/ / Language: Русский / Genre:sci_history,love_history,nonf_biography, / Series: Истории любви в истории Франции

Когда Любовь Была Санкюлотом

Ги Бретон

Сюжет шестого тома серии «Истории любви в истории Франции» разворачивается на фоне Великой французской Революции и последовавших за ней перемен в жизни Франции. Потрясения, опрокинувшие за несколько месяцев монархию, просуществовавшую тринадцать веков, и изменившие лицо Франции, стали следствием сложнейших и запутаннейших любовных интриг, в которых все переплетается удивительным образом. Это лишь еще одно доказательство того, что любовь — чью роль «серьезные» историки упорно отрицают, — движитель всех великих мировых событий. Именно она двигала революционерами, как в прошлые века аристократами... Да это и неудивительно: в стране, где уважение к хронологии заставляет ее жителей быть, прежде всего, галлами, а потом уже французами, дамы оказывают значительное влияние на политику. История Франции — любовная история.

ru fr С. Г. Чалтыкьян Black Jack FB Tools 2005-05-20 OCR Angelbooks 24318968-F2EE-4B55-B8D0-344991CWC163 1.0 Бретон Г. Истории любви в истории Франции. Книга 3 [т.5-6] КРОН-ПРЕСС 1993 5-8317-0031-3, 5-8317-0045-3

Ги БРЕТОН

КОГДА ЛЮБОВЬ БЫЛА «САНКЮЛОТОМ»

Посвящаю памяти моего деда доктора Поля Бретона

ПРЕДИСЛОВИЕ

Как сказал доктор Кабанес, «революция — великая сексуальная драма». Очень точное определение. Потрясения, опрокинувшие за несколько месяцев монархию, просуществовавшую тринадцать веков, и изменившие лицо Франции, стали следствием сложнейших и запутаннейших любовных интриг, в которых все переплетается удивительным образом.

Госпожа де Монтессон, любовница герцога Орлеанского, укладывает свою племянницу, госпожу де Жанлис, подругу энциклопедистов, в постель будущего Филиппа Эгалитэ. Между двумя ласками он становится противником монархии. Одновременно госпожа де Монтессон преподносит ему Пале-Рояль, который он превращает в прибежище «веселых» девиц.

Именно их посылает Филипп в октябре в Версаль, потом в Учредительное собрание; они окружают Теруань де Мерикур и вопят, стоя вокруг эшафота и требуя казни.

Однажды они заразят солдат и подвергнут опасности всю республику, которую помогли установить.

В это же время другие женщины играют роль руки Судьбы. Симона Эврар побуждает Марата к написанию самых кровожадных статей, которые спровоцируют сентябрьскую бойню; госпожа Ролан прогоняет короля. Чтобы спасти Марию-Антуанетту, Ферзен будоражит Европу, и она берется за оружие. Госпожа де Бальби, фаворитка графа Прованского — «королева эмиграции» — добивается помощи от России. Любовница, брошенная господином де Шареттом, сообщает республиканцам об отступлении Шуанов. Только для того, чтобы спасти Терезию Кабаррус, Тальен устраивает переворот 9 Термидора, который остановил террор…

Но вот революция окончена. И тогда несколько дам с прелестной внешностью и не очень строгой моралью решают подтолкнуть к славе молодого корсиканского офицера. Благодаря их вмешательству он будет командовать артиллерией, освободит Тулон, станет генералом…

Однажды он станет монархом — вот как велико будет их влияние и их власть.

Это лишь еще одно доказательство того, что любовь — чью роль «серьезные» историки упорно отрицают, — движитель всех великих мировых событий. Именно она двигала революционерами, как в прошлые века аристократами; можно с уверенностью сказать, что большинство политических актов этих бессердечных патриотов продиктовано страстью.

Женщин любили все. Что, впрочем, совершенно нормально. И все-таки удивляешься, понимая, что у всех этих великих сокрушителей трона была только одна мысль, одно желание:

ВОЛОЧИТЬСЯ ЗА ЖЕНЩИНАМИ…

ГОСПОЖА ДЕ МОНТЕССОН И ГОСПОЖА ДЕ ЖАНЛИС ТОЛКАЮТ ГЕРЦОГА ОРЛЕАНСКОГО И ЕГО СЫНА НА БУНТ

Огонь, горевший в душе этих женщин, воспламенил революцию.

Жюльен ДАРБУЛ

2 мая 1766 года к дежурному посту охраны Пале-Рояля пришла молодая танцовщица парижской Оперы Розали Дютэ. Она старалась держаться как благородная дама. Ей исполнилось пятнадцать лет, у нее были лукавые глаза, белокурые волосы, очаровательная улыбка и грудь, сулившая ей большое будущее.

— Монсеньер герцог Орлеанский ждет меня, — сказала она.

Ее проводили к герцогу, который немедленно ее принял, усадил в кресло и начал разглядывать с плохо скрываемым удовлетворением.

— Я хочу объяснить вам, мадемуазель, — наконец заговорил он, — почему я решился пригласить вас сюда. Мои друзья хвалили ваше очарование, и некоторые — особые — таланты, делающие вас идеально партнершей в этой маленькой игре в «лошадки».

Розали была польщена.

— Монсеньер, я буду совершенно счастлива, если Вы найдете хоть сколько-нибудь привлекательной и за» ной мою скромную персону…

Герцог улыбнулся.

— Речь идет не обо мне, — сказал он, — а о моем сыне, герцоге Шартрском, который доставляет мне так много волнений. В восемнадцать лет он по-прежнему девственник и, кажется, нимало от этого не страдает. Он вял и апатичен и так мало интересуется женщинами, что мы с тревогой спрашиваем себя, не хочет ли он искать удовольствий у других, запрещенных берегов…

Вероятность такого извращения очень беспокоила, он боялся, что его сын может последовать примеру своего прадеда, брата Людовика XIV, особые пристрастия которого все еще оставались позором семьи. Розали Дютэ начала понимать, чего от нее ждут. Она сделала внимательное лицо.

Герцог продолжил:

— Узнав о ваших выдающихся способностях, я подумал, что вы можете нам быть очень полезны, чтобы навсегда приучить моего сына к прелестям женского пола…

Молодая танцовщица, как все артисты нашего великого лирического театра, была очень искушена в распутстве. Она согласилась взять дело в свои руки и обещала постараться.

— Когда я должна начать?

— Сейчас же.

И герцог Орлеанский велел позвать сына.

— Я оставлю вас с ним. Он ничего не знает о моих планах, так будет естественнее. Заставьте его трепетать, и моя благодарность удивит вас.

В этот момент вошел герцог Шартрский. Это был высокий застенчивый юноша со свежим цветом лица. Он вежливо поклонился Розали и сел, сведя колени вместе, с благонравным видом. Его отец не стал понапрасну терять время.

— Мадемуазель Розали Дютэ, одна из красивейших танцовщиц нашей Оперы, — сказал он, обращаясь к сыну, — хочет кое о чем поговорить с вами… наедине вдвоем [1]. Я надеюсь, что вы сумеете найти достойный ответ… Я скоро вернусь.

Он поднялся и вышел, оставив молодых людей

Розали, у которой уже было несколько подобных учеников, знала что в таком обучении малейшая стесненность в отношениях может повредить ходу занятий. Поэтому, не говоря ни слова, она подлетела к герцогу Шартрскому, уселась к нему на колени и поцеловала в губы, «умело пользуясь языком», — она хотела показать ему, сколь приятна и полезна бывает сия ласка.

Но будущему Филиппу Эгалитэ эта процедура показалась столь странной, что он в ужасе отпрянул назад. Чтобы подбодрить его, Розали прошептала:

— Простите меня, монсеньер, но вы мне так нравитесь! Вы так хороши собой!

Эта грубая лесть несколько приручила герцога, и он придвинулся к ней.

Используя полученные благодаря опыту в таких делах приемы, Розали сейчас же начала готовить его к первому уроку.

К несчастью, бедный юноша был по-прежнему погружен в полнейшую апатию и, казалось, совершенно не интересовался уроком. Как пишет один из его современников, «его натура, которую еще ни один талантливый ментор не пытался приучить к подобным занятиям, оставалась совершенно глуха». Наделенная невероятным чутьем в искусстве преподавания любви, молодая балерина поняла, что, если она хочет увлечь за собой молодого герцога, ей придется — если можно так выразиться — «поставить ему ушки на макушке»…

Немного усердия и правильные педагогические приемы позволили прелестной наставнице привести своего ученика в состояние, когда он мог наилучшим образом воспринять ее науку…

Как только он воспламенился настолько, что, казалось, сам захотел углубиться в предмет, Розали увлекла его к софе.

Там Филипп, которого ловкость Розали вывела из спячки, проявил себя с наилучшей стороны, и герцог Орлеанский, наблюдавший всю сцену в замочную скважину, смог убедиться, что его сын «достоин заменить

его в делах любви».

Он уже было собрался войти, чтобы поздравить сына, но тут герцог Шартрский, нашедший первый урок ом назидательным, попросил Розали повторить объяснения в несколько более витиеватых выражениях.

Счастливый и гордый отец вновь нагнулся к замочной скважине и смог присутствовать при втором, полном страсти и задора уроке. Воистину, Филипп был способным учеником. Ознакомившись со всеми прелестями Розали, он трижды доказал ей, что усвоил все тонкости науки…

* * *

Когда занятие, наконец, завершилось, герцог Орлеанский рванулся в салон. Филипп отдыхал, растянувшись на софе. Увидев отца, он почтительно встал; как пишет г-н де Буйе, «в его облике теперь появилось нечто мужественное, в чем отец убедился с огромной радостью. Розали блестяще, в один миг, превратила своего робкого ученика в мужчину, он познал женщину и сделался надменным и уверенным в себе»

— Ну, так что же вы теперь думаете о нашем школьнике? — спросил герцог Орлеанский танцовщицу.

«Вместо ответа, — свидетельствует г-н де Буйе, — Розали Дютэ кинулась на шею молодому атлету и покрыла его поцелуями. Отец со слезами на глазах привлек обоих к себе и расцеловал».

Трогательная семейная сцена, не правда ли?..

* * *

Чрезвычайно довольный, герцог провел очаровательную учительницу в свой личный кабинет и вознаградил ее увесистым кошельком.

— Ваша метода превосходна, мадемуазель, — сказал он, — и я буду иметь удовольствие рекомендовать вас тем моим друзьям, которым необходимо обтесать сыновей.

Взволнованная мадемуазель Дютэ поблагодарила его, сказав, что она будет счастлива иметь хороших учеников.

По свидетельству некоторых историков, совершенно развеселившийся герцог якобы спросил ее, дает ли она уроки усовершенствования. Получив утвердительный ответ балерины, он захотел получить урок немедленно.

В благодарность он сдержал обещание и обеспечил ей обширную клиентуру.

* * *

Преуспев в деле лишения невинности герцога Шартрского, Розали Дютэ сделала блестящую карьеру. Все любители этой игры хотели лично узнать прелести и умение такой талантливей воспитательницы. Она получала

так много приглашений, что в скором времени не знала, куда приклонить голову, если будет уместно так выразиться.

Пока Розали завоевывала положение на этом галантном поприще, воодушевленный ею Филипп с головой ударился в распутство. Он стал завсегдатаем салонов парижских сведен и вскоре приобрел там удивительную репутацию.

Послушаем, что пишет об этом Марэ, которому поручено было следить за герцогом:

«Наконец-то герцог Шартрский посетил Бриссодиху. Когда он появился в ее заведении, она предоставила ему самый лакомый кусочек, который имела. Эта честь выпала девице Лавинь, по прозвищу Дюрансн. Она занялась Его светлостью, и они расстались только после третьей попытки. Благородный господин казался очарованным и дал ей пятнадцать лун. Он сказал хозяйке, что хотел бы продолжить скачки, но девушка отказалась. Она нашла юношу ужасно грубым в его ласках в нем не было никакой утонченности, и он ругался, как трактирщик. Многие девицы потом подтверждали это мнение; все свидетельствовало о том, что герцог будет грязным развратником.

Чтобы поправить дело, нужно, чтобы герцог влюбился в честную женщину, которая своим влиянием сможет заставить его быть любезнее и перестать употреблять слова, от которых покраснел бы самый закоренелый негодяй. Никогда герцог не будет равен своему отцу… Тот тоже начал очень рано, но… вел дело совсем по иному, и многие красивые женщины желали быть покоренными им…

* * *

Грубость молодого герцога вскоре стала такой непомерной, что многие жрицы любви просто отказывались иметь с ним дело, в ужасе от его манер.

Отверженный проститутками, несчастный мог иск утешения только у актрис и светских женщин.

Вместе с шевалье де Куаньи, герцогом де Фронзаком, графом де Безенвалем и графом д'Осмоном он давал улице Сен-Лазар ужины, где были позволены любые эскапады.

Однажды вечером во время такого ужина-сюрприза Филипп приказал подать своим гостям огромный слоеный пирог.

«Кондитер, — сказал он, обращаясь к собутыльникам, — положил в этот пирог такой лакомый кусочек, который оживит самых привередливых гурманов… Вы любите перепелов? Мой повар заверил меня, что мы найдем внутри самую аппетитную, самую сочную перепелочку в мире [2]».

И он хлопнул в ладоши. Внезапно корка пирога отлипла, и прелестная пятнадцатилетняя блондинка, совершенно голая, по свидетельству Пьера Нодена, выскочила, как чертик из табакерки, «из своего маленького печеного домика, в котором пряталась» [3].

Выскочив на ковер, она пробежала через комнату, «крутя попкой и тряся грудью». Все присутствующие с вожделением смотрели на малышку, и герцог счел нужным пояснить, что, конечно, все будут иметь право испробовать ее, но, «чтобы быть уверенным, что гостям подано достойное блюдо, он намерен вначале сам его попробовать».

В комнате раздался ропот недовольства.

— Не нужно спорить, — сказал, улыбаясь, герцог, — я обращаюсь с вами так же, как обращаются в Версале с королем.

Филипп имел в виду знаменитую «пробу», меру предосторожности, бывшую в ходу при дворе много столетий. Монархи так боялись яда, что требовали, чтобы блюда оставались всегда накрытыми, дабы никто не смог ничего в них подсыпать или подлить, «чтобы невозможно было употребить яд». Кроме того, перед тем как подавать любое блюдо государю, специальный купонный офицер должен был попробовать его. Если через несколько минут он был все еще жив, «продукт» несли королю. Если же офицер умирал в страшных муках, еду выбрасывали. Этот простой метод позволял подавать королю на стол только совершенно проверенную еду.

«Проба», предложенная Филиппом, преследовала другую цель. И граф де Безенваль позволил себе заметить, со свойственной ему искренностью и прямотой:

— Я хотел бы покорнейше напомнить вам, что этот офицер никогда не «перчил» еду на королевской кухне.

Его острота вызвала смех присутствующих. Поговаривали, что герцог Шартрский, посещавший самые грязные и подозрительные притоны, подцепил некоторое время назад дурную болезнь и — как говорили в то время — был «наперчен»…

Филипп совершенно не рассердился. Напротив ответил такими гнусными шутками, которые являлись свидетельством прекрасного расположения духа.

Потом он усадил девочку у своих ног и потребовав от нее смешных мелких услуг…

Распалившиеся сотрапезники нетерпеливо ерзали своих креслах.

— Не волнуйтесь, вы, там, стадо свиней, — любезно бросил им герцог. — Я предоставлю в ваше распоряжение гарнир к этому пирожку.

Он похлопал в ладоши. Дверь тотчас открылась и лакей впустил в комнату полдюжины девиц из Оперы, совершенно голых. Им было от восемнадцати до двадцати пяти лет, и они были, конечно, не так свежи, как первая девушка, но, безусловно, столь же порочны.

И оргия началась…

* * *

Жадный до необычных, затейливых развлечений, Филипп устроил через некоторое время для своего друга Фиц-Джеймса, собиравшегося жениться, нечто вроде «ужина вдов», куда были приглашены все бывшие любовницы новобрачного. Ужин подавался в комнатах, затянутых черной материей, а девицы слегка прикрывали наготу прозрачными вдовьими вуалями…

Во время таких ужинов каждый из присутствующих» обязан был спеть песню собственного сочинения. Вот несколько куплетов, которые были приняты «на ужинах в тесном кругу», которые дают представление о той галантной эпохе.

Среди сокровищ у меня есть старенький диван.

Когда-то он моим отцом мне был в наследство дан.

Я антиквару с кошельком диван свой не продам.

На нем всегда лежат рядком шесть чудных пухлых дам

Теряю сон я и покой и прихожу в экстаз,

Когда ласкаю я рукой их девственный атлас.

Они округлы и мягки, внутри их греюсь я,

Их обожают знатоки, завидуют друзья.

Когда во сне касаюсь их и шелк щекою мну,

Они мне открывают дверь к целительному сну.

Подушек лучше в мире нет, пари готов держать.

Подружки же приелись мне и могут подождать.

Я забываю обо всем, когда на них лежу,

Не надо мне других утех, я им принадлежу.

Я утром вынужден вставать

В тисках большой тоски.

В их лоне век хотел бы спать,

По гробовой доски!

Песни, имевшиеся в репертуаре самого Филиппа, были гораздо грубее и откровеннее, тонкость раздражала его. Он обожал грубые неприличные припевы и затягивал их всегда с таким удовольствием, что смущал даже самых близких друзей.

Эта распутная жизнь, в конце концов, встревожила герцога Орлеанского. В конце 1767 года он решает женить сына, надеясь, что тот, наконец, остепенится.

После долгих колебаний герцог остановил свой выбор на белокурой и прекрасной Луизе-Мари-Аделаиде, дочери графа де Бурбон-Пентьевра, из семьи графа Тулузского, сына Людовика XIV и госпожи де Монтеспан. Эта юная особа — ей было всего пятнадцать лет — являлась вместе с братом, принцем де Ламбалем, наследницей значительного состояния. Женясь на ней, Филипп делал Орлеанов самой богатой семьей Франции, богаче правящей династии Бурбонов…

* * *

Свадьба состоялась 5 апреля 1769 года. После пышного обильного ужина новобрачные начали готовиться к церемонии брачной ночи, которую семья Орлеанов превратила в экстравагантный спектакль.

Муж госпожи де Ламбаль, фаворит Марии-Антуанетты.

По этому поводу ходили слухи, что Филипп заразил де Ламбаля «галантной болезнью», желая его смерти, дабы остаться единственным наследником. Принц действительно умер от дурной болезни, подхваченной от какой-то случайной проститутки, но Филипп но имеет к этому никакого отношения. Андре Кастело документально доказал это в своей замечательной работе «Филипп Эгалитэ — Красный принц»

В тщательно охраняемой прихожей взволнованная Мари-Аделаида надела ночную рубашку, в другой, также закрытой от посторонних глаз комнате, Филипп в присутствии короля снял шляпу и шпагу. Первый ритуал был готов…

Когда новобрачные были готовы, они под руки вошли в приготовленную для них спальню, и двери открыли. В комнату ворвалась толпа гостей, занявшая места в изножье кровати, чтобы не упустить ни одной подробности того зрелища, ради которого они и собрались. Священник, подойдя к кровати, благословил молодую пару и ложе, на котором дрожащая от страха новобрачная должна была стать женщиной. Потом быстро удалился, делая вид, что не замечает сальных взглядов присутствующих.

На виду у тридцати насмешливых гостей Марн-Аделаида с помощью двух фрейлин забралась под одеяло.

В это время Филипп раздевался в соседней комнате. Вскоре он вернулся в спальню — в носках и ночной рубашке, под которой ничего не было.

Публика, знавшая, что должно произойти, повернулась к нему. Тогда герцог сбросил на пол ночную рубашку, и каждый из присутствующих смог убедиться, что, соблюдая обычай, восходивший ко времени царствования Генриха III, он сбрил с тела все волосы…

Андре Кастело, описавший это событие, добавляет, что «таким образом принцы крови оказывали уважение супруге, отказываясь ради нее в день свадьбы от признаков мужественности»…

Получив рубашку из рук Людовика XV, Филипп надел ее и нырнул в кровать, держа в руке ночной колпак. Сразу после этого граф Парижский и маркиза де Полиньяк задернули с двух сторон балдахин над ложем. С третьей стороны занавес на несколько минут был оставлен открытым, чтобы толпа могла видеть молодую пару, до самого носа натянувшую на себя одеяло. Когда все удовлетворили любопытство, последняя штора упала.

Оставшись, наконец, одни, молодые супруги смогли предаться здоровым радостям физической любви.

Через четыре дня после свадьбы Филипп повез Мари-Аделаиду в Оперу. Устроившись в принадлежащей им ложе, маленькая герцогиня, как ребенок, всплеснула ручками. Внезапно она прошептала:

— Почему здесь сегодня так много женщин в черном? Разве пристойно посещать театр, когда ты в трауре?

Бедняжка не знала, что все эти красивые дамы в трауре, бросавшие жалобные взгляды в сторону герцогской ложи, бывшие любовницы ее мужа…

Эта демонстрация, по правде сказать, весьма дурного вкуса, была к тому же бессмысленна. Филипп очень быстро вернулся к своим распутным привычкам, и на улице Бланш возобновились ужины в тесном кругу с раздеванием, на которых главное блюдо не всегда готовилось на кухне [4].

Герцог Шартрский сходил с ума при виде любой юбки — он кидался на всех попадавшихся ему на пути молодых женщин, запуская руку им за корсаж… Большинство из них видели в его манерах знак уважения и бывали очень польщены. Но некоторые все-таки артачились. Например, Филипп потерпел унизительное поражение с Розой Бертен, маленькой швеей, ставшей впоследствии знаменитой владелицей модной лавки и поставщицей Марии-Антуанетты.

Розе было двадцать два года. Ей поручили заниматься приданым Мари-Аделаиды, которая совершенно наивно взяла ее под свое покровительство. Филипп, естественно, заинтересовался этой девицей…

Эмиль Танглад записал для нас эту малоизвестную историю, едва не кончившуюся похищением.

«Случилось так, — пишет он, — что герцог Шартрскии заметил ее однажды в Пале-Рояле, куда она пришла показать что-то герцогине; заметив, он заговорил с ней и даже начал делать авансы, предлагая бриллианты, лошадей, кареты и даже дом с обстановкой, если только она согласится стать его любовницей. Но герцог Шартрский напрасно разливался соловьем, он ничего не добился. Однако чем больше его отталкивали, тем больше он упорствовал. Герцог не только вожделел по прекрасной модистке, он распалялся от ее сопротивления и даже составил план похищения: держал наготове домик в Нейи, где можно было спрятать пленницу. Розу предупредил лакей, которого герцог совершенно не опасался, и теперь, каждый раз, неся работу в Пале-Рояль она дрожала от страха, не осмеливалась выходить по ночам, страшась попасть в западню. Она была слишком хорошо осведомлена о нравах аристократов своего времени, которые во всем брали пример с Людовика XV, и понимала, что спасти ее может только ежеминутная осторожность; ей было известно, что этим господам удавались похищения гораздо более дерзкие, чем увоз простой модистки, вынужденной день и ночь бегать по городу» [5]

Однажды Роза отправилась к очень важной заказчице, графине д'Юссон. Она как раз показывала образцы тканей привередливой клиентке, когда доложили о герцоге Шартрском. Графиня, оставив Розу, поспешила встретить своего знаменитого посетителя и с почтением усадила его в кресло.

Модистка, на которую никто из них не обращал внимания, с самым естественным видом села в кресло рядом с герцогом. Потрясенная госпожа д'Юссон строго произнесла:

— Мадемуазель Роза, перед вами Его светлость, вы забываетесь!

— Да нет же, мадам, я помню.

— Тогда почему же вы себя так ведете?

— Госпожа графиня просто не знает, что если бы я захотела, то уже сегодня вечером стала бы «герцогиней Шартрской».

Смущенный герцог опустил голову, а графиня д'Юссон оказалась в очень деликатной ситуации: она совершенно не хотела быть замешана в этой альковной истории, да еще перед главными действующими лицами.

— Да, мадам, мне предлагали все, что могло бы прельстить бедную девушку, но я отказалась, и мне пригрозили похищением. Так что, мои дорогие госпожи, если вы вдруг не получите в срок ваши чепчики, если платья не будут готовы к примерке и кто-нибудь скажет вам, что бедняжка Роза исчезла, вы будете знать, к кому обратиться — монсеньер скажет вам, где меня найти.

Графиня решила, что самой уместной реакцией на эти слова будет смех.

— Ну что вы на это скажете, монсеньер? — спросила она, пытаясь улыбнуться.

— Отвечу, что трудно поступить иначе, если хочешь покорить непокорную подданную, трудно порицать меня за то, что я хочу добиться милостей такой очаровательной особы.

Роза усмехнулась.

О, да конечно, вы правы, монсеньер, предпочитая модную торговку вашей августейшей супруге, аристократке, обладающей всеми возможными достоинствами; так признайте же, госпожа графиня, что та, которую предпочитают этой достойной женщине, имеет право на фамильярность в общении с вами: пусть монсеньер помнит о своем положении, и я никогда не забуду о той огромной дистанции, которая существует между нами…

Сказав это, Роза встала, присела перед герцогом в глубоком реверансе, на что он отреагировал словами:

— Вы просто маленькая змея!

Но он усвоил урок. С этого дня он перестал преследовать маленькую модистку, и она снова смогла приходить в Пале-Рояль, не боясь, что в каждом темном уголке коридора ее схватят за грудь жадные руки герцога…

* * *

Не оставляя своим вниманием дам, герцог Шартрский, избранный главным магистром французских масонов, поддерживал парламент в его борьбе против королевской власти.

Общеизвестно, что магистраты, влияние которых возрастало с каждым годом, стали поистине опасным государством в государстве. «Парламенты [6], — пишет Жак Бенвиль, — функции которых непомерно возросли, начали во всем противостоять правительству. Сопротивление местных дворов, объединившихся и провозгласивших неделимость, отказывающихся подчиняться эдиктам короля и даже арестовывавших офицеров, становилось нетерпимым… «Эту невероятную анархию, — пишет Вольтер, — терпеть дольше было невозможно. Либо корона должна была восстановить свою власть, либо парламенты должны были взять верх». Это была власть, восставшая против власти, и либо та, либо другая должна была пасть».

Поэтому странно, что герцог Шартрский, кузен короля, поддерживает эту шумную оппозицию.

В 1771 году раздраженный Людовик XV изгнал более семисот парламентариев и приказал Moпу сформировать новые суды. Эта реформа, «смелый политический шаг», подверглась, естественно, резкой критике со стороны оппозиции. Добрый народ, который должен бы обрадоваться, ведь продажность судов отменялась, а правосудие становилось бесплатным, повторял лозунги, нашептываемые оппозицией, и вопил во все горло.

Естественно, герцог Орлеанский, занимавший туже позицию, что и его сын, — позицию, странную принцев крови, — отказался заседать в новом парламенте.

Следствием этого отказа стал запрет появляется при дворе, их лишили части доходов, и очень быстро в глазах народа они приобрели ореол мучеников. Их популярность быстро росла. Их приветствовали на улицах, а некоторые уже поговаривали, что, может быть эти Орлеаны были бы не так уж плохи на троне…

А между тем их позиция диктовалась — как всегда — женщиной. Толстый герцог Орлеанский безумно влюбился в очаровательную маркизу де Монтессон сестру госпожи де Гурж, родственницы, по линии мужа Дамуаньона де Малерба, знаменитого члена парламента, руководившего восстанием «судейских крючков».

«Таким образом, — пишет Андре Кастело, — с помощью госпожи де Гурж и госпожи де Монтессон, руководители парламентской Фронды направляли в своих собственных интересах поступки податливого толстяка» [7].

Чтобы окончательно утвердить свою власть, маркиза вскоре захотела выйти за герцога замуж. Этот принц крови, которого она фамильярно называла «толстым папочкой», с радостью согласился, «совершенно счастливый, — по словам одного мемуариста, — что сможет до конца своих дней пользоваться столь очаровательным телом — несмотря на огромное брюхо».

Но Филипп, в ярости от того, что отец согласился на подобный мезальянс, воспротивился этому браку. И тогда госпожа де Монтессон, знавшая похотливость герцога Шартрского, решила устранить трудности, введя в Пале-Рояль свою молодую племянницу.

* * *

Эту веселую живую особу звали Стефани-Фелисите де Сен Обен, ей было двадцать шесть лет. Незадолго до того она вышла замуж за офицера, графа де Жанлис…

Она поступила на службу при дворе герцогини Шартрской.

Филипп был сражен изяществом, очарованием, красотой и культурой этой будущей ученой дамы. Он слушал ее игру на арфе, следовал за ней в библиотеку, согласился, несмотря на леность ума, заинтересоваться вместе с ней химией, физикой, живописью, ботаникой и, завоевав ее, наконец, уложил в свою постель [8]

Там он, к своему удивлению, понял, что имеет дело с опытной женщиной, которая смогла стать его достойной партнершей.

Фелисите была старше его всего на два года, но успела приобрести благодаря общению с мужчинами-проказниками то умение, которое один автор изящно именует «искусством детали, доставляющим наслаждение».

Наделенная богатым воображением и очень изобретательная (однажды ей придет в голову обучать физике с помощью «волшебного фонаря»), «она превращала кровать в гимнастический помост». По правде говоря, фигуры, которые она выделывала со своими любовниками, были известны скорее авторам «Кама-Сутры», чем воспитателям из Жуанвиля…

После серии блестящих упражнений, проделанных ими соответственно под кроватью, в ванне и между тремя креслами, партнеры оказались на полу в позиции, известной редким специалистам под названием «запутавшийся вьюнок»… Никогда еще Филипп не знал подобных изысков. Он запросил пощады, восхищенный тем что нашел наконец подходящую ему женщину.

Наконец-то руководители оппозиции могли по своему усмотрению управлять Орлеанами…

В начале лета 1772 года Мари-Аделаида впала в жестокую меланхолию. Несмотря на все старания Филиппа, который каждый вечер приходил к ней в спальню и «расточал ей любовные ласки», как тогда говорили, она не чувствовала в себе ни малейшего признака будущего материнства.

Понимая, что самые проверенные средства бывают бессильны, она решила не рассчитывать впредь только на мужа, чтобы родить ребенка, и решила ехать на воды в Форж, который славился тем, что многие бесплодные женщины излечивались там.

Каждый год тысячи жен погружались в источники Форжа под насмешливыми взглядами скептиков, и некоторые возвращались домой с наследником.

Однако оплодотворение было возможно, как уверяли только в отсутствие мужа. Это условие врачей рождало естественно, много шуток известного толка, тем более, что источники были окружены густым кустарником, который, как уверяли острословы, играл главную роль в чудесном излечении.

Если лечение удавалось и дама возвращалась домой в счастливом ожидании, муж устраивал праздник для друзей и, как свидетельствует Фернан Анжеран, давал в газеты следующее объявление: «Госпожа Президентша де ла Шевьер, из Гренобля, получила в Форже на водах полное удовлетворение в материнстве, вопреки мнению врачей».

Никто никогда не добавлял: «Без малейшего участия в том мужа», — это было и так ясно…

* * *

Герцогиня Шартрская уехала в Форж 1 июля, случайно захватив с собой недавно вышедший труд, название которого показалось ей обещающим. Это была книга под названием «Искусство делать мальчиков, или Новая картина семьи», написанная неким Д. Тиссо, доктором медицины Лондонского королевского общества, Римского экономического общества и физического опытно общества в Роттердаме.

Эта книга не могла быть слишком полезна Мари-Аделаиде. Ее автор проповедовал в ней довольно странные идеи. Хорошее представление о них даст вот отрывок главы, посвященный «способу делать по своему желанию мальчиков или девочек».

«Я думаю, любой мужчина знает, что одно яичко в мошонке висит выше другого.

У каждого из них свой канал, откуда семя поступает в пузырь. С одной стороны пузырь больше, чем с другой. Это различие в размерах органов укрепило меня в мысли, к которой я давно пришел, что одно яйцо предназначено для зачатия мальчиков, а другое — девочек. Если верить этой гипотезе, очень легко планировать будущего ребенка. Для этого достаточно удалить то яйцо, которое отвечает за нежелательный пол.

Конечно, может так случиться, что человек не согласен на подобную операцию. В этом случае можно найти другие, правда, менее надежные способы. Я знаю один такой способ, в котором все зависит от ловкости женщины.

Достаточно проследить за тем, чтобы мужчина не смог извергнуть семя из левого канала. Женщина должна направлять семя, вытекающее из правого канала, в ту из своих труб, которую она предпочитает. Она просто должна всегда ложиться на нужный бок, когда пытается стать матерью.

Меня могут спросить: так на какой именно бок она должна ложиться, чтобы родить дочь? Но этого я пока сам не знаю».

И дальше этот очаровательный доктор сообщает:

«Я проводил некоторые опыты с моей второй женой, так как с первой мы вообще не собирались заводить детей. Всякий раз, исполняя свой супружеский долг, я клал жену на левый бок, и случай ли нам помогал, или моя ловкость, но у нас родились три сына».

Выучив наизусть эту любопытную книжку, Мари-Аделаида приехала 2 июля в Форж, сопровождаемая госпожой де Жанлис. Филипп, естественно, не принимал участия в этом путешествии, и бедная Стефани, терзаемая своим бурным темпераментом, провела на этом курорте несколько ужасных ночей. Каждое утро наставала с блестящими глазами, осунувшаяся от бесконечных метаний по комнате, «корзина была слишком горяча, чтобы сесть на нее», как тогда говорили.

Филипп пробыл подле Стефани тринадцать дней. Но, по свидетельству некоторых историков, именно эти две недели сыграли решающую роль в судьбе герцога в истории страны.

Именно в это время будущая ученая дама сумела « на своей подушке» внушить Филиппу свои собственные политические взгляды. Послушаем Жюльена Дарбуа «Госпожа де Жанлис, которая вмешивалась во все даже в политику, — пишет он, — собиралась руководить своим любовником в этой области так же, как она руководила им в постели. Подогреваемая своей теткой, госпожой де Монтессон, и симпатиями к философам, готовившим свержение режима, она бросила в эту хорошо подготовленную почву семена, из которых произрос чертополох мятежа и колючки бунта. Госпожа де Жанлис, вольно или невольно, стала рупором членов парламента, изгнанных Людовиком и мечтавших о мести. С ее помощью эти господа сумели настроить герцога против короля и поставить его во главе антимонархического движения. За время пребывания в Форже она необычайно ловко сумела внушить этому олуху собственные идеи умной женщины. Как большинство аристократок того времени, госпожа де Жанлис действительно мечтала о революции. Она говорила: „Я думаю, это самая забавная вещь в мире…“ Основательно обработанный этой масонкой, ученицей Руссо и энциклопедистов, герцог Шартрский решил, что судьба избрала его, чтобы он изменил строй, ниспроверг трон, установил во Франции демократию масонского образца и стал конституционным монархом, в маленьком фартуке на животе…»

«В том, что Пале-Рояль, а позднее дворец Монсо стали центрами оппозиции, Филипп, который терпеть не мог народ, начал действовать еще более демагогично, возглавив злобную кампанию против Марии-Антуанетты, спровоцировав столкновение 19 ноября 1787 года, ускорившее созыв Генеральных штатов, и проголосовав за казнь Людовика XV, виновата одна только госпожа де Жанлис…» [9]

Усвоив таким образом между двумя объятиями слова, определившие его дальнейшую судьбу, Филипп 18 июля покинул Форж и отправился в Шантейи.

Стефани, в страшном горе от разлуки с ним, уже на следующий день пишет ему письмо:

«Вчера я чувствовала себя значительно лучше, чем сегодня, я видела Вас, мы были вместе; увы, Вы не вернетесь. Я не буду лежать рядом с Вами, в Ваших объятьях… О, дитя мое, любовь моя! Чтобы любить так, как любим мы, отдаваясь этому чувству душой и телом, нужно быть уверенным, что не расстанешься с любимым больше, чем на два дня. Прощайте, мой дорогой, мой обожаемый малыш! Нет, постойте еще мгновение, знаете ли вы, который сейчас час? Вы знаете? О какие воспоминания!..»

Филиппу, грустившему не меньше любовницы, пришла в голову идея, удивительная для принца крови: он сделал себе татуировку.

Узнав, что отныне ее имя, увенчанное сердечком, украшает руку герцога Шартрского, молодая женщина разрыдалась. Растроганная до глубины души этим проявлением любви, она немедленно решила последовать примеру своего любовника. Схватив острый нож, она выбежала в сад, засучила рукава и… как женщина разумная, вырезала имя Филиппа на стволе старого дерева.

Потом она написала ему:

«Ах, любовь моя! Я могу любить только Вас, Вы занимаете все мои мысли и чувства… Ни один друг, ни один любовник, ни один ребенок еще не был любим так, как Вы. Я испытываю к Вам такое доверие, какое не смогла бы внушить мне ни одна дружба… Помните, У меня осталась только одна мысль, всего один интерес — это Вы и еще раз Вы…»

В этот самый момент Филипп, заливаясь слезами, читал книгу, присланную ему возлюбленной.

Ни одна книга так не впечатляет меня, не доставляет такого довольствия, — пишет он. — Я опять плакал, перечитывая ее. О, любовь моя, дорогое мое дитя! Вы самое нежное и любящее существо в мире!»

* * *

Итак, пока госпожа де Жанлис железной рукой направляла все действия герцога Шартрского, госпожа де Монтессон пыталась женить на себе герцога Орлеанского. И она добилась этого в апреле 1773 года … И хотя по приказу короля брак был сохранен в тайне, члены распущенного Людовиком парламента могли радоваться. Они окончательно связали Орлеанов со своим черным делом…

Однако следующим летом у этих господ возникли некоторые опасения. Герцог Шартрский не мог больше жить в Пале-Рояле: Мари-Аделаида, которой помогли целебные воды Форжа, ждала ребенка и изводила его бесконечными капризами. Поэтому он поселился в маленькой деревушке Муссо или Монсо. Вдохновленный недавно созданными садами Тиволи, он заказал Каомонтелю проект гигантского парка с искусственными водоемами, коринфскими колоннами и даже рекой.

В этом месте, которое станет парком Монсо, молодой герцог вернулся к своим распутным привычкам, принимая в своем доме прекрасных подруг, которые плавали голыми в прудах и «играли в домино» в китайском гроте…

Но волнения оказались напрасными: несмотря на все проказы, Филипп каждый вечер встречался со Стефани, темперамент которой дарил ему так много удовольствий.

И они вздохнули спокойно.

* * *

6 октября 1773 года Мари-Аделаида произвела на свет крупного младенца. Его назвали Луи-Филиппом. Через пятьдесят семь лет он станет французским королем, пропагандистом зонтов и любимым объектом карикатуристов.

Чтобы показать, как она счастлива, герцогиня придумала забавную вещь: она заказала Розе Бертен «турнюр с чувством» [10], украшенный персонажами, которые были бы вполне уместны в витрине какого-нибудь коллекционера, но уж никак не на женской шляпке. Там была кормилица, дающая грудь младенцу, негритенок с лицом любимого лакея герцогини, и попугай, сидящей на ветке цветущей вишни. Все они были помещены в гнездышко, изготовленное из волос, принадлежащих членам семьи…

«Через несколько недель после рождения маленького Луи-Филиппа восхищенные прохожие увидели на улицах Парижа Мари-Аделаиду с этой очаровательной прической на голове [11]».

* * *

10 мая 1774 года Филипп, подстрекаемый госпожой Жанлис, отказался участвовать в похоронах Людовика XV. Этот жест добавил ему популярности у простолюдинов, ненавидевших покойного. Но двери Версаля закрылись для герцога Шартрского. В качестве наказания Людовик XVI запретил Орлеанам появляться при дворе. Филипп был в восторге от этого решения; оно фактически узаконило его сопротивление режиму, и он превратил Пале-Рояль в штаб мятежников.

Каждый вечер он подробно обсуждал с госпожой де Жанлис последние новости, пытаясь найти новые способы, могущие усилить всеобщее недовольство. Однажды они получили из Версаля потрясающее известие:

король, озабоченный недовольством парижан, отправил в отставку Мопу, председателя нового парламента, надеясь таким образом задобрить сторонников Филиппа и восстановить утраченную популярность.

Эта отставка, предполагавшая созыв прежнего парламента, вдохновила любовников. Ламуаньон де Малерб вернется к власти, и Орлеаны с помощью госпожи де Монтессон обретут еще большее влияние.

— Вам необходима важная должность, которая сможет впечатлить народ, — сказала госпожа де Жанлис. — Чтобы сделать людей свободными, необходимо уметь использовать их слабости. Станьте генералом.

Филипп довольно спокойно относился к военным играм, детская радость, с которой военные отправлялись умирать, казалась ему просто идиотизмом.

Он поморщился.

— Ну, тогда станьте великим адмиралом, — сказала со свойственной ей простотой госпожа де Жанлис.

Это предложение больше понравилось герцогу Шартрскому. Он видел, как исполняет свои обязанности его тесть, и предполагал, что жизнь его не слишком изменится и он сможет по-прежнему резвиться в Монсо своими юными подружками…

Нужно сказать, что герцог де Пентьевр очень своеобразно играл роль адмирала.

Сев однажды случайно в лодку на пруду в Саялэ он испытал такой страх, что поклялся никогда больше не путешествовать по воде. Поэтому он командовал королевским флотом из своего кабинета. Остряки говорили, что единственным островом, который он видел в жизни, был Иль-де-Франс.

Однако у этой весьма удобной манеры стоять за штурвалом были свои минусы. В разговоре главнокомандующий был не способен описать морскую битву, он допускал ужасные промахи, путая левый борт с правым, отплытие с абордажем, а главный кливер с полярным животным.

Чтобы не попадать без конца в дурацкое положение, герцог придумал выход из положения. Он приказал построить флотилию в миниатюре и спустить ее на воду канала дворца Рамбуйе. Сидя в кресле на берегу, он регулярно присутствовал на маневрах и даже выучил выражения, бывшие в ходу на кораблях флота Его Величества. Вскоре он уже и сам мог командовать и даже отличал корвет от фрегата.

— Готовься к развороту! Курс на «Прекрасную курицу»! — кричал он.

Немедленно матрос, вооруженный шестом, передвигал маленькие кораблики.

Долгими часами герцог приобщался, таким образом, к секретам плавания под парусом. Иногда он приказывал разыграть перед ним состоявшийся несколько днями раньше бои. С изумительным хладнокровием он приказывал открыть огонь или идти на абордаж. Потом герцог поздравлял офицеров своего штаба и говорил совершенно удовлетворенный:

— Нет ничего нет ничего важнее опыта!

* * *

По совету госпожи де Жанлис Филипп решил познакомиться с жизнью военных моряков и отправился в Рошфор. Увы! В 1778 году он участвовал в битве против англичан подле Уэссана и допустил ужасную ошибку, сделавшую его посмешищем всего двора и, вернувшись совершенно разочарованный, он покинул флот и вернулся в Пале-Рояль, где предусмотрительная Стефани посоветовала ему побыть некоторое время в тени.

Герцог Шартрский решил совершить путешествие в Европу с женой и любовницей. Эта прогулка вызвала невероятный скандал.

Где бы они ни останавливались, Филипп вначале ложился в постель с женой и с успехом доказывал ей, что двенадцать лет супружества не остудили его пыла. Потом он немедленно отправлялся к госпоже де Жанлис, где проявлял себя «самым галантным и пылким партнером, о каком может мечтать женщина».

Были ночи, когда Стефани, мучимая неугасимым огнем страсти, требовала от своего любовника невероятных доблестей. «К счастью, — пишет Жюльен Дарбуа в свойственной ему сочной манере, — у будущего цареубийцы был редкостный темперамент. Воздав должное любовнице, он отдыхал недолго — ему требовалось лишь перевести дух. Одна ласка партнерши — и он был готов продолжать…»

Эти ежедневные подвиги не мешали герцогу искать развлечений на стороне, в весьма сомнительных заведениях. Очень часто, пишет Жюльен Дарбуа, «карета уже была запряжена, чемоданы и сундуки привязаны, лошади били копытом… но Филипп никак не мог оторваться от очередной девицы, стараясь избавиться от „переполнявшей его мужской силы“ [12].

Если верить Монгайару, воспоминания, которые он оставлял этим «паломницам любви», были далеко не самыми лучшими.

«Его мерзкие выходки в Берне, — пишет это дипломат, — возмущали даже проституток; он иногда запирался на пять дней в банном заведении под названием „Ла Матта“ и предавался там всем излишествам, какие только могло вообразить его развращенное сердце и буйное воображение» [13].

Вернувшись в Париж, Филипп довел свое распутство до предела, превратив Пале-Рояль в настоящий бордель.

ГОСПОЖА ДЕ БЮФФОН ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ФИЛИПП ОРЛЕАНСКИЙ СТАЛ КОРОЛЕМ

Невероятное честолюбие этой женщины может привести мир к катастрофе.

СЕНТ-БЕВ

1 января 1781 года герцог Орлеанский позвал Филиппа в свой кабинет и объявил ему в присутствии госпожи де Монтессон:

— Сын мой, наступил тот приятный момент, когда любящие люди делают друг другу подарки. В этом году я решил подарить вам к Новому году Пале-Рояль.

Герцог Шартрский был истинным принцем. То, что вместо коробки шоколада ему подарили дворец, нисколько его не удивило. Он учтиво поблагодарил, но счел излишним целовать отца.

— Это госпожа де Монтессон посоветовала мне сделать вам такой подарок, — добавил герцог Орлеанский.

Филипп терпеть не мог свою мачеху. Он изобразил на лице улыбку, но не смог скрыть желания укусить ее. Это несколько омрачило радость герцога Орлеанского, который прекрасно все понял.

— Я думаю, этот подарок доставит вам удовольствие, — сказал он. — Что вы будете с ним делать? Филипп давно надеялся, что Пале-Рояль будет принадлежать ему, и часто думал о том, что будет с ним делать. Поэтому он ответил отцу без колебаний:

— Я пущу туда лавочников…

Герцог позеленел.

— Вы не посмеете так поступить!

— Посмею. Я устрою там галерею и буду очень дорого продавать места торговцам. Это даст мне средства для оплаты долгов и покупки лошадей…

Герцог Орлеанский был слишком важным вельможей, чтобы взять назад свой подарок. Он лишь сунул кулак в рот и крепко прикусил пальцы.

Что до виновницы скандала, госпожи де Монтессон, она сочла за лучшее разрыдаться, решив, что только так может выразить свое неодобрение.

Оставив отца с побелевшими от боли пальцами, а мачеху с лицом, мокрым от слез, новый владелец дворца, построенного Ришелье, удалился, чтобы сообщить двум своим женщинам, Мари-Аделаиде и госпоже де Жанлнс, радостную новость.

Узнав, что герцог Шартрский собирается пустить в Пале-Рояль торговцев, парижане были шокированы. Некоторые даже оскорбляли его, а Людовик XVI, восхищенный такой переменой отношения, пригласил Филиппа в Версаль. Он встретил его шуткой:

— Ну, кузен, — сказал он, — поскольку вы открываете лавочку, мы будем видеть вас только по воскресеньям…

Его сарказм не слишком задел герцога Шартрского, привыкшего к насмешкам. Он продолжал строить, отвечая на любую критику с таким юмором, что в конце концов склонил всех насмешников на свою сторону.

Однажды, когда ему сказали:

— Вы никогда не сможете завершить такое дорогое строительство. Он ответил:

— Не беспокойтесь. У меня полно материала — каждый норовит бросить в меня камень…

В июне 1782 года галереи Пале-Рояля были открыты для публики, которая валом повалила туда.

Филипп, собравший в галереях все виды развлечений, быстро превратил их в «центр всех пороков». Сотни проституток нашли здесь приют. Никто тогда не может даже представить себе, что эти молодые особы, вызывающе покачивавшие бедрами в аллеях Пале-Рояля, помогут однажды сокрушить монархию.

Таким образом у Филиппа под рукой были прелестные девицы, с которыми он мог проводить безумные ночи, как только его жена и госпожа де Жанлис отправлялись спать…

Рано утром он возвращался к Стефани, которая по-прежнему оказывала на него сильное влияние. Однажды он назначил ее воспитательницей своих детей. Как только это стало известно, весь Париж просто со смеху докатывался, а остряки даже пустили слух, поскольку все теперь было возможно, что огромный герцог де Люинь будет, возможно, назначен кормилицей дофина…

Веселые песенки распевали на всех углах. Вот пример такого творчества:

Она в семье живет большой

И вертит всем и вся.

Пред гувернанткою такой снимаю шляпу я.

Исполнить всякий ее каприз спешит глава семьи,

Детишки, смирно, глазки вниз, ей вторят со скамьи.

Она и лекарь, и больной — актриса хоть куда!

Она вам тоже кое-что покажет, господа.

С ее талантами легко, не потеряв лица,

Учить детей одной рукой, другой — ласкать отца!

Так благонравна и скромна, хороший знает тон,

Но это видимость одна,

И место ей — притон!

* * *

Это было не очень любезно и очень обидно. Госпожа де Жанлис ответила своим обидчикам презрением и продолжила образовывать Филиппа согласно «философским доктринам». Она мечтала сделать из него народного героя. А для этого все средства были хороши. В 1784 году, восемь месяцев спустя после первого полета монгольфьера, она усадила своего любовника в корзину шара братьев Робер.

— Я собираюсь в Орлеан, — просто сказал герцог [14] толпе, пришедшей в парк Сен-Клу, чтобы проводить шар.

Увы, все пошло не так. Филипп, выбросивший весь балласт сразу, мгновенно оказался на высоте 3000 метров и вынужден был проколоть оболочку «Каролины», чтобы спуститься.

Падение было головокружительным, приземление ужасным, а испуг свидетелей неописуемым.

И приземлился герцог не в Орлеане, а в парке Медона — весь Версаль хохотал.

Уязвленный Филипп поклялся, что на этот раз докажет двору, что с ним следует считаться…

И возможность вскоре представится ему.

Пока парламент глухо сопротивлялся королевской власти, Людовик XVI собрал 19 ноября 1787 года парламентариев в главном зале Дворца правосудия, чтобы заставить их издать указ, позволяющий выпустить 420-миллионный заем.

Герцог Орлеанский накачавшийся вином, «чтобы оно зажгло его кровь и придало ему храбрости и дерзости, которых он был лишен от рождения», сел недалеко от короля. Когда некоторые друзья Филиппа спросили, будет ли эдикт поставлен на голосование, Ламуаньон ответил:

— Если бы король был обязан подчиняться воле большинства, именно оно диктовало бы законы, а не монарх, а это не согласуется с конституцией нашего правительства, это монархия, а не аристократия [15].

Сторонники Филиппа запротестовали и потребовали голосования. Вместо ответа король встал и сказал:

— Я приказываю, чтобы этот эдикт был внесен в реестр моего парламента и исполнялся по всей форме и содержанию.

Не успел король сесть, как со своего места поднялся герцог Орлеанский. Все мгновенно затихли.

Голова его была начинена идеями госпожи де Жанлис, свою роль сыграло и вино. Филипп дерзко взглянул на короля и закричал:

— Это незаконно!

Никто еще никогда не смел публично критиковать короля Франции. Монарх был поражен. Он пролепетал:

— Это законно, потому что я так хочу!

Если бы он произнес это уверенно, то был бы достоин славы Людовика XIV; его неловкость стала ошибкой.

Взволнованный Людовик XVI закрыл заседание и вернулся в Версаль, а Филиппа в этот момент восторженно приветствовали парламентарии. Его выступление открыло дорогу революции.

Госпожа де Жанлис ликовала…

На следующее утро Филипп получил от короля приказ о немедленном изгнании.

Прочитав, что ему надлежит отправиться в Вилле-Котрэ, он пришел в неистовую ярость и произнес в адрес королевы, которую ненавидел, несколько бранных слов. Потом он начал пинать ногами буфет, распевая во все горло вульгарную песенку, в которой поносилась проклятая австриячка. Вот три куплета из нее (их пели на мотив «Мальбрука») [16]:

А вот Мари-Антуанетт, ее распутней в мире нет.

Продажные девицы — пред нею голубицы.

Чтоб утолить любви экстаз,

Троих мужчин зовет зараз.

А что же делают они?

Здесь нет большой загадки:

Под одеялом короля

Играют вместе в прятки.

А коли нет мужчин вокруг,

И Полиньяк не с ней,

Она займет своих подруг

Забавой посрамней.

«Французские штучки» — скромней этой сучки,

Которая ждет кобеля,

Все шлюхи Парижа на голову ниже

Законной жены короля.

Вот эту паскуду — в короне покуда

Мы выгоним вон из страны.

Пусть ведьмы к себе на шабаш приглашают

Любимую дочь сатаны.

Песенка о Мальбруке известна с 1781 года. Ее впервые спела при дворе кормилица, госпожа Пуатрин (по-французски — г-жа Рудь).

Австрийскую квочку, испортив ей ночку,

К родне отвезет батальон.

А коль не захочет — нож повар наточит

И сварит отличный бульон.

* * *

Дав таким образом выход своему гневу, Филипп собрал чемоданы, сел в коляску вместе с Мари-Аделаидой и уехал в свою новую резиденцию.

Путешествие вышло мрачным. Трясясь в коляске, насквозь продуваемой ноябрьским ветром, изгнанник с грустью думал об оставленных им в Париже двух женщинах.

С тех пор как госпожа де Жанлис, слишком занятая воспитанием детей, лишь иногда отвечала на его страсть, герцог Орлеанский нашел ей двух заместительниц.

Да, ему понадобились в постели две женщины, чтобы заменить пылкую графиню. Этими дамами были госпожа де Бюффон и одна англичанка, госпожа Эллиот.

Первая, урожденная Франсуаза-Маргарита Бувье де Сепуа, которую все называли Аньес, вышла замуж за графа Луи де Бюффона, сына известного естествоиспытателя. Он был так глуп, что Ривароль называл его «худшей главой естественной истории его отца». Очень скоро Аньес покинула этого болвана, чтобы отдаться удовольствиям в объятиях многих благородных господ, добивавшихся ее ласк.

Герцог Орлеанский поселил ее в маленьком доме на улице Бле и навещал там каждый вечер, отдыхая от политики…

Второй, Грейс-Дерлаймпл Эллиот, было двадцать лет, как и Аньес. Эта элегантная остроумная блондинка обладала пылким темпераментом, очень подходившим герцогу. Она часто приезжала в Монсо, чтобы попросить герцога утолить ее внутренний жар. Он оказывал ей эту любезность на канапе, радуясь возможности продемонстрировать этой прекрасной островитянке, что он не более воздержан, чем она…

Однако предпочитал он все же госпожу де Бюффон. Герцог, влюбленный, как школяр, писал ей нежные записки и осыпал подарками.

«Вы нежны и слабы, как росинка, — писал он, — я храню в ящике стола, за которым работаю, прядь ваших белокурых волос. Вашему очарованию нет равных…»

Очарование молодой женщины было так велико, что дна покорила даже Мари-Аделаиду. Совершенно счастливая видеть мужа в постели такой достойной особы, герцогиня на коленях возблагодарила Бога. Однажды она написала Филиппу следующее замечательное письмо:

«Признаюсь вам, что была в отчаянии от вашей связи с этой женщиной. Я уже привыкла к вашим фантазиям и безумно боялась, что эта связь лишит меня вашей привязанности. Но поведение госпожи де Бюффон заставило меня отказаться от предвзятого мнения о ней, которое внушили мне посторонние. Я увидела в ней такую искреннюю привязанность к вам, такое бескорыстие, такое доброе отношение ко мне, что я не могу не интересоваться ею. Та, что так любит вас, имеет право и на мою дружбу…»

Очаровательная женщина!

* * *

В Вилле-Котрэ Филипп так скучал без госпожи де Бюффон, что послал к ней барона де Безенваля.

— Скажите ей, пусть найдет любой способ приехать ко мне!

Через несколько дней, несмотря на формальный запрет приближаться к изгнаннику, Аньес покинула Париж и отправилась в Нантей, где Филипп назначил ей свидание. Любовники были так счастливы, что забыли малейший стыд, и, не стыдясь ни слуг, ни окружающих, «жадно ласкали друг друга, дав волю рукам». После этого немедленно удалились в комнату и улеглись на огромную кровать. Радость от встречи была, должно быть, невероятна, потому что, по словам одного из лакеев, «до вечера крики наслаждения разносились по всему дому».

Пять месяцев подряд госпожа де Бюффон приносила, таким образом, в дар герцогу свое прекрасное свежее тело, чтобы утешить его в изгнании.

Устав от ласк, любовники садились перед огнем и говорили о текущих событиях. Госпожа де Бюффон, желавшая возлюбленному величия, побуждала его к действиям. Гораздо более честолюбивая, чем госпожа де Жанлис, она хотела, чтобы Филипп прогнал с трона Людовика XVI и занял его место. Как наивная мидинетка [17], она уже видела себя в Версале… Однажды вечером она сказала ему:

— Марию-Антуанетту ненавидят, король непопулярен. Франции нужен другой человек. Вы должны занять место, предназначенное вам судьбой. Одно ваше движение — и весь Париж встанет на вашу сторону. Вы помните, как приветствовали вас 19 ноября, когда вы воспротивились королю? Править Францией должны вы…

Филипп покачал головой.

— Может быть, вы и правы. Увы! Вы видите мое положение. Королеву ненавидят, короля терпеть не могут, но власть по-прежнему в их руках. Стоило мне сказать слово, и вот я уже в немилости и изгнан…

Отчаяние Филиппа испугало госпожу де Бюффон.

— Нужно бороться, — сказала она. — Чтобы изгнать Бурбонов, необходимо поднять народ, он всем сердцем с Орлеанами. Дайте толпе деньги, и вы напугаете двор. Поговаривают о созыве Генеральных штатов. Воспользуйтесь этим, чтобы показать свое влияние [18].

Филипп пообещал ей это. Он тоже мечтал о коронации в соборе Парижской богоматери, жаждал унижения Марии-Антуанетты…

Этот разговор, о котором упоминают многие историки и мемуаристы, ясно показывает, какую роль играла Аньес в жизни Филиппа Орлеанского. Некоторые считали белокурую графиню маленькой незначительной женщиной, совершенно лишенной амбиций. Однако это не так. Сам герцог высказался на этот счет очень определенно в письме, написанном накануне революции.

«Я требую, — пишет он, — чтобы вы не показывали это письмо Аньес. Она будет презирать меня, если увидит эти жалобы. Эта женщина сущий дьявол. Она все время подталкивает меня к действиям, послушать ее, так я уже давно должен был бы стать королем. Когда эти слабые создания вбивают себе что-то в голову, они становятся в сотни раз честолюбивее мужчин. Их неугомонный инстинкт не подчиняется разуму, их пылкое воображение не знает преград. Все склоняется перед ними, их честолюбие жаждет королевства. Им нравится, когда их желания исполняются. Желать, по их мнению, значит действовать; действовать значит побеждать. Посредники, место, время, пространство — все это ничего для них не значит. Покойный король Пруссии был воистину счастливым человеком — он мог обходиться без них» [19]

* * *

В апреле 1788 года, после пяти месяцев изгнания, Филиппу Орлеанскому разрешили вернуться в Париж. Оказавшись в Пале-Рояле, он начал окружать себя верными людьми и взял «секретарем по особым поручениям» одного из самых опасных людей той эпох» Пьера Шодерло де Лакло, тоже франкмасона и автора «Опасных связей», вызвавших за шесть лет до описываемых событий большой скандал.

Филипп считал, что с помощью этого честолюбивого человека сможет сдержать слово, данное госпоже де Бюффон…

К началу августа 1788 года в казне государства осталось всего четыреста тысяч франков [20].

Нотабли не смогли договориться о новой системе налогообложения, и возникла срочная необходимость созыва Генеральных штатов, для того чтобы урегулировать финансовые вопросы. Только это высокое собрание, не собиравшееся с 1614 года, могло решить вопрос о Дотациях провинциям и провести фискальную реформу, способную быстро пополнить казну государства. 8 августа Вриенн объявил о созыве Генеральных штатов 1 мая 1789 года.

Обстановка в стране еще больше накалилась, началась судорожная подготовка к выборам депутатов, которым предстояло заседать весной в Версале. Филипп Орлеанский понял, что настал благоприятный момент для мощной атаки против короля. Он велел Лакло составить образец «наказов», которые, по обычаю, должны были составлять избиратели.

Лакло исполнил волю патрона и через несколько дней представил его вниманию документ, «настоящую бомбу, которая должна была разрушить традиционную монархию».

Довольный Филипп разослал этот документ по всей Франции. Там была, например, статья, в которой говорилось, что, поскольку все беды нации проистекают от произвола королевской власти, необходимо составить конституцию, которая определит права и короля, и нации». Шестнадцать остальных параграфов касались налоговой системы, судебной реформы, отмены привилегий, церкви и многого другого. Фактически это был план революции, который позже будут называть «принципами 1789-го», он попал в большинство наказов граждан [21].

Восхищенный своим первым подвигом, Филипп, побуждаемый госпожой де Бюффон (которая больше, чем когда-либо, мечтала переселиться в Версаль), согласился стать депутатом от дворянского сословия и был избран в маленьком округе Крепиан-Валуа. Этот жест, вполне демагогический, только укрепил его популярность. Потом он задумал собрать целую армию провокаторов, «способную ввергнуть Париж в такую смуту и такой ужас, что парижане будут вынуждены, во имя собственной безопасности, восстать даже без посторонней помощи» [22].

Эти молодчики совершили свои первые «подвиги» с Сент-Антуанском предместье 27 апреля 1789 года. Они начали убеждать рабочих торговца обоями Ревенона, что их хозяин якобы утверждал, что человек может прожить и на пятнадцать су в день. Исступленное состояние умов людей способствовало тому, что эти слова были встречены «взрывами ненависти».

Не дав себе труда проверить подлинность слов хозяина, рабочие, которым и так трудно было прокормить семьи в это голодное время, начали выкрикивать в его адрес зверские угрозы.

— Надо убить его! Прикончить! Сжечь его дом!..

И тогда нанятые Филиппом люди возглавили разгром фабрики, разграбили квартиру Ревейона и сожгли его мебель. Полицейский полк был брошен на восстановление порядка. Его встретили градом камней, топорами, пистолетной стрельбой, и демонстрация превратилась в побоище. Вечером полицейский лейтенант насчитал 130 убитых и 350 раненых…

Этот первый бунт кружил головы парижан, они узнали «вкус крови». На следующее утро в предместье Сент-Антуан рабочие, жившие до этого происшествия очень мирно, носили по улицам трупы на носилках, говоря:

— Эти люди хотели защитить Родину; граждане, нужно отомстить за них!

И у людей «сжимались кулаки», как пишет Жуаньяр.

Обитатели Пале-Рояля могли торжествовать. Революция началась…

* * *

5 мая Генеральные штаты собрались на первое заседание в старинном «Зале маленьких удовольствий». Филипп участвовал в заседании, но сидел не на своем месте рядом с королем, а среди дворян с «передовыми» идеями.

Уже на следующий день он смог удовлетворенно констатировать, что Генеральные штаты поделят страну на Два лагеря. Когда дошло дело до переклички и проверки депутатских полномочий, внезапно вспыхнул скандал между представителями третьего сословия и дворянства: как проводить опрос — по сословиям или по численности. Это был кардинальный вопрос. Если бы решили в пользу сословного принципа, большинство было бы обеспечено духовенству и дворянству; в противном случае депутаты третьего сословия, более многочисленные получали преимущество (584 против 561).

Урожай 1788 года был очень плохим, и нищета усилилась зимой 1788/89 года. Зима оказалась невероятно холодной, Сена замерзла по всему течению вплоть до Гавра.

Дискуссия безрезультатно продолжалась шесть недель. Наконец 17 июня потерявшие терпение представители третьего сословия, представлявшие восемьдесят шесть процентов нации, объявили себя Национальным собранием.

21 июня, после клятвы в «Зале для игры в мяч» к ним присоединилась большая часть депутатов от духовенства.

Попытавшись, было воссоединить все три сословия вместе, Людовик XVI был вынужден 9 июля приказать представителям дворянства присоединиться к Национальному собранию. Собрание решило немедленно приступить к разработке конституции и переименовало себя в Учредительное (собрание)…

Филипп и госпожа де Бюффон отпраздновали начало перемен.

— Теперь, — сказала эта очаровательная женщина, — нужно, чтобы восстал весь народ и заставил короля отречься.

Герцог Орлеанский немедленно принял меры. Послушаем, что пишет Монжуа: «Чтобы происходящее в столице повторялось в тот же день во всех уголках Франции, Филипп посылал верных агентов к своим людям в провинции, и они предупреждали о малейших переменах, которые должны были произойти в Париже.

Для самого Парижа Филипп изобрел одну странную уловку, которая оказалась очень действенной. Он выстроил, на некотором расстоянии друг от друга, фонтаны вокруг того нелепого здания, которое до сих пор стоит посреди сада Пале-Рояля. Главные агенты, которых он использовал для исполнения своих замыслов, должны были внимательно следить за струями этих фонтанов. Скажем, если один бил выше остальных, это указывало, в каком именно квартале Парижа следовало мутить воду, поднимая народ. Если все фонтаны одного края начинали бить одновременно, это значило, что нужно действовать либо в северной, либо в южной части города. Если же, наконец, все фонтаны будут бить одновременно, это станет сигналом всеобщего восстания. Благодаря такой сигнализации его приказы исполнялись в мгновение ока. Филиппу не было нужды лично общаться со своими подчиненными, он избегал опасности письменной связи».

Одновременно с этим Филипп продолжал всеми возможными способами чернить Марию-Антуанетту. Каждый день подкармливаемые им газетчики публиковали песенки, памфлеты и грязные пасквили против несчастной монархини. Их было слишком много, но они делали свое дело, каждый хотел внести в травлю свою долю яда. Анекдот, пересказанный Себастьяном Мерсье, хорошо передает дух момента.

«На фасаде многих парижских домов можно было видеть четыре буквы: ДЗПП, что расшифровывалось как „дом застрахован против пожара“. Но лукавые прохожие расшифровывали их по-другому: Мария-Антуанетта наставляет рога Луи [23]. (По-французски начальные буквы двух аббревиатур совпадают.)

«Это шутовское объяснение, — пишет Себастьян Мерсье, — нанесло ужасный вред королю — даже буквы были, казалось, против него. На всех углах были расклеены плакаты со злым двустишием Вольтера:

Рога совсем не то, что бедный думает народ:

они рогаты были все, прекрасной Франции монархи [24].

* * *

Возбужденный кучкой наемников Филиппа, добрый парижский люд уже в начале июля оказался в таком состоянии нервозности, которое не предвещало ничего хорошего. 12 июля начались новые поджоги, а 13-го толпа разгромила старый арсенал, чтобы завладеть оружием; наконец, 14-го толпа крикунов овладела Бастилией.

Филипп завтракал в своем домике в Монсо в обществе госпожи Эллиот, Байи и Лафайетта, когда ему сообщили, что старая парижская тюрьма, которую Людовик XVI собирался разрушить с 1786 года, занята народом [25]. Гости тотчас покинули его, чтобы узнать последние новости. Оставшись один, Филипп вызвал госпожу де Бюффон, и они вместе радовались «событию, которое, по их мнению, приближало их к трону».

Чтобы отпраздновать эту победу, они поднялись, а комнату Филиппа, быстро разделись и улеглись в постель, до утра предаваясь удовольствиям.

Как свидетельствует один лукавый историк, «первый фейерверк был устроен 14 июля на лужайке госпожи де Бюффон».

РЕВОЛЮЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ ОРГИЕЙ

В любом деле важен лишь конец.

Народная мудрость

«Патриотическая» пропаганда Филиппа Орлеанского и его друзей начала приносить плоды.

В сентябре начались ежедневные хлебные бунты. В прошлом году страшный ураган с градом выбил часть урожая от берегов Шаранты до Эско, и мука стала редким продуктом.

Несмотря на этот голод, 1 октября Людовик XVI допустил ужасную ошибку: он дал обед офицерам Фландрского полка. Мария-Антуанетта появилась на обеде с дофином на руках, все пили шампанское, а оркестр играл: «О, Ричард, о, мой король, мир покидает тебя», что оказалось странным пророчеством…

Этот банкет произвел отвратительное впечатление на простолюдинов, а друзья герцога Орлеанского воспользовались этим, чтобы устроить скандал и восстановить народ против королевского двора.

Раздавая деньги, собирая вокруг себя недовольных, они тщательно готовили «стихийную реакцию возмущения». Им хватило четырех дней. 5 октября шумная вопящая толпа под предводительством сержанта Майярл отправилась маршем из Парижа в Версаль.

Говорили, что это были славные парижанки, у которых голодали дети, и они отправились к королю требовать хлеба. Но сегодня хорошо известно, что среди восьми тысяч женщин, которых вели Майяр и агенты Филиппа, было много переодетых мужчин. Их легко было узнать по голосам, плохо выбритым лицам, к тому же неумело накрашенным, по платьям, из которых выглядывала волосатая грудь, совсем не похожая на женскую»

К этим лже-домохозяйкам друзья будущего Филиппа Эгалитэ добавили три тысячи проституток, завербованных в самых грязных притонах беднейших кварталов Парижа.

Группа «орлеанистов» действовала очень ловко. Они понимали, что посланные ими «женщины» внесут смятение в ряды французской и иностранной гвардии, охранявшей Версаль.

* * *

Буйная толпа шла по дороге на Версаль, выкрикивая оскорбления и грубые ругательства. Они вопили:

— Хлеба, или мы выпустим кишки королеве! Надо свернуть шею этой шлюхе! Смерть ей!

В каждой деревне вакханки оставляли выкрашенные в красный цвет пушки: они тащили их с собой, чтобы разбивать витрины, взламывать погреба и опустошать бутылки…

Мирные граждане, спрятавшись за закрытыми ставнями, шептали в страхе:

— Кто такие эти пьяницы? Откуда у них пушки? Кто их ведет?

Многие думали, что за ними стоят члены парламента. Другие считали, что спекулянты мукой хотят спровоцировать беспорядки и под шумок обогатиться, но никто и представить себе не мог, что эта вопящая толпа финансируется принцем крови и что это начало революции.

Когда колонна оказалась перед дворцом, Майяр затянул знаменитую песенку: «Да здравствует Генрих IV»-Ее подхватили пьяные голоса…

Пале-рояльские девицы немедленно приступили к делу, для которого их наняли. Задирая солдат Фландрского полка, они отдавались им прямо под деревьями, среди пустых бутылок и сальной бумаги. Аллеи, ведущие к решетке парка, стали похожи на ярмарку. Здесь пили, пели и занимались любовью без зазрения совести…

Вечером Людовик XVI принял в зале Совета делегацию из пяти женщин. Говорить поручили Луизон Шарби, совсем молодой работнице. Смутившись при виде короля, она прошептала:

— Хлеба…

И упала в обморок.

Когда ее привели в чувство, Людовик заговорил очень любезно и спокойно:

— Мои бедные женщины, у меня в кармане нет хлеба, но вы можете пойти в кладовые, там вы увидите продукты — не так много, как прежде, но вы можете забрать все…

Потом он заявил, что немедленно прикажет привезти яз Санлиса зерно для снабжения Парижа, и поцеловал Луизон.

Восхищенные женщины покинули дворец.

— Да здравствует наш добрый король! — говорили они. — Завтра у нас будет хлеб.

Взбешенные проститутки и наемники обвинили Луизон и остальных женщин в том, что те продались королю. Их оскорбляли, избивали и чуть было не повесили на фонаре. С большим трудом офицеру охраны удалось отбить бедняжек.

Пока обезумевшие женщины вопили перед воротами дворца, Майяр собрал самых смазливых проституток и повел их в Учредительное собрание. Он отобрал сто женщин, к которым, к сожалению, прицепилось довольно много вульгарных скандальных баб.

Появление этого женского войска внесло невероятную путаницу в работу депутатов.

— Погодите, малютки, мы сейчас займемся с вами любовью!

Председатель в ужасе от пьяных проституток, которые ложились на скамьи, блевали и приставали к народным избранникам, встал и удалился из зала.

Немедленно гражданка Ландель заняла его кресло, позвонила в колокольчик и закричала:

— Сюда! Ко мне, депутаты! Я всем дам слово!

Некоторые возмущенные депутаты покинули Собраний. Другие остались, и девицы карабкались к ним на колени, целовали и дарили «непристойные ласки».

На каждой скамейке разыгрывались гротесково-эротические сцены. Проститутки, подняв юбки, демонстрировали всем источник своих доходов, вызывая, естественно, среди депутатов смущение и смех.

Вскоре те, у кого кровь была погорячее, сдались. Другие последовали их примеру. На два часа огромный зал Собрания превратился в шумный бордель.

Когда оргия кончилась, каждый представитель народа вернулся в гостиницу в сопровождении одной или нескольких девиц. Говорят, что в банях началась ужасная вакханалия, продлившаяся всю ночь.

В конечном итоге все депутаты остались очень довольны этим экстравагантным вмешательством в их работу. Все, кроме одного, который боялся женщин и был девственником в свои 31 год. Его звали Максимильен Робеспьер.

Бедняга страшно смутился, когда одна из проституток уселась к нему на колени. Боясь, что не сможет соответствовать, он просто вежливо разговаривал с ней о политике, комментируя события дня. Вечером он все-таки немного возбудился и позволил ей прийти к нему в номер, где и потерял, наконец, девственность и робость.

На следующее утро женщины снова пришли ко дворцу. Вооруженные пиками, палками и дубинами, они выкрикивали ужасные слова.

— Смерть! Отрежем королеве голову и поджарим ее печень!

Другие собирались сделать кокарды из внутренностей «этой чертовой мерзавки».

В десять часов на балкон вышел король и объявил, что согласен перебраться в Париж и обосноваться там навсегда…

Толпа шумно праздновала свою победу, а подавленный Людовик вернулся в свои апартаменты. Рушилась монархия, которой было тринадцать веков…

Двумя часами позже монархи, окруженные впавшими в неистовство орущими женщинами, отправились в столицу.

На этот раз революция отправлялась в путь…

Идя впереди королевской кареты, женщины несли надетые на пики головы двух стражников, убитых накануне. Съежившись в глубине другой кареты, сидел человек, с ненавистью глядевший на весь этот сброд, оскорблявший существо, которое он любил больше всего да свете. Этим человеком был Ферзен.

Держа руку на эфесе шпаги, он готов был кинуться да толпу, чтобы умереть за Марию-Антуанетту…

В Париже толпа приветствовала «булочника, булочницу и маленького подмастерье», но друзья Филиппа Орлеанского спровоцировали в нескольких местах опасные столкновения. В Отейле какие-то мерзавцы плевали в карету; в Шайо помощник булочника бросил гнилые фрукты в голову лошадям, а на улице Сент-Оноре какая-то проститутка задрала юбки и показала свой зад удрученным монархам…

Тем же вечером некоторые члены Учредительного собрания с радостью обсуждали эти события.

Они бы радовались гораздо меньше, если бы знали, что почти все они подцепили от девиц сержанта Майяра дурную болезнь…

ТЕРУАНЬ ДЕ МЕРИКУР — МЕССАЛИНА РЕВОЛЮЦИИ

Однажды ее истеричность стала гражданской.

Ш. ЛЬЕНАН

В то время как Учредительное собрание продолжало свою работу, а аристократия укрывалась за границей, следуя примеру графа д'Артуа, умело направляемый народный гнев принял угрожающие размеры. Раздавались требования смерти для королевской семьи, фонаря для аристократов и топора для обывателей…

Францию охватило исступление убийства, один депутат как-то вскричал:

— Я считаю истинными патриотами только тех, кто, как и я, способен выпить стакан крови!

Довольно неожиданный критерий патриотизма, не правда ли?

Среди добрых граждан [26], составлявших парижскую толпу, было полно темных личностей, приехавших из-за рубежа и из провинции в надежде вволю пограбить, а также девиц весьма сомнительной нравственности.

Именно эти женщины виновны в жестокостях французской революции. Без них страшные потрясения, перекинувшие страну, были бы менее кровавыми, террора не было бы, может быть, и Людовика XVI бы не гильотинировали…

Вот что писал о них Филипп Друль, один из членов Конвента: «Когда голова приговоренного падает под мечом закона, только злое и аморальное существо может этому радоваться. К чести людей моего пола скажу, что если и встречал это чувство, то только в женщинах; они вообще более жадны до кровавых зрелищ, чем мужчины; они, не дрожа, смотрят, как падает нож гильотины, этот современный меч, одно описание которого исторгло вопль ужаса у Учредительного собрания, которое не захотело даже дослушать его до конца: но там заседали мужчины; женщины в сто раз более жестоки».

Дальше он пишет:

«Отмечают, что именно женщины в народных движениях способны на самые ужасные деяния: месть, эта страсть слабых душ, мила их сердцу; когда они могут творить зло безнаказанно, то с радостью хватаются за возможность избавиться от собственной слабости, ставящей их в зависимость от судьбы. Это, конечно, не карается женщин, в которых образование или природная мудрость сохранили достойные нравственные принципы, делающие их необыкновенно привлекательными. Я говорю о тех, кому незнакомы женские добродетели, их видишь в основном в больших городах, в этой клоаке, где собраны все пороки» [27].

Филипп Друль был прав. Женщины, которые вопили, требуя смерти, прикалывали на чепцы кокарды, били монахинь, таскали по улицам пушки или распевали неприличные куплеты, вряд ли были достойными особами [28].

Как правило, это были девицы из Пале-Рояля, где они занимались проституцией.

Эти гарпии, которые станут в один прекрасный день «вязальщицами», лишились работы с тех пор, как закон ограничил проституцию; теперь они требовали от политики тех средств, которые не могли заработать удовольствиями.

Некоторым было поручено раздарить деньги французским гвардейцам, чтобы те братались с народом. Другие, более красивые, расплачивались с солдатами своим телом… По всему Парижу бывшие проститутки с заткнутыми за пояс пистолетами «работали» во имя нации.

Однажды июньским вечером возле Руля группа этих горячих патриоток встретилась с подразделением кавалеристов.

— Остановитесь, — приказала самая громогласная из женщин, — и кричите: «Смерть королю!»

Эти солдаты не присоединились к резолюции и хотели продолжить путь. Тогда женщины окружили лошадей и, задрав юбки, «обнажили свои самые интимные прелести».

Военные призадумались.

— Все это для вас, граждане, если вы крикнете вместе с нами: «Смерть королю!»

На этот раз всадники остановились и более внимательно посмотрели на то, что им предлагали.

«Их вид, — свидетельствует очевидец, — был крайне смущенным…»

Увидев, что они засомневались, маленькая семнадцатилетняя блондинка исполнила на краю дороги неприличный танец, способный зажечь не только солдат, но и их лошадей…

«Она вытащила грудь, — пишет мемуарист того времени, — взяв ее обеими руками, виляя задом, как утка. Ее товарки подняли ей юбки, обнажив красивейшее в мире тело перед глазами возбудившихся военных».

— Если хотите попробовать это яблочко, — сказали женщины, — кричите: «Смерть королю!»

Солдаты посмотрели на своего командира. У него просто глаза лезли на лоб, так напряженно он пытался сообразить, есть ли у него веские причины оставаться роялистом. Зрелище, открывавшееся его глазам, мешало ему найти такие причины. Остатки достоинства не позволяли ему окончательно сдаться. Тогда маленькая развратница начала делать совершенно неприличные жесты… Это оказало немедленное действие: командирское лицо стало пурпурно-лиловым от волнения. Голосом, сдавленным от желания, он крикнул:

— Смерть королю!

Потом он спрыгнул с лошади и кинулся на блондинку, которая в ближайшей канаве воздала ему должное. Немедленно все кавалеристы выстроились у канавы в очередь. Каждый отдал дань прелестям молодой женщины с обнаженной грудью, издав боевой клич.

Они уже были готовы снова сесть в седло, когда одна из «воительниц», возбужденная увиденным, задержала их.

— Если вы не хотите, чтобы вас объявили врагами народа и революции, докажите каждой из нас ваши добрые намерения…

И кавалеристы вынуждены были удовлетворить каждую из этих «добрых гражданок». Далось им это не без труда. Большинству из них пришлось после четырех попыток отдыхать под плоские шуточки присутствующих.

— Вот это патриоты, — кричали очаровательные дамы.

В конце концов все получили свою долю наслаждения, а восхищенные военные назначили некоторым девицам свидание… Так целая воинская часть перешла на сторону революции…

* * *

Все эти агитаторши мечтали, естественно, только о ранах и шишках. Вот отрывок из «Молитвы к Беллоне» [29], которую они читали хором наизусть:

«…И мы тоже умеем сражаться и побеждать. Мы умеем обращаться с оружием, а не только с иглой и веретеном. О, Беллона, спутница Марса! Разве не должны все женщины, следуя твоему примеру, идти рука об руку с мужчинами и быть равными сильному полу? Будь спокойна, богиня силы. За француженок тебе краснеть не придется…»

Эти «красные амазонки» заставляли трепетать даже депутатов. Послушаем графа де Воблана.

«Приходя в Собрание, я обязательно встречал какую-нибудь женщину с перекошенным от патриотического пыла лицом, наводившим ужас на окружающих. Эта фурия называла меня по имени, шипя, что скоро она увидит, как моя голова покатится с плеч, а она напьется моей крови» [30].

Прелестное создание!..

В этом вопящем стаде «патриоток»-психопаток было несколько женщин, оставивших след в истории.

Самой знаменитой стала Теруань де Мерикур. Она была не только патриоткой, но еще и истеричкой…

Именно эта черта характера и позволила ей сделать имя.

* * *

Эту пылкую особу, которая родилась в Люксембурге, в маленькой деревушке под названием Маркур, звали Анн-Жозефа де Теруань [31].

Прежде чем вступить на политическую стезю Франции, эта будущая амазонка вела бурную и довольно комфортабельную жизнь содержанки.

Все началось для нее в тот день, когда она стирала белье в Маасе, распевая во все горло народную песенку. Молодой англичанин, милорд Спайнстер, проезжавший по мосту, увидел ее, пришел в восторг и решил немедленно познакомиться. Он сказал, что восхищен ее голосом, внимательно разглядывая при этом молодую грудь, выглядывавшую из корсажа.

Девушка обладала покладистым нравом. Узнав, с кем имеет дело, она с радостью последовала за англичанином сначала в Спа, а потом в Лондон, где начала учиться музыке и пению.

В Англии она появлялась со своим любовником в самых сомнительных местах, участвуя в оргиях, которые навсегда разрушили ее психику. Некоторое представление об этих развеселых праздниках дает отрывок из статьи, появившейся в «Лондонских сералях». Анонимный автор описывает сборище у Шарлотты Айс, содержательницы весьма гостеприимного «веселого дома», в котором Теруань частенько развлекалась.

«На этом похотливом празднике было двадцать три гостя из высшего английского общества, баронеты и пять членов палаты общин. Еще не было и семи часов, как праздник начался.

Госпожа Айс наняла двенадцать молодых людей, все они были сложены как боги: некоторые работали натурщиками в Королевской Академии художеств, другие были весьма искушены в искусстве развлечений. На поду расстелили прекрасный ковер, на сцене расставили мебель, необходимую актерам и актрисам, служащим Венере по системе Аретена.

После того как мужчины представили каждой из участниц доказательство своей мужественности, начались обряды, исполнявшиеся в высшей степени тщательно, чтобы дать похотливым зрителям время и возможность насладиться зрелищем. Воображение некоторых из них так распалилось, что, не в силах дождаться конца сцены, они сами приняли участие в этом празднике, длившемся больше двух часов, вызвав бурные аплодисменты остальных гостей.

Госпожа Айс так хорошо руководила своей труппой, что все действия актеров были выверены до мельчайших подробностей.

Как только спектакль кончился, подали прекрасный ужин и организовали подписной лист в пользу актеров и актрис, так хорошо сыгравших свои роли.

После этого актеры ушли, но актрисы остались и повторили с большинством из гостей только что разыгранный спектакль.

Перед тем как расстаться, присутствующие воздали должное шампанскому. Гости раздавали подарки, актрисы радовались, словом, вечер удался.

Эти милые развлечения возобновлялись каждую ночь…

Однажды вечером Теруань и ее любовник стали свидетелями довольно забавной сцены. Дверь гостеприимного дома госпожи Айс оставалась открытой, и подвыпивший прохожий незаметно вошел, поднялся по лестнице и вошел в комнату, где некий господин О'Тандер развлекался с прекрасной леди Ловет. Они предавались на софе любовным играм.

Увидев вошедшего, они совершенно изумились и с раздражением уставились на пьяницу, который, улыбаясь, сел на стул, подпер рукой подбородок и с интересом наблюдал за их действиями.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал он.

«Господин О'Тандер, — добавляет автор статьи в „Лондонских сералях“, — был так смущен и пристыжен, что не знал ни что сказать, ни что сделать» [32]. В конце концов, он привстал, опершись на локоть, и закричал:

— Какая дерзость вот так прерывать людей в их частных делах!

Потом он соскочил на пол, оставив леди Ловет, совершенно обнаженную, лежать на кушетке, схватил пьяницу за воротник и осыпал его градом ударов.

Тот начал вопить так ужасно, что переполошил весь дом. Решив, что это пожар, пары выбегали на лестницу, не успев даже одеться…

Через некоторое время Теруань захотелось побывать во Франции. Спаннстер увез ее в Париж, где любовники вскоре завязали, если можно так сказать, многочисленные контакты «в мире дебоша». На одной из оргий молодая женщина встретила шевалье Дубле, маркиза де Персан, и стала его любовницей.

Став содержанкой сразу двух мужчин, Теруань сняла дом, завела многочисленную прислугу, наняла экипажи, купила меха и взяла имя госпожи Кампинадос. В 1785 году она завела третьего любовника, тенора Джакомо Давида, и решила ехать с ним на концерты в Италию. Но певец, едва не потерявший голос после бурной ночи любви, поспешно покинул Францию, чтобы вырваться из жадных объятий молодой люксембуржки.

Разочарованная Теруань вернулась со Спайнстером в Англию, где возобновились их ночные развлечения. Иногда она изматывала «десятерых, самых сильных, мужчин за вечер и вынуждена была прибегать к помощи подруги с, как тогда говорили, „хорошо подвешенным языком“.

Этот бурный темперамент правил лондонскими ночами целых два года.

* * *

В 1786 году обожавшая музыку Теруань стала любовницей тенора Тендуччи, по которому сходили с ума все женщины Европы.

У этого певца был более сильный голос, чем у Джакомо Давида. Однако он тоже беспокоился о своем верхнем «до», поэтому после каждого «любовного дуэта» вскакивал и делал несколько рулад. Проверив, таким образом, состояние своих связок, он возвращался к Теруань, которая ждала его с блестящими глазами и влажным ртом.

Проведя вместе немало утомительных ночей, любовники отправились в Италию, где Анн-Жозефа довольно скоро стала любовницей банкира Тендуччи, от которого осталась одна тень, был счастлив, что у него появился предлог избавиться от этой «огненной самки». Он сбежал в Геную, где начал быстро набирать вес.

Предоставленная самой себе, Теруань начала переходить из одних рук в другие и однажды вечером, ужасно уставшая, оказалась в объятиях незнакомого обожателя, который «испортил ей кровь»…

В 1789 году, когда объявили о созыве Генеральных штатов, Теруань была в Неаполе. Подумав, что там она сможет испытать такие сильные эмоции, которые «погасят сжигавший ее огонь», Теруань продала драгоценности и отправилась в Париж.

11 мая она устроилась на улице Старых Августинцев, решительно настроенная «любить родину так же сильно, как она любила мужчин» [33].

Она сразу же начала посещать сад Пале-Рояля, бывший центром всех бурных событий. Потом в зеленом костюме амазонки она отправилась в Версаль и смешалась с народом. Первое соприкосновение с ним не понравилось молодой женщине. Куртизанке, прожившей шесть лет в роскошных домах, ухоженной, надушенной, показалось, что народ, из которого она, кстати, сама вышла, плохо пахнет.

Но она находила бунтовщиков «волнующими», и ей хотелось общаться с ними, поэтому она заказала себе хлыст, в рукоятку которого была вделана курительннца с ароматическими солями, «нейтрализовывавшая, по ее словам, запах третьего сословия».

В октябрьские дни она начала посещать клубы, а 10 января 1790 года открыла свой собственный, назвав его «Друзья закона». Там она могла рассуждать на любые темы, входить в транс и, по свидетельству историка, «вкушать удовольствия любви, возбуждая себя несчастьями народа».

Революция будет доставлять Теруань де Мерикур чувственное наслаждение….

Февральским утром 1790 года Теруань, в красиво обтягивавшем ее красном костюме амазонки, отправилась в Клуб кордельеров и попросила провести ее в зал заседании. Узнав ее, часовой тут же открыл дверь.

Ее приход был встречен шумными приветствиями, а Камилл Демулен, не утративший витиеватости речи, воскликнул:

— Царица Савская навещает районного Соломона!

Теруань улыбнулась и под вожделеющими взглядами членов клуба прошла на трибуну.

Страстным голосом, очень высокопарно она заговорила:

— Меня привела к вам слава о вашей мудрости, господа. Докажите же, что вы мудры, как Соломон, что именно вы должны построить храм и торопитесь возвести здание Национального собрания. Именно в этом заключается смысл моих предложений.

Кордельеры, не спускавшие глаз с пышной груди Теруань, бурно зааплодировали.

— Разве могут истинные патриоты, — продолжила прекрасная ораторша, — терпеть то положение, что исполнительная власть по-прежнему обитает в самом красивом дворце мира, а законодатели ютятся то в палатках, то в «Зале для игры в мяч», то в манеже, подобно голубке Ноя, которой нигде не удавалось найти приюта…

Это последнее сравнение вызвало бурную овацию аудитории. Все члены клуба точно знали, куда бы им самим хотелось положить руку, и приветствовали аплодисментами амазонку в красном. Теруань продолжила, трепеща:

— Последний камень Бастилии был недавно принесен в Сенат, и господин Камю каждый день ходит любоваться им в архив. Площадка, где раньше была Бастилия, пустует, сто тысяч каменщиков ждут работы. Чего же мы ждем, знаменитые кордельеры, патриоты республики, римляне, внимающие мне?! Пустите подписной лист на строительство дворца Национального собрания на месте тюрьмы.

Франция поддержит вас, люди ждут только сигнала, позовите лучших рабочих, самых знаменитых художников, объявите конкурс среди архитекторов, срубите для этого строительства все ливанские кедры, все горные ели!..

— Да! Да! — вскричали в ответ кордельеры, которые все так же пристально рассматривали прелести Теуань: больше всего им хотелось разрезать на мелкие кусочки ее одежду. Не замечая смятения, внесенного ею в умы членов клуба, она продолжила свое выступление:

— Да, если бы камни могли двигаться сами по себе, то они двинулись бы на строительство храма Свободы. Чтобы сделать это здание огромным и прекрасным, нам необходимо отказаться от нашего золота и наших драгоценностей. Я первая подам пример.

— Мы пойдем туда голыми, если понадобится! — закричал один из присутствующих.

— Браво! — хором ответили ему члены клуба.

— И гражданка пойдет вместе с нами, — воскликнул побагровевший от возбуждения кордельер.

Обсуждение приняло оборот, которого совершенно не ожидала Теруань. Не теряя достоинства, она сказала:

— Известно, что французы похожи на иудеев, народ, склонный к идолопоклонству, Обывателю необходимы внешние признаки веры. Отвратите взгляды от павильона Флоры и колоннады Лувра, не думайте о соборе святого Петра в Риме и соборе святого Павла в Лондоне. Единственный подлинный храм Вечного — это храм, где была зачитана Декларация прав человека.

Утверждение более чем любопытное, на которое, однако, не обратили никакого внимания кордельеры, мысленно раздевавшие бывшую куртизанку, — они были хорошо осведомлены о ее прошлых подвигах…

Страшно возбужденная, с влажными губами, Теруань закончила свою речь:

— Французы в Национальном собрании защищают права человека и гражданина; вот зрелище, на которое Высшее Существо взирает с небес с удовлетворением; вот дань, которой он может быть доволен больше, чем религиозными песнопениями и молитвами…

Это неожиданное заявление вызвало невероятный восторг. Кордельеры, впавшие в крайнее возбуждение, Мечтали заключить прекрасную ораторшу в свои объятия. Каждый хотел поцеловать или приласкать Теруань. Потом было проведено голосование, и клуб поддержал выступление молодой женщины. Парье, Дантон и Камилл Демулен немедленно составили документ, адресованный во все парижские районы.

Теруань вернулась домой совершенно восхищенная.

* * *

Но ее радость была недолгой. Уже на следующий день пресса постаралась внушить кордельерам более трезвый взгляд на вещи. «Этот проект смешон, — писали они. — В тот момент, когда королевство впало а полную нищету, нелепо и преступно строить еще один дворец. Лучше использовать эти деньги для помощи бедным. Мадемуазель де Мерикур просто честолюбивая куртизанка, желающая обратить на себя внимание, а патриоты, проголосовавшие за ее проект, к сожалению, поддались се чарам».

Члены клуба приуныли. Сексуальная привлекательность прекрасной люксембуржки поставила их в дурацкое положение.

Срочно собравшись, они составили новый документ, очень путаный, который должен был удовлетворить и окружающих, и их самих. Вот его текст:

«Собрание поддержало выводы председательствующего, предложившего проголосовать за вынесение благодарности этой прекрасной гражданке за ее инициативу; поскольку пушки Макона доказали раз и навсегда, что душа и ум женщин совершенно равны мужским, невозможно запретить им пользоваться ими; мадемуазель Теруань и другие представительницы женского пола могут вносить любые предложения на благо Родины; но по вопросам государственной важности у мадемуазель де Мерикур может быть только совещательный голос. Эго положение не подлежит дальнейшему обсуждению».

Довольно забавно и даже пикантно, что патриоты-республиканцы ссылаются в этом документе на религиозный текст, чтобы доказать, что женщины имеют право делать революцию. Впрочем, эта эпоха увидит еще очень много противоречий…

Раздосадованная своей неудачей, Теруань решила доказать насмешникам-патриотам и издевавшимся над нею роялистам, что с ней все-таки придется считаться.

И она стала любовницей Дантона, Камилла Демулена, Варнава, Популюса, Мирабо и многих других законодателей.

Это был ее собственный способ стать «санкюлоткой»…

ЛЮБОВЬ К ЖЕНЩИНАМ ТОЛКАЕТ ПОЭТА ФАБРА ДЭГЛАНТИНА К РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПОЛИТИКЕ

Вот она, вот буря,

Вот и молния сверкнула…

Фабр Д'ЭГЛАНТИН

В самом начале революции жил в Париже один сочинитель-актер, промотавший на женщин все свои деньги и дошедший до крайней нищеты. Звали его Филипп-Франсуа Назер-Фабр, но он взял себе псевдоним Фабр д'Эглантин [34]. Многие годы он бродил по дорогам Европы с труппой актеров, играя пьесы собственного сочинения, восхваляя принцев за несколько экю, распевая песенки, а главное, укладывая в свою постель всех актрис подряд.

В Страсбурге он женился на Николь Годен; в Тионвиле его арестовали за долги; в Льеже ему заплатили пять луи за «хвалу Гретри»; в Женеве он стал любовником пылкой буржуазки, устраивавшей у себя буйные оргии; наконец, в Маастрихте он сочинил очаровательный романс, его первые строчки знают все французы даже сегодня: «Дождь идет, дождь идет, моя пастушка…»

В конце 1781 года он жил на улице Французского Театра, недалеко от Клуба кордельеров, и был любовником очаровательной актрисы Мари-Элизабет Жоли ради которой бросил годом раньше жену.

Эта связь не мешала ему находиться более чем в теплых отношениях с кучей актрис и субреток, на которых он и тратил те немногие деньги, которые платил ему маркиз де Хименес за переписывание некоторых документов…

Однако он хотел бы менять партнерш каждый день дабы «в целях исключительно гуманных, — по словам одного историка, — познакомить всех француженок с благотворным влиянием его мужественности»…

«Фабр д'Эглантин, — пишет господин де Френийи, используя весьма галантный эвфемизм, — не мог видеть женщину и не стремиться к лучшему будущему» [35].

Однажды он довел до изнеможения нескольких актрис театра «Комеди Франсез», он был их «сменным любовником». История эта имела довольно забавные последствия. Послушаем, как описывает эту историю Ле Бриссе.

«После ужина в кафе Прокопа Фабр отправился с пятью юными актрисами и несколькими друзьями к некоему Дюбару, жившему на улице Старинной Комедии в доме № 26. Там они много пили, и молодые женщины стали жертвами любопытного явления: хмель ударил им не в голову, а несколько ниже.

Они быстро разделись и начали крутиться перед мужчинами с распутным видом.

— Чтобы удовлетворить меня, — сказал одна из них, растянувшись на софе, — понадобится полк солдат.

Это было, конечно, не более чем преувеличение, но Фабр воспринял его всерьез.

— Я заставлю вас сложить оружие, — сказал он, — я один заменю всех солдат и всех офицеров, о которых мечтаете вы и ваши подруги…

— По рукам, — ответила актриса, блестя глазами. Фабр кинулся к дивану и мгновенно овладел цитаделью молодой женщины.

Через некоторое время она капитулировала с громким криком. Но будущий член Конвента не согласился «а перемирие и, не жалея противника, продолжил „обстрел“. Задыхающаяся актриса выдержала второй приступ и запросила пощады. Но Фабр как истинный солдафон хотел продемонстрировать всю мощь своей „артиллерии“ и, сделав последний „выстрел“, оставил белокурое дитя бездыханным на поле боя…

Совершив сей подвиг, Фабр выпрямился с широкой улыбкой. Он мог гордиться собой. Лишить женщину сил таким галантным способом — это уже нечто из ряда вон выходящее, но затушить пламя актрисы «Комеди Франсез» — это подвиг, достойный героев античности…

Четверо других актрис немедленно потребовали, чтобы Фабр подверг их такому же лечению.

Драматический автор храбро кинулся в атаку.

И одержал четыре блестящие победы.

Когда все актрисы лежали без чувств на ковре, фабр захотел доказать, что силы его неисчерпаемы, и спросил хозяина, хороша ли собой его горничная. Тот ответил, что ей шестнадцать и она свежа как роза, он лично за это отвечает.

— Позовите ее, — сказал Фабр, — у меня еще есть силы.

Субретка немедленно явилась. Увидев лежащих на ковре голых бесчувственных актрис, она решила, что Фабр задушил их, и с безумными воплями выбежала на улицу. Полицейские, сидевшие в кафе Прокопа, и несколько посетителей прибежали и ворвались в салон Дюбара. Их шумное появление привело в чувство актрис. Открыв глаза, они с невероятным смущением заметили, что какие-то незнакомцы с интересом разглядывают их прелести.

Подбежав к окну, они судорожно завернулись в занавески, а полицейские, извинившись за вторжение, поспешили рассказать всему кварталу о том, какой ужин устроил Фабр д'Эглантин актрисам «Комеди Франсез».

Увы! Бедняга Фабр стал жертвой слишком большой мужественности. Актрисы в ярости от того, что их видели голыми совершенно чужие незнакомые люди, ушли, хлопнув дверью, а субретка, совершенно потрясенная этой историей, закрылась у себя в комнате. Несчастный Фабр, честно удовлетворивший пятерых актрис, вынужден был отправиться к девицам в Пале-Рояль, чтобы тоже получить удовольствие…»

* * *

Мари Жоли, естественно, стала известна вся эта история, и она разозлилась. Актриса написала Фабру великолепное письмо, в котором сообщала ему о разрыве.

«Даже когда я была ослеплена вами, многие ваши слова и поступки заставляли меня думать, что вы бесчестный человек, но я не могла, да и не хотела заставить себя поверить в это. Ваш обман и ваша подлость просто чудовищны, я больше ничего не жду от сердца, подобного вашему, — я его слишком хорошо знаю и у меня нет надежды, что вы вновь станете честным, тонким, добродетельным человеком. Вы очень хорошо изображали эти ценные и редкие качества, никогда ими не обладая…»

* * *

Получив это обрекавшее его на вечное проклятье письмо. Фабр д'Эглантин отправился забывать свою прекрасную подругу в притон, содержательница которого была «опустошительницей кошельков и жилетных кармашков». Там он «вывел из строя» трех самых пылких ее пансионерок…

Чтобы удовлетворять такой темперамент, требовалось немалое состояние, а у бедолаги актера его не было. Поэтому он старался раздобыть деньги всеми средствами. Революция, которую возвещал во все горло его сосед Дантон, показалась ему нежданной удачей. Он понял, что, употребив немного ловкости, лицемерия и бесчестности, — а уж этого добра у него было в избытке, — он сможет осуществить свои самые смелые мечты. Терять ему было нечего, и он надеялся, воспользовавшись смутным временем, разбогатеть, поставить свои пьесы, стать знаменитым и завести множество любовниц, которых требовал его неуемный темперамент…

В конце 1789 года он записался в секцию кордельеров, куда уже входили Марат, Шометт, Эбер, будущий отец Дюшен и немец Анахарсис Клоц. В начале 1790 года он был уже секретарем Дантона. Его политическая карьера началась.

Он немедленно принялся интриговать, связался с подозрительными личностями и стал извлекать выгоду из всех связей будущего трибуна. «Его жизнь жалкого комедианта, — пишет Руссель, — толкала его на то, чтобы все попробовать, на все осмелиться. Для него мир был просто огромным театром, в котором он пытался сорвать аплодисменты. Он без малейшего стыда готовился стать худшим образчиком бесчестного политикана» [36].

Как все политики подобного толка. Фабр д'Эглантин пользовался привилегиями власти, чтобы укладывать в свою постель женщин, а Францию поставить в затруднительное положение.

ФЕРЗЕН И ЕГО ЛЮБОВНИЦА ХОТЯТ СПАСТИ КОРОЛЕВУ

Подруги наших друзей — наши подруги…

В начале 1790 года некоторые депутаты Учредительного собрания собирались в клубах, добрый народ, жертва нанятых агитаторов-провокаторов, вздергивал на фонарь любого, кто отказывался кричать: «Да здравствует нация!», а несчастные монархи страдали в Тюильри. После того как они вернулись из Версаля, за ними все время следили. Вскоре они стали пленниками в собственной столице, и Ферзен горько сожалел, что они отказались бежать в Мец, как им предлагали.

Оскорбления, которыми ежедневно осыпал Марию-Антуанетту обезумевший народ, заставляли ее жестоко страдать. «Влюбляясь все сильнее, — пишет Леон Фине, — он безумно страдал, видя, как оскорбляют и обливают грязью существо, в котором состоял смысл его существования».

Весной он почти каждый день писал своей сестре Софье трогательные письма о королеве. Вот несколько отрывков из этих-писем, дающих ясное представление о состоянии его души:

«Я теперь не так несчастлив, потому что вижу иногда моего дорогого друга и забываю на время о ее бедственном положении. Бедная женщина? Она просто ангел, меня поражают ее выдержка, мужество и чуткость; никто не умеет любить так, как она…

(10 апреля)

Она заслуживает самых лучших чувств. Это самое совершенное создание на свете. Ее безупречное поведение завоевало ей любовь всего мира, все поют ей хвалу. Вы даже представить себе не можете, как я ценю ее дружбу.

(12 апреля)

Она совершенно несчастна, но держится мужественно, она ангел… Я стараюсь утешить ее, я обязан это делать, она так хороша со мной…

(21 мая) Она так несчастна… Я в отчаянии от того, что не могу утешить ее, дать то счастье, которого она заслуживает… Я пишу вам от нее, из деревни… Король со всей семьей теперь в Сен-Клу [37].

(28 июня)

Несколько позже он напишет:

Вот прядь волос, которую вы у меня просили, если этого недостаточно, я пришлю вам еще; она сама посылает их, очень тронутая вашей просьбой. Она так добра, так прекрасна, я обожаю ее еще больше за любовь к вам… Я смогу умереть счастливым, когда вы наконец встретитесь…

Ненависть, которую народ питал к «австриячке», безумно пугала шведа. Всю весну 1790 года он умолял Марию-Антуанетту готовиться к побегу из Парижа.

Королева, не забывшая оскорблений, которыми ее осыпали по дороге из Версаля, и чувствовавшая, что ярость народа растет с каждым днем, легко дала себя уговорить.

Но Людовик XVI отказывался покидать свою столицу.

— Король Франции не может бежать, — говорил он.

Понадобилось опасное и неприятное происшествие чтобы он изменил мнение.

В пасхальный понедельник толпа, узнавшая, что он отказался присутствовать на мессе, которую должен был служить священник, присягнувший на верность Учредительному собранию, бросилась на карету, отправлявшуюся в Сен-Клу [38].

Два часа толпа хулиганов осыпала оскорблениями королевскую семью. Изумленный король услышал в свой адрес слова, совершенно его поразившие:

— Эй ты, жирная свинья!..

Тут он наконец осознал, что многие его подданные питают к нему настоящую ненависть…

Лафайетт спросил короля, не послать ли стражу разогнать толпу [39].

— Нет, — ответил Людовик, — я не хочу, чтобы из-за меня пролилась кровь.

Крики толпы становились все более угрожающими, и король, открыв дверцу кареты, вышел и сказал тоном, увы, напоминающим господина Прюдома:

— Значит, вы не хотите, чтобы я уезжал… Ну что же, я останусь!

И он вернулся в Тюильри.

Тем же вечером королева вызвала Ферзена к себе в будуар.

— Дорогой Аксель, теперь король хочет уехать. Он дает вам полную свободу рук, целиком полагаясь на вас…

Это бегство было делом трудным, деликатным и опасным: необходимо было найти деньги, фальшивые паспорта, карету, лошадей, кучеров, охрану, провизию; нужно было договориться о смене лошадей по дороге, вывезти королевскую семью из Тюильри и доставить ее к границе.

Аксель, совершенно счастливый от мысли, что он может спасти любимую женщину от опасности, принялся за дело… с помощью своей любовницы Элеонор Салливан.

Дело в том, что страстная натура молодого шведа не могла довольствоваться платонической любовью к королеве, и уже больше года он состоял в связи с Элеонор Салливан, девушкой «с прошлым».

Вот как описывает ее Эмиль Боманн:

«Родившаяся в Лукке, в провинции Тоскана, Элеонора Франчн сделала карьеру, достойную самого Казановы. Ее отец был портным и одновременно танцором городского театра. В двенадцать лет она дебютировала как балерина; потом вышла замуж за Мартини, одного из своих партнеров. Она танцевала в Венеции, где ее увидел герцог Вюртембергский. Он безумно влюбился в молодую балерину, похитил ее и увез к своему двору в Штутгарт, сделав своей фавориткой. Она родила ему сына и двух дочерей. Потом герцог бросил ее, и она уехала, оставив ему детей. В Вене она танцевала перед Иосифом II и свела его с ума. Тогда императрица Мария-Тереза изгнала ее из города. Элеонор начала путешествовать по Германии, переезжая из города в город. В Кобленце она попалась на глаза королевскому министру шевалье д'Эгремону, и он увез ее в Париж. Там она некоторое время вела довольно жалкую жизнь, ей даже пришлось выйти на панель, чтобы не умереть с голоду. Немного позже она познакомилась с неким господином Салливаном, англичанином, который женился на ней!. Вместе они отправились в Индию, где он нажил огромное состояние. Но там Элеонор встретила Квентина Кроуфорда, младшего сына большой шотландской семьи, брата сэра Александра Кроуфорда, когда-то очень известного парижского повесы. Квентин воевал в Восточной Индии против Испании, а потом стал председателем крупной компании в Маниле. Он был богаче Салливана, да и характер у него был более легкий. Элеонор позволяет похитить себя (хотя вернее было бы сказать, сама толкает его на похищение). Они возвращаются в Париж, взяв с собой одну из дочерей Элеонор от герцога Вюртембергского, и поселяются в Клиши, в доме Руйе д'Орфей».

Именно тогда Ферзен и становится любовником неукротимой итальянки. Любовное искусство и опыт, накопленный ею в течение бурной жизни, так богаты, что молодой швед забывает с ней на некоторое время королеву…

Элеонор достала для Акселя часть денег, необходимых для организации побега королевской семьи. Ее сожитель, мистер Кроуфорд, сделал для Людовика XVI английский паспорт.

Элеонор не ограничила свою помощь деньгами. Под именем русской дворянки госпожи Корф она отправилась к каретнику Жану-Луи и заказала огромную берлину, которая могла вместить и монархов, и свиту.

Мастер немедленно приступил к работе, а любовница Ферзена, под именем баронессы Корф, отправилась в русское посольство за паспортами для Людовика и Марии-Антуанетты.

Подготовка заняла несколько месяцев…

БУРНАЯ БРАЧНАЯ НОЧЬ КАМИЛЛА ДЕМУЛЕНА

У Камилла никогда не было чувства смешного.

Литуан ПЕРРО

Пока мастер Жан-Луи трудился с утра до вечера в своей мастерской над каретой для спасения королевской семьи, неистовые журналисты с каким-то пьянящим чувством вседозволенности старались ввергнуть страну в кровь и огонь. Одним из самых отчаянных был Камилл Демулен, выпускавший газету «Французская и Брабантская революции». Между тем этот памфлетист вел такую жизнь, которая наверняка удивила бы его читателей, узнай они правду.

Утром, не успев даже встать с постели, он писал резкие, полные ненависти, напыщенные статьи; после обеда, обходя кафе, возбужденно требовал смерти для роялистов, тюрьмы для личных врагов, оскорблял Лафайетта, призывал поджигать дворцы и называл себя «фонарным прокурором»; но, когда наступал вечер, он возвращался домой, ложился в постель и плакал, как влюбленный школяр…

Всю ночь этот кровавый журналист, писания которого заставляли дрожать всю Францию (и Брабант), этот памфлетист, писавший: «Хватит сантиментов, станем Брутами, а если понадобится, и Неронами», — этот человек заливал слезами постель и стонал: «Люсиль! Люсиль, жизнь моя, сердце мое, я люблю тебя…» — и терзал подушку.

Уже два года Камилл, не переставая рыдать, ждал, когда господин Дюплесси согласится отдать ему руку своей дочери…

Два года он делал все, чтобы стать знаменитым и доказать свою значимость отцу Люсиль. Добиваясь этого, он забирался на столы и оттуда призывал людей к убийствам, писал статьи, как будто вышедшие из-под пера одержимого…

В августе его усилия были наконец вознаграждены: господин Дюплесси позволил Камиллу, о котором все теперь говорили, ухаживать за своей дочерью.

Обезумев от радости, журналист примчался в Бур-ла-Рен, где у семьи Дюплесси был загородный дом.

Увы, молодая женщина, романтичная по тогдашней моде, притворилась совершенно равнодушной и даже сухо оттолкнула его от себя, лишь бы испытать радость страдания…

Камилл Демулен вернулся домой в жалком состоянии. Отложив в сторону черновик статьи, в которой доказывал необходимость любить Родину всем сердцем и умирать за нее, как это делали спартанцы, он написал Люсиль печальное письмо.

«Ну что же, я склоняюсь перед своим несчастьем, я отказываюсь от надежды когда-нибудь обладать вами; слезы текут по моим щекам, и вы не помешаете мне любить вас. Пусть другие будут счастливы, видя и слыша вас. Небо любит их! А я, наверное, чем-то вызвал его гнев.»

К концу тон письма стал совершенно элегическим и отчаянным.

«Я хочу привыкнуть к мысли, что она никогда не будет моей, что она никогда не даст мне руку, что я никогда не буду отдыхать на груди Люсиль, никогда не прижму ее к своему сердцу. Останься один и смирись, несчастный Камилл, плачь остаток своей жизни, забудь, если сможешь, ее пение, ее игру на фортепиано, ее ласковые слова, ваши прогулки, ее письма и все те бесценные качества, которых ты не знаешь…»

Люсиль не ответила на это письмо, продолжая упиваться своими слезами. Начитавшись романов, она шла после обеда целовать дерево, на котором было вырезано имя Камилла, а вечером писала в дневнике все те слова, которые хотела бы сказать этому великому человеку, которого обожала.

«О, ты, живущий в глубине моего сердца, ты, кого я не осмеливаюсь любить, вернее, не осмеливаюсь признаться, что люблю, о, мой Камилл, ты считаешь меня бесчувственной. О, жестокий! Ты судишь меня, доверяясь своему сердцу, но разве твое сердце могло бы привязаться к бесчувственному существу? Хорошо же! Да, я предпочитаю страдать, лучше забудь меня. О Боже! Оцени же мое мужество. Кто из нас страдает больше? Я не осмеливаюсь признаться в этом даже себе. Я не хочу понимать, что чувствую к тебе. Ты говоришь, что страдаешь? О, я страдаю больше тебя! Твой образ всегда со мной, я ищу в тебе недостатки, нахожу их и люблю. Скажи мне, зачем все эти борения? Зачем я храню все в тайне даже от матери? Я хотела бы, чтобы она все узнала, догадалась, но не хочу говорить ей сама. О, пресвятое небо! К…., я дрожу, когда пишу первую букву твоего имени. Вдруг ты увидишь то, что я написала! Вдруг ты найдешь мой дневник? Ах, К…., должна ли я стать твоей женой?»

Госпожа Дюплесси, конечно, догадалась о тайне Люсиль. Однажды декабрьским вечером она рассказала обо всем мужу, и он со слезами на глазах дал согласие на брак.

Уже на следующее утро Камилл узнал эту радостную новость от своей бывшей любовницы [40]. Он кинулся к Дюплесси, вернувшимся на зиму в свою квартиру на улицу Турнон, и они разрыдались на груди друг у друга.

И Люсиль, с наслаждением терзавшая себя все эти четыре месяца, показала наконец свои подлинные чувства и кинулась на шею Камиллу.

На несколько мгновений журналист совершенно забыл о врагах революции…

Вечером, оставив работу, он написал письмо своему отцу:

«Сегодня, 11 декабря, наконец сбылись мои мечты. Счастье заставило долго ждать себя, но оно наконец пришло, и я счастлив, как только может быть счастлив на земле человек. Очаровательная Люсиль, о которой я рассказывал вам, которую люблю уже восемь лет, ее родители согласились на наш брак…»

Чтобы доказать господину Демулену, что счастье не приходит одно, Камилл сообщил отцу, что господин Дюплесси дает дочери сто тысяч франков приданого и столовое серебро на десять тысяч франков…

О, это состояние, эта любовь, надежда на счастливый семейный очаг уже изменили нашего революционера, превратив его в маленького, испуганного и подозрительного буржуа. В конце письма он добавил фразу, которая сильно удивила бы читателей его газеты: «Не навлекайте на нас ненависть завистников этими прекрасными новостями!..»

Свадьба состоялась 29 декабря 1790 года в Сен-Сюплис. Свидетелями Люсиль были Робеспьер и Себастьен Мерсье, свидетелями Камилла — депутат Жером Петион и Алексис Брюлар.

После церемонии кюре попросил новобрачного соблюдать отныне в его статьях уважение к религии.

Камилл с легким сердцем поклялся ему в этом перед шестьюдесятью свидетелями, собираясь, естественно, делать это только мысленно.

Я пришел туда не за тем, чтобы сказать «нет», — напишет он позже…

Священник долго превозносил достоинства улыбающейся невесты, которая была действительно очень хороша в своем розовом платье. Потом он обратился к Камиллу:

—…Вы внезапно стали знамениты в литературе, ваше имя останется в летописи революции…

Присутствующие увидели, как журналист побледнел и закусил губу. Робеспьер, стоявший рядом, толкнул его локтем и прошептал:

— Ну же, плачь, если хочешь, лицемер…

И Камилл разрыдался. Его примеру немедленно последовали все приглашенные, кроме, разумеется, Неподкупного, которого ничто не могло поколебать, даже сильное волнение…

Свадебный ужин состоялся на квартире, которую молодые супруги сняли в доме № 1 по улице Французского Театра (сегодня это дом № 38 по улице Одеон), на первом этаже.

Было много смеха и песен, а за десертом развеселившийся Робеспьер полез под стол, чтобы, по обычаю, снять с новобрачной подвязку [41]

Кто бы мог тогда предсказать, что через два года все шестьдесят гостей этой свадьбы исчезнут, а самый галантный гость отправит на гильотину двух супругов?

* * *

Если верить близкому знакомому журналиста, его свадебная ночь была очень бурной.

«Как только ушел последний приглашенный, — пишет Антуан Перро, — супруги, торопясь воздать должное природному желанию, бросились в спальню с таким пылом, что уронили картину и раскололи на части кресло.

Люсиль разделась. Ее возбуждение было так сильно, что она разбила вазу, стоявшую на камине. В то же мгновение Камилл, нервничавший не меньше жены, неловким движением ноги разорвал брюки» [42].

Но эти мелочи не остудили пыла влюбленных, они кинулись на кровать и предались смелым ласкам.

Природа заговорила…

Увы! Камиллу пришлось нелегко: кровать была такой узкой, что ему приходилось одной рукой опираться об пол, чтобы довести дело до конца. В конце концов они просто упали на пол, съехав по покрывалу.

Несмотря на это досадное происшествие, супруги страстно желавшие друг друга в течение долгих двух лет, не остановились.

Пылая страстью, они проявили такую изобретательность, такую акробатическую ловкость, что внезапно кровать рухнула со страшным грохотом…

Уже занимался рассвет, когда усталые и счастливые Камилл и Люсиль уснули в совершенно разгромленной комнате.

СИМОНА ЭВРАР, ВДОХНОВИТЕЛЬНИЦА МАРАТА

Мужчины — это всего лишь то, что нравится женщинам.

ЛАФОНТЕН

В декабре 1790 года человек лет сорока с жабьим лицом, желтыми запавшими глазами, приплюснутым носом и жестоким ртом украдкой вошел в дом № 243 по улице Сент-Оноре, поднялся на второй этаж и постучал, постаравшись принять учтивый вид.

Дверь открылась, и на пороге показалась хорошенькая брюнетка лет двадцати шести. Ее серые глаза смягчились при виде стоявшего на площадке чудовища.

— Входите же быстрее, — сказала она.

Человек вошел в маленькую квартирку, и она немедленно вся пропиталась его жутким запахом…

Именно так Марат, издатель «Друга народа», познакомился с молодой гражданкой Симоной Эврар…

Эта очаровательная особа родилась в 1764 году в Турнюсе, где ее отец был корабельным плотником. В 1776 году она приехала в Париж и устроилась на работу на фабрику, производящую часовые иголки. Там ее окружали мужественные люди, верившие в дело революции; она восхищалась теми, кто хотел повесить всех врагов революции.

А Жан-Поль Марат в своей газете с упорством маньяка как раз и требовал кровопролития.

Вот что он писал в июне 1790 года: «Еще год назад пять или шесть сотен отрубленных голов сделали бы вас свободными и счастливыми. Сегодня придется обезглавить десять тысяч человек. Через несколько месяцев вы, может быть, прикончите сто тысяч человек: вы совершите чудо — ведь в вашей душе не будет мира до тех пор, пока вы не убьете последнего ублюдка врагов Родины…»

Через несколько месяцев он напишет, раздирая ногтями все тело (у него была такая страшная экзема что он вынужден был работать, погрузившись в ванну с теплой водой): «Перестаньте терять время, изобретая средства защиты. У вас осталось всего одно средство, о котором я вам много раз уже говорил: всеобщее восстание и народные казни. Нельзя колебаться ни секунды. даже если придется отрубить сто тысяч голов. Вешайте, вешайте, мои дорогие друзья, это единственное средство победить ваших коварных врагов. Если бы они были сильнее, то без всякой жалости перерезали бы вам горло, колите же их кинжалами без сострадания!»

Эти призывы к убийствам, возбуждавшие юную душу Симоны Эврар, начали раздражать Национальное собрание. Особенно в тот день, когда Марат написал в своей газете: «К оружию, граждане!.. И пусть ваш первый удар падет на голову бесчестного генерала [43], уничтожьте продажных членов Национального собрания во главе с подлым Рикетти [44], отрезайте мизинцы у всех бывших дворян, сворачивайте шею всем попам. Если вы останетесь глухи к моим призывам, горе вам!» [45]

Мирабо и особенно Лафайетт пришли в ярость. Генерал тут же послал триста человек в типографию «Друга народа».

Все шкафы и ящики были обысканы, все экземпляры газеты конфискованы, но Марата не нашли, он успел спрятаться в каком-то погребе.

В этом малопригодном для творчества месте журналист продолжал писать свои кровавые манифесты. Обыск, сделанный в типографии, поверг его в отчаяние, и он начал призывать толпу убивать солдат национальной гвардии, а женщинам приказывал превратить Лафайетта в Абеляра.

Генерала чуть удар не хватил, и он бросил полицию по следу Марата.

Затравленный «друг народа» целую неделю скрывался, он писал статьи то на чердаке, то в подвале, то в келье монастыря францисканцев.

В один прекрасный день рабочий типографии его газеты нашел для него убежище.

— Моя невестка, Симона Эврар, восхищается вами, — сказал он. — Она готова спрятать вас у себя. Кто станет искать Марата у простой работницы игольной фабрики? Марат согласился.

На следующее утро он пришел к Симоне, которая с первого взгляда влюбилась в него.

Этот рот, требовавший крови, эти глаза, блестевшие при виде фонаря, этот лоб, за которым рождались планы убийств, эти руки, как будто душившие кого-то все время, все это ужасно возбуждало девушку.

В тот же вечер она стала любовницей публициста…

Два месяца Марат прятался в маленькой квартире на улице Сент-Оноре, окруженный любовной заботой и нежностью Симоны, которая его просто боготворила.

Пока он писал призывы к убийствам, которые должны были возбуждать парижан, молодая девушка, знавшая, как он любит поесть, готовила ему вкуснейшие рагу в винном соусе…

Это уютное существование пророка в домашних туфлях безумно нравилось Марату. Однажды мартовским днем перед открытым окном, пишет Верньо, он взял свою любовницу за руку и «поклялся жениться на ней в храме природы».

Взволнованная Симона разрыдалась.

* * *

Увы, через несколько дней, вечером, Марату сообщили, что его убежище раскрыто и Лафайетт собирается арестовать его. Перепуганный Марат поспешил укрыться у… священника из Версаля, который милосердно приютил его.

Несколько дней он провел в этом новом убежище.

Но покровительство церкви стоило ему новых мук… И он покинул дом кюре, чтобы спрятаться у гравера по им ни Маке.

Повел он себя в его доме просто безобразно.

Его хозяин жил с девицей Фуэс, которой было той двадцать пять лет и которая была весьма привлекательна Марат посмотрел на нее с вожделением, и лицо его приняло то жестокое выражение, которое так нравилось женщинам [46]. Покой мадемуазель Фуэс был нарушен и когда через несколько дней гравер на три недели отлучился из дому, она без колебаний отдалась «другу народа».

Вернувшись, Маке, естественно, все узнал от добрых соседей. Он пришел в страшную ярость и выкинул Марата вон.

На этот раз журналист уехал в Лондон. Однако боясь преследования, он внезапно вышел из дилижанса в Амьене, долго прятался в лесу, а потом вернулся в Париж…

В столице его подстерегали теперь две опасности: с одной стороны, полиция Лафайетта, а с другой — гравер Маке, смертельно ненавидевший его [47].

И тогда Марат вернулся в дом Симоны Эврар…

Там его не смогли найти полицейские ищейки Национального собрания (хотя некоторые историки свидетельствуют обратное).

Марат прятался у нее долгие месяцы, а любовница нежно ухаживала за ним.

ГОСПОЖА ДЮ БАРРИ ИНТРИГУЕТ ПРОТИВ РЕВОЛЮЦИИ

Она могла эмигрировать и спокойно состариться за границей, но бывшая фаворитка посвятила себя монархическому делу.

Жак ПРЕВО

11 января 1791 года газетчики распространили новость, заставившую размечтаться многих женщин.

Предыдущей ночью воры проникли во дворец Лувесьен, возле Марли, и унесли кучу драгоценностей, одно перечисление которых могло свести с ума.

Добрые граждане из уст в уста передавали друг другу новости.

— Говорят, там была роза, сделанная из двухсот пятидесяти восьми бриллиантов… а еще колье из двухсот отборных жемчужин и алмаза величиной с голубиное яйцо…

Комментарии были вполне определенными.

— Воры правильно поступили! — говорили люди. — Владеть таким сокровищем в наше время — это преступление против Родины.

Женщины были еще более категоричны.

— Это оскорбление, нанесенное народу! Только шлюха может хранить такие драгоценности у себя.

Атмосфера накалялась, и вот уже люди требуют гильотины не для взломщиков, а для жертвы этого невероятного ограбления.

Этой женщиной была госпожа дю Барри… Бывшая фаворитка Людовика XV не напоминала себе с 10 мая 1774 года. В тот день, два часа спустя после смерти своего возлюбленного, она отправилась в изгнание по приказу Людовика XVI, рыдая, проехала двадцать лье и укрылась в аббатстве Понт-о-Дам, монахини которого вначале даже не осмеливались смотреть ей в лицо и разглядывали ее в зеркале…

Страшно удивленные тем, что она совершенно непохожа на дьявола, чего они ужасно опасались, эти добрые женщины восхитились ее красотой.

Покоренные красотой, добротой и обаянием графини, они осмелились даже разговаривать с ней и постарались облегчить ей изгнание.

Эта вынужденная епитимья длилась до июня 1775 года. В этот момент госпожа дю Барри, уже привыкшая к монашеской жизни, получила от короля разрешение покинуть аббатство и вновь поселиться в Лувесьенне.

Вернувшись, она стала любовницей Луи-Эркюля-Тимолеона де Бриссака, герцога де Косее, подполковника полка швейцарцев и губернатора Парижа. Это был дворянин с голубыми глазами, очень сильный, и темпераментная очаровательная графиня была им совершенно покорена.

Потом госпожа дю Барри познакомилась с жившим неподалеку от Лувесьенна знатным дворянином Генри Сеймуром, из знаменитой семьи Соммерсетов, и влюбилась в него с первого взгляда.

Однажды утром она написала ему следующее весьма откровенное письмо:

«Ваши нежные признания, мой дорогой друг, составляют счастье моей жизни. Поверьте, мое сердце будет ужасно страдать эти два дня в разлуке с вами. Ах, если бы я могла заставить время бежать быстрее! Жду вас в субботу со всем нетерпением, на которое способна моя душа, я ваша, друг мой, и надеюсь, что ничего больше вам не потребуется…

Прощайте, жду вас в четверг в два часа…»

В следующую субботу Генри Сеймур изведал на мягком стеганом покрывале несравненные прелести этой женщины, так мило отдавшей себя в его власть.

С тех пор жизнь госпожи дю Барри стала невероятно сложной, ведь ей приходилось делить себя между двумя любимыми мужчинами. С большой ловкостью она удовлетворяла одновременно и герцога, и графа, а те, естественно, вполне учтиво ненавидели друг друга.

Утром графиня писала Сеймуру:

«Хочу сказать вам только одно слово, и это слово упрека, хотя мне и очень трудно произнести его: я написала вам четыре длинных письма и теперь просто говорю: я люблю вас. Завтра я расскажу вам, почему не смогла дать о себе знать прежде, но знайте, что вы единственный друг моего сердца. Прощайте, у меня больше нет сил писать…»

Но это письмо не помешало ей принимать на следующий день в постели герцога де Бриссака. Расставшись с ним, она немедленно села писать «честное» письмо Сеймуру.

«Я не поеду в Париж сегодня, потому что особа, с которой я должна была увидеться, навестила меня, как только вы уехали. Этот визит очень смутил меня, мне показалось, что она приезжала из-за вас. Прощайте, жду вас с нетерпением. Мое сердце принадлежит вам, несмотря на все ваши несправедливости, оно просто не может быть отдано никому другому. Я думаю только о вас, повторяю вам это, я счастлива, что могу говорить вам о моей любви каждое мгновение…»

В конце концов измученный подозрениями Генри Сеймур покинул ее. Госпожа дю Барри, огорченная тем, что потеряла половину своих удовольствий, рыдая, написала ему прелестное письмо.

«Бесполезно говорить вам о моих чувствах и моей нежности, вы их знаете. Но вы не знаете моих страданий. Вы даже не дали себе труда успокоить мое бедное сердце, которое я сумею усмирить, несмотря ни на что… прощайте и знайте, что вы один в моем сердце, только вы. Написано в среду, после полуночи.»

После этого госпожа дю Барри отбыла с герцогом Де Бриссаком в небольшое путешествие по Нормандии. Он был совершенно счастлив тем, что мог продемонстрировать своим друзьям, что «ступает по тропинке любви, проторенной королем Франции».

В 1789 году госпожа дю Барри, пользовавшая долгих девять лет всеми благами монархии, с чисто женской логикой увлеклась новыми идеями.

Она стала сторонницей Неккера, защищала философов, экономистов, мечтала об идеальной демократии, читая Руссо, почитателем которого был герцог де Бриссак.

Увы! На своем пути к счастью народ избрал методы, которые вряд ли мог предвидеть кроткий автор «Социального договора». Люди так легко перерезали друг другу глотки во имя справедливости и свободы, что графиня заключила, что философская система несовершенна. Впрочем, одно событие окончательно отвратило госпожу дю Барри от революционеров. После взятия Бастилии Бриссака арестовали в Дюртале, недалеко Флеши, и «патриоты» решали, не отрубить ли ему голову.

— В чем вы меня обвиняете, — спросил герцог — в чем я виноват?

— Аристократ всегда в чем-нибудь виноват, — ответил ему пьяный «патриот».

К счастью, кому-то из бандитов пришла в голову мысль послать в столицу курьера, чтобы посоветоваться с властями, как именно казнить господина де Бриссака. На следующее утро в Дюрталь пришла срочная депеша, в которой приказывалось немедленно освободить губернатора Парижа…

Это происшествие совершенно потрясло графиню, которая стала ярой антиреволюционеркой.

Дрожа от страха за своего любовника, она требовала, чтобы он каждый день навещал ее или писал письма. Бриссак в этот момент жил в Тюильри, но все-таки подчинялся этой нежной тирании и каждый день приезжал из Парижа в Лувесьенн.

* * *

В 1790 году госпожа дю Барри, переписывавшаяся со всеми своими друзьями-эмигрантами, предоставила свое состояние, дом и три парижские квартиры в распоряжение заговорщиков-роялистов.

Ее отношение приятно удивило двор и графа д'Артуа. Господин д'Эспиншаль, находившийся подле принца в Венеции, записал однажды в своем дневнике:

« Я не могу не упомянуть о том, что рассказал нам господин Приуро о графине дю Барри. Эта дама, живущая в Лувесьенне с тех пор, как началась революция, проявляет самые высокие чувства к монархии. Мы знаем, что она продала несколько ценных предметов, выручила за них 50 000 ливров и передала их на нужды короля и королевы, а они могут им скоро понадобиться. Этот поступок позволил нам лучше узнать эту женщину и судить ее не так строго, отметая клевету».

Скоро госпожа дю Барри захотела еще активнее помогать монархии, которая дала ей все в жизни. Эмигрировать не имело смысла; чтобы быть полезной делу короля, нужно было иметь возможность не только свободно покидать Францию, но и возвращаться, не вызывая подозрений революционеров. Но что придумать, чтобы иметь возможность свободно передвигаться? Она безуспешно ломала голову, пока однажды английский агент Паркер Фос не пришел ей на помощь, придумав «кражу» драгоценностей, которую с таким жаром обсуждали парижане 11 января 1791 года…

Ограбленная госпожа дю Барри становилась жертвой, и правосудие обязано было помогать ей. Кроме того, она сможет теперь поехать туда, где будут задержаны похитители…

По просьбе графини ювелир Руен объявил о крупном вознаграждении тому, кто что-нибудь сообщит или поможет найти украденные драгоценности, список которых прилагался… Листовки с таким текстом повсюду распространялись бесплатно, и в один прекрасный день, месяц спустя, то есть 15 февраля, госпоже дю Барри сообщили, что воры арестованы… в Лондоне!

На следующий день, получив паспорт, она уехала в Кале, где встретилась с Фосом, и они вместе отправились в Булонь…

Революционеры попались на удочку…

В Лондоне госпожа дю Барри поселилась в гостинице на Джермин-стрит, недалеко от Пикадилли. Содержал ее Гренье, бывший повар герцога Орлеанского.

Зная, что за ней следят и английская полиция и Французские агенты, графиня занималась вначале только своими «ворами». Она отправилась к лорд-мэру, чтобы подтвердить под присягой, что найденные бриллианты действительно принадлежат ей, и встретилась с членами суда, готовившими процесс.

Она была принята в высшем лондонском свете, совершенно взволнованном весьма странной историей.

Мы постараемся пересказать ее, опираясь на воспоминания неизвестного автора, опубликованные в «Лондонских сералях».

* * *

В йоркшире существовал в то время замок, принадлежавший лорду Вильяму Г…ру. Замок этот, построенный в XII веке, был особенно привлекателен для дам: в нем жило привидение. Каждую ночь призрак бродил по коридорам, издавая жуткие стоны, потом направлялся к покоям леди Г…р и исчезал в толще стены. Говорили, что это призрак рыцаря, жившего в XVI веке, который был как будто влюблен в одну из прапрабабушек лорда Г…ра. Однажды ночью он проник в замок, желая обесчестить девушку, и был убит стражником в том самом коридоре. Проклятый небом, он обречен возвращаться в жилище, которое хотел запачкать. Так вот, с XVI века привидение прогуливается по коридору, время от времени скрываясь в стеке. Очевидно, дух несчастного рыцаря невероятно страдает, потому что много раз его преследователи слышали, как он стонет, задыхается и жалуется на свое проклятье.

Каждый раз, когда кто-нибудь из Г…ров женился, он обязательно предупреждал свою невесту об этом привидении и о том, что она будет очень удивлена, услышав возле своей спальни чьи-то крики. Обычно молодая женщина вначале дрожала от страха, но довольно быстро, как свидетельствуют семейные хроники, привыкала и переставала обращать внимание на странные звуки.

Но в январе 1791 года случилось происшествие, открывшее достопочтенному лорду Вильяму немало любопытного.

Однажды вечером он дольше обычного засиделся в своем кабинете, составляя историю рода Г…ров, и услышал, как призрак со стенаниями прошел по коридору.

Испуганный барон на мгновение застыл в кресле, но, устыдившись слабости, все-таки открыл дверь. Призрак, как бы стелившийся над плитами пола, находился уже под сводами второй галереи. Лорд Г…р неслышными шагами последовал за ним. На повороте коридора белесая форма прислонилась к стене, и стоны замерли.

Стуча от страха зубами, барон заставил себя подойти к тому месту, где исчез призрак, и прислушался, надеясь услышать жалобы и вздохи, описанные в книгах.

Однако услышал он нечто невероятное.

— Драгоценная любовь моя, — говорил мужской голос, — я люблю тебя! О, какое наслаждение ласкать твое тело…

А женский голос отвечал:

— Я тоже люблю тебя!

Узнав голос своей жены, лорд Г…р заподозрил неладное.

Он открыл дверь, и зрелище, открывшееся его взору, убедило его в собственном несчастье.

Его жена лежала голая на кровати, обнимая садовника замка, скинувшего саван и оставшегося в чем мать родила.

Разъяренный лорд Г…р схватил подсвечник и собирался убить преступных любовников, но жена кинулась к его ногам.

— Пощадите! — кричала несчастная.

Барон отпихнул ее ногой.

— Нет! — воскликнул он. — Вы не только запятнали мою честь, вы еще и совершили ужасное святотатство. Вы не постыдились использовать облик несчастного призрака, который вот уже скоро два столетия посещает наш замок, чтобы предаться гнусному разврату! Этот грех заслуживает смерти!

Молодая женщина умоляюще протянула к нему руки.

— Но послушайте, Вильям, — закричала она, — этого призрака никогда не существовало!

Барон поставил подсвечник на место.

— Как?!

И молодая женщина рассказала ему странную историю.

* * *

В 1538 году леди Г…р, прапрапрабабушка нынешнего лорда Вильяма Г…ра, влюбилась в своего садовника… Чтобы он мог приходить к ней в спальню, она придумала историю о привидении. Закутавшись в простыню и зная, что до смерти напугает всех окружающих, молодой человек безнаказанно пробирался в апартаменты хозяйки замка, где они радостно предавались любовным играм. Чтобы входить и выходить из замка незамеченным, он пользовался секретным ходом, соединявшимся погребом. Когда леди Г…р умерла, пылкий садовник продолжал являться в замок, чтобы барон ничего заподозрил. Состарившись, он открыл свой секрет сыну, который стал играть роль призрака и довольно скоро стал любовником новой баронессы. Таким образом тайна передавалась от отца к сыну, от свекрови к невестке; традиция не нарушалась.

Узнав, что все его бабушки в течение ста пятидесяти лет спали с садовниками, лорд Г…р сошел с ума. Он схватил подсвечник и убил свою жену.

Пока он бил несчастную женщину по голове, садовник убежал и поднял во дворце тревогу.

Явившаяся утром полиция арестовала барона и лжепризрака…

Подобная история была как будто специально создана для того, чтобы взволновать англичан, — все знатные владельцы замков задавались вопросом, насколько подлинны их собственные призраки…

* * *

Госпожа дю Барри, должно быть, очень развлекалась, слушая эту историю. Но она приехала в Лондон не за тем, чтобы заниматься английскими привидениями. Очень ловко, под видом вечеров, организованных в ее честь, начались встречи графини с эмигрантами, где она передавала им инструкции.

1 марта она покинула Лондон и вернулась в Лувесьенн, там немедленно собрались все ее друзья-роялисты. Мы никогда не узнаем, какой план они выработали на этих встречах, но месяц спустя, 4 апреля, госпожа Дю Барри вновь отправилась в Лондон, везя с собой письмо от банкиров-контрреволюционеров Вандениверов богатым английским финансистам. Это письмо должно было обеспечить ей получение в Англии любых сумм.

«Господа,

Это письмо передаст вам госпожа графиня дю Барри. Репутация которой вам, без сомнения, хорошо известна. Мы очень настоятельно просим вас, господа, оказать любую помощь и все услуги, которые будут в ваших силах. Мы воспримем их как любезность, оказанную нам лично и будем вам чрезвычайно обязаны.

Просим вас также предоставить госпоже графине ту сумму денег, которую она попросит, отнеся этот долг на наш счет. Поймите, господа, заранее нашу благодарность и заверения в совершенном почтении. Братья Ванденивер и К.»

ЛЮДОВИК XVI МЕШАЕТ ФЕРЗЕНУ СПАСТИ КОРОЛЕВУ

Говоря о муже, всегда говорят о помехе

Пуатвинская пословица

30 марта 1791 года изумленные парижане узнали, что Мирабо тяжело болен. Тысячи женщин немедленно устремились к дверям его дома на Шоссе-д'Антенн, чтобы узнать новости. Это была возбужденная, внимательная и молчаливая толпа, состоявшая в основном из женщин, с которыми неистовый трибун провел много безумных ночей, растеряв здоровье… С глазами, покрасневшими от слез, женщины с глубокой грустью вспоминали, как пишет автор «Секретной хроники», «о могучем члене, который мог навсегда исчезнуть»…

В воскресенье 2 апреля, в восемь часов утра, вышедший к толпе лакей сообщил, что Мирабо умер.

По столице немедленно поползли слухи об отравлении. Обвиняли двор, Марата, Петиона, якобинцев… Но потом стала известна подлинная причина смерти, поразившая добрых граждан: Мирабо умер, захотев проявить слишком большую доблесть в постели сразу с двумя дамами…

Послушаем, что пишет об этом генерал Тьебо.

«Вскоре стало известно, — пишет он, — что этот атлет, такой же неутомимый в оргиях, как в работе, проявил накануне вечером, за ужином, переходящую все границы неумеренность. Выйдя из-за фатального стола, он лег в еще более фатальную для него постель. Придя тем не менее на следующий день в Собрание, он напугал коллег своим видом, несколькими обмороками и поразил мощью своего гениального ума, преобладавшего над всеми детальными способностями» [48]. У госпожи Ролан мы находим еще некоторые подробности. Она пишет в своих «Воспоминаниях», что «Мирабо устроил веселый ужин в субботу (26 марта) с мадемуазель Кулон, желавшей покорить его. Он пригласил ее к себе и устроил настоящий праздник. На следующий день он отправился за город, где госпожа Леже [49] устроила ему ужасный скандал. Он весьма любезно и успешно ее успокаивал» [50].

Эта мадемуазель Кулон, танцовщица Оперы, была известна своим страстным темпераментом. «Альманах подвигов парижских девиц» так пишет о ней: «Кулон, атласная кожа, крутые бедра и миленькая попка; за ужин и последующее… 5 луи».

По мнению Бриссо, эта очаровательная особа лишила трибуна сил в компании еще одной танцовщицы из Оперы, мадемуазель Элизберг, на оргии в замке Марэ, недалеко от Аржантейя [51]. «Вот те, кто убил его, и не нужно обвинять других людей».

Ситуация довольно быстро приобрела спортивный характер. Мирабо не первый раз оказался в постели с несколькими дамами, но в первый — с двумя танцовщицами Оперы. Это оказалось выше его сил. Чтобы удовлетворить все желания девиц, ему пришлось выпить снадобья, настоянного на шпанских мушках.

Это возбуждающее средство и приблизило его конец.

А ведь в марте 1791 года Мирабо, приобретший необыкновенное влияние на Собрание, сблизился с двором и вел тайные переговоры с королем, надеясь договориться о примирении.

Мы можем, таким образом, утверждать, что две вакханки, сократив на несколько лет жизнь Мирабо, обеспечили триумф революции…

* * *

Народ был в отчаянии от этой истории. Если такой могучий во всех отношениях человек мог умереть из-за одной ночной оргии, то что же будет с менее крепкими революционерами?

Все взгляды немедленно обратились к Камиллу Демулену — парижанам был хорошо известен требовательный характер его жены, кроткой Люсиль.

Некоторые патриотические газетенки уже упрекали журналиста в том, что он «пренебрегает делом республики ради сладостей супружеской постели».

Смущенный Камилл искренне покритиковал себя в маленькой поэме, где он сожалел о мягкотелости своих последних статей.

Зачем же, друг Камилл, ты нас осиротил?

Знамена якобинцев ты с древка приспустил.

Ты Робеспьера предал, тебе милей Клермон,

В цепях у Гименея тебе монарх — закон.

Идешь судьбе навстречу, но твой неровен шаг.

Но почему? Отвечу: король — твой бывший враг.

Ты женушке подвластен, тебе милее знать,

Ты хочешь хлеб посеять, а камни пожинать.

Наш славный брат, мы верим,

Ты к нам вернешься вновь.

Ведь Родины доверье —

Важнее, чем любовь.

В четверостишии, обращенном к Люсиль, он пишет:

Мадам, о, сжальтесь над страной и прекратите тризну.

Негоже вам владеть одной тем, кто спасет Отчизну!

Он стоит тысячи бойцов, врага сразит один,

Защита матерей, отцов — наш юный гражданин.

Дележ пусть будет справедлив:

Вас ночь спалит огнем,

Республика же в нем найдет поддержку ясным днем.

Через несколько дней более умеренные газеты повели на Демулена утонченно-коварные атаки. Одна из них, с длинным названием «Противоядие или Амулет против коварных резолюций, интриг, ошибок, лжи, клеветы, пагубных принципов, распространяемых ежедневными газетенками», утверждала, что после женитьбы Камилл безнадежно поглупел.

В номере от 12 марта 1791 газета писала: «Посмеемся же над бедным Демуленом! С тех пор как он надумал жениться, отчаяние его так велико, что он совершенно потерял голову и не понимает ни что говорит, ни что пишет в своих статейках…»

В следующем номере утверждалось, что у Люсиль такой бурный темперамент, что Камилл просто не в состоянии удовлетворить все ее требования.

В номере от 15 марта «Противоядие» позволило себе шутки, слишком смелые даже для французов.

Редактор сочинил письмо от имени Люсиль, сопроводив его ответом редакции.

«Я возмущена, господа, той убежденностью, с которой вы позволили себе, в номере от 19 апреля, на страннице 298-й, утверждать, что „с тех пор как Камилл женился, он в отчаянии от того, что до сих пор не переварил свою женитьбу“, и я требую, чтобы вы взяли назад свои слова и перестали оскорблять темперамент моего мужа».

Ответ звучал так:

«Мадам,

Когда мы помещали в нашей газете параграф, на который вы жалуетесь, мы имели в виду только его странный внешний вид, который, по правде говоря, сильно наводит на мысль о рогах. Мы были совершенно уверены в своей правоте, но ваше очарование так чудесно подействовало на нас, что мы поняли, что ошиблись. Поэтому мы изымаем из текста оскорбившие вас строки, а также все то, что могло вам не понравиться в номере 19. Мы не любим ссориться с грациями, а тем более сердить и оскорблять их. Не желая беспокоить ваш покой клеветой, мы сделаем все, чего бы вы от нас ни потребовали, даже если нам придется хвалить вашего мужа. Поверьте, мадам, в нашу искренность.

Если бы нам было позволено устроить вам счастливую жизнь,

Каждый из нас с радостью сделал бы это…»

Да, это действительно было слишком даже для французов.

* * *

В апреле некоторые пасквилянты позволили себе сравнить излишества, которым предавался Мирабо якобы слишком, бурной семейной жизнью Камилла Демулена. Один из них написал следующие, вызывающие изумление слова: «Остерегайся, гражданин Демулен, не дай увлечь себя на опасные склоны чувственной любви. Посмотри, куда эти удовольствия завели нашего великого Мирабо-патриота. Пекись о своем здоровье. Поставь заслон желаниям гражданки Демулен. Потребуй от нее, чтобы она не расходовала для удовлетворения собственных желаний твои силы, которые ты должен беречь для спасения нации. Да и все остальные патриоты должны поступать так же. Кровать, в которой лежит супружеская пара, так же опасна для Родины, как все те аристократы, которых мы арестовали или повесили. Чтобы быть крепким телом и духом, каждый гражданин должен был бы на время отказаться от сластолюбивых желаний своей супруги или любовницы и даже спать в отдельной постели» [52].

Надо ли говорить, что никто не принял этой идеи — двух республиканских кроватей…

Анонимный автор этого памфлета забыл — а может быть, и не знал никогда, — что вот уже тысячу лет никто во Франции не совершал ни одного важного дела, не переспав сначала с хорошенькой девушкой…

После смерти Мирабо Двор лишился союзника, и Людовик XVI решил, что им пора покинуть Париж. Берлина, изготовленная Жаном-Луи, была готова уже 12 марта [53]. Ферзен перегнал ее во двор своего дома, находившегося на углу авеню Матиньон и предместья Сент-Оноре.

Потом карету переправили к Кроуфорду на улицу Клиши, и госпожа Салливан разложила в ней необходимое. Но план побега не был еще готов.

Подталкиваемый Марией-Антуанеттой, Аксель написал (симпатическими чернилами) королю Швеции и Мерси-Аржанто, чтобы в честь приезда короля Людовика XVI к границе был организован небольшой военный парад; он написал Буйе, что в Меце необходимо созвать парламент, который объявит незаконным Национальное собрание; Шуазеля он предупреждал, что вдоль дороги и на границе необходимо собрать войска.

Когда все было готово, он начал тщательно изучать маршрут. Мо, Монмирай, Шалон, Сен-Менеу, Варенн, Дун, Стене, Монмеди… Предложил этот маршрут Буйе.

Потом Ферзен отправился к королю и получил разрешение, которое расценил как величайшую милость: он должен был стать кучером берлины, которая повезет его дорогую Марию-Антуанетту.

* * *

Им нужно было урегулировать еще много деталей, но ситуация с каждым днем ухудшалась, и было решено ехать. 22 апреля Ферзен написал барону Таубе: «Их Величества подвергаются сейчас страшной опасности, о них говорят ужасные вещи; их больше не уважают, их жизням публично и безнаказанно угрожают…»

Наконец отъезд, который десять раз откладывали, был назначен на полночь 20 июня.

Увы! В последний момент шведа постигло горькое разочарование! Людовик XVI объявил ему, что он должен будет покинуть карету после поста Бонди. Удивительное решение, особенно если учесть, что Ферзен, досконально изучивший все этапы маршрута, был способен лучше, чем другие, благополучно довезти беглецов до места. Но, как пишет Андре Кастело, «возможно, что муж Марии-Антуанетты считал неприличным путешествовать под покровительством любовника своей жены… во всяком случае, этого человека, которого все окружающие именно так воспринимали» [54].

Как бы там ни было, скорее всего именно это устранение и стало первопричиной провала, вызвавшего крушение монархии.

20 июня, в десять часов вечера, Ферзен, переодетый кучером, приехал в наемном экипаже за дофином, переодетым девочкой, госпожой Руаяль и гувернанткой двух принцев. Медленно, как будто он вывез пассажиров на прогулку, Ферзен направился к Сене, пересек площадь Людовика XV, поехал по улице Сент-Оноре, потом по улице Эшель и остановился на углу небольшой площади, возле Пти Каруссель, где их должны были ждать король, королева и госпожа Элизабет [55].

В полночь все были на месте. Людовик XVI был в сером сюртуке и круглой шляпе, Мария-Антуанетта прятала лицо за густой вуалью.

Ферзен усадил монархов в карету и снова взял вожжи в руки. Он поехал к воротам Сен-Мартен, где была спрятана большая берлина.

Вся королевская семья молча пересела из одной кареты в другую, а швед занял место между двумя кучерами.

В половине третьего коляска отправилась в путь «с курьерской скоростью». Через полчаса они были уже в Бонди. С тяжелым сердцем Ферзен спрыгнул с козел. Он подошел к дверце, снял шляпу и сказал с дрожью в голосе:

— Прощайте, госпожа де Корф!

Берлина тронулась…

Но уже на рассвете маленькая процессия, лишившаяся умелого руководителя, замедлила скорость. Бегство превратилось в прогулку; король вышел из экипажа, заговорил с крестьянами, потом они остановились, чтобы выпить вина, дофин начал собирать цветы…

А 21-го, в половине первого ночи, королевскую семью догнали в Варение люди Лафайетта…

Несмотря на все свои усилия, Ферзен не смог спасти женщину, которую так любил…

Монархов оскорбляли, почти силой заставив сесть в карету. Толпа вокруг них кричала:

— В Париж! В Париж, там мы их расстреляем!

Все увидели, как побледнела Мария-Антуанетта, и некоторые подумали, что ей страшно.

Но она наклонилась к герцогу де Шуазелю и спросила:

— Как вы думаете, господин де Ферзен спасся?..

В момент, когда рушилась вся ее жизнь, она думала о судьбе Ферзена…

ГОСПОЖА ДЮПЛЕ ПОГИБАЕТ ОТ ЛЮБВИ К РОБЕСПЬЕРУ

Никогда не поздно накинуть петлю на шею.

Этюд о женитьбе Жюль ТЬЕБО

После возвращения из Варенна Людовик XVI был отстранен от власти и помещен под стражу. Ни один король Франции никогда еще не был в подобном положении. Эта ситуация была затруднительна для всех: она раздражала монархов, но и депутаты оказались перед проблемой — лишение короля власти «не устранило ни одной трудности».

Как пишет Пьер Гаксот, депутаты не могли решить, «будет ли король лишен власти навсегда? Кто тогда станет его преемником? Если маленький дофин, то кому быть регентом? Нужно ли, независимо от того, кто станет следующим монархом, следовать конституции или лучше будет провозгласить республику? Какую республику? Народную, на базе плебисцита, или республику, где трибун, как Цезарь, получит почти диктаторские полномочия?.. С другой стороны, было совершенно очевидно (и многие вынуждены были это признать, хотя бы в душе), что король не хочет покидать Францию. Иначе он не бежал бы к дальней, восточной границе. Он выбрал бы более короткий путь, на север, через Лилль или Мобеж, как это сделал до него граф Прованский, бежавший ночью, при подобных же обстоятельствах. Наконец, без короля рушились все планы Учредительного собрания… Поэтому было решено объявить раз навсегда, что короля похищали. Благодаря этой выдумке декретами от 15 и 16 июля король восстанавливался во всех своих правах. Для большего правдоподобия было даже открыто следствие против Буйе и его сообщников, объявленных виновниками похищения».

Такое решение совершенно не устраивало кордельеров и якобинцев: они хотели полного отрешения короля от власти и замены королевской власти «конституционными методами». Они составили петицию, призывавшую Собрание считать короля отрекшимся от престола. 17 июля они отнесли этот документ на «алтарь Родины», на Марсово поле, чтобы собрать там подписи. Пропаганда была хорошо организована — там собралась порядочная толпа.

Национальное собрание, чрезвычайно обеспокоенное этим сборищем, приказало Лафайетту, командующему национальной гвардией, и Бани, мэру Парижа, разогнать толпу. Войска окружили Марсово поле. К полудню собравшиеся там люди обнаружили под алтарем двух странных субъектов — какого-то инвалида и цирюльника, «которых нездоровое любопытство загнало в это странное место, откуда они разглядывали икры собравшихся гражданок». Их немедленно обвинили в попытке взорвать помост и растерзали, возбужденная толпа требовала смерти короля и всех членов Национального собрания. Потерявший терпение Лафайетт попытался восстановить порядок. Именно в этот момент какой-то хулиган — никто так никогда и не узнал его имени — выстрелил из пистолета. Немедленно вступил в силу закон военного положения, и гвардейцы разрядили ружья в толпу. На скамьях остались лежать пятьдесят два убитых.

В тот момент, когда на Марсовом поле происходили эти кровавые события, Робеспьер и его друзья бурно спорили в Клубе якобинцев. В восемь часов, узнав о побоище, они немедленно разошлись.

— За мою голову уже наверняка объявлена награда, — сказал с перекошенным лицом Робеспьер.

Один храбрый столяр, гражданин Морис Дюпле ходивший на все заседания клуба, подошел к нему:

— Пойдемте ко мне, я живу совсем рядом и спрячу вас.

Через несколько минут они уже шли по улице Сент Оноре.

Они быстро вошли в дом № 366, прошли под аркой и оказались во внутреннем дворике-садике, где и находилась столярная мастерская.

— Здесь вам будет спокойно, гражданин Робеспьер никто не станет вас искать в моей мастерской.

Они вошли в дом, где их встретила госпожа Дюпле Это была женщина лет» сорока пяти, с горячими глазами. Она сохранила свою красоту, а ее крепкую грудь знали все мужчины квартала.

Узнав Максимнльена, она всплеснула руками.

— Ах, гражданин Робеспьер, какая честь для нас!

Манерный элегантный депутат в напудренном парике сел и вздохнул. Впервые с тех пор, как они поспешно покинули клуб в предместье Сент-Оноре, на его лицо вернулась улыбка.

В двух словах столяр Дюпле рассказал жене о событиях дня и объяснил, что полицейские генерала Лафайетта могут попытаться арестовать Робеспьера, которого власти считают ответственным за демонстрацию на Марсовом поле.

Госпожа Дюпле пошла за детьми, чтобы представить их оратору, о котором говорила вся Франция. Она привела старшую дочь Элеонору, хорошенькую двадцатилетнюю брюнетку, восемнадцатилетнюю Элизабет, пятнадцатилетнего Виктуара и двенадцатилетнего Мориса.

— У меня есть еще одна дочь, — сказала гордая мать Робеспьеру, — но она замужем за господином Оза, адвокатом из Иссуара.

Поросячье лицо Дюпле сморщилось. Он терпеть не мог своего зятя, считая его ретроградом, и называл его не иначе, как «этот дурак Оза».

— Теперь, когда в нашем доме находится гражданин Робеспьер, ноги этого роялиста здесь не будет, — сказал он.

Госпожа Дюпле, ослепленная тонкими руками, живыми глазами и элегантностью депутата, ничего не ответила мужу. Многие годы она очень легко обманывала мужа со всеми соседями с улицы Сент-Оноре и даже окрестностей и теперь почувствовала, что где-то в сокровенных уголках ее натуры зарождается живой интерес к Максимильену.

— Вы будете жить на первом этаже, гражданин, — сказала она.

По маленькой лесенке она провела Робеспьера в удобную тихую комнату, выходившую в сад. Он разложил на столе свои бумаги, наброски будущей речи и несколько газет, а жена столяра в этот момент ставила в вазу цветы.

Она бросила несколько весьма красноречивых взглядов на Робеспьера и даже тихонько похлопала ладонь» кровати, но Максимильен сделал вид, что не понимает.

Немного позже, за ужином, он обратил внимание на вполне зрелую грудь Элеоноры и, казалось, впал в задумчивость. Молодая девушка, как и ее мать, с первого взгляда влюбившаяся в трибуна, залилась краской, колени у нее дрожали, она уставилась в тарелку.

В полночь Робеспьер отправился спать.

Он проведет в этой семье три года.

* * *

Эта совместная жизнь поставила перед историками много вопросов. Был ли Робеспьер любовником госпожи Дюпле? Или он предпочел Элеонору?

В зависимости от политических убеждений некоторые твердо отвечают: да. Другие яростно опровергают: нет. Сарданапал террора или незапятнанный ангел? Кем все-таки был Робеспьер?

Послушаем вначале термидорианцев, которые, естественно, яростно нападают на него.

«У приютивших его Дюпле Робеспьер завел любовницу: дочь хозяина дома, очаровательную двадцатилетнтнюю брюнетку по имени Элеонора.

Каждую ночь она приходила в комнату к своему любовнику, и они предавались неуемному разврату.

Однажды ночью она так кричала от сладострастия, что разбудила мать, и госпожа Дюпле постучала в дверь депутата.

— Вам плохо?

— Нет, мне просто приснился кошмар, — ответил Робеспьер, а девушка в этот момент пряталась за кроватью. Госпожа Дюпле вошла в комнату, она была в ночной рубашке. Видя своего гостя в волнении, предположила причину этого смущения и, забыв о своем священном супружеском долге, подошла к кровати с искаженным от желания лицом.

Робеспьер пришел в совершенный ужас.

— Я успокою вас, — сказала ему госпожа Дюпле.

Пока она взбиралась на кровать, Элеонора на четвереньках пробралась к двери и убежала в свою комнату.

Тогда, на том же самом месте, где он только что обладал дочерью, Максимильен овладел матерью…» [56]

Бартелеми упоминает эти россказни в своей книге революции:

«Робеспьер был не только тираном, жаждущим крови и славы, но и развратным и лицемерным человеком. В последние годы жизни он квартировал у одного столяра на улице Сент-Оноре, некоего гражданина Дюпле посещавшего все заседания Клуба якобинцев.

Растоптав законы гостеприимства, Робеспьер стад любовником госпожи Дюпле и Элеоноры, старшей дочери столяра, красивой двадцатилетней девственницы.

Иногда тиран отправлялся со своей хозяйкой на прогулку в Шуази, чтобы вкусить естественной любви где-нибудь прямо в поле. Там, потеряв всякий стыд, госпожа Дюпле отдавалась Робеспьеру на ложе из папоротника в обстановке, которая показалась бы идеальной Жан-Жаку Руссо [57].

Вечером, утомленные ласками, любовники возвращались в Париж».

Не разделяя, конечно, мнений этих ангажированных «историков», следует признать, что в то время о Робеспьере ходили странные слухи. Поговаривали, например, что Неподкупный по вечерам часто накачивается шампанским в компании Фукье-Тенвиля, Шабо и других собутыльников в одном темном заведении в Клиши.

Один термидорианский памфлетист договорился даже до того, что Максимильен вовлекал в свои бесчинства Элеонору. У этого писаки была слишком буйная фантазия.

Но послушаем, что он пишет:

«Фукье-Тенвиль устраивал в одной харчевне в Клиши, где даже не ночевали пристойность и мораль. Он приглашал туда молодых танцовщиц и актрис, известных легкими нравами. Все присутствующие раздевались чтобы обедать „по-дикарски“, следуя заветам гражданина Женевы Жан-Жака Руссо».

Этот возврат к природе, — пишет автор, — побуждал сотрапезников забыть о правилах приличия, принятых цивилизованном мире. Мужчины кидались на женщин, удовлетворяя друг друга на коврах или на столе, прямо на раздавленной клубнике…

«На таких любовных пирушках, — добавляет анонимный памфлетист, — всегда присутствовали Шабо и Робеспьер. Тирана сопровождала молодая особа по имени Элизабет, дочь его квартирного хозяина, столяра с улицы Сент-Оноре, которую насмешник Дантон называл Корнелией Копо» [58].

Защитники добродетельности Робеспьера так же категоричны. Но, если те, кто его обвиняет, не приводил — совершенно естественно — никаких доказательств, то и у его защитников аргументы очень слабые.

Так, они считают, что отношения между Максимильеном и Элеонорой были совершенно невозможны из-за расположения комнат в квартире Дюпле. Для того чтобы попасть в комнату Робеспьера, девушке необходимо было пройти через комнату родителей.

Только человек, который никогда не был влюблен, может поверить, что молодых людей остановило бы подобное препятствие…

«Конечно, — ответят мне защитники Робеспьера, — но то, что нам известно о целомудренности и нравственной чистоте Робеспьера, совершенно противоречит подобному положению вещей» [59].

Но о какой целомудренности, какой чистоте может идти речь?

Мы знаем, каким был Максимильен в молодости, как он вел себя в Аррасе, — ухаживал за красотками, а после октябрьских событий даже завел любовницу [60]. Так что те, кто утверждает, что Робеспьер умер девственником, повторяют легенду.

Так как же обстояло дело в действительности?

Мы думаем, что Робеспьер был любовником Элеоноры, он с ней практически обручился. Позже молодую девушку называли, впрочем, вполне добродушно, госпожой Робеспьер; Симона Эврар взяла себе имя вдовы Марат.

Но что было между Робеспьером и мадам Дюпле?

Это навсегда осталось тайной. Существует, однако, одно доказательство ее любви к Максимильену: 10 термидора плотник и его семья были отправлены и тюрьму Сен-Пелажи. Когда госпожа Дюпле узнала, что Робеспьер гильотинирован, она повесилась в своей камере…

ГОСПОЖА БАЛЬБИ, КОРОЛЕВА ЭМИГРАЦИИ

Уверенная в привязанности мсье, она не считалась с общественным мнением и улыбалась, видя Кобленц у своих ног.

Граф де КОНТАД

После ареста королевской семьи в Варение растерявшийся Ферзен отправился в Брюссель, где уже находились его любовница Элеонора Салливан и лорд Кроуфорд.

Там он очень быстро узнал все детали возвращения королевской семьи в Париж, ему рассказали о тех оскорблениях, которыми осыпали Марию-Антуанетту, о похабных песенках гвардейцев, об отрубленных головах… Все эти гнусности так возмутили Ферзена, что он оправился от растерянности и взял себя в руки. Через восемь дней после того, как монархов заперли в Тюильри, он написал своей сестре Софье:

«Я решил пожертвовать собой ради них и буду служить им, пока остается хоть малейшая надежда. Одна эта мысль поддерживает меня, позволяя терпеливо переносить страдания и горе».

В начале июля королеве удалось переслать ему письмо, нежное и теплое, вселившее в него мужество.

«Я жива… но Боже, как же я волновалась за вас, мне жаль вас, я понимаю, что вы страдали, не имея от нас известий! Позаботится ли небо о том, чтобы это письмо дошло до вас? Не пишите мне, чтобы не выдать себя, и ни в коем случае не возвращайтесь сюда ни под каким предлогом, ведь все знают, что именно вы помогали нам бежать. Все будет кончено, если вы появитесь здесь. За нами следят день и ночь, но мне это безразлично. Не беспокойтесь, со мной ничего не случится. Собрание обращается с нами очень мягко. Прощайте! Я вряд ли смогу написать вам еще раз».

Последняя фраза письма королевы глубоко опечалила Ферзена, но через несколько дней он получил от нее еще одно письмо, очень нежное.

«…Хочу сказать вам, что люблю вас, друг мой. Я чувствую себя хорошо, не беспокойтесь за меня. Надеюсь что у вас все в порядке. Напишите мне, зашифровав письмо: адресуйте его господину Брауну… на втором конверте пусть ваш лакей своей рукой напишет адрес господина Гужана. Напишите мне, кому я могу адресовать свои письма, я не могу жить без этого. Прощайте, самый любимый и самый любящий из людей. Нежно целую вас».

Это письмо вдохнуло жизнь в Ферзена, он немедленно связался с несколькими важными эмигрантами и начал готовить план спасения французских монархов. Речь шла о том, чтобы переправить Людовика XVI и его семью в Англию. Ферзен обратился к храброму Кроуфорду, и тот согласился отправиться в Лондон и встретиться с Питтом. Однако тот ограничился любезным нейтралитетом и ничего не предложил заговорщикам.

Тогда молодой швед отправился в Вену, чтобы попросить помощи у императора. Но тот тоже ограничился туманными обещаниями.

Европа была восхищена, видя Францию ослабленной революцией, и замерла в вежливом ожидании…

* * *

Ферзен вернулся в Брюссель в отчаянии. Однако в начале сентября граф Эстерхази привез ему из Парижа маленький пакет, и швед совершенно воспрял духом, в этом пакете было кольцо, которое прислала Мария-Антуанетта…

Несмотря на обрушившиеся, на нее несчастья, несмотря на неусыпный надзор, в тот момент, когда народ начал требовать смерти для короля и для нее самой, лишенная свободы королева нашла время и способ отправить это свидетельство своей любви Ферзену.

«Это кольцо, — пишет она Эстерхази, — для него, наденьте его ему на палец за меня; оно сделано по его размеру, и я носила его на руке два дня, прежде чем отправить… Я не знаю, где он; это пытка, ужасная пытка — не иметь известий и даже не знать, где теперь находится любимый человек…»

Швед надел кольцо на палец и поклялся спасти королеву Франции. Очень скоро он понял, что, для того чтобы выработать реальный план, ему необходимо отправиться в Париж. Только так он сможет согласовать с монархами детали новой попытки спасения.

Узнав о его намерениях, Мария-Антуанетта вначале наотрез отказалась.

Она не хотела, чтобы ее любовник рисковал жизнью, приехав в Париж. Ведь Ферзен был осужден одновременно с другими участниками организации неудавшегося бегства. Так что, возвращаясь во Францию, он рисковал головой.

Но Ферзен не отступился и был так убедителен, что королева в конце концов сдалась.

И молодой швед стал лихорадочно готовиться к отъезду.

* * *

В конце лета 1791 года, когда целые народы требовали свободы, самые великие люди эпохи слепо повиновались самому жестокому тирану — любви… Это чувство вдохновляло всех действующих лиц драмы — и патриотов, и монархистов. Прекрасным шведом руководила только страсть; в Париже вожди революции отдались во власть нескольких дам весьма легкого нрава; а в Кобленце, эмигрантской столице, его сиятельство граф Прованский (будущий Людовик XVIII) был игрушкой в руках страстной и требовательной любовницы.

Эта женщина, которую позже назовут «королевой эмиграции», носила титул графини де Бальби, звали ее Анна де Гомон де ла Форс. Она была хороша собой, пикантна, лукава, остроумна и сладострастна. Последнее ее качество заставляло ее совершать немало ошибок.

Однажды неожиданно вернувшийся муж застал ее постели с шевалье де Жокуром. Страстные любовники даже не заметили его появления, продолжая свое упоительное занятие. Разъяренный господин де Бальби кинулся на неверную супругу и ранил ее ударом шпаги.

Реакция маленькой графини была совершенно удивительной.

— Друг мой, зачем вы будите меня подобным образом? Вы с ума сошли, что за манеры!

Граф, с налитыми кровью глазами, застыл на месте и выглядел абсолютным идиотом.

— Вы спали?

— Ну конечно же, я спала!

— А вот он? — прорычал муж, указывая на шевалье де Жокура, который забился в дальний угол комнаты и дрожал от страха.

— О ком вы говорите?

— Об этом мужчине, который обнимал вас…

На глазах у госпожи де Бальби показались слезы.

— Друг мой, ваша мать предупреждала меня, что вы страдаете галлюцинациями… но я не думала, что болезнь зашла так далеко. Ведь в этой комнате никого нет, кроме нас…

Ошеломленный граф кинулся к Жокуру и схватил его за руку.

— Вы принимаете меня за дурака, мадам. Этот человек существует, он совершенно реален.

— О Боже, какой ужас! У вас начались и осязательные галлюцинации…

Ее хитрость была очень грубой, но она удалась. Пока господин де Бальби озадаченно размышлял, шевалье де Жокур сбежал через маленькую дверку. Графиня сразу же перестала рыдать.

— Ну же, мой дорогой, посмотрите вокруг себя. Разве в этой комнате есть какой-нибудь мужчина, кроме вас?

Граф был не очень-то умен. Оглядевшись, он упал на колени — само раскаяние.

— О, простите меня, графиня!

— Конечно, я прощаю вас, но необходимо позвать врача, такие нарушения могут быть очень серьезны.

Через некоторое время господина де Бальби признали сумасшедшим и заперли в Бисетре…

Но графине было мало того, что она избавилась от надоедливого мужа, она добилась того, что ее любовник получил все должности графа.

Вот что пишет об этом господин де Кагенек: «Бедного графа де Бальби, которого жена и родственники объявили сумасшедшим за то, что он понял, что рогат, и не захотел молчать об этом, не только заперли в сумасшедший дом; душевнобольной не может быть полковником, и его полк отдали шевалье де Жокуру, тому самому, которого он чуть не убил, застав со своей женой. Как вам нравится подобное решение проблемы?».

* * *

Свободная телом и сердцем, располагая всем своим временем, госпожа де Бальби начала искать применение тем удивительным любовным способностям, которыми ее одарила природа. Придворная дама графини Прованской, она решила, что проще всего будет соблазнить его светлость.

Дело в том, что, обретший сравнительно поздно мужественность, граф стремился продемонстрировать это свое достоинство как можно большему числу дам.

Его энтузиазм вполне простителен — бедный брат короля сильно задержался в развитии. В том возрасте, когда почти все мальчики ощущают в себе признаки взросления, он оставался совершенным ребенком…

Его женитьба ничего не изменила в этом плачевном положении, и бедная графиня долгие месяцы металась в отчаянии по постели, «напоминая, — как пишут мемуаристы, — цветок, который не поливает ни один садовник…».

Но в один прекрасный день все внезапно изменилось. Граф, к полному своему изумлению, получил наконец возможность утишить жар, мучивший его супругу. Он с гордостью продемонстрировал это графине, а во время утренней прогулки сообщил радостную новость всем приближенным. В полдень весь Люксембургский дворец, где жил граф, знал, что брата короля теперь с полным правом можно называть «Мсье», и все были совершенно счастливы этим обстоятельством.

Совершенно естественно, что первой воспользовалась счастливой метаморфозой Мадам.

После чего граф стал с вожделением посматривать на хорошеньких дам своего маленького двора. Он напоминал окружающим школьника, достигшего наконец половой зрелости. Восхищенный новыми, «мужскими» ощущениями, граф рассказывал всем о своих подвигах причем в невероятно фривольном тоне.

Башомон упоминает об этой забавной ситуации в своих дневниках.

«Общеизвестно, что до сих пор Мсье не мог приобщить Мадам к радостям любви по еще более досадной причине, чем та, которая задержала выполнение супружеского долга королем. Но, наконец природа взяла свое прошел даже слух, что Мадам уже беременна. Это не соответствовало действительности, но ее августейший супруг настолько вдохновлен случившимся, что до сих пор говорит об этом. Он так живо, горячо и энергично рассуждает о любовной стороне бытия, что удивляет самых опытных своих придворных».

* * *

Именно в это время граф начал писать любовные стихи и весьма двусмысленные песенки. Вечером он веселил приближенных, распевая куплеты, которые мы не осмеливаемся процитировать в книге.

Госпожа де Бальби выбрала самый подходящий момент. Однажды вечером она устремила свой порочный взгляд на Мсье, и тот задрожал. Немного времени спустя они уже дурачились в постели так, как будто знали друг друга всю жизнь…

Став фавориткой, госпожа де Бальби захотела подселиться в Люксембургском дворце. Граф Прованский немедленно приказал отделать для нее роскошные апартаменты.

— Входите, мадам. Все это — ваше! — торжественно провозгласил он.

Графиня взглянула и заявила, что мебель просто ужасна. Мсье вернулся к себе совершенно расстроенный.

Ночью он пытался найти выход из положения, и на рассвете его осенило: гвардейцы подожгли комнаты, и все сгорело…

После этого комнаты обставили в соответствии со вкусом новой фаворитки: зеленый с белым атлас, много золота…

С первых же дней революции госпожа де Бальби решила, что лучше держаться подальше от народного гнева Единственным возможным решением было отправиться в эмиграцию подобно графу д'Артуа. Но брат короля, испытывавший некоторую симпатию к революционерам и даже поддерживавший их своими нападками на Марию-Антуанетту, не хотел покидать Францию. Считая, что народ потребует только изгнания королевы и отречения короля, он собирался остаться в Париже, чтобы немедленно занять трон.

Но госпожа де Бальби спутала все его планы.

— Я уезжаю, — заявила она. — И вы должны последовать за мной! Через неделю я буду в Монсе… Устройте ваше бегство. Кстати, вы сможете лучше управлять событиями извне.

Его светлость обожал свою маленькую графиню. И он согласился.

Месяц спустя, 20 июня 1791 года (в день бегства королевской семьи в Варенн), он покинул дворец, переодетый иностранным туристом, сел в карету и прибыл в Монс, где его ждали жена и графиня де Бальби.

В тот же вечер он окончательно покинул супружескую постель и «эмигрировал» к фаворитке… 7 июля, после утомительного путешествия, брат короля прибыл наконец в Кобленц с женой, любовницей, придворными, их женами и любовницами. Они немедленно разместились в Шонбурнлустском дворце, принадлежавшем Клементу-Венцесласу Саксонскому, архиепископу Тревскому, дяде графа по материнской линии.

Этот маленький двор, пытавшийся во всем копировать Версаль, управлялся фавориткой принца. Из своей постели она дергала за все ниточки, плела интриги, назначала офицеров армии Конде, прогоняла советников, отзывала дипломатов — словом, люди, окружавшие графа, были похожи на йо-йо [61] в ее руке, их взлеты и падения зависели только от графини…

О могуществе этой фаворитки очень красноречиво пишет Жозеф Тюркан.

«Вначале эмиграция была приятным времяпрепровождением для дворян, честолюбцев и хорошеньких женщин. Это было модой и только много позже стало необходимостью. Установлению моды больше всего способствовали женщины. Поэтому эмиграцию можно считать детищем слабого пола. Женщины — движущая сила и инструмент эмиграции. Кобленц принадлежит им, это их арена действий, их театр, и они прекрасно в нем играют. Главная роль, безусловно, отведена госпоже де Бальби» [62].

* * *

Был момент, когда у любовницы Мсье могла появиться соперница. Во дворце, превратившемся в огромную гостиницу, жил граф д'Артуа (будущий Карл X) со своей женой и любовницей, очаровательной госпожой де Поластрон.

У этой дамы были весьма смутные представления о революционерах, но ей нравилось делиться своими воззрениями с любовником, когда они лежали голые на сбившихся простынях, наслаждаясь удовлетворенной страстью. У любовников был весьма страстный темперамент, поэтому госпожа де Поластрон очень часто беседовала с графом д'Артуа о политике. Результатом этих разговоров было то, что его королевское высочество зачастую отдавал весьма экстравагантные приказы армии Конде и роялистам, оставшимся в Париже…

«Легко поверить, что оба двора были гнездом интриг, — пишет Жозеф Тюркан. — Да и могло ли быть иначе, если вокруг каждого принца суетился целый штаб напудренных и раскрашенных кукол? И в том и в другом штабе царствовала официальная любовница. Можно, пожалуй, сказать, что политикой эмиграции руководили юбки».

Через некоторое время госпоже де Поластрон, думавшей только о любви, надоели серьезные разговоры «на подушке», и госпожа де Бальби получила абсолютную власть. Именно тогда она и стала подлинной «королевой эмиграции».

* * *

Королева-фаворитка принимала в своей комнате генералов, дипломатов и придворных, обсуждая с ними текущие события. Эти «совещания» были иногда очень легкомысленными, не соответствующими нашим представлениям о политике, но тогда это никого не смущало.

Например, госпожа де Бальби могла, комментируя результаты какого-нибудь сражения или решения Конвента, раздеться и начать надевать ночную рубашку…

Послушаем, что пишет об этом очевидец, граф де Нейи.

«Каждый вечер, освободившись от своих обязанностей у Мадам, графиня де Бальби возвращалась к себе где собирались приближенные к ней люди. Но вначале она переодевалась, ее причесывали перед небольшим зеркалом, принесенным из спальни; служанка подавала ей платье и даже нижнюю рубашку, так было принято, и это казалось нам настолько естественным, что никто из нас не обращал на это никакого внимания…».

У женщин XVIII века вообще было принято раздеваться и одеваться прилюдно. Молодая Лоретта де Мальбуасьер рассказывает в своих воспоминаниях, что подвязки ей надевал один из кузенов, и не находит в этом ничего неприличного; госпожа де Сталь не стеснялась приводить себя в порядок перед своими подругами; графиня де Брион принимала в своей туалетной комнате, сидя верхом на предмете, который англичане даже не называют вслух; многие дамы подражали герцогине Бургундской, которой, если верить принцессе Палатин, оказывали на людях самые интимные услуги.

Послушаем, что пишет принцесса. «В кабинете короля, при большом стечении народа, она уходила за ширму, к камину, и какая-нибудь из горничных подмывала ее, подползая на четвереньках. Герцогиня считала это простой любезностью…»

К чести госпожи де Бальби нужно сказать, что она никогда не просила ставить ей клистир во время политических советов…

Властная, надменная, она позволяла себе пренебрежительно обращаться с самыми знатными людьми Франции. Однажды она встретилась со старым герцогом Лавалем, бежавшим из Парижа в 1789 году.

— Ах, как здесь скучно, — сказал ей почтенный старец. — Боже, когда же я смогу наконец вернуться во Францию?!

— Но что вы будете делать во Франции? — спросила госпожа де Бальби. — Вы ведь знаете, что там отменены все титулы. Как же вас будут объявлять в салонах?

— Я просто назову свое имя, мадам: Анн де Монморанси.

Фаворитка улыбнулась:

— Вы хотите сказать — Субчик Монморанси!..

Старый герцог чуть не упал в обморок у ног графини, а ее скандальная репутация подтвердилась еще раз…

* * *

В замке Шенборнлуст все, естественно, знали, что госпожа де Бальби обманывает Мсье с редким постоянством. Даже самый глупый лакей мог по именам перечислить дворян, занимавшихся с графиней на ковре «вольной борьбой».

Ее беззастенчивость, скажем сразу, никого не шокировала, потому что распутство было единственным развлечением эмигрантов в Кобленце. Совершенно счастливые от того, что смогли избежать опасностей революции, они оглушали себя удовольствиями, устраивали обеды «с раздеванием», где воссоздавалась фривольная обстановка интимных ужинов, дорогих сердцу Людовика XV». В Кобленце давали балы, которые зачастую превращались в оргии, если, конечно, верить мемуаристам. Один из них вспоминает, как однажды вечером, «в конце приема, госпожа де Г… закуталась в занавеску, к ней присоединился г-н де Б…, вся одежда которого состояла из розового банта, завязанного на левой икре, и овладел ею, как было принято в Бретани, прямо на подоконнике, на виду у всех собравшихся»

Если вспомнить знаменитую пословицу, аристократы ничему не научились и ничего не забыли: в изгнании они вели точно такую же жизнь, которая привела французскую аристократию к гибели.

«Можно было подумать, — пишет Жозеф Тюркан, что эти люди пытались украсить пустоту своей жизни несколькими „нежными“ приключениями, как будто боясь умереть, не успев припасть еще раз губами к чаше удовольствий. Они не видели других целей в жизни и веселились вовсю».

* * *

В начале 1792 года это неистовство привело к ужасном скандалу. Госпожа де Лаж, очаровательная подруга госпожи де Ламбаль, пригласила нескольких друзей на день Епифании и приняла их в прозрачном дезабилье, которое, как пишет господин де Бриссуан, «позволяло всем убедиться в том, как очаровательна ее мохнатка».

Воодушевленные этой картиной, гости сели перед камином, в котором весело потрескивали дрова. Когда все успокоились, госпожа де Лаж объяснила, как она предлагает выбирать королей на этом вечере:

— В печеньях, которые вам подадут, не будет боба. Туда запекли костяные карточки, на которых записаны — в виде ребусов — ваши имена. Это позволит нам выбрать столько королей, сколько присутствует мужчин в этой комнате, и столько королев, сколько мы видим милых дам. Прежде чем объяснить вам правила игры, я хочу спросить: согласны ли вы отбросить всякий стыд, сев за стол?

Присутствующие единодушно закричали:

— Да!

— Прекрасно, — сказала госпожа де Лаж. — Тогда вот как мы будем выбирать королей: каждый костяной жетон дает право заняться любовью с особой, чье имя на нем написано.

Одна из дам спросила, что делать, «если лукавая судьба подбросит женщине жетон с именем „представительницы ее же пола“. Маркиза де Лаж ответила, что „что бы ни случилось, условие игры должно быть выполнено, под страхом исключения“ [63]

Присутствующие переглянулись: в их глазах была смесь беспокойства и сладострастия.

— Ну же, за стол! — воскликнула маркиза. Когда гости расселись, принесли пирог и быстро разрезали его на пятнадцать частей — четырнадцать кусков предназначались сотрапезникам, пятнадцатая же называлась долей бедняка»…

Указывала, кому какой кусок дать, молоденькая девушка семнадцати лет, которую посадили под стол, чтобы все было честно. Каждый гость немедленно откусил от своего куска. Через несколько минут у каждого в руке был жетон, и все занялись разгадыванием ребуса.

Ребусы были составлены по галантной моде. Например, графиня д'Оссонвиль была обозначена совершенно определенной частью женского тела плюс коса плюс нота «до» и так далее.

«Чтение расшифрованных имен, — пишет господи де Бриссуан, — сопровождалось громкими восклицаниями: десяти гостям достались партнеры противоположного пола, но маркиза де С… и графиня де Р… нашли в своих кусках имена дам, шевалье де Ж… — имя мужчины, а молодой граф де ла В… вообще свое собственное…»

Разгоряченные шампанским, четыре дамы, которых свел случай, совершенно не возражали, а разбившись на пары, улеглись на канапе. Но шевалье де Ж… и доставшийся ему партнер, так же, как граф де В…, отказались подчиниться правилу, придуманному хозяйкой дома, заявив, что «не чувствуют никакой склонности к тому, что им предлагается сделать, и, следовательно, не получат никакого удовольствия…».

Госпожа де Лаж, которая уже сидела на коленях у господина де Контада, решила рассмотреть эту просьбу.

— Я никогда не думала, что вы так строго придерживаетесь своих принципов, — сказала она. — Но я согласна избавить вас от неприятных ощущений. При одном условии: каждый из вас станет сегодня вечером моим любовником…

Четверо мужчин с радостью согласились и, дожидаясь очереди, принялись за шампанское, надеясь доказать свои доблести чуть позже. Вокруг них, на канапе, в креслах, на ковре «праздник был в полном разгаре», по словам господина де Бриссуана, когда в дверь позвонили.

— Кто бы это ни был, — крикнула госпожа де Лаж с кушетки, на которой ее обнимал господин де Контад, — пусть войдет!

Это был какой-то бедняк…

Введенный в комнату субреткой, он замер на пороге. Этот бравый немец вряд ли мог себе представить подобный способ выбирать короля… Несколько долгих мгновений он молча наблюдал за удивительным спектаклем, а потом вдруг пришел в невероятную ярость. Потрясая своей палкой, он обрушил на баронов и маркиз все самые грубые ругательства, которыми обогатился за долгие века немецкий язык. Четверо дворян, ожидавших, пока освободится госпожа де Лаж, кинулись к дерзкому бедняку, чтобы выкинуть его вон. Но он оглушил их всех своей дубинкой, и они замертво упали на пол. Крики женщин предупредили слуг, и те сбежались со всего дома.

Но, прежде чем его выкинули из салона, немец успел несколько раз ударить по ягодицам госпожи де Лаж, которая пришла в безумную ярость.

— Избейте его и выкиньте вон! — закричала она.

Слуги повиновались, и смертельно избитый нищий очнулся только на улице, где его жалкий вид вызвал расспросы прохожих. Несчастный рассказал все, что он увидел в доме госпожи де Лаж, и то, как там с ним обошлись в день святой Епифании.

Весь Кобленц узнал об этом приключении, и презрение, которое немцы питали к французам, еще больше усилилось. Становилось понятно, почему королевство лилий сотрясали такие бури…

* * *

Скандал разразился ужасный, и это очень раздосадовало графа Прованского, который как раз в этот момент пытался добиться помощи для армии Конде.

«Грязь забрызгала всех французов, — пишет один из современников, — история с госпожой де Лаж поставила под сомнение дело всей эмиграции. Для многих пруссаков брат короля стал покровителем толпы развратников. Многие европейские монархи, в душе довольные тем, что Франция ослаблена революцией, воспользовались этой историей как предлогом, чтобы оставить защитников королевства без денег».

Госпожа де Бальби, крайне раздосадованная разрушительными последствиями оргии у госпожи де Лаж, лихорадочно искала способ поправить дело. Нужно было немедленно найти могущественного и богатого монарха, который согласился бы финансировать эмиграцию. Фаворитка подумала о Екатерине Великой, посланник которой, граф Романов, как раз приехал в Коблиц.

Придумав этот план, она пригласила к себе русского дипломата, была очаровательна, соблазнила его и подарила ему несколько смелых ласк. В тот же вечер он понял, что без ума от нее. На следующий день он кинулся к ее ногам. Она подняла его, уложила в свою постель и стала его любовницей.

Через несколько недель он стал рабом этого дьявола в юбке и добился от Екатерины полной поддержки для эмиграции…

То, что разрушила одна женщина, восстановила другая.

Таким образом было еще раз убедительно доказано что самая сокровенная часть женского тела, подобно языку Эзопа, способна и на самые прекрасные деяния и на самые злые…

ФЕРЗЕН ПРОВОДИТ НОЧЬ В ТЮИЛЬРИ

Бывают поистине прекрасные ночи.

Ж. Р. КОССИМОН

В тот момент, когда госпожа де Бальби одним движением бедра сделала Россию союзницей эмиграции, другая женщина готовилась направить в новое русло ход революции, превратив ее из национального восстания в общеевропейский конфликт…

Этой женщиной была Теруань де Мерикур, не растерявшая своих качеств «жандарма в юбке».

В мае 1790 года она внезапно покинула Францию и вернулась в свою родную деревню Маркур, где занялась бурной революционной пропагандой.

Ее деятельность сочли нежелательной на территории империи, и в феврале 1791 года она оказалась в карцере крепости Куфштейн, на границе между Тиролем и Баварией, с запрещением писать во Францию.

В октябре Леопольд II, прослышавший о ее любовных похождениях, согласился принять Теруань. Она так горячо и умело защищала свои принципы, что монарх отнесся к ней весьма милостиво.

— Мадам, я возвращаю вам свободу. Передайте от моего имени парижанам, что короли сохранили достаточно могущества, чтобы исправлять вред, нанесенный народным безумием. Скажите им, что, если они не захотят прислушаться к голосу разума, русская императрица, король Пруссии и я, Мы заставим их подчинить помощью пушек. Пусть опасаются нашего мщения потому, что кара будет столь ужасна, что даже грядущие поколения испугаются.

Это были неосторожные слова, и бывшая куртизанка воспользуется ими, чтобы еще больше возбудить французский народ.

24 ноября Теруань покинула Куфштейн и в начал января была уже в Париже. Она сразу же отправилась к якобинцам и произнесла пламенную речь, направленную против австрийского императора, в которой пересказала все его угрозы.

— Единственное средство защитить нашу свободу, — воскликнула она в заключение, — это начать войну! Войну со всеми тиранами! Войну со всеми королями, со всей Европой!

Присутствующие стоя приветствовали Теруань а председательствовавший Лантена посадил ее справа от себя.

— Вы только что слышали речь одной из первых амазонок свободы! Лучшая среди женщин, она заслуживает нашего уважения!..

Опьянев от радости, Теруань с закрытыми глазами слушала овации.

Вечером она продемонстрировала свою благодарность нескольким якобинцам, сообразившим, какую пользу они могут извлечь из восторга куртизанки…

Встреча состоялась в маленькой комнатке, не слишком приспособленной для такого рода свиданий. Всю ночь эти достойные граждане исполняли весьма сложные «упражнения», больше похожие на пирамиду гимнастов, чем на любовные «игры»…

На следующее утро все якобинцы узнали детали этой бурной ночи, почувствовав, что готовы поддерживать прекрасную гражданку, умеющую так хорошо выражать свою благодарность.

Несколько недель спустя австрийский император, договорившись с королями Пруссии, Пьемонта и Испании, собрал войска вдоль Рейна. Невероятно возбужденная Теруань подтолкнула врага Робеспьера Бриссо ввергнуть Францию в войну.

В этот момент Ферзен смог наконец покинуть Брюсель и отправиться к Марии-Антуанетте.

Он беспрепятственно перешел границу 10 февраля 1792 года. Одетый в гражданское платье, в длинном парике, имея при себе бумагу, удостоверяющую, что он является министром королевы Португалии, Ферзен остановился 11 февраля в Пероне, где у него сломалась карета. Боясь быть узнанным, он прятался в трактире. 12 февраля он был уже в Гурне, а 13-го въехал в Париж…

Ферзен был чрезвычайно взволнован, вернувшись в город, который он покинул вечером знаменитого дня 20 июня в обличье кучера. Оставив своего адъютанта Ретерсварда в гостинице, швед поспешил в Тюильри и под видом слуги проник во дворец.

В восемь часов, после всех событий, волнений и страданий, он увидел наконец Марию-Антуанетту. Он был потрясен тем, как изменилась королева. Прошедшие восемь месяцев превратили ее в старуху. Ее близорукие глаза как будто выцвели, возле рта залегли горькие складки, волосы поседели [64].

Что сказали друг другу эти двое? Это навсегда останется тайной. На следующее утро Ферзен записал в своем дневнике с привычной для него лаконичностью:

«Был у нее, прошел обычным путем, опасался гвардейцев; короля не видел».

Правда, он добавил еще два слова, давшие пищу многим сплетням историков: «Остался там…»

Значит, швед провел ночь в Тюильри.

Где же он ночевал? Никто этого не знает. Скорее всего в каком-нибудь укромном кабинете, где прятался до среды, 14 февраля, дня своей встречи с королем. Ничто, однако, не указывает на то, что королева навещала его в этой комнате, как намекают некоторые мемуаристы.

Они обосновывают свои обвинения тем, что королева сообщила Людовику о приезде Ферзена только 14-го числа. Но теперь мы знаем, что Мария-Антуанетта поступила так не за тем, чтобы провести «ночь любви» с человеком, которого действительно любила, она просто хотела поделиться с Акселем своими мыслями и планами.

Королева считала, что конгресс европейских королевских домов изволит им осуществить новый план побега. Она хотела, чтобы Аксель попытался убедить в этом Людовика ХVI. Королева настойчиво внушала шведу свои призрачные идеи, выношенные ею во время его долгого отсутствия.

Ферзей послушно повторил королю все предложения любимой женщины. Но Людовик прервал его речь в самом начале:

— Я не хочу уезжать из Франции!

И он объяснил Ферзену причины своего решения, которые швед изложил в своем дневнике:

«Король не хочет уезжать, да и не может… Однако он согласился, когда прибудут армии, пробраться с контрабандистами через леса, где его встретит пехотная часть. Он хочет, чтобы конгресс немедленно занялся рассмотрением его требований; если они будут приняты, должно быть указано место, куда король прибудет из Парижа для ратификации; если же конгресс отвергнет их, то пусть тогда монархи действуют самостоятельно и сами же подвергаются всем опасностям; король же считает что сам он не подвергается никакой опасности, так как нужен мятежникам для того, чтобы добиться капитуляции… Король считает, что помочь может только сила, а он слаб и не в состоянии вернуть себе власть. Я доказывал ему обратное, и он как будто согласился. Однако я не убежден, что он устоит перед искушением начать переговоры с мятежниками…» [65]

19 февраля швед вернулся в Тюильри и ужинал с монархами. В полночь он откланялся. Мария-Антуанетта проводила его до двери. Он долго смотрел на нее, потом поцеловал руку и ушел.

Они виделись последний раз в жизни…

ГОСПОЖА РОЛАН ИЗГОНЯЕТ КОРОЛЯ ЛЮДОВИКА XVI

Мужчины взяли Бастилию, а женщины — королевство.

Франсуа БУРНАН

Майским воскресеньем 1763 года Пьер-Гасьен Флипон, гравер с острова Ситэ, пришел на службу в церковь святого Варфоломея с женой и дочерью Мари-Жанной, девятилетней девочкой.

В алтаре звякнул колокольчик.

Все прихожане встали, кроме мадемуазель Флипон, которая была так увлечена чтением своего молитвенника, что забыла, где находится. Мать тихо окликнула се, и девочка так резко встала со скамьи, что книга упала на пол и обложка оторвалась.

Муж и жена Флипон с ужасом увидели, что это вовсе не благочестивая книга…

Что же читала с таким увлечением во время мессы эта девочка вместо привычных молитв? Какую-нибудь детскую книжку? А может быть, кукольную историю? Или, на худой конец, любовный роман?

Нет. В свои девять лет Мари-Жанна Флипон, которую родители звали Манон и которая станет знаменитой госпожой Ролан, тайно читала «Биографии знаменитых людей» Плутарха…

Эта чудо-девочка никогда не играла, как другие дети. К девяти годам она прочла Библию, «Граждаские войны» Апьена, «Трактат об образовании девиц» Фенелона, обширный «Трактат о геральдике», заметки о «Турецком театре», «Введение в праведную жизнь», «Коментарии» Цезаря и многие другие весьма серьезны книги…

Ее родители, не получившие особого образования смотрели на свое чадо со смесью восхищения и тревоги.

Однажды вечером, когда господин Флипон сокрушался, видя, что Манон бросила игрушки и читает «Воспоминания» Луи де Понтиса, госпожа Флипон сказала ему:

— Мы должны радоваться, что она так любит читать. Мы не сумеем дать Манон большого приданого, но благодаря своим знаниям она сможет выйти замуж за молодого, богатого и умного юношу…

Увы! Одно любопытное происшествие разрушило надежды госпожи Флипон, предопределив судьбу будущей вдохновительницы жирондистов.

* * *

Манон, учившаяся граверному делу, отправлялась иногда в мастерскую, где господин Флипон учил своему делу подмастерьев. Она точила там свои инструменты или делала наброски.

Именно там и произошло знаменательное событие.

Послушаем, как она сама описывает сцену, так сильно повлиявшую на ход революции, которую Сент-Бев назвал «бессмертным актом бесстыдства».

«Среди учеников отца, — пишет она, — самому младшему было лет пятнадцать-шестнадцать. Он мог совершенно спокойно отвлечься от занятий и был всегда готов оказать мне какую-нибудь мелкую услугу, которую я принимала с благодарностью. Его родители жили не в Париже, и моя мать была очень добра к этому мальчику. Поэтому он был для меня не таким чужим, как все остальные, и я относилась к нему с той простотой, которая свойственна невинности и так опасна для нее.

Я совершенно не боялась ходить в мастерскую, если у меня там было какое-нибудь дело, даже если этот мальчик был там один. Я никогда не осмелилась бы подступить так в отсутствие отца, если бы в мастерской кто-то другой. Моя мать занималась своими делами в квартире, готовила в кухне еду и не всегда замечала как я вхожу в мастерскую.

Однажды вечером, когда я пришла по какому-то делу в мастерскую, этот юноша работал за столом под лампой. Я подошла, чтобы взять то, что мне было нужно, тогда он взял мою руку, как будто играючи, и, потянул под верстак, заставил прикоснуться к чему-то невероятному».

Манон никогда не видела голого мужчины и понятия не имела о том предмете, который молодой человек столь развязно положил ей в руку. Она вскрикнула от ужаса, решив, что под столом какой-то незнакомый зверь.

Ужасно напуганная, она попыталась вырвать у него руку. Но юноша, не выпуская ее руки, засмеялся и тихо сказал:

— Да тише, глупая! Чего вы испугались? Какое безумие! Разве вы меня не знаете? Я вовсе не злой! Сейчас прибежит ваша мать и станет ругать меня за то, что я напугал вас, а ведь я только показал вам то, о чем ей хорошо известно…

«Взволнованная и сбитая с толку, — продолжает госпожа Ролан в своих воспоминаниях, — я по-прежнему пыталась отнять у него руку и уйти прочь; он, продолжая держать меня за пальцы, поворачивается на стуле, открыв моим глазам предмет, который так меня напугал. Я отворачиваюсь в сторону.

— Послушайте, мсье, но это же ужасно!

Я продолжала вырываться, пытаясь убежать.

— Ну ладно, мадемуазель, успокойтесь. Мне жаль, что я рассердил вас. Простите меня и никому ничего не говорите, я не хотел обидеть вас. По-моему, нет ничего страшного в том, чтобы показать предмет, который каждый день видишь на рисунках. Вы, конечно, можете пожаловаться, и меня накажут.

— Боже, я никому ничего не скажу, пустите же меня…

Он выпустил мою руку, и я убежала. Я спряталась в своей комнате, не в силах успокоиться, и вдруг услышала, что меня зовет мама. Я была в растерянности, мне нужно было подумать, но пришлось идти. Я вбежала в комнату матери, задыхаясь от волнения.

— Что с тобой, дитя мое? Ты так бледна…

— Я не знаю… Я хочу выпить воды.

— Что у тебя болит?

— Ничего, мне просто не по себе.

Ноги подо мной дрожали, но я выпила воды и шла в себя, успокоила мать и спросила, что она хотела мне поручить».

Дерзкая выходка молодого подмастерья господин Флипона еще долго тревожила душу Манон. Она пыталась понять, для чего же предназначена та «удивительная штука», до которой она дотронулась и которая так ее испугала…

«С большим трудом я навела порядок в своих мыслях; каждый раз, когда я пыталась спокойно поразмышлять о той странной сцене, непонятное волнение мешало мне. В конце концов, разве он сделал что-нибудь дурное по отношению ко мне? Нет. Расскажу ли я кому-нибудь об этом происшествии? Но я не знала как рассказать… Должна ли я сердиться на него? Я сомневалась в этом. Сравнение с рисунками казалось мне ошибочным, и это удивляло меня; к делу примешивалось любопытство, и все эти мелочи рассеяли мое дурное настроение.

Я долго не ходила в мастерскую, но встречалась с молодым человеком за обедом: мой отец сажал за семейный стол его и еще двух своих учеников, но ничто не могло нарушить патриархальности этих трапез.

Нетерпеливый юноша сумел подстеречь меня одну в кухне.

— Вы сердитесь на меня?

— Конечно.

— Но ведь я не сделал ничего плохого.

— Вы сделали отвратительную вещь.

— Вовсе нет; ваша мама точно так же играет с вашим папой и совершенно ничего не боится.

— Фу, вы говорите неправду! Это совершенно неприлично.

— Уверяю вас, что говорю правду; просто они это делают немного иначе, если хотите, я расскажу вам как!

— Я не желаю ничего знать! Оставьте меня в покое.

— Хорошо, я ничего не стану вам говорить, но не сердитесь и не бойтесь приходить в мастерскую. Ведь вы вернетесь, правда?

— Да, да, прощайте!

И я убежала.

* * *

Пообещав вернуться в мастерскую, Манон, сама тоне ведая, уготовила себе новые переживания… Послушаем ее саму.

«Однажды я работала какое-то время рядом с отцом, а потом его внезапно куда-то позвали. Я тоже собралась уйти, но мое внимание привлек какой-то странный сигнал, раздавшийся на Новом мосту, недалеко от нашего дома, находившегося на Часовой набережной. Я задрала голову и влезла на табуретку, потому что окно было слишком высоко и мой маленький рост не позволял мне увидеть, что происходит.

— Встаньте на край верстака, — сказал молодой человек, помогая мне.

Все остальные вышли, чтобы посмотреть, что происходит. Юноша стоял сзади меня и, когда я захотела слезть, он подхватил меня под мышки и снял с верстака, так сильно прижав к себе, что мои юбки задрались и я оказалась сидящей у него на коленях, потому что сам он в тот же момент опустился на стул. Я вдруг почувствовала под собой ту самую странную «штуку».

— Послушайте, мсье, отпустите же меня.

— Как, вы опять боитесь? Но я не сделаю вам ничего дурного.

— Я хочу уйти, моя одежда…

— Позвольте, я приведу ее в порядок.

И он протянул свою дерзкую руку ко мне, как будто желая приласкать. Пытаясь вырваться, отталкивая его руки, я спрыгнула на пол и бросила взгляд на его лицо: оно испугало меня — глаза почти вылезли на лоб, ноздри расширились, — я чуть не упала в обморок от страха. Он заметил мое состояние и, успев прийти в себя, попытался меня успокоить. Ему это удалось, однако, вместо того чтобы усилить мое любопытство, он вызвал своей проделкой отвращение к себе. Я не могла спокойно смотреть на него, его присутствие шокировало меня, я стала беспокойной и грустной; я чувствовала себя оскорбленной и хотела все рассказать матери. Она заметила, что я стала боязливой, и спросила, в чем причина моего настроения. Я немедленно все ей рассказала…

Волнение моей матери, ужас на ее лице причиняли мне страшную боль. Она была в отчаянии, поняв, что чуть не потеряла свое драгоценное дитя, и боялась, что я что-то скрыла от нее. Она задала мне тысячи каверзных вопросов, стараясь, с одной стороны, не сказать мне больше, чем положено, а с другой, пытаясь понять, не слишком ли много я знаю».

Манон была так растревожена странными поступками молодого гравера, что начала испытывать настоящее отвращение к молодым людям.

Когда Манон исполнилось шестнадцать лет, она стала самой привлекательной девушкой Ситэ. Красивая, с высокой грудью, стройными бедрами и живыми глазами, она была, как пишут мемуаристы, «тайной возбуждающей мечтой» всех мужчин квартала…

В 1770 году отцу начали делать предложения, прося ее руки. В первый раз Манон просто расхохоталась.

— Скажи этому господину, что я не хочу расставаться с моими книгами ради мужчины.

Но потом она начала злиться. Ее бесило, что она вызывает желание вопреки своей воле. Она все время вспоминала животное выражение лица молодого гравера, его дикие глаза, перекошенный рот и чувствовала себя оскорбленной. Эта интеллектуалка воспринимала брак как союз двух тонких умов, одинаково увлеченных Плутархом, Вольтером и Жан-Жаком Руссо и философствующих ночи напролет.

Предложение же ей делали молодые люди, не сказавшие с ней и пары слов, значит, их намерения были неприличны…

Манон составила перечень своих требований, которые ее отец демонстрировал разочарованным вздыхателям дочери.

Отвергнув всех молодых людей, пыла которых она опасалась, Манон подружилась с несколькими воспитанными и безобидными стариками. Шесть долгих лет она посещала только стариков, пробуждая в них то, что, казалось, успокоилось навсегда (правда, сама Манон об этом даже не подозревала).

Погруженная в философию, она совершенно не замечала, что у ее собеседников как-то странно блестят глаза и дышат они слишком порывисто при виде ее декольте…

Между тем ей следовало бы опасаться. С тех пор как умерла ее мать, госпожа Флипон, шестидесятилетний отец пустился в разгул и проводил время с гризетками Сент-Антуанского предместья.

Манон, конечно, не могла сравнить своего грубого неграмотного отца с интеллектуальными собеседниками. Эта будущая революционерка презирала простолюдинов, их невежество и вульгарные вкусы.

Однажды вечером ей пришлось убедиться в том, что и у великих умов есть свои слабости. Один из ее друзей внезапно положил руку ей чуть ниже талии, продолжая рассуждать о Боссюэ…

Правда, Манон не рассердилась: рука, перелиставшая столько книг, не могла оскорбить ее.

И она простила дерзость.

* * *

Таким образом, когда в дверь господина Флипона постучал мужчина сорока двух лет, выглядевший на все шестьдесят, Манон была по-прежнему девственницей.

Этого человека звали Жан-Мари Ролан де ла Платьер.

Он был инспектором мануфактур в Амьене и, приехав в Париж по делам, поспешил увидеться с Манон, об уме и знаниях которой он столько слышал от друзей.

Они проговорили два часа, и господин Ролан был совершенно очарован, хотя сам не мог решить, что ему понравилось больше — эрудиция Манон или ее прекрасная грудь.

В конце концов он выбрал грудь и попросил разрешения вернуться.

Ролан пробыл в Париже пять месяцев, и Манон часто виделась со своим новым обожателем. Вначале, он вел себя как благородный отец, потом стал проявлять все большую нежность и наконец признался в любви, процитировав Овидия и аббата Делиля, что Манон достоинству оценила.

Любовь, подкрепленная авторитетом таких вел мыслителей, не могла оскорбить ум интеллектуалки. И она не воспротивилась этой страсти.

В свою очередь, девушка процитировала Расина, Гомера, Руссо и Буффлера, призвала в свидетели Елену и Андромаху и вообразила, что узнала наконец любовь.

* * *

4 февраля 1780 года Манон обвенчалась с Жаном Мари Роланом в церкви святого Варфоломея.

Она была в восторге — соединились две родственных души.

Но вечером ее ждало жестокое разочарование: в тот момент, когда она уже собралась затеять с мужем обсуждение «Новой Элоизы», он предложил ей раздеться и совершенно недвусмысленно продемонстрировал желание заняться тем, что Манон считала уделом конюхов.

Она была шокирована, но покорно легла в супружескую постель.

Муж-инспектор в мгновение ока присоединился к ней и, обретя на какое-то время пыл двадцатилетнего, проявил себя весьма нежным мужем. Голова Манон была забита книжными идеями, и она имела весьма смутное представление о том, чем мужчина может заниматься с женщиной. Она была совершенно потрясена, поняв, что все прочитанные ею прекрасные стихи были сочинены только для того, чтобы выразить желание или сожаление о том акте, который она сама находила неуместным и лишним.

Она находила абсолютно необъяснимым тот факт, что утонченный, вполне достойный мужчина получает удовольствие, проделывая гимнастические упражнения с женщиной, которую уважает…

Она прямо пишет о своих чувствах в «Воспоминаниях»:

«События первой брачной ночи, — признается Манон, — показались мне невероятными и отвратительными…»

* * *

Госпожа Ролан осталась холодна, но подчинялась супружескому долгу, позволяя мужу свободно пользоваться своим восхитительным телом.

Они провели вместе много бурных ночей, и Манон, как верная и покорная жена, пыталась разделить восторги мужа, призывая на помощь древних авторов и классическую литературу. Увы! Ни тень Брута, ни мудрость Цицеро на не приобщили ее к плотским наслаждениям.

Тем не менее, через год она произвела на свет дочь, которую назвали Евдорой.

В этот момент семья жила в Амьене. Они уехали оттуда в 1784 голу и обосновались в городе Вильфраншсюр-Сон. Жизнь Манон была все так же безрадостна: она проводила время, исправляя черновики книги, которую писал ее муж, занимаясь хозяйством, воспитывая дочь и сожалея о том прекрасном времени, когда все свое время могла посвящать чтению…

Революция принесла ей счастливое избавление от скуки. Эта женщина с детства восхищавшаяся античными республикам, немедленно решила, что должна помочь установлению подобного строя в своей стране, ведь он был так чудесно описан Плутархом…

«Революция пришла и вдохновила нас, — пишет она в своих воспоминаниях. — На, друзей всего человечества, обожателей свободы. Мы надеялись, что она вдохнет новую жизнь в людей, уничтожит вопиющую нищету того несчастного класса, о судьбе которого мы так пеклись; мы встретили ее с восторгом».

14 июля 1789 года «ее грудь волновалась и трепетала», по словам Мишле.

Ролана избрали членом муниципального совета Лиона, а его жена оказалась в первых рядах революционеров.

Манон сразу же удалось найти верный тон, побуждавший ее единомышленников к действию. Вот что она писала в своих пламенных посланиях начиная с 1790 года:

«Я жду от ваших секций решительных постановлений. Наши главные враги не за границей, они засели в Национальном собирании. Эти вечные комитеты стали гнусной игрушкой в руках предателей и коррупционеров, безнаказанно интригующих там».

В феврале 1791 года господина Ролана послали поручением в Учредительное собрание. Манон, трепеща от волнения, оставила дочь с кормилицей и последовала за ним.

В Париже она ходила на заседания, участвовала дискуссиях, писала письма, статьи, памфлеты, в которых из исключительно гуманных побуждении — призывала к гражданской воине.

«Брось свое перо в огонь, благородный Брут, и займись выращиванием салата-латука, — писала она обраращаясь к Бриссо в анонимном письме, опубликован ном „Новой Минервой“. — Это все, что остается честным гражданам, если только новое всеобщее восстание не спасет нас от рабства. Двор водит нас за нос. Собрание стало инструментом коррупции и тирании. Гражданская война более не является несчастьем, она либо возродит нас, либо уничтожит, раз свобода невозможна без войны, не будем ее бояться…»

Ее заметили. Все члены Собрания восхищались этой прекрасной воительницей: она была красноречива, как Марат, с грудью богини…

У Манон появились обожатели.

Холодная, не знавшая любви женщина изменила ход событий, внеся смятение в души многих революционеров своей соблазнительной фигурой…

* * *

В марте 1792 года король поручил генералу Дюморье сформировать министерство.

Он собирался назначить министром внутренних дел Дантона, но ему возражали несколько политиков, совершенно очарованных Манон.

— Дантон слишком груб, он недостоин такого поста. Здесь нужен человек честный и уважаемый. Почему бы вам не сделать министром Ролана? — Но его никто не знает, — возразил Дюморье.

— Это совершенно неважно. Завтра благодаря газетам народ узнает, что он образован, неподкупен и предан Родине.

Генерал признал, что по сравнению с Роланом Дантон — просто невежа и грубиян, и назначил депутата от Лиона министром внутренних дел, «потому что многие видели в его жене воплощение гения революции»

Поклонники Манон ликовали, зная, что молодая женщина сумеет взять в свои руки управление министерством.

* * *

Несколько часов спустя Ролана предупредили, что Дюморье предлагает ему портфель министра внутренних дел.

Манон была так возбуждена, что не спала всю ночь. Она придумывала различные политические системы, мечтала, как будет приговаривать к смерти контрреволюционеров… Она упивалась, представляя себе Францию, уставленную виселицами, думала, как будет пытать своих врагов, и придумывала для них новые ужасные мучения. Молодая красивая женщина бредила поджигательными речами, в ее голове рождались статьи, полные смертельных угроз, призывов к убийствам и погромам; она сочиняла кровавые песни, говоря себе, что судьба предназначила ей совершить великие дела.

На рассвете она разбудила спокойно спавшего мужа, прокричав ему в самое ухо:

— Соглашайся! Ты обязан согласиться!..

Перепуганный таким необычным пробуждением, господин Ролан даже подскочил на кровати и пролепетал:

— Что, о чем это ты?

Поток демократических речей окончательно разбудил его, и в девять часов он сообщил Дюморье, что согласен стать министром внутренних дел.

Так госпожа Ролан начала через посредника управлять министерством…

* * *

Молодая женщина немедленно решила превратить Робеспьера в своего союзника. Уверенная во всемогуществе своего очарования и ума, она считала, что будет достаточно одной встречи, чтобы этот человек упал к ее ногам. Холодность Робеспьера бесконечно раздражала молодую женщину.

27 марта госпожа Ролан написала ему записку, достойную пера гнусной выскочки.

«Я пробуду еще некоторое время в „Английской гостинице“; в обеденное время вы меня легко застанете. Я все так же проста в обращении, хотя и имею несчастье быть теперь женой министра, и никто не сможет упрекнуть меня за высокомерие. Я надеюсь послужить благу Родины лишь просвещенными методами и мудрыми речами наших лучших патриотов: вы для меня первый среди них. Поторопитесь же, я жажду вас видеть и выразить вам мои лучшие чувства».

Эта манера выражаться: «Я жена министра, но я все так же проста с теми, кто ничего из себя не представляет», — чрезвычайно не понравилась Робеспьеру.

Однако в начале апреля он все-таки встретился с Манон, попросив о свидании.

Она приняла его, была сама любезность, кокетничала, цитировала Ювенала, Тацита, Руссо, Эпиктета, рассуждала обо всем сразу, говорила парадоксами, острила, а Максимильен холодно наблюдал за ней. Он был взбешен: эта женщина, пытавшаяся всеми способами доказать, что умна, довела его до белого каления.

И тогда госпожа Ролан заговорила о том, что волновало ее больше всего, — о войне. С тех пор как вся Европа собирала армии для борьбы с революционной Францией, Манон, подобно Теруань де Мерикур, мечтала, чтобы вся нация кинулась к границам и ввязалась в грандиозную бойню.

Робеспьер был противником, войны, он считал, что она может помешать окончательной победе революции. Госпожа Ролан знала об этом и надеялась смутить его, пустив в ход хитрость. Манон заговорила с ним о «долге, обязывающем каждого честного гражданина соблюдать конституцию, основываясь на воле народа».

Потом, устремив свои прекрасные глаза на Робеспьера, сказала с улыбкой:

— Разве конституция не предусматривает войну?

Ответ Робеспьера прозвучал как гром среди ясного неба:

— Люди, интригующие с двором, хотят этой войны, она даст им возможность предать нацию!

Манон не ожидала подобной реакции и была совершенно обескуражена.

— Так что же, мсье, тот, кто с вами не согласен, не может быть настоящим гражданином?

Робеспьер не стал даже отвечать на этот вопрос и продолжил сухим тоном:

— И любой из них мой смертельный враг!

Расстались они очень холодно. На этот раз ум госпожи Ролан потерпел неудачу, чем она была немало раздосадована…

На следующий день в своей знаменитой речи Робеспьер обвинил друзей госпожи Ролан в подозрительных интригах с королевским окружением.

Помимо гражданской войны и войны с европейскими армиями, Манон вела свою собственную войну с Неподкупным…

ТРУАНЬ ДЕ МЕРИКУР ФОРМИРУЕТ БАТАЛЬОНЫ АМАЗОНОК

У них были пики, но не было сердца.

Поль ЛЕКУР

Пока вдохновительница жирондистов с тайной радостью подталкивала Францию к ужасному конфликту, другая женщина пыталась возбудить мужчину, ничуть в этом не нуждавшегося.

Марат по-прежнему жил в маленькой квартире Симоны Эврар на улице Сент-Оноре. Природная агрессивность молодой женщины проглядывала в статьях журналиста.

Долгие месяцы они были счастливы: он придумывал свои кровожадные тексты, а она стряпала обильные рагу. Увы! В конце декабря 1791 года их покой был вновь потревожен.

— Париж не надежен, — сказал Марат Симоне. — Я уеду в Англию и буду посылать статьи оттуда.

Добравшись до Лондона, Марат почувствовал себя в безопасности и начал писать статьи в невероятно резком тоне, которые его друзья переправляли Симоне Эврар.

Она относила их в типографию, и «Друг народа» продолжал внушать парижанам не слишком милосердные по отношению к ближнему идеи…

«Нападайте на тех, у кого есть кареты, лакеи, шелковые камзолы, — писал журналист. — Вы можете быть уверены, что это аристократы. Убивайте их! И требовал двести семьдесят три тысячи голов, „чтобы обеспечить французам свободу“…

Когда кто-то заметил, что во время этих систематических убийств могут пострадать невинные люди, он ответил, с беззастенчивостью, странной для «Друга народа»: «Не важно, если из ста убитых десять окажутся патриотами! Это не такой уж и большой процент…»

Чтобы быть уверенным, что его советам следуют, Марат требовал от «народных судей» изготовления «в огромных количествах надежных ножей с коротким, хорошо наточенным лезвием», чтобы граждане могли доказать свой патриотизм, убивая каждого подозрительного.

Очень неосторожное предложение с его стороны, нужно это признать…

* * *

К счастью, через несколько недель у Марата кончились деньги, и «Друг народа» перестал выходить. В начале марта он вернулся в Париж, чтобы попытаться достать денег. Никто не осмеливался сотрудничать с ним в его кровавом деле — даже деньгами, — и Симона Эврар в порыве любовного и патриотического благородства отдала ему все свои сбережения.

Послушаем, что пишет об этом биограф Марата Шевремон: «Вот факты: Марат, тайно вернувшийся во Францию и укрывшийся в доме № 243 по улице Сент-Оноре у сестер Эврар, писал письма Робеспьеру и Шабо, в которых просил уговорить патриотические общества возобновить выпуск „Друга народа“, как это решил Клуб кордельеров. Не желая злоупотреблять гостеприимством приютившей его семьи Эврар, Марат спрятался у Жака Ру. Проходят дни, потом недели, но выпуск газеты так и не возобновлен, несмотря на добрую волю патриотических обществ. Симона поняла: мало обычной преданности, нужна преданность абсолютная, чтобы защитник народа смог выполнять свою важнейшую работу. Ну что же, — сказала она себе, — я разделю его лишения, буду страдать вместе с ним, подвергаться тем же опасностям, помогу пережить презрение, которым обливают его враги. Симона возвращает несчастного изгнанника, предоставляет ему надежное убежище, заставляет принять оставшиеся у нее деньги и, забыв обо всех предрассудках, посвящает своему другу, защитнику народа, отдых, репутацию и даже жизнь».

Так, после четырехмесячного перерыва благодаря стараниям Симоны Эврар 12 апреля вышел очередной номер «Друга народа», и парижан снова стали ежедневно подстрекать к убийствам. Очаровательная подруга Марата не только не сдерживала его, напротив она жаждала крови так же, как он, вдохновляя его на все более жестокие призывы.

Именно эти безрассудные писания и привели к страшным сентябрьским погромам…

Весной 1792 года Людовик XVI, просивший иностранные державы отвести войска от границ Франции, получил обескураживший его отказ.

Разочарованный король последовал совету Бриссотена и 20 апреля торжественно объявил войну императору Австрии.

Госпожа Ролан ликовала, а Теруань де Мерикур впала в транс, увидев возможность реализовать свои великие замыслы. Она металась между предместьем Сент-Оноре и Тюильри, Клубом кордельеров и Шайо, организуя эскадрон амазонок, которые должны были сражаться за свободу бок о бок с мужчинами…

Множество восторженных женщин явились под команду прекрасной воительницы, которая вскоре представила ходатайство в Законодательное собрание. Оно гласило:

«Господа,

Мы надеемся получить, опираясь на закон и справедливость:

1. Разрешение вооружиться пиками, пистолетами, саблями и даже ружьями для тех, кто будет в состоянии с ними справиться. Мы обязуемся исполнять все полицейские предписания.

2. Разрешение собираться по праздникам и воскресеньям на поле Федерации или в других подходящих местах, чтобы упражняться, в обращении с вышеперечисленным оружием» [66].

Депутаты были восхищены, что могут потрафить Теруань, и немедленно дали разрешение. Пламенная люксембуржка немедленно вручила знамя женщинам из Сент-Антуанского предместья. Она не смогла сдержать красноречия и говорила целый час. Вот отрывок ее феминистского выступления:

«Француженки, будем достойны своей судьбы! Разобьем наши кандалы! Пора наконец женщинам отбросить постыдную никчемность, куда их загнали невежество, гордыня и несправедливость мужчин. Вернемся в то время, когда галльские женщины и гордые подруги германцев заседали в собраниях и сражались рядом с мужьями против врагов свободы. Француженки, в наших жилах течет та же кровь! То, что мы совершили 5 и 6 октября в Версале, а потом и в других местах, доказывает, что нам не чуждо великодушие. Воспрянем же духом — если мы хотим сохранить свободу, нужно быть готовыми к великим подвигам…»

Этот трескучий напыщенный стиль — парламентский стиль — произвел должное впечатление на женщин Сент-Антуанского предместья, они потрясали пиками и выкрикивали смертельные угрозы в адрес какого-то непонятного врага.

Все эти воинственные особы не замедлили продемонстрировать свои способности. Не на полях сражений, где их пыл быстро погасили бы, нет, гораздо менее героическим образом, в Париже….

* * *

В начале июня 1792 года госпожа Ролан, все время подталкивавшая мужа к борьбе с королевской властью, решила написать письмо Людовику XVI, «чтобы напомнить ему о его обязанностях». Трепещущей рукой она составила высокомерное послание, подписала его фамилией Ролан и заставила мужа отправить письмо в Тюильри.

Результат не заставил себя долго ждать: на следующий день Ролан перестал быть министром.

Манон, мечтавшая лишь о синяках и шишках, быстро сообразила, какую выгоду можно извлечь из этой отставки.

— Прекрасно! — воскликнула она. — Ты прочтешь свое письмо в Собрании.

Ролан обожал свою жену; он поднялся на трибуну и зачитал депутатам блестящую прозу Манон. Эффект был потрясающим. Популярность экс-министра росла день ото дня и стала равна славе Неккера.

Наэлектризованный парижский люд вдохновлялся теперь лишь одной идеей: прогнать короля, отставившего такого блестящего министра.

20 июня Собрание узнало, что армия Дюморье потерпела поражение в Нидерландах. Депутаты потеряли голову и объявили, что Родина в опасности. Парижане, возбужденные слухами о том, что король, тайно сносившийся с врагами, виновен в этой неудаче (слухи умело распускались агитаторами), вооружились пиками и отправились маршем на Тюильри…

Во главе колонны шли члены женского клуба Теруань де Мерикур. Они вопили: «Да здравствует нация!», горланили «Са ира», «потрясали ножами, безумно вращая глазами» [67].

Гвардейцы, охранявшие Тюильри, были мгновенно убиты, и толпа ворвалась во дворец. Попутно женщины» во все времена и при любых режимах обожавшие безделушки, отрезали уши у убитых ими солдат и прикалывали вместо кокарды на свои чепчики…

Разломав мебель, вспоров кресла, изодрав ковры, харкая на картины, чернь ворвалась в салон, где находился Людовик XVI. Подталкиваемый и оскорбляемый разъяренными мегерами, король влез на стол, и на него натянули красный колпак, придуманный якобинцами [68].

На этот раз монархия была растоптана.

Вечером Теруань отпраздновала победу силы на своей широкой кровати с несколькими доблестными гражданами. На рассвете они уснули вповалку на ковре, утомленные любовными упражнениями, а Теруань, впавшая в эротическое безумие, позвала к себе семерых денщиков, работавших у нее под окном. Любезные рабочие оказали ей маленькую услугу, о которой она просила, и, насвистывая, вернулись на свои лестницы. Только после этого Теруань наконец заснула, ей снились сны о единой, неделимой и процветающей республике.

* * *

Когда эти события стали известны в Брюсселе, Ферзен погрузился в пучину отчаяния. В первый раз он спросил себя, удастся ли ему пробудить европейских монархов, не поздно ли… Именно в этот момент, мучимый тысячей неразрешимых вопросов, он получил письмо королевы, написанное 21-го числа, — оно шло к нему 4 дня.

«Не терзайтесь мыслями обо мне. Верьте, что мужество всегда побеждает. Решение, которое мы приняли, позволит нам дождаться — я в это верю — помощи и спасения. Эти недели очень длинны, их трудно пережить, и я не осмеливаюсь больше писать вам. Прощайте, поторопите, если сможете, помощь, обещающую нам избавление».

В конце она приписала симпатическими чернилами:

«Я еще существую, но это чудо. День 20-го был ужасен».

С этого момента единственным и постоянным занятием Ферзена стало добиваться скорейшей помощи. Вот что он написал любимой женщине 26 июня:

«Боже, какие муки мне причиняет положение, в котором вы оказались! Моя душа мучительно оскорблена. Постарайтесь остаться в Париже, и помощь придет. Король Пруссии решился, надейтесь на него».

Доверяя любимому человеку, королева воспряла духом…

* * *

Между тем положение французских монархов в Тюильри было сложным. Вот что писал Ферзен своей сестре графине де Липер;

«В Париже дела обстоят по-прежнему, я не знаю ни минуты покоя, беспокоясь за жизнь короля и королевы. Бунтовщики не скрывают своих намерений и угрожают дворцу. Их величества не могут ни выйти вместе, ни даже спать одновременно. Они отдыхают по очереди, боясь, что к ним ворвутся эти каннибалы. Я в ужасе их положение ужасно, особенно для тех, кто, подобна мне, знает детали».

К счастью, между этими двумя людьми, которых история назовет «ущемленными любовниками», сохранилась связь.

В течение долгих недель благодаря экономке Элеоноры Салливан Мария-Антуанетта и Ферзен переписывались, не вызывая ни малейшего подозрения у революционеров.

Письма покидали Тюильри и попадали во дворец в коробках с сухими бисквитами. Для большей надежности письма были зашифрованы, а самое важное писалось между строчками симпатическими чернилами.

Волнующий диалог установился между двумя разлученными возлюбленными, несмотря на мятеж, убийства и лужи крови. 3 июля Мария-Антуанетта, знавшая, что любимый пытается спасти ее, написала ему записку, полную надежды:

«Я полна мужества, что-то говорит мне, что скоро мы будем счастливы, будем спасены… Продолжайте настаивать, время не терпит. Прощайте».

Потом она приписала еще одну, очень трогательную фразу:

«Когда же мы сможем спокойно увидеться?»

Как бы невероятно это ни было, им казалось, что момент этот близок. Ферзен, добившийся наконец поддержки пруссаков и австрийцев, уже видел, как объединенные армии входят в Париж.

В июле королева получила от Акселя письмо, в котором он сообщал ей план Брансвика.

«Он идет прямо на Париж, оставляя на границах войска, чтобы помешать противнику сопротивляться…»

Немного позже Аксель подтверждает ей:

«Мы делаем все возможное: приход пруссаков не за горами, в первых числах августа можно будет начать».

Получив эти письма, Мария-Антуанетта могла мечтать о том дне, когда она вновь станет королевой Франции и сможет отблагодарить своего спасителя. В «Воспоминаниях» госпожи Кампан мы находим отголоски этих иллюзий.

Вспоминая заточение в Тюильри, компаньонка королевы пишет: «Просыпаясь на рассвете, она (Мария-Антуанетта) не позволяла закрывать ни ставни, ни жалюзи, чтобы длинные бессонные ночи не были столь мучительны.

Однажды, в середине ночи, глядя на луну, заливавшую своим светом комнату, она сказала мне, что уже через месяц будет смотреть на луну, избавившись от цепей, король тоже будет свободен.

Она сообщила мне, что скоро их освободят, но самые близкие к монархам люди расходятся в одном, очень тревожном моменте: одни обещают полный успех, а другие указывают на существующие опасности, считая их непреодолимыми. Королева рассказала мне, что знает, каким маршрутом продвигаются принцы и король Пруссии; знает, когда они будут в Вердене, что начнется осада Льежа…»

Мария-Антуанетта, конечно, не слушала советников пессимистов. Она совершенно доверяла Ферзену, считая, что его любовь может сотворить чудо.

Увы! Именно она и погубит монархов…

В середине июля Брансвик опубликовал очень резкий манифест от имени объединенных сил, в котором на Париж и всю Францию возлагалась ответственность за жизнь королевских особ.

Вот отрывок из этого манифеста:

«Любой национальный гвардеец, взявший в руки оружие, будет считаться мятежником; все жители, посмевшие сопротивляться, будут убиты, а дома их со жжены; все члены Национального собрания, муниципальных советов и национальной гвардии головой отвечают за все происходящее, их будут судить по законам военного времени, безжалостно и беспощадно. Если королевской семье будет нанесен хоть малейший вред, если не будет обеспечена полная безопасность их величеств, европейские монархи подвергнут Париж полному разрушению».

Этот необычный манифест был продиктован господину де Лимону Ферзеном, озлобленность которого против революционеров росла с каждым днем. Не в силах спасти ту, которую он так любил, швед испытывал бешеную ярость. Это чувство стало плохим советчиком. Заявление Брансвика не испугало депутатов и вызвало волну гнева во Франции. 10 августа парижане, уверенные, что манифест был составлен в Тюильри, вооружились пиками, ножами, ружьями и бросились во дворец, чтобы захватить Людовика XVI и Марию-Антуанетту. Ферзен надеялся ошеломить народ: он взбесил его…

ЖЕЛАЯ СПАСТИ КОРОЛЕВУ, ФЕРЗЕН ОТПРАВЛЯЕТ МАРИЮ-АНТУАНЕТТУ В ТАМПЛЬ

Господи, убереги нас от друзей наших!

Франсуа МОРИАК.

10 августа Теруань де Мерикур проснулась на рассвете. Она была так возбуждена, что начала колотить кулаками по подушке, рвать простыни и кусать наволочку [69]

Звук набата колоколов всех парижских церквей, призывавший народ к восстанию, несколько ее успокоил. Она обрадовалась, поняв, что день будет бурным, и проглотила большой бокал красного вина.

В тот момент, когда она одевалась, раздался выстрел из пушки. В Сен-Марсо и в Сент-Антуане собрался народ, чтобы идти на Тюильри. На этот раз люди были вооружены не пиками и ножами, а ружьями и пушками… В своем манифесте Брансвик угрожал, что будет обращаться как с мятежниками с городами, которые осмелятся защищаться. Он обещал расстреливать жителей, взявших в руки оружие, и наказать Париж по законам военного времени, «если Тюильри будет оскорблен»

Этот глупый вызов был принят революционерами и 9 августа секции подписали петицию с требованием немедленно отрешить короля от власти [70]

Несчастный Людовик XVI смог на собственном опыте убедиться, что лучше иметь умных врагов, чем глупых друзей…

Делегаты от секций немедленно организовали в мэрии повстанческую комиссию, самым активным членом которой стал друг Теруань — Дантон. Кордельеры и якобинцы объединялись, чтобы дать последний бой монархии.

В шесть утра раскрасневшаяся Теруань отправилась к Фельянам. Старый монастырь был уже окружен вопящей толпой. Прекрасная люксембуржка влезла на столб и начала кричать:

— Смерть аристократам!.. Да здравствует революция!.. Да здравствует свобода!..

Народ, ждавший только сигнала, чтобы выразить свою волю, подхватил призывы к смерти.

В этот момент два солдата привели к Фельянам человека в форме национального гвардейца.

— Кто это? — спросил один из членов клуба.

— Сюло!

Теруань смертельно побледнела. Сюло был главным редактором контрреволюционной газеты «Деяния апостолов». Он не единожды ополчался против молодой женщины, вспоминая ее прошлое куртизанки, ее любовников и неутомимый темперамент. Он даже сочинил о ней и Базире стихи весьма язвительного содержания:

Покорила Теруань

Сердце бравого Базира.

Он и сам теперь во власти

Нестерпимого огня.

Кто же в этой парочке

Пострадает больше —

Петушок иль курочка?

Угадай, дружок!

Уязвленная Теруань не простила журналисту этого куплета.

— Мы заставим тебя проглотить твою злобную клевету, грязная тварь! — закричала она.

Парижане не знали Сюло. Они бросали на него косые взгляды, но ничего не говорили.

— Предатели должны быть уничтожены! — добавила Мерикур. — Смерть им! Смерть!..

Толпа, оценив забавный спектакль, сжала кольцо вокруг Сюло, которого по-прежнему охраняли солдаты.

— Я требую головы этого пленника! — вопила Теруань.

— Да, нам нужна его голова! — подхватили несколько женщин, которым хотелось развлечься.

Вмешался комиссар секции, и Сюло посадили в келью, превращенную в тюремную камеру.

— Граждане! — воскликнул он. — Если дело демократии должно победить, пусть это произойдет спокойно и законно. Мы просим вас уйти. Если этого человека признают виновным, закон поступит с ним по всей строгости!

Теруань взорвалась:

— Гражданки, поддержите меня. Убьем этого негодяя и всех пленников! Смерть им!

Возбужденная толпа завопила, смяла солдат, ворвалась в помещение, угрожая членам Клуба фельянов и требуя выдать пленников.

Председатель Бонжур испугался и выдал охраняемых им роялистов.

— Пусть выходят! Пусть немедленно выходят! — орала в истерике Теруань.

Первым вышел во двор аббат Буйон, королевский памфлетист. Теруань кинулась на него.

— Смерть негодяю!

Толпа обрушилась на несчастного, опрокинула его и с невероятной легкостью отрубила ему голову. Мадемуазель де Мерикур, с выпученными глазами, открытым ртом и заострившимися чертами лица, выказала полное и абсолютное удовлетворение ужасным зрелищем…

Второй пленник разделил судьбу аббата Буйона, а Теруань уже требовала выдачи Сюло.

Когда журналист вышел из дверей, молодая женщина бросилась на него и, страшно оскорбляя, попыталась перерезать ему горло. Когда ей это не удалось, она потребовала помощи:

— Убейте его!

Какой-то услужливый человек с саблей немедленно обезглавил Сюло.

Толпа, возбужденная кровью и видом отрубленной голов, которые несколько шустрых мятежников уж садили на пики, ринулась на пленников, выпущенных комитетом.

Побоище было поистине ужасно.

Убийства длились все утро. Зеваки и любопытствующие обыватели, собравшиеся вокруг монастыря фельянов, чтобы просто поглазеть на пленников, претворялись в убийц, потому что неудовлетворенная женщина призвала их к убийствам, заразив своей истерией.

Поль Лекур пишет: «Может быть, если бы 9 августа в постели Мернкур оказался достойный любовник, 10 августа не стало бы кровавым пятном на нашей истории…»

Может быть, может быть…

В семь часов утра королю сообщили об этой бойне Он был совершенно подавлен. К полудню, видя, что дворец окружен, Людовик попытался подбодрить своих защитников, выйдя к ним. Но рок преследовал короля: в спешке он надел парик задом наперед, и национальные гвардейцы, увидев его, покатились со смеху.

Уставший, растерянный, с опухшими глазами, несчастный монарх не внушал ни малейшего уважения. Над ним издевались, его ошикали, и он был вынужден быстро вернуться в Тюильри, а вслед ему неслись гневные проклятья и оскорбления.

— Долой жирную свинью! — кричали гвардейцы.

Даже поверхностному обозревателю положение монархии не показалось бы слишком надежным…

* * *

Вечером, опасаясь штурма дворца, король укрылся в Собрании. Депутаты приняли его очень вежливо, но они не могли совещаться в его присутствии, и королевскую семью закрыли в ложе Логографа.

Когда через восемнадцать часов он вышел оттуда, то уже не обладал никакой властью…

В четыре утра 11 августа королевскую семью препроводили сначала к фельянам, где все начиналось, потом в башню Тампля…

Не подозревая о подобной реакции парижан, Ферзен в этот день записал в своем дневнике: «Новости из Парижа обнадеживают…»

Он был совершенно раздавлен, узнав три дня спустя, что монархи вынуждены были укрыться среди депутатов и что толпа требует их смерти. Он писал:

«13-е, понедельник. Ужасные новости из Парижа. В четверг дворец был осажден, король и королева укрылись в Собрании: в час дня еще шло побоище во дворце и на площадях. Кровь течет ручьем, много убитых и повешенных, дворец взят штурмом, в него стреляли из восьми пушек… Дым такой густой, что, казалось, весь дворец в огне. Боже мой, какой ужас!»

15-го он записал в дневнике, в совершенной растерянности: «Новости из Парижа: король с семьей во дворце в Ноайе, их держат под стражей, они ни с кем не могут встретиться».

И, наконец, 17-го он пишет, полностью подавленный:

«Новости из Парижа: король с семьей заключены в башню Тампля».

Таков был результат неловкого и неумелого вмешательства возлюбленного королевы… Несчастная женщина заплатит жизнью за ошибки, совершенные человеком, которым двигала любовь, но не разум.

* * *

В начале заключения в Тампле с монархами обращались вполне сносно. Им оставили небольшую свиту, в которую вошли барон Хью, Шамийи, принцесса де Ламбаль, госпожа де Турзель и ее дочь, и они могли развлекаться, играя в трик-трак или читая Горация. Марии-Антуанетте даже вернули ее пианино. Пока король давал уроки латыни и истории своему сыну, она играла «Бедного Жака» — романс, который она когда-то сочинила в Трианоне с госпожой де Траване.

Но вскоре по требованию монтаньяров режим содержания пленников стал гораздо более суровым. Их лишили свиты, а национальные гвардейцы стали дерзкими.

Когда монархи спускались в сад, где их дети могли хоть немного поиграть, они читали на стенах отвратительные надписи-лозунги: «Гильотина свободна и ждет тирана Людовика XVI», «Мы сумеем посадить на диету мирную свинью». Иногда к угрозам добавлялись рисунки — под нарисованной виселицей было написано: «Людовик прогуливается на свежем воздухе». Под другой мятежники написали: «Людовик, харкающий шок». Но заключенные были спокойны и воспринимали угрозы с достоинством. И только однажды Maрия-Антуанетта дрогнула: чья-то подлая рука написала стенке лестницы: «Пора задушить маленьких волчат».

Бедная королева жила теперь в постоянном страхе за детей, опасаясь, что у нее отберут дофина.

* * *

Мятеж 10 августа привел, естественно, к некоторый политическим переменам: господину Ролану вернули портфель министра внутренних дел, а госпожа Ролан вновь стала министершей…

Окруженная Бриссо, Лантена, Боском, Банкалем дез Иссаром (который был влюблен в нее), Манон возобновила борьбу за республику, подобную античной. Она составляла министерские циркуляры, беседовала с самыми разными людьми, направляла журналистов, приписанных к министерству, требовала крови, возбуждала своих друзей и, по словам одного историка, «любила революцию, как любовницу».

Роль госпожи Ролан в делах государства, ее действия не замедлили вызвать безумное раздражение некоторых революционеров. Дантон, например, терпеть не мог эту женщину, чье влияние ощущалось во всех государственных советах. Он отпускал в ее адрес довольно грубые шутки, веселившие весь Париж. Раньше самой смелой шуткой была фраза: «Супруги Ролан — это цифра, в которой жена — число, а муж — ноль». Теперь же публика пошла гораздо дальше. Люди, умело подогреваемые Эбером и Маратом, рассказывали друг Другу, что госпожа Ролан управляет министерством, лежа голая на софе в окружении пылких любовников…

Эти обвинения, естественно, возмутили госпожу Ролан, которая по-прежнему относилась к любви с отвращением. И она возненавидела Дантона.

Именно в это время началась та жестокая борьба между сторонниками трибуна и друзьями госпожи Ролан, которая привела к самым тяжелым последствиям.

АРМИИ II ГОДА РАЗЛОЖЕНЫ МОБИЛИЗОВАННЫМИ ЖЕНЩИНАМИ

В любой войне есть своя мирная сторона — там нет женщин.

Репе КЕНТОН

Когда 22 июля 1792 года Собрание объявило, что «Родина в опасности», и решило призвать добровольцев, чтобы собрать армию, по всей Франции начались боевые приготовления.

Самый большой переполох случился в Пале-Рояле, который в тот момент называли Дворцом равенства.

Все девицы, торговавшие любовью в саду, посаженном Ришелье, мгновенно сообразили, что формирование свежих частей для них неожиданная находка. Они разбежались по вербовочным пунктам, оценивая восхищенным взглядом знатока красивых и крепких молодых людей, пришедших служить Родине.

Смешавшись с толпой, они отпускали двусмысленные, непристойные замечания, «рассуждая о некоторых физических особенностях новобранцев, шумно хихикали, думая о тех удовольствиях, которые сулили им эти солдаты».

У всех в голове была одна идея: последовать за армией и вытянуть как можно больше денег из этих мужчин, которые будут лишены любви.

* * *

Пока добрый народ выказывал свой восторг при виде батальонов храбрецов, жрицы любви вернулись во дворец равноправия, быстро собрали свои платья, чтобы быть в полной боевой готовности…

Это решение смутило многих и в первую очередь парижан. Никогда еще мужчин не охватывала такая любовная лихорадка, как в дни мятежа. После каждой перестрелки, каждой народной расправы, каждого побоища «орды самцов с руками, обагренными кровью, возбужденные только что совершенными убийствами, бежали во Дворец равноправия, чтобы удовлетворить с публичными девками половое бешенство». По воспоминаниям одного из очевидцев, создавалось впечатление что запах крови удесятерял мужскую силу и толкал людей на распутство.

Так что отъезд проституток из Парижа создавал проблему для этих пылких патриотов. А издатели «Розовых путеводителей» вообще могли разориться: куда им было деваться с их альманахами для провинциалов? Один из этих сборников как раз появился в Париже, он назывался: «Альманах адресов парижских девиц всех сортов и разного рода занятий, или Календарь удовольствий, содержащий их имена, адреса, возраст, рост, описание внешности и всех прелестей, а также описание характеров, способностей, происхождения, приключении с прилагаемой ценой услуг и подробным исследованием, посвященным английским, испанским, итальянским и немецким девушкам, на 1792 год».

Эта книга, действительно очень полная, потеряет всякую ценность, если проститутки покинут Париж. Поэтому обезумевшие издатели попытались задержать их, предложив деньги. Но им удалось купить только старых женщин, которые не решались рыскать по дорогам и продавать свое тело в канавах, между двумя вражескими атаками… Парижан остались развлекать пятидесятилетние, беззубые, скрюченные ревматизмом проститутки…

Пока жрицы любви готовились последовать за революционными армиями, невесты и жены добровольцев, которые и представить себе не могли, что «замышляла в глубокой тайне продажная любовь», побуждали мужчин отправляться на войну. Они наивно аплодировали проходящим полкам, которые собирались в военных лагерях «с сердцами, наполненными патриотизмом». Однажды вечером целомудрие этих неосторожных патриоток было ужасно оскорблено. Солдаты, совершенно не заботясь о своих обожательницах, начали раздеваться на ночь. Сняв штаны, они стали разгуливать по лагерю в одних рубашках, а потом собрались как будто на последний совет. Женщины были так взволнованы своим вторжением в интимную жизнь этих храбрецов, что наблюдали за происходящим с невероятным почтением. Внезапно, по отданной шепотом команде, все вояки сняли рубашки и принялись голыми носиться по лагерю…

Достойные дамы убежали в полном ужасе, испуская душераздирающие крики… Скрылись все, кроме одной, которая вернулась лишь на следующий день, — она сослалась на то, что, убегая, подвернула ногу…

* * *

Все жены и невесты присутствовали при отправке полков. Они бросали цветы, аплодировали, распевали кантаты, а потом возвращались домой, радостные и трепещущие, не подозревая, что на первом же углу к «когорте героев» присоединился батальон развратниц…

Эти женские банды, которых офицеры то прогоняли, то милостиво терпели (они пользовались ими по назначению), участвовали во всех передвижениях войск, бегали под обстрелом, спали в палатках и терпели все лишения, усталость и страдания армии.

Когда какой-нибудь полк останавливался на отдых, девицы немедленно красились и начинали бродить вокруг лагеря. Восхищенные мужчины с радостью следовали за ними в кусты и весьма энергично воздавали должное их прелестям… Иногда по вечерам, когда, по свидетельству очевидцев, «все военные уже опробовали распутной любви», казалось, что «даже луг колышется».

Предавшись «сельской» любви, все участники действа до утра дружно накачивались вином…

Проститутки были добрыми девушками и занимаюсь не только любовью. Они штопали носки, ставили палатки на брюки и готовили отвары простудившимся военным.

* * *

В конце концов у каждой из них появился любимчик, и некоторые офицеры, почти не таясь, играли при них роль сутенеров.

Бывали случаи, когда девицы вцеплялись друг другу в волосы. Как-то вечером один артиллерист, о выносливости которого ходили легенды, позвал в свою палатку четырех женщин, решив удовлетворить по очереди каждую. Но его эскапада не удалась по очень простой и забавной причине: ни одна из девиц не хотела уступить чести быть первой…

В конце концов они разругались, начали осыпать друг друга оскорблениями и подрались на глазах у разочарованного и неудовлетворенного артиллериста…

Увы! Обитательницы Дворца равенства не отличались особой чистоплотностью, и вскоре почти все революционные армии оказались зараженными дурными болезнями.

Мужчины «с пораженным естеством» утратили бодрость духа, столь сильного в самом начале. Некоторые дезертировали и, ковыляя, вернулись домой, принеся своим супругам-спартанкам мерзкие болячки.

Эта пораженческая волна могла стать катастрофической в тот момент, когда враг атаковал с особой яростью. Революционные солдаты терпели сокрушительные поражения… Необходимо было предпринять срочные меры. Вот что написал в весьма забавном стиле один майор: «Закон природы, толкающий мужчину на поиски мимолетных удовольствий, связанных с продлением рода, зачастую приводит его к излишествам, отвратительным и опасным для здоровья. Силы его быстро тают, военный энтузиазм исчезает, погибают лучшие представители мужского пола». Он заканчивает свои рассуждения следующей фразой: «Военные люди лишь изредка имеют право на любовные удовольствия».

Первый приказ обязывал всех распутниц покинуть армию: им пригрозили, что в случае отказа их разденут и высекут розгами прилюдно.

Напуганные девицы на несколько недель покинули армию, но потом тайно вернулись.

Тогда был издан второй указ, в котором говорилось, что «проституток будут обмазывать дегтем и выставлять на всеобщее осмеяние».

Это наказание могло изуродовать девиц на целых шесть недель, так что задумались даже самые наглые.

Они вернулись домой, боясь, что не смогут больше заниматься своей профессией.

* * *

Но уход развратниц не улучшил ситуации. Внезапно лишенные любви военные стали слишком нервными и принялись насиловать всех мало-мальски симпатичных женщин, которых встречали на своем пути. В одной пикардийской деревне они убили и сожгли в камине трактирщика, попытавшегося спрятать жену и дочерей.

Вот какими храбрыми были эти солдаты… Чтобы избежать повторения подобных ужасных происшествий, нескольким девицам позволили вернуться к войскам.

Но их было очень мало. Одной молодой белокурой женщине двадцати двух лет пришлось одной обслуживать целую армию. Ее прозвище было «мадам сорок тысяч мужчин», и ее палатка была все время окружена толпой солдат с лихорадочно блестевшими глазами. Нужно было простоять в очереди многие месяцы, а стоили ее услуги очень дорого. Иногда офицеры платили огромные деньги, чтобы продвинуться на неделю, день, даже час…

В результате несчастная умерла прямо на «рабочем месте», оставив сорок тысяч безутешных вдовцов…

БЛАГОДАРЯ ДЕВИЦАМ ФЕРНИГ ПРИ ЖЕМАПЕ ОДЕРЖАНА ПОБЕДА

Их груди трепетали под туниками храбрецов.

Ролан ЖУАНЬЯ

Армия привлекала не только девиц легкого поведения. Другие женщины смешивались с солдатами по сугубо патриотическим причинам.

Две такие героини оставили, по словам одного историка, «свое имя в истории и девственность на поле боя». Их звали Фелисите и Теофиль Ферниг. Первой было двадцать два, а второй семнадцать лет. Обе предпочитали любовным играм, которые обычно интересуют девушек их возраста, более мужественные развлечения. Фелисите стреляла из лука, а Теофиль обожала шпаги, сабли и пистолеты.

В воскресенье эти юные девицы разыгрывали целые сражения на полях близ Мортаня с молодыми крестьянами из родной деревни. Поэтому местные жители часто говорили смеясь:

— Малышки Ферниг скоро окажутся в национальной гвардии…

Но они поступили иначе… Когда в августе 1792 года генерал Бирон, разбивший австрийцев, попал при Монсе в трудное положение, в Мортане прошел слух, что французская армия отступает, сестры решили стать военными.

Они переоделись в мужскую одежду и, не предупредив отца, отправились к Валансьенну.

Увы! Одно забавное происшествие, случившееся в этом городе, сорвало рискованное предприятие двух «солдаток». Не зная, где находится лагерь, они решили спросить дорогу в кафе. Какой-то драгун пригласил их распить с ним бутылку вина. Смущенные девушки вынуждены были принять приглашение, чтобы не вызвать подозрений, и даже заказали ответную бутылку. Собираясь расплатиться, Фелисите расстегнула рубашку, чтобы достать деньги из кармашка, пришитого к изнанке… «Внезапно, — пишет историк, — ошеломленный драгун увидел очень красивую упругую грудь, которую долго скрывал кафтан. Посетители окружили покрасневшую Фелисите. А драгун, опомнившийся от удивления, высказал сомнения по поводу пола этого странного солдата».

Посетители кафе окружили девушек и, обвинив их в шпионаже в пользу австрийцев, заставили арестовать. Фелисите и Теофиль с большим трудом выбрались из тюрьмы.

Вернувшись в Мортань, они узнали, что их отец, господин Ферниг, собирает маленькую армию из добровольцев, и решили тайно отправиться воевать вместе с ними. Послушаем, как описывает этот любопытный эпизод Ламартин:

«Они решили вооружиться и, не сказав ни слова отцу, мсье де Фернигу, смешаться с крестьянами, превратившимися в солдат, и охранять отца, чтобы спасти от смертельной опасности. Они сохранили свой замысел в тайне, доверившись лишь нескольким жителям деревни, без помощи которых обойтись было невозможно. Девушки переоделись в мужскую одежду, оставленную братьями, вооружились охотничьими ружьями и много ночей подряд следовали за маленьким отрядом господина Фернига. Они стреляли в австрийских мародеров, закаляясь в походе и бою и вдохновляя своим примером храбрых крестьян.

Их тайну долго и бережно хранили все окружающие. Возвращаясь утром домой, господин де Ферниг рассказывал за столом о ночных приключениях, об опасностях и подвигах своих солдат, даже не подозревая что его собственные дочери сражались в первых рядах маленькой армии вольных стрелков и не раз спасали ему жизнь.

Бернувиль, командовавший лагерем в Сент-Амане совсем недалеко от границы, прослышал о героизме добровольцев из Мортаня и решил избавить провинцию от фуражиров Клерле. Он добрался до деревни на рассвете и встретился с колонной господина Фернига. Его войско возвращалось домой после утомительной ночи они вели бой с гусарами, а самого господина де Фернига освободили из плена его дочери. Измученные люди несли раненых товарищей и вели пятерых пленных, распевая во все горло «Марсельезу» под аккомпанемент пробитого пулями барабана.

Бернувиль остановил господина де Фернига, поблагодарил его от имени Франции и, дабы воздать должное храбрости и патриотизму его крестьян, решил обойти их строй со всеми полагающимися воинскими почестями.

Занимался день. Храбрые ополченцы выстроились под деревьями, гордые тем, что французский генерал обращается с ними как с солдатами. Когда Бернувиль слез с лошади, он заметил, что два самых молодых солдатика прячутся за спинами остальных, не смотрят на него и стараются незаметно перебежать от одной группы к другой, чтобы не встретиться с ним.

Не понимая, почему эти вооруженные юноши так смущаются, он попросил господина де Фернига подвести их к нему. Ополченцы раздвинулись, но девушки были в мужской одежде, с лицами, черными от дыма, и губами, почерневшими от пороха, — они разрывали патроны в бою прямо зубами, словом, их не смог узнать даже родной отец. Господин де Ферниг был очень удивлен — он не знал этих двух бойцов своей маленькой армии.

— Кто вы? — спросил он сурово.

В ответ раздалось глухое перешептывание, люди заулыбались. Теофиль и Фелисите поняли, что их тайна они упали на колени, залившись краской, заплакали, потом зарыдали в голос, во всем признались и, обняв ноги отца, умоляли простить их маленький обман.

Господин де Ферниг разрыдался и обнял дочерей. Он представил их Бернувилю, который потом описал эту сцену в письме, адресованном Конвенту. Конвент обнародовал имена девушек и послал им лошадей и оружие от имени Родины».

Через некоторое время девицы Ферниг зажили военной жизнью, наводя ужас на врагов пылом и храбростью. В Мадольском лагере осталось всего 25 кавалеристов и 75 пехотинцев, австрийцы атаковали его и без труда заняли первый редут. Они неизбежно заняли бы весь лагерь, но тут появились девицы Ферниг с несколькими крестьянами. Взяв командование на себя, они кинулись на австрийцев со штыками наперевес. Те решили, что имеют дело с авангардом многочисленной армии, и беспорядочно бежали…

Сестер поздравил сам маршал Люкнер, их заметил и генерал Дюморье, любивший храбрецов и обожавший женский пол…

У сестер Ферниг были все шансы соблазнить его… Генерал вызвал девушек и объявил перед строем войск, что отныне удочеряет их. Ролан Жуаньяр пишет, что генерал «тотчас увел их к себе в палатку, чтобы визуальным и тактильным способом убедиться, что они действительно принадлежат к женскому полу».

Этот автор пишет дальше, что генерал потом «отдохнул и расслабился» с девицами, потерявшими в этот день свою «нетронутость»…

Военные душой, сестры Ферниг были счастливы сдать свой «маленький бастион» боевому генералу…

* * *

С этого дня бесстрашные девушки сопровождали Дюморье во всех походах, и, как остроумно замечает Руаньяр, «их грудь видели при Вальми, а попки при Жемапе».

Любовь сделала сестер еще более воинственными, и творили в бою просто чудеса, и австрийцы ненавидели их все сильнее. При Жемапе они демонстрировано только аппетитные части тела, но и небывалую храбрость.

« В этот момент, когда попавшие под перекрестный огонь колонны французов дрогнули и начали рассыпаться, появился с саблей в руке генерал Эгалитэ сопровождаемый сестрами Ферниг. Потрясая оружием, они начали прокладывать себе дорогу сквозь ряды австрийцев, сразу убив двоих.

Наэлектризованные примером этих юных девушек, беглецы вернулись, колебавшиеся заняли свои места, и центр армии Дюморье вновь стал прочным» [71].

Благодаря сестрам Ферниг при Жемапе была одержана победа…

Вечером, чтобы отблагодарить их галантным образом, генерал, по словам Ролана Жуаньяра, занялся ними «смелыми экспериментами». Эротические изыски Дюморье кончились самым шутовским образом. Палатка, в которой они предавались бурным объятиям, обрушилась, и солдаты увидели совершенно голых генерала и двух его подруг…

Фелисите и Теофиль заставили всех забыть о своем бесчестье, храбро сражаясь при Нервииде. После предательства Дюморье они оставили армию и вернулись в Мортань, познав вкус крови, смерти и сладострастия…

' Будущий Лук-Филипп.

ТЕРУАНЬ ДЕ МЕРИКУР УБИВАЕТ СВОЕГО ПЕРВОГО ЛЮБОВНИКА ВО ВРЕМЯ СЕНТЯБРЬСКИХ ПОГРОМОВ

Неблагодарность — женский недостаток.

СТЕНДАЛЬ

В августе 1792 года Наблюдательный комитет коммуны города Парижа, известный своей кровожадностью, назначил Марата помощником мэра. Он немедленно потребовал уничтожения всех членов Национального собрания и смерти для трехсот тысяч человек…

Чтобы облегчить те убийства, о которых он мечтал по вечерам с нежной Симоной Эврар, Марат приказал бросить в тюрьмы как можно больше подозрительных. Потом, написав отвратительную по своей жестокости прокламацию, расклеенную по всей столице, он вернулся домой и стал ждать. Восхищенная идеей будущей бойни, Симона, как истинная дочь народа, решила отпраздновать это событие хорошим обедом и приготовила великолепное рагу из баранины и сливовый пирог…

* * *

К двум часам дня 2 сентября орда парижан, возбужденных статьями в «Друге народа», направилась к монастырю кармелитов, подбадриваемая криками клапкерш, продолжавших науськивать толпу.

Началось «самое ужасное избиение мужчин, женщин и детей в нашей истории».

В монастыре было много священников. Толпа вывела их в сад монастыря и начала расстреливать как кроликов. Под радостный смех вязальщиц было убито сто пятнадцать человек…

Из монастыря кармелитов «последователи» Марата отправились в тюрьму аббатства, где резня продлилась три дня.

В это же время другие группы бешеных, мозги которых были начинены идеями «Друга народа», убивали пленников в Шатле, Консьержери, Форсе, у бернардинцев, в Сен-Фирмене, Сальпетриере и Бисетре.

Париж, а вскоре и вся Франция оказались охвачены ужасающим безумием убийства…

* * *

Вот как Прюдом описывает в своей совершенно якобинской по духу книге суд, устроенный у подножья лестницы Дворца правосудия: «Весь двор был залит кровью. Горы трупов были ужасным свидетельством человеческой бойни. Площадь Понт-о-Шанж являла собой то же зрелище: трупы и лужи крови».

Марат и Симона Эврар следили за этими событиями с восхищением. Каждый вечер им в деталях пересказывали сцены убийств и резни, и они долго их обсуждали. Особенно им понравилось побоище в Бисетре. Там «сентябристы» убили тридцать три ребенка двенадцати-тринадцати лет, потом сложили маленькие трупики в штабеля, приказали принести себе обед, пили вино, распевая гимны и славя свободу…

Для Симоны Эврар и ее любовника эта сцена была символом возродившейся Родины: дети врагов были принесены на алтарь нации «без малейшей чувствительности»…

Когда они узнали, что девиц легкого поведения насиловали в Сальпетриере, прежде чем убить их, любовники пришли в экстаз. Двадцать раз, в деталях, заставили они пересказывать им эту сцену, демонстрируя неуместное удовольствие.

Однако самую большую радость доставило им убийство несчастной принцессы де Ламбаль. Бежавшая в Англию фаворитка Марии-Антуанетты храбро вернулась во Францию, как только королеву проводили в Тампль. Ее арестовали и посадили в форс. 2 сентября за ней пришел гвардеец и проводила зал, где собрались так называемые судьи.

— Поклянитесь в приверженности свободе, равенству, заявите, что ненавидите короля, королеву и монархию, — приказали ей.

Госпожа де Ламбаль смертельно побледнела и с невероятным достоинством ответила:

— От всего сердца присягаю свободе и равенству, но не могу клясться в ненависти, которой нет в моем сердце.

Ее выкинули на улицу, и, как пишет один мемуарист, «кто-то ударил ее сзади саблей по голове. Из раны текла кровь, но ее крепко держали под руки, заставляя идти по трупам. На каждом шагу она теряла сознание»…

Группа негодяев прикончила ее ударами пик, потом ее раздели, и какой-то лакей отмыл тело от крови. Труп несчастной молодой женщины был осквернен самым отвратительным способом. Вот как описывает это событие Функ-Брентано:

«Одну ногу трупа засунули в жерло пушки, груди отрезали, сердце вырвали. Они сделали кое-что еще более ужасное, но у меня нет сил описывать это. Отрезав голову, мерзавцы насадили ее на пику и понесли к Тамплю, чтобы „она поздоровалась“ с королевой-пленницей. По дороге толпа остановилась перед лавкой пастижера. Бандиты хотели завить волосы на отрубленной голове, чтобы она предстала перед королевой в должном виде».

Потом кортеж убийц пешком отправился к старой башне тамплиеров, и подруги Теруань де Мерикур начали выкрикивать гнусные непристойности…

В это же время в комнату монархов вошел чиновник муниципалитета и грубо приказал:

— Эй, вы, посмотрите-ка в окно! Вам будет интересно.

Но этому воспротивился охранник:

— Не нужно, не ходите, они хотят показать вам голову госпожи де Ламбаль.

Мария-Антуанетта упала в обморок…

В этот вечер, целуя своего любовника, Симона Эврар прошептала ему весьма экстравагантную похвалу:

— Воистину, ты ангел убийства!

Не правда ли, милая манера выражаться?..

* * *

Теруань де Мерикур, естественно, играла очень активную роль в эти мрачные дни. «Эта фурия так опьянела от крови, — пишет Жорж Дюваль, — что обязательно оказывалась на месте резни, превосходя свирепостью самых свирепых» [72].

В одной из тюрем Теруань, к дикой, злобной своей ярости, увидела молодого фламандца, когда-то соблазнившего ее.

— Вот этого я убью собственными руками!

Взяв саблю у одного из своих спутников, она точным сухим ударом отсекла голову бывшему любовнику.

Возбужденная аплодисментами присутствующих, Теруань впала в транс, начала петь, танцевать, а потом, совершенно обезумев, кинулась на других заключенных.

Обезглавив всех роялистов, молодая женщина и ее спутники, вооружившись ножами, начали кромсать трупы… С рук Теруань ручьем текла кровь, она вырезала сердца и впивалась в них зубами [73]. Ее примеру немедленно следовала озверевшая орда.

Происходили совершенно невероятные сцены. Некий Артур принес домой сердце роялиста, залил его водкой и сожрал [74]. Другой человек, по фамилии Булан, набил карманы отрезанными человеческими ушами, а придя домой, развесил их по комнате [75]. Еще один, которого Париж стал людоедским городом. На завтрак, обед ужин ели контрреволюционеров, закусывая аристократами… Но был один кусок — самый лакомый, с позволения сказать, — по которому вожделели все эти «славные» люди: они жаждали крови короля!..

Не имея возможности убить монарха собственными руками и съесть его сердце, подруги Теруань утешатся тем, что проголосуют за его казнь.

ГОСПОЖА РОЛАН РАСКАЛЫВАЕТ КОНВЕНТ

Для Манон революция была не случайностью, но логическим завершением ее мечтаний и амбиций.

Жорж ГЮИСМАН

7 сентября на парижских улицах стало спокойнее, но убийства продолжались в предместьях и в провинции…

Именно в этот день герцог де Бриссак, арестованный в Этампе по обвинение в государственной измене, находился в руках патриотов, которые должны были препроводить его в Версаль. У ворот города карету окружила возбужденная толпа.

— Смерть ему! Выдайте нам Бриссака!

Охрана благоразумно отошла в сторону, и несчастный герцог был умерщвлен ударами пик, сабель и штыков. Отрезав ему голову, бандиты вернулись в Лувесьенн, где не находила себе места госпожа Дюбари.

Бывшая фаворитка в тревоге ожидала известий о своем любовнике. Услышав, как толпа вопит «Са ира», она поняла, что случилось несчастье, и подбежала к окну. Толпа пьяных мужчин и женщин выкрикивала непристойности. Самый трезвый из них держал на плече пику с насажанной на нее головой герцога де Бриссака….

Графиня в ужасе отпрянула от окна и, упав на канапе, забилась в рыданиях. Горе ее было столь, велико, что она даже не слышала тех оскорблений, которые выкрикивали патриоты. Внезапно какой-то предмет с шумом влетел в комнату и подкатился к ее ногам: какая-то женщина бросила в нее головой любовника…

Графиня потеряла сознание.

После сентябрьских погромов госпожа Ролан поняла, что убийство не самый изящный способ привести человечество к счастью. Груды трупов, которыми Дантон, Марат и Робеспьер с друзьями завалили улицы, внезапно смутили ее. Отвратительное убийство герцога де Бриссака привело Манон в полное отчаяние. Однажды вечером она призналась:

— Вы знаете, как я восхищалась революцией. Так вот: теперь мне стыдно за нее!

Она, конечно, хотела смерти врагов Родины, но предпочла бы, чтобы это делалось каким-нибудь более чистым и достойным способом, например с помощью виселиц. Эта романтичная женщина представляла себе палачей, которые каждый вечер вешают приговоренных на деревьях городов, а вся церемония сопровождается песнями, танцами и речами.

Утром служащие свалки с пением приходили бы снимать трупы, как «крестьяне срезают больные гроздья со своих лоз». Потом в разукрашенной лентами тележке мертвых отвозили бы на луга Бри, где они «удобряли бы борозды».

Такие казни были бы изящны и проходили бы мило спокойно, доставляя удовольствие всем — даже приговоренным…

Вульгарные же убийства, совершенные палками, кухонными ножами, пиками, оскорбляли чувствительность госпожи Ролан.

Внезапно эта толпа, которую она сама возбуждала, испугала ее.

— Смотрящий в лицо народа, — сказала она, — видит чудовище.

Эту фразу повторили Дантону, и он в совершенной ярости обозвал ее «салонной революционеркой» и «облезлой шлюхой».

— Она оскорбляет меня, — заявил он, — и я хорошо знаю почему.

За несколько дней до этих событий Дантон так ответил собеседнику, упрекнувшему его за сентябрьские дни:

— Мсье, вы забыли, с кем говорите. Вы забыли мы мерзавцы, что мы вышли из грязи… и можем управлять только с помощью страха!

Дантон был прав: эти «мерзавцы» не могли нравиться нежной Манон, вскормленной Вергилием и Монтенем. Она побудила своих друзей-жирондистов бороться всеми способами против дантоннстов, и ей удалось расколоть Собрание на два враждующих блока…

Каждый вечер в ее салоне собирались мужчины, для которых она была богиней, вдохновительницей, тайной мечтой, чтобы получить указания: это были Гаде, Баобару, Луве, Бриссо, Верньо и Леонар Бюзо.

Последний обычно неподвижно сидел в кресле, с восторженным видом внимая речам Манон, в которую был безумно влюблен.

Впервые в жизни жена министра была влюблена, она смотрела на молодого депутата с бесконечной нежностью.

Родство их душ было невероятным. У Бюзо была в Эвре богатая библиотека — шестьсот томов на латинском, греческом, французском и английском языках; он любил красивую мебель, философию, музыку, хорошие вина и республику Плутарха…

Манон, обожавшая беседовать с ним, восхищалась его элегантностью, манерами, тонкими руками и теплым взглядом. Однажды она с удивлением поняла, что в присутствии Бюзо ее тело волнуется так же, как ум…

В тридцать восемь лет госпожа Ролан открыла для себя любовь…

Приближались выборы в Конвент. Среди кандидатов был человек, к которому патриоты относились с недоверием из-за его происхождения, хотя он и финансировал революцию в самом ее начале. Этим человеком был Филипп Орлеанский. Желая удалить его из Парижа после октябрьских событий, Людовик XVI послал его в Лондон. Через девять месяцев Филипп вернулся во Францию вместе с госпожой де Бюффон и немедленно возобновил политическую деятельность. Его сыновья под влиянием госпожи де Жанлис стали членами якобинского клуба, а сам он дал клятву верности депутатам-антимонархистам. После Варенна Филипп надеялся, что его назначат регентом или изберу конституционным монархом. Он испытал горькое разочарование: руководителям Собрания он был больше не нужен, и его просто отодвинули в сторону. Теперь Филиппа разъедала ненависть, становившаяся с каждым днем все сильнее. Решив доказать свои антибурбоновские настроения, Филипп собирался участвовать в выборах по якобинским спискам. Прокурор коммуны Мануэль призвал его отказаться от фамилии Орлеанский и зваться отныне просто Эгалитэ. Принц-демагог согласился на это смешное прозвище не моргнув глазом.

Избранный депутатом от Парижа, Филипп сидел теперь рядом с Робеспьером, Маратом, Камиллом Демуленом, Сен-Жюстом и мясником Лежандром….

Госпожа де Бюффон отпраздновала эту победу довольно своеобразным способом: «Она вплела, — пишет Ролан Жуаньяр, — трехцветные ленты в самое интимное место и пригласила Филиппа на маленький ночной праздник. Новоиспеченный депутат отдал должное цветам нации…»

Господин Ролан тоже стал депутатом, и это избрание тяготило его. По правилам он должен был теперь оставить пост министра внутренних дел. После долгих дискуссий жирондисты предложили ему остаться — слишком многим они были ему обязаны.

Тогда вмешался Дантон.

— Никто не ценит Ролана больше меня, но раз вы приглашаете остаться Ролана, то будьте последовательны — пригласите и его жену…

Он говорил шутливым тоном, но несколько часов спустя, участвуя в дебатах, был вполне серьезен:

— Нам нужны министры, имеющие свой собственный взгляд на вещи, а не глядящие на мир глазами жены, — кричал Дантон.

Ни одна женщина не прощает подобных выпадов. Отныне госпожа Ролан заставит мужа и его партию совершить много ошибок, на которые толкнет ее ненависть…

* * *

21 сентября Конвент начал работу. Поскольку выборы проходили под влиянием министерства внутренних дел, весь президиум состоял из друзей Манон — Жирондистов…

Республика была провозглашена и именно госпожа Ролан с радостью, которую легко себе представить, взяла на себя труд сообщить об этом всему миру. Она составила циркуляр, который подписал ее муж.

Потом Манон устроила ужин для своих друзей с десертом, опьянев от речей, энтузиазма, а может быть и от доброго вина, госпожа Ролан вообразила себя в Риме времен Плутарха.

— Друзья мои, — воскликнула она, — восславим наших комициев, наших первых сенаторов, наших признанных пастырей!..

Это была странная галлюцинация, и все присутствующие смотрели на Манон с тревогой.

— Авгуры не обманули нас! Республиканский Рим восторжествует! Наши когорты, манипулы и центурии победят к вящей славе первых сенаторов!

Изумленные жирондисты не знали, как реагировать на ее слова. Наконец, чтобы сгладить неловкость. Верньо поднял стакан и предложил тост за процветание республики — не уточняя, какой именно…

— Вы правы, — поддержала его Манон, — но вспомните, что по древней римской традиции принято осыпать триумфаторов розовыми лепестками.

Она схватила цветы, украшавшие стол, и начала осыпать ими своих гостей.

Лантена и Барбару были влюблены в госпожу Ролан. Видя, что их хозяйка решительно настроена воздать должное античным традициям, они надеялись, что вечер закончится настоящей римской оргией.

Но они были разочарованы: Манон жила в республике Цицерона, а не в Риме времен упадка.

После торжественного застолья молодая женщина легла в кровать рядом с мужем, пытаясь вспомнить, как супруги первых сенаторов отмечали национальный триумф.

Но у Плутарха не было на этот счет никаких указаний, и Манон целомудренно заснула.

Как я уже говорил, Марат тоже был избран депутатом, наряду с Робеспьером, Дантоном, Колло д'Эрбуа, Манюэлем, Бийо-Варенном, Камиллом Демуленом и Филиппом Орлеанским.

Узнав об этой победе, Симона Эврар обезумела от радости. Наконец-то ее дорогой Жан-Поль сможет говорить с трибуны все то, что он писал в своей газете и говорил лично ей.

Она гордилась своей ролью подруги и советчицы человека, который заставит трепетать своими речами весь мир и кинулась в кухню, чтобы приготовить огромное блюдо кровяной колбасы с бобами…

Увы! Конвент не оценил по достоинству красноречия Марата. Его бесконечные призывы к убийствам и восстанию начали утомлять всех. Некоторым депутатам была отвратительна манера этого пруссака [76], уже два года призывавшего французов убивать друг друга, и дни представили проект закона, запрещавшего призывать к насилию.

— Пора строить эшафоты для тех, кто провоцирует убийства, — заявил Керсен с трибуны 25 сентября 1792 года.

Чтобы показать, против кого направлен проект закона, Верньо прочел циркуляр, составленный Маратом накануне резни 2, 3 и 4 сентября, в котором он призывал провинцию последовать примеру столицы.

Большая часть присутствующих выказала полное отвращение к «желчной жабе, которую глупое голосование превратило в депутата» [77].

Вместо ответа Марат поднялся на трибуну, достал из кармана пистолет и пригрозил, что застрелится, если против него будет составлено обвинение.

Этот театральный жест впечатлил собрание, и журналиста с миром отпустили.

Это была победа. Симона Эврар и ее любовник шумно отпраздновали ее в новой квартире на улице Кордельеров. — Я всем им отрежу голову, — говорил Марат. — Их кровь будет течь по мостовой, а я, как защитник народа, буду пинать их ногой в живот…

Симона хорошо знала характер трибуна: подобные мечты пробуждали у него зверский аппетит. Она заботливо подкладывала ему в тарелку чечевицу и горячую колбасу после каждого взрыва ненависти…

* * *

Вдохновляемый этой женщиной, воспринявшей все идеи, даже самые сумасбродные, Марат продолжал публиковать статьи, достойные пера бесноватого. С 25 сентября его издание называлось «Газета Французской республики».

Его статьи против жирондистов еще больше углубили раскол в Конвенте.

— Нужно убивать всех умеренных, — повторял он. — Умеренный — не республиканец. Убивайте! Убивайте!

Раскол, возникшей между правящими партиями как раз в тот момент, когда прусские армии наступали на Аргон, тревожил подлинных патриотов. И тогда женщина постаралась примирить враждующих братьев. Ее звали Амели Кандей. Красивая, умная, тонкая, она была актрисой и увлекалась политикой. Искренняя республиканка сожалела о вреде, нанесенном советами Марата, и мечтала о единой, счастливой и братской нации…

В конце октября 1792 года она организовала у своего друга Тальма вечер, на который были приглашены Верньо и Дантон. Амели надеялась, что дружеская атмосфера поможет помирить представителей двух правящих партий. Стремясь добиться своего, она придала разговору шутливый тон, свойственный мирному обмену мнениями. Оба политика уже вполне сердечно шутили, когда внезапно вошел человек, которого никто не приглашал в салон Тальма. Луиза Фюзиль, подруга Амели Кандей по театру, так описывает его в своих «Воспоминаниях»: «Он был в карманьолке, грязном красном платке вокруг головы, в котором он, судя по всему, даже спал; пряди жирных волос выбивались из-под этого странного головного убора». Кроме того, за пояс были заткнуты огромные пистолеты.

Присутствующие с ужасом узнали Марата.

Всего нескольким словами «прусский паук», как его теперь называли, восстановил друг против друга Верньо и Дантона, которые уже готовы были помириться. Возродив таким образом «чудовищный раздор», Марат, очень довольный, по свидетельству Мишле, вернулся в свое логово на улице Кордельеров…

Великодушная затея Амели Кандей провалилась.

* * *

Пока новорожденная республика раскалывалась, в Тампле происходило нечто совершенно противоположное и абсолютно неожиданное. Монархи, прожившие девятнадцать лет бок о бок, не замечая друг друга, внезапно сблизились…

В сердце Марии-Антуанетты родилась огромная нежность к королю. Этот грузный тугодум, всегда предпочитавший кровать театру и хороший обед картине художника, выказывал теперь моральное мужество, достоинство и снисходительность к врагам, и это не могло не вызывать восхищения.

Восхищенная неожиданными достоинствами короля, Мария-Антуанетта влюбилась в собственного мужа. Эта любовь была, конечно, совсем непохожа на то чувство, которое королева питала к Ферзену, но она глубоко тронула Людовика XVI, восхищавшегося достоинством жены.

— Ах, если бы вы знали ей цену, — говорил он, — если бы понимали, как она возвысилась, какое величие души!

Глубокая нерушимая любовь объединила их перед вечным расставанием. Трудно удержаться от мысли, что, если бы эта любовь родилась на пятнадцать лет раньше, революции бы не было. Общеизвестно, что равнодушие Марии-Антуанетты к королю породило подлую клевету и слухи, заставившие народ возненавидеть свою королеву. Продажные памфлетисты и «великие фрондирующие умы» приписывали ей все пороки, рисуя ее этакой Мессалиной, и многие в конце концов стали отождествлять ее с монархией как таковой…

АМАЗОНКИ ТЕРУАНЬ ДЕ МЕРИКУР ЗАСТАВЛЯЮТ ПРОГОЛОСОВАТЬ ЗА СМЕРТЬ КОРОЛЯ

Подобно игрокам в азарте, они жаждали прикончить короля.

Ален ГУРАГЕ

В 1787 году в Шамбери жили две молодые девушки приятной наружности с «высокой грудью, чувственным ртом, крутыми бедрами и тем легким огоньком распутства в глазах, который всегда свидетельствует о многообещающем внутреннем жаре».

Старшая была брюнеткой, ей было пятнадцать лет, и звали ее Адель. Младшую — четырнадцатилетнюю блондинку — звали Аврора.

Обе были дочерьми графа де Бельгард, потомка одной из самых старинных и родовитых семей Савойи.

Появление любого мужчины так возбуждало девиц, что их состояние шокировало всех окружающих. Совершенно лишенные лицемерия, Адель и Аврора с раскрытыми ртами и глазами, блестевшими от вожделения, разглядывали представителей противоположного пола, а то, как «они ерзали на своих стульях, не оставляло никаких сомнений в их тайных желаниях».

В октябре господин де Бельгард, напуганный столь явными проявлениями чувственности, счел необходимы как можно быстрее выдать замуж Адель, За этой девочкой таскалась целая свора мужчин всех возрастов, так что было из кого выбирать; однако ее отец захотел сам решить, кто будет утолять пылкий темперамент его наследницы.

Не желая, чтобы подобный «источник наслаждения» покидал семью, граф остановил выбор на одном из своих племянников, Франсуа де Бельгарде, генерале инфантерии Саксонского королевства. Этот военный был на двадцать лет старше Адели, он немедленно оставил саксонскую армию, став полковником армии Пьемонта, для того чтобы быть рядом со своей женой.

Мадемуазель де Бельгард не оспаривала решения отца и 5 ноября 1787 года вышла замуж за своего кузена.

Однако замужество не принесло Адели желанного успокоения. Ей хотелось бы, чтобы «полковник осаждал ее цитадель с большим пылом, а главное, с большей силой и настойчивостью. Увы! Проделав не без труда одну брешь, он засыпал на лаврах, уверенный в том, что действовал весьма храбро. Серьезная ошибка для военного человека! Молодая женщина, обожавшая сражения, с нетерпением ждала подхода главных сил».

Адель родила мужу двоих детей, но глаза ее все так же влажно блестели при виде понравившегося мужчины.

Революция ничего не изменила в ее наклонностях. Среди эмигрантов, искавших спасения в Савойе, Адель надеялась увидеть какого-нибудь пылкого бретера, она с нетерпением ожидала его у окна своего салона. Ее, сестра Аврора, сжигаемая нестерпимым внутренним огнем, тоже смотрела на всех мужчин, появлявшихся на горизонте, с пылким интересом.

Увы! Им не суждено было найти мужчину их жизни. Узнав, что армия под командованием генерала де Монтескью угрожает Савойе, полковник де Бельгард решил отправить жену, детей и свояченицу в Пьемонт, дабы не подвергать их опасности.

Чуть позже он собирался присоединиться к ним.

Но даже в эмиграции сестры не отказывались от своих привычек. Они завели знакомство с четырьмя весьма привлекательными крепкими молодыми бездельниками, и те оказывали им некоторые весьма интимные услуги.

Они скорее всего еще долго вели бы такую приятную жизнь, если бы в ноябре 1792 года Конвент не наналожил арест на имущество всех эмигрантов. Чтобы бежать конфискации, необходимо было вернуться во Францию в течение двух месяцев.

После смерти отца сестры Бельгард стали владелицами огромных поместий, поэтому они решили вернуться в Савойю. Адель оставила мужа и детей в Турине и вместе с Авророй уехала во Францию.

Приехав в Шамбери, молодые женщины узнали, что Конвент послал в их город четверых комиссаров. Сестры были восхищены: наконец-то они смогут воочию увидеть этих кровожадных мужчин, о мужских достоинствах которых думали с таким вожделением…

Среди посланных Парижем людей были Филибер Симон, священник, отказавшийся от сана; Грегуар, епископ-конституционалист, бывший мировой судья Жаго и адвокат Геро де Сешель.

При виде адвоката сестры замерли от восхищения. Геро де Сешель был выходцем из дворянской нормандской семьи. Этому элегантному, красивому и обаятельному мужчине было тридцать три года, и у него была репутация донжуана. Все знали о бурных связях Сешеля с самыми красивыми куртизанками Парижа; в своем прекрасном доме на улице Басдю-Рампар он принимал знаменитую госпожу де Сент-Амарант, его любовницей была Сюзанна Жиру по прозвищу Ла Моранси, вообще, он был весьма галантен и мог удовлетворить целый сераль…

В страшном возбуждении Адель и Аврора пригласили адвоката к себе и весь вечер «гипнотизировали его расширившимися зрачками». Член Конвента влюбился в старшую, но ему не хотелось «заниматься» этой очаровательной молодой женщиной, оставляя одну белокурую Аврору. Поэтому он вежливо распрощался, ничем не выдав своего предпочтения.

— Я вернусь завтра, если вы позволите. И буду иметь честь представить вам моего коллегу Филибера Симона.

На следующее утро он привел бывшего священника крепкого красивого мужчину, чей мужественный облик очень понравился Авроре.

На этот раз беседа была недолгой: не успев как следует познакомиться, пары отправились в постель…

Геро де Сешель и Филибер Симон не обманули ожиданий молодых женщин. Десять раз оставались они без сил лежать на подушке. Адель и Авроре перестало казаться — правда всего на несколько минут, — что они сидят на раскаленных углях.

Они страстно полюбили утешивших их любовников решили, что обязаны стать настоящими революционерками. Не скрывая своих отношений с революционными комиссарами, они, по свидетельству Эрнеста Доде, «расхаживали, повязанные трехцветными шарфами, с кокардой на груди, в карманьолках и фригийских колпаках, обувшись в сабо, и братались с чернью, чтобы всем доказать свою лояльность».

Республиканские увлечения сестер Бельгард сильно повлияли на население Шамбери. Следуя их примеру, многие люди сделали окончательный выбор в пользу революции. Аристократам очень льстило, что их принимают у сестер Бельгард, они пировали в компании депутатов Конвента, танцевали на природе «Карманьолу» и весело кричали: «Долой короля!»

Любовь сделала Адель и Аврору такими же кровожадными, как Теруань де Мерикур; перерезая горло кроликам, они распевали «Са ира»…

Когда в 1793 году они вместе с де Сешелем поселились в Париже, самым большим их развлечением стало посещение казней. Хлопая в ладоши, подпрыгивая от радости на месте, они со странным для женщин восторгом наблюдали, как падают в корзину головы. «Однажды, — пишет Андре Пинье, — на их глазах казнили савойского аристократа, которого они часто встречали в доме отца. Когда топор сделал свое ужасное дело, они весело закричали: „Да здравствует нация!“ После чего отправились в Конвент, где заявили, что „гораздо интереснее смотреть казнь, если знаешь осужденного“…

Очаровательные создания!

Барышням Бельгард предстояло пережить еще более сильные ощущения.

В октябре 1793 года Адель, забывшая мужа, детей, семью и упивавшаяся ласками Геро де Сешеля, наконец развелась — она тайно надеялась выйти замуж за любовника.

Увы! Робеспьер помешал им соединиться. 15 марта 1794 года, как раз в тот момент, когда Адель и Аврора с восхищением следили за казнью шести аристократов, Геро де Сешель и Филибер Симон были арестованы и брошены в тюрьму.

5 апреля де Сешеля казнили, а 11-го за ним последовал любовник Авроры.

Раздавленных горем сестер арестовали 23 апреля, но 9 термидора спасло их.

Выйдя из тюрьмы, они чувствовали себя совершенно больными от вынужденного воздержания и в поисках новых любовников кинулись в парижские салоны. Именно так они и познакомились с госпожой де Ноай, которая привела их в один прекрасный день в мастерскую Давида. Художник как раз работал над полотном «Похищение сабинянок»; увидев Адель, ставшую любовницей Руже де Лиля, он тут же спросил:

— Вы, наверное, очень хороши без одежды?

Молодая женщина изобразила скромницу, но Давид добавил:

— Хотите позировать для одной из фигур на моей картине?

Адель была польщена. Она немедленно разделась и исполнила просьбу Давида. Ее изображение можно видеть в центре картины: красивая темноволосая женщина стоит на коленях рядом с ребенком. Модель была так хороша, что художник отдал ее ноги, бедра и руки другим персонажам картины…

После этой истории Адель, вообразившая себя настоящей сабинянкой, дала себя похитить певцу Гарату, который за одну ночь «распропагандировал» ее, сделав монархисткой…

* * *

Австрия прилагала невероятные усилия, чтобы втянуть всю Европу в коалицию против французских революционеров.

Этот союз монархов внес ужасное смятение в ряды депутатов Конвента. Запаниковавший Дантон, сторонник жестких решений, крикнул:

— Бросим им вызов головой короля!

До сих пор Людовику XVI не угрожала реальная опасность. Он был отрешен от власти, заключен Тампль, но конституция защищала его неприкосновенность. Предложение Дантона изменило ситуацию…

Решив напугать Европу, Конвент обвинил монарха в предательстве и постановил судить его.

Впервые за все время существования тысячелетней монархии французского короля собирались судить как обычного преступника.

* * *

Процесс начался 11 декабря 1792 года в зале Манежа, где заседало Собрание [78]. Разношерстная толпа заполнила трибуны. Робер Энар пишет, что «в основном это были простолюдины, отбросы общества, обитатели рынков, мясники в фартуках и с ножами за поясом, черные от копоти угольщики, пьяные санкюлоты в красных колпаках. В первом ряду были оставлены места для проституток и для любовниц герцога Орлеанского. Они приехали в фиакрах, разукрашенные трехцветными „лентами и синими и красными перьями“ [79].

16 января состоялось голосование депутатов [80].

Этой публике непременно нужно было помешать думать. Их раздражение умело подогревалось женщинами « с лицами ненависти « сидевшими на всех рядах.

Предположив, что мужчины, которые должны были судить Людовика XVI, могут заколебаться и не захотеть совершить цареубийство, подруги Теруань де Мерикур занимали большую часть мест в зале.

«Торговки рыбой, распространявшие вокруг резкий запах тухлятины, грязные шлюхи разгуливали по трибунам и коридорам с засученными рукавами и подоткнутым подолом. Они были вооружены саблями, пиками и палками. Зная, что заседание может затянуться, они принесли с собой еду и вино: пожирая колбасу и запивая ее стаканами вина, с жирными губами и опьяневшими глазами, они тянули когти к ненадежным депутатам и угрожающе шипели:

— Или его голова, или твоя! [81]

Присутствие этих женщин, вскормленных речами Теруань, напугало колеблющихся, и Людовик XVI был приговорен к смерти [82].

Мадемуазель де Мерикур шумно радовалась этому решению, а подруги поздравляли ее с тем, как счастливо она повлияла на ход событий в столице в эти дни.

…И только год спустя стало ясно, что эта женщина — сумасшедшая. Вначале ее содержали в сумасшедшем доме в предместье Сен-Марсо, а потом заперли в Сальпетриере, где она и умерла в 1817 году в возрасте пятидесяти пяти лет [83]

Согласитесь, очень жаль, что на это не обратил внимания раньше.

* * *

Узнав о приговоре, монарх покачал головой и просто сказал:

— Ну что же, это лучше, чем пребывать в неопределенности …

Отныне он заботился только о своей душе, общаясь с аббатом Эджвортом. 20-го числа Марию-Антуанетту предупредили, что она, дети и ее невестка могут отправиться в комнату короля. Она сразу поняла, чем вызвана подобная милость…

В восемь часов вечера Людовик XVI в последний раз увидел свою семью. Он очень спокойно и подробно рассказал им о суде и заставил сына поклясться, что тот никогда не будет мстить. Потом им пришлось расстаться. Видя, как безутешно рыдают его дети, он пообещал:

— Мы увидимся еще раз завтра, перед тем как я уйду…

Но на следующее утро, в пять утра, спокойно проспав всю ночь, он ушел на казнь и умер тихо и достойно, пока его дети еще спали [84]

Казнь состоялась в десять часов. Когда голова короля покатилась в корзину, возникло мгновенное замешательство. На несколько секунд народ казалось, ужаснулся, изумился тому безумному поступку, который только что совершил. Но люди быстро пришли в себя. «Толпа, — пишет Мерсье, — растекалась от места казни по улице Сент-Оноре и по бульварам, мирно беседуя, как будто шла с праздника. Одни несли завернутые в бумажку волосы казненного короля, которые продавал палач. Другие, намочив платок в невинной крови, прикладывали его к губам и говорили, мерзко хихикая:

— Черт побери, какая соленая!

…Ни следа раскаяния не было на лицах этих людей, в кабаках было полно посетителей, а булочники бойко торговали пирожками…»

Казнь Людовика XVI была похожа на какую-то зловещую ярмарку Трона…

* * *

О смерти короля стало известно в Лондоне 21-го вечером. В театрах прервали представления, а зрители запели «Боже, спаси короля». Госпожа дю Барри, вернувшаяся в Англию после убийства своего любовника, была совершенно потрясена и плакала так сильно, что многие эмигранты даже сочли это не совсем уместным…

То, что она сама долгое время была любовницей монарха, придавало ее скорби несколько специфический оттенок. Ей показалось, что с исчезновением монархии она остается вдовой.

И она надела траур…

Ее видели на всех заупокойных службах по королю где она горячо молилась, нимало» не заботясь о революционных шпионах, надзиравших за ней.

Однако это благочестие не мешало ее политической активности. Она посвящала свое время бедным эмигрантам (особенно священникам, которые тысячами приезжали в Англию и очень нуждались), раздавала огромные деньги, оставленные ей Людовиком XV, чтобы хоть как-то помочь жертвам революции, — ведь во многом она была в ней виновата… В конце января она пожертвовала двести тысяч ливров герцогу де Роган-Шабо, второму были нужны деньги для финансирования восстания шуанов… Наконец, в начале марта она вернул во Францию, хотя Питт ее и отговаривал,

В Лувесьенне бывшая фаворитка стала предметом страсти, приведшей ее в конце концов на эшафот

* * *

В сорок семь лет госпожа дю Барри была еще очень хороша собой. Вот как описывает ее маркиз де Буйе видевший ее в то время в Лондоне: «Хотя свежесть и блеск очарования давно исчезли, она была по-прежнему достаточно красива: прекрасные кроткие синие глаза густые светло-каштановые волосы, красивый рог, чудная округлая форма лица, румянец, которого не смогли прогнать даже излишества. У нее была прекрасная фигура, и хотя она несколько располнела, но сохранила гибкость, грацию и элегантность. Формы графини были столь соблазнительны, что их не скрывала даже одежда, особенно утреннее дезабилье».

Именно эти формы и следы былого очарования, которые так нравились когда-то Людовику XV, покорили сердце одного довольно своеобразного человека. Его звали Жорж Грев, именно он организовал в Лувесьенне революционный клуб.

Он называл себя «гражданином Соединенных Штатов», приписывал себе услуги, якобы оказанные Вашингтону и Франклину. Грев объявлял себя другом Марата и «бунтарем-анархистом и ниспровергателем деспотизма в обеих полушариях с двадцатилетним стажем».

Этот странный санкюлот обосновался в Лувесьенне, когда госпожа дю Барри еще жила в Лондоне. У него были простые и понятные намерения: он хотел выдать экс-фаворитку Комитету общественного спасения и получить все ее состояние. В январе ему удалось опечатать двери замка, и он уже считал, что с помощью нескольких особо буйных или озлобившихся крестьян легко доведет до конца задуманное.

Однако возвращение графини многое изменило. Для начала она очень дерзко, без тени страха, пожаловалась местным администраторам на меры, принятые в ее отсутствие, и защищала свои интересы так умело и ловко, что ей вернули замок.

А потом Грев ее увидел [85]

Он был ослеплен и охвачен желанием, с этого момента его снедала странная смесь любви, ненависти и ревности. В свойственном ему красочном стиле Жозеф Детур пишет, что Гревом руководило «возбуждение осквернителя, жаждавшего этой роскошной плоти, доставлявшей наслаждение тирану» [86].

Странное сексуальное отклонение, не упомянутое господином Кинсеем в его любопытном докладе.

ГАЛАНТНЫЙ ШТАБ ГОСПОДИНА ДЕ ШАРЕТТА

Он превратил сладострастие в военное качество.

Пьер ГЕНДО

2 марта 1793 года военные власти прислали в Вандею декрет, обязывающий мобилизовать триста тысяч человек.

Операции должны были начаться 10 марта.

Но женщины Вандеи, которые терпеть не могли революционеров за их отношение к «добрым священникам», всю неделю подстрекали мужчин к мятежу.

Некоторые из них даже вообразили себя новыми Лисистратами и, отказывая мужьям в исполнении супружеского долга, говорили с очаровательной крестьянской простотой:

— Ты не увидишь мою ягодку, если не возьмешься за ружье и не станешь стрелять в республиканцев!

И вот уже вся Вандея взбунтовалась. Женщины, стоявшие у истоков этой гражданской войны, приняли активное участие в военных операциях. Они даже взяли в руки оружие, стали курьерами, шпионками, санитарками. Их тайная роль была весьма значительна.

Послушаем Мишле: «Все было тайной в этой войне. Это была война сумерек и загадок, война привидений и неуловимых умов. Так где же нам найти неуловимого гения гражданской войны? Давайте разберемся. Может быть, вот там, в ландах, серая монашка, идущая, склонив к земле голову? Или вот там, в роще, скачет, верхом Вама, а за ней, ловко перепрыгивая через канавы, бежит служанка, которая вдруг сворачивает с дороги и углубляется в лес? А вдруг это крестьянка, идущая по дороге с корзиной яиц или фруктов, простая честная крестьянка? Она идет быстро, очевидно, хочет побыстрее попасть в город.

Но куда же они направляются — эта дама, эта монашка и эта крестьянка? Они идут тремя разными дорогами, но в одно и то же место. Скоро они постучат в дверь монастыря. Вы думаете, они пришли к священнику? Но его нет сегодня в монастыре, он был там вчера, чтобы принять исповедь у монахинь. Исповедуя и направляя, через них он управляет многими другими… Женщина и священник — вот суть Вандеи, суть этой гражданской войны. И запомните, что без женщины священник ничего бы не смог здесь сделать…»

Уже после первых боев между шуанами и революционными армиями республиканцы поняли, откуда исходит сила их врагов. Госпожа де Сапино пишет в своих «Воспоминаниях» о таком признании командира патриотов:

«Черт побери, разбойницы! Причина, всех наших ненастий — женщины; без женщин республика была бы уже установлена, а мы жили бы спокойно…»

Но офицеры-республиканцы напрасно волновались по этому поводу. Зная о тех ужасных поражениях, которые терпели армии на востоке, они могли бы догадаться, что вандейские войска не удержат дисциплины и спокойствия.

Довольно скоро дела приобрели скорее любовный, чем военный характер…

После нескольких недель боев жительницы Вандеи вспомнили о пристрастиях своего пола и начали довольно ласково посматривать на некоторых шуанских военных. Франсуа де Шаретт де Ла Контри оказался в окружении благородных дам, крестьянок весьма легкого нрава и проституток из Нанта»2.

Надо сказать, что у господина де Шаретта была репутация известного донжуана. В Леже, где он устроил свой штаб, окружавшие его женщины занимали несколько домов, это был просто гарем. Каждый вечер этот военачальник устраивал балы, где танцевал под волынку со своими прелестными спутницами.

Когда танцы кончались, господин де Шаретт уводил к себе двух или даже трех султанш и проводил в их обществе бурную ночь. Забавно, но радости, которые испытывало его роялистское сердце, были очень похожи на республиканские удовольствия генерала Дюморье…

Ирония судьбы — двое военных с противоположными политическими убеждениями отдавались с одинаковым пылом одним и тем же радостям и даже в одно и то же время… Любовь, поставившая в опасное положение армии Конвента, помешает шуанам спасти монархию…

Галантный и сластолюбивый господин де Шаретт не только укладывал женщин в свою постель, он назначал их на многие важные посты. Очаровательная прачка из Машкуля, переодетая мужчиной, сражалась во главе его войск. За отношения с Англией и эмигрантами отвечала некая вдова Казаль. Знаменитая «Бретонка» Мари Лурде, очаровательная бакалейщица, была его связной с другими вандейскими армиями… Провиантом, оружием, пропагандой, роялистскими песнями и тому подобным занималась мадемуазель Герри. Ей было всего 15 лет, и у нее была самая очаровательная грудь на свете; имели свои поручения госпожа де Брюк, обладательница завораживающих синих глаз; мадемуазель де Куэтюс, темперамент которой вошел в историю как легенда; мадемуазель де Рошетт, интимные достоинства которой очень ценил генерал; мадемуазель де Вуано, обладательница бедер потрясающей красоты; госпожа дю Фьеф, у которой была невероятно сладострастная походка; госпожа де Ларошфуко, «так любившая любовь»; госпожа де Монсорбье, «кожа которой имела вкус персика»; госпожа де Бюлкене, женщина с восхитительной круглой попкой…

И, наконец, была в этом удивительном штабе прелестная маленькая брюнетка, сражавшаяся с ружьем в руке рядом с самим де Шареттом. По причинам, о которых лучше умолчать, полководец прозвал ее «Леденцом на палочке»…

Все эти женщины сделали из де Шаретта человека легенды. «В начале этот человек был скромен, ничем не отличался от своих офицеров, носил такую же неряшливую мятую форму… А теперь у него появились кружевные фуляры, шляпа с перьями, зеленые шелковые жилеты, шитые серебром. Блестящие всадницы, окружавшие его, составляли разительный контраст с несчастными крестьянками, обретавшимися в арьергарде» [87].

Все эти амазонки по очереди, а иногда и все вместе, были любовницами де Шаретта, человека бурного темперамента.

* * *

Вечером в замке близ Монтегю мадемуазель де Куэтюс устроила маленький, довольно фривольный праздник, о котором у участников остались чудесные воспоминания.

После обеда она объявила, что теперь все будут играть в прятки.

— Мы только немного изменим правила сегодня вечером, — добавила она улыбаясь. — Женщины будут прятаться, а мужчины их искать. Если они кого-то найдут, их вознаградят так, как женщина обычно вознаграждает победителя…

Игра немедленно вдохновила господина де Шаретта, и он воскликнул:

— Пока у нее будет хоть одно колесо, тележка будет катиться! [88]

Этим своеобразным девизом он пользовался в особых случаях.

Женщины начали прятаться. Через несколько мгновений мужчины бросились на поиски, и господин де Шаретт отыскал в укромном уголке самую красивую молодую блондинку из своего окружения, госпожу де Шатенью. Обрадованная тем, что она должна вознаградить этого красавца, молодая женщина не стала ломаться. Она растянулась на полу и, как свидетельствует Пьер Гендо, «прямо дала понять господину де Шаретту, чего она хочет». Галантный кавалер не стал терять времени и дважды доказал, что хорошо понимает женскую психологию… Потом он снова включился в игру и обнаружил мадемуазель де Биган, спрятавшуюся вместе с сестрой в погребе. Эти молодые женщины не знали выносливости господина де Шаретта. Испугавшись, что он не сможет исполнить свой долг дважды, обе кинулись ему на шею, крича:

— Меня! Меня! Меня!

Но шуанский полководец успокоил их:

— О, не беспокойтесь! Я получу от каждой из вас причитающуюся мне награду…

После чего удовлетворил сразу обеих (способ, правда, нам неизвестен…).

Эта пикантная игра оказала определенное влияние на судьбу господина де Шаретта. Три женщины, которых он столь удачно «обнаружил», стали его ярыми сторонницами и отдали в его распоряжение все свое имущество. Однажды девицы Биган окажут ему неизмеримо более ценную услугу: они заманят преследующих, его республиканцев в лес и дадут убить себя, позволив своему великолепному любовнику скрыться близ Клиссона…

Страстный и импульсивный вандейский командир был чрезвычайно ревнив. Как-то он заметил, что одна из его «амазонок» позволяет утешать ее незнакомому офицеру. Он решил отомстить и найти какой-нибудь способ незатейливее. Красавица предоставила ему такую возможность, устроив небольшой праздник по случаю свадьбы своей сестры.

— Надеюсь, что вы придете, генерал. Мы устроим танцы!

Де Шаретт отказался, но придумал забавный розыгрыш. Он переодел нескольких своих людей республиканцами и послал их нарушить покой свадебного обеда.

Вторжение этих лжепатриотов вызвало подлинную панику. Видя, что гости собираются выпрыгивать в окна, шуаны сделали вид, что заряжают ружья.

— Женщины должны остаться здесь, — гаркнули они, — а мужчины пусть убираются, не то мы будем |стрелять!

Скоро в комнате осталась только группка дрожащих от страха молодых женщин.

— Ну что же, — сказали переодетые шуаны, — а теперь вы увидите нашего командира.

И в этот момент, к величайшему изумлению дам, вошел господин де Шаретт.

— Простите мне этот маленький маскарад, — сказал он, — я устроил его, чтобы провести несколько приятных минут наедине с одной из вас.

Улыбающаяся «султанша» направилась к нему.

— Нет, нет, моя дорогая! Речь идет вовсе не о вас: вы слишком легко отдаете то, что принадлежало мне. Я говорю о той молодой женщине, которая без меня просто не получит причитающегося ей сегодня удовольствия.

Прямо на глазах у приглашенных на свадьбу дам он устремился к новобрачной, задрал ей юбку и… оказал ей весьма энергичные знаки внимания… С помощью такого своеобразного способа ведения войны господин де Шаретт спасет республику…

РЕВОЛЮЦИИ УГРОЖАЕТ ОПАСНОСТЬ ИЗ-ЗА ЖЕНЩИН

Мы сами делаем женщин такими, какие они есть, именно поэтому они ничего и не стоят.

МИРАБО

Однажды мартовским утром 1793 года в армии Дюморье произошла любопытная сцена. Молодой драгун, шедший по дороге вместе со своими товарищами, внезапно упал на обочину, крича от боли.

К нему кинулись, и офицер спросил, что он чувствует. Солдат, которого страдания на секунду отпустили, ответил тихим смущенным голосом:

— Я сейчас рожу!..

Офицер казался очень удивленным — он еще никогда не встречал беременного солдата. Молодой драгун разрыдался.

— Я жена Жерома Мншо, — сказала она. — Я люблю его и поэтому последовала за ним в армию.

Для госпожи Мишо немедленно натянули палатку, и через час она родила будущего республиканца…

Этот случай, когда женщина благодаря любви пошла в драгуны, не уникален. Было огромное количество женщин, которые предпочли разделить опасности войны со своими мужьями, а не ворочаться, как пишет один мемуарист, «в холодной и пустой супружеской постели». Кроме того, «они считали, что их присутствие подогреет храбрость добровольцев; при этом они очень торжественно ссылались на исторические примеры». Увы, добавляет Рауль Брис, которого мы и цитируем, «хотя чувство, вдохновлявшее их, было вполне благородным, последствия были весьма плачевны для армии. Войска оказались обременены ненужными и беспокойными особами, которые никому не подчинялись и вносили в жизнь массу неудобств».

Вначале пылкие супруги следовали за мужьями совершенно не таясь, так как закон предписывал удобно размещать жен военных.

К сожалению, их присутствие в армии не только не подбодрило солдат, но и внесло растерянность в их души. Женщины критиковали приказы офицеров, пытались вмешиваться в военные советы, сомневались в необходимости наступления, заявляли, что приготовленный суп несъедобен, короче, создавали совершенно невозможную для организации наступления атмосферу. «Кроме того, они хотели, чтобы мужчины большую часть времени ублажали их, и солдаты, служившие большую часть ночи Венере, просто не могли днем подчиняться приказам Марса…»

Была еще одна причина беспорядка: каждая жена вынуждена была защищать своего мужа от посягательств «мерзавок» весьма легкого нрава, которые вели себя в армии, как в мирной жизни. В нескольких лагерях, например в Лонгви, происходили поистине эпические сцены: однажды вечером тридцать женщин передрались из-за прекрасных глаз одного офицера, более привязанного к женским прелестям, чем к республиканским идеалам… «Эти фурии, — пишет очевидец событий, — поразили нас своей жестокостью. Они вырывали друг у друга клочья волос, кусались и царапались. Я видел, как одна из них в гневе разорвала корсаж соперницы, схватила ее за грудь и начала выворачивать, как прачки выкручивают белье. Несчастная упала в обморок.

Другая задрала юбку у противницы и начала выдирать волосы из самого интимного места. Как она пояснила позже, ей хотелось «испортить предмет, привлекавший ее мужа».

В конце концов капитану пришлось облить сражавшихся водой, дабы разнять их и прекратить эту чудовищную сцену…

Подобные происшествия очень вредили боевому духу армии. Мужчины могут воевать, только когда они одни. Все удовольствие, которое испытывает солдат, свободный от семейного очага, было испорчено присутствием этих жандармов в юбках, желавших восстановить на полях сражений атмосферу семьи.

Доведенные до исступления мужья начали бить своих жен. Потасовки между женщинами сменились семейными драками, продолжавшимися до поздней ночи и превращавшими военный лагерь в нечто отвратительное.

Все эти происшествия совершенно лишили революционного энтузиазма солдат республики. Чтобы прекратить семейные скандалы, многие дезертировали. И тогда военные власти забеспокоились.

Из разных уголков Франции полетели докладные записки. «Количество женщин пугающе, — писал агент Дефрен военному министру Бушотту, — эти лишние рты слишком дорого обходятся революции; скоро наши солдаты будут ни на что не способны».

Карно, в свою очередь, писал: «Лагеря и казармы забиты женщинами; они будоражат войска и уничтожают приносимыми ими болезнями солдат больше, чем наш противник». Сеньо заявлял: «Войсковые жены — так называют себя те, кто следует за армией, — очень плохо влияют на моральное состояние солдат. Энтузиазм слабеет, нам доносят о многочисленных случаях дезертирства. Необходимо срочно отправить домой всех этих самок со слишком жаркой — они совершенно роняют нас в глазах всей Европы».

Карно, напуганный состоянием духа добровольцев, послал рапорт в Комитет общественного спасения. Заключение его было совершенно определенным: «Необходим немедленный строжайший закон — избавьте нас от шлюх, преследующих армию, и все встанет на свои места».

* * *

30 апреля 1793 года Конвент издал декрет, предпринимавший избавиться от всех женщин, находившихся в армии. Остаться могли: прачки — по четыре на батальон, маркитантки, которые должны были иметь подтверждение от дивизионных генералов и нагрудные значки. Все остальные должны были покинуть войска, их присутствие в армии считалось вредным и невозможным.

Совершенно естественно, что опубликование указа произвело должное впечатление. Женщины протестовали, уверяя, что нужны своим мужьям и что они никогда не подчинятся несправедливому приказу, разлучавшему супружеские пары. Увидев, что офицеры собираются следовать закону, они взбунтовались и вовлекли в мятеж мужей.

— Мы останемся, — заявили они, — или уйдем, но забрав с собой мужей.

Командующие попали в досадно затруднительное положение и предпочли закрыть глаза на то, что происходило в полках, фактически указ не исполнялся.

Эта капитуляция еще больше увеличила беспорядок. Осознав свои возможности, женщины начали управлять лагерями. Они превратили палатки в подобие буржуазных салонов, где можно было организовать нечто вроде светской жизни: принимать, болтать о пустяках, сплетничать…

Результат не заставил себя долго ждать: очень быстро все возненавидели друг друга, что явилось отнюдь не лучшим состоянием умов для армии.

Депутаты Конвента были всерьез обеспокоены.

26 нивоза II года помощник военного министра Журдей написал главнокомандующему арденнскими армиями генералу Шарбонье:

«Министру стало известно, что декрет от 30 апреля не выполняется, его неверно трактуют, считая, что речь идет лишь о невозможности пребывания женщин в военных лагерях и местах компактного расквартирования войск. Офицеры считают, что их жены могут находиться с ними в городах и что это якобы не противоречит закону. Многие другие вызывают своих жен в соседние города, считая, что их не в чем упрекнуть. В первом случае праздные жены офицеров собирают у себя мужчин в ущерб службе и долгу. Во втором же случае офицеры путешествуют, надолго отлучаясь со своих постов.

Такие злоупотребления были бы к лицу королевским сателлитам, но они недостойны республиканских солдат. Твой долг — исправить положение в армии, которой ты командуешь. Посылаю тебе текст закона, исполнение которого ты обязан обеспечить. Обрати внимание, что речь идет о всех женщинах, в том числе о женах генералов и офицеров. В случае сопротивления они могут быть посажены в тюрьму или даже уволены из армии.

Мне нет нужды напоминать тебе, что ты обязан соблюдать эти правила как в отношении солдат, так и в отношении высших офицеров, причем к последним следует относиться с наибольшей строгостью, ведь именно они должны подавать пример низшим чинам».

* * *

Изгнанные из армии «войсковые дамы», большинство жен, довольно быстро вернулись в качестве «солдат». Как свидетельствует Ж.-М. Барро, «самые пылкие и влюбленные в мужей женщины сделали вид, что возвращаются домой, но тут же нашли способ вернуться, так как не могли жить без супружеских ласк. Сняв женскую одежду, они переоделись в военную форму и проникли в революционные армии под видом мужчин. Некоторые офицеры закрыли на это глаза, сделав вид, что не заметили „хитрого плана“. Других попросту обманули.

Увы! Подобное положение дел позволяло дамам проводить в объятиях мужей бурные ночи, но ничего не меняло в общей ситуации. Интриги и беспорядок по-прежнему царили в армии.

Подобная анархия ставила под угрозу саму революцию. Солдаты, утомленные жалобами своих женщин и ночами любви, на которых те настаивали, потеряли боевой задор и впали в опасную апатию.

Считая, что важнее отослать домой женщин, а не отразить продвижение врага к границам, власти предпринимали вялые меры. Результат был убийственным: один за другим лагеря Фамар, Конде, Валенсьенн, Майнц, Ле Кенуа перешли в руки войск коалиции.

Родина еще раз оказалась в опасности из-за слишком влюбленных женщин…

* * *

«Когда я думаю о любви, то думаю о языках, — лукаво писал Флобер. — Я имею в виду эзопов язык».

Весной 1793 года ситуация в стране как бы заранее подтверждала правоту автора «Воспитания чувств».

Любовь не только вдохновляла некоторых экзальтированных женщин и угрожала погубить республику, она наполняла силой единственного человека, жаждавшего спасти монархию.

После казни короля потрясенный Ферзен принялся с новой силой искать способ спасти Марию-Антуанетту. В марте ему показалось, что он нашел такое средство. Вот что он записал в своем дневнике:

«Мне кажется, что другим, даже более действенным средством спасения королевы может быть подкуп самыми ловкими английскими агентами самых влиятельных членов партии орлеанов — Лакло, Сантера, Дюморье. К самому герцогу обращаться не стоит — он ничтожен, ни на что не способен, он предатель и трус…»

Дюморье продался и в апреле предал республику. Этот успех вернул улыбку на лицо Ферзена, который уже видел якобинцев побежденными, реставрацию вполне возможной, Людовика XVII — королем, а Марию-Антуанетту — регентшей… Такова была новая мечта Акселя — вернуть трон любимой женщине…

Дюморье выдал союзникам четверых Комиссаров Конвента, и Ферзен считал, что этих заложников можно будет обменять на королевскую семью, были даже начаты переговоры с некоторыми депутатами Конвента, благосклонно отнесшимися к этому плану. Но граф де Мерси, которому император поручил вести все политические дела союзников, приостановил переговоры. Европейские монархи были в восторге, видя Францию в огне и крови, они бросали на произвол судьбы и королеву, и молодого короля…

Неутомимый Ферзен начал искать новый способ спасти жизнь любимой женщины…

ЛЮБОВЬ В РЕВОЛЮЦИОННЫХ ТЮРЬМАХ

Казалось, что все узники хотят провести свои последние часы, отдавшись радостям секса…

БЕНЬО

Жозеф Кальве пишет в своем «Трактате о сексуальности»: «Никакое событие — ни война, ни мятеж, ни революция, ни даже бомбардировка — не способно помешать мужчинам и женщинам предаваться плотским утехам. Напротив, близость опасности как будто обостряет желания и порождает настоящее сексуальное буйство…»

Судя по всему, этот философ намного лучше наших надутых ученых знал историю французской революции.

Под сенью гильотины устраивались умопомрачительные оргии, причем участвовали в них и аристократы, и «друзья нации»… Те, кто ждал смерти, и те, кто ее насылал, были одинаково возбуждены и демонстрировали такие любовные доблести, которые могли бы сделать честь изобретательности самого маркиза де Сада…

«Людей ничто не сдерживало, — пишет Фернан Митон, — все были напуганы, дрожали за свой завтрашний день, жизни каждого человека угрожала „национальная бритва“, а цирюльник в любое мгновение мог перерезать нить жизни каждого. Люди предавались любви яростно, боясь быть разлученными навсегда».

В апреле 1793 года многие «бывшие» часто собирались у маркизы да Верьер в Мэрг. Один из постоянных участников этих сборищ, граф де Брей, оставил весьма пикантные «Воспоминания». Вот как он описывает один из таких вечеров, где прекрасные аристократки развлекались, забыв обо всем на свете…

«Госпожа де Верьер умела устраивать „галантные“ вечера. Однажды вечером она пригласила тридцать мужчин и женщин, известных страстностью натуры, и сказала им:

— Друзья мои, может быть, завтра мы умрем. Умрем, не вкусив всех удовольствий и радостей жизни. Я подумала, что некоторые из вас пожалеют, что им придется уйти в мир иной, не воздав телу того, что ему причитается. Поэтому все вы здесь сегодня вечером. Перед тем как сгореть, нужно все познать. Пусть каждый из вас свободно сделает свой выбор, пусть мужчины обладают женщинами, по которым давно вожделеют, пусть женщины отдадутся мужчинам, которых тайно желали.

Ну же, любые фантазии и безумства позволены, не бойтесь!..

Все присутствующие немедленно разделись. Мужчины были в восторге от рыжей госпожи де Верьер.

— А мы и не знали, — восторгались они, — что вы обладательница «золотого руна».

Улыбающаяся хозяйка подтвердила, что ее «руно» доставляет его счастливым обладателям гораздо больше удовольствий, чем любое другое. Потом она приказала подать шампанское, и вся компания выпила «за сладострастие». Женщины стали чувственными, образовались пары. Все желания, скрывавшиеся под доспехами рыцарства, хорошего тона, приличий и скромности, внезапно вырвались наружу. Слова, которых она никогда раньше не произносили, позы, которых не знало и тело, доказывали, как много тайн у человеческого сердца.

Побуждаемые жаждой жизни, гости госпожи до Верьер яростно предавались любовным изыскам, издавая крики, стоны и кряхтение.

У госпожи де Верьер, которая была необыкновенно хороша собой, было на этом вечере три спутника. В какой-то момент к ним пожелал присоединиться четвертый участник, которого маркиза встретила с воодушевлением, пригласив жестом на свою кровать.

Внезапно в комнату вошел слуга. Пораженный увиденным, он застыл на пороге с раскрытым ртом, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Кто позволил вам войти?! — в гневе закричала госпожа де Верьер.

— Но… но я слышал звонок, — пробормотал несчастный.

— Вы лжете, подите немедленно прочь!

Лакей убежал, и все вернулись к своим приятным занятиям. Не прошло и двух минут, как дверь снова открылась и появился другой слуга, который остолбенел, как и первый, увидев в салоне тридцать голых гостей маркизы.

— Вы уволены! — закричала госпожа де Верьер.

— Но мадам звонила…

— Нет, убирайтесь немедленно!

Беднягу как ветром сдуло, но ласки присутствующих длились недолго, потому что в комнату влетел багровый и задыхающийся третий слуга.

— Я всех вас увольняю, всех! — вне себя от ярости завопила маркиза.

— Но звонок, мадам…

— Выйдите!

Лакей вышел, бормоча извинения, а хозяйка собралась было вернуться к своим развлечениям, но в этот момент ее рука наткнулась на ленту звонка. Она расхохоталась.

— Вот в чем дело! — сказала она. — Эта лента привязана к колокольчику в комнате слуг. Она попала под подушки, и каждое движение, которое мы делали в своем любовном пылу, поднимало на ноги прислугу…

Гости весело смеялись и пили шампанское, чтобы с новыми силами служить Венере…»

Эта оргия закончилась только на рассвете. А через несколько часов хозяйка и почти все ее гости были арестованы, преданы скорому суду и препровождены в Консьержери.

В тюрьме они с удовольствием вспоминали подробности бурной ночи, пока приехавшая тележка не отвезла их на гильотину.

Возбужденная этими разговорами, госпожа де Верьер попросила своих друзей «доставить ей в последний раз удовольствие, пока нож не лишил ее жизни».

Они согласились, и маркиза отдавалась им в темном углу камеры с невиданным пылом. А потом им всем отрубили головы.

* * *

Во всех революционных тюрьмах происходили подобные мало приличные сцены.

В Консьержери любовники сидели в помещении, закрытом не дверью, а решеткой с толстыми прутьями. Как пишет один мемуарист, «люди там избавлялись от той манерной стыдливости, которая уместна, если у человека много времени впереди и можно дождаться более удобного момента. Самые нежные поцелуи давались добровольно, благодаря темноте и широким платьям люди могли удовлетворить все желания. Иногда „тюремные нежности“ прерывались видом несчастных приговоренных, возвращавшихся из трибунала. На мгновение воцарялась тишина, заключенные со страхом переглядывались, а потом начинали целоваться с еще большим пылом, и все возвращалось на круги своя.

* * *

Новых узников встречали жадными взглядами, глаза у старожилов блестели от предвкушения удовольствий, которые они собирались получить с новыми партнерами.

Кстати, новички очень быстро включались в привычную жизнь тюрьмы. Послушаем, что пишет человек, долгое время просидевший в люксембургской тюрьме.

«Когда появлялись новые пансионеры, наш чувственный Бенуа подводил их к тем, чьи профессия, возраст, происхождение и характер больше всего подходили тому или другому человеку. Завязывались новые знакомства, образовывались маленькие тесные кружки.

Любовь играла главную роль в выборе круга общения. Англичанки, менее живые, но такие же нежные, как француженки, тоже встали под знамена галантности; дни были наполнены чтением стихов, играми, сплетнями и музицированием. Иногда это приятное времяпрепровождение нарушалось визитом какого-нибудь мунициального чиновника, среди которых было немало дамских угодников. Начальник полиции Марино, ставший впоследствии судьей в Лионе, а потом казненный Париже, позволил себе однажды бросить заключенным

— Да знаете ли вы, что говорят о вас люди?.. Что эта тюрьма — главный бордель Парижа, что все вы здесь — сборище шлюх, которые только и делают, что трахаются, а мы пользуемся вами как сутенеры…»

Может быть, слова господина Марино были несколько грубыми, но сказал он чистую правду. Это подтверждает мнение бывшего узника люксембургской тюрьмы:

«При мысли, что в любой момент тебя могут отвести на гильотину, наши чувства обострялись до предела. Мужчины постоянно находились в состоянии, которое высоко оценили бы и приветствовали в античном Риме, на празднествах в честь бога Приапа. Женщины же были так возбуждены, что считали потерянной каждую минуту, когда их „корзиночка“ пустовала».

Некоторые узницы отличались особенной страстностью. Я расскажу лишь об одной из них…

Однажды прекрасным апрельским днем некой маркизе де С… приснился сон, что ее ведут на эшафот. Она решила, что сон вещий, и сказала, что проведет свой последний день в распутстве. Она пригласила всех мужчин тюрьмы прийти и «утешить» ее. Можно себе представить, с какой радостью было встречено это приглашение. С восьми утра до десяти вечера галантные узники сменяли один другого, чтобы доставить удовольствие госпоже де С…

К вечеру счастливица начала испускать такие пронзительные крики, что охранники решили, будто какая-то женщина оплакивает приговоренного мужа или любовника.

Этот бурный день очень печально кончился для маркизы. Излишества, которым она предавалась до позднего вечера (кстати, некоторые из них невозможно охарактеризовать даже по-латыни), привели к нервному срыву, и она упала в обморок.

Когда сознание вернулось, окружающие поняли, что она сошла с ума: маркиза внезапно кинулась на какого-то заключенного и жестоко укусила его прямо через брюки.

Когда на следующий день ее везли к эшафоту, она всю дорогу выкрикивала гнусные непристойности.

В тюрьме на улице д'Анфер [89] «нежные беседы» проходили под акацией, заходившие, по словам Анри д'Альмера, «так далеко, как только было возможно».

Совершенно раскрепощенные близостью смерти, узники и узницы предавались на газоне развлечениям, более пободавшим Булонскому лесу…

Когда в это куртуазное общество попала госпожа де Сент-Амарант, все мужчины-узники очень обрадовались: у бывшей содержательницы притона была репутация очень любвеобильной женщины. Она была поочередно любовницей Геро де Сешеля, депутата Кинетта, бывшего герцога де Лозанна, Дюморье, де Фабра д'Эглантина и многих других. В 48 лет у этой женщины было по-прежнему великолепное тело и репутация, которая соблазнила бы и святого…

И она никого не разочаровала: за два с половиной месяца «она отдалась бессчетное число раз и составила счастье почти всех заключенных»…

Однако среди бывших аристократов, обезумевших |от близости гильотины, было несколько сентиментальных созданий, не довольствовавшихся физической любовью. Они вздыхали, писали стихи, «возвышая объятия», как пишет очевидец событий…

Для таких была только одна надежда — умереть одновременно. Если их приговаривали вместе, радость была безграничной. Последние минуты их жизни были отданы ласкам. Беньо рассказывает одну забавную историю:

«Одна сорокалетняя женщина, свежая, с приятным лицом и великолепной фигурой была приговорена к смерти в первой декаде фримера одновременно со своим любовником, офицером Северной армии, в котором счастливо соединились ум и красота. Они вышли из трибунала часов в шесть вечера, и их разлучили на ночь.

Женщина пустила в ход все свои чары, и стража отвела ее к любовнику. Всю эту последнюю ночь они предавались любви, опустошив в последний раз чашу сладострастия, и разомкнули объятия, только когда садились в тележку…» [90]

Увы! Такой шанс выпадал немногим. Тот (или та) кто переживал любимого человека, имел, правда, очень простой способ последовать за ним. Достаточно было громко крикнуть: «Да здравствует король!» «Безумца» тут же отправляли в тележке на эшафот…

Подобные отчаянные свидетельства любви немедленно смывали весь позор недавних оргий…

АДАМ ЛЮКС ИДЕТ НА ГИЛЬОТИНУ ВО ИМЯ ЛЮБВИ К ШАРЛОТТЕ КОРДЕ

От любви к ней он терял голову…

Пьер РАФФЕ

Для несчастных жертв Фукье-Тенвиля любовь была последним и единственным утешением, для госпожи Ролан она стала источником многих несчастий.

В конце 1792 года Марат и Эбер обвинили ее в заговоре с целью реставрации монархии. По настоянию мужа она явилась на суд Конвента, чтобы оправдаться и объясниться. Ее уверенность в себе и обаяние растопили сердца самых непримиримых депутатов, и ее проводили аплодисментами…

Но это был ее последний триумф.

Уже на следующий день в газете под названием «Папаша Дюшен» появилась ядовитая статья: «Мы разрушили монархию и вот теперь спокойно наблюдаем, как на ее месте возникает другая, еще более отвратительная тирания. Нежная „половина“ славного гражданина Ролана водит сегодня Францию на помочах… Бриссо — Равный оруженосец этой новой королевы, Лувер — Камергер, а Бюзо — великий канцлер… Берньо играет роль церемониймейстера. Церемония эта происходит каждый вечер, в час летучей мыши, там же, где Антуанетта замышляла новую Варфоломеевскую ночь… Как и бывшая королева, мадам Коко [91] рассуждает, растянувшись на софе, о войне и политике… Именно в этом притоне вынашиваются все гнусные лозунги…»

После этой публикации Эбер, решивший добить своего врага любыми средствами, разоблачил роман Манон и Бюзо в письме, адресованном депутату де Леру. «Став депутатом Конвента, ты влился в ряды обожать лей достойной супруги достойного Ролана. Как, наверное, приятно произносить у ее ног ту речь, которую ты наутро собираешься говорить в Конвенте, видеть, как,. эта женщина аплодирует тебе, когда ты произносишь изящные тирады против Робеспьера, как замирает она в твоих объятиях, когда ты сумел добиться от депутатов принятия какого-нибудь славного декрета, например, против тех, кто делал революцию, или разжигающего гражданскую войну между Парижем и департаментами…»

Это письмо было опубликовано, и потрясенный Ролан, «совершенно не собиравшийся выносить свои домашние беды на суд широкой публики» [92], вынужден был уйти в отставку.

Вернув портфель министра, он решил поговорить с Манон.

— А теперь скажи мне правду. Эбер солгал, написав, что Бюзо твой любовник?

Бледная, потрясенная Манон тут же призналась мужу во всем, и Ролан повел себя как благородный человек.

— Если хочешь, я верну тебе свободу. Тогда ты сможешь выйти замуж за человека, которого любишь. Госпожа Ролан гордо выпрямилась.

— Нет, я действительно люблю его, но я твоя жена!

Разъединенные супруги немедленно покинули роскошную министерскую квартиру и вернулись в свое скромное жилище на улице де ла Арп.

Эта благородная отставка привела Бюзо в неистовство. Теперь он каждый день яростно атаковал с трибуны Гору. Продолжая дело госпожи Ролан, он бичевал Марата, Эбера и Дантона и требовал прекращения бойни. Его красноречие имело весьма печальные последствия: 30 мая 1793 года Робеспьер приказал арестовать двадцать одного депутата-жирондиста…

На следующий день сумевший уйти от ареста Бюзо до совету Манон покинул Париж, а господин Ролан укрылся в Руане у девиц Малорите. « Оставшаяся в столице одна, госпожа Ролан спокойно ждала исполнения своей судьбы…

Через два дня ее арестовали…

В камере аббатства она наконец вздохнула с облегчением. Все политические волнения были позади, и она могла всецело отдаться любви. Забыв о республике Плутарха, не терзая себя больше мыслями высокой интеллектуалки, Манон жила теперь как во сне. Тело и душу ее терзала страсть, она часами неподвижно лежала на постели, стеная и рыдая, произнося как в бреду имя любимого человека…

Однажды какая-то женщина сумела передать госпоже Ролан два письма от Бюзо, скрывавшегося в Нормандии. Манон прочла их, обливаясь слезами, и села писать ответ возлюбленному.

22 июня 1793 года

«О, сколько раз я перечитывала твои письма… Я прижимаю их к сердцу, покрываю поцелуями, ведь я не надеялась получить от тебя известий… Я пришла сюда гордая и спокойная… Узнав о декрете, предписывавшем арестовать наших депутатов, я воскликнула: „Моя страна погибла“.

Только узнав о твоем бегстве, я смогла успокоиться, но все мои страхи вернулись, как только мне стало известно об ордере на твой арест — они не могут простить твоего мужества. Но ты в Кальвадосе, хвала Господу!

Продолжай, друг мой, твои благородные усилия, вспомни, что Брут слишком рано смирился с потерей Рима. Надеюсь, ты всегда найдешь убежище на Юге…

Что до меня, то я продолжаю наслаждаться свободой мысли, несмотря на решетки и замки. Я не сержусь на этих людей за арест, ведь ты понимаешь, что теперь я живу наедине с тобой. Благодаря моим палачам я смогла примирить долг и любовь. Прощай, мой любимый, прощай».

Через какое-то время Манон отпустили, а потом снова арестовали и препроводили в Сен-Пелажи, где она «по-прежнему жила только мыслями о своем драгоценном Бюзо.

6 июля она написала ему:

«Я попросила принести мне в тюрьму эту драгоценную картину, которую, по какому-то непонятному цен' самой суеверию, не хотела вначале брать с собой, но зачем мне теперь отказываться от единственного решения, ведь тебя нет рядом? Я держу ее у сердца, скрывая от враждебных глаз, достаю при каждом удобном случае и поливаю слезами…»

Когда-то такая холодная и рассудочная, Манон чувствовала, что нуждается в ласке. Она поняла, к сожалению слишком поздно, что любовь это не только встреча двух возвышенных умов…

Обезумев от страсти, она жаждала смерти как избавления, прекрасно понимая, что никогда больше не увидит Леонарда.

* * *

Пока Манон в камере сокрушалась о своей ужасной судьбе и писала, впадая в меланхолию: «Мне кажется что не было на земле женщины, больше меня расположенной к сладострастию и меньше всего познавшей наслаждение», видные депутаты Конвента делали все, чтобы никогда не испытывать подобных сожалений…

Эти господа ухитрялись развлекаться так, что их похождения не были известны широкой публике, но в июне 1793 года имели неосторожность связаться со слишком болтливыми партнершами. Немедленно по Парижу пошли странные слухи…

Поговаривали, что некие скандальные сборища проходили в маленьком павильоне в Шуази-ле-Руа. Самые осведомленные уверяли, что некоторые депутаты, причем из самых уважаемых, приводили туда девиц из Дворца равенства и даже совсем молоденьких девочек, которых уговаривали или заманивали обманом. Девочек раздевали и мыли перед некоторыми господами, которым это зрелище доставляло несказанное удовольствие. Потом «зрители становились актерами».

Эта история, которую шепотом пересказывали в каждом доме, начинала беспокоить простодушные умы: они не могли не сравнивать нравы республиканцев с нравами «тиранов», свергнутых с трона, перемены казались им неизбежными и необходимыми…

Скандал, естественно, замяли. Однако в Национальном архиве существует документ, датированный 474 Термидора, в котором мы находим следующее свидетельство.

«Садовник Фовеля, владельца дома, расположенного в Шуази, показал, в присутствии Бланша, главного агента Комитета всеобщей безопасности, что оба Робеспьера Леба, Анрио и его адъютанты Дюма, Фукье, Дидье, Венуа и Симон, а также Вожуа и Дюпле часто собирались в этом доме и устраивали там безобразные оргии».

Если верить этому донесению, Фукье-Тенвиля и Робеспьера можно считать создателями розовых республиканских балетов…

* * *

Арест жирондистов вызвал сильные волнения по всей стране, и многие честные граждане испугались за революцию.

В Каене встревожилась молодая двадцатипятилетняя республиканка, которую звали Мари-Анна-Шарлотта де Корде д'Армон. Она была племянницей Пьера Корнеля и знала толк в трагедии.

Общаясь с жирондистами, бежавшими из Парижа, она поняла, что именно Марат виноват во всех преступлениях, творимых в Париже, и одним прекрасным июльским вечером решила убить «это грязное животное, отравлявшее революцию».

9 июля она села в дилижанс, отправлявшийся в Париж. Через два дня она поселилась в гостинице на улице Старых Августинцев.

Составив вместо завещания «Послание к французам», Шарлотта отправилась в Пале-Рояль, купила за два франка нож для разрезания бумаги и отправилась в фиакре на улицу Кордельеров.

Приехав, она позвонила в дверь.

Ей открыла Симона Эврар.

— Я хотела бы видеть гражданина Марата.

— Он никого не принимает.

— Но я должна сообщить ему некоторые важные факты.

— «Друг народа» очень болен.

И дверь захлопнулась перед носом Шарлотты. Она кинулась в гостиницу и немедленно написала следующее письмо:

«Гражданин,

Я приехала из Каена; ваша любовь к Родине заставляет меня надеяться, что вы с интересом и вниманием выслушаете рассказ о несчастьях, происходящих в этой части республики. Я снова приду в вам в восемь часов прошу вас, примите меня и уделить несколько минут для беседы. То, что я расскажу, позволит вам оказать огромную услугу Родине…»

Бросив в ящик это письмо, ока дождалась восьми часов и снова отправилась на улицу Кордельеров. Дверь ей открыла женщина, работавшая укладчицей в газете «Французская республика». Увидев Шарлотту, она позвала Симону Эврар.

— А, это опять вы, — сказала подруга Марата.

— Я написала гражданину Марату, и он должен меня принять.

Между любовницей журналиста и девушкой завязался спор. В конце концов Марат, работавшей в соседней комнате, понял, о ком идет речь, и крикнул:

— Пусть она войдет!

Шарлотта вошла и увидела «Друга народа», сидевшего в медной ванне в форме сабо и что-то писавшего на деревянной дощечке.

Граф д'Идевиль пишет в своей книге «Старые дома и свежие воспоминания»: «Мне кажется, я вижу, как она стоит, дрожа всем телом и прислонившись к двери, которую вы теперь можете потрогать руками. Она побоялась сесть на табуретку, стоящую возле ванны, чувствуя на себе отвратительные похотливые взгляды чудовища. Белокурые волосы Шарлотты рассыпались по плечам, грудь вздымается под накинутым на плечи платком, платье в коричневую полоску волочится по мокрому кафельному полу. Вот она встает, начинает что-то возбужденно рассказывать… Змеиные глаза журналиста загораются от сладостной мысли о новых жертвах… Наконец Шарлотта наклоняется… Быстрым точным ударом девушка вонзила нож в грудь Марата.»

Журналист, который всегда так жаждал крови других люден, пришел в ужас при виде собственной.

— Ко мне! — закричал он Симоне Эврар, — Сюда, мой дорогой друг!..

Симона кинулась в ванную и наткнулась на Шарлотту, спокойно стоявшую рядом с Маратом. Она смотрела, как краснеет от крови вода, и ждала, когда за ней придут и приговорят к смерти за то, что она избавила Францию от этого чудовищного иностранца…

Совершенно понятно, что поступок Шарлотты Корде был по-разному расценен во Франции. Для тех, кто, рыдая и стеная, пришел на грандиозные похороны, организованные Конвентом, молодая женщина была «нормандским жандармом в юбке», «чудовищной отцеубийцей» или «контрреволюционным шакалом». Для здравомыслящих же граждан поступок Шарлотты стал проявлением нормальной человеческой реакции на зло.

У нее появились тысячи обожателей, а один человек полюбил ее всей душой, глубоко и преданно.

Его звали Адам Люкс. Он родился в 1766 году в окрестностях Майнца в крестьянской семье. Когда во Франции началась революция, он воспламенился любовью к новым идеям и даже создал вместе с друзьями клуб в защиту свободы и братства.

Этот клуб приобрел такое влияние, что, когда генерал де Кюстин вошел 21 октября 1792 года в город, все жители единодушно проголосовали за присоединение к Франции.

Адаму Люксу поручили отвезти постановление горожан в Париж и представлять Майнц в Конвенте. Оставив жену и троих детей, он с двумя помощниками (такими же идеалистами, как он сам) в марте 1793 года отправился в столицу.

Встреченный депутатами с большим почтением, Адам вначале испытывал на заседаниях Конвента безграничный восторг — ему казалось, что он сидит рядом с людьми, переделывающими мир.

Но его энтузиазм быстро растаял.

Он увидел Конвент в его истинном свете: отвратительная банка с пауками, где все ненавидят всех, интригуют и самым грязным образом оскорбляют друг друга.

Увиденная вблизи, революция оказалась совсем не такой, какой он представлял ее себе дома, вдохновленый безумными теориями Жан-Жака Руссо.

22 августа 1793 года братья и сестра Марата добились тоги, чтобы Симону Эврар официально признали «супругой» журналиста. До ее смерти, последовавшей в 1824 году, Симона носила титул «вдовы Марат»…

Особенно страшил Адама Люкса Марат. Он хотел бы видеть его обезглавленным, равнодушие остальных депутатов по отношению к этой «кровавой жабе» заставляло Адама глубоко страдать.

* * *

Однажды в голову Люкса пришла поистине оригинальная идея. Чтобы нарушить оцепенение, царившее в Конвенте, он решил подняться на трибуну, произнести речь, разоблачающую все скандалы, сотрясающие страну, а потом пустить себе пулю в лоб…

Он немедленно написал письмо Пьетону, чтобы поставить его в известность о своих намерениях:

«Гневное возмущение, которое я питаю против торжества преступлений, и надежда, что моя смерть в этот кризисный момент жизни страны может совершить переворот в умах сограждан, побудили меня пожертвовать жизнью. Может быть, моя смерть будет полезней делу свободы, чем моя бесполезная жизнь».

Потом Адам оповестил о своем решении нескольких близких друзей. Все они весьма рассудительно посоветовали ему отказаться от безумной затеи и попытались доказать, что лишать себя жизни во имя того, чтобы избавить Францию от Марата, просто глупо…

— Ну подумайте сами, — говорили они, — вы-то избавитесь от чудовища, но что будет с нами?

Тогда Адам Люкс решил стать мучеником и опубликовал «Признание французским гражданам», в котором свирепо обрушивался на «сентябристов и предателей, обманывающих народ».

С легким сердцем ждал он теперь, когда за ним придут и бросят в тюрьму или отвезут на гильотину…

Именно в момент этого мучительного ожидания смерти ему сообщили, что Шарлотта Корде убила Марата.

В душе Адама родилось безграничное восхищение женщиной, имевшей мужество «повергнуть дракона».

Люкс вообще был человеком восторженным. Его восхищение быстро переросло в любовь, особенно когда он узнал, что молодая нормандка красива, нежна и необычайно достойна.

В течение нескольких дней единственным его желанием было увидеть девушку. Когда начался процесс над Шарлоттой, он помчался в революционный трибунал и был ослеплен, убедившись, что она красивей, «чем самая красивая девушка его родного города»…

Осужденная удивительно спокойно стояла перед Фукье-Тенвилем.

Адам Люкс слышал, как Фукье ожесточенно спрашивает Шарлотту:

— На что вы надеялись, убивая Марата?

Ответ последовал немедленно, мягкий, но уверенный:

— Вернуть мир моей стране…

У Люкса на глаза навернулись слезы. Председатель суда, не привыкший к такому спокойствию у людей, которых он собирался отправить на гильотину, постарался смутить Шарлотту, допрашивая ее о ноже, о ране и о крови, забрызгавшей всю комнату Марата. Но на лице любимой женщины Адам видел все ту же спокойную удовлетворенность выполненным долгом.

В конце концов председательствующий объявил:

— Удар был нанесен с необыкновенной точностью. Вы, очевидно, очень опытная преступница.

Это обвинение заставило Шарлотту покраснеть от гнева. Она воскликнула, трепеща от негодования:

— Чудовище! Он принимает меня за убийцу…

Эта фраза привела в восторг благородного Адама Люкса…

В день, когда Шарлотту повезли на эшафот, молодой депутат отправился в предместье Сент-Оноре, чтобы в последний раз посмотреть на любимую женщину. Вместе с толпой, оскорблявшей «его ангела», он дошел до площади Революции, провожая Шарлотту на смерть.

Он плакал, глядя, как она, прекрасная и спокойная, идет к гильотине. Ему показалось, что он тоже умирает, когда нож гильотины скользнул вниз…

Обезумев от боли, Адам увидел, как палач поднял голову Шарлотты и свистнул в мертвое лицо, к дикой радости черни, жадной до подобных зрелищ…

Вскрытие обезглавленного тела подтвердило, что она была девственницей.

Вернувшись домой, он решил оскорбить Конвент, опубликовав панегирик Шарлотте Корде и надеясь, что это позволит ему умереть за любимую женщину.

Через несколько дней брошюра увидела свет. Это была не просто защита убийцы Марата, это было признание в любви.

«Шарлотта Корде, благородная душа, несравненная девица! Я не буду говорить о чувствах, которые ты пробудила в сердцах других людей, я расскажу лишь о том, что родилось в моем сердце».

Бросая вызов членам революционного суда, Адам Люкс писал в заключение:

«Если они окажут мне честь, приговорив к гильотине, которую я теперь считаю алтарем, на котором уничтожают жертвы, я прошу этих людей оскорбить и освистать мою голову так же, как они сделали это с Шарлоттой, пусть их людоедская чернь аплодирует этому звериному зрелищу…»

Этот текст был подписан: Адам Люкс, чрезвычайный депутат от Майнца. Тон был таким резким и вызывающим, что депутаты Конвента вначале приняли трактат за шутку. Но, когда стало точно известно, что его автор действительно молодой депутат, был выдан ордер на его арест.

4 июля его отправили в тюрьму.

* * *

Три месяца никто не мог решиться казнить человека, представлявшего Майнц. Чтобы оправдать собственную снисходительность, друзья Робеспьера представляли Адама Люкса безответственным экзальтированным человеком.

В ярости и отчаянии от мысли, что его могут выпустить на свободу, возлюбленный Шарлотты написал Фукье-Тенвилю донос на самого себя, подписав его вымышленным именем…

И тогда он наконец добился желаемого.

2 ноября суд приговорил его к смерти. Как только дебаты окончились, Адам попросил, чтобы его немедленно отвезли на гильотину.

Тележка ждала его во дворе, и он почти бежал к ней.

— Гони как можно быстрее, — сказал он вознице. Потом он одним прыжком взобрался в тележку и всю дорогу от нетерпения стучал кулаком по самодельной скамейке, торопясь воссоединиться с Шарлоттой. Доехав до площади Революции, он с улыбкой расцеловал помощников палача и, как пишет Форстер, «не вошел, а взлетел к гильотине»…

Через несколько минут опьяневший от радости Адам Люкс умер за свою любимую…

ПЕРЕД СМЕРТЬЮ МАРИЯ-АНТУАНЕТТА ПРИНИМАЕТ В КОНСЬЕРЖЕРИ ВОЗЛЮБЛЕННОГО

Для великой любви даже стены крепости не являются препятствием.

СТЕНДАЛЬ

Убийство Марата очень благотворно повлияло на людей, гнивших в тюрьме. Некоторые увидели в нем проявление здравого смысла добрых граждан и решили, что необходимо воспользоваться представившимся случаем и спасти королеву.

Несколько храбрых сторонников монархии попытались по очереди устроить побег Марии-Антуанетты. Тулан и Жарже проникли в Тампль, переодевшись охранниками, и им почти удалось устроить побег… но, увы, только почти! Потом были попытки комиссара Лепнтра, капитана Кортея и барона де Батца. Увы! Все эти попытки провалились, и 2 августа несчастную королеву перевезли в Консьержери, где она должна была предстать перед революционным судом. (С дофином ее разлучили несколькими неделями раньше.)

Узнав об этой новости, Ферзен впал в отчаяние. 24 августа он написал своей сестре:

«Вы, конечно, знаете, моя дорогая Софи, об ужасном несчастье, постигшем нас: королеву перевели в тюрьму Консьержери, мерзкий Конвент издал декрет о том, что она будет предана революционному суду. С этого момента я не живу: невозможно жить, испытывая такие сто здания. Если бы я мог еще хоть что-то сделать для ее освобождения, мне кажется, я страдал бы меньше. Мне иметь возможности ничем помочь ей, вот что ужасно. Таубе расскажет вам о единственной оставшейся у меня надежде. Немедленный поход на Париж — вот все, что осталось. Но я не уверен, что этот план будет принят. О Боже! Как ужасно ждать, не имея возможности ничего предпринять! Я отдал бы жизнь, чтобы спасти ее, но я ничего не могу. Самым большим счастьем для меня было бы умереть за нее, но и в этом мне отказано… Прощайте, дорогая Софи, молитесь за нее и оплакивайте вашего несчастного брата…»

У Ферзена были веские причины сокрушаться. С его возлюбленной обращались ужасно.

Послушаем, что пишет человек, которому довелось видеть Марию-Антуанетту в камере:

«Помещение было маленькое, влажное и зловонное, не было ни печки, ни камина. В камере стояло три кровати: на одной спала королева, на другой, рядом с ней, спала служанка Марии-Антуанетты; а третья предназначалась для двух жандармов, которые никогда не выходили, даже если королеве необходимо было совершить туалет.

Кровать у Марии-Антуанетты была точно такая же, как у остальных: деревянная лежанка, соломенный тюфяк, грубая простыня и вытертое шерстяное одеяло серого цвета. Занавесок не было, из всей мебели стояла только старая ширма.

Королева была одета в длинную черную кофту, поседевшие волосы ей остригли на лбу и на затылке. Несчастная женщина так похудела и ослабла, что ее едва можно было узнать, она с трудом держалась на ногах. На пальцах королевы было три обручальных кольца, но ни одного дорогого перстня. Прислуживала ей грубая простолюдинка, от вульгарности которой королева очень страдала…

Монархиня всегда спала одетой, ожидая, что ее в любую минуту могут зарезать прямо в камере или повести на пытку. Она хотела встретить минуту страдания или смерти в трауре. Мишони рыдал, видя королеву в таком состоянии. Он рассказывал мне, какие ужасные кровотечения были у государыни, а когда ему понадобилось отправиться в Тампль за теплыми вещами и чистым бельем для нее, он смог получить разрешение только после обсуждения на Государственном совете…»

Узнав эти страшные подробности, Ферзен понял, что королева обречена…

Пока швед предавался отчаянию, шевалье де Ружвиль в Париже еще раз попытался спасти Марию-Антуанетту. Этот, по правде говоря, слегка сумасшедший дворянин был уже давно влюблен в королеву и повсюду следовал за ней.

Он защищал ее 20 июня и 10 августа и мечтал доказать свою любовь каким-нибудь героическим поступком.

С помощью богатой американки госпожи де Тийель н Мишони, инспектора полиции, в обязанности которого входило посещение камеры королевы, Ружвиль придумал дерзкий план. Он собирался проникнуть в Консьержери, переодеть королеву прачкой и вывести ее таким образом из тюрьмы.

В конце сентября ему удалось вместе с Мишони проникнуть в темницу королевы. Он оставил у печки красную гвоздику, в которой была спрятана записка. Королева прочла ее и немедленно сожгла. На следующий день она попросила одного из жандармов передать жене привратника маленький клочок бумаги, на котором булавкой наколола: «За мной все время следят, я не могу ни говорить, ни писать».

К несчастью, жандарм был настороже, так как накануне заметил трюк с цветком. Он рассмотрел бумажку вдоль и поперек и, заметив наколотую фразу, немедленно отнес послание своему начальству.

Вполне невинная записка вывела из себя членов Конвента. Эбер в своей газете «Папаша Дюшен» потребовал немедленной казни королевы: «Пусть палач поиграет в шары головой этой женщины, этой волчицы… Нужно судить австрийскую тигрицу… Ее нужно изрубить на фарш за всю ту кровь, которую она пролила…»

И Марию-Антуанетту перевели в еще более темную и грязную камеру…

Так, из-за ошибки слишком ретивого влюбленного, условия заключения несчастной королевы стали еще более невыносимыми…

Мария-Антуанетта провела в этой камере несколько недель.

Но почему же ее не судили?

Все очень просто. Нужны были надежные мотивы, которые позволили бы осудить королеву. Юристы не могли найти ни единого признака ее виновности, и многие спрашивали себя, как создать хотя бы видимость законности казни Марии-Антуанетты.

Наконец 5 октября Фукье-Тенвиль в полной растерянности направил в Конвент письмо, жалуясь, что у него в папке нет ни одной улики, ни единого доказательства. Конвент дал ему следующий весьма экстравагантный ответ:

«Мы не можем дать вам доказательств. Республика надеется на ваше рвение в их поиске…»

Тем самым ему давали право выдумать мотив. Общественный обвинитель посоветовался с друзьями, и зловещему Эберу пришла в голову идея выдвинуть против королевы позорное обвинение: она якобы позволила себе в отношении восьмилетнего сына непристойные ласки. Восхищенный собственной изобретательностью, Эбер немедленно отправился к маленькому принцу и, бессовестно воспользовавшись его невинностью, заставил подписать показания, «в которых он обвинял мать и тетку в том, что они привили ему порочные привычки и склоняли к инцесту» [93].

Бедный ребенок, сам того не зная, стал сообщником революционеров…

* * *

В понедельник 14 октября началась эта пародия на процесс. В обвинительном заключении Фукье-Тенвиль сравнивал Марию-Антуанетту с Мессалиной, Брунгильвой, Фредегондой и Екатериной Медичи…

Пересказав всю жизнь королевы, общественный обвинитель перешел к басне, изобретенной Эбером, и воскликнул:

«И, наконец, вдова Капет, совершенно аморальная как новая Агриппина, так развратна и склонна к любым преступлениям, что, забыв о высоком звании матери и барьере, поставленном самой природой, она не постыдилась предаться с Луи-Шарлем Капетом, своим сыном, — и последний признал этот факт — непристойностям, сама мысль о которых заставляет вздрагивать от ужаса и омерзения!..»

Королева, стоявшая с гордо поднятой головой, не удостоила его ответом.

Немного позже, во время дебатов, заместитель прокурора Эбер детально описал сцены якобы известных ему оргий, имевших место между королевой, мадам Элизабет и дофином.

Мария-Антуанетта и на этот раз осталась безучастной. Тогда встал один из присяжных:

— Гражданин председатель, предлагаю вам указать обвиняемой, что она никак не отреагировала на факт, упомянутый гражданином Эбером, относительно того, что происходило между ней и сыном…

Услышав эти слова, королева выпрямилась и сказала с невероятной силой и твердостью:

— Я не ответила, потому что сама природа запрещает матери отвечать на подобные обвинения.

Потом, повернувшись в сторону женщин, заполнивших зал суда, она добавила:

— Призываю в свидетели всех матерей, — находящихся здесь…

Ее ответ произвел очень сильное впечатление на народ и даже на некоторых руководителей революции.

Вечером во время обеда Вилат рассказал о нем Робеспьеру. Тот в ярости разбил тарелку и погнул вилку, заорав:

— Какой болван этот Эбер! Ему мало того, что она воистину похожа на Мессалину, он хочет, чтобы она призналась в инцесте, доставив ему напоследок радость общественного триумфа…

Увы! Хотя это обвинение рассыпалось как карточный домик, против королевы выдвинули другое — в заговоре против революции…

За это Фукье-Тенвиль без малейшего доказательства потребовал для нее смертной казни.

* * *

В четыре часа утра Марии-Антуанетте объявили, что она приговорена к гильотине.

Потом королеву отвезли назад в Консьержери. Три часа спустя за ней пришел Сансон… В полдень ее обезглавили…

Узнав о казни, Ферзен совершенно обезумел. Он написал сестре душераздирающее письмо:

«Моя добрая нежная Софи!

Жалейте меня, жалейте. Только вы можете понять мое состояние. Я потерял все в этом мире, вы одна у меня остались. Так не покидайте же меня! Та, что составляла мое счастье, та, для которой я жил, — да, моя нежная Софи, я никогда не переставал любить ее, я не мог перестать любить эту женщину ни на секунду и пожертвовал бы для нее абсолютно всем; теперь я. Это точно знаю. Та, которую я любил, за которую отдал бы и тысячу жизней, умерла. О Боже! За что ты так караешь меня, чем я тебя прогневал? Ее больше нет! Боль моя безгранична, я не знаю, как пережить ее, ничто не сможет избавить меня от нее. Передо мной всегда будет стоять ее образ, я буду вспоминать ее и оплакивать.

Все кончено для меня. Зачем я не умер вместе с ней; почему мне не дали пролить за нее кровь! Тогда мне не пришлось бы жить с вечной болью и вечными угрызениями совести. Сердце мое не бьется, оно обливается кровью. Вы одна понимаете, как я страдаю, мне нужна ваша нежность. Плачьте со мной, моя добрая Софи, будем вместе оплакивать их.

У меня больше нет сил писать, я только что получил страшное подтверждение казни. Об остальных членах семьи ничего не известно, но я опасаюсь и за них. Господь всемилостивый, спаси их! Сжалься надо мной!»

* * *

Отчаявшийся, потерявший смысл жизни, Ферзен в течение многих месяцев собирал милые его сердцу предметы, напоминавшие Трианон и те дни, когда он говорил о любви с Марией-Антуанеттой… Однажды он получил копию письма, написанного королевой в апреле 1793 года генералу Жарже. Рыдая, он прочел эти полные нежности строки:

«Когда вы окажетесь в безопасности, я хотела бы, чтобы вы сообщили новости обо мне моему большому другу, приезжавшему сюда в прошлом году; я не знаю где он; но господин Гогла либо господин Кроуфор смогут сообщить вам это в Лондоне; я не осмеливаюсь писать, но вот отпечаток моего девиза [94], не забудьте о нем, когда будете отсылать письмо, пусть тот, кому оно предназначено, знает, что он справедлив, как никогда».

Позже госпожа Салливан передала Ферзену оставшуюся у нее записку королевы:

«Прощайте, мое сердце принадлежит вам…»

Казалось, что даже мертвая Марня-Антуанегта посылает Ферзену свидетельства своей любви… Швед был так потрясен, что расстался с прекрасной Элеонорой, чтобы остаться наедине с призраком королевы, которую так любил. Так он прожил шестнадцать лет, занимаясь только политикой и управлением своими землями.

Судьба уготовила ему необычный конец, доказывающей, что два этих существа были отмечены одним и тем же знаком…

В 1810 году он в качестве главного маршала королевства сопровождал принца Кристиана, и тот внезапно умер от удара во время полкового смотра.

Немедленно поползли слухи, что принца отравил Ферзен. Он начал получать анонимные письма:

«Если вы осмелитесь появиться на похоронах, то будете убиты».

Но главный маршал пренебрег этими угрозами. Когда он захотел присоединиться к кортежу, какие-то люди камнями разбили стекла в его карете и вытащили его на улицу. Ферзен вырвался, но толпа повалила его на землю, начала топтать ногами, разорвала на нем одежду и оплевала.

Какой-то гигант вспрыгнул Ферзену на грудь, ломая ему ребра, а потом убил, ударив сапогом в висок…

Женщины изорвали одежду мертвого маршала в клочья, и его мертвое тело еще долго валялось в канаве…

Ферзен, как и его любимая, стал жертвой слепого и несправедливого народного гнева… [95]

* * *

Через две недели после смерти Марии-Антуанетты на гильотину отправилась госпожа Ролан. Две эти такие разные женщины познали одинаковые страдания и выказали бесконечное достоинство перед лицом палачей…

Переведенная в конце октября 1793 года в Консьержери, Манон, находившаяся под строжайшим надзором, сумела все-таки передать последнее письмо Бюзо:

«Ты, которого я не осмеливаюсь назвать; ты, о котором узнают, когда будут оплакивать наши несчастные судьбы; ты, которому самая сильная страсть не могла помешать остаться добродетельным, будешь ли ты оплакивать меня, узнав, что я раньше тебя ушла туда, где мы сможем любить друг друга, не совершая преступления, где ничто не помешает нам соединиться?.. Я уйду раньше и отдохну; останься на земле, если есть еще честные люди, которые укроют тебя; живи, чтобы обличать несправедливость…»

8 ноября Манон отвели на эшафот. В тележке находился еще один приговоренный, этот человек был совершенно раздавлен от мысли, что его сейчас казнят. Госпожа Ролан попыталась подбодрить его. На площади Революции стояла огромная статуя Свободы. Манон не смогла удержаться от красивой фразы:

— О, Свобода, — воскликнула она, — сколько преступлений совершается твоим именем!

Тележка остановилась у подножья эшафота.

— Идите первым, — сказала она своему спутнику, — вы не сможете смотреть, как я умираю.

Палач запротестовал, говоря, что французский этикет требует пропускать даму вперед.

Госпожа Ролан улыбнулась.

— А разве может француз отказать даме в последней просьбе? Я сумею подождать!

В шесть часов десять минут голова госпожи Ролан покатилась в корзину.

Узнав о смерти Манон, господин Ролан, прятавшийся недалеко от Руана, покинул свое убежище, спокойно отправился в лес, привязал свою трость-шпагу к дереву и, кинувшись на нее, пронзил себе сердце…

А Бюзо в отчаянии написал одному из своих друзей в Эврс:

«Ее больше нет! Ее больше нет, друг мой. Предатели казнили ее. Вы понимаете, что мне больше не о чем жалеть на земле. Сожгите письма, когда узнаете о моей смерти. Я сам не знаю, почему хочу, чтобы вы сохранили ее портрет, вы один».

Затравленный Бюзо пересек вместе с Петьоном всю Францию. В конце концов, усталые и переставшие сопротивляться, они покончили с собой в сосновом лесу близ Медока. Неделю спустя их тела, разорванные волками, были найдены…

Тремя днями раньше, 5 ноября, был казнен Филипп Эгалитэ, ставший подозрительным после предательства его друга Дюморье… Оказавшись перед гильотиной, этот человек, в первую голову ответственный за революцию, услышал, как какой-то простолюдин крикнул ему: «Ты хотел быть королем… Твоим троном станет эшафот!» К этому моменту он был уже совершенно разорен и оставил госпожу де Бюффон в нищете…

ФАБР Д'ЭГЛАНТИН ПРЕВРАЩАЕТ СВОЮ ЛЮБОВНИЦУ В БОГИНЮ РАЗУМА

Он любил рифмы и обожал разум.

Ж.-К. ПЕРРЕН

Пока машина, изобретенная Гильотеном, безотказно работала в ярмарочной обстановке, многие революционеры старались соединить приятное с полезным, используя службу, чтобы обогатиться [96].

Эта продажность привлекла внимание ярого роялиста барона де Батца, мечтавшего облить республику грязью, втянув нескольких депутатов в громкий скандал. Он остановил свой выбор на двух самых продажных революционерах: Фабре д'Эглантине, которому очень дорого обходились любовницы, и Франсуа Шабо.

Этот бывший капуцин, бывший монах, вор и распутник, о котором я рассказывал в томе V, стал благодаря революции важной птицей. В 1790 году он организовал в городе якобинский клуб, сказав, что будет переводить на местное наречие для крестьян новые законы Учредительного собрания. Этот клуб позволил ему соблазнить многих молодых женщин: увлеченные его красноречием, они, сами того не замечая, оказывались в его постели…

Узнав о его подвигах, аббат Грегуар, епископ Блуа, любивший энергичных людей, назначил Шабо викарием в своей епархии… Покинув Роде, бывший капуцин отправился на берега Луары, и многие молоденькие жительницы провинции стали жертвами его распущенности. Как говорят очевидцы, новый викарий гораздо чаще пел «Марго раздвигает ноги», чем «Жалобы бедного грешника»…

Обязанности священника совершенно не мешали Шабо проповедовать революционные идеи. Он был достаточно умен и понимал, что он неудачник и только политика может позволить ему добиться роскоши и денег, о которых он мечтал. Каждый вечер он ходил по улицам в грязной сутане и, выставляя напоказ плебейские манеры, вульгарно сплевывая на землю, нападал на аристократов, «хапуг и жуиров». Народ с энтузиазмом внимал его речам.

— Взгляните на мою одежду, — восклицал Шабо, — я, как и вы, вышел из народа. Я принадлежу к церкви [97], но я ненавижу аристократов. Я конституционный священник, новое духовенство отказалось от целибата. Лично я люблю женщин и не скрываю этого!.. Кстати, у меня есть все, чтобы понравиться любой женщине…

Добрый народ, конечно, радостно приветствовал эти слова и грубые шутки, а Шабо продолжал ханжеским тоном:

— Хоть я и ношу юбку, любезные гражданки, не считайте себя со мной в безопасности. Я мужчина, будьте уверены. А если сомневаетесь, то положите руку на мою «кропильницу»…

Когда епископальный викарий со сложенными руками и опущенными глазами достигал верха гривуазности, возбужденная толпа приветствовала его довольно неожиданным образом, крича: «Да здравствует Родина!..»

Добившись триумфа на улице, Шабо возвращался к себе. Там он немедленно снимал старую сутану, надевал изящный костюм, душился и шел обедать в один из маленьких салонов аббатства в компании с молодыми элегантными женщинами, которым после обеда «оказывал внимание» на краю стола…

Демагогия Шабо не замедлила принести свои плоды. В 1791 году он был избран депутатом Учредительного собрания. Сняв навсегда сутану, он переехал в Париж, где немедленно записался в «Братское общество двух полов»…

Этот клуб был основан одной иностранкой, красивой женщиной, называвшей себя баронессой Элдерс. Она говорила, что происходит от некоего скандинавского короля, бывшего, по слухам, людоедом. Эта страстная феминистка произносила речи «о правах гражданки», в свете ее считали забавной сумасбродкой. На самом деле баронесса была голландской шпионкой, ее звали Этта Пальм. Эта необыкновенно храбрая женщина стала любовницей самого Клода Базира, секретаря Комитета общественной безопасности, человека, на которого была возложена обязанность раскрывать заговоры против республики и государственной безопасности… Наивный молодой человек доверял немало секретов фальшивой баронессе «на подушке», а она умело пользовалась этим, давая «нужные советы»… Вскоре тайное влияние Этты Пальм стало поистине роковым. Кроме того, она фактически управляла с помощью проституток, которыми себя окружила, несколькими видными политическими деятелями [98]. Заинтересовал ее и Шабо. Узнав все о его порочных наклонностях, Этта «подложила» ему молодую женщину, страстную и весьма опытную, которую звали мадемуазель Дескуэн.

Больше двух лет эта девица вдохновляла все политические поступки, заявления и речи будущего «монтаньяра».

Шабо, Базир, Делоне — депутат от Анжера, которым мадемуазель Дескуэн занялась несколько позже, и еще многие другие революционеры были не более чем марионетками в руках баронессы Элдерс, которая дергала за веревочки, к огромной радости иностранных монархов, мечтавших ослабить и унизить Францию.

Однако связь с девицей Дескуэн не мешала бывшему капуцину вести распутную жизнь, к которой была склонна его богатая натура.

В компании со своим другом Клодом Базиром и «девицами по два су» он устраивал весьма смелые вечеринки. Вот что пишет об этом его биограф виконт де Бональ: «Он устраивал самые отвратительные оргии и редко ложился спать трезвым. Много раз собутыльники приносили его домой в стельку пьяным. Выходки этого человека были так ужасны, что хозяин по требованию других жильцов вынужден был указать ему на дверь!»

* * *

Шабо переехал в дом № 18 по улице Сен-Тома-дю-Лувр, где жил в полном достатке благодаря щедрости одной маркизы, которая, по словам Луи Гастина, была «не слишком привлекательна, зато очень богата».

Именно в это время знаменитый барон де Батц, жаждавший «запятнать революцию через ее апостолов» и собиравший сведения обо всех депутатах Конвента, узнал о беспорядочной жизни Шабо.

— С помощью подобного типа, — сказал он одному из своих друзей, — я смогу забрызгать революцию грязью и спасти монархию…

Побыв игрушкой в руках баронессы Элдерс, экс-капуцин попал в руки барона Батца.

Барон послал к Шабо двух своих агентов — братьев Шронфельдов, австрийских евреев, выдававших себя в Париже за ярых якобинцев Юниуса и Эмманюэля Фрйев. Чтобы усыпить подозрительность Шабо и получить власть над ним, братья, естественно, воспользовались помощью женщины.

Их сестре Леопольдине было шестнадцать лет. Они представили ее бывшему капуцину как ангела, добродетельного и нежного. У нашего депутата немедленно загорелись глаза.

— Леопольдина совсем недавно в Париже, но ей уже делали предложение. Ведь она очень красива, а ее наследству позавидовала бы и принцесса…

Хитрость была довольно грубой, но она удалась, и Шабо, привлеченный состоянием лже-Фреев, попросил руки Леопольдины. Агенты барона Батца были вне себя от радости:

— Какое счастье — отдать сестру такому патриоту, как вы, — ответили они.

Уверенные в том, что надежно держат свою жертву, братья объявили Шабо, что выплатят ему деньги только в 1798 году. Ослепленный шикарным образом жизни Фреев, депутат согласился не раздумывая.

Свадьба состоялась в октябре 1793 года, и, как свидетельствуют современники, «Шабо с небывалым удовольствием приобщал свою молодую жену к радостям любви»… Бедняга был бы сильно разочарован, узнай он, что его «невинная девочка» еще совсем недавно пребывала в «гареме» австрийского императора Иосифа II, которому в свое время уступили ее братья…

Молодожены поселились в доме № 19 по улице Анжу, у Фреев, которые положили им 4000 ливров в год «на булавки».

Решив свои денежные проблемы, Шабо проводил все время в постели с Леопольдиной, а она, как маленькая хитрая девочка, постепенно приоткрывала ему глубины своего темперамента. Именно в этот момент друг братьев Фрей, депутат Конвента Делоне, получил от барона де Батца приказ действовать. Однажды вечером он небрежным тоном попросил Шабо быть посредником между ним и Фабром д'Эглантином и одолжить ему сто тысяч франков на весьма любопытную комбинацию.

— Кстати, вы тоже получите сто тысяч, — добавил он.

Шабо согласился купить Фабра.

Первый скандал времен республиканского правления готов был разразиться…

План барона де Батца был очень прост: Делоне должен был с трибуны Конвента атаковать «Индийскую компанию», воссозданную в 1785 году Калонном и продолжавшую, несмотря ни на что, выплачивать своим акционерам вполне приличные дивиденды.

— В заключение своего выступления, — сказал барон Делоне, — вы потребуете ликвидации компании. Фабр, Шабо и Базир санкционируют это, акции немедленно упадут в цене, и вы начнете скупать их…

Следующим шагом Фабра должна была стать отмена декрета, распускавшего «Индийскую компанию», после чего акции немедленно взлетели бы вверх…

План совершенно удался: бывший артист, все больше тративший на женщин, без колебаний принял предложение Шабо.

Барон де Батц потирал руки — теперь он сможет натравить революционеров друг на друга. Как я уже говорил, его замыслы были необычайно смелы и отличались дьявольским макиавеллизмом.

Послушаем, что пишет по этому поводу Ленотр: «Остановить смуту, терзавшую Францию, барон, конечно не мог, поэтому он решил усилить ее, тем самым приблизив конец. Ему казалось, что, посеяв недоверие между партиями, борющимися за власть, можно заставить их обратить против самих себя разрушительную ярость. Они считали себя неподкупными, но их легко будет развратить и запятнать. В их арсенале гильотина и тюрьма; нужно заставить революционеров обратить это оружие против друзей, а не против врагов. Одним словом, необходимо погрузить Конвент в такую клоаку грязи и крови, чтобы народ наконец — в ужасе и отвращении — сам потребовал реставрации монархии» [99].

Как только Фабр и его сообщники положили деньги в карман, барон де Батц приказал еще одному подкупленному им члену Конвента выдать их.

Разразился невероятный скандал. Многие депутаты, замешанные в сомнительных делах, немедленно набросились на Шабо и его друзей, надеясь доказать таким образом собственную порядочность. За несколько дней Конвент превратился в змеиное гнездо, где каждый яростно разоблачал соседа… Барон де Батц добился своего…

Понимая, в какое опасное положение он попал, Фабр д'Эглантин решил доказать свой «патриотизм» и отвлечь внимание от собственной персоны: он возглавил компанию по де христианизации страны и создал республиканский календарь.

Этот календарь называют очень поэтичным, забывая зачастую добавить, что о нем было и нечто гротескное. Общеизвестно, что в «республиканском» году было двенадцать месяцев по тридцать дней в каждом. Таким образом, оставалось пять лишних дней в обычном году и шесть — в високосном. Что было делать с этими дням», нарушавшими строгий уравнительный распорядок? И отнесли на конец года, ласково обозвав «санкюлоточками»…

Насмешникам Фабр вполне серьезно объявил: «Мы посчитали возможным и справедливым увековечить этим новым словом явление, лежащее в его основе. Кстати, проведенное нами любопытное исследование позволило доказать, что аристократы, желавшие унизить нас, называя „санкюлотами“, не сами придумали этот термин».

И он совершенно серьезно изложил следующую невероятную версию: «Со времен ранней античности наши предки галлы называли себя этим словом. Из историй мы знаем, что часть Галлии, которую позже стали называть Лионской, считалась „одетой“ Галлией, а вся остальная часть страны до берегов Рейна была „бесштанной“, то есть „санкюлотной“…

* * *

Этих псевдоисторических фантазий оказалось недостаточно, чтобы обелить Фабра и Шабо, поэтому они решили ошеломить коллег-депутатов фейерверком гражданских праздников. Продолжая кампанию против католицизма, они добились, чтобы собор Парижской богоматери перестал быть храмом и назывался Святилищем разума [100].

Освящение нового культа состоялось 20 брюмера (10 ноября) 1793 года.

В нефе собора был сооружен маленький-храм «простой и величественной архитектуры», как говорили устроители церемонии.

На фасаде была надпись: «Философии посвящается». У входа взамен «старых идолов» поставили бюсты Жан-Жака Руссо, Вольтера, Гельвеция и некоторых других философов. Алтарь располагался на горе, чем-то напоминавшей Иерусалимскую. Над скалой сиял «светильник разума».

Кортеж появился к десяти часам. Процессию возглавляли депутаты, а между двумя рядами девушек в белом улыбалась толпе Богиня разума в венке из дубовых листьев.

Эту роль Фабр отдал одной из своих любовниц — певице парижской Оперы мадемуазель Майяр.

Весьма забавный выбор, если учесть, что девушка вела более чем эксцентричную и рассеянную жизнь… Она отдавала свое сердце многим любовникам, общаясь иногда сразу с несколькими.

Она любила повторять: «Мне всегда хотелось жить полной жизнью».

В ее бурной жизни было много странных приключений. Я упомяну только одно, дающее представление о странном характере мадемуазель Майяр. Она любила разгуливать в мужском костюме и однажды отхлестала в Булонском лесу офицера, оскорбившего прогуливавшуюся там даму. Тот в ярости потребовал удовлетворения, и на следующий день состоялась дуэль на пистолетах.

Ранив своего противника, певица обнажила грудь и торжественно произнесла:

— Вот кто вас ранил… Я женщина.

Пристыженный офицер подобрал пистолет, сел в коляску и уехал в провинцию, а девушка улеглась со своими секундантами в зарослях папоротника и предалась любви…

Именно эту девушку и выбрал Фабр для олицетворения божества, которое республика предлагала Франции…

Она вплыла в «бывший» Нотр-Дам на античном сиденье, которое несли четыре человека, переодетые друидами…

Она была задрапирована в белое, как весталка, на голове — фригийский колпак, а в руках — копье из слоновой кости…

Как только богиня оказалась на вершине горы, все присутствующие запели «Гимн разуму», написанный Мари-Жозефом Шенье на музыку Госсека. После этого кортеж двинулся к Конвенту. Мадемуазель Майяр спустилась со своего трона и села рядом с председательствующим, расцеловавшим ее в обе щеки. Наконец все участники праздника вернулись в Нотр-Дам, певица уселась на алтарь, чтобы добрый народ мог восхищаться ею.

Если верить свидетельству Себастьена Мерсье, культ разума начался весьма любопытным образом. В нефе новообращенные преклонили колени перед мадемуазель Майяр, крича: «Да здравствует свобода!», «Да здравствует Родина!», а в темных уголках собора происходили куда менее почтенные сцены. «Боковые приделы, — пишет автор „Парижа времен революции“, — были задрапированы широкими занавесями, и сделано это было не без умысла. Из темных закоулков раздавался резкий смех; приподняв край занавеса, добрый обыватель мог наблюдать сцены, как будто взятые из искушения святого Августина…»

Всю следующую неделю в парижских церквах проходили подобные церемонии, кое-где переходившие в оргии. Частенько в нефах ставили столы, которые ломались от бутылок, колбас и паштетов. «В алтарях, — пишет Мерсье, — почитали одновременно разврат и обжорство». На хорах ставили декорации, изображавшие сельский пейзаж с крестьянскими хижинами, скалами к густыми рощами. Группки девушек резвились там вместе с мужчинами, ведя себя весьма вольно…

Новая религия, созданная Фабром и Шабо, очень быстро вылилась в простую вакханалию. Все актрисульки хотели представлять Разум, и двое друзей принимали у них «экзамен», ища разум в весьма странном месте…

Потом, по свидетельству Луи Блана, «божество нашло свое воплощение в обычных куртизанках. Какая-нибудь девка сидела на дарохранительнице, окруженная артиллеристами с трубками в зубах, которые изображали священников. По улицам Парижа расхаживали процессии полупьяных вакханок, сопровождавших колесницу со слепыми музыкантами. На какое-то время столица превратилась в город маскарадов, главным лозунгом стал: „Долой лицемерие!“

Эта смехотворная религия начала раздражать Робеспьера, он запретил шествия и учредил культ Высшего Существа.

Неистовую ярость Робеспьера вызывала та роскошная жизнь, которую вели Фабр, его любовница-актриса вся увешанная драгоценностями… Робеспьер приказал арестовать всех протеже барона де Батца как «иностранных агентов». Комбинация бывшего артиста не удалась.

24 нивоза его арестовали и отправили в люксембургскую тюрьму. Вскоре за ним последовали Шабо, Базир, Делоне и братья Фрей. Начался процесс, который должен был вывалять в грязи весь Конвент. После трех месяцев следствия дело приняло такой размах, что гильотина работала без отдыха, потому что якобинцы везде видели измену и подозревали всех…

5 апреля всех обвиняемых приговорили к смерти.

На следующий день, к великой радости барона де Батца, сделавшего ставку на чувственность Фабра, пятнадцать виднейших революционеров, в том числе и автор республиканского календаря, были обезглавлены…

Пока барон де Батц с дьявольской хитростью вел Фабра д'Эглантина к эшафоту, в Лувесьенне госпожа Дюбари стала объектом хитрых уловок своего последнего возлюбленного…

Когда Грейву не удалось встретиться с ней, он решил, что единственным способом приблизиться к этой женщине будет ее арест. Он установил наблюдение за госпожой Дюбари, заручившись помощью Замура, чернокожего слуги, оставленного экс-фаворитке в наследство Людовиком XV. В скором времени Грейв отправил в Конвент письмо, разоблачающее шпионскую деятельность аристократки.

Письмо действия не возымело, и Грейв составил петицию, подписанную тридцатью шестью жителями деревни, в которой сообщал, что «замок этой женщины стал убежищем, где собираются все предатели, замышляющие против Родины»…

Тем же вечером были арестованы слуги и домочадцы графини, а ее заперли в собственном замке.

Грейв был восхищен — он почти добился своей цели. Женщина, которую он называл «вакханкой в венке Из плюща и роз», будет принадлежать ему.

Он издал брошюру под названием «Смерть графине Лувесьеннской!» и наконец получил от Конвента и Комитета общественного спасения ордер на арест той, по которой так вожделел.

22 сентября он пришел в замок.

— Следуйте за мной! Мне приказано отвезти вас в Париж, где вы будете заключены в Сен-Пелажн!

У подножия горы Буживаль коляска, везшая их в Париж, встретилась с каретой господина дЭскура. Грейв приказал шевалье остановиться, высадил его из кабриолета и пересел туда с графиней.

Наконец-то он был один с любимой женщиной! Грейв немедленно захотел обнять ее. Мадам Дюбари в ужасе оттолкнула его. Он предложил ей свободу и безопасность, если она станет его любовницей.

Госпожа Дюбари не отвечала. Разочарованный Грейв всю дорогу «хватал бывшую фаворитку за самые интимные места!..» [101]

Госпожа Дюбари провела в тюрьме два месяца в строжайшем секрете. Все это время Грейв, разозленный неудачей, обшаривал замок в Лувесьенне, собирая улики против графини.

6 декабря, в девять часов утра, начался процесс. Естественно, главную роль должны были сыграть показания Грейва. Вот как записал выступление Грейва Фукье-Тенвпль:

«Джордж Грейв, родился в Англии, депутат Соединенных Штатов Америки. — Дюбари мешала набору на военную службу жителей Лувесьенна. — В ночь ее ареста, 22 сентября этого года, в сарае, где хранятся садовые принадлежности, — было найдено много серебра… Кроме того, мы обнаружили много золотой посуды, драгоценных камней, изумрудов; в другом тайнике было зарыто золото, бронзовые статуэтки и бюст Людовика XV… В комнате ее служанки Руссель нами найдена тщательно припрятанная медаль Питта. Выявлено также много предметов, якобы украденных…

Фос, английский шпион, приезжал в Париж в 1777 году. За огромное вознаграждение он курсировал между Лондоном и Парижем…

У Дюбари было много квартир в Париже, там обитали тайно вернувшиеся эмигранты или их родственники. Вернувшись из Англии, она представила бумагу, подписанную герцогом де Гусенберри, ярым врагом революции… — Фос посещал Дюбари…»

Не сумев овладеть госпожой Дюбари, депутат и «гражданин» Соединенных Штатов отправлял ее на гильотину.

В одиннадцать часов вечера графиню приговорили к смерти. Два дня спустя графиня села в возок, и ее отвезли на площадь Революции.

Всю дорогу до эшафота несчастная ужасно стенала, прося прощения у парижан за свои прошлые грехи. Ее отчаяние было так велико, что какая-то простолюдинка, обернувшись к соседке, якобы сказала: «Если все она будут так вопить, я, пожалуй, больше не приду сюда!»

Увидев гильотину, госпожа Дюбари свернулась клубком на дне тележки, умоляя помиловать ее. Гвардейцу пришлось отнести ее на эшафот на руках. Но и там она продолжала умолять:

— Еще минутку, господин палач!

Ее привязали.

Графиня испустила такой ужасный крик, «нечеловеческий крик», что у присутствующих кровь застыла в жилах, и нож упал…

Последняя великая фаворитка королей Франции умерла…

ДАНТОН И КАМИЛЛ ДЕМУЛЕН КАЗНЕНЫ ПО ВИНЕ СОБСТВЕННЫХ ЖЕН

Хорошая жена должна уметь продвинуть мужа очень далеко.

Поль БУРЖЕ

К началу 1794 года большинство главных действующих лиц революции были «укорочены» «патриотическим лезвием». Комитет общественного спасения, напуганный успешным продвижением вражеских войск и считая Родину потерянной, приговаривал к смерти даже «теплых». В том, что двух виднейших членов Конвента собирались обвинить в отклонении «от линии партии», были виноваты исключительно их жены.

Этими людьми были Демулен и Дантон.

Женившись, Камилл оказался в опасности: его подозревали в том, что он «расслабился» рядом с богатой, знатной женщиной. Для него стало делом чести публиковать статьи, гораздо более резкие, чем в прошлом. Люсиль, разделявшая его пыл и его ненависть, помогала мужу находить острое словцо или унизительный эпитет, придававшие памфлету особую пикантность.

«Склонившись к нему на плечо, — пишет Флери, — она наблюдала, как он пишет, размышляет, крутит между пальцами перо. Когда Камилл заканчивал статью, Люснль просила прочесть ее вслух. Смех жены, ее забавные комментарии только подогревали пыл Камилла.

В этой счастливой семье, а они были по-настоящему счастливы, была тысяча ссор и примирений, миллион пощечин и столько же поцелуев. Иногда Люсиль приводила мужа в бешенство. Она дулась, иногда устраивала громкие скандалы или, чтобы позлить Камилла, гоняла любимую кошку по клавишам пианино».

Однако эти размолвки не бывали долгими, и Люсиль опять усаживалась у ног мужа и героя.

Она обожала его. Флери пишет, что сам видел помятый, грязный листок бумаги, на котором рукой Люснль было двадцать раз выведено имя Камилла, обведенное замысловатыми завитушками и профилями самого Демулена…

Очень скоро подозрения патриотов подтвердились. Камилл, преображенный радостями семейной жизни, мягким обаянием Люсиль и удовольствием принимать у себя друзей (например, Брюна, будущего маршала империи, или Дантона, захаживавшего по-соседски), совершенно «обуржуазился». Его перо стало не таким злобным, собственное счастье интересовало его теперь гораздо больше, чем беды Родины…

В июле 1792 года Люсиль родила Демулену сына, которого счастливые родители поспешили назвать Орасом (что соответствует греческому Гораций), и Камилл утратил еще какую-то часть своей кровожадности…

10 августа, поддавшись на уговоры друзей, Камилл смешался с группой митингующих парижан, но довольно быстро ускользнул с улицы и вернулся домой, где его ждала в постели дрожащая Люсиль…

На рассвете 11 августа ему сообщили, что монархия пала, а Дантон назначен министром юстиции.

Демулен бросился к другу и застал его спящим.

— Эй!.. Доброе утро, гражданин министр юстиции!

— Что… что ты сказал?!

— Да, ты — министр!

Дантон радостно хлопнул Камилла по плечу.

— Ну что же, в таком случае назначаю тебя государственным секретарем!

Потом трибун встал, громко распевая «Свечу абб