Будь Аттила подобен своему брату Бледе, гуннам было бы суждено исчезнуть куда раньше. Благодаря Аттиле его народ жил и благоденствовал целых 20 лет.

Песчинка в океане времени, что и говорить... Однако в плане жизни целого народа это довольно-таки значительный срок.

Единственный промах Аттилы заключался в том, что он не оставил преемника. Без вождя империя очень скоро перестала существовать. Но с этим ничего нельзя было поделать. Харизматичность личности Аттилы была столь изрядна, что до его уровня практически никто не мог надеяться подняться.

Увы, в истории не однажды случалось подобное.

Поистине нет ничего нового под луной...

Глава 6

Аттила – творец собственных военных триумфов

В предыдущих главах мы поведали о гуннах и раскрыли секреты их военного преимущества над другими народами. Теперь вы прекрасно понимаете, почему Аттила так стремился стать единовластным предводителем гуннов. Он до тонкостей знал, какую страшную силу являет собой армия гуннов, и был уверен, что никто в целом мире не сможет ей противостоять. Но чтобы владеть ею, необходимо быть царем гуннов. Ценой братоубийства Аттила добился своего. Ему пришлось ждать долгих десять лет, наблюдая за тем, как его брат Бледа, все больше деградируя и погрязая в тупых утехах, словно не замечал того, что все государства, окружающие царство гуннов, только и мечтают о том, как его уничтожить. Необходимо было укреплять и защищать царство, распространять влияние гуннов за его пределы.

И, конечно, у Аттилы была вожделенная цель – император Феодосий II и его Византия...

Как ни забавно, но немедленно приступить к осуществлению своих дерзновенных планов Аттиле не пришлось. И помешало ему выяснение отношений с племенем акатири. В итоге все обошлось без кровопролития; акатири стали союзниками, а точнее – вассалами Гуннского царства. А наместником к ним Аттила поставил собственного сына.

Вслед за тем у Аттилы произошла знаменательная встреча.

Как можно понять, весть о том, что отныне у гуннов есть лишь один владыка и это – Аттила, достаточно быстро достигла Рима. Там моментально осознали, что старый мирный договор уже не может считаться действенным, а потому необходимо заключить новый.

Возник вопрос: кого послать?

Выбор пал на Аэция, того самого Аэция, который был изрядным приятелем дяди Аттилы Руги и деятельно шпионил в пользу гуннов, чему дополнительно способствовало его высокое положение: он был консулом Римской империи. Аэций некогда был пленником гуннов; превосходя по возрасту Аттилу примерно на 10 лет, он, тем не менее, мог достаточно просто сойтись с ним. Так это или нет – неизвестно; во всяком случае, фактических подтверждений их дружбы в юности нет. Поэтому удалось им возобновить старые приятельские отношения или же пришлось все начинать с нуля – не важно, а важно то, что они отлично поладили друг с другом! Наверняка Аэций сообщил Аттиле очень много секретных сведений. В свою очередь Аттила милостиво подписал новый договор, позволив тем самым Аэцию вернуться домой с триумфом и еще более вознести свой статус. В честь Аэция была сложена даже специальная поэма. Автором ее явился Сидоний, легендарный поэт Галлии.[4]

Но вот с дипломатическими играми было покончено.

На дворе стоял уже 447 год.

Народ Аттилы желал перемен.

Аттиле просто требовалось добиться военного преуспеяния и завоевать множество трофеев, чтобы на деле продемонстрировать своим подданным, насколько выгоднее им находиться под его единовластным предводительством.

Насколько на него давили обстоятельства, сказать сложно. Авторитет Аттилы был настолько велик, что его чуть ли не приравнивали к божеству. Маловероятно, чтобы его гунны начали роптать. А десяток-другой перебежчиков – это не показатель! Сам же Аттила, кстати, обожал полукавить, ведя дипломатические переговоры и ссылаясь на то, что его народ не поймет причины задержек выплаты, ему будет сложно сдержать свои орды и т. д.

В сущности, новому владыке необходимы свои триумфы.

Нуждался в них и честолюбивый Аттила.

Цель его была прежней – Византия.

Аттила не желал долгой войны.

Ему хотелось всего и по возможности сразу!

Кроме того, Аттила думал над тем, как связать Византии руки, чтобы застраховаться от ответного удара. Правильнее всего было захватить флот и аванпосты Византии на противоположном берегу Дуная, оккупировав всю приграничную зону.

По сути, впервые после того, как гунны осели на Венгерской равнине, они собирались захватывать новые территории. Что ж, ничего удивительного: просто царь Аттила готовился стать императором Аттилой.

Этот первый военный поход Аттилы-царя почти не отражен в летописях. Мы располагаем самыми скудными и разрозненными сведениями. Если свести их воедино, то получается следующее.

Аттила претворил свой план в жизнь и начал хозяйничать на Балканах.

Жертвами гуннов стали около 100 городов.

Можете себе представить количество трофеев, доставшихся воинам Аттилы! Вместе с тем Аттила мог лишь только мечтать о том, чтобы подвергнуть такой участи Константинополь.

Почему?

Дело в том, что защитные укрепления Константинополя были по тем временам поразительными и грандиозными. В первую очередь это относится к знаменитой крепостной стене. Ее возвел Анфимий примерно в 413 году. В основании ее были положены огромные тесаные камни, а сама стена простиралась на 5 км от реки до моря. Кроме того, имелся дополнительно и крепостной ров – 20 м в ширину, 10 м в глубину. Внешняя стена достигала 10 м в высоту; за ней был 20-метровый парапет для воинов. Потом была расположена внутренняя оборонительная стена, достигавшая уже 20 м; за ней также находился парапет – 15-метровый. Добавьте еще 10 ворот с разводными и полностью демонтирующимися (при необхолдимости) мостами, а также крепостные башни, располагавшиеся на этой стене через каждые 50 м.

В сущности, даже крепостной ров, напоминавший бурную реку, было крайне проблематично преодолеть. Учтите, что технические сложности – это еще не все. Переправу пришлось бы осуществлять под непрерывным обстрелом защитников этой неприступной цитадели. Даже если предположить, что переправа бы состоялась и каким-то чудом удалось бы преодолеть 10-метровую внешнюю стену и разобраться с тем воинством, что находилось на 20-метровом парапете, оставалась внутренняя стена в 20 м. Шансов для нападавших она не оставляла никаких.

Аттила никогда прежде не был в Константинополе, но осведомителей и вообще источников информации у него хватало. Поэтому он мог лишь мечтать о столице Византии – но и только... Кстати, согласно данным историка Джона Мэна, твердыня Константинополя все-таки пала – но через 1000 лет, когда сметливые и кровожадные турки на 60 быках подогнали к городу 8,5-метровую бомбарду. Эта жуткая бомбарда была способна метать ядра, весившие 1500 кг на расстояние 1 км! Если бы только у Аттилы было что-то подобное, тогда, в 447 г., карта Балкан претерпела бы куда более разительные изменения.

А покуда Аттила брал один городок за другим, втайне мечтая о столице.

И тут произошло невероятное: внезапно случилось землетрясение!

Всю Фракию облетела невероятная весть: стена Константинополя в руинах! Аттила моментально сориентировался. Он скомандовал своей армии, и они помчались через Балканы на юг, к Константинополю. Если верить очевидцам, в Константинополе царила ужасная паника. Большая часть жителей, осознав, что город остался без защиты, предпочла бежать из него. Даже монахи присоединялись к ним, мало уповая на Господа.

Аттила неистово погонял своих, но расстояние покрыть гуннам предстояло куда как приличное. Вместе с тем в Константинополе еще оставались защитники. Среди них был и городской префект по имени Сириус. Он не утратил самообладания, как полагает истинному руководителю. Призвав всех годных к ремеслу людей, он отдал приказ восстановить стену. Все работали буквально день и ночь, понимая, что созидают преграду, которая сможет избавить их от неминуемой смерти. Их усилия увенчались успехом, и всего через 60 дней стена была как новенькая – еще надежнее прежней! Представьте теперь себе глубину горечи и изумления Аттилы, когда он несколько позднее появился у стен Константинополя... Он-то, судя по всему, ожидал увидеть полуразрушенную, всю в чудовищных брешах стену, а узрел неприступную и монолитную преграду.

Делать было нечего...

Вдобавок среди гуннов неожиданно начала распространяться ужасная чума. Многие тогдашние историки полагают, что это было главной причиной, заставившей гуннов повернуть обратно.

Тем не менее серьезнейшим образом напугать византийцев Аттиле все-таки удалось. Феодосий II первым запросил у Аттилы мира, заранее соглашаясь на все его условия. Сошлись обе стороны на том, что, во-первых, Константинополь выплачивает одномоментно всю задолженность, накопившуюся к этому времени. Речь шла о 6000 фунтах золотом. Аттила также добился утроения суммы ежегодной мзды; итоговая сумма составила 2100 фунтов золотом. Гуннам были – бесплатно – возвращены все без исключения перебежчики. А за возврат своих граждан, попавших гуннам в плен, византийцам пришлось заплатить, причем в полтора раза больше, чем прежде.

Но река золота, хлынувшая в гуннские закрома, далеко не составляла всех завоеваний этого похода. Очень важной деталью явилось расширение территории гуннского царства: теперь Аттила уже вовсю мог распоряжаться Фракией, а благодаря деньгам мог присоединить дополнительно и роскошные угодья, простиравшиеся к югу от Дуная. Территория (80 000 м2) поистине впечатляла своими размерами: 500 км с запада на восток и 160 км с севера на юг. Владение этим регионом позволяло иметь открытый и более никем (кроме самих гуннов, естественно) не контролируемый выход на Константинополь (через Балканы).

Еще одним из завоеваний стало обогащение военной тактики и умений гуннов.

Это крайне важный момент.

Как вы, наверное, помните, Аттиле удалось разграбить примерно 100 городов.

Однако гунны – конная рать.

Как они ранее поступали с городами?

Традиционно.

Они плотно окружали город и, пресекая все источники снабжения, выжидали, пока горожане не начнут умирать с голода. Обычно этот процесс носил затяжной характер. В своем первом самостоятельном походе Аттила предпочел поменять тактику. Повторим, что он хотел быстрой и результативной войны. Он ведь и так слишком долго ждал: целых 10 лет! Поэтому о ведении традиционной осады городов нечего было и думать.

Что же оставалось гуннам?

Брать города штурмом!

Так они и поступили.

Только для штурмовой тактики требовалось иметь соответствующее техническое снаряжение: лестницы, осадные башни, тараны. Прежде со всем этим гуннам не приходилось сталкиваться. Но новые цели требовали новых навыков. Аттила учился сам и заставлял учиться своих подданных. И процесс шел вполне успешно, о чем говорят итоги похода! Правда, приобретенных умений и аксессуаров было недостаточно для выхода в лоб на Константинополь. Но для всего ведь требуется время.

За восемь столетий до несостоявшейся осады Константинополя Александр Македонский применил при штурме осадную башню, высота которой достигала... 50 м!!! Если бы у Аттилы были такие башни, будь у него хотя бы одна 8,5-метровая бомбарда – о, история Константинополя (да и самой Европы) была бы переписана.

Аттила добился того, что смог в итоге контролировать не поддающееся воображению пространство: на востоке оно охватывало все территории вплоть до Каспийского моря; на севере – до Балтийского моря, а на северо-западе – до Северного моря. До него в Европе этого не удавалось никому. Вместе с тем на начальных стадиях существования империи Аттилы тот же император Византии Феодосий II не слишком-то считался с распространением гуннов. Преимущественно потому, что царство гуннов завоевывало регионы на севере и на востоке. Эти области, малоизученные и в силу этого малопривлекательные, были не слишком интересны Феодосию. Он явно недооценивал Аттилу – отсюда и задолженности по выплатам. Наверное, увидев орды Аттилы прямо под стенами Константинополя, Феодосий впервые оценил, какую угрозу представляют собой честолюбивые замыслы нового императора.

Да, именно императора.

Стремительный рывок Аттилы позволил ему очень скоро сменить свой титул.

Вчера еще царь, ныне он был императором.

С этим нельзя было не считаться.

Стоило ему захватить власть, и Рим отправил к нему посольство.

Тогда это был Аэций, и все прошло как по маслу.

Теперь, после первых военных триумфов Аттилы, настало время для нового посольства. Правда, перед этим Аттила лично отправил к Феодосию II своих послов, которые сурово молвили, что мирное соглашение между ними и византийцами никогда не вступит в полную силу до тех пор, пока окончательно и безоговорочно не будет решен вопрос все с теми же перебежчиками. Более того, от лица Аттилы они высказали настоятельное пожелание, чтобы Византия направила ко двору императора гуннов специальное посольство из чиновников высокого ранга.

Любопытная деталь: Хрисанф, новый префект Константинополя, интригами сместивший Сириуса,– и это после того, как тот сумел за два месяца отстроить покореженную землетрясением крепостную стену,– так этот Хрисанф тайно попытался склонить некоторых из послов Аттилы к заговору против него! Аттиле по замыслу Хрисанфа предстояло вскоре погибнуть. На пожелание же особого посольства Хрисанф дал добро, и вскоре восемь высокопоставленных чиновников уже были при дворе Аттилы. Подробный рассказ об этих событиях содержится в записях Приска Панийского, которые содержатся в разделе «Приложения» данной книги; мы же приводим лишь общие детали.

(Забегая вперед, скажем, что Аттила сумел раскрыть заговор и избежал готовящейся ему участи. Один из послов, некто Вигил, непосредственно участвовавший в заговоре, был им захвачен вместе с деньгами, назначенными Хрисанфом за голову Аттилы. Император гуннов потребовал от Феодосия II выдачи Хрисанфа.

Феодосий II принялся выкручиваться.

Было составлено новое посольство к Аттиле (естественно, когда возвратилось первое). Начались переговоры. Опуская все детали, скажем, что итог их был неутешителен для Феодосия. Ему пришлось выплатить Аттиле огромные деньги за возврат заложников и вообще за моральный ущерб. Правда, Аттила согласился пожертвовать землями южнее Дуная.

Последнее привело Феодосия в восторг, только вот радовался он напрасно.

Аттила поставил перед собой новую, еще более заманчивую цель – Рим!

Западная Римская империя на тот момент уже давно миновала период своего расцвета и явно находилась в упадке. Рим был серьезно ослаблен. Это открывало возможности для его порабощения.

Вот что было на уме у Аттилы!

Содержание земель, от которых он отказался, и так обходилось недешево. А для того чтобы организовать новый военный поход с целью уничтожения Западной Римской империи, Аттиле необходимо было реализовать все свои денежные резервы.

То, что Феодосий полагал глупостью варвара, на деле было тактической уловкой опытного властителя и военного стратега).

Однако теперь самое время рассказать о Приске Панийском, чья небольшая книга – уникальный источник сведений об Аттиле. Именно благодаря ей и ее автору мы знаем, каким был Аттила и что происходило при его дворе в те достопамятные времена.

Глава 7

Аттила и Приск Панийский: властелин мира и его единственный биограф

Приск Панийский прибыл ко двору Аттилы на излете 449 г.

К тому времени Аттила главенствовал над множеством варварских племен, а влияние его простиралось на огромные, небывалые по охвату территории.

В сущности, ко времени своей встречи с Приском Панийским Аттила уже был настоящим императором и управлял колоссальной по масштабам империей. Именно благодаря Приску Панийскому мы располагаем сегодня описанием Аттилы в зените его славы.

Но согласитесь, что личность историка, которому выпала удивительная возможность оказаться рядом с Аттилой и в продолжение определенного времени вести свои наблюдения, также заслуживает внимания. Да еще какого!

Приск Панийский был весьма скромен, а потому единственные сведения о нем, которыми мы располагаем, могут быть обнаружены на страницах его собственных сочинений.

Первое русское издание «Сказаний» было подготовлено Г. С. Дестунисом, продолжившим труд своего отца Спиридона Дестуниса[5]. Методично исследуя и анализируя текст Приска, Дестунис смог составить достоверный портрет историка. Именно поэтому будет уместно и справедливо дать здесь краткие извлечения из его «Предисловия».

«О жизни Приска,— пишет Дестунис,– ничего почти не известно, кроме тех немногих данных, которые находятся в предлагаемых здесь отрывках его исторического сочинения. Из других источников мы знаем только, что он родился в Пании, городке фракийском, лежавшем на северном берегу Мраморного моря, и был ритором и софистом. Эти наименования – ритор, софист, показывают, по справедливому замечанию Нибура, что он не был адвокатом, но был преподавателем ораторского искусства. Из исторического труда Приска мы видим, что один из первых сановников Феодосия-младшего, Максимин, отправляемый послом к Аттиле, попросил Приска поехать вместе с ними к владыке гуннов, на что Приск и согласился. Это было в 448 году. Посольству поручено было императором Феодосием-младшим убедить Аттилу не нарушать мирных договоров, тем более что беглецы, в силу договоров, этим самым посольством ему возвращаются. Такова была официальная сторона посольства, заключавшаяся в грамоте и в изустном поручении византийского двора. Эта-то одна сторона и была известна посланнику Максимину и советнику его Приску. Двор скрыл от них затаенную цель свою. Изо всего повествования Приска видно, что ни Максимин, начальник миссии, ни сам Приск, второе лицо по нем, знать не знали о заговоре Феодосия на жизнь Аттилы. Между тем Аттиле, через посла его Эдекона, искренно или притворно участвовавшего в посягательстве константинопольского двора, известны были меры, принятые двором против него. Это обстоятельство, что Аттиле известны были замыслы иноземного двора, а отправляемому от этого двора посольству – не известны, поставило посольство в двусмысленное отношение к государю, при котором оно было аккредитовано. Поэтому Аттила выслал некоторых из своих сановников к прибывшему уже посольству – объявить, что если ему нечего более сообщить, кроме того, что в грамоте, то немедленно бы удалилось. При этом гуннские сановники показали посланнику, что знают содержание грамоты. Но посланник требовал аудиенции у Аттилы. Получив отказ, он собрался было отправиться обратно, как Приск, наш историк, выручил его из беды, уговорив Аттилина сановника Скотту исходатайствовать посольству дозволение видеться с владыкой гуннов.

Это свидание – дело Приска.

Из его простого, правдивого рассказа видим умение подействовать на азиатца Скотту и понимаем, что недаром упросил его Максимин ехать вместе в Гуннскую орду. Разумеется, ни подарки, ни личность Максимина и Приска, ни возвращенные беглецы, ничто не могло укротить гнева Аттилы, который имел списки остававшихся в империи беглецов и который знал, во сколько была оценена его жизнь.

Приск прямо не говорит, в каком качестве состоял он при посольстве; но из его рассказа читатель замечает, что посол постоянно с ним совещается, а иногда посылает его для переговоров или для отдачи даров. Приск присутствует на аудиенции Аттилы, хотя и в качестве второго лица. Он приглашен Аттилою к обеду вместе с посланником.

По окончании сношений с Аттилою Максимин возвратился в Константинополь, а с ним и Приск. Через год или два (в 450г.), уже в царствование Маркиана, наш автор находился в Риме, где видел юного князя Франкского, поддерживаемого политикою доживавшей свой век Западной империи против старшего брата его, который заключил союз с Аттилой. По всей вероятности, Приск был тут не без дела...

Спустя еще года три, в царствование того же Маркиана, наш историк был мимоездом в Дамаске, опять при Максимине, который является тут полководцем. Они отправлялись в Фиваиду, где нужно было смирить новые, грозные набеги влеммиев и нувадов (нубийцев) и тем обеспечить самую южную границу империи. Тут Максимин энергическим характером своим довел этих неприятелей до выгодного для империи мира. Но, вследствие внезапной смерти его, мир нарушен, и варвары опять поднимают голову.

Возвращаясь из Фиваиды, Приск был свидетелем, в Александрии, ужаснейшего мятежа. Он содействовал его усмирению, дав совет александрийскому губернатору Флору возвратить горожанам выдачу продовольствия, право пользования зрелищами и банями, которые у них были отняты за мятеж. Еще находим Приска участвующим в переговорах, происшедших в 456 г. между Византийскою империею и Колхидою (нынешнею Мингрелией), которая в то время находилась в вассальной зависимости от империи. Участником своей власти сделал Приска магистр двора (magister officiorum) Евфимий, по званию своему соединявший в себе власть министра иностранных дел и начальство над царским двором и по рассудку и дарованиям пользовавшийся большим доверием у императора Маркиана. Тогдашнее требование правительства состояло в том, чтоб из двух государей, разом царствовавших в Колхиде, один отказался от престола. Это требование, основывавшееся на старинных договорах, и было исполнено.

Вот почти все, что мы знаем о Приске из Приска же».

Далее Дестунис переходит к характеристикам личности Приска.

Последуем за ним.

«Очень жаль,— сокрушается Дестунис,– что нам так мало известно о таком рассудительном, энергическом государственном человеке, каков был Приск. Независимо от доверия к нему своих: Максимина, Флора, Евфимия; независимо от того влияния, которое он имел на гуннских вельмож, братьев Скотту и Онигисия; уже одно то, что двор не впутал его в свой преступный замысел,– говорит в его пользу. Вообще, это личность, вселяющая к себе полное доверие.

Посмотрите, как охотно, как откровенно тот грек, что водворился на Гуннской земле, встретившись с Приском, пересказывает ему свою судьбу и высказывает свой мрачный взгляд на тогдашнее положение Византийской империи. Несмотря, однако ж, на то доверие, какое поселил он в пленном греке одним своим видом, в возражении, которое он делает этому греку, он является лицом официальным, истым дипломатом и всемерно силится оправдать правительство от нападков, впрочем, справедливо на него взводимых. Чтоб постоять за своих, Приску пришлось представить вещи в том виде, как они на бумаге, в пресловутом Римском Праве. Но грека нелегко провести даже и греку: незнакомец отвечал Приску: „Законыримские хороши, а начальство худо, не исполняет их“. Однако ж эти слова произнесены были сквозь слезы, а довести до таких слез нелегко человека, довольного своей материальной обстановкой.

Взглянем на Приска как на историка.

Еще прежде, чем подвергнуть его критико-исторической поверке, уж чувствуешь, что он передает либо то, что видит, либо то, что знает из достоверных источников, и передает то и другое с полным пониманием дела. Как историк, он похож на тех людей, на которых мы, с первого взгляда на них, готовы положиться, как на людей изведанной правды. Представляя столкновение образованного, хоть и переродившегося мира греко-римского с миром грубым, полукочевым, выступавшим из степей и дебрей, он и не бранится безотчетно с варварским миром, как желчный Эвнапий, но и не идеализирует его подобно великому Тациту. Он описывает факты отчетливо, подробно, как внимательный самовидец; он разъясняет пружины с основательным знанием дипломата. Отчетливостью своею, желанием и уменьем сообщить только то, что верно и положительно, он достигает замечательного результата: показывает нам такую картину, в которой, при верности исторической, находим и много драматического. Вы видите у него Аттилу во всей надменной неприступности и во всей мелкой податливости азиатского деспота, смотря по тому, какие побуждения заставляют его действовать.

То он формалист, когда не терпит, чтоб римская посольская ставка раскинута была выше его ставки; то он справедливый судья своего народа. То воздержанный хозяин-хлебосол; то султан-многоженец.

Все это в отдельных картинах: и, однако ж, кончите чтение, и вы увидите живого Аттилу. Когда он (т. е. Приск. — Примеч. составителя) историк, он перестает быть дипломатом: он выставляет потомству и притеснения, происходившие в империи по поводу налогов, и гнусную интригу, задуманную против Аттилы, и нападки грека на язвы отечества, и свой дипломатический ответ, и, наконец, самую двусмысленность и щекотливость своего положения, когда он, вместе с Максимином составляя посольство, не знал, что в самом посольстве таятся люди, аккредитованные правительством на заговор против Аттилы. Он один из тех редких людей, которых можно назвать историками по призванию».

В целях соблюдения объективности, Дестунис специально приводит отзывы специалистов; все они – авторитетные и прославленные ученые.

Он пишет:

«Приск постоянно пользовался уважением и симпатией первостепенных ученых. Приведем лестный отзыв Нибура: „Этот писатель,– говорит он,– далеко превосходит историков последующего века. Никому из историков лучших времен не уступает он дарованием, верностью, рассудком. Слог его изящен и довольно чист, чем заслужил он похвалу и современников, и потомков: ему достались похвалы знаменитых мужей – Валуа и Гиббона“. После отзыва первого исторического критика упомянем и Гизо, который нашел нужным представить слушателям и читателям своим весь отрывок об Аттиле, в дополнениях к своим знаменитым чтениям. Амедей Тьерри, в мастерском труде своем об Аттиле, избрал Приска главным своим источником. „Яжелал,—говорит Тьерри,– схватить живьем черты великого варвара, до миража, производимого пылью веков между историческими лицами и потомством, того миража, которому Аттила подвергся больше всякого другого. У меня был тут верный вожатый – Приск. Известно, что этот ученый грек, который состоял при миссии, отправленной в 448 г. Феодосием II под начальством Максимина к Аттиле, посетил всю Придунайскую Гуннию и вошел в близкие сношения с Аттилой и с его женами; известно также, что рассказ о миссии, в которой он находился, сохранен почти in extento в любопытном сборнике о римских посольствах. Но не довольно хорошо известно то, что Приск, человек умный и толковый, наблюдатель настойчивый и тонкий (homme de sens et desprit, observateur opiniatre et fin), оставил нам рассказ, столько же занимательный, сколько и поучительный, свидетельствующий, что качества, обессмертившие Иродота, не погасли в греческих путешественниках Vв. Приск и сделался исходною точкой наших исследований “.

Дальше Тьерри делает любопытный параллель между Приском и Иорнандом. „Тут уж точка зрения не та, что в Приске,– замечает он.– Иная картина человека и времени. Рассматриваемый в прошлом, на расстоянии целого века, сквозь сильно опоэтизированные предания готов, Аттила является не более великим, чем в Приске, но более диким: это какое-то принужденное, театральное варварство: он утратил много исторической действительности. Со всем тем картина Иорнанда имеет особенную ценность для истории: в ней видим то скрытное брожение, которое с тех пор уж совершалось в германском предании и которому надлежало примкнуть к циклу тевтонских поэм об Аттиле“».

Дестунис особенно подчеркивает, что сочинение Приска – это не просто отчет журналиста или свидетельство мемуариста.

«...Историк говорит и о таких предметах, которых не видал: о походе сына Аттилина на другие гуннские племена, о давнишнем походе гуннов в Персию, о том, на каких языках говорят жители Аттилина царства, о судьбе архитектора-банщика, о судьбе грека, о предмете миссии западно-римской, о заговоре евнуха с послом Аттилы и о многом подобном, что все было известно ему вследствие короткого знакомства с текущими делами государства, с архивами и вследствие расспросов, которые надо вести умеючи. Сообщая нам о суде Аттилы над подданными, историк описывает не одну только его личину. Когда заметил особенную ласку Аттилы к младшему сыну, он не замедлил разузнать и причину этого; услышав песни, он не только передал то впечатление, которое они производили на слушателей и игру их лиц, но и содержание песен и т. д.».

Делая заключительный вывод, можно сказать, что Аттиле исключительно повезло со своим биографом. Ведь если вспомнить, какими изображали гуннов, то на объективный портрет Аттиле рассчитывать, право же, не приходилось. Приску удалось показать Аттилу реальным человеком – не лютым и бессердечным палачом. Из его книги можно очень многое понять о вожде гуннов и о том, почему именно Аттиле удалось совершить то, что прочим оказалось не под силу.

Удивительно справедливо заметил о Приске историк Джон Мэн.

«Аттила жив и сегодня благодаря одному человеку, гражданскому служащему, ученому и писателю. Это Приск, единственный человек, лично встречавшийся с Аттилой и оставивший подробные записи о нем. Когда мы читаем эти записи, перед нами предстает не звероподобный варвар, а почтенный правитель, сочетавший в себе самые разные качества: безжалостность, амбициозность, стремление манипулировать людьми, вспыльчивость (возможно, он лишь демонстрировал ее), заботу о благополучии своих людей при личном аскетизме, нетерпимость, умение дружить».

Глава 8

Аттила-император: курс на Рим. Битва на Каталаунских полях

История военных кампаний Аттилы во всех деталях нам, конечно же, неизвестна. Однако можно доподлинно утверждать, что к 450 г. он почувствовал, что готов двинуться на Рим. На пути к Риму лежала Галлия. Эта римская провинция находилась под управлением давнишнего знакомца Аттилы – Аэция. Казалось бы, одно это обстоятельство должно было бы отвратить Аттилу от похода. Но перед внутренним оком императора маячил образ Рима. Тут уж любые соображения шли побоку. Впрочем, Аттила не стал переть напролом.

Он решил вначале поиграть в дипломатию, дополнительно побуждаемый к этому Гезерихом, царем вандалов. Как пишет Иордан:

«Поняв, что помыслы Аттилы обращены на разорение мира, Гизерих, король вандалов, о котором мы упоминали немного выше, всяческими дарами толкает его на войну с везеготами, опасаясь, как бы Теодорид, король везеготов, не отомстил за оскорбление своей дочери; ее отдали в замужество Гунериху, сыну Гизериха, и вначале она была довольна таким браком, но впоследствии, так как он отличался жестокостью даже со своими детьми, она была отослана обратно в Галлию к отцу своему с отрезанным носом и отсеченными ушами только по подозрению в приготовлении яда [для мужа]; лишенная естественной красы, несчастная представляла собой ужасное зрелище, и подобная жестокость, которая могла растрогать даже посторонних, тем сильнее взывала к отцу о мщении.

Тогда Аттила, порождая войны, давно зачатые подкупом Гизериха, отправил послов в Италию к императору Валентиниану, сея таким образом раздор между готами и римлянами, чтобы хоть из внутренней вражды вызвать то, чего не мог он добиться сражением; при этом он уверял, что ничем не нарушает дружбы своей с империей, а вступает в борьбу лишь с Теодеридом, королем везеготов. Желая, чтобы [обращение его] было принято с благосклонностью, он наполнил остальную часть послания обычными льстивыми речами и приветствиями, стремясь ложью возбудить доверие. Равным образом он направил письмо к к королю везеготов Теодериду, увещевая его отойти от союза с римлянами и вспомнить борьбу, которая незадолго до того велась против него. Под крайней дикостью таился человек хитроумный, который, раньше чем затеять войну, боролся искусным притворством».

Нельзя сказать, что замысел Аттилы был безупречен, но все-таки это было лучше, чем ничего. Аттила обратился к Риму, сообщая, что ему, видите ли, просто необходимо ненадолго заскочить на территорию Галлии, потому что именно туда сбежали от него некие вестготские племена. Теперь их надлежит изловить и примерно наказать. А это более чем актуально, учитывая, что вестготы – враги Рима.

В то же самое время он отправляет Теодориху, властителю готов, послание, чтобы тот не боялся, поскольку главная его, Аттилы, цель – свести счеты с Римом. И было бы просто отлично, если они сообща займутся римлянами!

Вроде бы все гладко – но это лишь на первый взгляд.

Вы вспомните-ка карту из атласа, где показана империя Аттилы.

Голова кругом идет!

Когда у человека такая империя, он может думать о том, как покорить уже целый мир. Аттила просто-напросто недооценил тот масштаб, который, благодаря его усилиям, приняло Гуннское царство, некогда обитавшее в пределах Венгерской равнины, а теперь распространившееся чуть ли не на полсвета...

Его раскусили как те, так и другие.

Раскусили и объединились!

Именно поэтому неуспех этой кампании Аттилы был практически предопределен, поскольку Аттиле противостоял не просто Рим, а Рим с союзниками!

Это уже было совсем другое дело.

Да чего уж там говорить, если давнишний друг гуннов Аэций сам стал их врагом и выступил против Аттилы в решающей битве на Каталаунских полях.

А тут еще и новая напасть.

Феодосий II, которому уже стукнуло 50 лет, все бодрился и молодился, норовя доказать окружающим, что он еще в самом расцвете сил. И вот, в очередной раз гарцуя на коне, он не совладал с животным и сверзился на землю. Причем так крепко, что всего через два дня испустил дух. Его престол перешел к Марциану, а тот и слышать не хотел о том, что нужно кому-то платить выкуп за мирное сосуществование. Он прямо заявил о том, что гунны больше не получат от Византии и медного гроша!

Давайте проанализируем ситуацию.

Аттила хотел на деньги Восточной Римской империи содержать огромную армию, специально собранную для того, чтобы попытаться сокрушить Западную Римскую империю! Плюс еще были необходимы затраты для стимулирования готов.

И вот поток золота иссякает...

Что оставалось делать Аттиле?

Между Римом, Константинополем и Галлией нужно было делать выбор.

И быстро.

Аттила выбрал Галлию.

А что ему оставалось?

И вот после изнурительнейшего и невероятного марша Аттила обрушился на Галлию.

Это послужило сигналом для Рима.

Покуда Аттила выяснял отношения с франками, Валентиниан четко осознал, что грозит Риму, если падет Галлия. Тогда Рим последует за ней, и тогда Аттилу уже вообще ничто не остановит. От императора последовало предложение вестготам объединиться сообща, чтобы покончить с Аттилой. Вестготы, естественно, согласились. Иордан подтверждает:

«Тогда император Валентиниан направил к везеготам и к их королю Теодериду посольство с такими речами: „Благоразумно будет с вашей стороны, храбрейшие из племен, [согласиться] соединить наши усилия против тирана, посягающего на весь мир. Он жаждет порабощения вселенной, он не ищет причин для войны, но – что бы ни совершил, это и считает законным. Тщеславие свое он мерит [собственным] локтем, надменность насыщает своеволием. Он презирает право и божеский закон и выставляет себя врагом самой природы. Поистине заслуживает общественной ненависти тот, кто всенародно заявляет себя всеобщим недругом. Вспомните, прошу, о том, что, конечно, и так забыть невозможно: гунны обрушиваются не в открытой войне, где несчастная случайность есть явление общее, но – а это страшнее! – они подбираются коварными засадами. Если я уж молчу о себе, то вы-то ужели можете, неотмщенные, терпеть подобную спесь?Вы, могучие вооружением, подумайте о страданиях своих, объедините все войска свои! Окажите помощь и империи, членом которой вы являетесь. А насколько вожделенен, насколько ценен для нас этот союз, спросите о том мнение врага!“

Вот этими и подобными им речами послы Валентиниана сильно растрогали короля Теодорида, и он ответил им: „Ваше желание, о римляне, сбылось: вы сделали Аттилу и нашим врагом!Мы двинемся на него, где бы ни вызвал он нас на бой; и, хотя он и возгордился победами над различными племенами, готы тоже знают, как бороться с гордецами. Никакую войну, кроме той, которую ослабляет ее причина, не счел бы я тяжкой, особенно когда благосклонно императорское величество и ничто мрачное не страшит“. Криками одобряют комиты ответ вождя; радостно вторит им народ; всех охватывает боевой пыл; все жаждут гуннов-врагов».

А Аттила тем временем шел ураганом по Галлии.

Он неотвратимо двигался по направлению к Риму, не ведая, что его экс-партнер Аэций активно организует против него силы. Видимо, Аттила, рассчитывая на их давешние отношения, уповал на то, что Аэций под благовидным предлогом предпочтет занять нейтралитет.

Аэций же, явно не помятуя о былой дружбе, изо всех сил пытался сплотить разрозненные варварские племена, обитавшие на территории Галлии. Одни из них вняли его призыву, другие предпочли сражаться на стороне Аттилы.

Вскоре на пути гуннов встал большой город – Орлеан; они почти взяли его, но подоспели римские штандарты, и Аттила предпочел перебраться на открытые пространства, поскольку лесистая местность у Луары не дала бы проявиться во всем блеске доблести его воинов.

И вот в 160 км от Орлена, возле Труа, гунны оказались у деревушки Шартр.

Деревушка эта находилась на Каталаунских полях, где Аттиле предстояло сойтись с объединенными силами своих врагов.

Битва на Каталаунских полях...

Это сражение настолько примечательно, что заслуженно вошло во все антологии известнейших военных баталий. После того как Аттила в этой битве не стал триумфатором, хотя и нанес римлянам и их сторонникам жесточайший урон, его безудержные амбиции быстро овладеть всем миром остро нуждались в пересмотре...

Однако вернемся к самой битве.

Лучшее, самое красочное и детальное описание ее принадлежит пиру готского историка Иордана. Обратимся непосредственно к его сочинению.

«И вот выводит Теодорид, король везеготов, бесчисленное множество войска; оставив дома четырех сыновей, а именно: Фридериха и Евриха, Ретемера иХимнерита,– он берет с собой для участия в битвах только старших по рождению, Торисмуда и Теодериха. Войско счастливо, подкрепление обеспечено, содружество приятно: все это налицо, когда имеешь расположение тех, кого радует совместный выход навстречу опасностям. Со стороны римлян великую предусмотрительность проявил патриций Аэций, на котором лежала забота о Гесперийской стороне империи; отовсюду собрал он воинов, чтобы не оказаться неравным против свирепой и бесчисленной толпы. У него были такие вспомогательные отряды: франки, сарматы, арморицианы, литицианы, бургундионы, саксоны, рипариолы, брионы – бывшие римские воины, а тогда находившиеся уже в числе вспомогательных войск, и многие другие, как из Кельтики, так и из Германии.

Итак, сошлись на Каталаунских полях, которые иначе называют Мавриакскими; они тянутся на сто лев (как говорят галлы) в длину и на семьдесят в ширину. Галльская лева измеряется одной тысячью и пятьюстами шагами. Этот кусок земли стал местом битвы бесчисленных племен. Здесь схватились сильнейшие полки с обеих сторон, и не было тут никакого тайного подползания, но сражались открытым боем. Какую можно сыскать причину, достойную того, чтобы привести в движение такие толпы?Какая же ненависть воодушевила всех вооружиться друг против друга? Доказано, что род человеческий живет для королей, если по безумному порыву единого ума совершается побоище народов и по воле надменного короля в одно мгновение уничтожается то, что природа производила в течение стольких веков!

Но раньше чем сообщить о самом ходе битвы, необходимо показать, что происходило вначале, перед сражением. Битва была настолько же славна, насколько была она многообразна и запутанна. Сангибан, король аланов, в страхе перед будущими событиями обещает сдаться Аттиле и передать в подчинение ему галльский город Аврелиан, где он тогда стоял. Как только узнали об этом Теодорид и Аэций, тотчас же укрепляют они город, раньше чем подошел Аттила, большими земляными насыпями, стерегут подозрительного Сангибана и располагают его со всем его племенем в середине между своими вспомогательными войсками.

Аттила, король гуннов, встревоженный этим событием и не доверяя своим войскам, устрашился вступить в сражение. Между тем, обдумав, что бегство гораздо печальнее самой гибели, он приказал через гадателей вопросить о будущем. Они, вглядываясь по своему обычаю то во внутренности животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях, объявляют, что гуннам грозит беда. Небольшим утешением в этом предсказании было лишь то, что верховный вождь противной стороны должен был пасть и смертью своей омрачить торжество покинутой им победы. Аттила, обеспокоенный подобным предсказанием, считал, что следует хотя бы ценой собственной погибели стремиться убить Аэция, который как раз стоял на пути его – Аттилы – движения. Будучи замечательно изобретательным в военных делах, он начинает битву около девятого часа дня, причем с трепетом, рассчитывая, что, если дело его обернется плохо, наступающая ночь выручит его.

Сошлись стороны, как мы уже сказали, на Каталаунских полях. Место это было отлогое; оно как бы вспучивалось, вырастало вершиной холма. Как то, так и другое войско стремилось завладеть им, потому что удобство местности доставляет немалую выгоду; таким образом, правую сторону его занимали гунны со всеми своими [союзниками], левую же – римляне и везеготы со своими вспомогательными отрядами. И они вступают в бой на самой горе за оставшуюся [ничьей] вершину.

Правое крыло держал Теодерид с везеготами, левое – Аэций с римлянами; в середине поставили Сангибана, о котором мы говорили выше и который предводительствовал аланами; они руководствовались военной осторожностью, чтобы тот, чьему настроению они мало доверяли, был окружен толпой верных людей. Ибо легко принимается необходимость сражаться, когда бегству поставлено препятствие.

По-иному было построено гуннское войско.

Там в середине помещался Аттила с храбрейшими воинами: при таком расположении обеспечивалась скорее забота о короле, поскольку он, находясь внутри сильнейшей части своего племени, оказывался избавленным от наступающей опасности. Крылья его войск окружали многочисленные народы и различные племена, подчинявшиеся его власти. Среди них преобладало войско остроготов, под предводительством братьев Валамира, Теодемира и Видемера, более благородных по происхождению, чем сам король, которому они служили, потому что их озаряло могущество рода Амалов. Был там и Ардарих, славнейший тот король бесчисленного полчища гепидов, который, по крайней преданности своей Аттиле, участвовал во всех его замыслах. Аттила же, взвешивая все с присущей ему проницательностью, любил его и Валамира, короля остроготов, больше, чем других царьков. Валамир отличался стойкостью в сохранении тайн, ласковостью в разговоре, уменьем распутать коварство. Ардарих же был известен, как сказано, преданностью и здравомыслием. Не без основания Аттила должен был верить, что они будут биться с сородичами своими, везеготами. Остальная же, если можно сказать, толпа королей и вождей различных племен ожидала, подобно сателлитам, кивка Аттилы: куда бы только ни повел он глазом, тотчас же всякий из них представал перед ним без малейшего ропота, но в страхе и трепете, или же исполнял то, что ему приказывалось. Один Аттила, будучи королем [этих] королей, возвышался над всеми и пекся обо всех.

Итак, происходила борьба за выгодную, как мы сказали, позицию того места. Аттила направляет своих, чтобы занять вершину горы, но его предупреждают Торисмунд и Аэций, которые, взобравшись на верхушку холма, оказались выше и с легкостью низвергли подошедших гуннов благодаря преимущественному положению на горе.

Тогда Аттила, увидев, что войско его по причине только что случившегося пришло в смятение, решил вовремя укрепить его следующими речами: „После побед над таким множеством племен, после того как весь мир – если вы устоите! – покорен, я считаю бесполезным побуждать вас словами как не смыслящих, в чем дело. Пусть ищет этого либо новый вождь, либо неопытное войско. И не подобает мне говорить об общеизвестном, а вам нет нужды слушать. Что же иное привычно вам, кроме войны? Что храбрецу слаще стремления платить врагу своей же рукой? Насыщать дух мщением – это великий дар природы! Итак, быстрые и легкие, нападем на врага, ибо всегда отважен тот, кто наносит удар. Презрите эти собравшиеся здесь разноязычные племена: признак страха – защищаться союзными силами. Смотрите! Вот уже до вашего натиска поражены враги ужасом: они ищут высот, занимают курганы и в позднем раскаянии молят об укреплениях в степи. Вам же известно, как легко оружие римлян: им тягостна не только первая рана, но сама пыль, когда идут они в боевом порядке и смыкают строй свой под черепахой щитов. Вы же боритесь, воодушевленные упорством, как вам привычно, пренебрегите пока их строем, нападайте на аланов, обрушивайтесь на везеготов. Нам надлежит искать быстрой победы там, где сосредоточена битва. Когда пересечены жилы, вскоре отпадают и члены, и тело не может стоять, если вытащить из него кости. Пусть воспрянет дух ваш, пусть вскипит свойственная вам ярость! Теперь, гунны, употребите ваше разумение, примените ваше оружие! Ранен ли кто – пусть добивается смерти противника, невредим ли – пусть насытится кровью врагов. Идущих к победе не достигают никакие стрелы, а идущих к смерти рок повергает и во время мира. Наконец, к чему фортуна утвердила гуннов победителями стольких племен, если не для того, чтобы приготовить их к ликованию после этого боя? Кто же, наконец, открыл предкам нашим путь к Мэотидам, столько веков пребывавший замкнутым и сокровенным? Кто же заставил тогда перед безоружными отступить вооруженных? Лица гуннов не могло вынести все собравшееся множество. Я не сомневаюсь в исходе: вот поле, которое сулили нам все наши удачи!Ия первый пущу стрелу во врага. Кто может пребывать в покое, если Аттила сражается, тот уже похоронен!“

И, зажженные этими словами, все устремились в бой.

Хотя событие развивалось ужасное, тем не менее присутствие короля подбадривало унывающих. Сходятся врукопашную; битва – лютая, переменная, зверская, упорная. О подобном бое никогда до сих пор не рассказывала никакая древность, хотя она и повествует о таких деяниях, величественнее каковых нет ничего, что можно было бы наблюдать в жизни, если только не быть самому свидетелем этого самого чуда. Если верить старикам, то ручей на упомянутом поле, протекавший в низких берегах, сильно разлился от крови из ран убитых; увеличенный не ливнями, как бывало обычно, но взволновавшийся от необыкновенной жидкости, он от переполнения кровью превратился в целый поток. Те же, которых нанесенная им рана гнала туда в жгучей жажде, тянули струи, смешанные с кровью. Застигнутые несчастным жребием, они глотали, когда пили, кровь, которую сами они – раненые – и пролили.

Там король Теодорид, объезжая войска для их ободрения, был сшиблен с коня и растоптан ногами своих же; он завершил свою жизнь, находясь в возрасте зрелой старости. Некоторые говорят, что был он убит копьем Андагиса, со стороны остроготов, которые тогда подчинялись правлению Аттилы. Это и было тем, о чем вначале сообщили Аттиле гадатели в их предсказании, хотя он и помышлял это об Аэции.

Тут везеготы, отделившись от аланов, напали на гуннские полчища и чуть было не убили Аттилу, если бы он заранее, предусмотрев это, не бежал и не заперся вместе со своими за оградами лагерей, которые он держал окруженными телегами, как валом; хотя и хрупка была эта защита, однако в ней искали спасения жизни те, кому незадолго до того не могло противостоять никакое каменное укрепление.

Торисмуд, сын короля Теодорида, который вместе с Аэцием захватил раньше холм и вытеснил врагов с его вершины, думая, что он подошел к своим войскам, в глухую ночь наткнулся, не подозревая того, на повозки врагов. Он храбро отбивался, но, раненный в голову, был сброшен с коня; когда свои, благодаря догадке, освободили его, он отказался от дальнейшего намерения сражаться. Аэций, равным образом оторванный от своих в ночной сумятице, блуждал между врагами, трепеща, не случилось ли чего плохого с готами; наконец, он пришел к союзным лагерям и провел остаток ночи под охраной щитов. На следующий день на рассвете [римляне] увидели, что поля загромождены трупами и что гунны не осмеливаются показаться; тогда они решили, что победа на их стороне, зная, что Аттила станет избегать войны лишь в том случае, если действительно будет уязвлен тяжелым поражением. Однако он не делал ничего такого, что соответствовало бы повержению в прах и униженности: наоборот, он бряцал оружием, трубил в трубы, угрожал набегом; он был подобен льву, прижатому охотничьими копьями к пещере и мечущемуся у входа в нее: уже не смея подняться на задние лапы, он все-таки не перестает ужасать окрестности своим ревом. Так тревожил своих победителей этот воинственнейший король, хотя и окруженный. Сошлись тогда готы и римляне и рассуждали, что сделать с Аттилой, которого они одолели. Решили изнурять его осадой, так как он не имел запаса хлеба, а подвоз задерживался его же стрелками, сидевшими внутри оград лагерей и беспрестанно стрелявшими. Рассказывают, что в таком отчаянном положении названный король не терял высшего самообладания; он соорудил костер из конских седел и собирался броситься в пламя, если бы противник прорвался, чтобы никто не возрадовался его ранению и чтобы господин столь многих племен не попал во власть врагов.

Во время этой задержки с осадой везеготы стали искать короля, сыновья – отца, дивясь его отсутствию, как раз когда наступил успех. Весьма долго длились поиски; нашли его в самом густом завале трупов, как и подобает мужам отважным, и вынесли оттуда, почтенного песнопениями на глазах у врагов. Виднелись толпы готов, которые воздавали почести мертвецу неблагозвучными, нестройными голосами тут же в шуме битвы. Проливались слезы, но такие, которые приличествуют сильным мужам, потому что, хотя это и была смерть, но смерть – сам гунн тому свидетель – славная. Даже вражеское высокомерие, казалось, склонится, когда проносили тело великого короля со всеми знаками величия. Отдав должное Теодориду, готы, гремя оружием, передают [наследнику] королевскую власть, и храбрейший Торисмуд, как подобало сыну, провожает в похоронном шествии славные останки дорогого отца.

Когда все было кончено, сын, движимый болью осиротения и порывом присущей ему доблести, задумал отомстить оставшимся гуннам за смерть отца; поэтому он вопросил патриция Аэция, как старейшего и зрелого благоразумием, что надлежит теперь делать. Тот же, опасаясь, как бы – если гунны были бы окончательно уничтожены – готы не утеснили Римскую империю, дал по этим соображениям такой совет: возвращаться на свои места и овладеть королевской властью, оставленной отцом, чтобы братья, захватив отцовские сокровища, силою не вошли в королевство везеготов и чтобы поэтому не пришлось ему жестоким или, что еще хуже, жалким образом воевать со своими. Торисмуд воспринял этот совет не двусмысленно – как он, собственно, и был дан, – но скорее в свою пользу и, бросив гуннов, вернулся в Галлию. Так непостоянство человеческое, лишь только встретится с подозрениями, пресекает то великое, что готово совершиться.

В этой известнейшей битве самых могущественных племен пало, как рассказывают, с обеих сторон 165 тысяч человек, не считая 15 тысяч гепидов и франков; эти, раньше чем враги сошлись в главном сражении, сшиблись ночью, переколов друг друга в схватке – франки на стороне римлян, гепиды на стороне гуннов.

Аттила, заметив отход готов, долго еще оставался в лагере, предполагая со стороны врагов некую хитрость, как обыкновенно думают обо всем неожиданном. Но когда, вслед за отсутствием врагов, наступает длительная тишина, ум настраивается на мысль о победе, радость оживляется, и вот дух могучего короля вновь обращается к прежней вере в судьбу.

Торисмуд же, по смерти отца на Каталаунских полях, где он сражался, вступает в Толозу, вознесенный в королевском величии. Здесь, правда, толпа братьев и знатных радостно его приветствовала, но и сам он в начале правления был настолько умерен, что ни у кого не появилось и в мыслях начать борьбу за наследование.

Аттила же, воспользовавшись уходом везеготов и заметив распад между врагами на два [противоположных] лагеря – чего он всегда желал,– успокоенный двинул скорее войско, чтобы потеснить римлян».

К римлянам он пылал настоящей ненавистью. Еще более чем свежи были в его памяти те недавние времена, когда гунны, будучи в бедственном положении, нанимались к римлянам во вспомогательные отряды. Римляне не дорожили его соплеменниками, бросая наемников на самые опасные места схваток.

Однако прошло время, и ситуация изменилась!

Теперь Аттила замыслил не только добить отступавших легионеров, но и сокрушить сам Рим. Реальных препятствий для этого после победы на Каталаунских полях не было.

По Иордану, далее события развивались следующим образом.

«Первым его нападением была осада Аквилейи, главного города провинции Венетий; город этот расположен на остром мысу, или языкообразном выступе, Адриатического залива; с востока стену его лижет [водами своими] река Натисса, текущая с горы Пикцис. После долгой и усиленной осады Аттила почти ничего не смог там сделать; внутри города сопротивлялись ему сильнейшие римские воины, а его собственное войско уже роптало и стремилось уйти. Однажды Аттила, проходя возле стен, раздумывал, распустить ли лагерь или же еще задержаться; вдруг он обратил внимание, что белоснежные птицы, а именно аисты, которые устраивают гнезда на верхушках домов, тащат птенцов из города и, вопреки своим привычкам, уносят их куда-то за поля. А так как был он очень проницателен и пытлив, то и представил своим следующее соображение: „Посмотрите,– сказал он,– на этих птиц: предвидя будущее, они покидают город, которому грозит гибель; они бегут с укреплений, которые падут, так как опасность нависла над ними. Это не пустая примета, нельзя счесть ее неверной; в предчувствии событий, в страхе перед грядущим меняют они свои привычки“. Что же дальше?Этим снова воспламенил он души своих на завоевание Аквилейи. Построив осадные машины и применяя всякого рода метательные орудия, они немедля врываются в город, грабят, делят добычу, разоряют все с такой жестокостью, что, как кажется, не оставляют от города никаких следов. Еще более дерзкие после этого и все еще не пресыщенные кровью римлян, гунны вакхически неистовствуют по остальным венетским городам. Опустошают они также Медиолан, главный город Лигурии, некогда столицу; равным образом разметывают Тицин, истребляя с яростью и близлежащие окрестности, наконец, разрушают чуть ли не всю Италию. Но когда возникло у Аттилы намерение идти на Рим, то приближенные его, как передает историк Приск, отвлекли его от этого, однако не потому, что заботились о городе, коего были врагами, но потому, что имели перед глазами пример Алариха, некогда короля везеготов, и боялись за судьбу своего короля, ибо тот после взятия Рима жил недолго и вскоре удалился от дел человеческих. И вот, пока дух Аттилы колебался относительно этого опасного дела – идти или не идти – и, размышляя сам с собою, медлил, подоспело к нему посольство из Рима с мирными предложениями. Пришел к нему сам папа Лев на Амбулейское поле в провинции Венетий, там, где река Минций пересекается толпами путников».

Встреча с самим папой – событие знаменательное. Конечно же, Аттила не мог проигнорировать обращение к себе высочайшей духовной особы христианского мира. Естественно, ему было крайне лестно и приятно, что сам папа умоляет его о снисхождении.

Итак, согласно Иордану: «...Аттила прекратил тогда буйство своего войска и, повернув туда, откуда пришел, пустился в путь за Данубий, обещая соблюдать мир. Он объявил перед всеми и, приказывая, угрожал, что нанесет Италии еще более тяжкие бедствия, если ему не пришлют Гонорию, сестру императора Валентиниана, дочь Плацидии Августы, с причитающейся ей частью царских сокровищ». Что за Гонория, спросите вы?

О, Гонория – это вообще отдельная тема!

В плане похода Аттилы на Рим имела место и еще одна интрига, которая, как ни забавно, послужила реальной затравкой для начала жестокого военного противостояния. Тридцатилетняя Гонория, сестра римского императора Валентиниана III, жестоко угнетаемая своим братом, категорически не допускавшим ее к власти, обратилась к Аттиле за помощью. Иордан с осуждением повествует: «Рассказывали, что эта Гонория по воле ее брата содержалась заточенная в состоянии девственности ради чести дворца; она тайно послала евнуха к Аттиле и пригласила его защитить ее от властолюбия брата – вовсе недостойное деяние: купить себе свободу сладострастия ценою зла для всего государства».

Гонория носила на лице следы былой красоты и действительно была обуреваема на редкость честолюбивыми мечтами. В принципе, она была, наверное, даже готова поступиться своими интересами в Риме, заполучив титул супруги наместника, например, Галлии! Аттила, недолго думая, расценил ее обращение как предложение марьяжного характера и выставил свои условия: он берет Гонорию в жены, но желает получить половину Римской империи в качестве приданого! В сущности, сама Галлия уже могла считаться таковой половиной. Валентиниан III, придя в неописуемый гнев от бесцеремонности, наглости и главное – растущих аппетитов «дерзкого варвара», отказывается наотрез иметь с Аттилой дело.

Правда, когда Аттила настойчивее пытается разыграть карту с Гонорией, Рим четко объясняет ему, что по существующему законодательству Гонория не может претендовать на трон, а потому и стоить половину Римской империи не может! Да, она действительно сестра действующего императора, но и только! В сущности, она просто женщина с непомерными амбициями, которые нелепо принимать всерьез!

Так что пришлось Аттиле возвращаться восвояси домой, как он и обещал папе Льву I. Намереваясь соблюдать условия мирного соглашения, Аттила и впрямь двинулся обратно, к своим становищам.

Очень характерный момент!

Попробуйте представить себе мироощущение прирожденного воина, который еще чувствует весь пыл недавней схватки.

И вдруг – какой-то мирный договор, остановка чуть ли не на самом скаку.

Мог ли Аттила внутренне сжиться с подобной ситуацией?

Конечно же, нет!

Его деятельная натура тут же дала себя знать.

Но на сей раз – зря...

Лучше бы ему возвратиться обратно, чтобы дать возможность воинам немного отдохнуть, прийти в себя.

Но нет, какое там!

Обратимся вновь к Иордану.

«Аттила вернулся на свои становища и, как бы тяготясь бездействием и трудно перенося прекращение войны, послал послов к Маркиану, императору Восточной империи, заявляя о намерении ограбить провинции, потому что ему вовсе не платят дани, обещанной покойным императором Феодосием, и ведут себя с ним обычно менее обходительно, чем с его врагами. Поступая таким образом, он, лукавый и хитрый, в одну сторону грозил, в другую – направлял оружие, а излишек своего негодования [излил], обратив свое лицо против везеготов. Но исхода тут он добился не того, какой имел с римлянами. Идя обратно по иным, чем раньше, дорогам, Аттила решил подчинить своей власти ту часть аланов, которая сидела за рекой Лигером, чтобы, изменив после их [поражения] самый вид войны, угрожать еще ужаснее. Итак, выступив из Дакии и Паннонии, провинций, где жили тогда гунны и разные подчиненные им племена, Аттила двинул войско на аланов. Но Торисмуд, король везеготов, предвосхитил злой умысел Аттилы с не меньшим, чем у него, хитроумием: он с крайней быстротой первый явился к аланам и, уже подготовленный, встретил движение войск подходившего Аттилы. Завязалась битва почти такая же, какая была до того на Каталаунских полях; Торисмуд лишил Аттилу всякой надежды на победу, изгнал его из своих краев без триумфа и заставил бежать к своим местам. Так достославный Аттила, одержавший так много побед, когда хотел унизить славу своего погубителя и стереть то, что испытал когда-то от везеготов, претерпел теперь вдвойне и бесславно отступил».

Такова война: если хотя бы на мгновение расслабишься и утратишь бдительность, чаша весов может в любой момент склониться в пользу твоего противника.

И тогда все пропало...

Аттила вернулся домой.

Возможно, и даже скорее всего, его обуревали мысли о том, как собрать и обеспечить новую, еще более многочисленную и могучую армию, с которой ему был бы нипочем Рим с любыми союзниками!

Между тем ему оставалось жить совсем недолго...

Глава 9

Смерть Аттилы. Конец эпохи владычества гуннов

Как справедливо заключает Иордан: «...И не иначе смогло любое скифское племя вырваться из-под владычества гуннов, как только с приходом желанной для всех вообще племен, а также для римлян смерти Аттилы, которая оказалась настолько же ничтожна, насколько жизнь его была удивительна».

Вот уж поистине – лучше и не скажешь!

«Ко времени своей кончины он,— как передает историк Приск, – взял себе в супруги – после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, – девушку замечательной красоты по имени Ильдико».

Произошло это в 453 г.

Что касается девушки, то большинство сходится во мнении, что, скорее всего, это была юная германская принцесса, чье настоящее имя было Хильдегунда. Она никак не могла быть простого звания, поскольку статус любого гуннского вельможи, а уж Аттилы – и подавно, требовал присутствия в личном гареме барышень исключительно благородного происхождения. Историк Джон Мэн, например, полагает, что Ильдико-Хильдегунда была прислана Аттиле в качестве подарка одним из вассалов – в знак высочайшего уважения и преклонения перед ним.

«Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его. Так опьянение принесло постыдный конец прославленному в войнах королю».

По поводу кончины Аттилы – внезапной и для многих совершенно неожиданной, всегда ходило у историков немало спекуляций. Уж слишком соблазнительно было представить последнюю юную супругу Аттилы, например, в образе тайного ангела мщения и т. д. На сегодняшний день наиболее предпочтительной видится версия, принадлежащая перу историка Джона Мэна.

Он пишет:

«Гунны много пили, и не только свое ячменное пиво, но и вино, привозимое из Западной Римской империи и Византии. Приск упоминал вино, рассказывая об ужине с Аттилой. В течение 20 лет правитель гуннов употреблял алкоголь, и, вероятно, в больших количествах (вспомним и традиции гуннов осушать чашу после каждого тоста). Алкоголизм вызывает расстройство, известное как portal hypertension, которое, в свою очередь, приводит к oesophageal varices, иными словами, варикозному расширению вен в пищеводе. Эти разбухшие вены с ослабленными стенками способны внезапно лопаться, в результате чего происходит сильное кровотечение, и, если сильно пьяный человек лежит в бесчувственном состоянии на спине, кровь попадает в легкие. Если бы Аттила не спал или был трезв, он поднялся бы в кровати и остался бы жив. Опьянение, повышенное давление, слабые вены в горле – это сочетание, по всей видимости, и убило его».

Однако вернемся к повествованию Иордана и узнаем о тех событиях, что последовали непосредственно за кончиной Аттилы.

«На следующий день, когда миновала уже большая его часть, королевские прислужники, подозревая что-то печальное, после самого громкого зова взламывают двери и обнаруживают Аттилу, умершего без какого бы то ни было ранения, но от излияния крови, а также плачущую девушку с опущенным лицом под покрывалом. Тогда, следуя обычаю того племени, они отрезают себе часть волос и обезображивают уродливые лица свои глубокими ранами, чтобы превосходный воин был оплакан не воплями и слезами женщин, но кровью мужей.

В связи с этим произошло такое чудо: Маркиану, императору Востока, обеспокоенному столь свирепым врагом, предстало во сне божество и показало – как раз в ту самую ночь – сломанный лук Аттилы, именно потому, что племя это много употребляет такое оружие. Историк Приск говорит, что может подтвердить это [явление божества] истинным свидетельством. Настолько страшен был Аттила для великих империй, что смерть его была явлена свыше взамен дара царствующим.

Не преминем сказать – хоть немногое из многого – о том, чем племя почтило его останки. Среди степей в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях так поминали его подвиги:

„Великий король гуннов Аттила, рожденный от отца своего Мундзука, господин сильнейших племен! Ты, который с неслыханным дотоле могуществом один овладел скифским и германским царствами, который захватом городов поверг в ужас обе империи римского мира и, дабы не было отдано и остальное на разграбление,– умилостивленный молениями принял ежегодную дань. И со счастливым исходом совершив все это, скончался не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым. Кто же примет это за кончину, когда никто не почитает ее подлежащей отмщению?“

После того как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане „страву“ (так называют это они сами), сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные [чувства], выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием.

Ночью, тайно труп предают земле, накрепко заключив его в [три] гроба – первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. Следующим рассуждением разъясняли они, почему все это подобает могущественнейшему королю: железо – потому что он покорил племена, золото и серебро – потому что он принял орнат обеих империй. Сюда же присоединяют оружие, добытое в битвах с врагами, драгоценные фалеры, сияющие многоцветным блеском камней, и всякого рода украшения, каковыми отмечается убранство дворца. Для того же, чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело, отвратительно, таким образом, вознаградив их; мгновенная смерть постигла погребавших так же, как постигла она и погребенного».

Что касается места захоронения Аттилы, то здесь, как и в случае с причиной его смерти, существует целый ряд версий. И вновь хочется отдать предпочтение той, с которой выступил историк Джон Мэн на страницах своего исследования об Аттиле, которое мы неоднократно цитировали на страницах этой книги.

«...Гунны, больше не являясь кочевниками, прожили в Венгрии всего два поколения. У них не было священного места, подходящего для погребения вождей, и даже если они отдаленно помнили благодаря фольклору о своем (недоказанном) происхождении от хунну, поблизости отсутствовали горы, которые могли бы стать мостом между землей и небом. Им не оставалось ничего другого, как зарыть гроб в земле.

Вот во что верят венгры, не без содействия Гардоньи. Где должен был быть похоронен правитель?

„Старая Кама ответила, следуя божественному совету: «На реке Тисе множество крошечных островков. Отведите воду из более узкого рукава в том месте, где река разделяется. Выройте очень глубокую могилу в обнажившемся дне и затем расширьте это дно. После того как правитель будет похоронен, пустите воду обратно в рукав»“.

В результате сегодня в Венгрии многие уверены и считают это непреложным фактом, что Аттила покоится в могиле, вырытой на дне Тисы».

Что же произошло с империей Аттилы после его смерти?

Несложно сообразить, что ничего хорошего произойти не могло.

Так всегда случается, когда из жизни уходит харизматический лидер, а в окружении его отсутствовали сколько-нибудь пригодные на замещение его роли кандидаты. Аттила слишком выделялся и превосходил своих соплеменников, чтобы среди них мог быть кто-то достойный его.

Исключения не составили и собственные дети Аттилы. Согласно Иордану:

«После того как все было закончено, между наследниками Аттилы возгорелся спор за власть, потому что свойственно юношескому духу состязаться за честь властвования,– и пока они, неразумные, все вместе стремились повелевать, все же вместе и утеряли власть. Так часто переизбыток наследников обременяет царство больше, чем их недостаток. Сыновья Аттилы, коих, по распущенности его похоти, [насчитывалось] чуть ли не целые народы, требовали разделения племен жребием поровну, причем надо было бы подвергнуть жеребьевке, подобно челяди, воинственных королей вместе с их племенами.

Когда узнал об этом король гепидов Ардарих, то он, возмущенный тем, что со столькими племенами обращаются как будто они находятся в состоянии презреннейшего рабства, первый восстал против сыновей Аттилы и последующей удачей смыл с себя навязанный его позор порабощения; своим отпадением освободил он не только свое племя, но и остальные, равным образом угнетенные, потому что все с легкостью примыкают к тому, что предпринимается для общего блага. И вот все вооружаются для взаимной погибели, и сражение происходит в Паннонии, близ реки, название которой – Недао. Туда сошлись разные племена, которые Аттила держал в своем подчинении; отпадают друг от друга королевства с их племенами, единое тело обращается в разрозненные члены; однако они не сострадают страданию целого, но, по отсечении главы, неистовствуют друг против друга. И это сильнейшие племена, которые никогда не могли бы найти себе равных [в бою], если бы не стали поражать себя взаимными ранами и самих же себя раздирать [на части].

Думаю, что там было зрелище, достойное удивления: можно было видеть и гота, сражающегося копьями, и гепида, безумствующего мечом, и руга, переламывающего дротики в его [гепида?]ране, и свава, отважно действующего дубинкой, а гунна – стрелой, и алана, строящего ряды с тяжелым, а герула – с легким оружием.

Итак, после многочисленных и тяжелых схваток победа неожиданно оказалась благосклонной к гепидам: почти тридцать тысяч как гуннов, так и других племен, которые помогали гуннам, умертвил меч Ардариха вместе со всеми восставшими. В этой битве был убит старший сын Аттилы по имени Эллак, которого, как рассказывают, отец настолько любил больше остальных, что предпочитал бы его на престоле всем другим детям своим. Но желанию отца не сочувствовала Фортуна: перебив множество врагов, [Эллак] погиб, как известно, столь мужественно, что такой славной кончины пожелал бы и отец, будь он жив. Остальных братьев, когда этот был убит, погнали вплоть до берега Понтийского моря, где, как мы уже описывали, сидели раньше готы.

Так отступили гунны, перед которыми, казалось, отступала вселенная».

Уцелевшие остатки гуннских орд постепенно рассеялись по Европе и... исчезли, смешавшись с другими варварскими народами.

Таков был конец империи Аттилы и самих гуннов.

Как пришли они – для многих – из ниоткуда, так и ушли – в никуда.

Заключение

Аттила и его воплощения преследуют меня, насколько я помню, всю мою жизнь.

Отто Менхен-Гельфен

Вполне вероятно, что некоторые читатели могут посчитать, что заслуги и достижения Аттилы сильно преувеличены историками. Наверняка кому-то даже покажется, что он вообще был неудачником. Ну как же, мечтал человек покорить обе Римские империи, владеть вообще всем миром, а в итоге не достиг ни того ни другого. Да и жизнь свою завершил просто до банального бесславно: не на поле боя, с мечом в руках, как то надлежит истинному воину, а в очередном брачном алькове, да и то – не от головокружительного жара утех любовных, а всего лишь от последствий чрезмерного винопития...

Да, все так.

Отчасти это справедливо.

Но лишь отчасти.

Не будет преувеличением сказать, что каждый смертный пусть и подсознательно, но все-таки стремится возобладать над временем. Сегодня при помощи фото и видео мы можем фиксировать чуть ли не каждый свой шаг. Сохранив эти материалы на магнитном носителе, мы в некотором роде уже выигрываем у времени, навсегда запечатлев какие-то неповторимые моменты бытия.

Но это сегодня.

В древности проивостоять Хроносу было куда как сложнее.

Многих славных воителей знал мир, но память о них не сохранилась.

Но к Аттиле это не относится.

Мы знаем о нем и даже немного знаем его самого. Уже благодаря одному этому Аттила – победитель. Он реально избег забвения!

Причем это еще слабо сказано!

Благодаря расхожим штампам, бытовавшим в исторических свидетельствах на протяжении многих столетий, возник устойчивый образ Аттилы как жестокого, дикого и невежественного варвара, обуреваемого исключительной жаждой убийства. Имя Аттилы стало нарицательным. Причем нарицательность двоякого рода, заметьте. В Венгрии Аттила – одно из самых популярных имен. Венгры невероятно почитают императора гуннов, полагая себя (хоть и ошибочно) его потомками. А вот в «Соборянах» Николая Лескова Аттилой зовут милого и забавного, но дуроватого дьяка, который может в любой момент выкинуть черт знает что и потом страшно сокрушаться по этому поводу! Тетушка героя серии знаменитых романов Грэхема Пелэма Вудхауса о Дживсе и Вустере нередко бранит своего племянника и чуть ли не клянет его за всегдашнюю готовность задорно учинить подрыв традиционных викторианских устоев; для нее он – дикий гунн, Аттила!

На этом, впрочем, литературное присутствие Аттилы отнюдь не исчерпывается. Мы встречаем Аттилу в эпическом сказании древних германцев «Песнь о нибелунгах», где он выписан с большим пиететом. А вот в «Божественной комедии» Данте мы обнаруживаем Аттилу в 7 круге ада, утопающим в реке крови. Маститый Данте, увы, явно увлекся и приписал Аттиле... уничтожение Флоренции, в чем император гуннов, естественно, не повинен. Италию разорял, было дело, но Флоренции не рушил!

Венгерский романист Геза Гардоньи (мы приводили из него описание предполагаемой версии места захоронения Аттилы) создал в 1901 г. роман «Человек-невидимка», где представлен исключительно выигрышный портрет Аттилы – именно так, чуть ли не с обожанием, в Венгрии и Турции к нему относятся до сих пор. Излишне упоминать, что роман до сих пор переиздается на территории этих стран и имеет успех.

Стоит также упомянуть новеллу знаменитого Энтони Бёрджесса «Гунн», а также романы Сесилии Холланд «Смерть Аттилы», Нюберри Медал «Белый олень» и Томаса Костейна «Тьма и рассвет» (это рассказ о том, как вымышленный герой Николан идет на страшный риск, пытаясь вмешаться в отношения Аттилы с его последней супругой Ильдико); не пропустим здесь и превозносящую вождя гуннов трилогию Билла Напье «Аттила». Известный венгерский поэт Янош Арани вывел Аттилу в своей пространной эпической поэме «Смерть короля Буды».

Как видите, список изряден, и при этом он еще отнюдь не завершен.

Аттила, а точнее, его образ был востребован и в музыке. Джузеппе Верди посвятил Аттиле одноименную оперу. А современный венгерский музыкант Левенте Жёреньи создал в честь Аттилы рок-оперу «Аттила, меч Господа». Кроме того, Аттила стал героем песни, созданной музыкантами группы «Димму Боргир», играющую в стиле блэк-метал. Они дали ей необычное название: «Горестное черное путешествие короля гуннов по степи».

Некогда с гуннами Аттилы ассоциировали оголтелых прусских вояк, а потом и фашистов, ведомых Гитлером... Кстати, одним из самых любимых фильмов фюрера был шедевр Фрица Ланга «Нибелунги» (1924), где в роли Аттилы снялся феерический и неподражаемый Рудольф Кляйн-Рогге. Между прочим, Ланг пошел по проторенному пути, и его Аттила – это, конечно же, абсолютное олицетворение зла. Режиссер, стремясь создать пущее впечатление, избирает для Аттилы в качестве своеобразного трона огромный рогатый череп животного. А ведь реальный Аттила предпочитал простое деревянное (не золотое!) кресло... Что ж, даже великие мастера подчас покупаются на устоявшиеся предрассудки!

Кроме этого, Аттилу на экране воплощали такие актеры, как Энтони Куин (многие должны помнить его по «Дороге» Феллини) и Джек Пэленс («Дракула», «Бэтмен», «Танго и Кэш»); на телевидении в сериале его сыграл Джерард Батлер.

Что касается изобразительного искусства, то Аттила и тут не был обделен!

Аттиле выпала честь быть запечатленным на картине самого Рафаэля; правда, следует уточнить, что основную работу по созданию его образа выполняли ученики, а сам гениальный маэстро лишь сделал несколько завершающих мазков. Ныне это творение находится в Ватикане, непосредственно в покоях папы.

Все тот же Аттила явился вдохновителем и для другого великого художника – Эжена Делакруа, создавшего вдохновенную роспись «Аттила покоряет Италию».

В наши дни Аттила фигурирует в комиксах, на него рисуют карикатуры.

Сравнительно недавно была создана компьютерная игра «Эпоха империй II: Вторжение завоевателей». В нее можно играть в одиночку, пытаясь открыть для себя и повторить батальные подвиги Аттилы.

Все вышеприведенное свидетельствует о том, что Аттила переиграл и продолжает переигрывать время! Он, вне всяких сомнений, один из героев человечества, пусть и противоречивых.

И потому он – победитель!

Цель нашей книги заключалась в том, чтобы создать объективный портрет Аттилы, по возможности избежав клише и искажений.

Надеемся, это удалось.

Приложения

Приложение 1

Приск Панийский и его «Сказания» как единственный реальный источник сведений об Аттиле

От составителя

В России Приска издавали дважды: в 1860 и 1948 гг. Настоящее издание (2010), таким образом, является третьим; сама же возможность встречи с практически недоступным ранее текстом наверняка должна быть по достоинству оценена читателями данной книги.

Первое издание было подготовлено Г. С. Дестунисом, который продолжил и завершил труд своего отца Спиридона Дестуниса. Он, помимо перевода самих отрывков (увы, труд Приска полностью не сохранился), постарался собрать практически все сведения об авторе, а также дал краткий анализ самого произведения. В своем предисловии Дестунис приводит все биографические факты и детали, почерпнутые им из писаний самого Приска, стремясь представить читателям наиболее важные вехи его жизни. Кроме того, Дестунис представляет отзывы о Приске, принадлежащие влиятельным ученым.

Завершает же свое предисловие Дестунис анализом хронологических особенностей сочинения Приска: «Наконец остается указать на объем Присковой истории. „С какого времени начинает свою историю Приск, этого решить нельзя“,– говорит Нибур.– Но в его сочинении не упоминается ни об одном происшествии, которое бы предшествовало 433 г. Эвагрий пишет, что Приск рассказывает об убиении Аспара и его детей, последовавшем в 471 г., на 15-м году царствования Льва. Из этого можно заключить, что так как Малх начал свою историю с 474 года, или 17-го года царствования Льва, то Приск на этом последнем году и остановился“».

К этому остроумному замечанию Нибура присоединим не менее остроумное наблюдение К. Мюллера. «Третья книга Приска,– говорит он,– продолжается до возвращения Максиминова из гуннского посольства обратно в Царьград (448 г. до Р. Х.). Следовательно, в остальных 5 книгах (всего их 8) Приск излагал исторические события на протяжении 26 лет. Если допустить, что и предыдущие книги заключали в себе по стольку же лет, так что в них помещалось до 15 лет, что вероятно, то будет правдоподобно и то, что автор начал историю свою с 433 года, когда Аттила принял царство, и что поэтому первый (по времени) отрывок (Приска) заимствован почти из начала его сочинения».

На определении хронологических границ труда Приска «Предисловие» Дестуниса завершается; далее следует сам текст, который мы приводим ниже.

Авторская орфография нами была по возможности сохранена.

Сказания Приска Панийского

ОТРЫВОК 1

(433 г. по Р. Х. Феодосия II26 г.)

Над уннами царствовал Руа. Он решился вести войну против амилзуров, итимаров, тоносуров, войсков и других народов, поселившихся на Истре и прибегавших к союзу с римлянами. Он отправил к римлянам Ислу, и прежде употребленного в дело для прекращения возникшего между ними и римлянами несогласия, и грозил нарушением прежде установленных условий, если римляне не выдадут им всех беглых. Римляне советовались об отправлении к уннам посольства. Плинфа и Дионисий, первый племени скифского, а второй из фракийцев, военачальники, достигшие у римлян консульского достоинства, хотели быть отправлены посланниками. Так как можно было ожидать, что Исла приедет к Руе прежде того посольства, которое римляне полагали отправить к нему, то Плинфа отправил вместе с Ислою одного из своих приближенных по имени Сингилаха, дабы склонить Руу вступить в переговоры с ним, а не с другими римлянами. Когда Руа умер, а царство Уннское перешло к Аттиле, то римский сенат положил назначить посланником Плинфу.

По утверждении этого мнения царем, Плинфа хотел, чтоб вместе с ними назначен был и Эпиген, как человек, славящийся благоразумием и имевший достоинство квестора. Когда и Эпиген был назначен посланником, то оба отправились к уннам. Они доехали до Марга, города мисийского, в Иллирике. Он лежит на берегу Истра против крепости Константии, стоящей на другом берегу. Туда же приехали и царские скифы. Съезд происходил вне города; скифы сидели верхом на лошадях, и хотели вести переговоры, не слезая с них. Римские посланники, заботясь о своем достоинстве, имели с ними свидание также верхом. Они не считали приличным вести переговоры пешие с людьми, сидевшими на конях. Постановлено было... чтоб уннам были выдаваемы бегущие из Скифии люди, равно и прежде бежавшие к римлянам, также и бывшие у них в плену римляне, без выкупа перешедшие к своим, в противном случае за каждого пленного римлянина, бежавшего к своим, римляне были обязаны платить захватившим его по праву войны по восьми золотых монет; чтоб римляне не помогали ни какому варварскому народу, с которым унны вели войну; чтоб торжища между римлянами и уннами происходили на равных правах и без всякого опасения; чтоб за сохранение договора римляне платили царским скифам ежегодно по семисот литр золота (эта дань простиралась прежде до трехсот пятидесяти литр). На сих условиях заключен был мир; в сохранении его римляне и унны поклялись по обычаю своих предков, и те и другие потом возвратились в свою землю.

Варварам были выданы искавшие убежища у римлян унны. В числе их были дети Мамы и Атакама, происходящие из царского рода. В наказание за их бегство унны, получив их, распяли в фракийском замке Карсе. По заключении мира с римлянами, приближенные Аттилы и Влиды обратились к покорению других народов Скифии и завели войну с соросгами.

ОТРЫВОК 2

(442 г. по Р. Х. Феод. 35-й)

Скифы во время ярмарки вероломно напали на римлян, и многих перебили. Римляне отправили к ним посланников и жаловались на взятие крепости и на нарушение договоров. Скифы отвечали, что они поступили таким образом не впервые, а что мстили только за обиды, нанесенные им римлянами; ибо епископ Маргский, перешед в земли их, обыскивал царские кладовые, и унес хранившиеся в них сокровища; что если римляне не выдадут его, а также не выдадут, по договору, и переметчиков, которых у римлян находилось очень много, то они будут действовать против них оружием. Римляне говорили, что эти жалобы были несправедливы. Варвары, утверждаясь на верности своих показаний, не заботились о том, чтобы подвергнуть такой спор суду. Они подняли оружие, перешли Истр и разорили многие города и замки, лежащие на берегу этой реки. Они взяли и Виминакий, город Мисийский в Иллирике. Сии действия варваров заставили многих римлян говорить, что надлежало выдать епископа скифам, дабы из-за одного человека не навлечь бедствий войны на все государство Римское. Епископ, подозревая, что он мог быть выдан скифам, тайно от жителей Марга перешел к скифам, и обещал сдать им этот город, если цари их изъявят ему свою благосклонность. Они дали слово сделать ему много добра, если он исполнит свое обещание. С обеих сторон даны руки и клятвы в верности. Епископ возвратился в Римскую землю с многочисленною толпою варваров, и поставил их в засаду против самого берега реки. Ночью, по условленному знаку, он поднял варваров, которые и завладели городом с его помощью. Марг был, таким образом, разорен, а могущество варваров возросло после того еще более.

ОТРЫВОК 3

(442 г. по Р. Х. Феод. 35-й)

При Феодосии-младшем Аттила, царь уннов, собрал свое войско и отправил письмо к царю Римскому с требованием, чтобы немедленно выданы были переметчики и выслана была дань (под предлогом настоящей войны ему не пересылали ни переметчиков, ни дани), и чтоб отправлены были к нему посланники для переговоров о платеже дани на будущее время. Аттила объявлял притом, что если римляне замешкают, или будут готовиться к войне, то и он не захочет более удерживать скифское войско от нападения. По прочтении письма Аттилы, совет царский объявил, что римляне не выдадут прибегших под их покровительство людей, но вместе с ними примут войну; что, впрочем, будут отправлены к Аттиле посланники для прекращения споров. Раздраженный ответом римлян, Аттила стал опустошать римские земли, срыл несколько замков и подступил к обширному и многолюдному городу Ратиарии.

ОТРЫВОК 4

Феодосий отправил к Аттиле посланником Синатора, из бывших консулов. Несмотря на звание посланника, он не осмелился ехать к уннам сухим путем, но отправился Понтом, к городу Одиссу, где находился и посланный туда прежде полководец Феодул.

ОТРЫВОК 5

(447 по P. X; Феод. 40-й)

Между римлянами и уннами произошло в Херсонисе сражение, после которого заключен между ними мир через посланника Анатолия, на следующих условиях: выдать уннам переметчиков и шесть тысяч литр золота, в жалованье за прошедшее время; платить ежегодно определенную дань в две тысячи сто литр золота; за каждого римского военнопленного, бежавшего и перешедшего в свою землю без выкупа, платить двенадцать золотых монет; если принимающие его не будут платить этой цены, то обязаны выдать уннам беглеца. Римлянам не принимать к себе никакого варвара, прибегающего к ним. Римляне показывали, будто принимали эти условия по доброй воле; но одна необходимость, чрезвычайный страх, объявший их правителей, и желание мира заставляли их принимать охотно всякое требование, как бы оно ни было тягостно. Они согласились и на плату дани, которая была самая обременительная, несмотря на то, что доходы и царская казна были истощены не на полезные дела, а на непристойные зрелища, на безрассудную пышность, на забавы и на другие издержки, от которых благоразумный человек и среди счастливейшего состояния государства должен удерживаться, а тем более должны были удерживаться от того люди, которые не радели о деле ратном и платили дань не только скифам, но и прочим варварам, живущим вокруг римских владений. Царь принуждал всех вносить деньги, которые следовало отправить к уннам. Он обложил податью даже тех, которые по приговору суда или щедроте царской, получили временное облегчение от тягостной оценки земли. Положенное количество золота вносили и особы, причисленные к сенату, выше своего состояния. Многих самое блистательное состояние их довело до превратностей. Побоями вымогали у них деньги, по назначению чиновников, на которых возложена была царем эта обязанность, так что люди издавна богатые выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки. Такое бедствие постигло римлян после этой войны, что многие из них уморили себя голодом, или прекратили жизнь, надев петлю на шею.

В короткое время истощена была казна; золото и беглецы отправлены были к уннам. Исполнение сего дела поручено было Скотте. Римляне убивали многих переметчиков, потому что те противились выдаче их скифам. В числе их было несколько человек из царского рода, которые переехали к римлянам, отказываясь служить Аттиле. Сверх всего этого Аттила требовал еще, чтоб асимунтийцы выдали всех бывших у них военнопленных, римлян или варваров. Асимунт есть крепкий замок недалеко от Иллирика, к стороне Фракии. Жители его нанесли неприятелю много вреда. Они не защищались со стен, а, выступая из окопов, бились с несчетным множеством неприятелей и с военачальниками, которые пользовались между скифами величайшею славою. Унны, потеряв надежду завладеть замком, отступили от него. Тогда асимунтийцы выступили против них из своих укреплений, и погнались за ними далеко от своего округа. Когда караульные дали им знать, что неприятели проходят мимо с добычею, то они напали на них нечаянно, и отняли захваченную ими у римлян добычу.

Уступая неприятелю в числе, асимунтийцы превышали его мужеством и отвагой. В этой войне они истребили множество скифов; а множество римлян освободили и принимали к себе бежавших от неприятелей. Тогда Аттила объявил, что не выведет своих войск из римских областей и не утвердит мирного договора, пока римляне, бежавшие к асимунтийцам, не будут ему выданы, или не будет заплачена за них цена, и пока не будут асимунтийцами освобождены скифы, уведенные ими в плен.

Противоречить Аттиле не был в состоянии ни посланник Анатолий, ни Феодул, начальник находившегося во Фракии войска. Никакими рассуждениями не могли они убедить варвара отказаться от своих требований, когда он положился на свои силы и готов был поднять оружие; а между тем сами упали духом вследствие прежнего поражения. Они писали к асимунтийцам и приказывали им или выдать убежавших к ним римских военнопленников, или за каждого из них платить по двенадцати золотых монет, а военнопленных уннов освободить. Асимунтийцы, получив письмо, отвечали, что убежавших к ним римлян они освободили, а пойманных в плен скифов истребили; что они еще удерживали у себя двоих, потому, что неприятели во время осады их замка, поставив засаду, увели некоторых мальчиков, пасших стада перед замком, что если не получать их обратно, то не возвратят тех, которых они взяли по праву войны. Когда посланные к асимунтийцам принесли такой ответ, то царь скифский и римские начальники согласились в том, что надлежало отыскать мальчиков, похищенных по показанию асимунтийцев. Они никого не отыскали, и асимунтийцы возвратили бывших у них варваров, после того, как скифы поклялись, что у них тех мальчиков не было. Асимунтийцы также поклялись, что убежавшие к ним римляне были ими освобождены. Они в этом поклялись, хотя у них и были некоторые римляне; но они не считали преступлением божиться ложно, для спасения людей своего племени.

ОТРЫВОК 6

(447 по P. X.; Феод. 40-й)

Вслед за заключением мира, Аттила отправил посланников в Восточную империю, требуя выдачи переметчиков. Посланники были приняты, осыпаны подарками и отпущены с объявлением, что никаких переметчиков у римлян не было. Аттила послал опять других посланников. Когда и эти были одарены, то отправлено было третье посольство, а после него и четвертое. Аттила, зная щедрость римлян, зная, что они оказывали ее из опасения, чтоб не был нарушен мир,– кому из своих любимцев хотел сделать добро, того и отправлял к римлянам, придумывая к тому разные пустые причины и предлоги. Римляне повиновались всякому его требованию; на всякое с его стороны понуждение смотрели, как на приказ повелителя. Не с ним одним боялись они завести войну, но страшились и парфян, которые делали приготовления к войне, и вандилов, беспокоивших их на море, и исавров, которые восставали для грабежей, и саракинов, делавших набеги на восточные края державы, и эфиопских народов, соединявшихся против них. Посему уничиженные римляне Аттилу ласкали, а против других народов делали приготовления, набирали воинов, назначали вождей.

ОТРЫВОК 7

(448 г. по Р. X.; Феод. 41-й)

В Византию прибыл опять посланник Аттилы. Это был Эдикон, скиф, отличавшийся великими военными подвигами. Вместе с ним был и Орест Римлянин, житель Пеонской области, лежащей при реке Сае и состоявшей тогда под властью Аттилы, вследствие договора, заключенного с Аэтием, полководцем западных римлян. Эдикон был представлен царю и вручил ему грамоты Аттилы, в которых царь скифский жаловался на римлян за невыдачу беглых. Он грозил против них вооружиться, если беглецы не будут ему выданы, и если римляне не перестанут обрабатывать завоеванную им землю. Эта земля в длину простиралась по течению Истра от Пеонии до Нов Фракийских, а в ширину на пять дней пути. Аттила требовал притом, чтоб торг в Иллирике происходил не по прежнему на берегу Истра, но в Наиссе, который полагал он границею Скифской и Римской земли, как город им разоренный. Он отстоит от Истра на пять дней пути для доброго пешехода. Аттила требовал притом, чтоб для переговоров с ним о делах еще не решенных, отправлены были к нему посланники, люди не простые, но самые значительные из имевших консульское достоинство; что если римляне боятся прислать их к нему, то он сам перейдет в Сардику для принятия их.

Царь прочел грамоту Аттилы, а Вигила перевел ему все то, что Эдикон объявил изустно по приказанию Аттилы. Эдикон вышел из дворца вместе с ними, и посещал другие домы; между прочим, пришел и к царскому щитоносцу Хрисафию, как человеку, имевшему величайшую силу.

Эдикон был изумлен пышностью царских домов, и когда вступил в разговор с Хрисафием, то Вигила, переводя его слова, говорил, что Эдикон превозносит царский двор и восхищен богатством римлян. Хрисафий заметил тогда, что он может владеть большим богатством и иметь золотом крытый дом, если оставит скифов и пристанет к римлянам. Эдикон отвечал, что слуге не позволено это сделать без позволения своего господина. Евнух спросил тогда Эдикона: имеет ли он всегда свободный доступ к Аттиле, и какою силою пользуется между скифами. Эдикон отвечал, что он близкий человек к Аттиле, и что ему, вместе с другими значительнейшими скифами, вверяется охранение царя, что каждый из них по очереди в определенные дни держит при нем вооруженный караул. После того евнух сказал, что если Эдикон даст ему клятву в сохранении тайны, то он объявит ему о деле, которое составит его счастие, но что на то нужно им свободное время и оно будет у них, если Эдикон придет к нему на обед без Ореста и без других посланников. Эдикон обещал это исполнить, и приехал к евнуху на обед. Здесь они подали друг другу руку и поклялись чрез переводчика Вигилу, Хрисафий в том, что он сделает предложение не ко вреду Эдикона, но к большему его счастию, а Эдикон в том, что никому не объявит предложения, которое будет ему сделано, хотя бы оно и не было приведено в исполнение. Тогда евнух сказал Эдикону, что если он по приезде в Скифию убьет Аттилу, и воротится к римлянам, то будет жить в счастии и иметь великое богатство. Эдикон обещался и сказал, что на такое дело нужно денег немного – только пятьдесят литр золота, для раздачи состоящим под начальством его людям, для того, чтобы они вполне содействовали ему в нападении на Аттилу.

Евнух обещал немедленно выдать ему деньги. Эдикон сказал тогда, что надлежало его отпустить для донесения Аттиле об успехе посольства, что вместе с ним нужно было отправить Вигилу для получения от Аттилы ответа насчет требуемых беглецов, что через Вигилу он уведомит Хрисафия, каким образом надлежало переслать к нему золото, потому что по возвращении его, Аттила с любопытством будет расспрашивать его, равно как и других посланников, какие подарки получил он от римлян, и сколько дано ему денег, и тогда он не будет иметь возможности скрыть то золото от спутников своих. Евнуху показалось благоразумною эта мера предосторожности: он согласился с мнением Эдикона, после угощения отпустил его, и донес царю о своем замысле. Царь, призвав магистра Мартиалия, сообщил ему то, что было условлено с Эдиконом. Дать знать о том Мартиалию было необходимо, по званию его. Магистр участвует во всех советах царя, потому что ему подчинены вестники, переводчики и воины, охраняющие царский двор. Посоветовавшись между собою, они решились отправить к Аттиле не только Вигилу, но и Максимина, в звании посланника.

ОТРЫВОК 8

(448 г. по Р. X.; Феод. 41-й)

Евнух Хрисафий убеждал Эдикона умертвить Аттилу.

Царь Феодосий и магистр Мартиалий, посоветовавшись между собою по сему предмету, решились отправить к Аттиле посланником Максимина, а не одного Вигилу. Под видом, что состоит в звании переводчика, Вигила имел поручение сообразоваться с волею Эдикона. Максимин, ничего не знавший о том, что было ими замышляемо, должен был представить Аттиле царское письмо. Царь извещал его, что Вигила был только переводчиком, что Максимин, человек знатного происхождения и самый близкий к царю, был достоинством выше Вигилы. Затем царь писал к Аттиле, чтоб он не нарушал мирного договора нашествием на римские области; еще сообщал он, что сверх выданных прежде беглецов, посылает к нему семнадцать человек, и уверял, что у римлян не было других беглых из областей Аттилы. Таково было содержание письма. Сверх того Максимину было предписано объявить уннскому государю изустно, что он не мог требовать, чтоб к нему были отправляемы посланники высшего достоинства; ибо этого не бывало ни при его предках, ни при других начальниках Скифской земли; что звание посланника всегда отправлял какой-нибудь воин или вестник; что для разрешения всех недоразумений надлежало отправить к римлянам Онигисия, потому что не было прилично, чтоб Аттила, в сопровождении римлянина, имеющего консульское достоинство, прибыл в разрушенный уже город Сардику.

Максимин убедительными просьбами заставил меня ехать вместе с ним. Мы пустились в путь в сопровождении варваров и приехали в Сардику, город, отстоящий от Константинополя на тринадцать дней пути для доброго пешехода. Остановившись в этом городе, мы заблагорассудили пригласить к столу Эдикона и бывших с ним варваров. Жители Сардики доставили нам баранов и быков, которых мы закололи. За обедом во время питья, варвары превозносили Аттилу, а мы – своего государя. Вигила заметил, что не было прилично сравнивать божество с человеком; что Аттила человек, а Феодосий божество. Унны слышали эти слова и понемногу разгорячаемые – раздражались. Мы обратили речь к другим предметам, и успокоили их гнев ласковым обхождением, а после обеда, Максимин задобрил Эдикона и Ореста подарками – шелковыми одеждами и драгоценными каменьями. Подождав удаления Эдиконова, Орест сказал Максимину: что он почитал его человеком благоразумным и отличным, потому что не впал в ошибку, в которую впали другие царедворцы, без него угостившие Эдикона и почтившие его подарками. Быв в неведении о том, что происходило в Константинополе, мы нашли слова Ореста непонятными. Мы спрашивали его: каким образом и в какое время оказано было ему пренебрежение, а Эдикону особенные почести? Но Орест ушел, не дав никакого ответа.

На другой день, дорогою, мы пересказали Вигиле слова Ореста. Вигила заметил, что Оресту не следовало сердиться за то, что ему не были оказаны почести такие же, какие и Эдикону; ибо Орест был домочадец и писец Аттилы, а Эдикон как человек на войне знаменитый и природный унн далеко превышал Ореста. Вигила после того, поговорив с Эдиконом наедине, объявил нам, вправду ли, или притворно, не знаю – что он передал Эдикону все слова Ореста; что Эдикон пришел от того в ярость, которую он, Вигила, насилу мог укротить.

Мы прибыли в Наисс и нашли этот город безлюдным и разрушенным неприятелями. Лишь немногие жители, одержимые болезнями, укрывались в священных обителях. Мы остановились поодаль от реки, на чистом месте, а по берегу ее все было покрыто костями убитых в сражении. На другой день мы приехали к Агинфею, предводителю стоявших недалеко от Наисса иллирийских войск, для объявления ему царского повеления, и для получения от него пяти человек беглых, из числа семнадцати, о которых было упомянуто в письме к Аттиле. Мы вступили с ним в сношения и объявили ему, чтоб он выдал уннам пятерых переметчиков. Агинфей выдал нам беглых, утешив их ласковыми словами.

Мы провели тут ночь, и из пределов Наисса обратились к реке Истру. Мы вступили в место, осененное деревьями и образующее много извилин и оборотов. Здесь, на рассвете, когда мы думали, что идем к западу, представилось глазам нашим восходящее солнце. Многие из наших спутников, не знавшие положения мест, вскрикнули от удивления– как будто бы солнце шло против обыкновенного течения своего и представляло явление, противное естественному! Но по причине неровности места та часть дороги обращена была к востоку. Прошед это трудное место, мы вышли на равнину, которая была болотиста. Здесь перевозчики из варваров приняли нас на однодеревки, которые выдалбливаются ими из срубленного леса. Они перевезли нас через реку. Эти челноки не для нас были приготовлены. На них были перевезены попавшиеся нам на дороге множество варваров, потому что Аттила хотел переехать в Римскую землю, как будто бы для того, чтоб охотиться. В самом же деле он делал приготовления к войне, под тем предлогом, что не все беглецы были ему выданы.

За Истром мы ехали вместе с варварами около семидесяти стадий, и были принуждены остановиться на равнине, пока Эдикон и его товарищи не донесли Аттиле о нашем прибытии. Вместе с нами остановились и препровождавшие нас варвары. Поздно вечером, как мы стали ужинать, услышали топот скачущих в нашу сторону коней. Два скифа подъехали к нам и объявили приказ ехать к Аттиле. Мы просили их поужинать с нами. Они сошли с коней, и ели с нами, с удовольствием. На другой день они были нашими путеводителями. К девяти часам дня, мы прибыли к шатрам Аттилы: их было у него много. Мы хотели разбить свои шатры на одном холме; но попавшиеся нам навстречу варвары запретили это делать, говоря, что шатер Аттилы стоит на низменном месте. Мы остановились там, где нам было назначено скифами.

Тогда Эдикон, Орест, Скотта и некоторые из важнейших скифов пришли к нам и спрашивали о цели нашего посольства. Столь странный вопрос удивил нас. Мы смотрели друг на друга. Скифы, беспокоя нас, настоятельно требовали, чтобы мы дали им ответ. Мы объявили им, что о причине нашего прибытия царь велел нам говорить с Аттилою, а не с другим кем-либо. Скотта с досадою сказал, что они исполняют приказание своего государя и что не пришли бы к нам от себя, для удовлетворения личному любопытству. Мы заметили, что не так ведется в посольствах, чтоб посланники, не переговорив с теми, к которым они отправлены, и, даже не видав их, сообщали им о цели своего посольства посредством других; что это не безызвестно и самим скифам, которые часто отправляют посольства к царю; что надлежало и нам пользоваться такими же правами, и что иначе мы не объявим, в чем состоит цель нашего посольства.

Тогда скифы уехали к Аттиле, и возвратились к нам без Эдикона. Они пересказали нам все то, что было нам поручено сказать Аттиле, и советовали уезжать скорее, если нам более нечего сказать. Слова их еще более изумили нас, потому что мы не могли постигнуть, каким образом обнаружилось то, что в тайне было постановлено царем. Мы рассудили за благо ничего не отвечать касательно цели нашего посольства, если не получим позволения представиться Аттиле.

Мы сказали скифам: «То ли, что было вами сказано, поручено нам сообщить государю вашему, или что-либо другое, о том должен знать он один; а с другими никаким образом не будем мы об этом говорить. После такого объявления нашего, они велели нам немедленно уехать. Мы собирались к отъезду. Вигила стал осуждать данный нами скифам ответ, уверяя, что лучше было бы нам быть изобличенными во лжи, нежели возвратиться назад без всякого успеха. Я легко бы убедил Аттилу, сказал Вигила, прекратить несогласия с римлянами, когда бы мне удалось поговорить с ним, потому что во время посольства Анатолиева, я был с ним коротко знаком. Вигила говорил это, полагая, что Эдикон был к нему благорасположен. Под предлогом истинным или ложным, что он хотел переговорить с Эдиконом о делах посольства, он искал случая посоветоваться с ним как о том, в чем они условились между собою против Аттилы, так равно и о количестве золота, в котором, как уверял Эдикон, имел он нужду для раздачи известным ему людям. Однако ж Вигила не знал, что он был предан Эдиконом. Обманув ли римлян ложным обещанием посягнуть на жизнь Аттилы, боясь ли, чтоб Орест не пересказал Аттиле того, что он говорил нам в Сардике, после угощения (когда он обвинял Эдикона в свидании с царем и с евнухом, тайно от него) Эдикон открыл Аттиле составленный против него заговор, и донес ему о количестве ожидаемого от римлян золота и о цели нашего посольства.

Уже мы вьючили скотину и хотели, по необходимости, пуститься в путь ночью, как пришли к нам некоторые скифы с объявлением, что Аттила приказывает нам остановиться по причине ночного времени. К тому же месту пришли другие скифы с присланными к нам Аттилою речными рыбами и быком. Поужинав, мы легли спать. Когда рассвело, мы еще надеялись, что получим от варвара какой-нибудь кроткий и снисходительный отзыв, но он прислал опять тех же людей с приказом удалиться, если мы не можем сказать ничего другого, кроме того, что ему было уже известно.

Не дав на то никакого ответа, мы готовились к отъезду; между тем Вигила спорил с нами, утверждая, что нам надлежало объявить, что у нас было еще что сказать Аттиле. Видя Максимина в большом унынии, я взял с собою Рустикия, который знал скифский язык, и вместе с ним пошел к Скотте. Этот Рустикий приехал в Скифию вместе с нами. Он не был причислен к нашему посольству, но имел какое-то дело с Константием, который был родом итальянец, и который Аэтием, полководцем западных, римлян, прислан был к Аттиле в письмоводители. Я и пошел с ним к Скотте, потому что Онигисий был тогда в отсутствии. Приветствовав Скотту через Рустикия, которого я употребил вместо переводчика, я объявил ему, что он получит много подарков от Максимина, если доставит ему средство представиться Аттиле; что посольство Максимина будет полезно, не только римлянам и уннам, но и самому Онигисию, ибо император желает, чтоб Онигисий был отправлен к нему посланником для разрешения возникших между двумя народами споров, и что, по приезде в Константинополь, он получит богатейшие подарки. Я говорил притом Скотте, „что в отсутствие Онигисия он должен оказать свое содействие нам, или лучше сказать, брату своему, в таком добром деле; что как мне было известно послуху, Аттила слушается и его советов, но что я не мог полагаться на одни слухи, если и на опыте не узнаю, какую силу имеет он при своем государе“.– „Не сомневайтесь,– сказал Скотта,– и я наравне с братом моим могу говорить и действовать при Аттиле“. И тотчас, сев на коня, поскакал к шатру Аттилы.

Я возвратился к Максимину, который вместе с Вигилою был в крайнем беспокойстве и унынии, и пересказал ему разговор мой со Скоттою и полученный от него ответ. Я советовал Максимину приготовить подарки для представления их варвару и подумать о том, что нужно будет ему говорить. Услышав это, Максимин и Вигила, лежавшие на траве,– вскочили на ноги, похвалили мой поступок и отозвали своих людей, которые пустились было уж в путь с вьючными животными. Максимин и Вигила рассуждали между собою о том, как приветствовать Аттилу, и как поднесть ему подарки от себя и от царя. В то самое время, как они о том заботились, Аттила призвал нас к себе чрез Скотту.

Мы вошли в его шатер, охраняемый многочисленною толпою варваров. Аттила сидел на деревянной скамье. Мы стали несколько поодаль от его седалища, а Максимин, подошед к варвару, приветствовал его. Он вручил ему царские грамоты и сказал: что царь желает здоровья ему и всем его домашним. Аттила отвечал: „Пусть с римлянами будет то, чего они мне желают“. Затем, обратив вдруг речь к Вигиле, он называл его бесстыдным животным, потому что решился приехать к нему, зная, что при заключении мира между ним и Анатолием было постановлено посланникам римским не приезжать к нему, пока все беглецы не будут выданы уннам. Вигила сказал, что у римлян нет ни одного беглого из скифского народа, ибо все они были уже ему выданы. Аттила, воспламенясь гневом, еще более ругал его и с криком говорил, что он посадил бы его на кол и предал бы на съедение птицам, если бы, подвергая его такому наказанию за его бесстыдство и за наглость слов его, не имел вида, что нарушает права посольства, ибо перебежчиков из его народа у римлян множество. Он велел секретарям прочесть бумагу, в которой записаны были имена беглых.

По прочтении всех имен Аттила велел Вигиле выехать из его земли без малейшего замедления, сказав притом, что он пошлет вместе с ним Ислу для объявления римлянам, чтоб они выдали ему всех бежавших к ним варваров, считая с того времени, как Карпилеон, сын Аэтия, полководца западных римлян, был у него заложником; ибо он не позволит, чтоб его рабы действовали на войне против него, хотя они и не могут принесть никакой пользы тем, которые вверяют им охранение страны своей. „Какой город или какой замок,– говорил Аттила,– спасли они, когда я решился взять его?“ Он велел Вигиле и Исле объявить римлянам требование его о беглых, и потом возвратиться с ответом: хотят ли они выдать ему беглецов, или принимают за них войну? Несколько прежде велел он Максимину подождать, потому что хотел чрез него отвечать царю на то, о чем он к нему писал, и потребовал подарков, которые мы и выдали.

Возвратившись в свой шатер, мы перебирали между собою сказанное. Вигила казался удивленным, что Аттила, оказавший ему свою благосклонность и снисхождение в прежнем посольстве, теперь так жестоко ругал его. Я сказал ему: „Не предубедил ли против тебя Аттилу кто-нибудь из тех варваров, которые обедали с нами в Сардике, донесши ему, что ты называл царя римского Богом, а его, Аттилу, человеком? “ Максимин, не имевший никакого понятия о составленном евнухом против Аттилы заговоре, принял это мнение за правдоподобное. Но Вигила изъявлял в том сомнение, и, казалось, не знал причины, почему Аттила ругал его.

Впоследствии, он уверял нас, что он не подозревал тогда, чтоб были Аттиле пересказаны слова, говоренные в Сардике, или чтоб был ему открыт заговор; потому что вследствие страха, внушаемого всем Аттилою, никто из посторонних людей не смел с ним говорить. Вигила притом полагал, что Эдикону надлежало непременно хранить о том молчание, как по данной клятве, так и по неизвестности того, что могло последовать; ибо, быв обвинен, как участник в посягательстве на жизнь Аттилы, он мог подлежать смертной казни. Между тем как мы были в таком недоумении, пришел Эдикон, и вывел Вигилу из нашего кружка, притворяясь, будто в самом деле намерен исполнить данное римлянам обещание. Он приказал Вигиле привезти золото, для раздачи тем, которые приступят к сему делу вместе с ним, и удалился. Когда я любопытствовал узнать от Вигилы, что ему говорил Эдикон, то он старался меня обмануть, а между тем и сам был обманут Эдиконом. Он скрыл истинный предмет их разговора, уверяя, что Эдикон сам сказал ему, будто Аттила гневается и на него самого за беглецов; ибо римляне должны были возвратить всех их Аттиле, или прислать к нему посланниками людей с великою властью. Так продолжали мы говорить между собою, когда пришли к нам некоторые из людей Аттилы с объявлением, что как Вигиле, так и нам запрещалось освобождать римского военнопленного, покупать варварского невольника, или лошадь, или другое что-либо, кроме съестных припасов, пока не будут разрешены существующие между римлянами и скифами недоразумения. Это было придумано варваром хитро, дабы тем легче изобличить Вигилу в злоумышлении на его жизнь, когда он не будет в состоянии сказать причины зачем вез с собою золото; под предлогом же ответа, который хотел дать на наше посольство, намерение его было заставить нас ожидать Онигисия для принятия приносимых ему нами от себя и от царя подарков. Онигисий в это время был послан с старшим сыном Аттилы к акацирам, народу скифскому, покорившемуся Аттиле по следующей причине.

В акацирском народе было много князей и родоначальников, которым царь Феодосий посылал дары, для того, чтоб они, быв между собою в согласии, отказывались от союза с Аттилою, и держались союза с римлянами. Тот, кому были поручены эти подарки, раздал их каждому князю не по достоинству. Куридах, главный между ними по власти, получив подарки, следовавшие второму по нем, почитал себя обиженным и лишенным должной ему награды. Он звал к себе на помощь Аттилу против других соначальников. Аттила послал к нему немедленно многочисленное войско. Одни из князей акацирских были этим войском истреблены, другие принуждены покориться. Аттила после того пригласил Куридаха к себе для принятия участия в торжестве победы. Но Куридах, подозревая козни, отвечал Аттиле, что трудно человеку взирать на Бога: а если человек не в силах пристально смотреть и на круг солнечный, то можно ли без вреда для себя взглянуть на величайшего из богов? Таким образом Куридах остался в своей земле и сохранил свои владения, между тем, как весь остальной народ акацирский покорился Аттиле. Желая сделать царем этого народа старшего из сыновей своих, Аттила отправил Онигисия для приведения в действие этого намерения. Такова была причина, заставившая Аттилу дать нам, как уже сказано, приказание дожидаться Онигисия. Вигилу вместе с Ислою, отпустил он в римские владения под предлогом отыскания беглых; в самом же деле для привезения обещанного Эдикону золота.

По отъезде Вигилы мы пробыли на месте один день; а в следующий пустились в путь за Аттилою далее к северу.

До некоторого места, мы продолжали ехать одною с ним дорогою; потом поворотили по другой, как велели нам скифы, наши проводники; потому что Аттила хотел поехать в одно селение, в котором намеревался сочетаться браком с дочерью Эскамою. Аттила имел много жен, но хотел жениться и на этой особе, согласно с законом скифским.

Мы шли далее дорогою гладкою, пролегавшую по равнине, и дошли до рек судоходных, из коих самые большие после Истра суть: Дрикон, Тига и Тифиса. Мы переправились через эти реки на однодеревках, употребляемых береговыми жителями тех рек. Другие реки мы переезжали на плотах, которые варвары возят на телегах, по той причине, что те места покрываются водою. В селениях отпускали нам в пищу – вместо пшеницы – просо, вместо вина, так называемый у туземцев медос. Следующие за нами служители получали просо и добываемое из ячменя питье, которое варвары называют камос. Прошед много дороги, раскинули мы под вечер свою палатку близ озера, имеющего годную к питью воду, употребляемую жителями ближнего селения. Вдруг поднялась страшная буря с громом, частыми молниями и проливным дождем. Бурею не только опрокинуло нашу палатку, но и все пожитки унесло в озеро. Этим случаем, и сильною тревогою, господствовавшею в воздухе, мы были до того устрашены, что покинули то место, отделились друг от друга, и среди мрака, под ливнем, каждый из нас пошел по дороге, которая представилась ему удобнейшею. Однако мы все пришли к хижинам селения, где и сошлись – ибо различными дорогами мы обратились к одному месту. Мы с криком отыскивали отставших от нас товарищей. Скифы выбежали на шум и стали зажигать камыши, которые они употребляют для разведения огня. При свете этих камышей они спрашивали нас: что нам нужно, что мы так громко кричим? Когда бывшие с нами варвары дали им знать, что нас встретила непогода, то жители звали нас к себе, приняли нас в свои домы, и подкладывая много камышу, согрели нас.

Начальница того селения – она была одна из жен Влиды – прислала к нам кушанье и красивых женщин к удовлетворению нашему. Это по-скифски знак уважения. Мы благодарили женщин за кушанье, но отказались от дальнейшего с ними обхождения. Мы провели ночь в хижинах и на рассвете пошли искать наших вещей. Мы нашли их частью на месте, где накануне остановились, частью на берегу озера, или в самом озере, откуда их и достали. Тот день провели мы в селении, обсушивая наши пожитки. Непогода миновалась, и солнце ярко засияло. Позаботившись о своих лошадях и о других животных, пошли мы к царице, приветствовали ее и принесли ей взаимно в подарок три серебряные чаши, красных кож, перцу из Индии, финиковых плодов и других сластей, которые ценятся варварами, потому что там их не водится. Мы вышли от нее, пожелав ей всех благ за ее гостеприимство.

Мы прошли семь дней дороги и остановились в одном селении, потому что скифы, наши проводники, сказали нам, что Аттила едет по той же дороге, и что нам надлежало ехать вслед за ним. Здесь встретились мы с западными римлянами, которые приехали также с посольством к Аттиле. Один из них, Ромул, имел достоинство комита; другой, Примут, был правителем Норики; третий, Роман, начальником легиона. Вместе с ними был и Константий– посланный Аэтием к Аттиле, чтоб быть при нем письмоводителем – и Татул, отец того Ореста, который сопровождал в посольстве Эдикона. Константий и Татул не состояли при этом посольстве: а ехали вместе с посланниками по связям, которые между ними были; ибо Константий завел с ними знакомство в Италии; а Татул был в свойстве с Ромулом, так как сын Татулов, Орест, женат был на дочери Ромула, бывшего родом из Патавиона, что в Норике. Посольство западных римлян отправлено было к Аттиле для укрощения гнева его. Аттила требовал от римлян выдачи Силвана, начальника монетного стола в Риме, за то, что он принял от Константия золотые фиалы.

Этот Константий, происходивший из Западной Галатии, был послан некогда к Аттиле и Влиде, чтоб состоять при них письмоводителем, каким был и другой, посланный после, Константий. Во время осады скифами Сирмия в Пеонии епископ этого города послал к упомянутому Константию фиалы с условием, чтоб Константий исходатайствовал ему свободу, если город будет взят при жизни его; в случае же его смерти, то выкупил бы теми фиалами несколько пленных жителей Сирмия. Город был действительно взят; все жители были обращены в невольников; но Константий забыл уговор свой с епископом. Впоследствии отправясь в Рим по делам своим, он заложил Сильвану фиалы, и получил от него деньги с условием, что если не возвратит денег в назначенный срок, в таком случае фиалы останутся в полном распоряжении Сильвана. Впоследствии Аттила и Влида, подозревая Константия в предательстве, распяли его. После некоторого времени, Аттила узнал и о фиалах, заложенных Константием. Он требовал, чтоб Сильван был ему выдан, как укравший принадлежащие ему вещи. Это заставило Аэтия и царя западных римлян отправить к Аттиле посланников, которым поручено было объявить ему, что Сильван был заимодавец Константия; что он получил те сосуды в заклад, а не как украденную вещь; что он продал их священникам; что сосуды, посвященные Богу, не позволено более употреблять на службу людей; что если Аттила не хочет отстать от своего требования по этой, столь справедливой, причине, и из уважения к Богу, римляне пришлют ему то, чего сосуды стоили; только просили, чтобы он не требовал Сильвана, ибо они не могли выдать ему человека, не совершившего никакого преступления.

Такова была причина посольства сих римлян. Они следовали за Аттилою, пока он отпустил их. Съехавшись с ними на дороге, мы ждали, покуда Аттила проехал вперед; потом продолжали свой путь за ним вместе со множеством народа. Переехав чрез некоторые реки, мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Он был, как уверяли нас, великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесен деревянною оградою, более служащею к украшению – нежели к защите. После дома царского, самый отличный был дом Онигисиев, также с деревянною оградою; но ограда эта не была украшена башнями, как Аттилина.

Недалеко от ограды была большая баня, построенная Онигисием, имевшим после Аттилы величайшую силу между скифами. Он перевез для этой постройки каменья из земли Пеонской; ибо у варваров, населяющих здешнюю страну, нет ни камня, ни леса. Материал же этот употребляется у них привозный. Архитектор, строивший баню, был житель Сирмия, взятый в плен скифами. Он надеялся получить свободу в награду за свое искусство, но вместо того был подвергнут трудам более тяжким, чем скифская неволя. Онигисий сделал его своим банщиком. Он должен был прислуживать ему и домашним его, когда они мылись в бане.

При въезде в селение, Аттила был встречен девами, которые шли рядами под тонкими белыми покрывалами. Под каждым из этих длинных покрывал, поддерживаемых руками стоящих по обеим сторонам женщин, было до семи или более дев; а таких рядов было очень много. Сии девы, предшествуя Аттиле, пели скифские песни. Когда Аттила был подле дома Онигисия, мимо которого проложена дорога, ведущая к царскому двору,– супруга Онигисия вышла из дому со многими служителями, из которых одни несли кушанье, а другие вино: это у скифов знак отличнейшего уважения. Она приветствовала Аттилу, и просила его вкусить того, что ему подносила в изъявление своего почтения. В угодность жены любимца своего Аттила, сидя на коне, ел кушанье из серебряного блюда, высоко поднятого служителями. Вкусив вина из поднесенной ему чаши, он поехал в царский дом, который был выше других, и построен на возвышении. Что касается до нас, мы остались в доме Онигисия, как было им предписано; уж он возвратился с сыном Аттилы. Мы были приняты его женою и отличнейшими из его сродников и обедали у него. Онигисий, в это время, в первый раз по возвращении своем, виделся с Аттилою, и донес ему о своих действиях по делу, которое было ему поручено,– а также и о случившемся с сыном его несчастии. Он упал с коня и переломил себе правую руку.

Быв у Аттилы, Онигисий не имел времени с нами обедать. После стола, оставив его дом, мы раскинули шатры близ дворца Аттилы, для того чтоб Максимин, которому надлежало ходить к Аттиле, или вступать в переговоры с его вельможами, не был в дальнем расстоянии. Мы провели ночь в том месте, где остановились. На рассвете Максимин послал меня к Онигисию, для принесения ему даров, как от него, так и от царя, и велел мне осведомиться, хочет ли Онигисий с ним говорить, и в какое время. Сопровождаемый служителями, несшими подарки,– я пошел к дому Онигисия; но ворота были заперты, и я ждал, чтоб кто-нибудь вышел оттуда, и известил его о моем приходе.

Между тем, как я был тут, и прохаживался перед оградою дома, подходит ко мне человек, которого судя по скифскому платью, принял я за варвара. Он приветствовал меня на эллинском языке, сказав мне: Хайре (радуйся, здравствуй!). Я удивился тому, что скиф говорит по-эллински. Скифы, будучи сборищем разных народов, сверх собственного своего языка варварского, охотно употребляют язык уннов, или готфов, или же авсониев в сношениях с римлянами; но нелегко найти между ними человека, знающего эллинский язык, исключая людей, уведенных в плен из Фракии или из приморской Иллирии. Но таких людей, впавших в несчастие, легко узнать по изодранному платью и по нечесаной голове; а человек, с которым я говорил, казался скифом, живущим в роскоши, одет был очень хорошо, а голова острижена была в кружок. Ответствуя на его приветствие, я спрашивал его, кто он таков, откуда пришел в варварскую страну и почему он предпочел скифский образ жизни прежнему. Он спросил меня, зачем я любопытствую это знать? „Эллинский язык, которым ты говоришь, сказал я ему, возбуждает мое любопытство“. Тогда он, засмеявшись, сказал мне, что он родом грек; что по торговым делам приехал в город Виминакий, лежащий в Мисии при Истре; что он жил очень долго в этом городе, и женился там на богатейшей женщине; но лишился своего счастья, когда город был завоеван варварами; что бывшее у него прежде богатство было причиною, что, при разделе добычи, он был предпочтительно отдан Онигисию, ибо взятые в плен богатые люда доставались на долю, после Аттилы, скифским вельможам, имеющим большую власть.

Впоследствии, продолжал он, я отличился в сражениях против римлян и против народа акатиров, отдал своему варварскому господину, по закону скифскому, все добытое мною на войне, получил свободу, женился на варварке, и прижил детей. Онигисий делает меня участником своего стола, и я предпочитаю настоящую жизнь свою прежней: ибо иноземцы, находящиеся у скифов, после войны ведут жизнь спокойную и беззаботную; каждый пользуется тем, что у него есть, ничем не тревожимый; тогда как живущие под властью римлян, во время войны бывают легко уводимы в плен, потому что надежду своего спасения полагают на других, так как они не все могут употреблять оружие по причине тиранов. Для тех, которые носят оружие, весьма опасно малодушие воевод, уступающих на войне. Бедствия, претерпеваемые римлянами во время мирное, тягостнее тех, которые они терпят от войны, по причине жестокого взимания налогов и притеснения, претерпеваемых от дурных людей; ибо закон не для всех имеет равную силу. Если нарушающий закон очень богат, то несправедливые его поступки могут остаться без наказания, а кто беден и не умеет вести дел своих, тот должен понести налагаемое законами наказание, если не умрет до решения своего дела, потому что тяжбы тянутся весьма долго и на них издерживается множество денег, а это дело самое гнусное – получать только за деньги то, что следует по закону. Обиженному не оказывается правосудия, если не даст денег судье и его помощникам.

Такие речи и еще многие другие говорил он.

Я просил его выслушать спокойно и мои слова. Я сказал ему: устроители римского общества были люди мудрые и добрые. Желая, чтоб дела людей шли не наудачу, они определили, чтоб одни из них были хранителями законов, другие занимались оружием, упражнялись в военном деле, были бы всегда в готовности выступать в поход и смело начинать бой, как дело для них привычное; ибо частое упражнение в военном деле уменьшает робость. Они же определили, чтоб занимающиеся земледелием содержали не только себя, но и тех, которые за них воюют доставлением жалованья войску. Другие должны пещись об обижаемых. Они защищают права людей, которые, по слабости своей, не в состоянии защищать их сами; другие судят дела, исполняя тем предписания закона. Никто не оставлен без попечения даже прислужников судейских: ибо некоторые из них должны наблюдать, чтоб тот, в чью пользу дано решение судей, получил следующее ему по праву; а с того, кто признан неправым, не было взыскано более того, что постановлено решением суда. Если бы не было людей, за этим наблюдающих, то одна тяжба подавала бы повод к другой, потому что или выигравший дело вел бы себя жестоко, или проигравший его оставался бы в несправедливом мнении своем. Людям, занимающимся законами, назначена плата от тяжущихся, как военным людям от земледельцев. Не справедливо ли кормить того, кто нам помогает, награждать того, кто оказывает нам услуги? Всадник находит выгоду заботиться о коне, пастух откармливать быков; охотник – содержать собак,– и люди вообще содержать то, что служит к пользе и охранению их. Если обвиненные отвечают за издержки, сделанные в судах, то убыток должны они приписывать своей несправедливости, а не другим. Что касается до случающейся продолжительности тяжебных дел, тому причиною попечительность законов. Таким образом, судьи поспешным и необдуманным решением дела не погрешают против правил осторожности, рассуждая, что лучше разбирать тяжбы долго и медленно, чем поступая с поспешностью, не только обижать подсудимого, но и погрешать против Бога, который есть источник правосудия. Законы постановлены для всех равно. Сам царь повинуется им. Несправедливо говоришь ты в обвинении своем, будто бы богатые притесняют бедных безбоязненно. Может быть, иной из них, быв виноват, укрывается от наказания суда; но мы видим, что в этом положении бывают не только богатые, но и бедные; ибо и они, быв виноваты, не получают наказания за свои вины, когда нет достаточных улик; и это бывает у всех народов, а не у одних римлян. Что касается до свободы, которою ты пользуешься, за то благодари судьбу, не господина своего, взявшего тебя с собой на войну, где ты мог быть убит неприятелем по своей неопытности в военном деле или подвергнуться наказанию от господина своего, если бы вздумал бежать. Римляне поступают с рабами гораздо снисходительнее, чем варвары. Они обращаются с ними, как отцы, или наставники. Они учат их воздерживаться от дурных поступков, и делать то, что почитается честным. Господа исправляют ошибки рабов, как собственных детей своих. Им не позволено предавать их смерти, как это водится у скифов. Рабы имеют много способов получать свободу. Господа не только посреди жизни, но и при смерти своей, могут отпускать их на волю, произвольно располагая своим имуществом. Распоряжение умирающего, касательно его собственности, есть закон. При этих словах моих грек заплакал и сказал: „Законы хороши, и римское общество прекрасно устроено; но правители портят и расстраивают его, не поступая так, как поступали древние“.

Пока мы говорили между собою, один из домочадцев отпер ворота ограды. Я подбежал к нему и спросил его: „Что делает Онигисий? Я хочу сообщить ему нечто по поручению прибывшего римского посланника11. Домочадец сказал мне, что я увижу Онигисия, если подожду немного, потому что он выйдет. В самом деле немного погодя Онигисий показался. Я подошел к нему и сказал: „Римский посланник приветствует тебя; я несу к тебе от него подарки вместе с золотом, присланным от царя. Посланник имеет нужду с тобою говорить, и желает знать, где и когда ты хочешь трактовать с ним“. Онигисий дал приказание приближенным принять подарки и золото; а мне велел сказать Максимину, что он сам придет к нему сейчас.

Я возвратился к Максимину и донес ему о приходе Онигисия, который действительно вскоре вошел в шатер Максимина. Приветствовав его, он поблагодарил его и царя за подарки, и спрашивал, зачем он звал его. Максимин отвечал ему: „Настало время, Онигисий, приобресть тебе еще большую славу между людьми, если приехав к царю, разрешишь своею прозорливостью все недоразумения, и утвердишь согласие между римлянами и уннами. Не только обоим народам будет от того великая польза, но этим ты доставишь и дому своему большие выгоды. Вместе с детьми своими ты будешь навсегда приятелем царю и роду его“.

Онигисий спросил: „Что нужно мне сделать в угождение царю, и каким образом мне разрешить недоразумения“. Максимин отвечал ему, что он окажет удовольствие царю, если приедет в Римскую землю, и разрешит все недоразумения, доискавшись их причины и пресекши ее согласно с мирным договором. Онигисий сказал, что он объявит царю и его советникам волю Аттилы. „Или, продолжал он, римляне думают просьбами преклонить меня к тому, чтоб я изменил своему государю, забыл полученное у скифов воспитание, пренебрег женами и детьми своими, и богатство римское поставил ниже службы при Аттиле? Я могу быть вам более полезен, оставаясь здесь в своей земле; ибо если случится, что мой государь будет гневаться на римлян, то я могу укрощать его гнев; напротив того, приехав к вам, я могу подвергнуть себя обвинению, что преступил данные мне предписания“.

После этих слов Онигисий удалился, сказав мне, что я мог приходить к нему и говорить с ним о том, чего мы от него желаем,– ибо не было прилично, чтоб часто приходил к нему сам Максимин, облеченный в такое звание.

На другой день я пошел ко двору Аттилы с подарками для его супруги. Имя ее Крека. Аттила имел от нее трех детей, из которых старший был владетелем акациров и других народов, занимающих Припонтийскую Скифию. Внутри ограды было много домов; одни выстроены из досок, красиво соединенных, с резною работою; другие из тесанных и выровненных бревен, вставленных в брусья, образующие круги; начинаясь с пола, они поднимались до некоторой высоты. Здесь жила супруга Аттилы; я впущен был стоявшими у дверей варварами и застал Креку, лежащую на мягкой постели. Пол был устлан шерстяными коврами, по которым ходили. Вокруг царицы стояло множество рабов; рабыни, сидя на полу, против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, носимые варварами поверх одежды, для красы. Подошед к Креке, я приветствовал ее, подал ей подарки и вышел. Я пошел к другим палатам, где имел пребывание Аттила; я ожидал, когда выйдет Онигисий, который уже находился внутри дворца. Я стоял среди множества людей; никто мне не мешал, потому что я был известен стражам Аттилы, и окружающим его варварам. Я увидел, что идет толпа; на том месте произошел шум и тревога, в ожидании выхода Аттилы. Он выступил из дому, шел важно, озираясь в разные стороны[6]. Когда, вышед вместе с Онигисием, он остановился перед домом, многие просители, имевшие между собою тяжбы, подходили к нему и слушали его решения. Он возвратился потом в свой дом, где принимал приехавших к нему варварских посланников.

Между тем, как я ожидал Онигисия, Ромул, Промут и Роман, приехавшие из Италии в звании посланников, по делу о золотых фиалах, вместе с Рустикием, бывшим при Константии, и с Константиолом, жителем Пеонии, состоящей под властью Аттилы, начали говорить со мною и спрашивали меня, отпущены ли мы Аттилою, или должны еще оставаться здесь? Я отвечал, что для того и остаюсь в ограде, чтоб узнать это от Онигисия. И я с своей стороны спросил их, дал ли Аттила какой-нибудь снисходительный ответ по предмету их посольства? Они отвечали, что Аттила никак не переменяет своих мыслей, и что объявляет войну, если не будут к нему присланы чаши или Сильван.

Мы дивились безрассудной гордости варвара, и Ромул, человек, бывший при многих посольствах и приобретший великую опытность в делах, говорил, что великое счастье Аттилы, и происходящее от этого счастья могущество до того увлекают его, что он не терпит никаких представлений, как бы они ни были справедливы, если они не клонятся к его пользе. Никто из тех, которые когда-либо царствовали над Скифиею, говорил Ромул, или над другими странами, не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися на океане, и не только всех скифов, но и римлян заставляет он платить себе дань. Не довольствуясь настоящим владением, он жаждет большего, хочет распространить свою державу и идти на персов. Когда кто-то из присутствующих спросил: по какой дороге Аттила может пройти в Персию?

Ромул сказал, что Мидия не очень далека от Скифии; что уннам небезызвестна ведущая к ней дорога, и что они давно в нее вторглись, в то время, когда у них свирепствовал голод, а римляне быв в войне с другими, не могли их остановить; что в Мидийскую область дошли Васих и Курсих, те самые, которые, впоследствии, приехали в Рим для заключения союза, мужи царского скифского рода и начальники многочисленного войска. По рассказам их они проехали степной край, переправились через какое-то озеро, которое Ромул полагал за Меотиду, и по прошествии пятнадцати дней, перешед какие-то горы, вступили в Мидию. Между тем, как они пробегали ту землю, и производили грабежи, напало на них многочисленное войско персов, которые множеством стрел (как тучею), покрыли небо над скифами. Устрашенные опасностью, скифы отступили и перешли опять горы, унося с собою немного добычи; ибо большая часть ее была у них отбита мидами. Боясь преследования неприятельского, скифы обратились к другой дороге, ехали ... дней по той, где пламя поднимается из скалы подводной, и воротились в свою страну. Таким образом узнали они, что Скифская земля недалеко отстоит от Мидийской».

«Итак, продолжал Ромул, если Аттила захочет идти войною на Мидию, то это не будет для него трудно; ему не долог путь, покорить и мидов, и парфов, и персов, и заставить их платить себе дань. Военная сила у него такая, что ни один народ не устоит против нее».

Когда мы молили Бога, чтоб Аттила пошел против персов и обратил на них орудие, то Константиол заметил: «Я боюсь, что Аттила, по легком покорении Персии, не воротится оттуда приятелем римлян, а владыкою их. Ныне он получает от них золото по званию (которое от них имеет), но если он покорит и мидов, и парфов, и персов, то он не будет более терпеть, чтоб римляне уклонились от его власти. Считая их своими рабами, он будет им давать самые тяжкие и нестерпимые повеления. Упомянутое Константиолом звание есть достоинство римского полководца, за которое Аттила согласился получать от царя положенное полководцам жалованье». Константиол продолжал: «Покорив мидов, парфов и персов, Аттила свергнет с себя имя и достоинство, которым римляне думали почтить его, и принудит их, вместо полководца, называть себя царем; ибо он сказал уже, во гневе своем, что полководцы царя его рабы, а его полководцы равны царствующим над римлянами, что настоящее его могущество распространится в скором времени еще более, и что это знаменует ему Бог, явивший меч Марсов, который у скифских царей почитается священным. Сей меч уважается ими, как посвященный Богу войны, и в древние времена он исчез, а теперь был случайно открыт быком» [7].

Между тем, как каждый из нас хотел что-нибудь сказать о настоящих обстоятельствах, Онигисий вышел от Аттилы. Мы пошли к нему и желали узнать что-нибудь о предмете нашего ходатайства, Онигисий, поговорив наперед с некоторыми варварами, велел мне спросить у Максимина: кто из консульских мужей отправлен будет римлянами к Аттиле в качестве посланника? Я пошел в шатер, передал Максимину то, что мне было сказано, и вместе с ним рассуждал об ответе, который надлежало дать на вопрос Онигисия. Я возвратился к нему с объявлением, что римляне желают, чтоб он сам приехал к царю для переговоров о недоумениях; но что если желание их не исполнится, то царь назначит к Аттиле посланником, кого сам захочет. Онигисий велел мне тотчас призвать к нему Максимина. Тот пришел. Онигисий повел его к Аттиле. Немного спустя, Максимин вышел из дому Аттилы и говорил мне, что варвар требует, чтоб посланником к нему назначен был либо Ном, либо Анатолий, либо Сенатор; что кроме их, он никого другого не примет. На сделанное Максимином замечание, что не надлежало назначать в посольство этих мужей, и чрез то делать их царю подозрительными, Аттила сказал, что, если римляне не сделают того, что он хочет, то несогласия будут решены оружием. Когда мы возвратились в свой шатер, пришел к нам отец Орестов и объявил нам, что Аттила приглашает нас обоих на пиршество, которое будет около девяти часов дня. В назначенное время, пришли мы и посланники западных римлян и стали на пороге комнаты, против Аттилы. Виночерпцы, по обычаю страны своей, подали чашу, дабы и мы помолились, прежде нежели сесть. Сделав это и вкусив из чаши, мы пошли к седалищам, на которые надлежало нам сесть и обедать.

Скамьи стояли у стен комнаты по обе стороны; в самой середине сидел на ложе Аттила; позади его было другое ложе, за которым несколько ступеней вели к его постели. Она была закрыта тонкими и пестрыми занавесами, для красы, подобными тем, какие в употреблении у римлян и эллинов для новобрачных. Первым рядом для обедающих почиталась правая сторона от Аттилы; вторым левая, на которой сидели мы; впереди нас сидел Верих, скиф знатного рода. Онигисий сидел на скамье, направо от ложа царского. Против Онигисия, на скамье, сидело двое из сыновей Аттилы; старший же сын его сидел на краю его ложа, не близко к нему, из уважения к отцу потупив глаза в землю.

Когда все расселись по порядку, виночерпец подошед к Аттиле, поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, кто был первый в ряду. Тот, кому была оказана честь приветствия, вставал; ему не было позволено сесть прежде, чем Аттила возвратит виночерпцу чашу, выпив вино, или отведав его. Когда он садился, то присутствующие чтили его таким же образом: принимали чаши и, приветствовав, вкушали из них вино. При каждом из гостей находилось по одному виночерпцу, который должен был входить в очередь по выходе виночерпца Аттилы. По оказании такой же почести второму гостю и следующим за ним гостям, Аттила приветствовал и нас наравне с другими, по порядку сидения на скамьях. После того, как всем была оказана честь такого приветствия, виночерпцы вышли. Подле стола Аттилы поставлены были столы на трех, четырех или более гостей, так, чтоб каждый мог брать из наложенного на блюде кушанья, не выходя из ряда седалищ. Первый вошел служитель Аттилы, неся блюдо, наполненное мясом. За ним прислуживающие другим гостям ставили на столы кушанье и хлеб. Для других варваров и для нас были приготовлены отличные яства, подаваемые на серебряных блюдах; а перед Аттилою ничего более не было кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем прочем он показывал умеренность. Пирующим подносимы были чарки золотые и серебряные, а его чаша была деревянная. Одежда на нем была также простая, и ничем не отличалась, кроме опрятности. Ни висящий при нем меч, ни шнурки варварской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями, или чем-либо драгоценным, как водится у других скифов.

После того как наложенные на первых блюдах кушанья были съедены, мы все встали, и всякий из нас не прежде пришел к своей скамье, как выпив прежним порядком поднесенную ему полную чару вина и пожелав Аттиле здравия. Изъявив ему таким образом почтение, мы сели, а на каждый стол поставлено было второе блюдо, с другими кушаньями. Все брали с него, вставали по-прежнему; потом, выпив вино, садились.

С наступлением вечера, зажжены были факелы. Два варвара, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносили его победы и оказанную в боях доблесть. Собеседники смотрели на них; одни тешились стихотворениями, другие воспламенялись, воспоминая о битвах, а те, которые от старости телом были слабы, а духом спокойны, проливали слезы.

После песней какой-то скиф, юродивый, выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла, и рассмешил всех.

За ним предстал собранию Зеркон Маврусий, которого Эдекон убедил приехать к Аттиле, обнадежив, что ходатайством его получит жену, которую он взял в земле варварской, когда был любимцем Влиды. Зеркон оставил свою жену в Скифии, быв послан Аттилою в дар Аэтию. Но он обманулся в своей надежде, потому что Аттила прогневался на него, за то, что он возвратился в его землю. Пользуясь весельем пиршества, Зеркон предстал, и видом своим, одеждою, голосом и смешенно-произносимыми словами, ибо он смешивал язык латинский с уннским и готфским – развеселил присутствующих и во всех их, кроме Аттилы, возбудил неугасимый смех. Аттила один оставался неизменным и непреклонным, и казалось, не говорил и не делал ничего, чем бы обнаруживал расположение к смеху: он только потягивал за щеку младшего из сыновей своих Ирну, вошедшего и ставшего возле него, и глядел на него веселыми глазами. Я дивился тому, что Аттила не обращал внимания на других детей своих, и только ласкал одного Ирну Сидевший возле меня варвар, знавший авсонский язык, попросив меня наперед никому не говорить того, что он мне сообщит, сказал, что прорицатели предсказали Аттиле, что его род падет, но будет восстановлен этим сыном. Так как пированье продолжалось и ночью, то мы вышли, не желая долее бражничать.

На другой день, поутру, мы пришли к Онигисию и представляли ему, что надлежало отпустить нас, чтоб не терять нам тут напрасно времени. Он сказал, что Аттила также хочет отпустить нас. Несколько спустя он держал совет с другими сановниками о том, что было угодно Аттиле, и сочинял письма, которые надлежало отправить к царю. При Онигисии были писцы и между прочим Рустикий, родом из верхней Мисии, взятый в плен в одном сражении, но по отличному образованию употребляемый Аттилою для писем.

Когда Онигисий вышел из совета, то мы просили его об освобождении жены Силла и ее детей, попавших в неволю при взятии Ратиарии. Он не отказал в освобождении их, но спрашивал за них очень дорого. Мы просили его вспомнить прежнее благосостояние этого семейства и сжалиться над настоящими его бедствиями. Онигисий пошел к Аттиле. Жена Силла была им освобождена за пятьсот золотых, а дети отправлены в дар царю.

Между тем Рекан, супруга Аттилы, пригласила нас к обеду у Адамия, управлявшего ее делами. Мы пришли к нему вместе с некоторыми знатными скифами, удостоены были благосклонного и приветливого приема и угощены столом. Каждый из предстоящих, по скифской учтивости, привстав, подавал нам полную чашу, потом обнимал и целовал выпившего и принимал от него чашу. После обеда мы пошли в свой шатер, и легли спать. На другой день Аттила опять пригласил нас на пир. Мы пришли к нему и пировали по-прежнему. На ложе, подле Аттилы, сидел уже не старший сын его, а Оиварсий, дядя его по отцу. Во все время пиршества Аттила обращал к нам ласковые слова, и велел сказать царю, чтоб он выдал за Константия, который был прислан к нему от Аэтия в письмоводители, обещанную ему женщину. Отправленный некогда к царю Феодосию вместе с посланниками Аттилы, этот Константий обещал царю устроить между римлянами и скифами мир надолго, если царь выдаст за него богатую женщину. Царь на то согласился и обещал выдать за него дочь Саторнила, человека известного по роду и по достатку. Но Саторнил был убит Афинаидою, которая называлась и Эвдокией, а Зинон не допустил, чтоб обещание царя было приведено в исполнение. Этот Зинон, возведенный в консульское достоинство, имел при себе множество исавров, с которыми было ему поручено во время войны охранять Константинополь. Быв в то время начальником военной силы на востоке, он выпустил из-под стражи эту девицу, и обручил ее Руфу, одному из своих приятелей. Константий, обманутый в своей надежде, просил Аттилу не оставлять без внимания оказанной ему обиды, но выдать за него обещанную девушку или другую, которая бы принесла ему приданое. Итак Аттила, за столом, велел Максимину сказать римскому царю, что не следовало лишать Константия данной ему надежды, и что царю неприлично обманывать. Это поручение давал Аттила Максимину, потому что Константий обещал ему денег, если женится на какой-нибудь из богатейших римлянок. Мы вышли из пиршества ночью.

По прошествии трех дней, мы были отпущены Аттилою, который почтил нас приличными подарками. Он отправил с нами посланником к царю Вериха, того самого, который в пиршестве сидел выше нас. Это был человек знатный, владел многими селениями в Скифской стране, и был прежде с посольством у римлян. Мы пустились в путь и остановились в одном селении. Тут был пойман скиф, пришедший из Римской земли в варварскую лазутчиком. Аттила велел посадить его на кол. На другой день, когда мы ехали другими селениями, два человека, бывшие у скифов в неволе, были приведены со связанными назади руками за то, что убили своих господ, владевших ими по праву войны. Обоих распяли, положив голову на два бруса, с перекладинами.

Пока мы были в Скифской земле, то Верих, ехавший вместе с нами, казался спокойным и благосклонным; но как скоро переправились через Истр, то он сделался нашим врагом по некоторым пустым причинам, к которым подали повод служители. Сперва отнял он у Максимина коня, которого сам ему подарил: потому что Аттилою дан был окружающим его знатным приказ, оказать Максимину внимание подарками. Каждый из них, в числе их и Верих, послал к Максимину по лошади. Немного лошадей принял Максимин, а прочих отослал назад, желая тем показать умеренность своих желаний. Верих отнял у него эту лошадь, и не хотел ни обедать, ни ехать вместе с нами. Итак, заключенные нами в варварской земле связи только и продолжались.

Мы проехали Филиппополь и прибыли в Адрианополь. Здесь, отдохнув, вступили в сношение с Верихом. Мы жаловались на его молчание, доказывали ему, что он сердится напрасно на людей, не оказавших ему никакой обиды. Успокоив его, мы пригласили к обеду; потом продолжали путь далее.

На дороге встретили мы возвращающегося в Скифию Вигилу, и, пересказав ему данный нам Аттилою ответ, продолжали обратный путь. По прибытии в Константинополь, мы думали, что Верих перестал сердиться: однако он не переменил дикости свойств своих, но, напрашиваясь на ссору, обвинял Максимина, будто бы тот в Скифской земле уверял, что полководцы Ареовинд и Аспар не пользовались при царе ни малейшим уважением; что он презирал их дела и обличал их варварское легкомыслие.

Как скоро Вигила прибыл в то селение, где имел пребывание Аттила, он был окружен приставленными к тому варварами, которые отняли у него привезенные Эдекону деньги. Вигила был приведен к Аттиле, который допрошал его, для чего он вез столько золота? Вигила отвечал, что он заботился о себе и о спутниках своих, и хотел, при отправлении посольства избегнуть остановки на дороге, на случай недостатка в съестных припасах, или в лошадях и вьючных животных, которые могли пасть в продолжение столь долгого пути; что притом, золото было у него в готовности, для выкупа военнопленных, потому что многие в Римской земле просили его о выкупе родственников... «Зверь лукавый! – сказал тогда Аттила.– Ты не скроешься от суда своими выдумками, и не найдешь достаточного предлога для избежания наказания, ибо находящееся у тебя золото превышает количество нужное тебе на расходы, на покупку лошадей и прочего скота, и на выкуп военнопленных; да я и запретил выкупать кого-либо, еще в то время, как ты с Максимином приезжал ко мне». Сказав это, Аттила велел поразить мечом сына Вигилы (который тогда, в первый раз, последовал за отцом своим в варварскую землю), если он тотчас не объявит: за что и кому везет те деньги. При виде сына, обреченного на смерть, Вигила, проливая слезы и рыдая, умолял Аттилу обратить на него меч и пощадить юношу, ни в чем не провинившегося. Он объявил без отлагательства то, что было замышляемо им, Эдеконом, евнухом и царем, и между тем не переставал просить Аттилу убить его самого, и отпустить сына. Аттила, зная из признания Эдеконова, что Вигила ни в чем не лгал, велел его сковать, и грозил, что не освободит его, пока он не пошлет сына назад, для привезения ему еще пятидесяти литр золота на выкуп себя. Вигила был скован, а сын его возвратился в Римскую землю. Затем Аттила послал в Константинополь Ореста и Ислу.

ОТРЫВОК 9

(449 г. по Р. X.; Феод. 42-й)

Вигила был изобличен в злоумышлении против Аттилы. Царь скифский отнял у него сто литр посланного евнухом Хрисафием золота, и отправил немедленно в Константинополь Ореста и Ислу. Оресту было приказано повесить себе на шею мошну, в которую Вигила положил золото для передачи Эдекону; в таком виде предстать пред царя, показать мошну ему и евнуху, и спросить их: узнают ли они ее? Исле велено было сказать царю изустно, что Феодосий рожден от благородного родителя, что и он сам, Аттила, хорошего происхождения, и, наследовав отцу своему Мундиуху, сохранил благородство во всей чистоте; а Феодосий напротив того, лишившись благородства, поработился Аттиле тем, что обязался платить ему дань. И так он не хорошо делает, тайными кознями, подобно дурному рабу, посягая на того, кто лучше его, кого судьба сделала его господином. Притом Исла должен был объявить, что Аттила не перестанет винить Феодосия в этих проступках против него, пока евнух Хрисафий не будет к нему выслан для наказания. С такими повелениями Орест и Исла приехали в Константинополь. Случилось, что в то же самое время требовал Хрисафия и Зинон. Максимин доносил Феодосию слова Аттилы, что царю надлежит исполнять данное обещание и выдать замуж за Константия известную женщину, которая не могла же быть выдана за другого без воли царя. По мнению Аттилы или следовало дерзнувшего на такой поступок подвергнуть наказанию, или должно было думать, что царь в таком положении, что не может управлять и своими рабами, против которых он, Аттила, готов был подать царю помощь, если тот пожелает. Феодосий в досаде описал в казну имение этой женщины.

ОТРЫВОК 10

(449 по Р. X.; Феод. 42-й)

Хрисафия в одно и то же время требовали к наказанию Аттила и Зинон: он был в отчаянии. Так как все благоприятствовали ему и ходатайствовали за него, то решено было отправить к Аттиле Анатолия и Нома. Анатолий был начальником царской гвардии; он-то и утвердил прежде мирный договор с Аттилою. Ном имел достоинство магистра и вместе с Анатолием был причислен к патрикиям, званию, превышающему все другие. Ном был отправлен вместе с Анатолием, не только по причине своего высокого звания, но и потому, что он был привержен к Хрисафию. Притом надеялись, что он одолеет Аттилу своею щедростью; он обыкновенно не щадил денег, когда хотел успеть в своем домогательстве. Таким образом, Анатолий и Ном были отправлены к Аттиле для укрощения его гнева и убеждения его хранить мир на постановленных условиях. Им было поручено сказать, что за Константия будет выдана другая женщина, родом и достатком не ниже дочери Саторнила; что первая не желала этого брака и вышла замуж за другого согласно с законом, ибо у римлян не позволено выдавать женщину замуж против ее воли. Евнух послал от себя много золота варвару, чтоб смягчить его, и тем отвести его гнев.

ОТРЫВОК11

(449 по Р. X.; Феод. 42-й)

Анатолий и Ном, переправившись через Истр, доехали до реки Дренгона и вступили в Скифскую землю. Аттила, из уважения к их сану, встретил их у этого места, чтоб не подвергать их трудам дальнейшего странствия. Сначала он говорил с ними надменно; потом они укротили его множеством даров и убедили ласковыми словами. Он поклялся в сохранении мира на прежних условиях; обязался уступить римлянам землю, которая граничила Истром, и не беспокоить более царя насчет беглых, если только римляне не станут снова принимать к себе других бегущих от него людей. Он отпустил и Вигилу, получив пятьдесят литр золота – такое количество привезено было сыном Вигилы, приехавшим в Скифию вместе с посланниками. Аттила отпустил без откупа и многих военнопленных, из уважения к Анатолию и Ному. Он подарил им коней, звериные меха, которыми украшаются царские скифы, и отпустил их. Вместе с ними отправил он Константия, требуя от царя исполнения данного Константию обещания. Посланники, по возвращении своем донесли царю о том, что было переговорено с Аттилою. Константию обручена женщина, бывшая за Арматием – сыном Плинфы, римского полководца, достигшего консульства. Упомянутый Арматий, отправленный в Ливию против ав-сорианов, одержал над ними победу, потом занемог и умер. Его-то жену, знаменитую родом и богатством, убедил царь выйти за Константия. Таким образом прекращены несогласия с Аттилою.

Между тем Феодосий был в страхе, чтоб Зинон не стал домогаться верховной власти.

ОТРЫВОК 12

(450 г. по Р. X.; Маркиана 1-й)

Когда Аттила узнал, что после смерти Феодосия на престол Восточного Римского царства возведен Маркиан, и когда он извещен был о том, как поступили с онорией; то отправил посланников к царю западных римлян, требуя, чтоб не было оказано никакого притеснения онории, потому что она сговорена за него; что он отмстит за нее, если она не получит престола[8].

Иоанн Антиохийский, принадлежащий, как полагают, к VII в., рассказывает, что Гонория, сестра 3-го императора Валентиниана III, домогаясь престола, послала к Аттиле денег и перстень, в знак своего с ним обручения; что Аттила стал готовиться к походу; но что Валентиниан, извещенный Феодосием II о происходившем, наказал всех сообщников сестры, а пощадил ее одну, склоненный на то мольбами их матери Плацидии.

Феофан приписывает войну Аттилы против Валентиниана отказу этого последнего выдать за него сестру Гонорию.

К восточным римлянам он писал о присылке к нему определенной дани. Посланники его возвратились без успеха. Западные римляне отвечали, что онория не могла быть выдана за него, быв уже замужем за другим, что престол ей не следует, потому что верховная власть у римлян принадлежит мужескому, а не женскому полу. Восточный император объявил, что он не обязан платить назначенной Феодосием дани; что если Аттила будет оставаться в покое, то он пришлет ему дары, но если будет грозить войною, то он выведет силу, которая не уступит его силе. Аттила после того был в нерешимости, не зная, на которую из двух держав напасть. Наконец, он рассудил за благо обратиться к упорнейшей войне,– выступить против запада: там он должен был биться не только с италийцами, но и с готфами и франками; с италийцами, дабы получить онорию вместе с богатством ее, а с готфами в угождение Гезериху.

ОТРЫВОК 13

(450 г. по Р. X.; Марк. 1-й)

Поводом к войне Аттилы с франками были кончина их государя и спор между сыновьями за господство: старший решился держаться союза с Аттилою, а младший с Аэтием.

Мы видели этого последнего, когда он явился в Рим с предложениями: на лице еще не пробивался пушок; русые волосы так были длинны, что охватывали плеча. Аэтий усыновил его и, богато одарив, тогда же отправил к императору, для заключения между ними дружбы и союза. По этой-то причине Аттила приступал к походу, и отправлял опять в Италию некоторых мужей из своей свиты, требуя выдачи онории. Он утверждал, что она помолвлена за него, в доказательство чего приводил перстень, присланный к нему онориею, который и препровождал с посланниками для показания; утверждал, что Валентиниан должен уступить ему полцарства, ибо и онория наследовала от отца власть, отнятую у нее алчностью брата ее; что так как западные римляне, держась прежних мыслей, не покорствовали ни одному из его предписаний, то он решительнее стал приготовляться к войне, собрав всю массу людей ратных[9].

ОТРЫВОК 14

(452 г. по Р. X. Марк. 3-й)

Аттила требовал (от Маркиана) определенной Феодосием дани; в противном случае он угрожал войною. Римляне ответствовали, что пошлют к нему посланников. Отправлен был в Скифию Аполлоний, которого брат женился на Саторниловой дочери; это та самая, которую Феодосий хотел выдать замуж за Константия, но которую Зинон выдал за Руфа. Тогда Руфа уже не было в живых. Аполлоний, который был приятелем Зинона, получив звание полководца, отправлен был к Аттиле посланником. Он переправился чрез Истр, но не был допущен к Аттиле. Царь скифский гневался на него за то, что он не привез к нему дани, которая, как уверял он, была ему назначена от особ важнейших и царского сана достойнейших. И так он, не принимая посланников, оказывал тем небрежение и к пославшему. Аполлоний в это время ознаменовал себя поступком достойным твердого человека. Так как Аттила не принимал его как посла и не хотел с ним говорить, а между тем прибавил, чтоб он выдал ему подарки, везенные к нему от царя, грозя убить его, если их не выдаст: то Аполлоний отвечал: «Скифы не должны требовать того, что они могут получить или как дар, или как добычу»: он этим давал заметить, что Аттила получит либо подарки, если примет его как посланника, либо добычу, если отнимет их, убив его. И так он возвратился без успеха.

ОТРЫВОК 15

(452 г. по Р. X.; Марк. 3-й)

Поработив Италию, Аттила возвратился восвояси [10], и объявил войну и порабощение страны восточным римским государям, так как дань, постановленная Феодосием, не была выслана.

ОТРЫВОК 16

(453 г. по Р. X.; Марк. 4-й)

Ардавурий, сын Аспаров, воевал с саракинами под Дамаском; а когда полководец Максимин и писатель Приск прибыли туда, то застали его за мирными переговорами с послами саракинскими.

ОТРЫВОК 17

(453 г. по Р. X.; Марк. 4-й)

Влеммии и нувады, побежденные римлянами, отправили к Максимину послов от обоих народов, желая вести переговоры о мире, который обязались хранить до тех пор, пока Максимин будет оставаться в стране Фивской. Когда он не согласился на такой срок, то они утверждали, что пока он будет в живых, не поднимут оружия. Но как он не принял и второго условия посланников, то заключен был мир на сто лет.

Этим мирным договором положено было, чтобы военнопленные из римлян, взятые и в это нашествие и в другое какое, отпущены были без выкупа; чтоб уведенные в то время стада были римлянам возвращены, а издержки уплачены; чтоб выданы были римлянам знатные заложники в обеспечение мира; чтоб на основании древнего обычая не возбранялся влеммиям и нувадам проезд в храм Исиды, причем управление речным судном, на котором перевозится кумир богини, вверялось египтянам. Эти иноземцы в назначенное время перевозят кумир Исиды в свой край и, допросив ее, отвозят обратно на остров. Максимин рассудил за благо скрепить договор в Фильском храме. Посланы были от него поверенные; туда же прибыли и поверенные влеммиев и нувадов, заключившие мир на этом острове. Взаимные условия были написаны, заложники выданы (все из владетелей или из сыновей их, чего никогда не было в этой войне, дети нувадов и влеммиев не бывали еще заложниками у римлян): но в то самое время Максимин занемог и умер; а варвары, сведав о его смерти, отбили заложников и разорили страну.

Издатели прилагают сюда следующий текст из Эвагрия, в котором есть ссылка на Приска (Evag. Hist. eccl. II, 8): «Протерий получил епископию по общему выбору синода Александрийского. Как скоро он занял свою кафедру, сильные, неудержимые смуты возникли в народе, волнуемом разными мнениями, как бывает обыкновенно в подобных случаях: одни требовали Диоскора, а другие мужественно отстаивали Протерия, так что от этого воспоследовало много неисцелимых бедствий. Приск, ритор, сказывает, что он в это самое время прибыл из области Фивской в Александрию и видел народ, устремляющийся на начальников и закидывающий каменьями военную силу, когда она готовилась остановить мятеж. Он говорит, что войска направились к бывшему храму Сараписа, а народ, сбежавшись, осадил и сжег их там живых. Сведав об этом, государь отправил две тысячи новобранцев. Ветер был до того попутный, что на шестой день прибыли они в великий город Александра. Но солдаты стали позорить жен и дочерей александрийцев, отчего произошли гораздо худшие бедствия. Собравшись на ристалище, народ просил, чтоб Флор, бывший в одно и то же время начальником и по военной части, и по гражданской, разрешил раздачу хлеба, которая прекратилась было, открытие бань и зрелищ и все то, что было закрыто вследствие народных беспорядков. И Флор, по совету Приска, явился к народу, обещал ему все это и скоро усмирил мятеж».

Рассказывая о смерти Аттилы, Иорнанд ссылается на Приска, но самого текста Прискова об этом предмете не дошло до нас. Вот слова Иорнанда Got. с. 49: «Аттила, по свидетельству историка Приска, перед смертью женился на девушке, именем Илдике, собою прекрасной, после того как имел несметное множество жен, по обыкновению этого народа. На свадьбе своей он развеселился и, напившись допьяна, заснул. Так как он лежал на спине, то кровь, которая обыкновенно шла у него носом, задержанная в ходе своем, прилила роковым путем к горлу и удушила его. Таким образом прославившемуся войнами царю пьянство причинило постыдную смерть. На другой день, когда уж большая часть дня прошла, царские слуги, подозревая, что случилась какая-нибудь беда, после продолжительных криков выламывают дверь и находят Аттилу, умершего не от раны, но от истечения крови; а девушку с понуренною головою, плачущую под покрывалом. Тогда они обрезали по своему обычаю часть волос своих и исказили и без того безобразные лица свои глубокими ранами, для того чтоб славный воитель оплакан был не женскими воплями и плачем, а мужскою кровью. В это время с Маркианом, государем восточным, случилось чудное приключение. Когда он был в тревоге от столь свирепого врага, божество явилось ему во сне и показало Аттилин лук, в ту же самую ночь переломившийся: известно, что гуннский народ возлагал большую надежду на этот лук. Приск-историк утверждает, что это основывается на правдивом свидетельстве».

ОТРЫВОК 18

(456 г. по Р. X.; Марк. 7-й)

Авит царствовал в Риме, когда Гезерих ограбил этот город. Маркиан, царь восточных римлян, отправил посольство к этому правителю вандалов с требованием, чтоб он не делал нападений на Италию, и возвратил уведенных в плен женщин царского рода, супругу Валентиниана и ее дочерей. Посланники возвратились без успеха. Гезерих не исполнил требований Маркиана, и не хотел освободить тех женщин. Маркиан послал к нему другие письма с посланником Влидою, который был епископом одной с Гезерихом ереси: ибо и вандилы христианского исповедания. По прибытии в Ливию Влида, уверившись, что Гезерих не намерен исполнить требование Маркиана, говорил ему самые дерзкие речи, и утверждал, что не будет ему счастья, если он, превозносясь настоящим успехом, не освободит плененных цариц, и тем заставит царя восточных римлян поднять против него оружие. Но ни кротость прежних речей, ни угрозы не могли склонить Гезериха к видам умеренным. И Влида был отпущен без успеха. Гезерих послал войско в Сицилию и в ближайшую к ней Италию, и опустошал их. Авит, царь западных римлян, также отправил к Гезериху посольство, напоминал ему о заключенном некогда мирном договоре, и объявлял, что если Гезерих не будет его хранить, то и он должен будет готовиться к войне, полагаясь на свои силы и на помощь союзников. И в то же время отправил он в Сицилию патрикия Рекимера с войском.

ОТРЫВОК 19

(456 г. по Р. X.; Марк. 7-й)

Римское войско вступило в Колхиду и дало сражение лазам. Оно возвратилось назад; а царские сановники готовились к новой войне и рассуждали: тою ли же дорогою, или через Армению, сопредельную с Персиею, надлежало нанесть войну лазам, склонив предварительно на свою сторону парфского государя. Им казалось трудным проехать морем мимо мест неудобоприступных: Колхида совсем без пристаней. Говаз же отправил посольство и к парфам, и к римлянам: но парфский монарх, ведя войну с уннами-кидаритами, отверг прибегнувших к нему лазов.

ОТРЫВОК 20

(456 г. по Р. X.; Марк. 7-й)

Говаз отправил послов к римлянам, которые отвечали этим послам, что откажутся от войны, если сам Говаз сложит с себя власть, или же отнимет ее у сына своего, потому что нельзя в противность древнему закону, чтоб оба они господствовали над страною. Итак над Колхидою царствовать одному из двух, Говазу или его сыну, и тем прекратить войну. Такой совет подан был Евфимием, имевшим достоинство магистра. Славный разумом и силою слова Евфимий правил государственными делами при Маркиане и был его руководителем во многих полезных делах. Он принял к себе Приска сочинителя, как участника в заботах правления. Когда Говазу было предоставлено на выбор одно из двух, то он предпочел уступить царство сыну. Он сложил с себя знаки верховной власти и, отправив к Римскому императору посланников, просил больше не гневаться и не браться за оружие, потому что над колхами уже царствует один государь. Маркиан велел Говазу приехать в Византию и дать отчет в своих намерениях. Говаз не отказался исполнить приказание царя; но он просил, чтоб Дионисий, который некогда был посылан в Колхиду по поводу возникших тогда несогласий, дал ему слово, что ему не будет оказано никакой неприятности. Что заставило отправить в Колхиду Дионисия, и с того времени все несогласия были прекращены.

ОТРЫВОК 21

(460 г. по Р. X.; Леон. 4-й)

Майориан, царь западных римлян, заключив союз с готфами, занимавшими Галатию, и присоединив к своему царству окрестные народы частью силою оружия, частью убеждением, хотел переправиться в Ливию с многочисленным войском: у него было собрано до трехсот кораблей. Правитель вандалов отправил к нему посольство, желая переговорами положить конец несогласию; не успев убедить в этом Майориана, Гезерих опустошил всю Маврусийскую страну, куда надлежало переправиться Майориану из Ивирии. Он испортил и все тамошние воды.

ОТРЫВОК 22

(461 г. по Р. X.; Леон. 5-й)

Скиф Валамер, нарушив мирный договор, опустошал многие города и страны римские. Римляне отправили к нему посольство, жалуясь на его неприязненные поступки. Так как он уверял, что его народ прибегал к войне по недостатку в продовольствии, то ему назначили по триста литр ежегодно, с тем чтоб он не делал более набегов на римские владения.

ОТРЫВОК 23

(461, 462 по Р. X.; Леон. 5-й, 6-й)

Гезерих не сохранил заключенного с Майорианом договора. Он послал многочисленное, состоящее из вандилов и маврусиев войско, для разорения Италии и Сицилии. Маркеллин еще прежде оставил этот остров, потому что Рекимер старался отвлечь от него войско, и переманить к себе. Он подкупал бывших у Маркеллина скифов – а их было у него много – чтоб заставить их покинуть Маркеллина и перейти к нему. Маркеллин, устрашенный кознями Рекимера и не быв в состоянии состязаться с ним в богатстве, удалился из Сицилии. К Гезериху отправлены были посольства, одно от Рекимера с увещанием, чтоб он не нарушал мирного договора, другое от царя восточных римлян с требованием, чтоб он не беспокоил Италии и Сицилии, и освободил царицу и царевен. Хотя в разные времена посланы были к нему многие посольства (с требованием освобождения этих женщин), однако он не прежде отпустил их, как обручив старшую из дочерей Валентиниана, по имени Эвдокию, сыну своему Онориху.

После того Гезерих отпустил и Эвдоксию, дочь Феодосиеву, вместе с Плакидиею, другою ее дочерью, на которой женился Оливрий. При всем том Гезерих не переставал разорять Италию и Сицилию; даже еще больше прежнего опустошал их. Он хотел, по смерти Майориана, поставить царем над западными римлянами Оливрия, так как он был с ним в свойстве.

ОТРЫВОК 24

(463 по Р. X.; Леон. 7-й)

Западные римляне были в страхе, чтоб могущество Маркеллиново не возросло, и чтоб он не обратил на них оружия в то самое время, как дела их были запутаны: с одной стороны беспокоила их сила вандилов, с другой Эгидий. Он был из западных галатов, служил при войске Майориана, пользовался при нем великой силой, и потому был раздражен его убиением. Раздор его с готфами, занимавшими Галатию, отвлекал его дотоле от войны с италийцами. Оспорив у готфов пограничную область, он вел против них жестокую войну, и оказал в ней великие и достойные отличного мужа подвиги. По этой причине западные римляне отправили посольство к восточным и просили их о примирении их с Маркеллином и с вандилами. Филарх, отправленный к Маркеллину, убедил его не обращать оружия против римлян; но тот, кто был послан к вандилам, воротился без успеха. Гезерих грозил, что не положит оружия, пока не будет выдано ему имущество Валентиниана и Аэтия, так как и от восточных римлян он получил часть Валентинианова имущества, именем Эвдокии, вышедшей замуж за Онориха. Пользуясь этим предлогом, Гезерих каждый год, в начале весны, предпринимал на кораблях высадки на Италию и на Сицилию: к городам, где была военная сила италийская, он приступал неохотно; но занимая места, в которых не было никакой неприятельской силы, он опустошал страну, а людей брал в неволю. Италийцы не имели достаточной силы, чтоб быть везде, где только вандилы делали высадки. Множество неприятелей одолевало их; притом у них не было кораблей. Они просили их у восточных римлян, но ничего от них не получали, потому что между ними и Гезерихом заключен был мирный договор. Это обстоятельство и разделение империи еще более расстроили дела римлян на западе.

Около сего времени к восточным римлянам отправлены были посольства от сарагуров, урогов и оногуров, народов, оставивших свою страну, потому что с ними вступили в бой савиры, изгнанные аварами. Последние были также изгнаны народами, жившими на берегах океана.

Таким образом и сарагуры, теснимые другими народами, пришли к уннам-акатирам, и требовали у них земли. Они имели с ними много сражений, одолели их, и прошли к римлянам, желая быть с ними в дружбе. Посланники их были приняты благосклонно, получили подарки от царя и от его приближенных и были отпущены.

ОТРЫВОК 25

(464 г. по Р. X.; Леон. 8-й)

В то время как изгнанные народы были в раздоре с восточными римлянами, от италийцев прибыло (в Константинополь) посольство, и объявило, что они не могут более существовать, если римляне не примирят их с вандилами. От монарха Персидского приехали также посланники, которые жаловались, что люди из их государства бежали к римлянам; что магов, искони обитавших в римских владениях, римляне хотели отвлечь от отеческих обычаев и законов, и от их богопочитания, что они беспокоят их и не позволяют, чтоб у них горел по закону их, так называемый неугасимый огонь. Посланники притом требовали, чтоб римляне участвовали в поддержании крепости Юроипаах, лежащей при вратах Каспийских, и либо платили за нее деньги, либо посылали гарнизон, дабы персы не были обременяемы издержками и охранением этой местности; они доказывали, что если персы оставят ее, то не на одну Персию, но и на римские владения легко распространятся опустошения окрестных народов; что римляне были обязаны помогать персам деньгами в войне против так называемых уннов-кидаритов; что если персы одержат победу, то римляне будут иметь ту выгоду, что уннам (кидаритам) не будет позволено переходить в римские владения. Римляне отвечали, что они пошлют поверенного для переговоров с царем Парфянским по всем этим предметам; но что у них не было никаких беглецов; что они не беспокоили магов за их вероисповедание, а что касается до охранения крепости Юроипааха и до войны с уннами, которую предприняли персы для защищения себя: то было несправедливо требовать за то денег от римлян. Вследствие просьбы италийцев послан был к вандилам Татиан, причисленный к патрикиям. В Персию отправлен Константий, в третий раз возведенный в достоинства ипарха, и сверх консульского звания получивший и патрикийское.

ОТРЫВОК 26

(464 и 465 г. по Р. X.; Леон. 8-й, 9-й)

При царе Леонте отправлены были посланниками к вандилам для переговоров в пользу италийцев Татиан, причисленный к патрикиям, а к персам Константий, в третий раз возведенный в достоинство ипарха (префекта), и сверх консульского звания получивший и патрикийское. Но Татиан вскоре возвратился от вандилов без успеха, потому что Гезерих не принял его представлений. Константий оставался долго в римском городе Эдессе, близком к Персидской земле, потому что монарх Парфянский долго откладывал принятие его.

ОТРЫВОК 27

(465 г. по Р. X.; Леон. 9-й)

Посланник Константий долго пребывал в Эдессе, как было уже упомянуто. Наконец, Парфянский государь велел ему приехать к себе. Этот государь не имел пребывания в городе, но находился на границе персов и уннов-кидаритов. Он вел с сими уннами войну под предлогом, что они не платили ему дани, которую древние цари парфов и персов на них наложили. Отец царя Уннского, отказавшийся от платежа дани, принял войну с персами и передал ее сыну вместе с царством. Персы, утомленные долговременною войною, решились прекратить раздор свой с уннами – обманом.

Пироз, так назывался тогдашний царь персов, отправил посольство к предводителю уннов, Кунхе, с объявлением, что он желает быть с ним в мире, заключить с ним союз и выдать за него свою сестру. Кунха был тогда очень молод и не имел еще детей. Он принял сделанное ему предложение. Однако ж выдана была за него не сестра Пирозова, а другая женщина, которую, убрав по-царски, отправил к нему царь Персидский, сказав ей, что если она не откроет этого обмана, то будет иметь участие в царском сане и благосостоянии своего мужа, в противном же случае будет казнена смертью, потому что владыка кидаритов не захочет иметь вместо жены высокого рода жену рабского состояния. Для этого Пироз заключил с Кунхою мир, но не долго пользовался плодами своих ухищрений.

Посланная к Кунхе женщина, боясь, чтоб он не узнал от других ее происхождения, и не предал ее жестокой смерти, объявила ему обман Пироза. Кунха похвалил ее за открытие ему истины и продолжал держать ее при себе, как жену; но, желая отомстить Пирозу за обман, притворился, что ведет войну с соседственными народами, и что нуждается не в людях способных к битве– ибо у него были многочисленные силы,– но в начальниках для предводительства ими. Пироз послал к нему триста человек важнейших персов. Кидаритский правитель одних убил, других, изуродовав, отправил к Пирозу для извещения его, что это сделано в наказание за употребленный против него обман. Таким образом война опять возгорелась между ними и велась жестоко. Константий был принят Пирозом в Горге: так называлось селение, где персы имели свой стан. Тут оставался он несколько дней. Пироз поступал с ним приветливо, но отпустил, не дав приличного ответа.

ОТРЫВОК 28

(465 или 466 г. по Р. X.; Леон. 9-й или 10-й)

После пожара, бывшего при Леонте, прибыл в Константинополь Говаз вместе с Дионисием. Он носил персидскую одежду и был окружен телохранителями по обычаю мидийскому. Начальство царского двора, принимая его, сперва сделало ему выговор за нововведения, потом обошлось с ним благосклонно и отпустило его. Говаз прельстил его ласковыми словами и ношением на себе христианских символов.

ОТРЫВОК 29

(466 г. по Р. X.; Леон. 10-й)

Скифы и готфы воевали между собою, потом разошлись и готовились звать на помощь своих союзников. С этою целью отправлены были ими посланники в восточную Римскую империю. Аспар был такого мнения, что не надлежало помогать ни тем, ни другим, а император Леонт хотел помогать скирам. Он дал предписание полководцу иллирийскому послать скифам помощь против готфов.

ОТРЫВОК 30

В это время прибыло к царю Леонту посольство от сыновей Аттилы, с предложением о прекращении прежних несогласий и о заключении мира. Они желали по древнему обычаю съезжаться с римлянами на берегу Истра, в одном и том же месте, продавать там свои товары и взаимно получать от них те, в которых имели нужду. Их посольство, прибывши с такими предложениями, возвратилось без успеха. Царь не хотел, чтоб унны, нанесшие столько вреда его земле, имели участие в римской торговле. Получив отказ, сыновья Аттилы были между собою в несогласии. Один из них, Денгизих, после безуспешного возвращения посланников, хотел идти войною на римлян; но другой, Ирнах, противился этому намерению, потому что домашняя война отвлекала его от войны с римлянами.

ОТРЫВОК 31

Сарагуры, соединясь с акатирами и другими народами, предприняли поход на Персию. Они сперва пришли к Каспийским вратам, но нашед их занятыми персидским гарнизоном, обратились к другой дороге. По ней они прошли к ивирам, опустошали их страну, и делали набеги на армянские селения. Персы, воевавшие уже давно с кидаритами, устрашенные и этим нашествием, отправили к римлянам посольство, и требовали, чтоб были им даны либо деньги, либо люди, для охранения крепости Юроипааха (Уроисаха). Посланники повторили то же, что многократно и прежде сказывали: что персы выдерживают битвы с варварскими народами, и не допускают их проходить далее, и что оттого Римская земля остается неразоренною. Римляне отвечали посланникам, что всякий должен по необходимости, защищая свою страну, заботиться и о содержании войска. Посланники опять возвратились без успеха.

ОТРЫВОК 32

Денгизих обратил оружие против римлян, и стал на Истре. Узнав это, сын Орнигискла, которому было поручено охранение реки со стороны Фракии, послал от себя людей спросить у Денгизиха: по какой причине он делает приготовления к войне? Денгизих, презирая Анагаста, отпустил посланных без ответа, а отправил к царю своих посланников с объявлением, что он нападет на римлян войною, если царь не даст земли и денег – ему и предводимому им войску. Когда посланники его были представлены царю, и донесли то, что им было приказано, то царь отвечал, что он охотно все сделает для уннов, если они пришли с тем, чтоб быть ему покорными; ибо он любит тех, которые переходят от врагов его, для заключения с ним союза.

ОТРЫВОК 33

(467г. по Р. X.; Леон. 11-й)

Анагаст, Василиск, Острий и другие римские полководцы заперли готфов в одной лощине и осаждали их.

Скифы, по недостатку в припасах терпя голод, послали в римское войско поверенных, и предлагали сдать себя римлянам и быть у них в повиновении, если получат от них земли для поселения. Воеводы римские отвечали им, чтоб они обратились с посольством к царю. Но варвары объявили, что они хотят заключить мир с ними самими, и что не могут долго откладывать его, потому что терпят голод. Начальники римского войска, посоветовавшись между собою, обещали доставить им съестные припасы, пока получат от царя разрешение, если только они разделят свое войско на столько отрядов, сколько было их в римском войске. Таким образом полководцы римские могли бы удобнее заботиться о каждом отряде особо, нежели обо всех их вместе, и из честолюбия наперерыв стали бы прилагать старание о снабжении их припасами.

Скифы приняли охотно сделанное им через их поверенных предложение, и разделились на столько отрядов, сколько было римских. После того Хелхал, родом унн, наместник Аспара и главнокомандующий над начальниками Аспаровых легионов, пришед к готфскому отряду, который достался этим легионам, и который был многочисленнее других, призвал к себе благороднейших готфов и начал им говорить, что даст готфам земли, но не для них самих, а в пользу уннов; что унны, не занимаясь земледелием, будут, как волки, приходит к готфам, и похищать у них пищу; что готфы, находясь в состоянии рабов, будут работать для содержания уннов, хотя готфское племя было всегда в непримиримой вражде с уннским, и предки его поклялись избегать вовеки союза с уннами; что таким образом, не говоря о лишении своей собственности, готфы окажут еще и презрение к отеческим клятвам; что, хотя он, Хелхал, и гордится тем, что он унн, однако ж, из любви к справедливости объявил им все это и дал совет о том, что надлежало делать.

Готфы, смущенные этими словами, и полагая, что Хел-хал говорит это из расположения к ним, соединились и истребили всех бывших у них уннов. Как будто по данному знаку между обоими народами начался бой. Узнав о том, Аспар и начальники другого войска построили своих в боевой порядок, и убивали всякого варвара, кто бы ни попался. Скифы, уразумев обман и коварство, собирались и вступали в рукопашный бой с римлянами. Войско Аспара успело истребить отряд, который достался ему в удел. Но другие полководцы бились не без опасности для себя, потому что варвары с твердостью им противодействовали. Уцелевшие из них прорвались сквозь ряды римлян и избегнули облавы.

ОТРЫВОК 34

(467г. по Р. X.; Леон. 11-й)

Царь Леонт послал к Гезериху Филарха с объявлением о возведении на престол Анфемия и с угрозами, на случай если он не перестанет нападать на Италию и искать царства. Филарх возвратился с известием, что Гезерих, не внимая никаким представлениям царя, готовится к войне, под предлогом, что мирный договор нарушен восточными римлянами.

ОТРЫВОК 35

(468 г. по Р. X.; Леон. 12-й)

Римляне и лазы были в сильном раздоре с суанами. Этот народ (суаны?) готовился к бою. Когда персы хотели воевать с ним (Лазским владетелем?) за замки, отнятые у них суанами, то он отправил посольство к царю (Византийскому), и просил, чтоб выслано было к нему войско, охранявшее пределы Римской Армении. По близости мест, утверждали послы, он (т. е. владетель Лазский?) мог получить от того войска скорое вспоможение, не подвергаясь опасности в ожидании другой, издалека идущей силы. По прибытии того войска, хотя бы война и продлилась, он не терпел бы разорения от больших расходов, как то случилось с ним в прежнее время; ибо когда было послано к нему вспомогательное войско с Ираклием, то персы и ивиры, грозившие ему войною, обратили оружие против других народов, а он должен был отправить назад пришедшее к нему войско, которого содержание стоило ему больших издержек; между тем парфы опять на него обратились, и он должен был звать на помощь римлян. Римляне обещали отправить к нему военную силу и вождя. В это время пришло из Персии посольство с известием, что персы одержали победу над уннами-кидаритами и осаждают город их Валаам. Объявляя об этой победе, они хвастали ею по варварскому обычаю, желая показать, как велика их сила. После этого объявления они тотчас же были царем отпущены. Сицилийские события обращали на себя большую его заботливость.

Приложение 2

Атилла... русский князь?

От составителя

В этой части раздела «Приложения» мы приводим важнейшие фрагменты интересных работ двух русских историков. Это «История русской жизни с древнейших времен» Ивана Забелина и «Аттила. Русь IV и V века. Свод исторических и народных преданий» А. Ф. Вельтмана. Скорее всего, современным читателям их имена мало что могут сказать, впрочем, те же неоисториографы, господа Носовский и Фоменко, упоминают Забелина и его версию гуннской Руси.

Несколько слов об авторах.

Иван Егорович Забелин (1820—1908) – известнейший русский историк и археолог. Важнейшие сочинения: «Домашний быт русских царей в XVI—XVII веках», «Домашний быт русских цариц в XVI—XVII веках», «История русской жизни с древнейших времен», «Минин и Пожарский, прямые и кривые в Смутное время», «История города Москвы».

Александр Фомич Вельтман (1800—1870) – русский писатель, поэт, ученый, историк, археолог, языковед, директор Оружейной палаты, член-корреспондент Российской Академии наук и Русского археологического общества, член Общества любителей русской словесности, Общества истории и древностей российских. Он достиг известности как своими научными работами («О Господине Новгороде Великом», «Древние славянские собственные имена», «Достопамятности Московского Кремля», «Исследования о свевах, гуннах и монголах», «Аттила. Русь IV и V века. Свод исторических и народных преданий»), так и беллетристическими сочинениями: романы «Странник», «Кощей Бессмертный», «Саломея», «Лунатик» и др. Вельтман также выступил в качестве переводчика фрагментов древнеиндийского эпоса «Махабхарата» и средневекового германского героического эпоса «Песнь о Нибелунгах».

Обе приводимые нами работы вполне энциклопедичны, основаны на богатейшем количестве источников и, несмотря на фантастичность самой темы, безусловно, заслуживают внимания. Будучи ограничены объемом, мы приводим только те части работ, что относятся к Аттиле и его времени.

При воспроизведении текстов по возможности сохранены авторская орфография и текстовые выделения.

Иван Забелин

История русской жизни с древнейших времен (фрагмент)

Итак о происхождении Уннов, об их первом появлении, от их же современников, мы знаем только одни басни, догадки и темные слухи. Положим, что в самом начале их появления трудно было узнать, откуда они пришли? Но после сношений с Уннами Византии и Рима, после многих миров, договоров и войн, продолжавшихся целое столетие, разве нельзя было услышать от самих же Уннов обстоятельного рассказа об их коренном отечестве. Но именно историк Зосим, писавши спустя сто лет от появления Уннов, все-таки не знает, откуда они пришли, и передает те же первоначальные басни и свои догадки. Спустя еще сто лет историк Прокопий, повторяя старые басни, описывает Уннов туземным народом, Киммериянами. По свидетельству Иорнанда (Иордана), историк Приск говорил будто бы, что Унны первоначально жили на другом берегу Меотийских болот. Сам Приск, в оставшихся отрывках его труда, называет Уннов Скифами Царскими, конечно, пользуясь словами Геродота и тем указывая настоящее жилище Уннов от Дуная до Дона, то есть над Черноморьем и над Меотийскими болотами, в той именно стране, где после Скифов владычествовали Сарматы-Роксоланы, внезапно пропавшие из истории при появлении Уннов. Что значит другой берег Меотийских болот, об этом мы уже говорили. Со стороны Воспорских Готов, первых рассказчиков о нашествии Уннов, и вообще с точки зрения древних писателей это значит вообще север, но не восток.

По словам Аммиана Марцеллина Унны прежде всего напали на Европейских Алан-Танаитов, т. е. донцов, соседей Готов-Грутунтов. А эти Грутунги (Утургуры?) обитали не слишком далеко от Днестра, где Марцеллин упоминает Грутунгский лес. Победив этих Алан, Унны утвердили с ними союз.

Иорнанд рассказывает, что, перейдя обширное Меотийское болото, Унны покорили Алпилзуров, Алцидзуров, Итимаров, Тункарсов и Воисков, целый рой народов, населявших тот берег Скифии. Затем они завоевали Алан.

Эти имена Иорнанд взял у Приска, у которого читаются только Амилзуры, Итимары, Тоносурсы (иначе: Тонорусы), Воиски. ВАмилзурах мы не сомневаемся видеть наших Удичей, обитателей нижнего Днепра, так, как в Воисках видим древних Кестовоков и позднейших Воиков, обитавших над верхним Днестром. Тоносуры или Тонорусы могут обозначать настоящую Русь Днепра и Дона (Рязань), или вообще Танаитов-донцов Марцеллина и наших Северян. Итимары – несомненно переиначенное из Маритимы, приморские или поморцы.

Но важнее всего географические показания Иорнанда. Он пишет, что по берегу Океана (на восток от Вислы) живут Эсты, совсем миролюбивое племя. На юг от них и близ них живут Акатциры, иначе Агатциры (Агафирсы), очень храбрый народ. Под Акатцирами растягиваются над Черным морем Булгары, сделавшиеся, к несчастью, слишком известными за наши грехи, прибавляет историк. Тут (между Булгарами) воинственные народы Уннов плодились некогда как густая трава, чтоб распространить двойственное и яростное нашествие на народы, ибо Унны распадаются на две ветви и живут в различных странах. Это Алтциагиры и Савиры; иначе писали Алтциагры, Аулциагиры, Аудциагры, а также Ултциагиры, Ултициагры, Уултциагиры (ultiziagri, uultiziagiri), что прямо уже указывает на имя наших Уличей, с которыми долго воевал Олег. Савиры же, несомненно, наша Севера, Северяне, восточное племя наших Славян, они же и Танаиты или донцы. Приток Дона – Донец и доселе прозывается Северским.

Эти Аулциагры, по словам Иорнанда, часто ходили в окрестности города Херсона, где жадный купец торговал богатыми произведениями Азии. Что же касается Хугиугуров (иначе Хунугары), прибавляет Иорнанд, то они известны как торговцы куньими мехами. «Там-то живут те Унны, которые стали страшны для людей однако весьма неустрашимых», то есть для Готов.

Ничего яснее и понятнее нельзя рассказать о коренном местожительстве знаменитых Уннов, об их разделении на две ветви, днепровскую и донскую, Западную и Восточную (о чем говорит и Филосторгий), на Кутургуров и Утургуров Прокопия, как и об их отношениях к Херсону и к древнему Воспору. И наша История застает южное население разделенным на две ветви: Руссы (Киев) и Северо.

Два свидетеля, современники, писавшие один по-латыни на западе, другой по-гречески на востоке, говорят одно и то же, что Унны были коренные туземцы нашей Русской страны, Киммерияне, то есть такие старожилы этих мест, история которых скрывается в Киммерийском мраке всей человеческой древности.

Хунны, Хуянугары-гуры Иорнанда, стало быть, жили там же, где отделяет для них место во втором веке по Р. X. Птолемей, а в четвертом Маркиан Гераклейский. В то время это имя еще не было в ходу, не было знаменито. Оно заслонялось славным именем Роксолан, тотчас, как мы говорили, пропавших с лица истории, как только произнесено было имя Уннов.

Историческая критика, однако, не хочет даже опровергнуть приведенных свидетельств, а всеми мерами, наперекор здравому смыслу, держится за сказочное готское сведение, что Унны пришли с того берега Азовского моря. Она даже не хотела ограничиться и этим коротким указанием и распространила тот берег до северного Урала и до пределов Китая.

Сочинение Дегиня, доказавшего по Китайским летописям, что Унны пришли от Китайских границ, основано ведь только на сходстве имен Хионгну, Хиунгну, Хиунийу и Хунны, которому нисколько не противоречит и самое имя Китая – Хина. Но что же значит сходство имен и вся этимология при полнейшем различии свидетельств истории, этнографии, географии? Надо только удивляться, каким образом несообразная догадка Дегиня утвердилась в науке, как непреложная истина (Тэйлор в своей «Первобытной Культуре» говорит между прочим, что у древних Мексиканцев месяц назывался Мецтли. Следует ли из этого, что наш месяц прибыл к нам из Америки?). С его легкой руки все стали твердить, что Унны были истинные Калмыки, и все старались при всяком случае только доказывать и распространять это поверхностное заключение. Затем Клапрот доказал, а Шафарик подтвердил, что Унны были Уральского происхождения, родственники Башкиров и предки Венгров. Теперь этой новой истине уже никто не противоречит. Почему Венгры старательно утверждают свое родство с Уннами и отыскивают доказательства, странствуя по Уралу, Кавказу и по всей Сибири (Экспедиция Зичи).

Мнение, что они могли быть Славянами, по Венелину – Булгарами, новые исследователи почитают «заброшенным». Но нам кажется, что в такой темной и вовсе еще неразработанной области, каково время, так называемого, великого переселения народов, никакое мнение нельзя почитать заброшенным, ибо до сих пор здесь все исследования, самые ученые, как и самые фантастическая, основаны только на догадках и соображениях, более или менее удачных, но подобранных каждым исследователем всегда как бы на заданную тему. При таком положении дела весь вопрос должен заключаться в качестве и количестве древних свидетельств: исторических, географических, этнографических, которые, при всем разноличии и разнообразии источников, говорили бы одно.

Мы полагаем, что каждый читатель, не заучивший множества исследований, если прямо обратится к первым источникам и последует золотому правилу Гроберга, что «в истории, равно как и в географии, чувствуя себя сколько-нибудь способным судить здраво, смело должно полагаться более всего на свои собственный сведения, нежели на чужие»,– каждый читатель в Уннах скорее увидит Славян, чем другую какую-либо народность.

Прежде всего на эту простую мысль наводит сама история Уннов.

Неведомый народ, Унны, необходимо должен раскрыть себя и свое происхождение своею историею.

О чем же и что говорит эта история?

«Гунны, самый свирепый из всех варварских народов, напали на Готов»,– говорит готский патриот и историк Иорнанд (гл. 24).

Когда Готы услыхали о движении Уннов, об их завоеваниях, то пришли в ужас и стали держать совет со своим королем, что следует предпринять и как предохранить себя от такого опасного врага? Королем Готов в то время был знаменитый Эрманарик, Готический Александр Македонский.

До сих пор он оставался победителем в борьбе со многими народами; до сих пор его владычество простиралось на всю Скифию и Германию. Но теперь он сам был весьма озабочен, услыхавши о приближении Уннов, а главное увидевши, что ему изменил подвластный, но вероломный народ Росомоны, или Роксоланы. А это произошло вот по какому случаю: один из Росомонов, вероятно, знатный человек, вероломно покинул короля и, нет сомнения, ушел к Уннам. Но во власти короля осталась жена беглеца, именем Саниелх (Sanielh, иначе: Сонильда, Сванигильда). Рассвирепевший Эрманарик, за бегство мужа, приказал казнить жену, которую привязали к двум лошадям, и она была растерзана на части. Ее родственники, братья мужа, Сарус и Амиус, мстя за смерть неповинной женщины, поразили Эрманарика мечом в бок. После того король, изнуренный раною, влачил печальную жизнь, чем воспользовался король Уннов Баламбер-Валамер и напал на восточных Готов, занявши их земли. К тому еще и западные Готы отделились и оставили Эрманарика одного воевать с Уннами. И от раны, еще больше от горя, что не может совладать с Уннами, он помер, однако, в глубокой старости, 110 лет.

Аммиан Марцеллин говорит, что Эрманарик, захваченный врасплох, после долгой борьбы с Уннами, в отчаянии и страхе от неминуемой гибели, сам лишил себя жизни.

После него, по свидетельству Марцеллина, был избран королем Витимир, который, продолжая борьбу, в подкрепление себе, нанял каких то других Уннов и долго воевал против Алан (почему против Алан, когда нападали Унны, ясно, что Аланы и Унны были кровная родня), но после многих поражений, совсем подавленный превосходством врага, в одной битве он погиб. У него остался малолетний сын Видерик на попечении двух старших воевод его отца, Алатея и Сафракса. Когда опекуны увидели, что дальнейшая борьба (с Уннами или с Аланами?) невозможна, они благоразумно отступили со своим питомцем к берегам Днестра. Это рассказывает Марцеллин.

Иорнанд повествует, что по смерти Эрманарика восточные и западные Готы разделились; первые остались подданными Уннов и продолжали жить в той же стране. Однако их государь, Винитар, сохранил свою власть. Такой же храбрый, как и его предки, но менее счастливый, он нетерпеливо сносил господство Уннов и старался всячески от них освободиться.

Он храбро напал на Антов (несомненные Славяне и Аланы Марцеллина); сначала был побежден, но потом восторжествовал над ними и, чтобы навести ужас на врага и предупредить дальнейшие восстания, захватил Антского князя Богша (Вох, Богшь, Богошь, упомянем современное нам имя: Божо Павлович, Черногорский воевода 1876 г.) с его сыновьями и семьюдесятью старейшинами и велел их всех распять. После этого Винитар спокойно государствовал почти целый год. Но король Уннов Валамир призвал к себе Сигизмунда (Гесимунда, сына великого Гуннимунда), который, верный своим клятвам или договорам с Уннами, оставался на их стороне с большою частью Готов и возобновил с Валамиром старый союз. Они оба пошли против Винитара. Война была долгая. Две битвы Винитар выиграл и невозможно себе представить ту ужасную резню, какую он произвел в войске Уннов. В третий раз полки сошлись на р. Ераке (Пруте). Здесь Винитар погиб от стрелы, которую пустил ему в голову сам Валамир. После того Валамир взял себе в жены Валадамарку (Володимерковну?), племянницу Винитара. С тех пор Готский народ без сопротивления покорился Валамиру.

Таким образом были покорены те Готы, которые хотя и управлялись собственными князьями, но оставались во власти Уннов до смерти Аттилы и ходили в Уннских полках даже против своих родичей, западных Готов.

О погоне Уннов за западными Готами Марцеллин рассказывает следующее: «Предводитель Тервингов, Атанарик, приготовился было защищать свою страну и расположил войска вдоль берегов Днестра и Грутунского леса. Унны перехитрили его, обошли и прогнали к горам. Желая однако удержать напор врагов, Атанарик насыпал высокий земляной вал между Днестром и Прутом и вдоль берегов Прута к Дунаю. Он не успел окончить этой работы, как Унны быстро прогнали его и отсюда.

По всем готским областям разнесся слух о появлении неведомого диковинного народа, который то как вихрь спускался с высоких гор, то будто вырастал из земли и все, что ни попадалось на пути, опрокидывал и разрушал. Готы рассудили совсем переселиться за Дунай, во Фракию. „Скифы,– говорит историк Эвнапий,– побежденные, были истребляемы Уннами. Большинство их погибло совершенно. Одних ловили и побивали вместе с женами и детьми и жестокости при убиении их не было меры. Толпа же собравшихся и устремившихся к бегству не многим не доходила до двух сот тысяч человек, самых способных к войне. Двинувшись и став на берегу реки Дуная, они издали простирали руки с рыданием и воплем и умоляли о позволении переправиться через реку. Они оплакивали свои бедствия и обещали отдаться Римлянам как союзники“».

Таковы в существенных чертах рассказы Иорнанда и Марцеллина о первом нашествии Уннов.

Видимы ли здесь Калмыки, Монголы, Уральские орды, полчища азиатских степняков? Есть ли здесь что-либо похожее на нашествие хотя бы нашего Батыя, Чингисхана или новейшего Батыя – Наполеона?

Дело очень простое.

Столетнее движение Готов с северо-запада на юго-восток к Черному морю и к Днепру, завоевания Эрманарика, который, по-видимому, овладел уже страною между Днестром и Днепром, все это получает наконец отпор со стороны туземного населения. Покорявшиеся Росомоны изменяют, находят случай порешить с самим Эрманариком, конечно по той причине, что явились на защиту Унны. Эти Унны, жившие близ Ледовитого моря, за Меотийскими Болотами, покоряют, а вернее соединяют в крепкий союз все население страны, от Дона, где жили Аланы-Танаиты, и до Днестра, где жили Анты. Они одолевают восточных Готов, то есть отнимают у них власть над страною. Но все это делается не вдруг, как бы распорядился Батый или даже Наполеон. Напротив, борьба идет шаг за шагом, как обыкновенно она ведется между оседлыми племенами. Готы падают не столько от силы Уннов, сколько от собственной распри. Западные оставляют восточных, отделяются от них. Эрманарик погибает, и только тогда Валамир, король Уннов, овладевает его обширным царством. Наследник Эрманарика, продолжая борьбу, нанимает тех же Уннов и воюет с Аланами, из чего видно, что и Аланы были такие же Унны и также гнали Готов вон из своей земли. Если Витимир Марцеллина и Винитар Иорнанда одно и то же лицо, то и Аланы Марцеллина суть Анты Иорнанда и Прокопия, как и быть надлежит по точным указаниям древних историков и географов. Продолжая борьбу с Уннами, Винитар казнит Антов, которые, стало быть, те же Унны. После того, около года он спокойно господствует в своей земле. Как же это могло случиться, в виду бесчисленных Калмыцких полчищ Валамира? Наконец этот Калмыцкий хан, чтобы совладать с врагом, вступает в союз с остальными Готами и тогда только чувствует себя сильным и подымается на Винитара. По смерти Винитара он овладевает всею страною восточных Готов, но оставляет им для управления их родных князей. Вот начало Уннского господства. Западных Готов Унны выпроваживают за Дунай, а над восточными владычествуют до смерти Аттилы.

Таким образом простые и очень рядовые действия Валамира нисколько не оправдывают тех заученных исторических фраз, какими обыкновенно историки начинают повествование о нашествии Уннов, расцвечивая это нашествие по басням Иорнанда следующими словами:

«В бесчисленном множестве они перешли Меотийские болота и погнали перед собою народ за народом... Народы стремглав упадали друг на друга, теснили друг друга все дальше к западу... Победив Готов, они разлились словно потоп по южной Руси, Польше, Угрии» и т. д. Все это, в сущности, ни на чем не основанная риторика. Все это, пожалуй, могло так казаться западным народам, когда воеводою Уннов явился Аттила. Но и этот воевода вел на запад европейские же силы, среди которых Финны занимали место не весьма многолюдное. Величавая сила Аттилы утверждалась с одной стороны: на бессилии Западной и Восточной империи, а главным образом на вражде и ненависти между собою европейского населения. На запад он никогда бы и не пошел, если б его не водили туда сами же западные народы, искавшие владычества друг над другом и над Западною Империею.

Кто же на самом деле были эти Унны? Судя по указанию Марцеллина, что их жилища находились вблизи Ледовитого моря, и по указанию Филосторгия, что Унны были Геродотовские Невры, и по свидетельству римского посла к Аттиле, Комита Ромула, что владычество Аттилы распространялось на острова, лежавшие в океане, и хотя бы эти свидетельства были только слухи, все-таки видно, что это был народ северный. Островами океана писатели средних веков почитали не только Скандинавию, но также Курляндию, Эстонию и побережье Балтийское и Финского залива, а вероятнее именем островов обозначался о. Рюген.

Можно гадать, что имя Уннов получила северная дружина Славянских племен, призванная на помощь южными племенами, при низложении владычества Готов, и собравшаяся в Киеве, так как может быть, что имя Кыева звучит в имени Хунов или Уннов. Мы видели и из рассказов Иорнанда и Марцеллина, что Унны гонят Готов от Киевской стороны к Днестру и Пруту, по тому самому пространству, где, по Птолемею, обитали те же Хуны, по Маркиану Хоаны, где по Иорнанду обитали Гуннугары, торговавшие куньими мехами, где находился Гуннивар (прежде Гунниваром называлась Приднепровская область, ныне, по толкованию Моммсена, оказывается, что не область, а самая река Днепр называлась у Гуннов – Вар. Но в таком случае, как объяснить рассеянные по течению Дуная имена населенных мест, каковы: Темесвар, Вуковар, Беловар, Дьяковар, Долвар и др.?), в который ушли потом сыновья Аттилы, где был Хунигард Гельмольда и т. д.

Летописец Беда Достопочтенный (ум. 735) называет Гуннами Балтийских Славян, именно тех, которые жили подле Датчан и Саксов, то есть Вагиров. Его показания об этих Гуннах относятся к концу VII века. Так называют Балтийских Славян и другие писатели, Саксонские, Датские, Скандинавские. Иные именуют Гуннов Сарматами. Все это открывает новую связь Киевских Уннов со своими родичами Гуннами Балтийскими. Невольно рождается предположение, не были ли и тогда уже призваны на помощь Балтийские Варяги. Не означает ли имя Унн в греческой форме тех Ванов, которых область прозывалась Ваннома, Ваниана у Плиния, Вантаиб (быть может, Вантеб, как наши Витеб, Дулеб, Сереб и пр.) у Павла Дьякона, и которые иначе назывались Венетами, Виндами, Веннами, даже Унинадами и т. д. и жили с давних времен по Балтийскому Поморью. Олатыненное имя Гунды перешло к писателям уже от Греков, а Греки свое Унны получили не иначе, как от Готов и, по всему вероятью, в форме Ванов. Прокопий обозначает Славянское племя тремя именами: Гунны, Славяне, Анты. Иорнанд точно так же употребляет три имени, но вместо Гуннов пишет: Венеты, Анты, Славяне. Таким образом, звучит ли в имени Уннов имя Кыева, или имя Ванов – это будет все равно. И в том и в другом случае Унны должны обозначать северное Славянство, и туземное, и призванное на помощь с Балтийского моря. Вот причина и объяснение, почему Аттила жил вблизи области Ванов и держал всегда крепкую дружбу с Вандальским королем Гезерихом. Оба они были чистые Славяне и водили в своих полках истое Славянство.

«Невиданный, неслыханный, диковинный, чудовищный народ, страшилище всех народов»,– все это речи Готов, которые, прибежав к Дунаю в числе двухсот тысяч человек, самых способных к войне, и с рыданием и воплем, как пишет Евнапий, простирая руки, прося Римлян о дозволении переправиться на другой берег, конечно, не могли же рассказывать, что их прогнали, не только обыкновенные люди, но свои же подвластные люди, например, Роксоланы. Сколько велика была мера позора и принижения для храбрых людей, настолько выросла и чудовищность их врага, разумеется, и невиданного и неслыханного, и происходившего от ведьм и чертей. Так Готы прославили Уннов не только во всей Европе, но и во всей истории и успели вселить свои басни об Уннах в самые ученейшие сочинения даже и нашего времени.

Этот калмыцкий, монгольский, урало-чудский вихрь, ураган, потоп, беспримерное в истории нашествие, все это было ничто иное как самое простое и обыкновенное дело. Это было простое движение восточного Славянства против наступавшего Германства в лице Готов, завладевших было старинными жилищами Славян-Тиверцов, древних Тиригетов на Днестре, а потом Уличей на Буге и Днепре, носивших в то время имя Кутургуров, Котциагиров, Аульдиагров и т. под., отчего, быть может, и сами Готы прозвались Тервиягами, западные, и Грутунгами, восточные, или Остроготы.

Если действительно в Киеве собралась дружина Северного, Балтийского или Русского Славянства, подобно тому, как спустя 500 лет она собралась при Олеге, то ее сила, как и в начале нашей истории, развилась и распространилась не в тот год, когда было отнято владычество у Эрманарика и когда были прогнаны западные Готы из земли Тиверцов. Мы видим большую постепенность в развитии этой силы, что вполне зависело от крепости союза родственных племен, а главное от талантов руководителей и от хорошего умного нрава и обычая самой дружины. Князь Валамир, первоначальный вождь Уннов, повел дела с достойною твердостью и большим уменьем почковаться обстоятельствами. Разделивши силу Готов, он с восточными Готами, по крайней мере, с теми, которые ему покорились, остался другом и вместе ходил опустошать Византийские земли. Точно так, как и Олег не тотчас, а собравшись с силами, пригрозил Константинополю и вырвал у него необходимый для русской торговли договор. Сила Уннов возрастала столько же времени, как и сила Руссов в X веке. Потребовалось около 70 лет, т. е. два поколения, чтобы явился на Руси Святослав или в среде Уннов – Аттила.

История Уннского князя Валамира известна больше всего военными вспоможениями, какие он делал Феодосию в войне с Максимом в 388 г. и Руфину против Аркадия в 395 г., когда они ходили на восток и опустошили страну до Антиохии.

В 401 г. Уннский воевода Улд (Волд) точно также помогает Аркадию против Готов. В 405 г. Аркадии заключает с ним союз и снова берет Уннов в римскую службу. Но в 408 г. Улд ходил опустошать Мизию и Фракию и приходил вдобавок вместе со сивирами. Предложенный мир не был им принят, а между его полками произошла какая-то смута, так что и сам он с позором побежал обратно за Дунай.

После Улда-Влада над Уннами царствовал Донат, к которому в 412 г. плавал через море послом историк Олимпиодор. Донат, следовательно, жил еще где-либо в Приднепровье.

После Доната царствовал Руг, Рог (Роа, Руа, Роила, Ругила), заставивший восточных Римлян платить ему ежегодную дань, 350 фунтов золота, конечно для того, чтобы жить с ними в мире и помогать своими войсками.

В 421 г. Аэций, знаменитый римский полководец и сам сын Скифа, родившийся в Доростоле-Доростене, на Дунае, призывает 6000 Уннов для поддержки западного императора Иоанна и вообще так дружится с Уннами, что в 430 г. убегает под покровительство к их царю Рогу, а потом, начальствуя в Италии и Галлии, содержит у себя Уннские конные полки, с которыми поражает Германцев, Франков и Бургундов. Для истории Уннов эта личность особенно замечательна. Можно с достоверностью сказать, что если б не было Аэция, никогда бы не случилось и нашествия Уннов на Европу. Сколько знаменитый полководец, столько же и знаменитый придворный, Аэций, едва ли сам не был Унном или Остроготом, по крайней мере, ничем иным невозможно объяснить его чуть не родственной связи с Уннами. Во всех своих действиях и предприятиях он постоянно опирался на эту силу и постоянно призывал ее к участью в тогдашних европейских смутах. При его руководительстве Унны заходили очень далеко в Западную Европу и хорошо ознакомились с людьми и отношениями западных государств. В этой школе по всем признакам воспитан был и Аттила (если Рог-Руг именовался также и Ругидой, то очевидно, что и имя Аттилы составлено по тому же складу. Быть может, корень его – Тата, Тятя – отец. В числе посольских людей от Аэция к Аттиле встречаем Татула. Впоследствии встречаем короля у восточных Готов Тотилу (542 г.) и в службе у Византийцев некоего Татимера (Татомира 593 г.), участвовавшего в войне со славянами. Известно, что Готы брали имена у Уннов. Так имя первого Уннского князя Валамира стали носить и Готские короли. АУнн Рагнар был вождем восточных Готов, когда уже оканчивалась их слава. Имена, стало быть, передавались взаимно между Уннами и Готами. Все это ожидает внимания со стороны Русских лингвистов), вступивший на царство после Рога, своего дяди, и знавший западные отношения как свои пять пальцев. Словом сказать, Унны в полной мере обязаны Аэцию, что он втолкнул их в историю средневековой Европы и сделал вождями разгромления Западной Империи. По мере того, как усиливался Аэций, вырастал в своем могуществе и Аттила, и это были два человека, некоторое время управлявшие судьбами всей Европы,– один как придворная сила Римской Европы, другой, как военная сила Европы варварской. Но естественно, что эти две силы не могли долго действовать в одном направлении. Они разошлись в своих интересах и встретились потом на страшном Каталаунском побоище, где, в сущности, восторжествовало придворное коварство Аэция, так что из воюющих никто не мог наверное сказать, остался ли он победителем или побежденным. Аэций защищал Европу, и на его стороне были Вестготы, которых Аттила от души ненавидел и постоянно преследовал. Но Аэций, дружа Вестготам, боялся, чтобы с победою над Уннами не выросло могущество этих, не менее опасных завоевателей. Ввиду ослабления такого могущества, он поберег Аттилу. Судя по ходу истории, сам Аэций был силен и страшен только могуществом Аттилы, и как скоро погиб коварным путем Аттила, в 453 г., тем же путем погиб и Аэций, в 454 г. Аттила помер на своей свадьбе, будто бы много выпивши, но вероятнее всего выпивши яду. Аэция предательски и собственноручно заколол западный император Валентиан III, не отыскавший другого средства, чтобы избавиться от ума и опеки этого замечательного человека.

Таким образом настоящая сила Уннов заключалась не в их Калмыцкой будто бы бесчисленной орде, а в смутах и интригах западной Европы, которыми руководил Аэций, и которыми очень пользовался гениальный варвар Аттила. А знаменитое прославленное великое нашествие Уннов было, в сущности, походом одних европейских народностей против других, восточных против западных. Сами же историки того времени единогласно свидетельствуют, что Аттила не начинал войны без надобности, для одного грабежа и добычи, как бы подобало степному кочевнику и как обыкновенно разрисовывает его походы ученая история. Он только не пропускал случая, дабы пользоваться слабостью обеих империй, и всегда знал вперед, когда и как начать свое дело, да и то по большей части ограничивался одними угрозами.

Его политика, которая собрала под его знамена столько народов западной Европы, не говоря о востоке, была очень проста. Кто прибегал под его защиту и становился ему другом, того он умел защитить во всех случаях. Но его власть была снисходительна и благосклонна и никогда не вмешивалась в домашние дела покоренных народов, которых князья оставались вполне самостоятельными владыками в своей земле и помощью Атиллы только больше укрепляли свое владычество. Зато, кто раз покорившись или сделавшись его другом, изменял ему, того он умел найти, куда бы ни скрылся, и умел наказать, конечно, по-варварски.

Послушаем очевидца, который сам ездил к страшным Уннам, сам видел Аттилу, обедывал у него и наблюдал и примечал, как живет этот могучий человек. Очевидец этот – Приск, секретарь византийского посольства к Аттиле в 448 г. К сожалению, из его сочинения, которое вероятно вполне познакомило бы нас с историею Уннов Аттилы, сохранились только отрывки. Но и в этих отрывках, в отношении бытовой стороны Уннов, мы находим многое, что заслуживает русской памяти по родству и сходству с нашими древними обычаями и нравами, и, во всяком случае, по той причине, что Унны, хотя бы они были и Калмыки, очень долго жили в дружбе со Славянами и верно многими из своих обычаев с ними поделились.

От Приска мы узнаем, что в 433 г. над Уннами царствовал Руа-Рог. Он решился вести войну с народами, поселившимися на Дунае и прибегавшими к союзу с Римлянами, т. е. решился воевать против своих же беглецов. Требуя этих беглецов, он отправил в Византию послом Ислу.

В этот год Руа умер и стал царствовать Аттила с братом Влидой. Новые посольства с обеих сторон съехались у города Марга на Дунае, на устье Моравы. «Съезд происходил вне города; Скифы сидели верхом на лошадях и хотели вести переговоры, не слезая с них. Византийские посланники, заботясь о своем достоинстве, имели с ними свидание также верхом. Они не считали приличным вести переговоры пешие с людьми, сидевшими на конях». По-видимому, тут ничего особенного нет. Унны не хотели въехать в чужой город и не хотели унижаться перед Римлянами-Греками, а потому и не слезли с коней. Византийцы поступили точно так же. Но заученная мысль о Калмычестве Уннов находит и здесь явный признак их Монгольского происхождения. Русский переводчик Приска, г. Дестунис, толкует по этому случаю, что здесь мимоходом задевается обычай Уннов вечно жить на коне, подробнее описанный Аммианом Марцеллином и т. д.

Послы утвердили договор, чтоб Уннам были выдаваемы бегущие из Скифии люди; чтоб пленные Римляне, без выкупа бежавшие к своим, были тоже возвращены или же платить за них по 8 золотых за каждого; чтоб Римляне не помогали никакому варварскому народу, с которым Унны вели войну; чтоб торжища между Римлянами и Уннами происходили на равных правах и без всякого опасения. Этот важный пункт характеристики Уннов их новый историк Амедей Тьерри совсем выпустил в своем сочинении, по той, вероятно, причине, что он не совсем согласуется с общею картиною Уннского варварства. Наконец, за сохранение договора Скифы требовали ежегодно дани по 750 литр золота. Прежде они получали по 350 литр.

Варварам были выданы искавшие убежища у Римлян Унны. В числе их были дети Мамы и Атакама, происходящие из царского рода. В наказание за их бегство Унны их распяли в крепости Карсе (ныне Гиршов в Добрудже).

По заключении мира с Римлянами полководцы Аттилы и Влиды обратились к покорению других народов Скифии и завели войну со соросгами, может быть, с Киевскою Россью, или Русью, которая за дальним расстоянием могла искать независимости или предавалась обычным смутам и междоусобиям.

Аттила постоянно обращался к Византии, все требуя переметчиков или требуя невысланной дани, и начинал войну беспощадную, когда его требования не исполнялись. За это самое в 442 г. он опустошил Иллирию и Фракию. В 447 г. он снова воюет по тому же поводу, опустошает не менее 70 городов и принуждает Византию к миру на следующих условиях: «Выдать переметчиков, выплатить дань за прежнее время 6000 литр золота, платить вновь ежегодно по 2100 литр; за бежавшего без выкупа пленника платить по 12 золотых или выдавать головою; не принимать к себе никакого варвара». Уплата такой дани была так тяжела для Византийцев, что, по словам Приска, даже богатые люди выставляли на продажу уборы жен и свои пожитки, весь город был обобран до конца. В числе выданных переметчиков опять было несколько человек из царского рода, перебежавших к Римлянам, не хотя служить Аттиле.

Требуя постоянно выдачи переметчиков, Аттила пользовался этим случаем и очень часто посылал к Римлянам послов. «Кому из своих любимцев хотел сделать добро, того и отправлял к Римлянам, придумывая к тому разные пустые причины и предлоги». Послов ведь по обычаю дарили, а угнетенные Римляне были щедры на подарки. Они теперь повиновались всякому его требованию, на всякое с его стороны понуждение смотрели как на приказ повелителя. Не с ним одним боялись они завести войну, но страшились и Парфян, и Вандалов, и многих азиатских и африканских соседей, уже воевавших или готовившихся воевать. Вот по каким причинам особенно сильным казался Аттила. «Уничиженные Римляне ласкали Аттилу, дабы иметь возможность приготовить отпор другим многочисленным врагам».

В 448 г. «в Византию опять прибыл посланник Аттилы». То был Эдикон, Скиф, отличавшийся великими военными подвигами. Аттила прислал к царю грамоты, в которых жаловался, что не выдают беглых; грозил войною, если их не выдадут, и если Римляне не перестанут обрабатывать завоеванную им землю, по правому берегу Дуная, от устья Савы до теперешнего Рущука. Притом требовал, чтобы торг в Иллирии происходил не по-прежнему на берегу Истра, но в городе Наисе (Нисса), который он определял границею Скифской и Римской земли, как город им разоренный. Требовал, чтоб послов к нему посылали людей знатных, консульского достоинства, и что если Римляне опасаются таких посылать, то он сам перейдет через Дунай, в Сардику, для их приема.

На этот раз Греки ухитрились войти в тайные сношения с послом Эдиконом и предложили, что осыпят его золотом, если он тайно изведет Аттилу. Эдикон согласился, и для этого дела с ним же было отправлено от императора посольство, в котором находился и Приск, хотя ни сам посол, ни Приск ничего не знали о заговоре.

Отсюда и начинается дневник Прискова посольства. Прибыв в Сардику (ныне София) послы пригласили к себе на обед сопутствовавших им варваров. «За обедом, во время питья, варвары превозносили Аттилу, а мы,– говорит Приск,– своего государя. При этом один со стороны греков заметил, что неприлично сравнивать божество с человеком; что Аттила – человек, а Феодосий – божество. Унны пришли в ярость от таких слов. Послы понемногу обратили речь к другим предметам и всячески старались их успокоить ласковым обхождением, а после обеда задобрили их подарками – шелковыми одеждами и драгоценными каменьями». Продолжая путь, послы доехали до Дуная, где их встретили перевозчики из варваров, приняли посольство на свои однодеревки и перевезли через реку. Перед тем эти однодеревки перевозили Уннов, собиравшихся в этом месте для назначенной Аттилою охоты.

Послы, однако, уразумели, что это был только предлог, а на самом деле Аттила готовился воевать за то, что не все беглецы были ему выданы.

На другой день они прибыли к шатрам Аттилы: их было у него много. Послы тоже хотели разбить шатры на одном из холмов; но Скифы им воспретили, говоря, что шатер Аттилы стоит на низменном месте в равнине, и что, следовательно, неприлично послам становиться перед ним на горе. Послы остановились там, где им было указано (по случаю этого, весьма простого обстоятельства в посольских приемах, как и по случаю упомянутого выезда Аттилы на охоту, писатели стараются найти здесь характеристику именно азиатских кочевнических обычаев, против чего возражает даже и г. Дестунис).

Аттила уже знал о заговоре на его жизнь: послы же этого не знали, отчего произошло замешательство в начальных переговорах, и им было велено тотчас же убираться домой, если они не скажут главной цели своего посольства.

«Уже мы вьючили скотину,– говорит Приск,– и хотели по необходимости пуститься в путь ночью, как пришли к нам Скифы и объявили, что Аттила, по случаю ночного времени, приказывает остановиться. Пришли другие Скифы с присланными от Аттилы запасами на ужин – речными рыбами и быком». На другой день, однако, сам уже Приск чрез сношения с приближенными к Аттиле устроил дело так, что посольство было принято. Помог Скотт, брат Онигизия (Оногоста).

«Мы вошли в шатер Аттилы, охраняемый многочисленною толпою варваров,– продолжает Приск.– Аттила сидел на деревянной скамье. Мы стали несколько поодаль, а посол, подойдя к варвару, приветствовал его. Он вручил ему царские грамоты и сказал, что царь желает здоровья ему и всем его домашним. Аттила отвечал: „Пусть с Римлянами будет то, чего они мне желают“».

Затем Аттила вдруг обратил речь к Вигиле, который был одною из пружин заговора. Он называл его бесстыдным животным за то, что решился приехать к нему, тогда как постановлено, чтоб Римские посланники не являлись, пока все беглецы не будут выданы Уннам. Вигила отвечал, что нет у них ни одного беглого из Скифского народа, все выданы. Аттила утверждал, что их у Римлян множество; что за наглость его слов он посадил бы его на кол и отдал бы на съедение птицам, если б не уважал права посольства.

После такого приема Вигила с Ислою был отправлен к царю в Византию, будто бы собирать беглых, а на самом деле за тем золотом, которое было обещано Эдикону. Послы же отправились следом за Аттилою дальше к северу. На дороге Аттила своротил в одно селение, в котором намеревался сочетаться браком с дочерью Эскамы. Он имел много жен, но хотел теперь жениться и на этой девице, согласно с законом Скифским (для утверждения, что Унны были Монголы, писатели объясняют здесь, что Аттила женился на своей дочери. Между тем имя Эскам по-гречески не склоняемо и еще неизвестно, как должно понимать; на дочери Эскаме, или на дочери Эскамы).

Послы на своем пути переехали несколько значительных рек: Дрикон (Мароз), Тигу и Тифис-Тибискус-Тейс. Явно, что они двигались ближе к Карпатам, к Токаю. Через реки их перевозили береговые жители на однодеревках и на плотах. В селениях отпускали им в пищу вместо пшеницы – просо, вместо вина, так называемый у туземцев медос – мед, известное Славянское питье. Служители послов получали тоже просо и питье добываемое из ячменя, которое варвары называют камос (по новым исследованиям доказано, что это был особый напиток Кам).

В одном месте, близ какого-то озера, послов застигла буря, так что среди наставшего мрака под ливнем люди разбрелись, кто куда, отыскивая с криком друг друга. Все, однако, сошлись в селении. Из хижин выбежали Скифы и стали зажигать камыши (лучину), которые они употребляют для разведения огня. При свете камышей объяснилось, в чем дело. Жители звали посольских людей к себе, приняли в свои дома и, подкладывая много камышу, согрели путников. Оказалось, что владетельницею селения была одна из жен Влиды, брата Аттилы. Она прислала послам кушанье с красивыми женщинами. Это по-Скифски знак уважения. Посты поблагодарили женщин за кушанье, но отказались от дальнейшего с ними обхождения. Они провели ночь в хижинах; наутро собрали свои вещи и весь день прожили в селении, обсушивая пожитки. Отправляясь в путь, послы пошли к царице, приветствовали ее и в благодарность за гостеприимство принесли ей взаимно в подарок три серебряные чаши, несколько красных кож, перцу из Индии, финиковых плодов и других сластей (овощеве разноличные), которые очень ценятся варварами, потому что там их не водится.

Послы ехали дальше и повстречали другое посольство к Аттиле от Аэция и царя Западных Римлян, посланное для укрощения его гнева за какие-то золотые священные сосуды, которые Аттила почитал своею собственностью, так как они составляли принадлежность завоеванного им города. Оба посольства остановились в этом месте и ожидали, пока Аттила проедет вперед, а потом продолжали путь за ним вместе с множеством народа.

«Переехав через некоторые реки,– продолжает Приск,– мы прибыли в одно огромное селение, в котором был дворец Аттилы. Этот дворец, как уверяли нас, был великолепнее всех дворцов, какие имел Аттила в других местах. Он был построен из бревен и досок, искусно вытесанных, и обнесен деревянною оградою, более служащею к украшению, нежели к защите. После дома царского, самый отличный был дом Онигисиев, также с деревянною оградою; но ограда эта не была украшена башнями, как Аттилина. Недалеко от ограды была большая баня, построенная Онигисием, имевшим после Аттилы величайшую силу между Скифами. Он перевез для этой постройки каменья из земли Пеонской (от Савы и Дравы), ибо у варваров, населяющих здешнюю страну, нет ни камня, ни леса; этот материал употребляется у них привозный.

При въезде в селение Аттила был встречен девами (быть может, по случаю его брака), которые шли рядами под тонкими белыми покрывалами. Под каждым из этих длинных покрывал, поддерживаемых руками стоящих по обеим сторонам женщин, было до семи и более дев, а таких рядов было очень много. Сии девы, предшествуя Аттиле, пели Скифские песни. Когда Аттила был подле дома Онигисия, мимо которого пролегала дорога, ведущая к царскому дворцу, супруга Онигисия вышла из дому со многими служителями, из которых одни несли кушанье, а другие вино. Это у Скифов знак отличнейшего уважения. Она приветствовала Аттилу и просила его вкусить того, что ему подносила, в изъявление своего почтения. В угодность жены своего любимца, Аттила, сидя на коне, ел кушанья с серебряного блюда, высоко поднятого служителями. Вкусив вина из поднесенной ему чаши, он поехал в царский дом, который был выше других и построен на возвышении».

Послы по назначению остановились в доме Онигисия, были приняты его женою и отличнейшими из его сродников и обедали у него. Сам Онигисий, бывший у Аттилы, не имел времени с ними обедать. Он только что возвратился из похода к Акатирам, где посадил на царство старшего сына Аттилы и доносил государю о своем поручении, а равно и о случившемся несчастии: царевич упал с коня и переломил себе правую руку.

Пообедавши, послы, однако, раскинули свои шатры близ дворца Аттилы для того, чтобы быть поближе от посольских совещаний. По этим шатрам можно доказывать, что и они были Калмыки.

На рассвете Приск отправился к Онигисию с дарами и главное, чтобы узнать, как он хочет вести переговоры. Сопровождаемый служителями, несшими подарки, Приск подошел к воротам, но ворота были заперты и посланник стал дожидаться, не выйдет ли кто, чтоб сказать о его приходе.

Между тем, как он прохаживался перед оградою дома, к нему подошел человек, судя по Скифскому платью, варвар. Но он приветствовал Приска на эллинском языке. Это очень удивило посланника. «Скифы, будучи сборищем разных народов,– говорит он,– сверх собственного своего варварского языка, охотно употребляют язык Уннов, Готов или латинский – в сношениях с Римлянами. Но нелегко найти между ними человека, знающего эллинский язык, исключая людей, уведенных из Фракии или из приморской Иллирии. Однако таких людей, впавших в несчастие, легко узнать по изодранному платью и по нечесанной голове, а этот человек казался Скифом, живущим в роскоши; он одет был очень хорошо, а голова была острижена в кружок». Ответствуя на его приветствие, Приск спросил его, кто он таков, откуда пришел в варварскую страну и почему предпочел скифский образ жизни прежнему? Оказалось, что это был Грек из Дунайского города Виминакии; был богат и при взятии города Скифами, попал в плен, а за богатство достался при разделе пленных Онигисию, потому что богатые люди доставались, после Аттилы, на долю его вельможам. «После я отличался в сражениях против Римлян и Акатиров,– говорил Грек,– отдал своему господину по закону скифскому все добытое мною на войне; получил свободу, женился на варварке, прижил детей и теперь благоденствую. Онигисий сажает меня за свой стол, и я предпочитаю настоящую свою жизнь прежней, ибо иноземцы, находящиеся у Скифов, после войны ведут жизнь спокойную и беззаботную; каждый пользуется тем, что у него есть, ничем не тревожимый». Грек стал выхвалять скифское житье перед греческим и, подобно нашему Котошихину, описал состояние дел в Византии очень не привлекательными красками. «Жестокое взимание налогов, притеснения несправедливого, подкупного и бесконечного суда, наглое и непомерное взяточничество, при множестве законов полнейшее беззаконие и тому подобные обычаи просвещенного народа, говорил он, делают жизнь в Византии невыносимою». Представитель Византии, конечно, стал ему возражать и доказывать, что он ошибается; что законы греческие для всех равны, что сам царь им повинуется... Под конец разговора Грек заплакал и сказал: «Законы хороши, и Римское общество прекрасно устроено; но правители портят и расстраивают его, не поступая так, как поступали древние».

Пока таким образом у ворот Скифа Греки рассуждали о бедствиях своей земли, или лучше сказать о бедствиях гражданского быта, остающихся и до сих пор живыми, ворота были отперты и Приск, подбежав к домочадцу, спросил: когда может видеть господина? «Подожди немного, он сам выйдет»,– отвечал привратник. В самом деле, немного погодя, Онигисий вышел. Приск приветствовал его от имени посла, представил подарки и золото, присланное от Царя (должно быть, особо Онигисию), и спросил, когда и где посол может с ним говорить? Онигисий дал приближенным приказание принять подарки и золото и велел сказать послу, что он сам придет к нему сейчас. Так, действительно, и случилось. Не успел Приск воротиться к своим шатрам, как явился и Онигисий. Переговоры со стороны Греков касались того, чтобы Скиф приехал к царю в Византию и разрешил все недоразумения. Видимо, они приманивали Скифа на измену Аттиле. Но Скиф объяснил, что он будет им несравненно полезнее, оставаясь при Аттиле, ибо когда случится, может укрощать его гнев на Римлян. Видимо, что Скиф тоже хитрил ввиду подарков и золота.

«На другой день,– продолжает Приск,– я пошел ко двору Аттилы с подарками для его супруги. Имя ее Крека. Аттила имел от нее трех детей, из которых старший был владетелем Акациров и других народов, занимавших Припонтийскую Скифию», то есть, стало быть, старший стол всей Скифской земли (по Иорнанду Акацитры жили в Киевской области, а под ним, по северному берегу Черного моря Булгары, называемые иногда Уннами-Котригурами).

«Внутри ограды (Аттилина двора) было много домов; одни выстроены из досок, красиво соединенных, с резною работою; другие из тесанных и выровненных бревен, вставленных в брусья, образующие круги; начинаясь с пола, они поднимались до некоторой высоты.

Здесь жила супруга Аттилы. Я впущен был стоявшими у дверей варварами и застал Креку, лежащую на мягкой постели. Пол был устлан шерстяными коврами, по которым ходили. Вокруг царицы стояло множество рабов; рабыни, сидя на полу, против нее, испещряли разными красками полотняные покрывала, носимые варварами поверх одежды для красы. Подошед к Креке, я приветствовал ее, подал ей подарки и вышел. Я пошел к другим хоромам, где имел пребывание Аттила. Я ожидал, когда выйдет Онигисий, который уже находился внутри дворца. Я стоял среди множества людей, и никто мне не мешал, потому что я был известен стражам Аттилы и окружающим его варварам. Я увидел, что идет толпа; на том месте произошел шум и тревога, в ожидании выхода Аттилы. Он выступил из дому, шел важно, озираясь в разные стороны».

Здесь Приск в первый раз увидал Аттилу лицом к лицу. Он не описывает его наружности, зато спустя сто лет ее описывает Готф Иорнанд. «Это муж, рожденный на свет для всколебания своего народа, всем странам на ужас,– говорит он.– По какой-то воле рока распространилась о нем страшная молва, и он все привел в трепет. Величаво выступая, озирался он на все стороны, так что в самых движениях его видно было могущество лица властного. Любитель браней, но сам в бою воздержный, он был силен в совещаниях, доступен мольбам, добр и благосклонен к людям, ему отдавшимся. Он был приземистый, коренастный, мал ростом: грудь широкая, голова большая, маленькие глазки, борода редкая, волосы с проседью, черен и курнос, как вся его порода». Ясно, что портрет написан по сказаниям об Уннах Аммиана Марцеллина и Зосима.

«Когда, вышед с Онигисием,– продолжает Приск,– Аттила остановился на крыльце дома, многие просители, имевшие между собою тяжбы, подходили к нему и слушали его решения. Он возвратился потом в свой дом, где принимал приехавших к нему варварских посланников».

Между тем, ожидая Онигисия и оставаясь по этому случаю в ограде Аттилина дворца, Приск встретил здесь и посланников западных Римлян. Начались разговоры, конечно, все об Аттиле. Западные Римляне жаловались на непреклонность требований варвара. «Великое счастие Аттилы,– говорил посол Ромул,– и происходящее от этого счастия могущество до того увлекают его, что он не терпит никаких представлений, как бы они ни были справедливы, если они не клонятся к его пользе. Никто из тех, которые когда-либо царствовали над Скифиею и над другими странами, не произвел столько великих дел, как Аттила, и в такое короткое время. Его владычество простирается над островами, находящимися на Океане, и не только всех Скифов, но и Римлян заставляет он платить себе дань. Недовольствуясь настоящим владением, он жаждет большего, хочет распространить свою державу и идти на Персов».

Когда кто-то из присутствующих спросил, по какой дороге Аттила может пройти в Персию, то Ромул объяснил, что Мидия не очень далека от Скифии; что Уннам известна туда дорога; что они давно вторгались в Мидию, в то время, когда у них свирепствовал голод; что в Мидию ходили Васих и Курсих, те самые, которые после приезжали в Рим для заключения союза, мужи царского рода и начальники многочисленного войска. По их рассказам, они проехали степной край, переправились через какое-то озеро, Меотиду, как полагал Ромул, и по прошествии пятнадцати дней, перейдя какие-то горы, вступили в Мидию. Персы потеснили их назад; тогда Скифы, боясь преследования, поворотили по другой дороге (через Дербента), где пламя поднимается из скалы подводной (в Баку), и возвратились в свою страну (общий очерк этого пути необходимо дает понятие, что Унны ходили в Мидию или от Дона или от Днепра через Воспор (зимою по льду), и во всяком случае из Киевской или Северской страны, ибо прежде всего проходили степной край).

Вообще посланники заботливо рассуждали о великом могуществе Аттилы. «Военная сила у него такая, говорили они, что ни один народ не устоит против него; может случиться, что он завоюет и самый Рим. Он уже сказал, прибавил один, что полководцы Римлян его рабы, а его полководцы равны царям Рима; что настоящее его могущество распространится в скором времени еще больше; что это знаменует ему Бог, явивший меч Марсов, который у Скифских царей почитается священным. Этот меч уважается ими, как посвященный Богу войны; в древние времена он исчез, а теперь был случайно открыт быком» (Приск рассказывал об этом мече следующее. Какой-то пастух, заметив, что одна корова у него хромала от раны, стал отыскивать причину; он направился по ее кровавым следам и дошел до меча, торчавшего из земли. Меч был выкопан и тотчас отнесен к Аттиле. Ясно, что это сказочный меч-кладенец).

В тот же день послы и восточные, и западные были приглашены Аттилою на пиршество, которое назначалось в 9 часов дня (с восхождения солнца).

«В назначенное время,– говорит Приск,– пришли мы и посланники Западных Римлян и стали на пороге комнаты, против Аттилы. Виночерпцы, по обычаю страны своей, подали чашу, дабы и мы помолились, прежде нежели сесть. Сделав это и вкусив из чаши, мы пошли к седалищам, на которых надлежало нам сесть и обедать. Скамьи стояли у стен комнаты по обе стороны; в самой средине сидел на ложе Аттила; позади его было другое ложе, за которым несколько ступеней вели к его постели. Она была закрыта тонкими и пестрыми занавесами, для красы, подобными тем, какие в употреблении у Римлян и Эллинов для новобрачных».

Ложе и постель Аттилы, по-видимому, представляли нечто вроде трона или царского места посреди скамей или лавок у стен комнаты. Это ложе и постель у новых изыскателей конечно идут в доказательство китайско-азиатского происхождения Гуннов, их монгольских нравов и обычаев. Изыскатели забыли, что у древних Греков, а потом и у Римлян был обычай возлежать за обедом на ложе, и с занавесами, как упоминает Приск.

«Первым местом для обедающих почиталась правая сторона от Аттилы; вторым – левая, на которой сидели мы. Впереди нас сидел Верих, Скиф знатного рода. Онигисий сидел на скамье, направо от ложа царского. Против Онигисия на скамье сидели двое из сыновей Аттилы: старший же сын его сидел на краю его ложа, не близко к нему, из уважения к отцу потупив глаза в землю.

Когда все расселись по порядку, виночерпец подошел к Аттиле, поднес ему чашу с вином. Аттила взял ее и приветствовал того, кто был первый в ряду. Тот, кому была оказана честь приветствия, вставал: ему не было позволено сесть прежде, чем Аттила возвратит виночерпцу чашу, выпив вино, или отведав его. Когда он садился, то присутствующие чтили его таким же образом: принимали чаши и, приветствовав, вкушали из них вино. При каждом из гостей находилось по одному виночерпцу, который должен был входить в очередь по выходе виночерпца Аттилы. По оказании такой же почести второму гостю и следующим за ним гостям Аттила приветствовал и нас наравне с другими, по порядку сидения на скамьях. После того, как всем была оказана честь такого приветствия, виночерпцы вышли. Подле стола Аттилы поставлены были столы на трех, четырех или более гостей, так, чтоб каждый мог брать из положенного на блюде кушанья, не выходя из ряда седалищ. С кушаньем первый вошел служитель Аттилы, неся блюдо, наполненное мясом. За ним прислуживающие другим гостям ставили на столы кушанье и хлеб. Для других варваров и для нас были приготовлены отличные яства, подаваемые на серебряных блюдах; а перед Аттилою ничего более не было, кроме мяса на деревянной тарелке. И во всем прочем он показывал умеренность. Пирующим подносимы были чарки золотые и серебряные, а его чаша была деревянная. Одежда на нем была также простая, и ничем не отличалась, кроме опрятности. Ни висящий при нем меч, ни шнурки варварской обуви, ни узда его лошади не были украшены золотом, каменьями или чем-либо драгоценным, как водится у других Скифов.

После того, как наложенные на первых блюдах кушанья были съедены, мы все встали, и всякий из нас не прежде пришел к своей скамье, как выпив прежним порядком поднесенную ему полную чару вина и пожелав Аттиле здравия. Изъявив ему таким образом почтение, мы сели, а на каждый стол поставлено было второе блюдо, с другими кушаньями. Все брали с блюда, вставали по-прежнему, потом, выпив вино, садились.

С наступлением вечера зажжены были факелы. Два варвара, выступив против Аттилы, пели песни, в которых превозносили его победы и оказанную в боях доблесть. Собеседники смотрели на них: одни тешились, восхищались песнями и стихотворениями, другие воспламенялись, вспоминая о битвах, а те, которые от старости телом были слабы, а духом спокойны, проливали слезы.

После песней, какой-то Скиф юродивый (шут-дурак), выступив вперед, говорил речи странные, вздорные, не имеющие смысла и рассмешил всех.

За ним предстал собранию горбун Зеркон Маврусий... Видом своим, одеждою, голосом и смешенно-произносимыми словами, ибо он смешивал язык Латинский с Уннским и Готфским, он развеселил присутствующих и во всех них, кроме Аттилы, возбудил неугасимый смех. Аттила один оставался неизменным и непреклонным, и не обнаружил никакого расположения к смеху. Он только потягивал за щеку младшего из своих сыновей, Ирну, вошедшего и ставшего возле него, и глядел на него нежными веселыми глазами (припомним Иорнандовы „глаза-дыры“). Я дивился тому, что Аттила не обращал внимания на других детей своих и только ласкал одного Ирну. Сидевший возле меня варвар, знающий Латинский язык, попросил меня наперед никому не говорить того, что он мне сообщит, и сказал, что прорицатели предсказали Аттиле, что его род падет, но будет восстановлен этим сыном. Так как пированье продолжалось и ночью, то мы потихоньку вышли, не желая долее бражничать».

На другой день послы стали просить об отпуске. Онигисий сказал им, что и Аттила хочет их отпустить. Потом он держал совет с другими сановниками и сочинял письма, которые надлежало отправить в Византию. При Онигисии были писцы и между прочим один пленный из Мизии, Рустикий, которого по отличному образованию Аттила употреблял для писем.

«Между тем Рекан (Крека), супруга Аттилы, пригласила нас к обеду, продолжает Приск, у Адамия, управлявшая ее делами. Мы пришли к нему вместе с некоторыми знатными Скифами, удостоены были благосклонного и приветливого приема и угощены столом. Каждый из предстоявших, по Скифской учтивости, привстав, подавал нам полную чашу, потом обнимал и целовал выпившего и принимал от него чашу. После обеда мы пошли в свой шатер и легли спать.

На другой день Аттила опять пригласил нас на пир. Мы пришли к нему и пировали по-прежнему. На ложе подле Аттилы сидел уже не старший его сын, а Оиварсий, дядя его по отцу. Во время пиршества Аттила обращал к нам ласковые слова... Мы вышли из пиршества ночью».

По прошествии трех дней послы были отпущены с приличными дарами.

На возвратном пути они остановились в одном селении. Тут был пойман Скиф, пришедший из Римской земли в варварскую лазутчиком. Аттила велел посадить его на кол. «На другой день, когда мы,– говорит Приск,– ехали другими селениями, два человека, бывшие у Скифов в неволе, были приведены со связанными назади руками за то, что убили своих господ, владевших ими по праву войны. Обоих распяли, положив голову на два бруса, с перекладинами».

После того послам встретился Вигила, участник заговора на жизнь Аттилы, везший теперь золото, назначенное для подкупа Эдикона. Аттила заставил Вигилу все рассказать, как было дело, взял золото (100 литр) и велел привести еще 50 литр для выкупа самого Вигилы.

Затем Аттила послал в Константинополь своего посла Ислу и Ореста, домочадца и писца (дьяка). Оресту было приказано повесить себе на шею мошну, в которой Вигила привез золото для передачи Эдикону; в таком виде предстать пред царя, показать мошну ему и евнуху Хрисафию, первому заводчику заговора, и спросить их: узнают ли они мошну? Послу Исле велено было сказать царю изустно: «Ты, Феодосий, рожден от благородного родителя, и я сам, Аттила, хорошего происхождения и, наследовав отцу своему Мундиуху, сохранил благородство во всей чистоте. А ты, Феодосий, напротив того, лишившись благородства, поработился Аттиле, тем что обязался платить ему дань. Итак ты не хорошо делаешь, что тайными кознями, подобно дурному рабу, посягаешь на того, кто лучше тебя, кого судьба сделала твоим господином».

Таковы рассказы Приска, свидетеля-очевидца, свидетеля несомненного, достоверного. Насколько в этих рассказах обрисовывается кочевой быт Уннов, надо об этом вопросить здравый смысл.

Все Унны-Скифы, как и сам их царь Аттила, живут в селениях. Дворец царя, лучший, находится в огромном, многолюдном селении, другие находятся в других селениях. Дворец этот искусно и красиво построен из дерева, в стране, где ни камня, ни дерева нет и все это должно привозить. Дворец имеет ограду с башнями, ограду, которая служит больше для украшения, чем для защиты. Это даже и не Московский Кремль, а простая усадьба богатого помещика. Дворец царицы на том же дворе, но построенный с большими затеями, с какими-то кругами, которые, несомненно, были кровли, сведенные в форму бочек, или тех, нам всем известных, полукружий, которые повсюду встречаются на кровлях и под главами наших старинных церквей.

Выехав на охоту, Аттила в поле останавливается в шатрах – вот единственный признак кочевого быта. Но и греческие послы возле двора Аттилы, возле его хором раскидывают для удобства сношений тоже свои шатры, следовательно, и они были кочевники.

Описание пира, столовых обрядов, порядка, в каком гости сидели, переносит нас целиком в Московский дворец XVI столетия, то есть через пространство времени в 1100 лет и показывает, что формы быта живут несравненно дольше племен и народов.

Положим, что никогда не будет доказано, что Унны были Славяне. Но точно так же никогда не будет доказано, что Унны были Монголы, Маджары или другой какой народ, ибо основания для подобных доказательств одни и те же неточные, сбивчивые, неясные показания древних писателей. Одно всегда будет справедливо, что их обычаи, в оное время, господствовали в Славянской земле и именно в земле Славян Восточных, что чьи бы ни были эти обычаи, но они принадлежат, так сказать, самой земле, где уже тысячу лет живут одни Славяне восточной отрасли.

Эти обычаи суть отношения к военнопленным рабам, о которых так подробно рассказывает Приск и о которых то же самое говорят Прокопий и Маврикий, спустя сто лет.

Многоженство, которое изображено Нестором в лице Владимира, даже с тем указанием, что жены жили в особых селах, как и здесь жена Влиды, угостившая послов, случайно попавших к ней во время бури.

На Руси дороже почета не было, когда жена хозяина выйдет и поднесет гостю чарку вина с обычными поцелуями. Здесь мы видим, что жена первого человека у Аттилы выходит и подносит ему вино и яства. Затем гости на обеде у царицы, выпивши, принимают объятия и поцелуи скифов-хозяев.

Язык, которым говорили приближенные Аттилы, Приск называет Скифским. Мед обличает в этом языке Славянство. Но в другом месте Приск отличает Скифский язык от Уннского, говоря, что «Скифы, будучи сборищем разных народов, сверх собственного своего языка охотно употребляют язык Уннов, Готфов, Латин». Во всем своем сочинении он, однако, безразлично употребляет имена Скиф и Унн и чаще всего – Скиф. Стало быть, если и существовало различие в языке, то оно было не велико, быть может такое, какое и доселе существует между различными племенами Славян, между Велико и Малорусским. Унны, как восточная или прибалтийская Славянская ветвь, конечно, говорили несколько иначе, чем их прикарпатские братья. Вот почему Приск обозначил этот язык общим именем: Скифский, говоря, что один из пленных иностранцев, писец или дьяк Аттилы, Рустикий, знал Скифский язык, почему он и обратился к нему, как к переводчику, дабы на этом Скифском, а не Уннском, языке вести переговоры с приближенным Аттилы, Скоттою, братом Онигисия. Многие личные имена точно так же указывают Славянство этого языка.

Унны пришли от Дона и Ледовитого моря. Аттила владел даже и островами, лежащими на Океане. Старший сын его царствовал над Акатирами, которых Иорнанд прямо помещает в Киевской стране. Унны по их же рассказам нападали на Мидию, пройдя сначала степной край, потом переправлялись через Дон, по другому указанию через лиман – Меотийские болота или Азовское море. Стало быть, они шли не из степного края, который по указанию этого пути должен находиться все-таки где-либо вблизи Киева. Аттила имеет у себя писцов, дьяков, очень умных и образованных людей из итальянцев, Римлян и Греков. Аттила очень хорошо знает, что делают и даже что говорят в Риме и в Константинополе. Во всех европейских делах он принимает живое участие: заставляет Феодосия выдать богатую невесту за некоего Констанция, отыскивает в Риме, как свою собственность, какие-то фиалы – священные сосуды и т. п. Все это показывает, что Аттила живет с европейским миром одною мыслью, теми же интересами, что его отношения к Римскому и Византийскому дворам таковы же, какими бывали отношения каждого могущественного европейского властителя.

Аттила дарит византийских послов конями, звериными мехами, которыми украшаются Царские Скифы, говорит Приск. Положим, что конь – подарок степной, но меха – подарок северный, Аттила в договорах с Греками особенно хлопочет о переметчиках, настаивает, чтобы не принимали бегущих от него людей, и в 449 г. говорит, чтобы, по крайней мере, вперед не принимали этих бегущих. Но столько же он хлопочет и о торгах, чтоб торг был свободный и беспрепятственный. Об этом очень хлопочут и его дети.

«В это время (после 466 г.),– пишет Приск,– прибыло к царю Леонту посольство от сыновей Аттилы, с предложением о прекращении прежних несогласий, и о заключении мира. Они желали по древнему обычаю съезжаться с Римлянами на берегу Истра, в одном и том же месте; продавать там свои товары и взаимно получать от них те, в которых имели нужду. Их посольство, прибывши с такими предложениями, возвратилось без успеха. Царь не хотел, чтоб Унны, нанесшие столько вреда его земле, имели участие в Римской торговле. Получив отказ, сыновья Аттилы были между собою в несогласии. Один из них, Денгизис, после безуспешного возвращения посланников, хотел идти войною на Римлян; но другой, Ирнах, противился этому намерению, потому что домашняя война отвлекала его от войны с Римлянами».

Со смертью Аттилы яркая слава Уннов на Западе Европы мгновенно рушилась. Это показывает, что состав его многочисленного войска был по преимуществу разноплеменный, хотя и однородный только в племенах Уннских, которые по всем признакам были племена Славянские. В виду темных сказаний древности и поверхностных исследований ближайшего к нам времени, мы пока не сомневаемся, что именем Уннов в средневековой истории обозначилось движение восточного Славянства против наступавших Готов и занятие им всей той страны или тех Славянских земель, которыми успели завладеть и над которыми владычествовали Готы.

С своим героем Эрманариком Готы сильно забирались к востоку и дошли, быть может, до гнезда Роксолан, до Днепра, направляясь, без сомнения, к Киеву. Здесь поставлен был предел их наступлению. Отсюда Киевские северные Славяне потеснили их обратно назад, придя на помощь к своим южным братьям и принеся вместе со своими полками самое имя Уннов-Кыан, если это имя идет от Птолемеевых Хунов и Хоанов, или Уннов-Венедов, Балтийских Славян, если это имя может идти от Ванов, Венов, Виннов, Унинов, как именовались Венеды на языке Скандинавов и Готов.

Первый царь, то есть князь Уннов, Валамир, явился представителем Славянского единства в этой стране и очистил Славянские земли от власти Готов, прогнавши совсем за Дунай непокорных, именно Западных Готов. Не с бесчисленными Калмыцкими или Урало-Чудскими полчищами он выступал в поход, а действовал обычным порядком национальной борьбы, так же, как действовали и Готы, пользуясь больше всего междоусобными распрями своих врагов.

Дальнейшая погоня за Готами привела Славянских князей на старые жилища Готов, в северную Дакию, а потом и за Дунай, поближе к Латинской и к Греческой империям. Аттила, как видели, жил где-то вверху Тейса, под Карпатскими горами, в нынешней восточной Венгрии, которая по нашей летописи издревле была населена Славянами, несомненными потомками древних Языгов. Аттила, стало быть, ничего больше не сделал, как овладел старыми Славянскими землями, где и в его время население пило мед и калмыцкий кумыс, приготовляемый, однако, из ячменя.

В этих обстоятельствах Аттила явился первообразом нашего Святослава, почему-то говорившего, что Переяславец на Дунае (где-то в его устьях) есть середа его земли.

Кочевник Тавроскиф Святослав во многом напоминает кочевника-Унна Аттилу. Только не те были времена и исторические обстоятельства, и друг Святослава, Грек Калокир, призвавший его на Дунай, вовсе не был похож на друга Аттилы, знаменитого Аэция, точно так же по своим замыслам водившего Уннов воевать на далекий запад.

Как Святослав в отношении к Византии, так и Аттила, в отношении к Латинской и Греческой империям, становится сильным не столько от собственной силы, сколько от смут, происходивших между народностями запада и в самых империях. Быть может, в полках Аттилы находились и чистые кочевники, чистейшие степняки, но по всем сказаниям нигде нельзя заметить, чтобы ядро его войска, главную его силу составляли орды Монголов или тех Калмыцких чудищ, которых так разукрасили на показ читателям Аммиан Марцеллин и Иорнанд.

Надо согласиться, что в своих исследованиях об Уннах западная наука нисколько не отошла от тех заученных баснословных оснований, какие были положены в историю Уннов упомянутыми двумя историками. Поэтому, читая и новейшие сказания об Уннах Амедея Тьерри, невольно думаешь, что читаешь Марцеллина или Иорнанда: так разительно сходство в приемах изложения и повествования и во взглядах на предмет.

Пока здравая и всесторонняя критика не коснулась этого любопытного вопроса, пока обстоятельной истории Уннов, можно сказать, еще вовсе не существует, до тех пор позволительно каждому, сколько-нибудь вникавшему в эту историю, сомневаться в достоверности заученных выводов и решений.

Нам кажется, что Славянство Уннов, руководителей варварского и, главное, языческого движения Европы, которым ознаменовано так называемое великое переселение народов, раскрывается не только в начальной истории этого движения, но особенно в тех отношениях, какие Унны имели к разным племенам европейского населения и к тому же Славянству. Не будем говорить о крепком союзе Аттилы с восточными Готами и Вандалами, о том, что храбрые Германские народы, Квады, Маркоманны, Свевы-Швабы, Франки, Туринги, Бургунды с охотою становились под его знамена,– все это, если б мы признали Уннов за Калмыков и настоящих степняков, какими их описывают древние и новые историки, никак не может быть объяснено простым здравым смыслом, простыми здравыми понятиями, не только о народных, но и о повседневных людских отношениях.

Есть ли какая-либо сообразность с истиною, что в целой почти Европе, посреди просвещенного юга и храброго и отважного запада и севера, господствовал лет двадцать народ, «не имевший понятий ни о чести, ни о правосудии, не имевший никакой веры, питавшийся диким кореньем и сырым мясом, всегда живший в поле, убегавший домов, как гробов; днем ездивший, а ночью спавший верхом на лошадях; привыкший между собою драться и потом мириться без всякой другой причины, как только по природному зверству и непостоянству», и т. д., не говоря уже об отвратительном наружном его виде, об этих изрезанных лицах, похожих на безобразный ком мяса, с двумя дырами вместо глаз и т. д. Есть ли какая-либо сообразность, что предводитель такого народа, дикарь Аттила, был не только страшным воином, но еще более страшнейшим политиком, и не посреди Калмыцких орд, а посреди образованных Греков и Римлян, искусившихся с незапамятных времен в устройстве самых хитрых и тонких политических замыслов, и все-таки не успевавших побеждать политическую хитрость, проницательность и прозорливость дикаря Аттилы (припомним здесь отметку Погодина, сделанную им в 1830 г. по поводу разбора книги Венелина: «Древние и нынешние Болгаре». «Смотря на многообразные наполеоновские действия Аттилы на всех концах Европы, с Восточною и Западною Империями, с Вандалами в Африке, его союзы, переговоры, сношения,– говорит автор,– невольно отвращаешься от мысли, будто он был вождем какого-то дикого, кочевого азиатского племени, как историки утверждают обыкновенно, описывая нам только его кровопролитные войны языком пристрастных летописателей средних времен; такие политические соображения не получаются вдохновением, а бывают только плодом долговечной гражданской жизни»).

Есть ли какая-либо сообразность с истиною, что восточные Готы, например, не только долгое время живут вместе с этим свирепым и диким народом, но даже и заимствуют у него личные имена и сами прозываются Уннскими именами? Об этом прямо говорит Готский же древний историк Иорнанд. И нам кажется, что для доказательств Калмыцкого и Урало-Чудского происхождения Уннов, прежде всего, должно побороться с этим свидетельством Иорнанда и раскрыть, какие Калмыцкие и Урало-Чудские личные имена были в употреблении у Готов?

Толки и горячие утверждения о Монгольском и вообще об азиатском происхождении Гуннов основываются главным образом на их портрете, написанном Иорнандом при помощи сказаний Аммиана Марцеллина.

«Малорослое, грязное, гнусное это племя едва похоже было на людей, и язык его едва напоминал человеческий язык... храбрые и воинственные Аланы не могли устоять при виде ужасных Уннских лиц, бежали от них, охваченные смертельным страхом. Действительно, эти лица были ужасающей черноты».

Портрет самого Аттилы Иорнанд чертит таким образом: «Он был мал ростом, грудь широкая, голова большая, маленькие глазки, борода редкая, волосы с проседью, черен и курнос, как вся его порода». Легковерная ученость всячески утверждает, что это описание наружности Аттилы заимствовано у Приска. Но Иорнанд, где пользуется Приском, всегда упоминает об этом, а здесь он молчит и тем показывает, что портрет сочинен им самим и в своей основе заимствован у Марцеллина. Он ведь таким же образом сочинил и длинную речь Аттилы перед битвою на Каталаунских полях.

У Марцеллина же заимствовали свои описания наружности Гуннов и Римские стихотворцы V столетия Клавдиан и Аполлинарий Сидоний.

Главнейшая задача всех этих писателей заключалась в том, чтобы изобразить ненавистных Гуннов, напустивших такой ужас и страх на всю Западную Европу, как наивозможнее в отвратительном виде. Здесь в живейшем образе сказывается известная поговорка, что у страха глаза велики, что эти великие глаза видели в Гуннах племя, рожденное от союза ведьм и чертей. Очевидное дело, что такие люди не могли походить на обыкновенных людей. В этом заключался, можно сказать, литературный старозаветный обычный прием писательства, что если является сильный злодей-враг, то он неотменно не должен походить на обыкновенного человека. И наш летописец XIV столетия, описывая грозу от нашествия Тамерлана, выражается о нем точно так же, как историки описывали свирепых Гуннов. «Сице реку,– говорит он,– Темир не имый вида человеча, но весь мерзок и безобразен».

Мы слышали, как звенят имена первых Уннов. Это Валамир (Велимир, Волемир) первый князь Уннов, по имени которого прозывались впоследствии и Готские князья. Потом Рог, Руг, Рогила, Ругала; Улд, Волд несомненный Влад; Вледа, быть может, тот же Влад или Блед; Исла-Эсла (сравн. город Ислас на Дунае, при впадении Алуты; р. Ославу текущую с Карпат в Галиции); реку Ислачь, текущую в верхний Неман. Ислав, Хелхол-Холхлы там же; Скотта; Мама; Крека или Река (сравн. в Крайне и Далмации имена мест и рек Керка, Река, Кокра, и самый Краков; у Балтийских Славян – Креков и т. п. имена по всему Славянству) (Открытые в городище древнего Танаиса мраморные греческие надписи представляют высокий интерес для истории нашего придонского юга. Они изданы Имп. Археологическою Комиссиею (см. ее Отчет за 1870—1871 годы) и ожидают внимания наших уважаемых лингвистов. Надписи принадлежат каким-то религиозным общинам Танаиса и относятся к концу второго и началу третьего века по Р. X. Во множестве, варварских имен, некоторые звучать по-Славянски, таковы: Валодис, Лиагас Валодиоу, Велликос, Дадас, Ходиакиоу, Ходонакоу, Симикос и др. Очень часто употребляется имя Самватион, Самвион, указывающее на известное имя Киева, Самватас. Имя Вануноварос напоминает и Ванов, и Уннов, и Гуинивар Иорнанла, и т. д. Уптар, Оптар, быть может Тороп, или Топор, и т. п.

Ученые-слависты вообще соглашаются, что Уннский именослов стоит в непосредственной связи со славянскими, как и многие Уннские обычаи вполне объясняются обычаями Славян.

Должно еще заметить, что вообще мы имеем дело с именами, перепорченными произношением и написанием. Стоит только припомнить, как, например, на Западе искажали имя Святополка, из которого выходил Сверопил, Сватекопий и т. п., или у Византийцев Любечь-Телючи, Смоленск-Милиниска, Новгород-Ункрат-Хоровион и т. д. Всякий, конечно, скажет, что, например, имя Ахмиль звучит по-татарски и напоминает татарского посла Ахмыла (XIV века), между тем как этим именем величается Богдан Хмельницкий у Алеппского архидьякона Павла, родом Араба. Таким образом в каждом испорченном имени остается всегда еще свойство или народность того языка, на котором имя испортилось. Грек, Латинянин, Германец и т. д. каждый иноземец, произнося чужое имя, присваивает ему облик своего родного языка, а потому, отыскивая народность того или другого имени, нельзя ограничиваться каким-либо одним избранным языком, но необходимо проверять выводимые заключения и теми языками, какие по истории движения народов могли в известное время существовать на том месте, об именах которого производится исследование. Уннам присваивают Калмыцкую и Венгерскую народность, но они жили долго в землях Славян и Готов; естественно, что каждое Уннское имя должно быть объясняемо из этих четырех языков. То же самое должно заметить о Булгарах, о Руссах и т. д. Знаток одного какого-либо языка, как оказывается, всякое имя легко объясняет из этого самого языка; но такая односторонность исследования ведет только к бесконечным спорам и пререканиям, не доставляя науке твердой опоры.

Когда умер Аттила, на его могиле, по обычаю Уннов, совершен был великий пир (поминки), называемый у них, говорит Иорнанд, страва (покорм). Унны «воспевали славу и подвиги умершего» и, конечно, много пили. Они «предавались попеременно противоположным чувствам и в печальный обряд вмешивали разгул общего пиршества». Подобным образом Ольга справляла тризну над убитым Игорем. Слово страва явно обличает Славянство, и во всем обряде для Русского оно вполне родное и очень понятное слово; но для Германской исследовательности оно звучит больше всего по-готски, а потому и объясняется готскими обычаями, именно тем, что оно будто бы означает костер сожжения, хотя Иорнанд о таковом костре не говорит ни слова. Точно таким путем обыкновенно объясняют и народность древних собственных имен, особенно тех, которые не выражают слишком явственно звуки своего родного языка.

Об отношениях Уннов к Славянским племенам, между которыми, по всей видимости, они жили и действовали, ученые немало спорили. Вопрос состоял в том, были ли покорены этими варварами Славяне и ходили ли они в их полках на Римлян и Греков? История об этом крепко молчит, и потому остаются одни вероятные догадки, к которым и прибегает Шафарик, веруя, что Унны были племя Урало-Чудское и доказывая, что «Славяне все или по крайности большая часть их были покорены Уннами и платили им дань, и потому несомненно ходили и воевать в их полках». Затем упоминая о меде и о том, что тризну по Аттиле Иорнанд обозначил именем стравы, а Прокопий вообще говорит, что Славяне походили на Уннов и нравами и даже приготовлением пищи, знаменитый Славист оканчивает свои разыскания такою заметкою: «Нельзя не заметить каких-то дружеских отношений между Гуннами и Славянами, кои были, разумеется, следствием старинного товарищества и продолжительных взаимных связей». «Слова Прокопия,– прибавляет он,– мы принимаем в том смысле, что не Славяне от Гуннов, но Гунны от Славян, как грубейшие от образованнейших, подобно последующим Аварам, Булгарам, Варягам и др., заимствовали язык, нравы и обычаи». «Этим объясняется,– продолжает Шафарик,– почему не только византийские писатели, но и западные и в том числе Беда Достопочтенный, называют Славян Гуннами. Это же, наконец, показывает, отчего Немцы так часто называют Гуннами Славян в своих народных сказаниях и других древних памятниках (сравн. также Венелина, где приводятся выписки из Егингарда и Анонима Салисбурского, называющих Паннонских Славян VIII и IX вв. Гуннами. Некоторые историки замечают, „что имя народа Гуннов, зашедшее в средневековые германские сказания, прикрепилось в форме Hunen к древним могилам, которые доселе слывут в Германии как Hunengraber – великанские могилы“)». «Эти и многие другие свидетельства,– заключает Шафарик,– опускаемые нами здесь для краткости, ясно показывают, что иноплеменные народы, потому только называли Славян Гуннами, что они долго соседили и имели связи с Гуннами». Однако эти связи продолжались не более ста лет (370—470). Около ста лет продолжались Славянские связи и с Готами (270—370), а потом, после Уннов, также сто лет (570—670) с Аварами, но непостижимое дружество обнаруживается только со свирепыми чудищами Уннами!

Не случайно зашло это имя в немецкие сказания, а оно обозначило древний народ Балтийского Поморья, и именно Славянский Венедский народ, носивший у Немцев имя Гуннов или Ваннов в скандинавских сказаниях, откуда, может быть, явилось и отреченное имя Унны.

В истории Готов и Аваров упоминаются битвы, борьба этих народов со Славянами, между тем, когда наступают Унны, они подчиняют только Алан и потом гонят только Готов, теснивших Славян-Антов. Утвердившись на Дунае, они громят Римлян и Греков и воюют с подунайскими народами (наверное, со Славянами) за то, что они, поселившись на Дунае, передались Грекам. По той же причине Аттила воюет против Акатиров (только по одному сходству имени исследователи видят в этих Акатирах известных впоследствии Хозар. Приск не указывает их местожительства; но Иорнанд поселяет их сейчас под Эстами, то есть где-либо на верхнем Днепре или вообще к северу от Черноморья, над Булгарами. Очевидно, что эти Акатиры суть Кутургуры и быть может Катиары Геродотова времени, если не Агафирсы Птолемея и других географов, что одинаково будет показывать их жительство на север от Черного моря вблизи Днепра), несомненных Днепровских Славян. «У Акатиров,– говорит Приск,– было много князей и родоначальников, которым царь Феодосий посылал дары с тем, чтобы они отложились от союза с Аттилою (следовательно, прежде жили в союзе) и держались бы союза с Византиею. Дары были розданы не по достоинству. Начальный князь Куридах получил меньше, чем следовало, против других, и позвал на помощь Аттилу. Одни князья были истреблены, другие покорились. Куридах остался в своем владении, а у остального народа Аттила посадил своего старшого сына». Аттила, как видели, точно царь Иван Васильевич, очень заботился о беглецах, об изменниках своему имени или своей земле и постоянно требовал их у Греков. Стало быть, его войны с племенами Славян возникали только по случаю их измены Славянскому единству, которое он так крепко держал в своих руках.

Но вот Унны исчезли, как дым, как грозное привидение. По крайней мере, так представляется в истории. На тех самых местах вырастают, как грибы, одни Славяне, и имя Уннов очень часто передается Славянам же.

По смерти Аттилы между его сыновьями возникли распри, чего и следовало ожидать. Уннская держава распалась; подвластные народы Германского племени остались независимыми. Но куда разошлись «многочисленные орды» Уннов? Они были прогнаны вместе с сыновьями Аттилы к берегам Понта (Черного моря), где прежде жили Готы, говорит Иорнанд. Он повествует, что число сыновей у Аттилы представляло целый народ, но сам же именует только нескольких, в том числе младшего Ирнаха, который со своим народом занял самые отдаленные части Малой Скифии, так в то время называлась страна, лежавшая около нижнего Днепра. Другие расселились на нижнем Дунае (Емнедзар и Узиндур в прибрежной Дакии; Уто (река Ут, Утам, ныне Вид), Иекалм (река Эск, Эскам, ныне Искер), долго блуждая, также поселились в империи, судя по имени рек вблизи города Никополя, на правом берегу Дуная. Можно догадываться, что и первые два имени суть названия мест или рек. Емнедзар – река Яломница, Узиндур – река Ардгис (Ardeiscus), впадающие в Дунай с левой стороны, ниже по течению, в той же Булгарии). Затем Иорнанд прибавляет, что вскоре на Остроготов, поселившихся в Паннонии, напали было сыновья Аттилы, но были ими прогнаны в те части Скифии, которые орошаются Днепром и на Уннском языке называются Гунннваром. Это и были, вероятно, самые отдаленные части Малой Скифии, которая, как известно, простиралась над Меотийскими Болотами, и Малою называлась в отличие от Большой Азиатской Скифии.

Чтобы вполне уразуметь, куда разошлись многочисленные орды Уннов, стоит только сравнить нашествие Аттилы на Европу с нашествием Наполеона на Россию.

Куда разошлись Наполеоновы двадесять язык?

Они точно так же расселились каждый по своим местам, каждый возвратился туда, откуда пришел.

Полки Аттилы, собранные из разных земель, ушли обратно в свои места, на свою родину.

А. Ф. Вельтман

Аттила. Русь IV и Vвеков.

Свод исторических и народных преданий (фрагмент)

V. Великокняжеский род владетелей Кыянских, или Киевских

Когда Готы переселились из Дации на Балтийское море, северными странами владели Руссы. По народным преданиям, древняя Великая Русь обнимала первоначально всю Скандинавию, все острова Балтийского моря, полуостров Сербский (Chersonesus Cimbrica), и Вендскую землю (Vinland, Vandalorum terra) между Эльбой и Вислой. В то же время известна уже была и Русь Холмоградская, впоследствии Белая, и Русь Кыянская, или Киевская, распространявшаяся на всю Волынь и Украину до Дона и далее.

Первенство Киевских Князей обозначается уже восстанием всей Руси, в III веке по Р. Х., на Готов Дациян. Под предводительством Кыянского Князя Гано было 170 Русских князей. В V веке тоже первенство: вся Русь поднимается сначала под предводительством Кыянского князя Болемира, потом довершает победы под предводительством Аттилы. Должно однако же заметить, что имя Квенов, Гуннов, или Кыян, заменяет общее название Русь, не по одному первенству; но и потому, что слово Русь, для иноземцев, казалось неопределенным; ибо в Славянском мире оно означало и царство, и царскую дружину, было и частным, и общим прозвищем войсковаго сословия. Не проникая в смысл, не зная подразделений и не понимая различнаго произношения по наречиям, чуждое Русскому миру понятие терялось в этом названии, точно так же, как и в названии Славяне, которое было и общим всем племенам, по верованию, и частным по родоначалию. Историки хотя неопределенно, но по преимуществу называли Русинами (Ruthenos) прибалтийских Руссов, а Гуннами, по великокняжению Кыянскому, Руссов южных. Царство Гуннских князей, reges Hunnorum, известно было с первых веков и под общим названием Russia, заключая в себе кроме Hunaland или Великокняжения Киeвскогo, и другия княжества. Мы уже упоминали, что Фридлев, сын Фродо III, Датского короля, рожденный от Гануцы дочери Гуннского царя, воспитывался у деда своего, в Poccrn (in Russia); узнав, что по смерти отца его избрали в Дании на престол скальда Яреня (Hiarn), он послал сказать Дациянам, что: «...так как у Руссов нет закона, по которому какой нибудь гусляр за несколько виршей мог бы пользоваться правом на чужое наследие, то он требует, чтоб они немедленно же согнали Яреня с престола, или готовились к войне».

Географическое пространство Древней Руси лучше всего определяет приписываемая Фродо III и упомянутая нами, по Саксону, победа над соединенными Русскими князьями, под предводительством его тестя Гано, царя Гуннов.

Фродо III владел усвоенными уже Готами: Зеландией, Ютландией, Вандалией и западной частью Скандинавии. После победы «Frottonis regnum Rusciam ab orto complectens, ad accasum Rheno flumen limitatum erat». С этого времени ему платили дань Pyccrne князья: Олимир Холмоградский (Holmgardiae); Яно (Onev) Киевский (Conogardiae); Гано Чешский (Saxoniae); Рао или Раул (Revillum) Оркадских островов; Деjамир (Dimar), владевший в Скандинавии областями: Helsingia, Яробор (Jarnberum), Ямтором (Jamtor, Jemptia) и Лапландией (Lappia); Дако (Dago) Эстией.

Исчислим упоминаемых Древней Историей Гуннских (Киевских) и вообще Русских князей.

В начале III столетия:

Гано (Hun), которого дочь Гануца (Hannunda) была за Дацияжким, или Датским, королем Фродо III, вступившим на престол, по хронологии Торфея, в 222-м году по Р. Х.

Современники его: Русские князья Олимир и Доко (Ruthenorum reges Olimaro, Dogoque).

Струнич (Strunic), го Meypcию князь Вандал, по Саксону Rex Slaviae, или Slavorum Rex, т. е. Славян Залабских, между Рейном и Эльбой, где собственно племя Славян было известно уже Птоломею.

IV и V столетия:

По Vilkina Saga князь Руссов Яровит (Hertnit, Hernit, Hcrvit) обладал Полянской землей, частью Греции, Угрией и всем восточным царством. Во владении его были Смоленск, Киев и Пултуск; а столицей – Холмоград.

Когда Nordian, по Скандинавским сказаниям Niord, наследовал великокняжение (Vilkinaland), Яровит поднял на него оpужиe, победил и ограничил владение Нордиана только Зеландией.

Это предание напоминает всю историю первоначального распространения преобладания Готов-Дациян по всему Заморью, до времен Сивара (Sivard), при котором их область снова ограничилась Зеландией, первым прибежищем, данным им на севере.

Еще при жизни своей Яровит, по обычаю, разделил владения свои между тремя сыновьями. Острою (Osanlrix) дал Великокняжение (Vilkina land), заключавшее в себе Вендския земли (Vandalia) между Эльбой и Вислой, полуостров Кимврийский или Сербский, получивший от Готов название Jutland, и все заморские земли (Скандинавию и острова). Сына Ольга (Eligas, Ilias) сделал Ярлом в Grikialand; а Владимиру дал Русь (Холмоградскую) и Польскую землю.

В это время князем Киевской Руси (Hunaland) был Мило, или Милош (Melias). Великий князь Острой (Osantrix) женился на его дочери, и имел от нее дочь Ив_pку (Erka), выданную впоследствии за Аттилу, прославившагося витяжеством и наследовавшего по избранию Киевское княжение по смерти Мило.

Брат Остроя, Ольг или Иелко, Иелаш (Eligas, Ilias), Ярл вероятно Гардарикии (GriKialad) имел сыновей Яровита (Нетк, Heruit) и Остоя (Osid), который был витязем при Аттиле, и был послан им к Острою сватать Иерку.

Но по Vilena Saga, Остой же (Osid) был отец Аттилы. Он владел Фризией и имел двух сыновей: Яровида (Ortnit, Ortuit) и Аттилу. Аттила, с юных лет богатырь, отправляется искать славы и имеет притязание на Гуннское царство. Устаревший князь Мило, предвидя, что если не отдать Аттиле царства добром, то он возьмет его мечом, предлагает избрать Аттилу по смерти своей князем. Так и сбылось. Приняв Гуннское царство, Аттила переносит столицу из Витичева (Viticinaborg) в Сузат, и потом женится на дочери Остроя, Иерке.

По квидам Гренландским и Исландским, Аттила предполагается сыном Будли (Budli, Botelung, Blodel, Bleda); потому что Бринильда, владетельница Брдовской области Burtanga land), населенной Варягами (Vaeringar), названа его сестрой. По старинной Датской песне «Brinhilda», Будли – владетель Лунгоборский (Lyngheidur).

Этим ограничиваются северные сказочные сведения о происхождении Аттилы. Но со времени Болемира, regis Himnorum, изгнавшего в 376 году, всех Готов из Руси за Дунай во Фpaкию, родословие Великих Киевских князей поясняется отношениями их к Греции.

Δoυaoυτ – Donato, Римская форма имени Дано, Данко, Данчул,– коварно убитый Римлянами, царствовал с 382 по 412 год.

Χαρατων – Charato, вполне соответствует Яровиту (Hertnit), который по Vilena Saga владел всей Русью по Дунай и частию Греции, вероятно Булгарией, принадлежавшей и Аттиле. По Олимпиодору, Charato, знаменитый из царей Гунских, возстал на Римлян (Греков) за убийство Доната, и первый наложил на них дань в 412 году.

Ρονα – Pao или Радо (Rouas, Roas, Rhoda, Rua, Rhua) в 434 году отправил к Императору Феодосию II посольство, требуя возврата переметчиков и грозя войною. Греки, по обычаю, медлили исполнением требования; Рао переправился чрез Дунай, и послы Греческие явились к нему уже во Фракии, когда гроза его приближалась к Константинополю. Во время переговоров, по сказанию историков, Рао был поражен громом.

Аттила вступил на престол по смерти Рао, в 438 году. По Иорнанду Рао (Roas) и Остой (Octar) были дяди Аттиле. По отечеству или отчине Аттила назывался Moνδτονχοξ. Это сведение взято Иорнандом из Приска, который приводит слова самого Аттилы о знаменитости своего рода.

В дополнение сказаний о происхождении Гуннских, Кыянских, или Киевских князей, приведем родословие из Volsunga Saga, или сказаний Влошских (Welschen), Варяжских или Франкских.

Volsunga Saga описывает иносказательно происхождения Юрьевскаго или Русскаго рода. Она говорит, что Sigi (что, собственно, значит победа, витяжество, витязь) был, по преданию, сын Одена (т. е. Наш). Он в священстве (Heiligthum) был прозван волком, разумеется, по смешению слов welki – великий, с wlk – волк.

Sigi – победоносный витязь, овладел многими землями и царствовал над Hunaland.

У Sigi был сын Reri, великан ростом, могучий по силам. Здесь ясно, что Sigi – победа, воплощается в Юрия.

От Reri, т. е. Юрия, произошли Volsungi, т. е. Welschen, Вильцы – велиции.

Родоначальник их (Volsung) насадил в своих палатах древо рода, которое величественно взросло и раскинуло ветви свои; оно называлось древо витязной девы.

Volsung имел десять сыновей и дочь; старший сын назывался Сигмунд, а дочь Сигни. Он выдал ее против желания за Готландского короля. Не желая иметь от него детей, Сигни ухитрилась, при помощи одной колдуньи, которая принимала на себя ее наружность, и заменяла на ложе мужа.

Однажды Готландский король пригласил к себе на пир Вользунга с его сыновьями, который и приехал к нему в сопровождении небольшой дружины, на трех кораблях. Сигни, тайно встретила отца и объявила ему, что муж ея заготовил огромное войско и пригласил его с целью извести весь род Вользунгов. Со слезами просила она отца, чтоб он заблаговременно удалился и взял ее с собой. «Удалиться? – отвечал отец.– Чтоб сказали, что я и сыновья мои недостойны рода своего, устрашились огня и меча врагов? Мало у меня войска, но и с малым числом я смотрел всегда прямо в глаза смерти, побеждал, и еще ни разу не отступал с поля, не просил мира. Ступай себе с Богом к мужу, и живи с ним в ладу, чтобы между нами ни происходило».

Отправив обратно дочь, Вользунг изготовился к бою. Готландский король встретил его с огромными силами. Началась кровавая битва. Восемь раз Вользунги сломили войско врагов; но в пылу сражения отец пал, а сыновья взяты в плен. Их приковали за ноги к колоде, и каждую ночь приходила Баба-Яга, и пожирала одного из них. Старшаго брата, однако же, Сигни успела спасти от смерти. Она прислала к нему меду и велела вымазать себе все лицо и губы. Сигмунд исполнил это. Баба-Яга, собиралась уже его съесть; но, почувствовав сладость, начала облизывать, и только что лизнула в губы, как Сигмунд хвать – и откусил ей язык.

Спасенный таким образом, Сигмунд отмстил Готландскому королю смертию за смерть отца и братьев, возвратил свою отчину и прогнал овладевшего его наследственной областию (Hunaland).

Приняв княжение, Сигмунд женился на дочери короля Ридготландскаго Иариде (Hiordis); но вскоре король Lyngi, с братьями своими, возстал на Сигмунда, и он, с тестем своим пали в битве. Lyngi, овладел его царством, разделил его на части между своими мужами, уверенный, что весь род Вользунгов истреблен и ему некого опасаться.

Но после смерти Сигмунда Иарида родила сына Сигурда, который воспитывался у короля Hialprec (Chilperic). Этот-то Сигурд является в сказочном предании мифом поразившим Змея Горыныча (Fafnir), и разсказ, обращаясь к его подвигам забывает о продолжении родословия царей Гунских.

Из всей этой путаницы преданий о Русском Юрьевском роде князей Великорусских (Vilkinaland), Бельгийских или Влошских (Волыни Фряжской при-Рейнской), к которым относятся и так называемые Лугари Лугобрдские (Longobardi); князей Холмоградских, и Кыянских, или Киевских (Kuena-land, Hunaland), можно извлечь следующее:

1. Волошская, или Фряжская Hundingia древней Фризии (первоначальной Франции – Francia tab. Peut.), смешивается с родственной Hunaland или Kuenaland – т. е. Киевской областью.

2. Сигмунд, вероятно, был владетелем первобытной Hunaland или Hundingialand при-Рейнской; а не Hunaland при-Днепровской; если только все пространство от Рейна до Волги, делясь на Русския области, не носило у Готов общаго названия страны Гуннов, по главной, великокняжеской области, в центре земель подвластных.

3. Луганское (Сербо-Лужицкое) переселение, по случаю бывшего около 365 г. по Р. Х. голода на севере Германии, усилило восточную часть Руси. Именно с этого времени начались и торговые сношения и договоры Гуннской, или Киевской, Руси с Византией.

Нет сомнения, что по переходе Лугарей с севера к Днепру, под предводительством князей Велико-Русских Волошских (Volsungi – Ulfingi – Вильцы), могли быть междоусобия пришлой Волыни с Кыянами. Это подтверждается упоминанием Аммиана и Иорнанда, о войне между Гуннами и Аланами, а также и преданием о битве Лонгобардов или Лугарей, вышедших из Бардовской области, к Днепровскими Амазонками, т. е. с Галичанами.

Но мы видели, что первоначальное поселение Лугарей по выходе было на пространстве Литвы. Должно полагать, что в это время Walahi (Welschen, Volsungi, Vilzi) или Liudi (Лузи, Леси) Фризии (Phrisia) и образовали воеводство Летов или Литов. Одни и те же названия народа и областей с при-Рейнскими (Liudi – Letti; Phrisii – Pruzzi; Брдо, Bardungau – Barthonia) и одни и те же Влошской или Славяно-Римской формы собственные имена убеждают в этом предположении.

4. Аттила принадлежал к отрасли Велико-Русских князей.

5. Ряд великих князей Русских Киевских III, IV и V века, следующий (см. с. 312)

По Villc. S. отец его владел Фризией, коей жители были Vaeringar (Фрязи, Варязи). Собственное имя Атилло (Attilla) относится к форме Влошской. Соответственные ему Литовския имена: Ягло, Ягелло, Свидригайло, Гедвилло, Вителло, Скиргелло. То же самое должно сказать и о его отчестве; по Приску Μουνδιουχοξ – Мундиух, Мундио; по Иорнанду Mundzucco или вернее Manzuchius (Код. Парижс. 1809 г.). Соответственное имени Мундиух, Литовское Миндовг, сближающееся с Сербо-Лужицким Милодух.

По Иорнанду Mundo, Mundio, по Прокопию Μουνδοξ, служивший при Дворе Императора Иустиниана с дружиной Лугарей (Неruli); а потом военачальником при Велизарии в войне против Готов, был потомок Аттилы (Mundo, Attilanis origine descendens). Сын его назывался Марко, Мирко, или Мирчо, т. е. сын Миро. Это подтверждает, что Славянское имя Миро, Мирой, заменялось переводным Латинским Mundus. Судя, однако же, по двойственному Сербскому имени Мунтимир, было в употреблении у Сербов и имя Мундо; женское Мандуша сохранилось по cие время.

Предание в Vilkina Saga, что Аттила наследовал Гуннское княжество по смерти князя Melias, имеет отношение к отчеству его Manzuchius. То и другое имя дошли до нас, разумеется, искаженными.

VI. Аттила, Великий князь Киевский и всея Руси самодержец

«Когда царь Гуннов Рао умер,– пишет Прииск,– и царство Гуннское наследовал Аттила, верховный совет определил отправить к нему послом Плинфа, что и было утверждено императорскою печатью».

Это поздравительное посольство доказывает государственное значение Киевского великокняжения уже до Аттилы, а вместе с тем и те отношения, которые существовали в то время между Грецией и Русью.

В то время вся Европа состояла собственно из четырех Империй:

Великой Руси – обнимавшей весь север и недра Европы, «Scythica et Germanica regna» и ограничивавшейся с юга Альпами, Балканами и Черным морем;

Западного, или старого, Рима, в области которого оставались Италия, Альпийская Галлия и южная часть собственно Галлии, отданная уже на аренду Визиготам;

Восточного Рима, или Фракийской (Греческой) Империи, в обладании которой была южная часть Европы между Адриатическим морем, Балканами и Черным морем;

Руси Вандальской, занимавшей всю западную и южную часть Испании.

Византия и Рим окупали уже независимость свою от Руси данью.

У Славян марками назывались пограничные места (лат. margo), где производился торг с соседним государством. С Грецией или Фракией производился торг близ р. Истра, или Дуная, против укрепления Констанции, в месте, которое называлось также Μαργοξ, (по предп. при устье Сербе. Моравы; но вернее при Кюстенджи).

Еще при Рао, на этом торгу возникли раздоры между Фракийцами (Греками) и Руссами (Скифами); а за переметчиков, не выдаваемых по договору, возгорелась война. Рао проник во Фракию и грозил уже Константинополю. Верховный совет Византии, по утверждению императора Феодосия, назначил послом воеводу консульского (именитого) достоинства Плинфа (Плавша, Планко) родом Скифа (т. е. Русса). Но Рао умер. Аттила наследовал престол и немедленно же прибыл с братом своим Владо в Мар