/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Истории любви в истории Франции

Загадочные Женщины Xix Века

Ги Бретон


love_history Ги Бретон Загадочные женщины XIX века ru fr Roland roland@aldebaran.ru FB Tools 2006-03-17 OCR angelbooks 6DDAF1A5-6E29-4C3A-8C3B-7E7F0E90FD55 1.0

Ги Бретон

Загадочные женщины XIX века

Моим племянникам Жаку и Алену Вюльг

Это было в 1867 году. Однажды вечером во время прогулки по парку Тюильри некая баронесса де П. атаковала юного короля Людовика II Баварского, прибывшего в Париж на Выставку.

Король, о котором говорили, что он еще не расстался с девственностью, был, казалось, немало смущен опасными речами очаровательной соблазнительницы. Внезапно его взгляд упал на статую, и он сказал:

— Мне хотелось бы полюбить женщину из камня… белую и неподвижную, как эта.

И он указал на скульптуру. Мадам де П. улыбнулась.

— Неужели, Сир, вас прельщает участь Пигмалиона?

— Да! Но ведь это невозможно!

Баронесса вкрадчиво-лукаво возразила:

— Отчего же, Ваше Высочество? Вполне возможно.

— Вы полагаете?

— Я в этом совершенно уверена.

— Но что нужно для этого сделать?

— Всего-навсего, Сир, надеть белое платье…

Людовик II Баварский покачал головой.

— Нет, это не поможет. И в белом платье женщина останется живой, из плоти и крови. А мне хотелось бы любить белое каменное тело.

Изумленная и напуганная, мадам де П. отступила. На следующий день она говорила одной из своих приятельниц:

— Этот человек безумен! Он ищет женщину из камня. Вряд ли он найдет свой идеал в Тюильри!

И она была права.

Дамы, которых можно было встретить в Тюильри во времена Второй Империи, меньше всего походили на каменные статуи. Под складками кринолина таились весьма страстные натуры, разогревавшие и без того непомерные аппетиты Наполеона III.

Император был настоящим эротоманом. Завидев юбку, он впадал в транс. Дамы, бывавшие при дворе в период с 1852 по 1870 год, рано или поздно становились наложницами императора. Он самозабвенно овладевал ими — на сундуках, стоявших в проемах дверей, на столе, за занавеской, в кресле, в укромном углу, под каминным колпаком, на диване, в шкафу, — и проявленная ими слабость оборачивалась могуществом…

Как бы это ни казалось странным, но светская власть во Франции в течение восемнадцати лет опиралась на нежные женские ягодицы.

ФРИВОЛЬНЫЕ ИСТОРИИ НАПОЛЕОНА III ВГОНЯЮТ В КРАСКУ ИМПЕРАТРИЦУ

Стыдливость — вторая рубашка.

Сталь

Не стоит отрицать очевидное, говаривал маркиз д'О Генриху IV. Да, не стоит отрицать очевидное. Раз уж месье Фульд, ведавший актами гражданского состояния в Тюильри, вернувшись домой 29 января 1853 года, сказал:

— Только что Его Высочество император и мадемуазель де Монтихо сочетались законным браком…

Раз уж монсеньер архиепископ Парижа, выйдя из Нотр-Дам 30 января в полдень объявил:

— Только что я обвенчал Людовика-Наполеона Бонапарта и мадемуазель де Монтихо…

Но мы возьмем на себя смелость утверждать, что Евгения стала французской императрицей в ночь с 30 на 31 января в замке Виленев-л'Этан, на огромном ложе, которое император со свойственной ему порывистостью не замедлил превратить в поле битвы, чем-то напоминавшее, по свидетельству Пьера де Лано, равнину Рейшоффен 6 августа 1870 года, пережившую нашествие славных кирасир.

Биограф Наполеона III мог бы привести еще более верное сравнение и уподобить вид императорского ложа Севастополю, каким он был 8 сентября 1855 года. Ведь чтобы овладеть таким бастионом, как Евгения де Монтихо, Наполеону III потребовалось целых одиннадцать месяцев, то есть он добивался победы ровно столько же времени, сколько армия Мак-Магона домогалась Малахова кургана…

Первая брачная ночь обманула ожидания императора. Он мечтал об испанке, горячей и темпераментной, а обрел женщину, не более сексуальную, чем кофейник, как не очень-то любезно заметил Александр Дюма.

Медовый месяц Наполеона III и императрицы Евгении был окутан глубокой нежностью.

Император, опьяненный победой, без конца шутил и по-детски гордился своим умением веселить окружающих. Столовая превратилась в арену для множества разнообразных проказ. Наполеон III вдохновенно преображал свою салфетку в зайца, который тут же начинал прыгать по столу. Император сыпал забавными историями, а тем временем из-под его пальцев появлялись крохотные бюсты наиболее влиятельных придворных, вылепленные из хлебного мякиша. За десертом он развлекал императрицу различными занимательными физическими опытами. Евгения с восхищением наблюдала, как он переворачивал стакан, полный воды, на лист бумаги, превращал апельсин в фонарик или удерживал на лезвии ножа пробку, в которую были воткнуты две вилки…

Евгения благосклонно взирала на все эти юношеские проделки, источником которых была любовь. На нее пал выбор императора, она вышла из Нотр-Дам его законной супругой и не могла позволить себе уподобляться простым смертным. Добропорядочная испанка, свято почитавшая традиции, была сдержанна и не выказывала Наполеону III нежности, которая бурно цвела в ее сердце.

У них за спиной уже было несколько дней семейной идиллии, когда Евгения попросила мужа отвести ее в Трианон. Ей хотелось побыть в замке, где Мария-Антуанетта прожила самый счастливый период своей жизни. Евгения еще привыкала к титулу императрицы.

7 февраля императорская чета прибыла в Париж, и Евгения обосновалась в Тюильри.

Она очень быстро привыкла к своей новой роли, которую ей суждено было играть на протяжении семнадцати лет. Ибо это была всего лишь роль. Она писала своей сестре Паке: «Со вчерашнего дня ко мне обращаются „Ваше Высочество“, и у меня все время такое чувство, что я участвую в какой-то комедии… Помнишь, в твоем спектакле я играла роль императрицы? Вот уж не думала, что мне придется повторить эту роль…»

Она играла самую элегантную, самую учтивую императрицу Европы, императрицу, с лица которой не сходит обворожительная улыбка. Ей хотелось исполнять эту роль безупречно, и она настаивала на необходимости обучаться основным приемам у трагедийной актрисы.

По иронии судьбы она выбрала, как это всем известно, Рашель, и в течение нескольких дней весь двор наслаждался, созерцая, как бывшая любовница Наполеона III обучает императрицу всем тонкостям искусства реверансов.

Подчеркнутая щепетильность Евгении, надо сказать, отнюдь не всегда разделялась императором, проявлявшим изрядное легкомыслие. Она обращалась к нему на «вы» и не иначе как «Сир», тогда как он говорил ей «ты», даже на людях, и звал ее по имени — «Эжени».

Императрицу шокировала манера Наполеона III вести беседу. Он допускал в своей речи изрядное количество двусмысленностей и обожал рассказывать фривольные истории, запас которых был неисчерпаем.

Однажды он вогнал императрицу в краску историей приключений бесшабашного капитана по имени Дюваль.

Этот капитан был приглашен одной весьма знатной дамой, у которой давно уже текли слюнки при виде его. Перед тем как отправиться к ней, он рассказал о приглашении товарищам, которые, конечно же, не могли удержаться от напутствий.

— Тот, кто направляется к мадам Пютифар, должен быть готов к тому, что он выйдет от нее, как Иосиф, — крикнул один из них.

— Не беспокойтесь, — ответил Дюваль, — вряд ли ей удастся соблазнить меня. Она толста, как кит, и у меня нет никакого желания стать ее любовником.

На следующий день товарищи спросили его:

— Ну как? Чувствуешь ли ты себя Иосифом?

Дюваль потупился:

— Нет… Скорее Ионой, побывавшим во чреве кита.

Но императрица смутилась еще больше, когда Наполеон III поведал ей о злоключениях одного из придворных.

Этот человек — виконт Аженор де В. — в силу некоторого сексуального расстройства испытывал удовлетворение, только занимаясь любовью с девственницами. Незрелым девицам, соглашавшимся, чтобы цветок был сорван им, он платил огромные деньги. Одной хорошенькой куртизанке, кутившей со многими офицерами, пришло в голову, что можно извлечь выгоду из его пристрастия к невинным чистым созданиям. Она отыскала старую сводню, у которой была мазь, позволявшая женщине вновь обрести невинность, и купила огромную склянку этого средства, выложив за нее круглую сумму.

На протяжении нескольких дней она старательно накладывала чудодейственную мазь, а потом нашла способ встретиться с виконтом, который поверил в то, что она девственница, и был вне себя от радости.

На следующее утро неотразимый Аженор, войдя в туалетную комнату своей новой возлюбленной, заметил склянку с мазью. У него были трещинки на губах, доставлявшие ему массу неприятностей, и он решил, что слой жирного крема облегчит его страдания. Увы! Как свидетельствует один его современник, оставивший мемуары, «к его великому изумлению, губы слиплись, и в узкую щелочку, возникшую на месте рта, он не мог просунуть даже пальца…»

Эта история вызвала особое негодование Евгении.

В марте 1853 года во дворце в Тюильри состоялся большой костюмированный бал. Император сквозь щелки, оставленные для глаз, умильно рассматривал дам, и выглядел, «словно лис, притаившийся возле курятника».

Внезапно глаза его загорелись. Он увидел молодую женщину в странном костюме. Благодаря огромному декольте взгляду была доступна самая восхитительная грудь в мире.

Император принялся нервно теребить усы. Императрица не разделяла его восторга. Она была возмущена.

— Никому не возбраняется демонстрировать свои плечи, — прошептала она, — но не до пупка же!

В этот момент дама обратилась к распорядителю бала, Дюпэну, который уже некоторое время не сводил взгляда с чарующего декольте:

— Почему вы так смотрите на меня, мсье? Месье Дюпэн достойно вышел из положения, ответив комплиментом:

— Мадам, я залюбовался вашим костюмом. Кто вы?

— Я Амфитрита, богиня моря…

Месье Дюпэн улыбнулся:

— Амфитрита! А! Да… Должно быть, в период отлива…

Покраснев от смущения, дама отошла. Императрица слышала этот диалог. Но он ее совсем не позабавил, она нашла шутку слишком грубой и на протяжении нескольких месяцев не принимала месье Дюпэна.

Евгения, несмотря на бурное отрочество, сохранила глубокое целомудрие. Она нетерпимо относилась к фривольностям и презирала любовные игры. Несчастная императрица была начисто лишена чувственности, и все попытки заигрывания со стороны своего супруга расценивала как «гнусности».

По поводу непреклонности императрицы по отношению к удачному словцу или игривому жесту ходило множество анекдотов. Однажды Проспер Мериме, сопровождавший ее во время визита в аббатство Клюни, шепнул ей на ухо:

— Здесь я запрещаю вам смотреть наверх! — Евгения вспыхнула.

— Ни один человек на свете не смеет запрещать мне что бы то ни было! — сказала она.

Она запрокинула голову и увидела прямо над собой картину — нечто вроде сливной ямы, куда стекались веселое лукавство и символизм художников XIII века, — монах, весьма фамильярно обращавшийся с толстой свиньей…

Побледнев от гнева, Евгения ударила Мериме зонтиком по руке.

— Вы хотели быть инспектором исторических памятников для того, чтобы показывать мне эту мерзость? Поздравляю вас!

И она тут же увезла автора «Коломба» в Тюильри.

Подобная стыдливость естественным образом сопровождалась некоторым простодушием. Весь двор убедился в этом, когда однажды императрица посетила одну из выставок. Остановившись перед статуей, изображавшей целомудрие, она заметила:

— У нее слишком узкие плечи. Это некрасиво.

Ньеверкерк, сопровождавший императрицу, обратил ее внимание на то, что еще не сформировавшаяся девушка обладает иными пропорциями тела, чем зрелая женщина, и что такой облик лучше всего соответствует представлению о целомудрии. Со свойственной ей живостью императрица парировала, не подозревая о том, какой смысл можно вложить при желании в ее слова:

— Можно хранить целомудрие, не обладая узкими плечами. Не вижу в этом необходимости.

Присутствующие едва удержались от смеха.

Придворные дамы не разделяли суровости Евгении, ее безразличия к разного рода увеселениям. В Тюильри царили разброд, роскошь, красота, нетерпение и сладострастие.

Вот какую картину рисует очевидец, граф Гораций де Вьель-Кастель:

«Что же касается добродетельности женщин, то всем, кто заинтересуется этим вопросом, могу сказать одно: их поведение сильно смахивает на управление театральным занавесом — юбки приподнимаются каждый вечер не менее трех раз.

Женщинам уже не достаточно внимания мужчин, процветает лесбиянство.

В наше время чувства управляют людьми, готовыми потакать любому их капризу.

Гомосексуализм перестал быть позором; маркиз де Кюстин считается приятным и любезным собеседником.

Стоит только закрыть глаза на пороки соседа, и он будет с уважением относиться к вашим слабостям.

Свободомыслие маскируется светскими разговорами: дамы без ума от бесед весьма игривого и опасного содержания, но облеченных в добродетельные одежды слов, принятых в так называемом «хорошем обществе».

Если мужчина прямо обратился к женщине со словами: «Не хотите ли вы переспать со мной?», — то его сочтут грубияном, не знающим правил хорошего тона; но если он, переходя в атаку, скажет: «Вы сводите меня с ума!» — и без особых церемоний приступит к делу, то ему гарантирован успех, он прослывет «душечкой».

Изо дня в день стыдливость несчастной императрицы подвергалась тяжелым испытаниям. Император и Морни не могли отказать себе в удовольствии посвящать ее во все подробности светской жизни. Однажды утром они пересказали ей анекдот, героиней которого была Мари д'Агу. Эту историю можно найти в записках месье Вьель-Кастеля:

«Графиня д'Агу была воспитанницей Листа и имела от него троих детей, потом она приехала в Париж и стала любовницей Эмиля де Жирардэна, затем Лема, затем еще кого-то. Последним ее возлюбленным был писатель-социалист Даниэль Стерн.

Однажды вечером мы пили чай, сидя у огня. Мы были вдвоем. Она сказала:

— Мне хотелось выяснить, что испытывает женщина, принадлежа сразу двум мужчинам одновременно.

— Это как же? — спросил я.

— Как? — засмеялась она. — Вы когда-нибудь ели сэндвич?

— Да…

— Знаете, как его готовят?

— Конечно! На кусок хлеба с одной стороны намазывают масло, а с другой стороны кладут ветчину.

— Прекрасно! Так вот, я приготовила сэндвич и сама заняла место хлеба…

Можно представить себе чувства Евгении, узнавшей о подобном развлечении.

ОБМАНУТАЯ ИМПЕРАТРИЦА ОТКАЗЫВАЕТСЯ РАЗДЕЛЯТЬ ЛОЖЕ С ИМПЕРАТОРОМ

Изгнание никогда не шло на пользу королям.

Беранже

Однажды во время празднеств Наполеон III с озабоченным видом прогуливался по залам дворца в Тюильри. Принцесса Матильда подошла к нему и спросила, чем он расстроен.

— У меня невыносимо болит голова, — ответил император. — И потом, меня преследуют три женщины.

— Как можно ввязываться в такую неразбериху? Три женщины — это же безумие!

Император взял кузину под руку и описал дам, домогавшихся его расположения:

— Во-первых, одна блондинка, от которой я ищу способа отделаться. Во-вторых, очень красивая дама, но она действует на меня усыпляюще. Наконец, еще одна блондинка, которая начала охоту на меня.

Принцесса Матильда улыбнулась:

— А как же императрица?

Наполеон III пожал плечами:

— Императрица? Я был ей верен целых шесть месяцев после нашей свадьбы, но теперь мне хочется немного рассеяться… Все однообразное приедается… Впрочем, потом я с удовольствием вернусь к ней.

Последняя фраза была не более чем любезность. Наполеон III кривил душой. Он не испытывал никакой радости, когда ложился в постель со своей бесчувственной супругой, и делал это лишь по обязанности. Как нам сообщает Стелли, «император, нафабрив усы, с холодной головой входил к императрице и прилежно исполнял свой долг, и взгляд его голубых глаз был устремлен в династическую даль».

Поневоле ловишь себя на мысли, что Наполеона III стоит поздравить с тем, что он, несмотря на свою ветреность, был верен Евгении целых шесть месяцев.

Сто восемьдесят дней благоразумия доконали императора, и он, изголодавшись, набросился на очаровательную юную блондинку, немного взбалмошную, которая уже некоторое время была в центре восхищенного внимания двора.

Ее звали мадам де ля Бедойер. Она была, как свидетельствует Фредерик Лоллийе, «украшением балов и вечеров. Днем ее лицо казалось бесцветным, немного размытым. Но вечером оно оживало само по себе, кожа розовела, глаза наливались васильковым цветом».

Мадам де Меттерних высказывается еще более решительно: «Когда мадам де ля Бедойер появляется, свет люстр меркнет…»

Словно ослепленный мотылек. Наполеон III кружил вокруг излучавшей свет юной красавицы, не скрывая своего восторга, и вскоре придворные уже не сомневались, что головка Ее Высочества императрицы вот-вот будет увенчана весьма сомнительным украшением.

Это произошло спустя несколько дней. Мадам де ля Бедойер появилась в Тюильри в крайне возбужденном состоянии, «красноречиво свидетельствовавшем о той чести, которую ей оказал император».

На протяжении некоторого времени мадам де ля Бедойер могла позволить себе любую выходку, не опасаясь гнева придворных. Однажды во время приема мадам де ля Бедойер заметила входившую в зал незнакомую ей изящную брюнетку. Наклонившись к месье Руэ, находившемуся рядом с ней, она спросила:

— Кто эта вишенка?

Министр, улыбнувшись, поклонился и ответил:

— Это моя жена, мадам.

Мадам де ля Бедойер, смутившись, поспешила извиниться, отошла и присоединилась к стоявшим в отдалении придворным.

— Только что, — сказала она со смехом, — со мной произошла пренеприятная и вместе с тем прекурьезная история. Я разговаривала с месье Руэ, когда изящная брюнетка — вон она, видите? — вошла в зал. Я воскликнула: «Кто эта вишенка?»…

— И я имел честь представить вам свою жену… Мадам де ля Бедойер обернулась. Рядом с ней, по-прежнему улыбаясь, стоял месье Руэ, последовавший за ней…

Наполеон III, о котором Мериме говорил: «Ухоженная кошечка лишает его покоя недели на две, но, добившись своего, он тотчас же охладевает к ней и выбрасывает ее из головы», — быстро утомился от бестактной красавицы.

Чтобы отблагодарить ее за те приятные минуты, которые она ему доставила, он сделал ее мужа — к тому времени уже камергера — сенатором, и вот взгляд его уже покоится на прелестях других женщин.

После шести месяцев праведной жизни ему было необходимо встряхнуться. Он снял особнячок на улице Бак, расположенный между набережными и бульваром Сен-Жермен, где устроил свою гарсоньерку. Вечером, надев синий редингот, серые брюки со штрипками и шляпу, из тех, какие носили буржуа, взяв трость, он потайной дверью выскальзывал из Тюильри. В экипаже его ждали двое телохранителей. Он приезжал на улицу Бак, где проводил время то с какой-нибудь актрисой, то с кокоткой, то с субреткой, то со светской дамой, то с куртизанкой…

Всеми ими он был весьма доволен. Он сам признал это. Как-то во дворце в Тюильри затеяли игру в загадки. Все должны были ответить на вопрос: «Какая женщина более страстная любовница — светская дама или куртизанка?»

Когда подошла очередь Наполеона III отвечать, он сказал:

— Каждая женщина стоит многого в любви, какова бы ни была социальная подоплека ее чар. Потом улыбнулся и добавил:

— Сад, в который не ступает нога чужака, изобилует плодами, которые вкушает лишь его владелец. Но почему бы не поискать подобных же плодов в саду, войти в который не возбраняется никому?

Любовь Наполеона III к прекрасному полу привела к одному пикантному происшествию. Как-то вечером, когда во дворце был устроен праздник, император проходил через полутемный зал, и ему показалось, что на канапе лежит женщина. Он подошел, его рука скользнула под юбку, он погладил бедро и позволил себе еще кое-какие вольности.

Раздался громкий крик.

И Наполеону III пришлось принести извинения епископу Нанси, который, устав от суеты, прилег на минутку отдохнуть на канапе и заснул невинным сном.

Евгения даже не подозревала о проказах императора. Она не замечала грязи, царившей вокруг нее, и походила на лебедя, скользящего по поверхности сомнительных вод. Ничто к ней не прилипало. В разгар бала, когда, как написано в одних мемуарах, «в каждом взгляде таился призыв к сладострастию», на ее лице блуждала немного натянутая грустная улыбка фригидной женщины.

Обиженная природой, она оказалась вышвырнута из омута сладострастия, затягивающего женщин и мужчин, и была не в состоянии представить себе, что можно мучиться любовным желанием. Она была ослеплена высоким мнением о своей внешности, и ей не приходило в голову, что император может предпочесть другую женщину.

И вдруг она узнала, что Наполеон III возобновил отношения с мисс Говард…

Новый прилив симпатии датируется самым концом июня. Во всяком случае 2 июля некий осведомитель пишет префекту полиции Мопа: «Говорят, что Людовик-Наполеон полностью восстановил отношения с мисс Говард и что на семейном горизонте императорской четы появились тучки».

Полицейский прибегнул к эвфемизму. На самом деле «тучки» были бурей, обрушевшейся на Тюильри. Императрица не выносила, чтобы кто-либо прикасался к ее вещам. Это был род мании. Если она замечала, что в коляске сдвинута с места подушка, лицо ее становилось белым от гнева. Можно представить, какое бешенство охватило ее и какие муки она испытывала при мысли о том, что легкомысленные ручки мисс Говард могут нарушить порядок в ее столь замечательно устроенном мире.

В течение нескольких недель скандалы разражались один за другим. Слуги и придворные были в упоении. Они кружили неподалеку от жилых комнат императора и императрицы и жадно ловили доносящийся оттуда шум. 21 сентября префект полиции писал: «Императрица, узнав, что император и мисс Говард снова сблизились (согласно одним источникам) или вступили в переписку (согласно другим источникам), объявила супругу о своем намерении покинуть Сен-Клу и Францию в том случае, если он не вспомнит о своем достоинстве и не осознает своего долга перед женщиной, которую сам выбрал. Произошла бурная сцена. Ее Высочество императрица заявила, что главное для нее не трон, а муж, что она выходила замуж не за императора, а за человека, и что она не потерпит оскорблений… Император, спокойный и ласковый, несмотря на свою неправоту, в конце концов обещал прекратить переписку с особой, о которой шла речь, и ярость императрицы поутихла».

Но, по всей видимости, император не сдержал своего слова. На следующий день месье Мопа отмечает:

«22 сентября 1853. — Мисс Говард снова берет верх к большому неудовольствию императрицы. Капризы экс-любовницы стоят дорого… Недавно ей было передано 150000 франков — сумма, которая, по мнению месье Мокяр, заставит ее хоть немного утихомириться».

Коварная мисс Говард то и дело попадалась на глаза императорской чете и со злорадным удовольствием приветствовала высочайших особ. Взгляд Евгении стекленел, ноздри раздувались, она стояла неподвижно, в то время как Наполеон III подчеркнуто вежливо отвечал на приветствие.

В те дни, когда император отправлялся на смотр своих войск в Сатори, его фаворитка, которая обитала в Версале (где она наблюдала за тем, как велись работы в Борегар), прогуливалась неподалеку в легком экипаже.

Императрица не сопровождала Наполеона III, и вряд ли общение императора и мисс Говард ограничивалось обменом приветствиями.

Послушаем, что сообщает Фуке:

«Несколько раз мне довелось бывать в окрестностях Версаля, в Лож, по приглашению Брэнкан. Не могу не вспомнить об одном факте, вполне в духе времени, рассказанном мне мадам Брэнкан-старшей. Наполеон III прибыл в Версаль, чтобы провести смотр войск в Сатори. После парада он сел в поджидавший его экипаж. Это был экипаж мисс Говард… они отправились в замок Борегар, соседний с Шеснэй. В экипаже император сняли кепи и китель, надел цилиндр и редингот, но на нем по-прежнему оставались красные лосины и лакированные сапоги. Те, кто видел на улицах Версаля императора в таком нелепом наряде, восседающего в легком экипаже мисс Говард, не могли забыть этого зрелища, объяснявшегося любовью к прекрасной англичанке…»

Конечно же, императрице донесли об этой прогулке. На этот раз она не разбила ни одной тарелки, и ни одно проклятие не сорвалось с ее губ. Она просто объявила, что временно прерывает отношения со своим мужем и господином, и отказалась разделять с ним супружеское ложе.

Наполеон III был сильно расстроен, так как мечтал о династии. Только Евгения могла подарить ему наследника престола. Любой ценой необходимо было уговорить императрицу отнестись благосклонно к вниманию императора.

Наполеон III, превозмогая душевную боль, попросил мисс Говард покинуть Францию и провести некоторое время в Англии, где, в соответствии с договором о разрыве 1852 года, ей предписывалось выбрать себе мужа.

Херриэт, побежденная, сдалась. Горе изменило ее до неузнаваемости, и спустя несколько дней она отбыла в Лондон, увозя с собой сына и двух незаконнорожденных детей императора, прижитых с Элеонорой Вержо.

После этого Евгения вновь пустила в свою спальню императора. Наполеон III, полный решимости дать жизнь новому побегу на генеалогическом древе Бонапартов, устремился в распахнутые перед ним двери.

Увы! Время шло, а императорской чете нечем было похвалиться. В апреле 1853 года у императрицы произошли преждевременные роды. Евгения впала в отчаяние.

Рассвирепев от того, что он напрасно тратит время с женщиной, к которой давно потерял всякий интерес, Наполеон III снова стал оказывать знаки внимания Девицам, умеющим «подать свои ягодицы», как говорит Ламбер. Они не могли порадовать его наследником, но, по крайней мере, дарили ему минуты наслаждения.

В феврале 1854 года императрица узнала, что Наполеон III изменяет ей с молоденькой актрисой и что мисс Говард уже несколько недель живет в Париже, в своем особняке на улице Сирк. Она заперлась у себя в комнате и долго плакала. К ее горю примешивалось чувство унизительного бессилия, связанного с тем, что ей не удалось явить на свет наследника престола. Переживания императрицы очень быстро стали широко известны. 7 февраля осведомитель префекта пишет:

«Императрица сильно не в духе, ее состояние связано с тем, что ей не удается родить ребенка, и с тем, что император своим поведением огорчает ее. Здесь замешана некая девица А…. которую император предпочитает своей супруге. Что же касается его старой привязанности, то дружба с мисс Говард по-прежнему продолжается, и визиты на Елисейские поля участились…»

Императрица решила изменить тактику. Единственный способ вернуть императора она видела в рождении ребенка. И каждый вечер она сама просила мужа разделить с ней ложе.

Ее упорство вскоре было вознаграждено. В мае Евгения объявила Наполеону III, что она беременна. (В это же время, 16 мая, мисс Говард, оставленная императором, вышла замуж за своего соотечественника, Клэренса Трилони. Она умерла 19 августа 1865 года в замке Борегар.)

Увы! Спустя три месяца императрица снова выкинула. Двор пришел в негодование:

— Так мы никогда не дождемся дофина! До Наполеона III дошли эти пересуды, и он, придя в бешенство, пригласил в Тюильри знаменитого врача Поля Дюбуа.

— Прошу вас, соблаговолите осмотреть императрицу!

Дюбуа оробел. При мысли о том, что ему придется иметь дело с Ее Высочеством, он впал в панику.

— Я пришлю вам опытную акушерку из больницы, — сказал он.

— Ну хотя бы один беглый взгляд, — упрашивал его император.

Дюбуа, побагровев, отказался. На следующий день во дворец явилась акушерка. Она склонилась над Евгенией и после продолжительного осмотра заявила:

— Все в порядке. Сир!

Франция с облегчением вздохнула…

Когда при дворе стала известна резолюция акушерки, некоторые стали поговаривать, что «вина» лежит не на императрице, а на императоре. Наиболее дерзкие утверждали, что усердие, которое император проявлял на любовном поприще в последние двадцать лет, не прошло даром и отразилось на его дееспособности.

— Он выдохся, — говорили они.

Другие, настроенные более благодушно, предполагали, что тревоги, обрушившиеся на Наполеона III в начале 1854 года, мешали ему «посещать императрицу в хорошем расположении духа, которое обычно ему свойственно».

Барон де В. в письме к своему шурину достаточно четко сформулировал это мнение:

«Подумайте, — писал он, — во Франции свирепствует холера, нам грозят голод, война с Россией… Разве можно требовать от него эрекции?»

(Естественно, барон употребил куда более энергичное выражение.)

Император и вправду был озабочен. Царь вынашивал план захвата Константинополя. В конце 1853 года он занял придунайские княжества, в Севастополе был приведен в боевую готовность флот. Наполеон III вошел в союз с Англией и, убедившись в нейтралитете Австрии и Пруссии, решил в качестве предупреждения России послать французский средиземноморский флот в Саламин с приказом выйти в воды Черного моря в случае малейшего инцидента.

В конце февраля английский флот присоединился к союзнику.

Европа была накануне войны. Наполеон III, который провозгласил перед своим коронованием: «Империя — это мир», — столь понравившийся всем девиз, был сильно встревожен.

В марте Россия разгромила турецкий флот в Синопе, и это событие стало началом военных действий. Англо-французский флот вошел в Черное море, а 27 числа Франция объявила войну России. Этот шаг указал тысячам людей путь в «пекло Севастополя», открыл для парижан существование Крыма, а также позволил экс-любовнице императора удачно сострить.

В момент объявления войны Рашель блистала на сцене в Петербурге. Ей пришлось срочно упаковывать чемоданы и готовиться к возвращению во Францию. Офицеры устроили в ее честь обед.

Ей не хотелось обижать этих военных, ее горячих поклонников, и она приняла приглашение на обед.

После обеда подали шампанское, и один полковник, поднявшись с бокалом в руке, произнес:

— Мы не говорим вам «прощайте», мадам… Мы говорим «до свидания»! Ибо, — добавил он под одобрительный смех товарищей, — мы скоро увидимся в Париже и снова выпьем за ваше здоровье и за ваш успех!

Рашель, казалось, не была задета этими словами. В свою очередь, она поднялась и с улыбкой сказала:

— Господа, я благодарю вас за прием и за ваши пожелания. Но должна вас предупредить, что Франция не настолько богата, чтобы угощать шампанским военнопленных.

Ее реплика была встречена сдержанно.

Когда тридцать тысяч французских солдат двинулись по направлению к Крыму, где к ним должна была присоединиться двадцати пятитысячная английская армия, Наполеон III мог перевести дух.

Война началась, и он стал опять проявлять интерес к императрице.

Увы! Вскоре императрица пожаловалась на боли, которые ей причиняли «частые знаки внимания императора», и врачи сочли, что ей пойдет на пользу пребывание в Биаррице.

В разгар войны двор покинул Тюильри и отправился в курортное место на берегу Атлантики.

Наполеон III решил отменить этикет на время отдыха, чтобы не утомлять императрицу.

— Никаких аудиенций, никаких почестей, — заявил он, — мы просто отдыхаем в кругу друзей.

Каждый вечер после обеда императрица затевала игры, в которых все охотно принимали участие, включая императора, который самозабвенно прыгал через стулья, кресла и канапе.

Придворные, окружавшие императорскую чету, были «большими охотниками подобных забав», и вскоре вечера приобрели весьма специфическую окраску. Шарль Симон сообщает, что излюбленными развлечениями были «игры, во время которых допускались прикосновения отнюдь не целомудренного свойства, или же те, которые приводили к неожиданным кульбитам, вносившим во внешний вид участников кокетливый беспорядок».

Действительно, некоторые игры были не лишены забавности.

Послушаем Шарля Симона:

«Кто-нибудь вставал на колени и прятал лицо в юбке сидящей женщины, все остальные, мужчины и женщины, залезали ему на спину, в конце концов тяжесть становилась непосильной, и тогда начиналась куча мала, все падали со смехом, и часто возникали весьма пикантные ситуации.

Одним из самых незамысловатых развлечений было следующее: все садились в круг, так что ноги кавалеров и дам соприкасались. В центр круга кто-нибудь бросал браслет, носовой платок или туфлю, и этот предмет каждый участник должен был провести под своими ногами и передать соседу, тогда как кто-то, находящийся за кругом, пытался завладеть предметом, путешествовавшим под пышными юбками и черными брюками. Иногда предмет слишком долго скрывался в одном и том же месте. Тогда «кот» пытался схватить «мышку» — таковы были принятые названия, — и ошибкам и недоразумениям, приводившим в восторг игроков, не было конца…»

Даже игра в прятки переставала быть невинной забавой, насколько можно об этом судить:

«Однажды некая дама, охотно приносившая себя в жертву на алтаре Лесбоса, решила воспользоваться игрой, чтобы добиться расположения молодой женщины, к которой она питала слабость. Она проследила, в какую сторону побежит ее избранница, и устремилась за ней. Она была уверена, что нагнала свою жертву, с силой прижала ее к себе, дрожа от сладострастия, принялась ласкать ее, и тогда особа, к которой был применен столь интенсивный способ общения, издала возмущенный вопль. Изумленная дама обнаружила, что ошиблась, и ее пыл растрачен на старого урода, перед которым ей пришлось извиняться…»

Кроме того, в Биаррице все развлекались тем, что играли в живые картины. Позже, в Компьене, эта игра также будет иметь большой успех.

Чаще всего персонажами картин были мифологические герои. С этим связана забавная записка, посланная одной девицей.

Дочь маршала Магнана, выбранная на роль Эроса, написала своему отцу:

«Дорогой папочка, сегодня вечером я занята амуром, пришлите мне как можно скорее все необходимое…»

Можно представить себе выражение лица маршала, когда он прочел эту записку.

27 августа Наполеон III покинул Биарриц и отправился в Булонь, где ему предстояло встретиться с принцем Альбертом, мужем королевы Виктории.

Евгения осталась одна в окружении своей свиты. И сразу же злые языки стали поговаривать, что молодая императрица непременно воспользуется свободой, чтобы «наставить императору рога в отместку за те, которые уже целый год украшали ее голову».

Но они плохо знали Евгению. Она была свободна и могла, как испанка, кокетливая уже по своей натуре, кружить головы, но ограничилась столоверчением. Ее увлек спиритизм. Она вызывала духов знаменитых усопших и беседовала с ними.

Некоторые из них оказались довольно болтливыми и сообщили многие подробности, касавшиеся фавориток Наполеона III. Историки утверждают, что именно таким странным способом она узнала о связи императора с мадам де ля Бедойер.

В Биаррице Евгения спрашивала духов о том, сколько продлится война в Крыму и сумеет ли англо-французский флот потопить русские корабли. Но духи отмалчивались, и императрице пришлось поддерживать оптимизм без вмешательства потусторонних сил.

Позже некий оккультист из Америки, шотландец по происхождению, по имени Дуглас Хом сумел завоевать доверие императрицы. Этот авантюрист, как предполагают, секретный агент Германии, был своего рода Распутиным при дворе Наполеона III.

18 сентября она покинула Биарриц и отправилась в Бордо, где ее встретил император. Увидев императрицу, император обрадовался, как ребенок. Не обращая внимания на толпу, собравшуюся на вокзале, он страстно целовал ей руки и с такою нежностью обращался с ней, что все пришли в умиление.

На следующий день императорская чета села в парижский поезд и вернулась в Тюильри.

Пребывание в Биаррице, регулярные морские процедуры пошли на пользу Евгении. Врачи посоветовали Наполеону III «возобновить супружеские отношения».

На протяжении всей зимы император отважно добивался желаемого результата. Увы! Англо-французские войска топтались на подходах к Севастополю, и, как пишет А. де Сазо, самому императору нечем было похвастаться.

Придворные все чаще злословили за спиной у императорской четы. Одни утверждали, настаивая на своей полной осведомленности, что императрица имеет некий врожденный порок, из-за которого император вынужден прибегать к эквилибристике, весьма для него утомительной. Другие болтали, что Евгения была изнасилована в отрочестве испанским офицером, что привело к тяжелым внутренним повреждениям. Третьи просто пожимали плечами, констатируя, что Наполеон III женился на бесплодной смоковнице.

Все эти сплетни, конечно же, доходили до императора, и он чувствовал себя сильно уязвленным. Поэтому был очень рад, когда в начале 1855 года разразившаяся в Париже череда скандалов отвлекла на некоторое время внимание придворных.

Первый скандал произошел 13 января. Вот что пишет об этом острый на язык Вьель-Кастель:

«В свете объектом пересудов стала графиня мадам де Нансути, урожденная Перрон. Уже некоторое время она ведет себя подчеркнуто набожно, почти не бывает в свете и не носит больше драгоценностей. Муж заявил, что хочет видеть ее украшения, но ему было в этом отказано. Он впал в ярость, завладел ключом от секретера — и что же? Украшений в нем не было! Он искал повсюду, но безрезультатно. Мадам де Нансути отказывается объяснить, куда подевались драгоценности.

Граф Нансути посоветовался с комиссаром полиции, и тот предложил обыскать дом. Мадам де Нансути, холодная и высокомерная, бесстрастно отнеслась к происходящему. Драгоценности были найдены в комнате горничной, которая заявила, что они были подарены ей хозяйкой.

На это граф де Нансути возразил:

— Если бы ваша хозяйка подарила вам все эти украшения, то она сказала бы нам об этом, ведь она знала, что комиссар полиции собирается обыскать весь дом. Вы украли их!

Горничная, поняв, что пахнет тюрьмой и судом присяжных, вне себя от испуга, закричала:

— Ну что ж! Раз дело оборачивается таким образом и мадам не пришла мне на помощь, я скажу вам правду. Эти драгоценности действительно принадлежат мне. Мадам хотела, чтобы я стала ее любовницей, и, чтобы добиться моего согласия, она дарила мне все эти украшения.

Услышав это заявление, все спустились в спальню графини, которая, утратив свою невозмутимость, билась в истерике.

Горничная, ободренная успехом, назвала всех дам, с которыми она состояла в любовной связи, среди них и маркизу д'Ада. Она не собиралась расставаться с драгоценностями и потребовала еще 80000 франков за свое молчание…»

Вторым скандалом свет также был обязан даме с не совсем обычными наклонностями. Он разразился 31 января. В этот день при дворе стало известно, что маркиза де Бомон, урожденная Дюпюйтрен, была захвачена врасплох в тот момент, когда она расточала нежности девицам.

Двор ходил ходуном от смеха. Но главе государства трудно рассчитывать на то, что порочность нравов его подданных будет вечно развлекать страну. Вскоре обо всех этих историях было забыто, и двор вновь принялся иронизировать по поводу бесплодия императрицы.

В апреле отчаявшиеся супруги отправились в Лондон, куда пригласила их королева Виктория. Их приняли очень сердечно, и как-то вечером они поведали королеве, которая была весьма плодовита, о своем горе. Виктория не стала прибегать к эвфемизмам. Она обернулась к императору и сказала:

— С этим очень просто справиться. Подложите под таз императрицы подушечку.

И это был очень хороший совет, так что спустя два месяца Евгения, ликуя, сообщила императору, что он скоро станет отцом.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ДНЕВНИК ГРАФИНИ КАСТИЛЬСКОЙ

Она спешила занести таинственный знак в свой дневник, когда ее ягодицам бывало уделено должное внимание.

Клод Вилларе

8 сентября 1855 года после осады, длившейся целый год, зуавы Мак-Магона заняли Севастополь.

Крымская война близилась к концу. Стали поговаривать о созыве конгресса полномочных представителей воюющих стран для «урегулирования восточного вопроса и прекращения военных действий». «Мир, к которому мы стремимся, — писал один оптимистично настроенный журналист, — гарантирует Европе стабильность на ближайшую тысячу лет. Кроме того, благодаря ему будет навсегда стерто воспоминание о позорном Венском Конгрессе».

Мирный договор, о котором все мечтали, оказал решающее влияние на судьбу восемнадцатилетней пьемонтки, которую друзья называли «самой очаровательной женщиной Европы».

Ее звали Вирджиния Олдойни, она жила в Турине, была окружена поклонниками и с 9 января 1854 года, с того дня, когда состоялась ее свадьба, носила титул графини Кастильской.

В детстве она была странным ребенком. В том возрасте, когда девочки еще играют в куклы, за будущей графиней, красота которой уже тогда поражала мужчин, ухаживали, как за взрослой женщиной. Прекрасно понимая, какой огонь вспыхивает в сердцах ее поклонников, она, по словам очевидцев, говорила, презрительно улыбаясь, сощурив зеленые глаза:

— Потерпите немного… Скоро я вырасту…

И многие едва удерживались, чтобы не крикнуть:

— Быстрее! Быстрее!

В шестнадцать лет она была так хороша, что тем, кто имел предрасположенность к апоплексическим ударам, противопоказано было смотреть на нее.

В это время она вышла замуж за Франсуа Вераси, графа Кастильского, состоявшего в тесных связях с домом пьемонтского короля, Виктора-Эммануила. Франсуа Вераси был старше ее на десять лет.

Через несколько недель после свадьбы она была представлена королю, которого поразила новоиспеченная графиня. Он что-то мямлил, лицо его пошло пятнами, и с большим трудом ему удалось скрыть невольное восхищение, охватившее его.

Молодая графиня была очень довольна произведенным эффектом и предалась мечтам о романтичных приключениях и различных трюках в августейшей опочивальне.

Между тем граф одарил ее ребенком, полагая, что тем самым доставляет ей удовольствие. Могло ли прийти в голову этому несчастному, что Вирджиния, лишенная возможности в последние недели беременности принимать поклонников, которые постоянно толпились в ее гостиной, упрекнет его в том, что по его милости она испытывала недостаток в поклонении?

Ребенок родился 9 марта 1855 года. Это был мальчик. Но Вирджиния мало занималась им. Она предпочитала все свободное время отдавать своему дневнику.

Этот дневник был обнаружен Алэном Деко в 1951 году в Риме. Историк может только мечтать о том, чтобы ему в руки попал столь любопытный документ. Вирджиния предстает во всей своей красе, такой, какая она была на самом деле: мелочной, с весьма сомнительными моральными принципами, подверженной редким искренним порывам, с непомерной гордыней и повадками парижской белошвейки. В своем дневнике она пользуется особым шифром. Перечеркнутая буква П обозначает то, что дело не зашло дальше поцелуя, перечеркнутая буква Т свидетельствует о полной победе, а сочетание букв ПХ говорит о некотором положении дел, которое я бы назвал промежуточным.

Она имела бесчисленное количество поводов использовать придуманный ею код.

Ее друг детства, Амброджио Дориа, с которым она когда-то играла в Ля Специа, начал ухаживать за ней. Вскоре после того, как она оправилась от родов, этот воздыхатель стал проявлять настойчивость. Одним июньским вечером графиня, взволнованная событиями прошедшего дня, записала:

«Я ходила к девятичасовой мессе. Возвращаясь домой через сад, я повстречала Амброджио Дориа, который проник в мою спальню в то время, пока прислуга завтракала. Я переоделась и была в белом пеньюаре, а волосы не стала закалывать гребнем. Мы болтали, сидя на канапе, до одиннадцати. ПХ… Он ушел также через сад…»

ПХ, столь легко принимаемое, и определило ее любовную карьеру.

Через несколько дней Дориа снова навестил ее. Граф Кастильский проводил вечер у своего друга. Вирджиния пишет в своем дневнике:

«Я обедала с Вимерати. Франсуа был у Сигала. Она ушла в семь часов, когда в гостиной появился Дориа. Мы болтали, не зажигая света. ПХ. ПХ. ПХ. ПХ…»

Пылкий Амброджио был удостоен перечеркнутой буквы Т через два дня, 7 июля.

Спустя несколько дней юная графиня пишет:

«Приходил Дориа. Был до пяти часов. Мы болтали в моей спальне…»

Буква Т (перечеркнутая) уточняет, какой оборот принял этот разговор.

Известно, что труден только первый шаг. Очаровательная Нича (так звали молодую графиню друзья) не собиралась останавливаться в начале пути.

У Амброджио был брат, Марчелло. Вскоре его имя появляется на страницах дневника. 13 октября Вирджиния записывает ряд чисел: 12, 5, 18, 19, 21, 5, 13, 20, 18, 20, 17, 11, 5, 11, 9, 19, 1, 21, 5, 3, 12, 14, 9…

Эта запись расшифровывается так: Я занималась любовью с Марчелло.

Забавы, которым предавалась Нича в обществе братьев Дориа, вскоре перестали тешить ее. Ее амбиции росли. Она мечтала пасть в объятия короля.

Неожиданно ей представился случай использовать свою красоту в достойных ее тщеславия целях.

Кавур, первый министр Виктора-Эммануила, кузен темпераментной графини, был занят грандиозным планом: создать единую Италию из пестрых лоскутков различных областей — Пьемонт, королевство Савойя, Ломбардия и Венеция, провинции, оккупированные Австрией, герцогства Парма, Модена, Тоскана, Церковное государство, королевство Обеих Сицилий.

Чтобы изгнать Австрию и объединить все области в единое государство, Италия нуждалась в помощи одного из могущественных европейских государств. В конце 1855 года, когда французская армия одержала победу над русскими войсками в Крыму, поддержка могла прийти только со стороны Наполеона III.

Кавур был наслышан о пристрастии, которое император питал к женскому полу. Он решил не прибегать к обычной дипломатии, а послать в Париж графиню Кастильскую, которой было дано особое задание: стать любовницей Наполеона III и уговорить его принять участие в судьбе полуострова.

Вирджиния, узнав о плане Кавура, была в восторге. С этого момента у нее была лишь одна цель — записать в своем дневнике: «Болтали с Наполеоном III. Т…»

16 ноября 1855 года в восемь часов вечера какой-то таинственный незнакомец постучал в ворота дома Вирджинии. Слуга Понджио, ожидавший под деревом, так как шел дождь, бросился отпирать, низко поклонился посетителю и провел его к дому.

Наружная застекленная дверь открылась, и графиня Кастильская, одетая в черное бархатное платье, присела в глубоком почтительном реверансе.

Виктор-Эммануил, король Пьемонта, пришел с визитом к самой красивой женщине Европы.

Войдя в дом, он снял плащ и сел у камина, в котором потрескивали дрова.

Он не отрывал плотоядного взгляда от безупречной груди Вирджинии, скрытой под черным бархатом. Но руки его покоились на подлокотниках кресла. Король пришел к графине не для того, чтобы повесничать.

После нескольких любезностей он заговорил серьезным тоном об Италии, провинциях, занятых австрийцами, о необходимости единении и о той миссии, которую он решил доверить графине.

— Генерал Чигала, ваш дядя, — сказал он, — уже говорил вам о нашем плане. Но мне хотелось самому убедиться в том, что вы согласны послужить делу объединения Италии и отправиться в Париж с такой несколько необычной миссией.

Графиня улыбнулась:

— Я согласна, Сир!

Король кивнул:

— Благодарю вас, мадам. Вскоре вы получите точные инструкции и код, при помощи которого вы сможете сообщать нам обо всем, ничего не опасаясь. Через несколько дней я в сопровождении месье Кавура отбываю в Париж. Мы подготовим все для вашего приезда.

В десять часов Виктор-Эммануил покинул Вирджинию и отбыл во дворец, размышляя о том, что французскому императору предстоит быть втянутым в решение проблем, стоящих перед Италией, весьма приятным способом.

Итак, все было готово для того, чтобы графиня смогла заняться, как сказал Сен-Олер, «постельной политикой» в спальне Наполеона III.

20 ноября король Пьемонта поднялся в вагон, специально оборудованный для его августейшей персоны. На следующий день он был в Париже.

Император принял его крайне любезно, расспросил об Италии, «о стране, которую он так любит», и о семьях, с которыми он когда-то был знаком.

Ответы короля ошеломили придворных, которых трудно было чем-либо смутить. Виктор-Эммануил сыпал непристойными историями о светских дамах Пьемонта, сопровождая свои рассказы бешеной жестикуляцией.

Вьель-Кастель, шокированный услышанным, записал вечером в дневнике:

«Король Пьемонта ведет себя как унтер-офицер. тот же слог, те же манеры. Он ухаживает за любой попавшейся ему на глаза юбкой, ведет более чем легкомысленные беседы, не считая нужным завуалировать откровенный смысл своих речей целомудренными выражениями, он предпочитает вульгарности. Он не замолкая хвастается своими победами и, упоминая ту или иную даму из Турина, небрежно бросает: „Ну, эта тоже переспала со мной“.

Кто-то упомянул одну семью из высшей аристократии, он улыбнулся и презрительно процедил, что и мать и дочь были его любовницами.

Наполеон III более терпимо, чем граф де Вьель-Кастель, отнесся к манерам Виктора-Эммануила. Когда император понял, что король Пьемонта, как и он сам, большой волокита, он решил сделать все от него зависящее, чтобы его гость сохранил о Франции неизгладимое впечатление.

Однажды вечером в Опере, видя, что Виктор-Эммануил рассматривает в лорнет танцовщицу, он шепнул ему:

— Вам понравилась эта малышка?

Король опустил лорнет.

— Да, очень. Сколько она может стоить?

Наполеон III улыбнулся.

— Не знаю. Спросите у Бацочи, он должен быть в курсе.

Виктор-Эммануил обернулся к первому камергеру, которого называли «главным распорядителем императорского досуга».

— Вы знаете эту танцовщицу?

— Третью справа? Это Евгения Фикр. Она очаровательна и легко доступна. О ней даже сочинили четверостишие:

Евгению мышку-малышку

Увидел паша.

— Плати, — сказала малышка, -

Увидишь мои антраша.

Щеки Виктора-Эммануила порозовели.

— Сколько? — прохрипел он.

— О! Сир… Вашему Высочеству она обойдется в пятьдесят луидоров.

— Черт побери! Так дорого?

Наполеон III улыбнулся:

— Запишите на мой счет, Бацочи.

В то время как Виктор-Эммануил хвастался своими победами и проводил время с танцовщицами, Кавур действовал. Он встречался с Валевски, министром иностранных дел, пытался заинтересовать его Италией и старательно подготавливал приезд графини Кастильской.

Алэн Деко (к которому придется еще возвращаться в связи с «дамой сердца Европы») писал: «Это может показаться удивительным и даже романтичным, но речь шла именно о подготовке появления Вирджинии в Париже». В кругу восхищенных слушателей Кавур вдохновенно описывал внешность зеленоглазой графини, ее элегантность и обаяние.

Многие интересовались, не собирается ли она в один прекрасный день объявиться в Париже.

Первый министр с сомнением качал головой:

— Возможно…

Вскоре в Париже все говорили только о графине Кастильской. Виктор-Эммануил и Кавур отправились в Лондон, чтобы засвидетельствовать свое почтение королеве Виктории, а затем вернулись в Турин.

Вирджиния, которой за несколько дней до этого тайный агент передал шифр для постоянной связи с Кавуром, упаковывала багаж.

Хлопоты, связанные с отъездом, не мешали пылкой графине уделять некоторое время приятным пустякам, как свидетельствует ее дневник.

«12 декабря, среда. Была занята: упаковывала сундуки. В час пришел Дориа. Поболтали в моей комнате на канапе. Т до трех часов».

При таком ритме жизни ей потребовалась неделя для того, чтобы упаковать вещи.

17-го числа, накануне отъезда, пришел Амброджио Дориа, чтобы попрощаться с Вирджинией. Он плакал. Она изо всех сил старалась утешить его.

«Дориа в моей спальне, на канапе, потом у камина, на полу. Т. Т.».

Через несколько часов, когда она застегивала последние чемоданы, ее оповестили, что король ожидает ее в саду. Пришло ли ей в голову, что Виктор-Эммануил настроен решительно? Во всяком случае, она отпустила прислугу и только после этого пригласила короля в гостиную. О чем они говорили? Об этом мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Но в тот момент, когда Виктор-Эммануил уже собирался оставить графиню, державшую судьбу Италии «в своих изящных ручках», внезапно вспыхнувшее желание воодушевило его. Они находились в саду. Ни антураж, ни сезон года не помешали королю выказать себя пылким любовником. В дневнике Вирджинии мы читаем:

«Он ушел в одиннадцать часов. Я вышла вместе с ним в сад. Пять раз Т. Я прошла в туалетную комнату, чтобы привести себя в порядок».

Это было, так сказать, на посошок. На следующий день графиня Кастильская покинула Турин.

Король оказал ей честь, теперь император должен был ее обесчестить…

ГРАФИНЯ КАСТИЛЬСКАЯ СОБЛАЗНЯЕТ НАПОЛЕОНА III ПО ПРИКАЗУ КОРОЛЯ ПЬЕМОНТА

Там, где дипломат терпит поражение, женщина одерживает победу.

Турецкая пословица

Перед тем как отплыть во Францию, Вирджиния побывала во Флоренции. Ей хотелось повидаться с матерью. Счастливый случай свел ее там с сорокалетним графом Лао Бентивольо, который знавал ее еще ребенком. Она повисла у него на шее, как в детстве.

Граф был впечатлителен и наделен богатым воображением. Ему пришла в голову фантазия посадить ее на колени, как пять лет назад, и сделать ей козу.

В тот же вечер он униженно, но настойчиво предложил графине возобновить знакомство.

Молодая графиня была польщена этой нежданной честью, но ограничилась сдержанной улыбкой. Бентивольо, обнадеженный, решил сопровождать ее в Геную, где она должна была сесть на корабль, и воспользоваться пред отъездной суматохой, чтобы пробраться в ее постель.

— Я отложу отплытие в Сирию, — сказал он (граф, итальянец по происхождению, был французским подданным и только что был назначен консулом Франции в Халебе), — и последую за вами.

Вирджиния шаловливо хлопнула веером ему по пальцам, из чего он сделал вывод, что дела его не так уж плохи.

Через два дня они прибыли в Геную, где уже находился граф Кастильский. Присутствие мужа нисколько не смутило консула, который в пылу последних приготовлений среди груды коробок опытной рукой убедился в том, что для его восхищения есть все основания. Графиня больше не пускала в ход веер, и вечером 25 октября охота Бентивольо увенчалась успехом.

Граф Лао захмелел от счастья. Это был самый прекрасный подарок к Рождеству, который он когда-либо получал. Он сказал об этом Вирджинии, и та обещала, что будет принадлежать ему все то время, что осталось до ее отплытия.

Их счастье продолжалось десять дней. Молодой графине многое дала эта связь. Любовники чувствовали себя в полной безопасности. Граф Кастильский, которому не терпелось увидеть судно из Марселя, проводил все время, вглядываясь в горизонт, и не подозревал, что его супруга привыкает к бортовой и килевой качке на просторной постели, где Бентивольо бросил якорь.

Эти десять дней пролетели для консула как одно мгновение. Позже он писал Вирджинии:

«Я любил тебя и тогда, когда тебе было двенадцать лет, и тогда, когда тебе было десять, и я буду любить тебя всю жизнь. Я знал, что в мире есть кто-то, кого я люблю, но не понимал, что это ты. В тот день, когда ты приехала во Флоренцию и я поцеловал тебя в лоб в гостиной твоей матери, с моих глаз спала пелена, и мое сердце ожило. Ты вошла, и вместе с тобой вошла любовь, живая, могущественная, страшная, способная сделать счастливым или принести много горя».

Он вспоминает о времени «с 25 декабря 1855 года до Утра 4 января 1856 года» и добавляет: «Какими были конец 1855 года и начало 1856-го! Боже мой! Боже мой! Уж не сон ли это был? И не останется ли все это для меня навсегда сном?»

Консул был настолько выбит из колеи, что в конце концов поверил в то, что все происшедшее было своего рода миражем. Тем не менее это был не мираж. Как пишет Алэн Деко, «мираж Бентивольо имел вполне осязаемые формы, так как месяцем позже у Вирджинии появились некоторые поводы для беспокойства. Она поспешила поделиться своими тревогами с Бентивольо, считая его виновником грозящих ей неприятностей, что кажется довольно смелым предположением, если принять во внимание беседы, которые она вела накануне с Виктором-Эммануилом и Амброджио Дориа». Встревоженный Бентивольо не стал медлить с ответом:

«Даю вам слово, что никакого дьявольского подвоха, который мог бы привести к неприятным последствиям, с моей стороны не было, но, полагаю, вы знаете, что иногда случаются неожиданные сюрпризы. Клянусь жизнью моей матери, что я чист перед вами, как младенец. Если все же ваши опасения имеют достаточно оснований, постарайтесь принять какие-нибудь меры…»

Но 4 января 1856 года, в день отплытия, Вирджиния была беззаботна. Все ее мысли были заняты предстоящим путешествием Генуя — Марсель, она сновала из комнаты в комнату, с одинаковой нежностью одаривая поцелуями Бентивольо, Амброджио Дориа, приехавшего, чтобы попрощаться с графиней, и своего мужа, который отбывал вместе с ней.

Граф и графиня Кастильские ненадолго остановились в Марселе и 6 января прибыли в Париж. Они расположились в предложенной им роскошной квартире на верхнем этаже в доме номер 10 по Кастильской улице.

Скинув пальто, Вирджиния бросилась к окну и распахнула его. По улице ехали фиакры. Подавшись вперед, она увидела деревья парка Тюильри и улыбнулась. По иронии судьбы она поселилась на улице, название которой совпадало с ее именем, совсем рядом с дворцом, где жил человек, которого ей поручено было соблазнить.

9 января графиня Кастильская во всем блеске предстала перед парижским светом. Ее ввела в общество принцесса Матильда, которая большую часть своего детства провела во Флоренции со своим отцом, королем Жеромом, и хорошо знала деда Вирджинии, Антуана Кампоречо. Волосы графини украшали розовые перья. «Она была похожа, — сообщает нам граф де Рейсе, — на маркизу былых времен».

Ее окружили, комплиментам не было конца. Внезапно объявили о приходе императора. Графиня побледнела. Тот, кто должен был решить судьбу Италии, вышел к собравшимся. Она представляла себе его высоким, величественным, грозным. Небольшого роста, немного сутулый, он семенил на коротеньких ножках, взгляд его линяло-голубых глаз скользил по лицам.

Принцесса Матильда представила графа и графиню Кастильских императору. Взгляд Наполеона III немного оживился и вонзился в декольте Вирджинии. Остальным гости молча наблюдали за этой сценой. Наполеон III явно заинтересовался молодой графиней, он подкрутил ус и сказал ей какую-то любезность. Дамы затаили дыхание. Что ответит императору Вирджиния?

Впервые в жизни графиня оробела, не нашлась, что сказать в ответ, и потупилась.

Император, несколько разочарованный, отошел и сказал:

— Она очень красива, но, кажется, глупа.

Дамы, которые с момента появления Вирджинии в гостиной принцессы Матильды улыбками маскировали страстное желание показать зубы, восприняли это высказывание императора с восторгом.

Через несколько дней Вирджиния взяла реванш. 26 января экс-король Жером устраивал бал. Она появилась на балу, опираясь на руку своего мужа, в тот момент, когда Наполеон III собирался уходить. Узнав графиню, он поклонился ей и сказал:

— Вы опоздали, мадам…

Вирджиния присела в глубоком реверансе:

— Это вы, Сир, уходите слишком рано…

В этой фразе не было искрометного остроумия, но она была произнесена настолько игривым тоном, что свидетели этого диалога остолбенели от удивления. Что же касается Наполеона III, то он одарил благосклонным взглядом прекрасную флорентийку, столь явно желавшую пококетничать с ним.

В тот же вечер Бацочи, о котором Вьель-Кастель говорил, что «он доставлял в постель императора всех особ женского пола, приглянувшихся Наполеону III», получил приказ внести Вирджинию в два списка — «текущий» и «резервный» — кандидатур на высочайшее внимание.

Рыбка клюнула. И вовремя.

16 января царь признал себя побежденным, и газеты трубили о том, что перемирие будет заключено в феврале на Конгрессе, который должен состояться в Париже. Парижане развешивали на окнах флаги. Готовились празднества и балы.

Кавур собирался приехать из Турина в Париж, чтобы участвовать в работе Конгресса. В письме к Вирджинии он торопил события:

«Добейтесь своего, кузина, любыми средствами добейтесь!»

Графиня Кастильская не нуждалась в его советах. У нее уже был готов план, как заставить Наполеона III учесть интересы Италии в момент подписания мирного договора. Ей необходимо было встретиться с ним. И встретиться без промедления.

Можно представить себе, как она обрадовалась, получив от Его Высочества приглашение на бал 29 января во дворец Тюильри.

Рыбка не просто заглотила наживку, но и сильно дернула леску. Оставалось только выудить ее.

19 января в девять часов вечера главный церемониймейстер дворца объявил:

— Граф и графиня Кастильские!

Все взгляды устремились на дверь. Вирджиния, в голубовато-серебристом, под цвет ее глаз платье, впервые перешагнула порог дворца Тюильри. Легкой походкой она, сопровождаемая мужем, направилась в Тронный зал.

Присев в глубоком реверансе перед Наполеоном III, она дала ему возможность обшарить похотливым взглядом щедрое декольте. Император, как свидетельствуют очевидцы, был до глубины души взволнован открывшимся зрелищем.

Графиня выпрямилась, на мгновение встретилась взглядом с императором и проследовала в зал, отведенный для игр. Она была уверена в себе. Ей не пришлось долго ждать.

Через несколько минут император оставил трон и отправился искать молодую графиню. На следующий день Вирджиния писала в своем дневнике:

«Император говорил со мной. Все это видели и сочли нужным оказать мне внимание. Я смеялась…»

У нее были основания для веселья, все складывалось самым удачным образом для ее «миссии».

Император становился все более предупредительным по отношению к графине, о чем свидетельствуют записи в ее дневнике:

«Суббота, 2 февраля. В девять часов я отправилась на бал в Тюильри и пробыла там до двух часов. Император беседовал со мной и угощал апельсинами…

Вторник, 5 февраля. Была на костюмированном балу у месье Ле Хон, где разговаривала с императором. Он был в маске…

Четверг, 21 февраля. Напудренная, с жемчугом и перьями в волосах, была на концерте в Тюильри. Приглашены были только дипломатические лица. Обедала с императором, разговаривала с ним…

25 февраля. Посетила концерт по случаю мирной Конференции, открывшейся сегодня…»

В тот вечер Вирджиния, должно быть, имела важный разговор с императором, касавшийся политики. На следующий день Кавур, прибывший в Париж, писал своему другу Луиджи Чибрарио, который в его отсутствие исполнял в Турине должность министра иностранных дел:

«В понедельник, 25 февраля, мы выступили на арену. Считаю необходимым предупредить вас, что я подключил к делу известную своей красотой графиню XXX, которой я поручил обольстить и, если представится случай, соблазнить императора.

Вчера на концерте в Тюильри она приступила к возложенной на нее миссии».

Объединение Италии было в хороших руках.

Пока Вирджиния, оставаясь в тени, хлопотала на благо своей страны, Париж ликовал по поводу открытия Конгресса. Праздничная атмосфера чувствовалась во всех его кварталах. Народ в очередной раз поверил, что новое соглашение гарантирует мир на ближайшую тысячу лет.

27 февраля радостное настроение еще усилилось благодаря пикантному приключению, произошедшему с Александром Дюма.

Автор «Трех мушкетеров» жил на улице Риволи с Идой Феррье, актрисой, весьма легкомысленной особой, на которой он только что женился. Она занимала квартиру на втором этаже, а он — три комнаты на пятом этаже.

В один из вечеров он отправился на бал в Тюильри. Не прошло и часа, как он вернулся, весь в грязи, прошел в квартиру своей жены и с ругательствами ворвался в спальню Иды:

— На улице отвратительная погода, я поскользнулся и упал в грязь. Я не могу идти на бал. Лучше уж я поработаю здесь, рядом с тобой.

Ида попыталась отправить его наверх, в его квартиру.

— Нет, — противился Дюма, — у тебя так тепло, а в моей комнате собачий холод. Я остаюсь здесь.

И, взяв бумагу, чернила и перо, он углубился в работу, сидя у камина.

Через полчаса дверь, ведущая в туалетную комнату, распахнулась, на пороге появился Роже де Бовуар, почти совсем голый, и сказал:

— С меня хватит, я совершенно продрог!

Изумленный Дюма, вскочив, с яростной бранью набросился на любовника своей жены. Как человек, привыкший писать для театра, он обрушил на его голову гневную тираду, которой сам остался очень доволен.

Ида съежилась в постели. Что же касается Роже де Бовуар, который стал любовником мадам Дюма еще задолго до ее замужества, то он слушал речь, дрожа от холода.

Наконец Дюма, величественным жестом указав на дверь, воскликнул:

— А теперь, месье, попрошу вас уйти, мы объяснимся с вами завтра утром.

На улице завывал ветер, дождь барабанил в окна.

Изменившимся тоном Дюма добавил:

— Я не могу выгнать вас на улицу в такую непогоду. Садитесь поближе к огню. Вы переночуете в этом кресле.

И он снова уткнулся в свои бумаги.

В полночь он лег рядом с Идой и задул свечу. Через какое-то время огонь в камине потух, и он услышал, как у Роже де Бовуар стучат зубы от холода.

— Еще не хватало, чтобы вы, месье де Бовуар, подхватили насморк!

И он бросил ему одеяло.

Но красавчик Роже продолжал дрожать и решил помешать не прогоревшие угли в камине. Тогда Дюма, заслышав его возню, сказал:

— Послушайте, я не хочу, чтобы вы заболели. Ложитесь в постель. Завтра мы объяснимся.

Бовуар не заставил себя упрашивать, нырнул под одеяло и устроился рядом с Идой и Александром Дюма. Не прошло и двух минут, как троица спала безмятежным сном.

В восемь часов утра Александр Дюма проснулся и, улыбаясь, стал расталкивать Роже.

— Не станем же мы ссориться из-за женщины, даже если она законная жена, — сказал он. — Это было бы глупо.

Взяв руку Роже, он опустил ее на срамное место своей супруги и торжественно провозгласил:

— Роже, примиримся, как древние римляне, на публичном месте…

НАПОЛЕОН III СТАНОВИТСЯ ЛЮБОВНИКОМ ГРАФИНИ КАСТИЛЬСКОЙ НА ЛОНЕ ПРИРОДЫ

Праздник, лишенный суеты, скучен.

Жип

Вечером 15 марта императрица, которая была на сносях, стала кричать, что у нее начались роды.

Во дворце поднялась суета.

Врачи, члены императорской семьи, сановники, которые должны были присутствовать при рождении дофина, забегали. Мадам де Монтихо, приехавшая из Испании к родам дочери, отдавала приказания, которые никто не слушал, а император бегал кругами по комнате и плакал.

Роды сразу же стали напоминать грандиозный водевиль.

Прелюдией послужило то, что у одного из врачей, суетившихся вокруг Евгении, месье Жобера де Ламбаль, начались рези в животе, и он в корчах упал на ковер. Пришлось унести его в соседнюю комнату и оказать ему необходимую помощь.

Затем император, истекавший слезами, почувствовал себя плохо. Его увели в зал, где он, лежа на канапе, содрогался от рыданий.

В три часа дня Евгения криком оповестила о появлении на свет наследного принца.

Доктор Конно пошел за императором.

— Сир! Это мальчик! Идите сюда!

Наполеон, III, еле держась на ногах от волнения, потрусил в комнату, споткнулся о ковер и рухнул на руки Конно. К нему бросились телохранители и донесли его до кровати, на которой лежала Евгения. Очнувшись после легкого обморока, она спросила слабым голосом:

— Ну что? Девочка?

Император, стоявший на коленях рядом с постелью, промычал:

— Н-нет!

Глаза императрицы сияли.

— Значит, мальчик?

Наполеон III, окончательно растерявшись, снова замотал головой:

— Нет.

Евгения не знала, что и думать.

— Но тогда кто же?

Доктор Дюбуа поспешил вмешаться:

— Ваше Высочество, родился мальчик!

Императрица перебила его:

— Нет, девочка, просто вы хотите обмануть меня!

Доктор поднял новорожденного и предъявил присутствующим «неоспоримые доказательства принадлежности младенца к мужскому полу».

Все зааплодировали.

Тогда император, вдохновившись увиденным, вскочил и ринулся в зал, где томились придворные.

— Мальчик! Родился мальчик! — кричал он. Вне себя от радости, он бросался к попадавшимся ему навстречу людям и целовал их в обе щеки.

Их напуганный вид немного отрезвил его. Он смущенно пробормотал:

— Я не смогу расцеловать каждого. Но я благодарю всех за оказанное мне внимание.

И, утирая слезы, он вернулся в комнату императрицы.

Казалось, этой сценой и завершится буффонада. Но не тут-то было.

В четыре часа месье Фульд, министр Императорского Дома, объявил, что он закончил составление свидетельства о рождении принца. Он обернулся к первому наследному принцу Наполеону и поклонился ему.

Но тот был в крайне дурном расположении духа. До последнего момента он надеялся, что Евгения родит девочку. Появившийся на свет мальчик отнял у него право на наследование престола, навсегда лишил его возможности занять трон.

Надувшись, он отказался подписать составленный акт.

Ошеломленный месье Фульд настаивал, говоря, что подпись Его Светлости совершенно необходима. Но Его Светлость топал ногами и мотал головой:

— Нет!

Неожиданно для всех он взял ноги в руки и рванул прочь из зала.

Эта нелепая сцена имела столь же экстравагантное продолжение. Принц Мюрат, Морни, Фульд и Барош, председатель Государственного совета, устремились за беглецом, крича:

— Ваше Сиятельство! Ваше Сиятельство! Подпишите!

Но тот, несмотря на свою полноту, сумел оторваться от преследователей. В конце концов запыхавшаяся компания ворвалась в небольшой зал, где дремала принцесса Матильда. Проснувшись от шума, она испуганно таращила глаза:

— Что здесь происходит?

Месье Фульд пояснил, старательно подбирая выражения, что Его Сиятельство отказывается подписать свидетельство о рождении наследного принца. Она пожала плечами:

— Не кажется ли вам, брат мой, что от того, подпишете вы эту бумагу или нет, в сущности, ничего не изменится? Родился наследник престола. И тут уж ничего не поделаешь.

Принц Наполеон взял из рук месье Фульда перо и тут же посадил огромную кляксу на протянутую ему бумагу.

Месье Фульду пришлось довольствоваться этой своеобразной подписью.

Графиня Кастильская ликовала, узнав о рождении наследника престола. Она считала, что теперь император будет свободен от забот, связанных с беременностью Евгении, и сможет уделять все время ей.

Самоуверенность Вирджинии отныне не знала границ.

Она появлялась во дворце в платьях со столь рискованным декольте, что однажды вечером полковник де Галлифе, разглядывая ее почти целиком обнаженную грудь, сказал:

— Ну, эти бунтовщицы порвут любую узду. Но берегитесь, графиня, пройдет совсем немного времени, и многим мужчинам покажется тесной их одежда!

В ответ на эту игривую реплику графиня улыбнулась. Она снисходительно относилась к самым фривольным шуткам.

Как-то вечером у мадам де Пуртале Вимерцати протянул ей бонбоньерку, полную конфет, со словами:

— Графиня, нравится ли вам сосать?

— Сосать что? — заливаясь смехом, спросила Вирджиния.

Свидетели этой беседы, привыкшие к двусмысленностям, были тем не менее сильно сконфужены.

Майским утром 1856 года Вирджиния проснулась в дурном настроении. Отбросив простыни из черного шелка, она встала, сняла ночную рубашку и, обнаженная, подошла к большому зеркалу. Она с любовью разглядывала свое тело, к которому мечтали прикоснуться все мужчины, бывавшие при дворе: груди, вздымающиеся к небу, плоский живот, безупречной формы ягодицы, спину, «курчавый куст»… Вздох сорвался с ее губ.

На календаре было 9 мая. Ровно четыре месяца назад она впервые увидела императора, но его вожделение по-прежнему выражалось лишь особым блеском в глазах, тем, что он крутил ус и то и дело заливался краской. Ни разу он не пытался заманить ее в спальню. Более того: по отношению к ней он ни разу не позволил себе ни одного конкретного красноречивого жеста, который любая женщина восприняла бы как большую честь…

Вирджиния, наслышанная о женолюбии французского императора, чувствовала себя задетой.

Что нужно было предпринять, чтобы преодолеть удивительную сдержанность императора? Вирджиния избрала самый простой путь — показать, что она наделена не только прекрасным лицом, но что все ее тело — лакомый кусочек, достойный внимания императора.

Не привыкшая к полумерам, графиня Кастильская решила отправиться в Тюильри в платье, которое не стало бы скрывать все достоинства ее тела.

Это была довольно рискованная затея. Но она удалась. Предоставим слово графу де Мони, ошеломленному свидетелю появления более чем легкомысленно одетой Вирджинии во дворце:

«Никогда не забуду тот костюмированный бал в Тюильри, на который графиня явилась полуобнаженной, как античная богиня. Это произвело фурор. Ее костюм изображал римлянку периода упадка империи: распущенные волосы густой пенной волной покрывали роскошные плечи, платье с длинным разрезом сбоку позволяло видеть ножку, обтянутую шелковым трико и совершенный изгиб ступни, на ней были легкие сандалии, пальцы ног унизывали кольца. Граф Валевски шел впереди и раздвигал толпу. Графиня шла под руку с графом де Фламаренс, несмотря на свой возраст, сохранившим импозантность. Было около двух часов ночи, и императрица уже покинула бал. Поднялся неописуемый переполох. Графиню окружили, все старались протолкнуться поближе, чтобы получше рассмотреть ее костюм. Дамы, забыв об этикете, влезали на диванчики, чтобы увидеть все детали туалета, что же касается мужчин, то они стояли, словно загипнотизированные».

Если дамы забирались на диванчики, а мужчины находились на грани апоплексического удара, можно предположить, что император не остался безучастным зрителем. Подняв лорнет к прищуренным глазам, он разглядывал все то, что раньше Вирджиния скрывала. Решение было принято.

На следующий день, верный своей врожденной склонности к водевильным ситуациям, он попросил императрицу пригласить графиню на пикник.

Прошло три недели. Выездной лакей в императорской ливрее доставил Вирджинии следующее письмо:

«Мадам, по поручению императрицы сообщаю вам, что вы приглашены вечером в пятницу в Виленевь-л'Этан. Следует быть в закрытом платье и в шляпе, так как предполагается прогулка по парку и к озеру. Буду рада увидеться с вами, мадам. Искренне ваша Эмилия де лас Марисмас».

Вирджиния поняла, что дело двинулось с мертвой точки.

Вечером в пятницу она прибыла в Виленевь-л'Этан в платье из розового прозрачного муслина и в шляпке, окаймленной белыми перьями марабу.

«Такой наряд, — писала графиня Стефани Ташер де ля Пажери, — требовал большой стойкости, чтобы побороть искушение, но целомудрие было отнюдь не то качество, которым могли похвастаться участники подобных сборищ!»

Наполеон III был покорен! Он бросился навстречу Вирджинии и, как только праздник начался, увлек ее к озеру, где ждали лодки, украшенные бумажными фонариками. Одна из них была ярко раскрашена.

— Это моя лодка, — сказал император. — Хотите, доплывем до острова?

Вирджиния заняла место в лодке, а император сел на весла.

Они отплыли.

Их увидели вновь среди гуляющих через два часа. Наполеон III был несколько растрепан, а платье Вирджинии выглядело помятым.

Приглашенные посмеивались, а граф Вьель-Кастель на следующий день записал в своем дневнике:

«Во время пикника в Виленевь-л'Этан графиня Кастильская заблудилась на острове, расположенном на середине озера, в компании императора. Она вернулась оттуда с попорченной прической, и императрица была заметно раздосадована…»

Бедная Евгения. Она предусмотрительно попросила всех дам приехать в закрытых платьях. Но она не подумала о том, как опасны прогулки на лодке.

На следующий день весь Париж знал, что император в походном порядке стал любовником графини Кастильской. Вскоре Париж облетела фривольная песенка, героиней которой была Вирджиния, и графине она пришлась очень по вкусу.

Графиня Кастильская любила слушать непристойные истории и сама была остра на язык, но к своей связи с императором отнеслась весьма серьезно.

Она помнила, что ей поручено важное задание, и не позволяла себе заигрываться. Полуостров возникал перед ее внутренним взором всякий раз, когда император просил ее о той или иной любезности, принятой между любовниками.

Она пользовалась малейшей паузой, чтобы начать разговор о своей стране, описывала все беды, возникающие из-за ее раздробленности, плакала и наблюдала за реакцией Наполеона III.

Вечером она отправляла в Турин зашифрованный отчет.

Алэн Деко сообщает, что «ей удалось оживить в императоре симпатию к Италии, обо всех переменах в его настроении она регулярно сообщала Кавуру…».

Она выступала в качестве тайного агента вплоть до июля.

Затем Наполеон III покинул Сен-Клу и отправился на воды.

Вирджиния осталась в Париже и заскучала. Но она не была оставлена вниманием, как это ей казалось. Министр внутренних дел заподозрил что-то нечистое и отдал приказание следить за темпераментной графиней. Все ее разговоры записывались, шпионы следовали за ней по пятам. Ее письма вскрывались, но и эта мера ни к чему не привела, графиня была осторожна и хитра. Одной улыбкой она купила главного почтмейстера, и ее корреспонденция прибывала с дипломатической почтой Сардинии. Для большей безопасности она соблазнила графа де Пулиджа, секретаря дипломатической миссии Сардинии.

Этот славный человек, безумно влюбленный в графиню, писал ей:

«Я ушел от вас с такой тяжестью на сердце, что слезы непроизвольно текли по моему лицу… Когда я не вижу вас, все во мне кровоточит».

Конечно же, этот несчастный, готовый молиться на свою богиню, никак не мог выдать полиции письма, которые Вирджиния получала из Пьемонта.

В течение всего лета, несмотря на неусыпный надзор, графиня переписывалась с Кавуром под носом у бдительного министра.

Вернувшийся Наполеон III дал понять Вирджинии, что разлука не остудила его пыла, резвился, словно юноша, а потом отправился передохнуть в Биарриц. По возвращении по-прежнему влюбленный император пригласил графиню Кастильскую в Компьень.

Двор был изумлен. Любовница императора будет спать под одной крышей с императрицей? Что скажет на это Евгения?

Евгения ничего не сказала.

Ревность терзала ее, но она сочла, что лучше промолчать, так как была уверена, что графиня Кастильская не надолго поселилась в сердце ветреного императора.

Графиня была очень довольна своим пребыванием в Компьене. Днем двор восхищался ее туалетами, а ночью император воздавал должное тому, что скрывали одежды. Дождавшись, когда все засыпали, он шел к ней в спальню и демонстрировал, на что способен полный сил влюбленный император.

Графиня Кастильская, став фавориткой императора, возомнила себя мадам де Помпадур. Ее гордыня возрастала день ото дня. Однажды некий журналист посвятил несколько восхищенных слов ее красоте. Графиня собственноручно добавила еще один абзац к его писаниям:

«Всевышний сам не понимал, насколько прекрасно творение, посылаемое им в мир. Он трудился не покладая рук и потерял голову, когда увидел свое самое совершенное создание».

Она старалась запечатлеть свои ступни, щиколотки, руки, плечи, вносила себя в гостиные, будто раку, которую все должны почитать, ее дерзость дошла до того, что она стала носить такие же прически, что и императрица, и перестала разговаривать с особами женского пола.

Ее смехотворные амбиции раздражали двор. Насмешливая мадам де Меттерних как-то вечером выразила общее мнение, сказав, что графиня Кастильская являет собой «дичь, которая так и просится на заклание».

Словцо имело успех. Действительно, высказывания Вирджинии по большей части были нелепы и неумны. На одной из своих фотографий она написала следующие три фразы: «По происхождению я не уступлю дамам из самых аристократических семей, по красоте я превосхожу их, а мой ум позволяет мне судить о них!»

Мериме, под чью дудку плясало общество в Компьене, раздражало ее тщеславие. Однажды он заявил:

— Она меня бесит! Ее нахальство выводит меня из себя до такой степени, что просто руки чешутся задрать ей юбку и отшлепать.

И, смеясь, добавил;

— Но кто знает, быть может, эта процедура доставит ей лишь удовольствие.

Автор «Коломба» был прав. Графиня Кастильская нуждалась в хорошей порке.

Но, к несчастью, никто не осмеливался нанести удар по тому месту, которое так нравилось Его Высочеству императору Франции!

Ближе к зиме двор вернулся в Париж. Вирджиния по-прежнему вела себя вызывающе, к большому неудовольствию императрицы, переставшей скрывать свое раздражение. Как-то министерством иностранных дел был устроен бал. Графиня Кастильская приехала в костюме «Дама сердца». Евгения окинула взглядом платье фаворитки, обшитое красными сердечками из бархата, и, задержав свое внимание на одном из них, расположенном в малоподходящем для него месте, сказала:

— Низковато для сердца!

Все рассмеялись.

Но графиня Кастильская не повела и бровью. С высокомерно-презрительной улыбкой она перешла в другой зал, где позволила гостям, которые с трудом удерживались от ухмылок, любоваться собой.

Несмотря на бурную светскую жизнь, Вирджиния не забывала цели своего пребывания во Франции. Возлежа на подушках, она продолжала занимать императора беседами об Италии. Иногда, свернувшись клубочком на его коленях, она мурлыкала о той роли, которую могла бы сыграть Франция в судьбе полуострова. И Наполеон III всерьез задумался: о том, чтобы ввести в Италию войска.

Когда Вирджиния оставалась в Париже одна, любовники встречались на улице Монтень, где граф и графиня Кастильские сняли особняк.

Однажды апрельской ночью 1857 года, когда император вышел из дома графини и собирался сесть в карету, поджидавшую его у ворот, к нему бросились трое неизвестных. Наполеон III успел вскочить в

экипаж и крикнуть: «В Тюильри!»

Нападавшие пытались схватить поводья лошади, но кучер изо всех сил стегнул их хлыстом. Они с воем отбежали, и карета рванулась с места.

Скорчившись в глубине экипажа, император пережил не самые приятные минуты.

На следующий день весь Париж говорил о том, что императора пытались убить в тот момент, когда он выходил от своей любовницы.

По всей видимости, в этот день Его Высочеству пришлось выдержать классическую семейную сцену.

Полиция быстро отыскала виновников ночного происшествия.

Ими оказались трое итальянцев: Тибальди, Грилльи и Бартолочи, входившие в подпольную революционную группу, которую возглавлял Мадзини.

Некий авантюрист по имени Жиро был связным между этой троицей и Ледру-Роллэном, который, живя в изгнании, в Лондоне, согласился помочь заговорщикам.

Но в последний момент этот политик, известный нелогичностью, нелепостью поступков и трусостью, в каком-то безумном порыве выдал Жиро французской полиции. Жиро тотчас же арестовали, и тот счел, что он был предан «всем социалистическим движением», и поспешил назвать имена сообщников…

Так снова люди 1848 года невольно сыграли на руку Наполеону III.

Естественно, национальная принадлежность трех заговорщиков заставила встрепенуться врагов графини Кастильской.

— Эта итальянка наверняка замешана в заговоре! Да и как они могли узнать, что в эту ночь император будет на улице Монтень!

Вирджиния, узнав о ходивших слухах, была сильно напугана. Она перестала где-либо появляться. Говорила ли она обо всем происшедшем с императором? Возможно, хотя в ее дневнике об этом не сказано ни слова.

В августе начался процесс над заговорщиками. Наполеон III, опасаясь осложнений, которые могли возникнуть после показаний трех итальянцев, посоветовал Вирджинии отправиться в путешествие в Англию.

Обвиняемые ни разу не упомянули имени графини Кастильской, и Вирджиния, успев соблазнить в Лондоне герцога Омаль, вернулась в Париж, взбодрившаяся и веселая.

Была ли она замешана в заговоре? Вряд ли. В апреле 1857 года она была в фаворе, и трудно представить себе причины, которые могли бы толкнуть ее принять участие в покушении на императора.

Однако генерал Эстанселэн, видимо, кое-что знал об этом. В одном частном письме, опубликованном Алэном Деко, генерал пишет:

«Сообщал ли я вам о том, что некто из охраны императора пришел к одному известному мне лицу с планом покушения на Высочайшую персону и что этот тип был связан с графиней Кастильской? Писал ли я вам о том, что просочилось из этой конфиденциальной беседы?

— Что вы скажете, если император будет убит?

— Ничего!..

Нет, меня ничем не удивишь. Но ни любовью, ни местью это покушение объяснить нельзя. Следовательно, все дело в политике. Но что за этим стоит?»

И генерал Эстанселэн заключил:

«В этой истории много неясного. Да и можно ли доверять словам женщины, да еще женщины-политика?»

Тайна так и не была разгадана.

По возвращении в Париж Вирджиния возобновила близкие отношения с императором. Графу Кастильскому пришла в голову замечательная идея вернуться в Италию, так что любовникам была предоставлена полная свобода.

В октябре графиня снова была приглашена в Компьень. Прибыв туда, графиня застала императора и гостей в самом веселом расположении духа, потешавшихся над историей, которая произошла с женой доктора Корефф. лечившего Мари Дюплеси.

Послушаем знаменитого светского летописца Ламбера, считавшего себя «учеником Сен-Симона и Таллемана де Ро»:

«Мадам Корефф обладала великолепными зубами, длинной шеей и хорошо подвешенным языком. Она была особой весьма неугомонной, ее не устраивало ложе ни из ромашек, собранных весенней порой, ни из ревеня супружества.

Маркиз Гарренк де ля Сондамин, ее давний рыцарь напрасно вздыхал по ней. Ему не удалось нащупать потайную дверь, зато парадный вход был открыт для него, и его принимали с уважением, которое часто становится гонцом более нежного чувства.

Ее муж не был ревнив. Часто, уходя из дома, он оставлял ключ в двери, так что, если слуги отлучались в то же время, что и хозяин, можно было войти в дом, не привлекая к себе внимания.

Одним прекрасным утром маркиз не преминул воспользоваться этим обстоятельством. Он спешил доставить мадам Корефф рекомендательное письмо для одного из ее бесчисленных протеже, о чем она попросила его накануне. На пороге спальни он остановился, полагая, что его дама сердца спит. Но тут он услышал негромкий разговор и решился войти.

Неожиданное зрелище открылось его глазам.

Мадам Корефф, абсолютно голая, лежала на постели рядом со своим молодым протеже, всю одежду которого составляла золотая цепь и медальон святого Бонифация.

Этот медальон, — продолжает Ламбер, — если я скрадывал наготу молодого человека, то в очень незначительной степени, тем более что он для большей свободы движений и для того, чтобы не причинить неудобства мадам Корефф, держал его в зубах.

Маркиз, раздосадованный тем, что женщина, которой он добивался, «принимает от другого то, что он сам с удовольствием подарил бы ей», шагнул назад, задев трость, стоявшую у стены, которая с грохотом упала. Испуганные любовники обернулись на шум.

Видя их смущение, нежданный посетитель улизнул с благородным намерением вести себя так, словно он ничего не видел.

Но на следующий день он встретил мадам Корефф. Она стала извиняться, и он, глядя в ее покрасневшее лицо, не смог удержаться и спросил:

— Но, мадам, почему же вы отказываете мне?

И услышал в ответ:

— Потому что я очень дорожу своими друзьями…

И она потупилась.

Графиню Кастильскую недолго забавляла эта история. Спустя несколько дней совершенно неожиданно произошел ее разрыв с императором.

Вечером она пришла на улицу Бак, где была встречена императором крайне холодно. Удивленная, она потребовала объяснений произошедшей перемене. Император сухо ответил, что она «проболталась».

Наполеон III, опасаясь ревности императрицы, требовал от своих любовниц молчания и становился безжалостным к тем, кто не умел держать язык за зубами.

Графиня полагала, что эта ссора не продлится долго, но она ошиблась. Она раз и навсегда впала в немилость.

Больше месяца она ждала хоть какого-нибудь знака того, что она прощена. Напрасно. В конце концов, поняв, что император никогда больше не позовет ее, не заговорит с ней, униженная, в отчаянии от того, что не справилась с заданием, она села в поезд, доставивший ее в Италию. Ее утешало только то, что она увезла с собой воспоминания о последних ночах, проведенных с императором.

Эти воспоминания были настолько дороги ей, что спустя сорок два года при составлении завещания она, подробнейшим образом описывая туалет, в котором ее должны похоронить, распорядилась надеть на себя ночную рубашку, в которой спала в Компьене в 1857 году…

ГРАФИНЯ КАСТИЛЬСКАЯ ТОРЖЕСТВУЕТ: НАПОЛЕОН III РЕШАЕТ ВВЕСТИ СВОИ ВОЙСКА В ИТАЛИЮ

Женщины обожают войны, которые сами объявляют.

Бальзак

В Италии Вирджиния отказалась поселиться с мужем. Она сняла в окрестностях Турина виллу Глория, где и обосновалась со своим сыном Жоржем, которому было около трех лет. Ей хотелось одиночества после пережитого унижения, но Кавур прибыл к ней с визитом. Со слезами на глазах она рассказала ему о причинах своего «провала». Первый министр не скрывал разочарования и тут же откровенно выложил все свои опасения:

— Наполеон III — человек непредсказуемый. Ваше присутствие было необходимо, чтобы оградить его от влияния императрицы. Евгения боится объединения Италии. Она ревностная католичка и враждебно относится к любым изменениям, затрагивающим церковную юрисдикцию. Она благоволит к Австрии и может сильно повлиять на решения императора.

Мадам Кастильская сникла:

— Поверьте, я сделала все, что в моих силах…

Кавур снова заговорил:

— Евгения все еще ревнует к вам. Наверняка ей приходит в голову, что она одержит полную победу над вами, если заставит императора примкнуть к врагам Италии.

Вирджиния была в отчаянии. Она верила во всемогущество своей красоты, и это поражение доводило ее до умопомешательства.

— Что я должна сделать?

— Ничего. Подождем дальнейших событий.

Им не пришлось долго ждать.

16 января 1858 года Вирджиния прочла в газете, что на Наполеона III совершено покушение. Он ехал в Оперу с императрицей, когда три бомбы, брошенные Орсини, разорвались рядом с его экипажем. Император и императрица отделались испугом, но 156 человек было ранено, а 8 убито.

Это покушение могло восстановить общественное мнение Франции против Италии и заставить императора повернуться в сторону Австрии.

Графиня Кастильская была ошеломлена. Она не предполагала, что возможно столь неожиданное вмешательство.

Во время процесса Орсини заявил, что действовал из патриотических соображений.

— Я хотел убить императора, потому что он враг делу освобождения моей страны.

Жюль Фабр перед замершей аудиторией обратился с призывом обвиняемого к Наполеону III:

— Ваше Высочество, прислушайтесь к голосу патриота, готового взойти на эшафот, освободите мою родину, и благословение двадцати пяти тысяч граждан пребудет с вами!

Общественное мнение было сломлено. Орсини стал героем. О нем говорили с придыханием. Сама императрица заявила о своем глубоком уважении к нему. И когда этот человек, принесший в жертву своей идее многих женщин и детей, поднялся на эшафот, сотни парижан залились слезами.

Алэн Деко пишет:

«Франция, как и Италия, была взбудоражена и покорена. Император был втянут в решение итальянского вопроса, который с начала процесса над Орсини занимал общественность. То, к чему склоняла его графиня Кастильская, нашло свое подтверждение и оправдание».

Можно представить, с каким интересом Вирджиния следила за развитием политического курса Франции.

В мае ей стало известно, что Наполеон III прислал в Италию Мак-Магона с секретной миссией. В июле ей конфиденциально сообщили, что Кавур по приглашению императора отправился в Пломбьер под именем Джузеппе Бенсо, чтобы наметить план совместных действий. По возвращении первый министр изложил ей условия, выдвинутые Наполеоном III.

— Император согласен помочь выгнать австрийцев с наших территорий при условии, что Савойя и графство Ницца отойдут к Франции. В конце концов я пошел на это. Кроме того, он хочет, чтобы старшая дочь короля Виктора-Эммануила вышла замуж за принца Наполеона, его кузена. Я согласился, хотя принцесса Клотильда еще очень молода, а принц Наполеон имеет весьма сомнительную репутацию.

Графиня Кастильская постепенно приходила в себя. Ее беседы с Наполеоном III не были напрасными: Франция готова помочь Италии освободиться от Австрии.

Ободренная, она стала мечтать о том, чтобы снова поселиться в Париже и стать фавориткой императора, несмотря на то, что в Тюильри появилась Мари-Анн Валевска, новая любовница Наполеона.

Она обратилась за советом к князю Понятовски. Тот ответил откровенно:

«Я его еще не видел (речь идет о Наполеоне III): он держится со мной холодно, потому что его убедили в том, что я как-то связан с тобой. Он, как и многие другие, считает, что ты стала любовницей короля (Виктора-Эммануила). Кто-то сказал в его присутствии: „Теперь, когда она разошлась с мужем, перед ней закроются все двери“. В глубине души он больше не интересуется тобой — благодаря этому капризу он нажил много врагов и теперь предпочитает ничего не слышать о тебе. Тебе могут показаться жестокими мои слова, но будет лучше, если ты узнаешь правду. Это поможет тебе избежать ошибки. Если ты предложишь вернуть драгоценности, он либо согласится на это, и тогда все будет кончено, либо ответит многословным отказом, что только осложнит дело. Что же касается империи его fepAua, то, по-моему, ни тебе, ни любой другой женщине ее не завоевать. Я говорю тебе об этом, потому что буду искренне огорчен, если ты потерпишь фиаско не только в моральном, но и в материальном плане…»

Графиня получила дельный совет. Понятовски писал и о Мари-Анн Валевска:

«Она по-прежнему в фаворе, хотя между ней и императрицей заметно некоторое охлаждение».

Прошло несколько месяцев. Вирджиния ждала новостей.

В марте 1859 года она с радостью узнала, что вопреки Англии, которая стремилась сохранить мир, и императрице, не хотевшей войны, Наполеон III принял Кавура в Париже. 20 апреля газеты сообщили, что Австрия, выведенная из себя происками Пьемонта, направила в Турин ультиматум. Юный Франсуа-Жозеф потребовал, чтобы Виктор-Эммануил сложил оружие в трехдневный срок.

Кавур отвергнул ультиматум. Война! 24 апреля полки прошли по Парижу в направлении Лионского вокзала, сопровождаемые неистовствующей толпой.

На вилле Глория Вирджиния с волнением следила за тем, как развиваются события.

3 мая она задрожала, прочтя в газете, что Наполеон III, доверив правление императрице, присоединился к армии, чтобы осуществлять верховное командование. «Через несколько дней, — сообщало коммюнике, — император будет в Италии».

Надежда вспыхнула в сердце Вирджинии, и она на всякий случай извлекла ночную рубашку, которую надевала в Компьене.

Наполеон III высадился в Генуе 12 мая. Вирджиния с замиранием сердца ждала письма, записки, хотя бы одного словечка от него.

Но император меньше всего думал о ней. Все его помыслы были заняты войной. Он впервые командовал действующей армией, впервые ему представилась возможность имитировать жесты, интонации, манеру двигать подбородком своего знаменитого дяди. Со всеми этими заботами у него не было времени вспомнить о графине Кастильской.

Поприветствовав Виктора-Эммануила, он, подкрутив усы, отбыл в Александрию, чтобы руководить военными действиями. Удача сопутствовала пьемонтским войскам. Вирджиния, укрывшись на своей вилле, следила за по победным маршем своего «милого».

Вместо любовных писем она получала военные сводки.

Кастеджо, Палестро, Маджента, Сольферино…

В это время Пруссия, обеспокоенная успехами французской армии, объявила мобилизацию. Напуганный Наполеон III 6 июня заключил перемирие с Австрией. Потом он отправился в Турин, чтобы попрощаться с Виктором-Эммануилом.

Король был разочарован. В рамках франко-австрийского соглашения к Пьемонту присоединялись лишь Ломбардия и Парма. Венеция оставалась под властью Австрии, а Модена и Флоренция подчинялись своим герцогам.

Это было совсем не то, о чем мечтал Кавур.

Императора приняли довольно сдержанно. По выходе из дворца его ждал сюрприз: флаги были приспущены, и со всех витрин на него смотрели портреты Орсини, человека, который собирался его убить.

Поняв, что ему не стоит особенно здесь задерживаться, он тут же отбыл во Францию, даже не подумав о том, что всего несколько километров отделяют его от виллы Глория…

Расстроенная Вирджиния, плача, спрятала свою историческую ночную рубашку.

Вернувшись в Париж, император на некоторое время возомнил себя великим Наполеоном, манеры которого он копировал с семи лет. Он прибыл в ореоле военной славы. Валевска, новая фаворитка, ждала его.

После отъезда Вирджинии император стал любовником очаровательной Мари-Анн де Ричи, жены графа Валевски.

Молодая женщина радостно встретила его, и уже на следующий день закрытый экипаж доставил ее в его гарсоньерку на улице де Бак, свидетельницу всех его шалостей.

Эта предосторожность была совершенно излишней: весь двор знал о новой связи императора, императрица была в курсе малейших деталей этого романа, а граф Валевски на все закрывал глаза, потому что не хотел расстаться с портфелем министра иностранных дел.

Безграничная снисходительность министра была отмечена Шомон-Китри как-то вечером в Компьене. Речь зашла о фаворитке императора, и принцесса Матильда воскликнула:

— Мадам Валевска хитрая бестия, она сумела, будучи любовницей императора, подружиться с императрицей. Но она до смерти боится своего мужа, и я голову даю на отсечение, что месье Валевски ни о чем не догадывается.

Месье Шомон-Китри тут же возразил:

— Полагаю, что Ваше Сиятельство глубоко заблуждается. Неведение Валевски — не более чем комедия. Я своими глазами видел, как он, гуляя по парку в Вилленевь, отвернулся и пошел в противоположную сторону, заметив императора со своей женой. Но это еще что в сравнении с тем, чему я был свидетелем в Шербурге в этом году. Как-то утром мы с месье Валевски находились в смежном с комнатой императора помещении. Явился Мокар, чтобы побеседовать с императором, не стучась, прошел в его комнату, и тут же вылетел обратно в крайнем замешательстве, чуть не сбив меня с ног. Сквозь приоткрытую дверь я увидел мадам Валевска в объятиях императора. Не сомневаюсь, что и месье Валевски, стоявшему рядом со мной, было доступно это зрелище.

Принцесса Матильда согласилась с тем, что император порою ведет себя довольно легкомысленно, не считаясь с обстоятельствами.

— Я знаю, — сказала она, — что император бывает очень неосторожен. В прошлом году мы ехали поездом в вагоне, отведенном для императора. В нем было два купе. Мы с мадам Гамелэн стали свидетелями ухаживаний Его Высочества за мадам Валевска. Мы сидели напротив двери, соединявшей два купе. Император находился с мадам Валевска в одном купе, а императрица, месье Валевски и все остальные расположились в другом. Вагон тряхнуло, и дверь распахнулась. Все увидели моего дорогого кузена, припавшего к мадам Валевска. Он целовал ее в губы, а его рука покоилась на ее груди.

Пересказав этот разговор в своих мемуарах, граф Вьель-Кастель добавляет еще одну черточку к портрету императора:

«Тем же вечером по пути в Париж, Китри рассказал мне, что несколько раз заставал императора на гребне эмоциональной волны. В этих случаях император приветствовал его и дергал себя за ус. Они оба хранили важность и серьезность, словно певчие, исполняющие псалмы…»

Мадам Валевска была не более стыдлива, чем император, и ее поведение легко могло вызвать нарекания. Тот же Шомон-Китри писал о ней:

«Эта кокетливая интриганка мадам Валевска была настолько испорчена, что однажды я застукал ее в двух пядях от вожделенного ложа с Фульдом…»

Связь Наполеона III с мадам Валевска длилась около двух лет. Все это время она получала от императора роскошные подарки и принесла своему мужу неслыханный денежный доход.

Щедрость императора служила темой для пересуд.

Однажды маршал Вайан сформулировал общее мнение с чисто военной грубоватой прямотой.

Это было в Пьеррефон. Мадам Валевска залюбовалась водосточным желобком в форме ящерицы в отреставрированной части замка:

— Это очень красиво, — сказала она, — но, должно быть, такой доступ к воде стоит дорого!

— Не дороже, чем к вам! — парировал маршал Вайан.

Эта реплика, явно дурного вкуса, имела то преимущество, что дошла до всех, кто ее слышал.

СКАНДАЛ В ЕВРОПЕ: ИМПЕРАТРИЦА ЕВГЕНИЯ БУШУЕТ

Взрыв хохота прокатился от Лондона до Санкт-Петербурга.

Д-р Кабане

Связь с мадам Валевска не мешала Наполеону III обращать внимание на округлые формы более плебейского происхождения.

Бацочи, зная вкусы императора, приглашал на улицу Бак очаровательных танцовщиц, которые легкостью поведения были обязаны не только привычке к фуэте и прочим пируэтам.

Они развлекали императора, что, по словам доктора Брейа, «благотворно влияло на его перегруженный мозг».

Как писал один автор XVI века, скороли и политические деятели, которые портят себе кровь и отягчают мозг государственными делами, должны как можно чаще заниматься любовью, чтобы очистить ум и сделать его более восприимчивым к интригам и прочим тяготам правления». Тот же автор утверждает: «Близость с темпераментной, сообразительной и привлекательной женщиной позволяет изгнать греховные порывы, которые рождаются в теле и мешают сохранять свежесть мысли».

Наполеон III мог не опасаться подобных неприятностей. Несколько раз в неделю молоденькие, полные сил танцовщицы пускали в ход всю свою изобретательность, чтобы он мог со свежей головой погрузиться в государственные дела.

Эти барышни бывали не только на улице Бак. Иногда император приказывал привести их в тайные апартаменты, оборудованные в Тюильри.

Увы! Император так спешил изгнать греховные помыслы, что порою забывал запереть двери.

Как-то ноябрьским вечером 1860 года императрица решила навестить мужа в кабинете, куда он часто удалялся для чтения исследований по баллистике. Открыв дверь, она вскрикнула: Наполеон III с некой совершенно раздетой девицей предавались занятию, не имевшему ничего общего с военным делом.

В первый раз Евгения застала императора на месте преступления. Она закрыла дверь и, плача, поднялась к себе в комнату.

Сконфуженный Наполеон III «быстро привел себя в порядок, наскоро попрощался с барышней, которая для приличия громко зарыдала, и побежал к императрице».

Произошла ужасная сцена. Евгения, путая французские и испанские слова, осыпала упреками императора, который покаянно целовал ее длинный нос. В конце концов императрица заявила, что она не поедет в Компьень, а отправится в путешествие за границу.

Наполеон III был ошеломлен. Дрожащим голосом он попытался отговорить императрицу от этого шага, уверял, что оппозиция не замедлит сделать весьма нелестные выводы из этого поступка и что вся Европа будет смеяться над ними.

Все эти аргументы не возымели никакого эффекта.

Через несколько дней Евгения, согласившись взять с собой лишь четверых сопровождающих, отправилась в Шотландию.

Целый месяц она с тяжелым сердцем путешествовала под дождливым небом этой страны. Ее видели в Карлисле, в Холируде, в Глазго, на озерах, где туманы кружатся в причудливом танце.

Она приказала называть себя графиней де Пьеррефон. Власти не вмешивались в ее решение путешествовать инкогнито. Но Европа, как и предсказывал Наполеон III, была крайне, удивлена этой выходкой. История не знала подобного случая: императрица покинула Двор…

В начале декабря Евгения вернулась в Париж. Ее боль утихла. Но ее отношение к императору уже не было таким, как прежде. Иногда она пристально смотрела на императора, и завсегдатаи утверждали, что в эти минуты «Ее Высочество императрица воскрешает в памяти малоприятные воспоминания».

Наполеону III не нравились эти взгляды императрицы. Он с тоской вспоминал о временах блаженной свободы, когда участвовал в итальянской кампании.

В иные вечера рядом с охладевшей к нему императрицей он мечтал о войне, которая позволила бы ему на многие месяцы покинуть Тюильри. Один близкий ко двору свидетель этого периода жизни в Тюильри отметил в своей записной книжке: «Он был готов поджечь Европу, лишь бы только избежать семейной сцены».

Видимо, дело обстояло именно так.

Он уступил императрице в том, что касалось папы, чтобы заслужить прощение за возобновившиеся походы на улицу Бак.

Зимой Наполеон III, чтобы избежать общения с императрицей, часто катался на коньках по замерзшему озеру Булонского леса.

В рединготе и высокой шляпе он чертил сложные фигуры, вызывая восхищение парижан, и кружился на одной ноге.

Неисправимый волокита, он частенько назначал свидание на льду озера. Можно было видеть, как он поддерживает барышню, неуверенно стоящую на коньках. Самой запоминающейся из них была мисс Сниель, хорошенькая англичанка, умевшая, как рассказывает Флери, падать так, что «публика не могла не оценить не совсем приличного зрелища, от которого захватывало дух».

Как-то в январе 1863 года Евгения появилась на катке вместе с императором. Они уже сделали несколько кругов, когда молодая женщина, закутанная в горностай, в красных кожаных сапожках, шагнула на леди закружилась в каскаде сложнейших фигур.

Император замер.

— Кто это?

Принц Иоахим Мюрат улыбнулся:

— Одна американка, Сир. Миссис Мультон.

— Она обворожительна. Мне хотелось бы выразить ей восхищение ее искусством…

Принц Мюрат бросился догонять грациозную фигуристку. Наполеон III последовал за ним. Он приблизился сообщает Лили Мультон, «совершенно запыхавшийся, тяжело дыша, в пару, словно локомотив». Американка сделала реверанс. Император произнес:

— Примите мои комплименты, мадам. Вы прекрасно катаетесь!

Миссис Мультон, покраснев, объяснила, что увлекается коньками с детства.

Наполеон III не мог не воспользоваться представившимся ему случаем:

— Чтобы достичь такого совершенства, конечно же, нужно начинать в самом раннем возрасте. Но согласится ли столь блистательная фигуристка дать несколько уроков более чем скромному любителю коньков, каким являюсь я?

Миссис Мультон, польщенная, ответила, что это было бы для нее большой честью. Она взяла императора за руку, и они помчались по льду, оставив позади изумленный двор и обиженную императрицу.

Шляпа слетела с головы императора и покатилась по льду. Миссис Мультон, сделав пируэт, подхватила ее и протянула императору.

Через несколько мгновений они под руку подкатили к берегу. Двор аплодировал. Некоторые дамы оборачивались, чтобы посмотреть на императрицу. Но их ждало разочарование: Евгения улыбалась.

Вскоре стала известна причина ее хорошего расположения духа.

На следующий день весь Париж знал о том, что произошло на озере. Наиболее осведомленные утверждали, что миссис Мультон, урожденная Лили Гринот двадцать лет назад, в Бостоне, вышла замуж за Шарля Мультона, сына богатого американского банкира, который обосновался во Франции при Людовике-Филиппе. Говорили, что она жила в роскошном особняке и была певицей.

Действительно, Лили пела. Она была ученицей Майуэла Гарчиа — брата Малибран — и обладала голосом, по отзывам знатоков, редкостной красоты. При дворе ехидно замечали, что император был очарован, встретив «столь прекрасно задуманный орган».

Но у Евгении были свои соображения.

Через несколько дней Лили Мультон была приглашена в Тюильри. Наполеон III поверил, что императрица решила отныне быть терпимой, был тише воды ниже травы, теребил бородку и бормотал избитые комплименты. В тот момент, когда декольте американки оказало должное воздействие на его застывший безжизненный взгляд, появилась улыбающаяся Евгения.

— Не хотите ли вы пройти со мной в зал, мадам Мультон?

Певица поклонилась императору и последовала за императрицей.

Блестящий остроумный герцог де Морни пересказывал последние парижские сплетни, окруженный очарованными слушателями.

Миссис Мультон была покорена.

«Ей вдруг показалось, — пишет Ламбер, — что до сих пор она видела лишь карикатуру на того человека, который вдруг предстал перед ней».

Действительно, Наполеон III был живым портретом своего сводного брата.

Герцог де Морни поклонился и остановил на ней взгляд опытного обольстителя. Лили покраснела.

— Мне бы очень хотелось послушать ваше пение, мадам.

— С удовольствием спою для вас…

Завязка состоялась.

Евгения, успокоившись, присоединилась к императору, сновавшему по своему обыкновению среди гостей.

Прошло несколько недель, и императрица узнала, что герцог де Морни стал любовником резвой американки. Ее план удался…

Естественно, императрица не могла загнать всех хорошеньких женщин в постель своего сводного деверя. Несмотря на ее неусыпную бдительность, некоторые умудрялись добраться до заветной улицы Бак. Так, весной 1863 года одна из самых известных куртизанок Парижа внесла свою лепту в императорскую копилку.

Уже несколько лет она носила титул маркизы де Пайва и ослепляла столицу кричащей роскошью. Она жила в одном из самых красивых особняков на Елисейских полях.

Начинала она куда более скромно. Тереза Лахманн родилась в польском гетто. В шестнадцать лет она вымяла замуж за француза, скромного портного Антонэна Вильуанг. Впервые у нее вместо лохмотьев появились настоящие платья. В Париже она осела в 1841 году, а до тех пор ее бурная жизнь протекала в дешевых кварталах Константинополя, Лондона и Берлина.

В Париже она занималась проституцией, лелея безумную мечту в один прекрасный день стать некоронованной королевой. Судьба улыбнулась ей.

Однажды она сидела на скамейке на Елисейских полях и поджидала клиентов. В этот вечер и произошла встреча, изменившая ее жизнь. Но предоставим слово ей самой:

— Как-то вечером я сидела на скамейке. У меня не было ни су, ни корки хлеба. Моя обувь сносилась до такой степени, что стоило мне пройтись после малейшего дождика, как ноги мои тут же промокали. На мне было залатанное платье. Я никого не знала. Я сидела и смотрела на проезжающие мимо экипажи. Во мне не было зависти. Я знала, что наступит время, когда и я буду разъезжать в карете, осыпанная бриллиантами. Это я знала точно, но я понятия не имела, где мне найти ночлег на ближайшую ночь и что я буду есть завтра. Уже стемнело, когда ко мне подсел какой-то человек. Это был Генри Герц, пианист. Он ласково заговорил со мной. В темноте он не разглядел ни моего грязного платья, ни растрепанных волос, ни худобы плеч. Он не был богат, но я его не забыла. Он был очень Добр ко мне. В ту ночь я поклялась, что, когда Париж будет у моих ног, я прикажу построить дворец на месте той лачуги, у которой я сидела и которая видела меня полураздетой и голодной.

Через десять лет Тереза, ставшая маркизой де Пайва, на том же месте получила новый знак расположения богов. Она возвращалась в карете из Булонского леса с Арсеном Гуссейем. Ее руки, запястья, щиколотки украшали драгоценности. Указав на лачугу, она сказала писателю:

— Взгляните на эту развалюху. Когда-то на этом месте я дала себе одну клятву.

И она рассказала ему обо всем, а потом спросила:

— Знаете ли вы, кому принадлежит эта хибарка?

Гуссей расхохотался:

— Мне!

— Вы шутите!

— Я не шучу. Поразительное совпадение: я купил землю и домишко вчера вечером у Эмиля Перейра…

— Удивительно! Послушайте, мне все равно, сколько вы заплатили, я предлагаю вам двойную сумму. Я хочу приобрести эту землю. Уже десять лет, как она обещана мне. Я всегда считала ее своей!

— Я заплатил двести тысяч франков, — сказал Гуссей, — и за эти же деньги уступлю вам свое приобретение. Ваша история настолько чудесна, что грешно на ней наживаться.

Маркиза де Пайва поцеловала писателя.

— Я буду помнить о вашем благородном жесте. Вы знаете, я человек слова. На меня можно положиться. Если когда-нибудь вам понадобится моя помощь…

В 1856 году особняк маркизы де Пайва поднялся, словно из-под земли. Весь Париж смеялся остроте Эд-мона Абу. Когда кто-то спросил его, как продвигается строительство, писатель ответил:

— О! Особняк почти возведен. Уже готов тротуар…

Связь императора с этой куртизанкой высокого полета продлилась недолго. Тереза перестала приезжать на улицу Бак с того дня, когда поняла, что она никогда не будет принята в Тюильри. Наполеон III не сожалел об этом. Позже он скажет:

— Она могла говорить лишь о цене своей мебели.

Евгения лишь вздохнула. Она не сомневалась, что гораздо более опасная женщина вот-вот появится на горизонте.

ФРАНЦУЗСКИЙ ИМПЕРАТОР ВЛЮБЛЯЕТСЯ В «ХОХОТУШКУ МАРГО»

Он любил народ и умел доказать это.

Антуан Филон

16 июня, несмотря на грозу, разразившуюся над Сен-Клу, император сел в свой экипаж и отправился на прогулку. Внезапно послышался устрашающий раскат грома, и ливень обрушился на парк.

Гуляющие укрылись за деревьями. Одна молодая особа, которую ливень застал, когда она шла по совершенно открытому месту, присела на корточки под дубом. Платье облепило ее тело, с волос капало, в обуви хлюпала вода.

Дрожа, она пережидала грозу. Вдруг на аллее показалась императорская карета. Наполеон III возвращался в замок.

Молодая женщина поклонилась.

И тут произошло чудо: из кареты вылетело покрывало и шлепнулось в грязь, прямо к ее ногам.

Наполеон III, как сообщают его современники, почувствовал себя рыцарем.

Ему захотелось увидеть, какой эффект произвел этот жест, он на мгновение высунулся в окошко и улыбнулся: девушка стояла под деревом, окаменев от изумления.

Когда экипаж скрылся, она подобрала плед, накрыла им голову и плечи и вернулась домой.

Случай свел Наполеона III с самой пламенной и искушенной женщиной своего времени.

Ее звали Жюли Лебеф, но она выбрала себе другое имя — Маргарита Беланже. Она была довольно высокого роста, худощава, светловолоса, остра на язык. Любила пошутить, и поклонники прозвали ее «хохотушкой Марго». По словам Мари Коломбье, в ней был некий чисто народный шарм, который заставлял богов спуститься с Олимпа. Природа наделила ее удивительной гибкостью и, как пишет один из ее биографов, она забавлялась тем, что «входила в гостиные на руках к ужасу дам и восторгу мужчин, которые любовались самыми красивыми ножками в мире».

Она родилась в 1839 году в небольшом городке Сен-Ламбер. В 1856 она уехала в Нант, где, сменив дюжину любовников, прошла солидную школу искусства любви в постели председателя трибунала.

Когда период ученичества был закончен, она отправилась в Париж. Разумеется, она мечтала о карьере драматической актрисы. Ей удалось поступить в труппу крохотного театра, находившегося на улице де ля Тур-д'0вернь. Увы! Дебют не принес ей успеха. Послушаем Фредерика Лолийе, которому рассказывал об этом Людовик Халеви:

«Ей хотелось, подобно мадам Плесси, сыграть Барышню с Прекрасного Острова. В тот вечер она должна была дебютировать одновременно с другой актрисой, ставшей известной благодаря своей связи с несовершеннолетним семнадцатилетним юношей, молодым Брус-сом, который легко дал себя обольстить, потом вернулся в лоно семьи, остепенился, впоследствии стал важным господином и основал фонд премий, выдаваемых Академией.

Во всеоружии мужества и красоты Маргарита вышла на сцену. Ее неопытность и отсутствие необходимой подготовки сразу же бросились в глаза. Она выглядела неуклюжей, и зрители довольно быстро начали откровенно выражать свое неудовольствие. Гул нарастал. Она не стала упрямиться, прервала диалог и, крикнув в публику: «Ну и черт с вами!» — подобрала юбки и покинула сцену.

Ее выходка не успокоила публику. Зрители, брошенные на произвол судьбы, свистели. Директор театра Будевиль был в отчаянии и уговаривал Мейлхака привести беглянку обратно.

— Все это ужасно, — стонал он, — к тому же нам придется вернуть деньги! Ну же, дорогой Мейлхак, вы можете повлиять на эту строптивицу. Уговорите ее вернуться на сцену!

Мейлхак согласился, отыскал за кулисами Маргариту Беланже, но, несмотря на вескость аргументов, потерпел полное фиаско.

— Я играю для собственного удовольствия, — заявила она, — и не хочу, чтобы из меня делали посмешище. Нет уж, с меня хватит!

Шум не утихал. В зале выключили свет. Но и в темноте раздавались протестующие крики. Но в конце концов все разошлись. Таким был единственный спектакль с участием мадемуазель Беланже».

Так вот, эта неунывающая девица получила от императора не какой-нибудь там носовой платок, как это могло случиться во времена Людовика XV, а плед.

Маргарита, вернувшись домой, выпила бокал теплого вина и улеглась, укрывшись пледом с вышитой на нем буквой N.

На следующий день утром она приняла решение. Одевшись, она свернула плед и отправилась в Сен-Клу.

— Нельзя ли мне получить аудиенцию у Его Высочества? — спросила она у стражи.

К ней вышел адъютант и после краткого разговора направился к императору.

— Ваше Высочество, какая-то молодая женщина просит аудиенции…

Наполеон III пожал плечами.

— Чего она хочет?

— Она утверждает, что у нее есть пакет для передачи лично Вашему Высочеству.

— А как она выглядит?

— Довольно симпатичная молоденькая блондинка…

— Впустите ее.

Через несколько минут хохотушка Марго с пакетом под мышкой вошла в кабинет императора. Сделав реверанс, она смело сказала:

— Сир, я возвращаю Цезарю Цезарево. Речь идет о пледе, который Ваше Высочество изволило одолжить мне вчера.

Наполеон III улыбнулся:

— Вы казались такой продрогшей…

Потом он справился о ее здоровье и в конце концов позволил себе положить руку ей на плечо.

Маргарита прижалась к нему. Чувствуя, что император колеблется, она, как сообщает нам Альфонс де Тревиль, «опытными движениями пробудила в нем похоть». Лицо императора покраснело. Тогда она подтолкнула его к креслу и села ему на колени.

— Так вот как выглядят, — сказала она, смеясь, — знаменитые усы, которые держат в страхе всю Европу.

Император поцеловал ее, затем подвел ее к софе и доверился голосу природы.

Через час, на дрожащих ногах, с остекленевшим взглядом, он проводил ее до двери. Она была весела.

— Прощайте, мой дорогой сеньор, — сказала она. Французский император оценил уроки, которые дал когда-то Марго председатель трибунала в Нанте…

Кто-то сказал, что норковое манто — своего рода орден Почетного легиона для женщин.

В XIX веке дам легкого поведения не удовлетворяли меха в качестве знака отличия. Они хотели иметь собственный дом и красивый выезд.

Через несколько дней после визита в Сен-Клу Маргарита Беланже оставила свою маленькую квартирку на улице Бокадор и переехала на улицу Винь в Пасси, в хорошенький особнячок, который ей подарил Наполеон III.

В течение месяца император регулярно являлся в этот домик, где проводил с Марго блаженные часы, дарившие приятную усталость.

Скоро у него выработался целый ритуал. Придя, он садился в кресло, выпивал бокал мятного сиропа и играл со спаниелем Марго. Потом он увлекал молодую женщину в спальню, где их гостеприимно принимала просторная кровать, застеленная благоухающим свежим бельем.

В июле Наполеон III заявил, что он уезжает лечиться в Виши.

Маргарита села к нему на колени.

— Возьмите меня с собой!

Император сначала отказал ей:

— Это невозможно! Я буду с императрицей. Ваше присутствие в Виши может привести к большим неприятностям. А у меня и без того полно забот.

Марго знала, что новости из Мексики были неутешительными. Тем не менее она настаивала:

— Дорогой мой сеньор, вам нечего опасаться. Никто не будет знать, что я последовала за вами. Я буду очень осторожна!

Потом она обратила внимание императора на то, что между двумя стаканчиками минеральной воды он сможет поиграть с ней в «овернский штопор»…

На этот раз Наполеон III задумался.

— Ну что ж! Ты поедешь со мной.

Марго поцеловала его.

16 июля император и императрица прибыли в Виши и поселились в шале, приготовленном для них.

18 июля приехала Марго и сняла комнату в гостинице.

Первые несколько дней прошли без особых происшествий. Как-то вечером император прогуливался под руку с Евгенией по площади Розали, как вдруг красивый черный спаниель бросился к нему с радостным лаем. Это была собака Марго.

Бедная женщина, испугавшись, подавала отчаянные знаки псу, который, не обращая на нее никакого внимания, дружески лизал руки императора.

Императрица заметила:

— Эта собака, по всей видимости, хорошо вас знает.

Потом, так и не посмотрев в сторону соперницы, она отняла свою руку и одна вернулась в шале.

Растерявшийся император поплелся за ней. Через четверть часа императорская резиденция превратилась в театральные подмостки, на которых разыгралась душераздирающая сцена.

Евгения, как обычно путая французский и испанский, осыпала Марго изысканными весьма нелестными определениями.

Наполеон III попытался успокоить императрицу. Но он весьма неловко взялся за дело:

— Я не понимаю тебя, дорогая Эжени, — нежно проворковал он. — Почему ты так строга к мадемуазель Беланже? Ведь совсем недавно ты снисходительно отнеслась к мадам В…

Императрица вскочила:

— Как? Мадам В. тоже была вашей любовницей?

Император понял, что сел в лужу, и сник.

— Я этого не знала, — продолжала императрица. — Боже мой, я действительно ничего не знала. Впервые вы сами признаетесь в том, что изменили мне.

В тот же вечер она уехала из Виши в Сен-Клу. Ее отъезд вызвал всеобщее изумление, и все задавали себе вопрос, какая драма притаилась у императорского семейного очага. Наиболее болтливые слуги давали объяснения любопытным отдыхающим. Вскоре Виши были в курсе того, что, избавленный от общества императрицы, Наполеон III каждый вечер принимал в своем шале Маргариту Беланже.

В августе Маргарита последовала за Наполеоном III в Пломбьер. В сентябре она побывала с ним в Биари-це, где он изменил ей. На протяжении целого месяца и даже дольше ему пришлось ублажать двух страстных женщин, и неуемность Наполеона III, который в пятьдесят пять лет был почти развалиной, стала вызывать беспокойство у его окружения. Послушаем Вьель-Кастеля:

«В Биарице у императора появилась новая любовница, молодая, щеголеватая, и к тому же великолепная наездница. Она была замужем за каким-то бельгийцем, который всячески содействовал этому знакомству.

Как-то, возвращаясь от месье Фульда, император переспал с этой дамой и, видимо, изрядно порезвился, так что на следующий день за завтраком усталость дала о себе знать, и он почувствовал себя плохо, приступ слабости повторился еще раз через несколько часов…»

В ноябре Наполеон III вернулся в Тюильри, а Марго водворилась в Пасси.

Каждый день около четырех часов дня император приезжал к своей фаворитке. Видя, как он садится в свой экипаж, приближенные ко двору качали головами:

— Император, — говорили они, — поехал к своему духовнику!

Непосвященным объясняли:

— Да, Его Высочество навещает аббата… Куколку!

Эта шутка веселила Париж всю зиму. Блаженные времена!

В ноябре волна слухов прокатилась по улицам столицы, из уст в уста переходила весть о том, что любовница императора беременна. Талия мадемуазель заметно округлилась.

В январе Маргарита перестала выезжать, а 24 февраля 1864 года все узнали о том, что у нее родился мальчик. Он был крещен Шарлем. Трое человек — из окружения принцессы Матильды — заявили в мэрии восьмого округа, что родители ребенка неизвестны.

Но никто не сомневался, что отцом маленького Шарля был Наполеон III.

— Хохотушка Марго родила братика принцу, — говорили парижане, перемигиваясь.

В апреле шутки на эту тему сыпались как из рога изобилия. Некоторые подкованные особы утверждали, что отцом ребенка является император, а вот матерью… уж никак не Маргарита Беланже.

Но тогда кто же? И к чему вся эта мистификация?

Объяснение всему этому вскоре появилось в оппозиционно настроенных кругах. Вот что пишет Ламбер в брошюрке, вышедшей в 1871 году:

«В 1863 году император выразил желание вкусить своеобразной прелести девственницы. Тотчас же услужливые друзья — чего не сделаешь, чтобы снискать расположение императора — стали рыскать в поисках хорошенькой сообразительной барышни, отец которой был бы преданным бонапартистом. Им пришлось недолго искать: эта редкая птица свила гнездышко неподалеку. Мадемуазель Валентина Госман была младшей дочерью префекта по сносу зданий. Ей было пятнадцать лет. Она рано созрела, была очаровательна и не из робких натур. Кроме того, ее отец вряд ли в чем-либо мог отказать императору.

В один прекрасный день Валентину привели на улицу Бак, где она была удостоена чести лишиться девственности в объятиях сына королевы Гортензии.

Увы! Через несколько месяцев барышня поняла, что скоро станет матерью. Она сообщила об этом императору, который пришел в ужас. Это был бы скандал на всю Европу! Французский император сделал ребенка пятнадцатилетней девочке! Нужно было любой ценой вывести неопытную Валентину из игры.

Возникла идея попросить любовницу императора, Маргариту Беланже, симулировать беременность. Та согласилась, и в то время как дочь барона Госмана тщательно скрывала под кринолином свой округлившийся живот, Марго, наоборот, привязывала к талии слой материи, затем подушку, чтобы все убедились в том, что она беременна.

Эта комедия закончилась 24 февраля, когда врач явился к Маргарите Беланже на улицу де Винь с большим свертком в руках. Войдя в спальню, где лежала Марго, он сказал:

— Вот ребенок. Кричите!

Под вопли покладистой Марго он распеленал новорожденного.

На следующий день Париж узнал о том, что любовница императора родила ребенка. Репутация барона Госмана осталась незапятнанной. Таков был финал этого фарса…»

Правдива ли эта нелепая история, которая кажется плодом фантазии посредственного беллетриста?

Трудно сказать. Некоторые факты подтверждают ее.

Во-первых, в 1863 году на балу в Тюильри юная Валентина Госман случайно заняла место мадам Оскар де Балле. Та ехидно заметила:

— Я охотно уступлю вам свое место, мадемуазель. Ведь вы здесь хозяйка.

Во-вторых, в январе 1864 года горничная Маргариты Беланже сказала неким дамам из Пасси:

— Странно, когда мадам лежит в постели, она кажется гораздо стройнее, чем в остальное время.

В-третьих, та же горничная рассказывала, что 24 февраля, в день, когда родился мальчик, акушер явился к Маргарите Беланже с объемным свертком, из которого неслись странные звуки.

— Я подумала, что он принес мадам щенка. Так что вполне возможно, что Наполеон III попросил свою любовницу «усыновить» ребенка, рожденного мадемуазель Госман…

Императрица, которая, как выразился один из мемуаристов, «была ограждена от новостей извне», ничего не знала об этой махинации.

Вдохновленный миролюбивым настроением императрицы, Наполеон III развернулся вовсю. И скоро почувствовал себя плохо. Как-то в августе, возвращаясь от Марго, он потерял сознание. Евгения испугалась.

На следующее утро она позвала Мокара.

— У меня есть одно дело. Мне хотелось бы, чтобы вы поехали со мной. Экипаж ждет нас.

Когда они сели в карету, императрица приказала:

— К Маргарите Беланже!

Мокар растерялся:

— Как! Ваше Высочество! Мы едем к этой девице?

— Да. Мне нужно сказать ей пару слов.

Через четверть часа двухместная карета остановилась перед домом Маргариты. Евгения вышла из экипажа и позвонила. Ей открыла горничная.

— Могу ли я видеть мадемуазель Беланже? Это очень срочно. Я — императрица.

Напуганная горничная впустила Евгению. В гостиной Маргарита лежала на диване. Она вскочила, но Евгения не стала дожидаться, пока та сделает реверанс.

— Мадемуазель, вы убьете императора, — сказала она.

Марго, плача, упала на колени:

— Ваше Высочество! Ваше Высочество!

— Если у вас есть хоть капля уважения ко мне и если вы хоть немного дорожите императором, — снова заговорила Евгения, — вам следует отказаться от встреч с ним или же сделать так, чтобы он сам отказался от вас. Завтра же вы должны уехать отсюда.

Марго пообещала ей, что уедет. Тогда императрица обернулась к Мокару:

— Месье Мокар, через ваше посредничество мадемуазель будет получать ежемесячно компенсацию, на которую она имеет право.

Затем она вышла из дома и села в.карету. Разговор занял всего несколько минут.

Вернувшись во дворец, Мокар побежал к императору и доложил ему о поступке императрицы. Наполеон III, расстроенный, поднялся в комнату Евгении. Вскоре слуги, к большому своему удовольствию, стали свидетелями грандиозного скандала, и едва ли не каждый из них стал подумывать о том, не написать ли мемуары…

В конце концов императрица воскликнула:

— Хорошо! Если она не уедет, уеду я!

Через несколько дней она инкогнито отправилась в Нассау, в Швабах, под тем предлогом, что ей необходимо подлечиться.

Император, страдая от того, что вся Европа, хихикая, комментирует его семейную жизнь, засыпал Евгению умоляющими телеграммами.

Через шесть недель она согласилась вернуться в Париж, но лишь с одним условием: император не должен рассчитывать на возобновление супружеских отношений.

Наполеон III, поверженный, принял это условие.

Императрица вернулась в Тюильри, твердо решив не тратить больше сил на интимные отношения с императором, и всю свою энергию отдать политике.

За это Франция дорого заплатила…

В начале ноября Маргарите Беланже была передана просьба императрицы на некоторое время покинуть Париж. Она приняла это распоряжение покорно и попросила лишь о возможности в последний раз увидеть императора. Он приехал в Монтрету, где у Марго был дом, вскоре после полудня. Сев, он грустным тоном заговорил о своем государственном долге. Марго жестом прервала его. Она сняла платье и, растянувшись на диване, сказала:

— Вот, мой дорогой сеньор, то, что вы должны отныне забыть…

Император, теребя ус, несколько минут гладил взглядом тело, которое было ему так хорошо известно, а потом, забыв о наставлениях доктора Конно, своего домашнего врача, одарил Марго прощальными ласками.

На следующий день Марго должна была уехать к отцу на ферму в Вильбернье, под Сомюром.

В течение трех месяцев Наполеон III, тайно возобновивший встречи с Валентиной Госман, жил спокойно. Императрица по-прежнему не улыбалась, но и не устраивала сцен. И это уже был большой успех, который тут же уловили восприимчивые к ситуации слуги.

Но, увы, затишье было недолгим.

Даже самые защищенные от слухов императрицы пригревают около себя какую-нибудь даму, достаточно глупую или достаточно злорадную, чтобы сообщать им то, что они не должны знать. Итак, в феврале Евгения узнала, что год назад Маргарита Беланже родила сына. Императрица тут же побежала к императору.

— Только что мне стало известно, что у вас есть сын от этой девки, — выкрикнула она. — Скоро Франция будет набита вашими незаконнорожденными детьми!

— Эжени, — умоляющим голосом заговорил император.

— Не перебивайте меня! Я не хочу, чтобы Европа подозревала меня в том, что я соучастница ваших адюльтеров!. Я уезжаю в Биариц, где и буду отныне жить.

Тогда Наполеон III дрожащим голосом произнес:

— Маргарита Беланже действительно родила сына, но это не мой ребенок!

— Я вам не верю. Мне нужны доказательства.

И Евгения вышла, хлопнув дверью.

Император, совершенно потеряв голову, тотчас же послал за месье Девьеном, первым председателем апелляционного суда. «В соответствии с кодексом об императорской семье именно этот магистрат должен был в случае иска о разводе выступить в качестве примиряющей стороны».

— Месье Девьен, я хочу доверить вам чрезвычайно важное поручение. Ближайшим поездом вы отправитесь в Сомюр. Там вы наймете экипаж и поедете в Вильбернье, где сейчас находится Маргарита Беланже. Вам укажут ферму ее родителей. Вы попросите ее написать письмо…

Наполеон III вдруг смутился. Он закурил и продолжил:

— …Письмо, в котором она должна признаться в том, что она меня обманула… что ребенок, которого она родила, не от меня… имени отца мальчика можно не называть… и что она чувствует себя виноватой передо мной…

Месье Девьен поклонился.

— Я все сделаю. Сир…

Император не отпускал его.

— Это еще не все! Пусть она напишет мне прощальное письмо, в котором попросит прощения и поблагодарит меня за все то, что я для нее сделал… Это письмо должны, естественно, продиктовать ей вы, месье Девьен… Идите и помните, что от того, как вы справитесь с этим поручением, зависит мое спокойствие.

Месье Девьен подумал, что в то время как император Максимилиан в Мексике действует во вред Франции, заботы Наполеона III выглядят несколько странно. Но он ничего не сказал и обещал выполнить возложенную на него миссию.

На следующий день он уже был в Сомюре и отыскал Марго в Вильбернье. Он застал ее «в капоре, за супом из капусты и за кувшинчиком сидра».

Она увела месье Девьена в свою комнату. Между ними состоялся долгий разговор. Месье Девьен, восседая на колченогом стуле, пылко доказывал ей, что письма, о которых просит император, послужат знаком ее нежной любви к Наполеону III. Марго была покладиста. Она согласилась написать под диктовку признание в том, чего она не совершала…

Месье Девьен сообщил ей, что в обмен на эту любезность Ее Высочество дарит ей землю в Муши.

Марго проводила месье Девьена до экипажа со множеством реверансов и пригласила его навестить ее в Сомюре вечером. И так как никого поблизости не было, она прибавила шепотом:

— Знаешь, ты ведь мог бы заплатить за мой ужин!

Но щепетильный месье Девьен приехал не для того, чтобы развлекаться с экс-фавориткой императора. Он спешил выполнить возложенное на него поручение и вернуться в Париж.

На следующий день император показал письма императрице, а затем спрятал их в шкатулку, откуда они были извлечены лишь в сентябре 1870 года после падения империи.

Вот первое, адресованное месье Девьену:

«Месье,

Вы потребовали от меня отчета о моих отношениях императором, и я намерена сказать вам правду, чего бы это мне ни стоило. Тяжело признаваться в том, что я его обманула, несмотря на то, что всем обязана ему, раскаяние толкает меня на то, чтобы открыть вам всю правду: ребенок родился не семимесячным, а, как это и полагается, в девять месяцев. Передайте императору, что я прошу у него прощения.

Я полагаюсь, месье, на ваше обещание сохранить это письмо.

С глубоким уважением. Маргарита Беланже».

Второе послание было адресовано самому императору:

«Дорогой Сеньор,

Я не писала вам после моего отъезда, так как боялась ослушаться вас. Но теперь, после визита месье Девьена, я поняла, что должна это сделать. Умоляю вас, не презирайте меня, потому что я не смогу жить, зная, что вы испытываете ко мне подобное чувство. Простите меня, я виновата, это правда, но, уверяю вас, я долго сомневалась. Есть ли способ искупить мою вину, дорогой Сеньор? Я готова на все. Может ли жизнь, исполненная преданности вам, вернуть мне ваше уважение? Нет такой жертвы, на которую я бы не пошла ради вас, я целиком отдаюсь в ваши руки. Будет ли вам спокойнее, если я уеду жить за границу? Скажите только слово, и я последую, куда вам будет угодно. Мое сердце переполняет благодарность за все то, что вы для меня сделали, и для меня было бы счастьем принять ради вас любую муку. Единственное, чего я боюсь, так это того, что вы сомневаетесь в искренности и глубине моей любви к вам. Заклинаю вас, напишите мне хотя бы пару строк! Я должна знать, что вы простили меня. Мой адрес: мадам Беланже, улица Лонай, Вильбернье, под Сомюром.

Жду вашего ответа, дорогой Сеньор. Примите поклон от преданной вам несчастной Маргариты».

Так сын Наполеона III и Валентины Госман стал ребенком Маргариты Беланже и неизвестного отца.

Именно этого и хотел Его Высочество император.

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ИМПЕРАТРИЦЫ ЕВГЕНИИ НА ДЕРЕВЕНСКОМ ПРАЗДНИКЕ

Она любила пудру и балы.

Жак Муссо

Многие памфлетисты уверяют, что императрица Евгения, несмотря на отсутствие склонности к игре в «бабочку и мотылька», как изящно выражались поэты XVIII века, отомстила императору за его измены.

Некоторые приписывают ей связь с одним лихим офицером из стрелков. Другие подробно описывают идиллические отношения императрицы с герцогом д'Оссюна. Наконец, ее изображают как энергичную хозяйку дома, где было бы приятно провести некоторое время, например, со сломанной рукой. Вот что пишет автор книги «Париж во времена Второй империи», вышедшей в 1871 году в Лондоне:

«Как-то вечером граф де Глав, который привел в Тюильри четырех растерзанных всадников, поскользнулся на паркете, упал и сломал себе левую руку. Императрица приказала отнести раненого в одну из спален дворца.

На следующую ночь Наполеон III был разбужен взрывом хохота. Он встал и прошел в апартаменты Евгении.

Представьте себе, как он переполошился, когда не застал ее там. Злой и напуганный, он в одной рубашке заметался по коридорам дворца, громко крича:

— Евгения, где ты? Где ты?

Добежав до спальни, где лежал граф де Глав, он ворвался туда без стука.

О, ужас! Вот так сюрприз! Его супруга лежала рядом с раненым, и император имел возможность убедиться, что ни одна часть тела испанца не была повреждена.

Через час полицейский явился за графом и проводил его до самой границы.

Наполеону III следовало бы, когда он женился на мадемуазель де Монтихо, вспомнить бессмертные строчки:

И охране, что стоит у Лувра, не уберечь короля!

Все это, конечно же, выдумки. Евгения ни разу не изменила императору. Но, как и всякой женщине, ей нравилось вводить мужчин в искушение и забавляться их страданием. Довольно рискованное занятие, о котором некий весьма целомудренный биограф, Фредерик Лолийе, питавший пристрастие к эвфемизмам, пишет в завуалированной форме. Он замечает, что императрица любила «зажигать души».

На ее счету не так уж мало «зажженных» душ. Многие бывавшие при дворе влюблялись в нее. Среди них Сесто, впоследствии женившийся на вдове герцога Морни, Эдмон Абу, Октав Фейе, Виоле ле Дюк, Меттерних, шевалье Нигра и другие.

Любовь к флирту иногда толкала императрицу на странные поступки, которые можно объяснить лишь ее испанским темпераментом. Маркиза Ирена де Тессай-Шатеной, которую однажды в голубой комнате дворца в Компьене император опрокинул на постель, словно трактирную официантку, в своих воспоминаниях рассказывает о том, что приключилось однажды с Евгенией во время пребывания двора в Фонтенбло.

Императрица, узнав о том, что в соседней деревне отмечают престольный праздник, решила побывать инкогнито на этом торжестве, чтобы «понять на опыте, что такое объятия крестьянского парня». Она вызвала мадам Гренель.

— Найдите где-нибудь крестьянскую одежду, мы переоденемся и отправимся танцевать!

Молодой графине не составило труда отыскать подходящие юбки, блузки, косынки, головные уборы и сабо. Все это она отнесла в домик одного обходчика. Потом, опасаясь «ответственности», она сообщила о плане императрицы мужу. Тот, сильно испугавшись, попросил Дюперрона, адъютанта, и Равиле, императорского оруженосца, присоединиться к нему с тем, чтобы, переодевшись крестьянами, последовать за императрицей.

Вечером мадемуазель де Гренель тайком отвела императрицу в домик обходчика, и они нарядились в приготовленную ею одежду. Затем они отправились на бал, где их тут же пригласили на танец два каменщика. «Испытывая запоздалое раскаяние в своей проделке, они со смехом отказали кавалерам. Но те настойчиво приглашали их выпить и потанцевать. Обходительность рабочих и несколько стаканов вина оказали свое действие, и дамы осмелели. Один из каменщиков, обняв императрицу, хотел поцеловать ее, второй, минуя этап намерения, влепил смачный поцелуй мадам Гренель, которая вскрикнула от страха и от восторга».

В этот момент трое крестьян, топтавшихся в темном углу, выступили вперед с явным намерением вмешаться.

Это были месье Гренель, Дюперрон и Равиле. Месье Гренель, видя, какую страсть вызвала его жена в сердце кавалера, решил, что шутка зашла слишком далеко. Троица попыталась оттеснить предприимчивых каменщиков. Те, рассвирепев, «разогретые выпитым, стали выяснять, кто хочет отнять у них очаровательных женщин. Спор перемежался тычками и затрещинами».

Тогда один «крестьянин» подошед к императрице и прошептал:

— Не бойтесь, Ваше Высочество!

Евгения, «смущенная и обрадованная», узнала Дюперрона. Она взяла мадам Гренель за руку, и они стали медленно пятиться, в то время как пятеро мужчин дрались, не щадя кулаков.

В эту минуту, как сообщает мемуаристка, с двух каменщиков слетели шляпы, а вместе с ними парики и фальшивые бороды. Это были принц Нассау и принц Мюрат!»

Они узнали о вылазке императрицы и, решив разыграть дам, тоже переоделись и отправились на бал. «К несчастью, обед с обильными возлияниями разгорячил их не в меру, и они перешли границы дозволенного по отношению к императрице и мадам де Гренель».

Жители деревни, подумав, что переодетые каменщики — бандиты, которых ищут жандармы, набросились на них. Месье Гренель, адъютант и оруженосец с трудом отбили их и затолкали в экипаж, который и доставил всю компанию в Фонтенбло.

Что же касается императрицы и мадам де Гренель, то они воспользовались неразберихой и побежали к домику обходчика. Через пятнадцать минут, с трудом придя в себя после всего случившегося, дамы сели в двухместную карету, которая ждала их у перекрестка, и отправились во дворец.

Конечно же, императору доложили об этом приключении. Он пришел в негодование и кричал, что императрица не должна посещать деревенские балы, даже инкогнито. Евгения рыдала…

Вскоре она совершила еще большую неосторожность…

Как-то вечером, на костюмированном балу у герцога де Морни, Евгения, в костюме маркизы XVIII века, скрыв лицо под голубой вуалью, прогуливалась в толпе гостей, имитируя томную походку испанки.

Маркиз де Шарнасе, один из самых знаменитых донжуанов своего времени, был среди приглашенных в костюме домино. Известный как легитимист, он никогда не бывал при дворе и не имел возможности видеть вблизи императрицу. Загадочная маркиза заинтересовала его, и он стал ходить за ней по пятам, нашептывая комплименты, на которые он был мастер и перед которыми не могла устоять ни одна женщина.

Евгения смутилась. Заметив это, месье де Шарнасе стал более настойчив:

— Пойдем со мной в розовую гостиную. Там ты откроешь мне свое лицо. Я люблю тебя.

Евгения поняла, что зашла слишком далеко. Она ускользнула от него, убежала в самый дальний угол и скрылась среди танцующих.

Месье Шарнасе отыскал таинственную маркизу в маленькой комнатке, где она сидела с герцогиней де Бассано. Он нежно взял ее за руку и увлек к окну.

Евгения, довольная этим приключением, последовала за ним.

— Я больше не оставлю тебя, — шепнул он ей на ухо. — Если ты не хочешь показать мне лица, то скажи, по крайней мере, как тебя зовут.

Она покачала головой.

— Нет? Ну что ж, я все равно его узнаю. Скоро подадут твой экипаж. Я буду неподалеку, и, как только услышу твое имя, помчусь во весь опор к твоим дверям. Это так просто!

Евгении стало не по себе. Она задумалась. Внезапно ее осенило:

— Послушай, — тихо сказала она, — я не знаю, насколько искренни твои слова. Ты волен поступать как хочешь. Но если ты не лукавишь, тогда я прошу тебя не пытаться раскрыть мою тайну. За это я обещаю, что выполню любую твою просьбу, если это будет в моих силах.

— Я прошу о свидании!

— Свидание… это не так-то просто устроить. Впрочем, мы увидимся, только не у меня дома. Видишь того человека, домино, он знаками торопит меня закончить наш разговор. Это мой муж, мне нужно ехать. Прощай! Завтра, в три часа, в Булонском лесу, у озера. Я буду в открытом ландо. Я дважды проведу платком по губам, и по этому знаку ты узнаешь меня.

Месье де Шарнасе, довольный началом интриги, насвистывая, отправился домой.

На следующий день точно в назначенный час он поджидал у озера ландо прекрасной незнакомки. Пока он парил в мечтах о дальнейшем развитии событий, у аллеи поднялась суета. Верховые курьеры оповестили о приближении императрицы. Маркиз снял шляпу, приветствуя императрицу, которая медленно проезжала мимо него. Вдруг он увидел, как она дважды провела по губам платком. Маркиз решил, что у него галлюцинация.

Он был растерян. Как, он, один из самых ярых легитимистов, ухаживал за императрицей! Он еще не пришел в себя, когда к нему приблизился барон де Бургоинг.

— Месье, — произнес он, — Ее Высочество спрашивает, на какой день прислать вам приглашение в Тюильри.

— Я бесконечно благодарен Ее Высочеству за оказанную мне честь, — ответил маркиз. — Если мне будет позволено, я отвечу ей в письме, которое она получит завтра.

Барон де Бургоинг улыбнулся:

— О! Письма не так быстро попадают в руки императрицы. Лучше, если я сейчас же передам ей ваш ответ.

Маркиз не хотел прибегать к посредничеству.

— Все-таки позволю себе настаивать на своем решении. Соблаговолите передать Ее Высочеству заверения в моем почтении.

Месье де Шарнасе вернулся домой «озабоченный, с поникшими усами». Отодвинув корректурные листы своей последней книги, он принялся сочинять письмо императрице. Он писал: «Мадам, воспользовавшись вашим любезным приглашением, я получил бы возможность усладить свой взор, но в этом случае я потерял бы уважение Вашего Высочества, так как мне пришлось бы отступить от своих взглядов, которые хорошо известны Вашему Высочеству. Прошу Ваше Высочество позволить мне уклониться от искушения…»

Была ли Евгения разочарована тем, что не увидит в Тюильри человека, смутившего ее на балу? Возможно. Как бы то ни было, она всегда радовалась встречам с ним, и ее симпатия к нему, которую она сохранила вплоть до падения империи, была настолько очевидна, что служила предметом пересудов.

Послушаем Фредерика Лоллийе: «Еще у герцога де Морни она снизошла к интимной беседе с ним и принимала от него знаки внимания, принятые на балу. Более того. Она, не задумываясь, повинуясь своему капризу, вступила на людях в переговоры с этим человеком, который нашел ключик к ее душе. Это было на бегах в Фонтенбло. Оставив двор позади, она удостоила беседы этого непримиримого монархиста, что вызвало своего рода политический скандал в императорской свите. Подойти к какому-то писаке, не принятому в Тюильри, — это переходило всякие границы. Все были изумлены. Почему она это сделала? Кто он? Чем успел отличиться?»

Чем успел отличиться? Пусть в силу недоразумения, но он завел с Евгенией игривый разговор, а этого себе не позволял до него никто, даже Наполеон III. Он прямо заговорил о своем желании, что вызвало у императрицы, привыкшей к витиеватому слогу придворных, возбуждающее ощущение новизны. Короче говоря, в те несколько минут он дал императрице головокружительную возможность почувствовать себя обольстительной субреткой.

Не об этом ли втайне мечтает любая великосветская дама?

ЕВГЕНИЯ ФЛИРТУЕТ И ВТЯГИВАЕТ ФРАНЦИЮ В ТЯЖЕЛУЮ МЕКСИКАНСКУЮ КАМПАНИЮ

Тот, кто флиртует, играет с огнем. А игра с огнем рано или поздно приводит к пожару.

Жорж Белек

Евгения совершила столько легкомысленных поступков, что многие, бывавшие при дворе, позволяли себе смелые взгляды и речи в ее адрес. Наполеон III был этим задет.

Один из этих невеж дорого заплатил за свою дерзость.

Послушаем таких осведомленных летописцев, как Шарль Симон и М.-С. Пуансо.

«Один офицер, постоянно бывавший во дворце, внезапно оказался перед дилеммой: подать в отставку или Же отправиться в Африку. Почему? Император многократно перехватывал его довольно откровенные взгляды, двусмысленные улыбки в сторону императрицы. Наполеону III, расточавшему в изобилии подобные знаки симпатии, совсем не нравилось, когда объектом такого внимания становилась его жена».

Во время охоты в Фонтенбло этот молодой и красивый воздыхатель, скакавший позади императрицы, звонким голосом обратился к своему товарищу:

— Вот два великолепных крупа, старина! Я бы охотно отказался от нашивок и стал бы простым конюхом, если бы мне предложили их обихаживать!

По-солдатски терпкая шутка — и, нужно признать, сомнительного вкуса — понравилась его приятелю. Он расхохотался. Внезапно раздавшийся совсем рядом голос заставил их похолодеть:

— С вас вполне будет достаточно одного крупа, — произнес Наполеон III, — и вы, месье, отправитесь чистить его в Африку.

Офицеры понурились. На следующий день виновный получил назначение в полк, стоящий в Африке. Во Францию он не вернулся…

Другого воздыхателя, вынашивавшего планы плотоядного преступления против Ее Высочества, постигла, если верить мемуаристам, еще более горькая участь.

Однажды во время бала в Тюильри он, подстрекаемый страстью или же двусмысленным поведением Евгении, забылся до такой степени, что, склонившись над «объектом своих вожделений», громко сказал:

— Я люблю тебя!

Императрица побледнела. В одну секунду она поняла, как легкомысленно было ее поведение. Она рисковала день ото дня подвергаться все большим дерзостям. Как с чисто галльским юмором пишет Пьер де Лано:

«Сегодня к ней публично обратились на „ты“ и удостоили объяснения в любви, а завтра ее начнут лапать…»

«Словно раненая лань», Евгения побежала к императору и рассказала ему об инциденте.

В тот же вечер виновный был отдан в руки полицейского Замбо, который убил его выстрелом в голову.

Но кокетство императрицы имело самые плачевные последствия не только для некоторых приближенных ко двору особ, но и для всей Франции. «Флирту» Евгении Вторая империя обязана самой неудачной и кровавой страницей своей истории: мексиканской кампанией.

Все началось в Биаррице. Императрица совершала прогулку в коляске «в венгерской шапочке, надвинутой на лоб, с зонтиком в руках». Какой-то молодой человек, стоящий на тротуаре, почтительно поприветствовал ее.

Он был красив, его лицо обрамляла борода, и в глазах тлел огонь. Евгения взглянула на него и с удивлением признала в нем друга своего отрочества, Хосе Идальго, мексиканца, с которым она танцевала когда-то в Испании. «Душа компании», как называл его месье Жан Дескола, стал дипломатом. Императрица пригласила его приехать на следующий день к ней поболтать. Хосе Идальго был обольстителем. Вскоре он стал завсегдатаем виллы «Евгения».

Затаив дыхание, увлеченная императрица впитывала его рассказы о Мексике, несчастной стране, оказавшейся с приходом к власти Хуареса повергнутой в анархию.

— Нужно выгнать этого сторожевого пса из Оахаки, — говорил Хосе Идальго, — возродить новую Испанию, спасти романскую расу и католицизм реставрацией монархии!

Евгения с волнением думала, что ее бывший кавалер по танцам обладает всеми необходимыми качествами, Чтобы стать новым Кортесом.

И тогда она решила помочь ему и заставить Наполеона III вмешаться во внутренние дела Мексики.

Евгения сыграла решающую роль во всей этой истории. Некоторые серьезные авторы, смущенные появлением женщины среди государственных деятелей и военного руководства, утверждают, что императрица не причастна к подготовке войны в Мексике. Позволю себе отослать их к достаточно надежному источнику: к самой императрице.

В 1904 году во время беседы с месье Морисом Палеологом, состоявшейся в гостинице Континенталь, расположенной напротив сада Тюильри, где еще бродили призраки прошлого, Евгения признала, что ответственность за кампанию целиком лежит на ней.

Месье Морис Палеолог извинился за то, что ему пришлось передать довольно резкое суждение генерала Пендезеца о военной экспедиции в Мексике.

«При упоминании об этом, — пишет посол, — императрицу передернуло, словно от удара электрическим Током. Ее глаза вспыхнули, и она твердым голосом сказала:

— Вы просите прощения… За что? Я не стыжусь мексиканской кампании, я оплакиваю ее. Мне не за что краснеть. Я готова поговорить об этом, ведь эта тема опутана несправедливыми суждениями и клеветой.

И она принялась доказывать мне, — продолжает месье Палеолог, — что авантюра в Мексике, истоки которой имеют столь дурную известность, была, наоборот, результатом возвышенных соображений, плодом высокой цивилизаторской политики.

— Уверяю вас, финансовые спекуляции, долговые обязательства, шахты в Соноре и Синалоа не играли никакой роли при подготовке этой кампании. Мы обо всем этом даже не думали. Только гораздо позже разные воротилы и мошенники решили извлечь пользу из сложившихся обстоятельств.

Затем она напомнила мне, что в 1846 году пленник крепости Ам, Луи-Наполеон, мечтал о создании в Центральной Америке латинского государства, которое ограничило бы амбиции Соединенных Штатов. Помыслы его были направлены на Никарагуа, откуда легко можно было провести канал через океан. Он быстро понял всю уместность французского вмешательства с дела Мексики, когда диктатура Хуареса привела к политическому накалу страстей, когда война за отделение стравливала давних соседей.

Когда императрица закончила свою речь, я спросил ее:

— Когда мысль об экспедиции в Мексику окончательно оформилась в сознании Наполеона III? Кто подтолкнул его к этому шагу?

Неожиданно она ответила:

— Это произошло в 1861 году в Биаррице благодаря мне.

В этом откровенном заявлении просвечивало то, что я имел возможность много раз наблюдать у императрицы: мужественная высокомерная решимость брать на себя ответственность за те или иные события, каким бы грузом это ни ложилось на ее плечи.

Она пересказала мне все разговоры, которые велись в Биаррице осенью 1861 года с мексиканским эмигрантом, Дон Хосе Идальго, который на протяжении нескольких лет входил в круг ее самых близких друзей…»

Итак, главенствующая роль императрицы в подготовке мексиканской кампании неоспорима.

Перед тем, как предстать перед Наполеоном III, Евгения, как обычно, прибегла к помощи спиритов, чтобы узнать, стоит ли Франции устанавливать католическую монархию в Мексике и бороться с протестантской Америкой. В присутствии нескольких друзей — среди которых была и Шарлотта де Меттерних, жена австрийского посла — она вызвала дух Ля Файета. После нескольких невразумительных сигналов был получен следующий ответ:

— Америка завоюет мир. И вы ей поможете. Вам придется пасть перед ней на колени.

Но Евгения не сдалась. Она заявила, что дух Ля Файета скорее всего был в дурном настроении.

Через несколько дней императрица явилась в кабинет императора вместе со своей «пассией».

— Это месье Идальго, о котором я вам говорила, — сказала она. — Мне хотелось бы, чтобы вы выслушали его.

Молодой мексиканец произнес страстную речь. Он говорил, что Хуарес — авантюрист, от которого нужно избавить Мексику, о бунте против деспотизма этого революционера, назревающем в стране, развернул картину католической монархии, всем обязанной Франции, напомнил, что Соединенные Штаты, истощенные гражданской войной, не в силах противостоять вторжению европейских войск, и добавил, что французская империя сможет в результате кампании получить привилегии на торговлю и снискать неувядаемую славу…

Евгения упивалась монологом своего прекрасного Идальго.

— Какой прекрасный план! — сказала она.

Наполеон III следил за струйкой сигаретного дыма, поднимавшейся к потолку. Он мечтал о французской империи в Америке. Эта странная идея давно привлекала его.

— Скажу еще, — снова заговорил мексиканец, — что Англия и Испания, раздраженные некоторыми распоряжениями Хуареса, готовы содействовать экспедиции.

Наполеон III продолжал витать в облаках. Императрица дотронулась до его руки.

— Вмешательство необходимо! Эта война прославит ваше правление! Наполеон I решился бы на это!

Император был побежден.

— Но… кого предложить Мексике в качестве монарха? Какого-нибудь Гогенцоллерна? Или Сакса-Кобурга?

Евгения долго раздумывала над этой проблемой вместе с мадам Меттерних, женой австрийского посла. Именно эта, «самая хитрая женщина Европы», как утверждал Морни, подсказала имя эрцгерцога Максимилиана.

— Вот тот, кто даст отпор итальянцам! — добавила она при этом.

Это был верный ход. Евгения ненавидела Италию, напоминавшую ей о дерзкой графине Кастильской. Она была в восторге от совета мадам Меттерних.

Император намотал свой ус на указательный палец. Он подыскивал будущего монарха для Мексики.

— Герцог д'Амаль, — сказал он, — подошел бы, но боюсь, это вызовет много осложнений… Тогда вмешалась императрица:

— Почему бы не отдать корону эрцгерцогу Максимилиану?

Наполеон III вскинул брови:

— Он никогда не согласится на это!

— Хотите ли вы, чтобы я поговорила завтра о нем с мадам Меттерних?

— Ну что ж, попробуйте…

Довольные императрица и Хосе Идальго удалились из кабинета императора, оставив Наполеона III мечтать об обширной французской империи, простирающейся от Техаса до Панамы, с Максимилианом Австрийским во главе…

В ноябре, договорившись с Лондоном и Мадридом, Франция послала в Веракрус первый корпус из пятисот зуавов и артиллерийской батареи.

Но пятьсот зуавов не могли выгнать Хуареса. Императрица, подстрекаемая Идальго, умоляла Наполеона III послать подкрепление.

Через несколько недель Евгения вздохнула с облегчением: ее друг больше не выглядел мрачным. Семь тысяч солдат были отправлены в Мексику под предводительством генерала де Лоренсейа.

Увы! В результате тактического промаха эти семь тысяч солдат полегли под Пуэблой. Идальго надулся, и его состояние ужасно огорчило императрицу.

— Пусть император пошлет новые войска, — требовал мексиканец.

Евгения побежала к Наполеону III. От него она узнала, что Англия и Испания договорились с Хуаресом и отозвали свои корабли.

Расстроенная императрица вернулась к Идальго и пообещала ему, что будет предпринято все возможное, чтобы заставить, по крайней мере, Испанию войти в коалицию. Через несколько дней она отбыла в Мадрид, где ее любезно приняли, но тем не менее отказали в помощи, о которой она просила.

Вернувшись во Францию, она застала Хосе Идальго хмурым и недовольным. Чтобы вернуть его лицу улыбку, которую она так любила, императрица стала просить Наполеона III выслать новые войска в Мексику.

Император, счастливый тем, что Евгению не занимают больше его похождения, выполнил ее просьбу. Законодательная коллегия после речи Руэ, который провозгласил вслед за Евгенией, что «мексиканская кампания прославит Вторую империю», проголосовала за предоставление кредитов.

Через месяц двадцать восемь тысяч человек поднялись на корабли. Ими командовал генерал Форей.

Идальго не скрывал своей радости. К ликованию императрицы, он напевал народные мексиканские мотивы.

— Благодаря вам наше правление прославится в веках, -говорила ему императрица.

Когда полки генерала Форейа покинули Париж, она подумала о войне в Италии, которая была затеяна ради прекрасных глаз Вирджинии Кастильской. Приосанившись, она непосредственно заметила:

— На этот раз они будут сражаться ради меня!

Увы!

События начала 1863 года приумножили радость императрицы. 16 мая 1863 года французская армия вошла в Пуэблу.

Когда новость достигла Франции, двор находился в Фонтенбло. Император получил депешу в конце обеда. Прочтя ее, он громко провозгласил:

— Пуэбла взята!

Все зааплодировали и обернулись к Евгении, которая нежно улыбалась Хосе Идальго.

Наполеон III со слугой передал ей депешу. Пробежав ее глазами, императрица побледнела и сказала:

— Но вы не прочли ее до конца!

— Ну так прочтите! — распорядился император.

— Галифэ серьезно ранен.

Все взгляды были обращены на Евгению. Было известно, что именно она вынудила молодого офицера отправиться в Мексику, чтобы положить конец его связи с мадемуазель Констанс, обладавшей красивой грудью, аппетитными ножками, впечатление от которых портила ее грубая вульгарная речь.

Императрица, еле удерживаясь от слез, не поднимала глаз от тарелки.

В этот момент подали фруктовое мороженое. Евгения отказалась, и, наклонившись к своей соседке, Нигра, сказала:

— Пока Галифэ не выздоровеет, я не притронусь к десерту.

Двор был в восторге от этой чисто детской реакции Евгении. Казалось, что императрица, способная лишить себя фруктового мороженого своего любимого блюда — наделена немыслимыми добродетелями в духе античности.

Евгения сдержала свое слово. Она отведала столь любимый ею десерт, лишь когда Галифэ вернулся во Францию. В тот день капитан, отличавшийся остроумием, развеселил общество рассказом о том, как он, брошенный умирать с открытой раной в животе, дополз до полевого госпиталя, собрав свои «внутренности» в кепи.

7 июня французы заняли Мехико. Представители знати, выбранные Форейем, провозгласили империю и предложили корону эрцгерцогу Максимилиану.

Узнав об этом, Евгения ликовала. Ее энергия возросла; Почти каждый день она, скрыв лицо под вуалью, покидала Сен-Клу и в сопровождении мадам Арко отправлялась к Меттерниху, куда являлся и Хосе Идальго. Там проходили конспиративные совещания, во время которых императрица, австрийский посол и мексиканец обдумывали планы, как заставить Максимилиана принять корону.

Телеграммы, составленные в кабинете императрицы, регулярно отправлялись во дворец эрцгерцога, находившегося в нерешительности. В конце концов, поддавшись уговорам своей жены, Шарлотты Бельгийской, Максимилиан в мае 1864 года отплыл в Мексику.

10 июня новоиспеченный император вошел в Мехико под крики ликующей толпы.

Увы! Вскоре обстановка изменилась.

В конце года Хуарес, заручившийся помощью Соединенных Штатов, вооружил своих партизан и начал войну против Максимилиана, решительную и отчаянную.

Император, который обладал «тонкой и чувствительной» душой, искал утешения в обществе пылких дам. Утомительные развлечения вскоре заставили его забыть не только о неприятностях, но и вообще о каких бы то ни было обязательствах, возложенных на него.

Ситуация сильно осложнилась. В 1865 году Евгения с огорчением наблюдала, как ее прекрасный Идальго становится все более нервным и раздражительным.

1866 год не принес спокойствия. В августе Шарлотта покинула Максимилиана и явилась во Францию с просьбой помочь деньгами и войсками. Император отказал ей в этом. Произошла ужасная сцена. Шарлотта, не отличавшаяся крепким психическим здоровьем, билась в истерике, заламывала руки, каталась по земле, предоставив французскому императору любоваться прелестями, обычно доступными лишь ее мужу.

В 1867 году несчастный Максимилиан, которого втащили на трон легкомысленные, отчасти сентиментальные, отчасти тщеславные женщины, был расстрелян по приговору военного суда.

Когда Евгения узнала о гибели Максимилиана и о крахе всех мечтаний Идальго, она заперлась в своих апартаментах и не покидала их в течение недели. Предоставим слово Фредерику Лоллийе:

«На следующий день после того, как стало известно о смерти Максимилиана, Гирвуа, глава тайной полиции,

появился в кабинете императора. Он всегда докладывал Наполеону III о государственных делах и общественном мнении в утренние часы.

— Что говорят в народе? — спросил император.

— Ничего не говорят, Сир.

Но на лице Гирвуа явно читалось замешательство.

— Вы скрываете от меня правду. Так что говорят в народе?

— Что ж, Сир, если такова ваша воля, буду говорить без обиняков. Народ крайне недоволен последствиями этой злосчастной войны в Мексике. О ней говорят в самых резких выражениях. Более того… во всем винят…

— Кого?

Гирвуа молчал.

— Так кого же? Я хочу знать!

— Сир, — пробормотал Гирвуа, не зная, подчиниться ли жгучему желанию открыть правду императору или голосу рассудка, приказывавшему молчать, — Сир, во времена Людовика XVI говорили: «во всем виновата эта австриячка»…

— И что же? Продолжайте!

— Теперь, во времена Наполеона III, говорят: во всем виновата эта испанка.

Как только эти слова прозвучали в тишине кабинета, где, как считал Гирвуа, никого, кроме него и императора, не было, императрица, которая подслушивала, внезапно возникла перед главой тайной полиции. Она была в домашней белой одежде, волосы рассыпались по плечам. Она подступила к несчастному, осмелившемуся стать рупором общественного мнения.

— Повторите, пожалуйста, месье Гирвуа, то, что вы только что сказали! — приказала она.

— Как вам будет угодно, мадам. Император спросил меня, что говорят в народе о тех трагических событиях, которые произошли в Керетаро, и я ответил, что парижане винят во всем «эту испанку», как семьдесят пять лет назад они упрекали «эту австриячку».

— Эту Испанку! Эту Испанку! — воскликнула она. — Я стала француженкой, но сумею доказать моим врагам, что в случае необходимости могу быть и испанкой!

И с этими словами она исчезла. Шеф тайной полиции, проклиная себя за то, что решился заговорить, принес свои извинения императору.

— Вы поступили так, как подсказала вам совесть, — сказал император, пожимая ему руку.

Несмотря на высказанное таким образом одобрение, Гирвуа через несколько дней был смещен с должности и выслан в провинцию. Императрица потребовала, чтобы он больше не встречался на ее пути».

Евгения демонстрировала свое горе. На протяжении долгого времени она появлялась лишь в черном платье.

Она носила траур по прекрасной мечте, по романтическому флирту, по семи тысячам французских солдат…

БАЦОЧИ «ПРОВЕРЯЕТ» ЛЮБОВНИЦ НАПОЛЕОНА

Старайтесь внимательно смотреть под ноги.

Руководство пехотинца в походе

На протяжении всей мексиканской кампании Наполеон III был самым счастливым человеком во Франции. Евгения была занята мыслями о том, как поджечь часть Северной Америки и потопить ее в крови ради прекрасных глаз Хосе Идальго, и император мог наконец-то посвятить все свободное время своей единственной страсти: женщинам.

С возрастом его аппетиты приняли такой масштаб, что это вызывало тревогу следивших за его здоровьем врачей. Он был ненасытен.

Бацочи было ведено каждый день приводить какую-нибудь хорошенькую женщину на улицу Бак. Юная особа должна была уметь поддержать изысканную «беседу» с императором. Чтобы быть уверенным в том, что она не упадет в грязь лицом, Бацочи раздевал очередную кандидатку и, уложив на постель, тщательно «проверял» ее. Нельзя было допустить, чтобы император, по недосмотру, столкнулся с какими-нибудь препятствиями, ступил на хорошо протоптанную дорожку или же пошел по неизведанному пути. Бацочи, если можно так выразиться, был разведчиком, изучавшим дорогу, по которой должен проследовать император.

Случалось, что барышня оказывалась недостаточно инициативной. Верный слуга, хорошо изучивший вкусы и пристрастия императора, давал советы, подхлестывал воображение, подсказывал необходимый стиль поведения, короче, старался поднять уровень сексуального образования.

Изо дня в день он терпеливо возобновлял уроки.

— Ну, малышка, попробуй еще раз!

Барышни, стремившиеся отличиться перед императором, покорно заучивали новые приемы. Бацочи был требователен и добивался виртуозности.

Иногда устроитель императорского досуга преподносил Наполеону III сюрприз: на улице Бак его ждало несколько женщин. Император давал волю своей фантазии. Он любил, например, подставить ладони под тугие груди и подбрасывать их, словно «маленькие мячики».

Однажды Бацочи привел трех танцовщиц из Опера: одна была брюнеткой, другая блондинкой, а третья — ослепительно рыжей. Увидев эту троицу на постели, император облизнулся. Он приподнял сорочки и, любуясь разноцветным пухом, воскликнул:

— Какая палитра!

Невозможно установить имена всех любовниц Наполеона III периода мексиканской кампании. Из этой безымянной толпы мы можем выделить лишь нескольких: прекрасная Вальтес де ля Бинь, Бернардин Гемекерс, певица из Опера, подарившая до этого немало незабываемых ночей герцогу де Морни, дочь художника Помейрака и мадам де Персиньи…

Гибель Максимилиана положила конец сладострастным досугам Наполеона III. Отведя взгляд от Мексики, Евгения снова стала пристально следить за своим супругом. То, что ей удалось обнаружить, привело ее в неописуемую ярость. Она била вазы об пол, с ее уст слетали испанские проклятия и угрозы уехать жить в Биариц, забрав с собой наследного принца.

Император вынужден был опять пообещать ей вести себя благоразумно. После этого он отправился к принцу Наполеону, чтобы задать ему один весьма забавный вопрос. Послушаем Пьера де Лано, рассказывающего об этой сцене со слов свидетеля, оставшегося неизвестным:

«Что же касается отношении между императором и его кузеном, то я могу привести один анекдот, который пересказал мне М. Д…. разрешив воспользоваться им по своему усмотрению; по его признанию, он не хотел, чтобы эта история фигурировала в писаниях, вышедших из-под его пера.

Однажды М. Д… находился вместе с принцем Наполеоном в его кабинете. Внезапно в потайную дверь, которая вела в подземный коридор, соединявший два дворца, несколько раз тихонько постучали.

После разрешения войти в кабинете появился император.

М. Д… тотчас же поднялся, собираясь ретироваться. Но император, обернувшись к нему, попросил его остаться.

После обмена несколькими незначительными репликами и краткой паузы Наполеон III, который стоял, прислонившись к камину, спросил свого кузена:

— Скажи мне, Наполеон, твоя жена устраивает тебе сцены?

Принц удивленно посмотрел на императора:

— Какие еще сцены?

— Ну, сцены ревности, например.

— Нет.

— Это очень странно, ведь у тебя дурная репутация, ты известный волокита, и вряд ли Клотильда пребывает в неведении по этому поводу.

— Да, — согласился принц, — я действительно таков, как вы сказали. Сир, и моей жене хорошо известен мой характер. Но для чего Клотильде наседать на меня с упреками? Виктор-Эммануил, ее отец, тоже любил волочиться за женщинами. Она это знает. А раз между ее мужем и отцом существует такое сходство, она, должно быть, полагает, что так принято в королевских семьях.

Император засмеялся.

— Довольно странная мораль, — заметил он. — Но тебе повезло. Хотелось бы и мне иметь такую жену. Евгения делает мою жизнь невыносимой. Я не могу позволить себе принять посетительницу или даже просто взглянуть на какую-нибудь особу женского пола без риска вызвать грандиозный скандал. Тюильри содрогается от непрерывных стенаний императрицы.

Все, несколько сконфуженные, помолчали.

Потом император снова заговорил:

— Послушай, Наполеон, не знаешь ли ты какого-нибудь способа усмирить Евгению?

Принц задумался.

— Существует только одно средство, Сир.

— Какое же?

— Всыпать ей как следует в первый же раз, когда она снова вздумает устраивать сцены.

Император грустно покачал головой. Его нисколько не смущала привычка кузена выражаться откровенно, наоборот, это ему даже нравилось.

— Это невозможно, — тихо сказал он. — Если Евгения почувствует угрозу с моей стороны, она распахнет все окна в Тюильри и будет во все горло звать на помощь.

Императрица никогда не узнала, какой опасности ей удалось избежать.

Несмотря на сцены, которые устраивала императрица, Наполеон III продолжал выказывать удручающие симптомы «старческой эротомании». Он тискал горничных в кладовых для белья, требовал поставлять ему юных девственниц и опытных проституток, обремененных багажом всевозможных извращений и пороков.

Генри де Рошфор как-то заметил:

— Видит око, да зуб неймет.

Но не только «зуб» подводил императора. День ото дня его умственные способности таяли. Иногда он часами курил, впадая в странное оцепенение, вызывавшее тревогу у приближенных.

Естественно, эту деградацию трудно было держать в секрете. Состояние императора в завуалированной форме обсуждалось в гостиных и даже более открыто на политических раутах. Эмиль Оливье осмелился намекнуть императору об этих пересудах.

Сцена заслуживает более подробного описания.

Однажды вечером Наполеон III, развалившись в кресле, сказал министру:

— Месье Оливье, мне хотелось бы знать, что говорят обо мне в Париже. Вы можете быть совершенно откровенны… как если бы я не был императором…

Эмиль Оливье после некоторого колебания ответил:

— Сир, ваши умственные способности вызывают беспокойство…

Наполеон III бесстрастно заметил:

— В донесениях, которые я получаю, содержатся такие же сведения…

И он снова впал в транс.

Главы европейских государств довольно быстро узнали, что Наполеон III, которого сладострастие привело к полному истощению, был не в состоянии управлять Францией. Конечно же, многих это известие порадовало. Например, короля Пруссии, который мечтал объединить Германию вокруг своего королевства (как в свое время Пьемонт стремился стать центром единой Италии) и облизывался на Эльзас и Лотарингию.

Был еще один человек, который потирал руки при мысли об умственном расстройстве императора. Это был юнкер, умный и тонкий дипломат, назначенный президентом прусского министерства и министерства иностранных дел. Его звали Отто де Бисмарк-Шенгаузен.

Бисмарк хорошо знал Наполеона III. В 1862 году он был посланником Пруссии в Париже. Он в качестве гостя посетил Фонтенбло, Сен-Клу, Компьень и быстро понял, что французский император рано или поздно впадет в слабоумие.

Вернувшись в Пруссию, он так сформулировал свои впечатления:

— Во Франции я видел двух примечательных женщин, но не встретил ни одного мужчины!

В 1865 году он прибыл в Биарриц, где развлекался двор, не подозревавший об опасности, надвигавшейся с востока, для конфиденциальной беседы с. императором.

На этот раз Бисмарк был поражен увиденным. Окружение императора проявляло поразительное легкомыслие. Сам Проспер Мериме втянул его в один подстроенный им розыгрыш.

Послушаем, как рассказывает об этом автор «Коломба»:

«Мадам де ля Бедойер, будучи патриоткой (она принадлежала к знатной французской фамилии, обосновавшейся в Пруссии после отмены нантского эдикта), восхищалась Бисмарком, и мы изводили ее намеками на дерзости этого великого человека, которые она, судя по всему, готова была поощрять.

Я нарисовал и вырезал голову Бисмарка. Сходство было удивительное. Как-то вечером Их Высочества и я проникли в спальню мадам де ля Бедойер. Мы положили голову на постель, при помощи валика и простыни имитировали человеческое тело, потом императрица сделала импровизированный ночной колпак из носового платка. В полутьме иллюзия спящего человека была полная.

Их Высочества вышли, а мы еще некоторое время удерживали мадам де ля Бедойер под разными предлогами, чтобы дать время императору и императрице занять позицию в конце коридора. Затем все разошлись по своим спальням. Мадам де ля Бедойер скрылась в своей комнате, но через некоторое время снова появилась в коридоре и быстрым шагом направилась к двери мадам де Лурмель. Постучав, она дрожащим голосом сказала:

— У меня в постели мужчина.

К сожалению, мадам де Лурмель не смогла удержаться от смеха, а хохот императора и императрицы окончательно испортил всю затею».

Важный будущий канцлер был в растерянности, узнав, что император и императрица принимали участие в подобной проделке. Он вернулся в Пруссию с мыслью — увы, очень верной — о том, что Наполеон III вскоре утратит положение первого, самого могущественного монарха Европы.

В 1866 году Вильгельм I объявил войну Австрии, решив, что Франция сохранит нейтралитет.

6 июля австрийская армия была разбита под Садовой. Эта победа Пруссии ознаменовала закат французской гегемонии.

1 апреля 1867 года Наполеон III и Евгения, беззаботность которых стала уже притчей во языцех, торжественно открыли международную выставку. Король Пруссии, царь, король и королева Бельгии, вице-король Египта, турецкий султан, король Швеции, король Португалии, австрийский император, Людовик I и Людовик II Баварские были приняты в Париже с невероятной помпой.

Бисмарк, сопровождавший короля Вильгельма и королеву Августу, снова встретился с Наполеоном III. С глубоким удовлетворением, которое он даже и не пытался скрыть, Бисмарк убедился, что император окончательно сдал и уже не в состоянии составить собственного мнения о чем-либо.

Он во всем слушался императрицу. Однажды вечером, на балу, Евгения, беседуя с королевой Августой, жеманно произнесла:

— Вы увидите… Вы увидите… Скоро мы повоюем с вами…

Изумленная королева Пруссии часом позже передала эти слова императрицы Бисмарку. Тот не смог удержаться от улыбки.

Франция созрела для появления на исторической арене авантюристов…

НАПОЛЕОН III ВСТРЕЧАЕТСЯ С МАДАМ ДЕ МЕРСИ-АРЖАНТО В РИЗНИЦЕ

Любовь отчасти религиозное чувство.

Сект 5ев

Это произошло в сентябре 1867 года.

В большом зале дворца в Компьене устраивались живые картины.После показа картины «Встреча Юдифи и Олоферна», не лишенной пикантности, занавес упал. Император стал пробираться к кулисам. Его глаза блестели. Подойдя к графине де Мерси-Аржанто, смело сыгравшей почти обнаженную Юдифь, он сказал:

— Мадам, это было восхитительно!

Затем, не обращая внимания на свидетелей этой беседы, громко добавил:

— Вы прелестны… Почему от нас так долго скрывали такое сокровище?

Мадам де Мерси-Аржанто приходилась внучкой мадам Таллиен. Она обладала завидным хладнокровием и не терялась в любой ситуации.

— Сир, — ответила она, — если вы нашли сокровище, то оно принадлежит Вашему Высочеству.

Простота, с которой она преподнесла себя императору, понравилась Наполеону III. На следующий день герцог де Персиньи отправился в только что купленный графом де Мерси-Аржанто дом.

Он хотел видеть графиню. Луиза, ждавшая посланника от императора, сразу же приняла его.

— Мадам, — сказал Персиньи, — Его Высочеству было бы угодно встретиться с вами наедине. Естественно, все должно держаться в секрете. Совершенно случайно ваш муж выбрал дом, который соединен подземным переходом с дворцом.

Казалось, графиня была удивлена:

— Подземным переходом? И где же он?

— Не могли бы вы проводить меня в ваш будуар?

Луиза тотчас же поднялась.

— Пойдемте!

Когда они оказались в маленькой комнате, стены которой были обиты розовой материей, Персиньи указал на размытое пятно на панели.

— Соблаговолите притронуться к этому пятну.

Луиза выполнила его указание, часть стены бесшумно отодвинулась, открывая лестницу.

У самого проема на дощечке стоял подсвечник со стеклянным колпаком.

— Вы позволите зажечь свечу? — спросил Персиньи.

Графине казалось, что она грезит.

— Зажгите, — прошептала она.

Она вглядывалась в проем. Длинная лента красного бархата образовывала бордюр с двух сторон от лестницы. Этот тайный ход, должно быть, был прорыт по приказу жившей в этом доме мадам де Помпадур, и им пользовался император, когда при помощи Персиньи готовил переворот.

Герцог зажег свечу.

— Следуйте за мной, мадам!

Они стали спускаться по лестнице. Мадам де Мерси-Аржанто пришлось пригнуться, так как она была высокого роста. Спустившись на несколько ступенек, они оказались в коридоре. Примерно в двадцати метрах, на другом конце коридора, находилась другая лестница.

Персиньи, который шел впереди Луизы, нажал на какую-то кнопку. Открылась дверь.

— Сюда, пожалуйста.

Графиня на цыпочках прошла за ним.

— Где мы?

— В ризнице. Здесь вас будет ждать император.

Мысль о том, что любовные игры будут происходить в ризнице, позабавила мадам де Мерси-Аржанто. Тем более что аскетичная обстановка этой комнаты состояла лишь из стола, покрашенного в черный цвет, стула, старого аналоя, вешалки, на которой болтался выцветший стихарь, и двух медных канделябров.

— Его Высочество приказал привести комнату в порядок. Он будет здесь сегодня вечером, в шесть часов.

В назначенное время графиня пробралась в ризницу и с удовольствием убедилась, что Персиньи не солгал ей. Расшатанная жалкая мебель и предметы культа исчезли, а вместо них появился ковер, два удобных кресла, круглый столик и широкое канапе.

На стене красовалась картина, на которой была изображена спящая обнаженная нимфа и шаловливый Амур, пытающийся ее разбудить.

Императора еще не было, и Луиза подошла к окну и стала разглядывать желтую крону деревьев парка. Легкий шорох заставил ее обернуться. Наполеон III протянул к ней руки.

Через некоторое время их приняло в свои объятия канапе.

Через два часа император, открывший в мадам де Мерси-Аржанто великолепную любовницу, опытную и одновременно шаловливую, с усталой, но довольной улыбкой застегивал редингот.

— Мне хотелось бы почаще встречаться с вами, — сказал он. — Но императрица ужасно ревнива, поэтому нам нужно договориться о каком-нибудь условном знаке, чтобы назначать свидания. Каждый день после полудня вы будете ездить гулять в Булонский лес. Если вы встретите герцога де Персиньи с фиалками в петлице, то это будет означать, что в тот же день в шесть часов я жду вас здесь…

Луизе понравилось предложение императора, и каждый день она проводила некоторое время на берегу озера.

Ровно в три часа дня на черной лошади появлялся герцог де Персиньи. Если в его петлице красовались фиалки, графиня спешно возвращалась домой, принимала душистую ванну и готовилась к встрече с императором.

Естественно, императрица недолго оставалась в неведении по поводу прогулок де Персиньи с цветами и свиданий в ризнице.

И снова Тюильри наполнился упреками, слезами и скрежетом зубов.

— Ну, теперь вы столкнулись с женщиной, за которой тянется целый шлейф скандалов, — как-то вечером сказала Евгения, — с женщиной, толкнувшей на самоубийство графа де Стекельберга, готовой отдаться кому угодно… Ведь она была любовницей банкира Оппенгейма? Я требую, чтобы вы незамедлительно порвали с этой порочной особой!

Как всегда, Наполеон III со слезами на глазах пообещал ей это.

— Не кричи так, Эжени, я больше не стану встречаться с этой женщиной.

Императрица, прекрасно знавшая, насколько внушаем император, боялась, что новая фаворитка захочет втравить его в какую-нибудь авантюру.

— Надеюсь, она не вмешивается в государственные дела?

Император покраснел.

— Конечно же, нет!

Но мадам де Мерси-Аржанто, как и ее бабушка, мадам Таллиен, увлекалась политикой и не замедлила проявить свой интерес к этой области деятельности.

На протяжении целой недели месье де Персиньи появлялся в Булонском лесу, не имея ни одной, хотя бы самой чахлой фиалки в петлице.

Расстроенная мадам де Мерси-Аржанто решила, что она надоела императору. Она пожалела о том, что не продемонстрировала все то, на что способна, и проводила вечера, перебирая гербарий в своем будуаре.

Она как раз приклеивала в альбом красивый лист каштана, подобранный ею около озера, когда в потайную дверь трижды постучали. Вскочив, она поспешила отворить и замерла: на лестнице стоял император. В одной руке он держал свечу, а в другой — букет фиалок.

Освободив его от груза, она закрыла дверь на засов и бросилась в его объятия. Еще мгновение — и они праздновали на ковре свое воссоединение с наивной чистой радостью в сердцах.

Успокоившись, они сели к камину. Наполеон III заговорил о ревности императрицы.

— Ее шпионы вызнали, каким образом я назначаю вам свидания. Теперь месье де Персиньи будет оставлять вам записку на полке, которая находится в подземном коридоре. Вам нужно раз в день спускаться по лестнице и проверять, есть ли на полке что-нибудь для вас.

Мадам де Мерси-Аржанто ласкала ухо императора.

— Императрица ненавидит меня, не правда ли?

Император, немного подумав, ответил с комичной важностью:

— Да!

— Потребовала ли она от вас порвать со мной?

— Да!

Мадам де Мерси-Аржанто была из тех женщин, которые стремятся собрать наиболее полные сведения о своих врагах.

— Она назвала меня шлюхой?

Император затруднился сразу же ответить. Тем не менее его находчивость привела бы в восторг самых искусных дипломатов:

— Да, но по-испански.

Тем не менее графиня была задета.

Когда император скрылся в подземном коридоре, Луиза стала ломать голову над тем, как отомстить императрице. Она была изобретательна, и ей не пришлось долго мучиться над этим вопросом. Евгения была страстной политиканшей, следовательно, нужно было помешать ей показываться в Совете. Луиза решила использовать для этой цели Персиньи. Несколько раз она встречалась с герцогом, который терпеть не мог Евгению, и уговаривала его начать действовать против императрицы. Через несколько дней, 11 ноября 1867 года, Персиньи написал пространное письмо императору, в котором резко осуждал вмешательство Евгении в государственные дела.

Увы! Это письмо не было распечатано самим императором.

Вот как рассказывает об этом Октав Обри:

«Феликс, секретарь императора, принес конверт, на котором значилось: „Императору лично от герцога де Персиньи“.

— Ну вот, — сказал Наполеон III, — еще одна жалоба от Персиньи. Ах, как мне это надоело! Прочти мне это письмо, я что-то неважно себя чувствую сегодня.

Императрица распечатала письмо и извлекла дюжину исписанных страниц.

Жалоба? Это было подробное и резкое обвинение против императрицы. Ее присутствие в Совете, партия, которую она собрала вокруг себя, подорвали авторитет императора. Во главе государства стоят отныне двое. Это двоевластие порождает множество интриг, мешает контролю, играет на руку оппозиции и, в конечном итоге, приведет к полному краху империи. Герцог видел спасение в одном: Наполеон должен полностью взять власть в свои руки, предоставив императрице украшать балы и празднества.

Читая это послание, Евгения кипела от негодования. Строчки прыгали перед ее глазами, она запиналась, судорожно комкала листы. Закончив чтение, она швырнула бумаги на пол. Наполеон III сохранял невозмутимость. Императрица воскликнула:

— Ноги моей больше не будет в Совете! Я не желаю подвергаться подобным унижениям! Это несправедливо и оскорбительно!

Гнев целиком завладел ею. Она топнула ногой. Персиньи! Ни власть, ни богатство не изменили его. Он всегда ненавидел ее! А теперь, когда столько трудностей обрушилось на них, он во всем обвиняет ее! О, она сумеет защититься! И она сейчас же напишет ответ герцогу, в котором выскажет все, что она думает по поводу его вероломства.

Император пытался ее урезонить:

— Успокойся. Это просто очередная глупая выходка Персиньи. Стоит ли придавать ей такое значение! Ты по-прежнему будешь заседать в Совете, такова моя воля. Я решаю…

Он хотел оправдать Персиньи, напомнил обо всех его былых заслугах. Но Евгения закусила удила. Он продолжал терпеливо урезонивать ее. В конце концов, ее гнев утих, тем более что она выиграла партию. Но в тот же день она, как и обещала, послала ответ на восьми страницах, содержание которого было таково, что Персиньи стал избегать появляться при дворе».

Поражение, которое потерпел Персиньи, не расхолодило мадам де Мерси-Аржанто.

Она стала заигрывать с оппозицией, затеяла флирт с Эмилем Оливье и стала склонять Наполеона III к «либеральной империи».

Весь 1868 год она потратила на сложные переговоры, целью которых было передать всю власть Парламенту, чтобы раз и навсегда императрица перестала играть сколько б ни было существенную политическую роль.

Луиза знала, что Евгения намеревалась заставить императора отречься от престола в пользу наследного сына (которому исполнилось двенадцать лет) и стать во главе регентства. Нужно было действовать незамедлительно. Она уговорила императора несколько раз встретиться с Эмилем Оливье.

Они понравились друг другу, и их беседы были продолжительны.

Евгения забеспокоилась. Тайные агенты донесли ей, что мадам де Мерси-Аржанто дружна с Эмилем Оливье. В тот же вечер стены Тюильри задрожали от криков.

— Немедленно прервать какие бы то ни было отношения с этой женщиной! Она склоняет вас занять позицию, из-за которой вы потеряете трон! Если вы не расстанетесь с ней, я в третий раз покину двор, и вы станете посмешищем в Европе!

Конечно же. Наполеон III пообещал ей порвать с Луизой, но его визиты в ризницу не прекратились.

30 сентября 1869 года Евгения со свитой покинула Сен-Клу, холодно простившись с императором, и обновила Суэцкий канал, прорытый ее кузеном, Фердинандом де Лессепсом.

Специальный поезд отвез императрицу в Турин, затем в Венецию, где она села на императорскую яхту «Эгл», снабженную паровым двигателем.

Она побывала в Афинах, а затем отправилась в Константинополь. Султан с почестями принял ее, а дамы-турчанки преподнесли ей подарок. Развязав пакет, Евгения увидела ковер с тканым портретом Наполеона III с бородой и шевелюрой из натуральных волос…

Этот странный презент повеселил свиту. Евгения нанесла визит Его Сиятельству вице-королю. Любезный хедив построил специально для нее дворец на берегу Нила, где она и поселилась.

5 ноября императрица села в лодку, прикрепленную к буксиру, и отправилась осматривать Верхний Египет.

Она восхищалась Луксором, Фивами, Асуаном, путешествовала по пескам на верблюде, пила из источников в оазисах, совершила переход верхом на осле и любовалась звездами.

По вечерам египтолог Мариет повествовал ей об истории этой страны, о фараонах.

Понемногу горе императрицы улеглось. Она уже без прежней горечи думала об императоре и даже иногда, глядя на Нил, вдыхая запахи Африки, подыскивала оправдания его поступкам.

Да, он волочился за юбками, но ведь и она вела себя не безукоризненно. Отвращение, которое она испытывала к исполнению своих супружеских обязанностей, приводило его в отчаяние… В конце концов, она стала сожалеть о том, что встала в позу разгневанной добродетели и оставила растерявшегося мужа одного в то время, когда во Франции оппозиция все громче заявляла о себе.

По телеграфу она получала сведения об атаках и ловушках месье Тьера, Жюля Фавра и их сторонников. Как-то вечером она послала императору следующее письмо:

«Мой дорогой Людовик.

Я пишу тебе с дороги, с берегов Нила… О тебе и о Луи узнаю по телеграфу. Я бесконечно радуюсь всякому сообщению, ведь эта ниточка связывает меня со всем тем, что мне дорого на этом свете… Вчера я очень волновалась за тебя, но твоя депеша меня успокоила. Думаю, положение не безвыходное. Я нахожусь далеко от тебя и многого не знаю, но убеждена, что последовательность — большая сила, Я не люблю всяких резких перемен и считаю, что нельзя устраивать два государственных переворота в одно правление.

Дух, как и здоровье, требует постоянной заботы, а навязчивые идеи, в конце концов, разрушают даже самый совершенный мозг. В этом я убедилась на собственном опыте и не хочу помнить больше о том, что покорежило мои иллюзии. Моя жизнь кончена, но она найдет новое дыхание в сыне, и я верю, что он познает истинные радости, которые, пройдя через его сердце, долетят и до меня…

Целую тебя. Евгения».

Осмотрев пирамиды и сфинксов, Евгения снова поднялась на борт «Эгл» и отправилась к берегам Порт-Саида, где 16 ноября должно было состояться торжественное открытие канала.

В свите императрицы был один странный человек — ее духовник магистр Бауер.

Этот прелат, достигший высокого сана, имел весьма запутанное прошлое. В его жилах текла еврейская и венгерская кровь, он сменил профессии художника, коммивояжера и фотографа, прежде чем стал священником. В новом качестве он быстро снискал успех у дам как проповедник. Один из его биографов простодушно замечает, что его «могучий властный дар проникал в самую глубину их существа».

Вдохновленный быстрым успехом, магистр Бауер становится своего рода щеголем. «Он обратил на себя внимание, — пишет Флери, — жеманностью манер и довольно странным для духовного лица поведением. Он прибывал в Сен-Клу для того, чтобы отслужить мессу, одетый в фиолетовую сутану, в повозке, которую тянули два пони, украшенные бубенчиками, в сопровождении двух огромных борзых, резвившихся вокруг упряжки. Он ездил на лошади в костюме, напоминавшем наряды щеголей времен Регентства: низкая широкополая шляпа, фиолетовый галстук под отложным воротничком, редингот, обтягивающий тонкую талию, бархатные брюки и мягкие сапоги со шпорами».

Повстречавшись как-то утром в Булонском лесу с полковником Галифе, магистр Бауер счел уместным отдать ему честь. Изумленный военный ответил ему широким благословляющим жестом…

Его скандальная репутация не помешала императрице пригласить его присоединиться в Египте к свите и продемонстрировать свое красноречие на торжественном открытии канала.

На борту «Эгл» магистр Бауер был принят довольно холодно. Его ужимки и «туалеты» не понравились всем, и особенно второму капитану месье Сибуру.

Как-то вечером, в начале обеда, духовник императрицы внезапно спросил его:

— А вы не родственник магистра Сибура?

Капитан ответил:

— Я его сын!

Наступило молчание. Все уткнулись в тарелки, силясь не расхохотаться.

Над этой шуткой смеялись еще несколько дней.

Магистр Бауер еще не раз давал своим спутникам повод для веселья.

Стало известно, что он был любовником одной молодой египтянки с берегов Красного моря, которой изменил с крестьянкой из семьи феллаха в Дельте, и вскоре некоторую часть его тела — которая не называлась впрямую — прозвали «малым Суэцким каналом».

Его же самого величали «Порось-Сеид».

При Второй империи знали толк в каламбурах.

МАРКИЗА ДЕ ПАЙВА — ШПИОНКА БИСМАРКА

Тайны выдавались случайно, за фруктами и сыром.

Жюлиан Кабанель

17 ноября 1869 года в Порт-Саиде в присутствии австрийского императора, кронпринца Пруссии, принца Нидерландов и многочисленной публики, прибывшей со всех сторон света, Евгения торжественно открыла Суэцкий канал.

Магистр Бауер произнес цветистую речь, и аудитория, настроенная игриво, заметила, как заблестели его глаза, когда он заговорил о «юных египтянках, которые отныне могут любоваться своим отражением в смешанных водах двух морей».

Вечером над каналом был устроен фейерверк, а на следующий день «Эгл» взял курс на Исмаилию. Хедив устроил роскошный обед, и многие решили, что он сделал это неспроста.

Во время обеда он щедро отпускал императрице изысканные комплименты и, как отмечают очевидцы, «его увлажнившийся взгляд подтверждал искренность слов». Растерявшаяся свита слушала, как египетский монарх сравнивает Евгению с «нежной газелью», утверждает, что ее губы имеют вкус меда, и настаивает на том, что ни одно море в мире не таит в своих водах раковин, которые могли бы сравниться по форме с ушами императрицы.

Короче, никто не сомневался, что он влюбился. Смущенная императрица делала вид, что она принимает все эти почести всего лишь за форму восточного гостеприимства. Она любезно улыбалась, так как ей не хотелось, чтобы этот чудесный вечер закончился скандалом.

К несчастью, хедив вообразил, что ее улыбка — знак поощрения. После обеда он отыскал ее в гостиной. Перепуганная императрица собрала вокруг себя всех дам из свиты, и завела разговор об истории пирамид.

Хедив был разочарован, когда понял, что французская императрица не примет его во дворце, который он для нее построил. Тогда, как сообщает Ирене Може «он, не надеясь на большее, пожелал поцеловать ей руку, и стоило невероятных трудов убедить его в том, что это непозволительно».

Вечером, вернувшись к себе, императрица написала Наполеону III: «Представляю, что с тобой было, если бы ты услышал, что говорил мне хедив».

Это письмо повеселило императора, который подробно обсудил его с мадам де Мерси-Аржанто.

Евгения вернулась в Порт-Саид, чтобы подтолкнуть месье де Лессепса, которому было шестьдесят четыре года, в объятия двадцатилетней невесты, Луизы-Элен Отар де Брагар. Это был последний приятный период в жизни Евгении. Ее ждала Франция, в которой бушевала оппозиция.

Тюильри поразил ее. Император, больной, встревоженный, казалось, постарел на десять лет. Он проводил часы, молча раскладывая пасьянсы или высекая щипцами сноп искр из углей в камине.

После солнечных праздничных дней в Порт-Саиде Евгения с трудом привыкала к новой обстановке. В мрачном дворце, где капризный, избалованный император молча перебирал игральные карты, «пахло смертью».

Евгения поняла, что нужно действовать. В то время, когда оппозиционная пресса кричала о скором падении Второй империи, когда Энри де Рошфор в «Лантерне», издававшемся в Брюсселе, указывал дату провозглашения третьей республики, она решила вмешаться в политические дела.

Увы! За время ее отсутствия Наполеон III целиком попал под влияние Эмиля Оливье.

— Это единственный человек, который может спасти ситуацию, — говорил он.

2 января 1870 года марсельский министр был назначен Президентом Совета. Наступала новая эра империи, и Евгения лишалась возможности играть хоть сколько-нибудь существенную роль в политической жизни.

В ярости она предрекала императору многочисленные беды. Наполеон III молчал. Не глядя на нее, он бесстрастно раскладывал пасьянс.

В конце мая результаты плебисцита, которые дали 7 336 000 голосов «за», 1 560 000 — «против» и 1 894 000 воздержавшихся, немного успокоили императрицу.

Но ненадолго. Во время распределения премий произошел весьма показательный инцидент, возродивший ее пессимизм. Лауреаты получали премии из рук наследного принца. Когда жюри назвало имя молодого Кавеньяка, сына давнего противника Наполеона III, лауреат отказался подняться на эстраду.

По пути в Тюильри Евгения сказала погрустневшему принцу:

— Бедный мой мальчик, мы уже ничего не значим в этой стране.

Она заперлась в спальне. С ней случился истерический припадок.

С этого дня тревога не отпускала Евгению. Призрак Марии-Антуанетты преследовал ее, и она, выезжая в Париж, дрожала от страха.

— Всякий раз, когда я спускаюсь по лестнице, — говорила она, — ужас окутывает меня. Покидая дворец, я спрашиваю себя, суждено ли мне вернуться живой.

Как-то, проезжая по Елисейским полям, она, охваченная внезапной паникой, отменила прогулку по Булонскому лесу и приказала ехать обратно в Тюильри.

Этот случай приобретает особый смысл, если учесть, что все произошло в нескольких метрах от дома, где жила женщина, многое сделавшая для падения империи.

Эта женщина была маркиза де Пайва.

Уже несколько лет эта куртизанка жила с неким богатым немцем, близким другом Бисмарка, графом Генкелем де Доннемарк. Несмотря на высокое покровительство, Пайва не была принята ни в Тюильри, ни в обществе, и «досада точила ее». Как-то, обедая в своем роскошном особняке, она провозгласила:

— Если бы мне предложили участвовать в высшем суде над этими чванливыми французами, я бы не стала отказываться!

Граф Генкель, который тоже ненавидел Францию, помог ей отомстить обществу, захлопнувшему передней двери.

С 1869 года Пайва регулярно отправляла Бисмарку сведения о том, что происходит во Франции и какие военные планы вынашивает Наполеон III.

Она получала их из уст журналистов и издателей газет, которых она приглашала на обед.

Послушаем одного из ее биографов. Марселя Буланже:

«Пайва принимала писателей и журналистов. И те и другие были хорошо осведомлены и не умели держать язык за зубами. Кроме того, граф Генкель, важный прусский аристократ, общался с дипломатами и представителями немецкой колонии в Париже. Он повторял те неосторожные разговоры, которые велись за столом, распространял тенденциозные мнения, умело пускал в ход клевету.

Можно ли назвать все это шпионажем? Пожалуй, дело обстояло гораздо хуже. Мы привыкли, что шпионом становится несчастное существо, лишенное средств к существованию, готовое за звонкую монету выдать военную или государственную тайну соседней стране. Само собой разумеется, что ничего похожего мы не имеем в случае с Пайвой. Она была богата и не собиралась торговать крадеными документами. Это была слишком грязная работа.

Пайва была, если можно так выразиться, шпионкой-белоручкой. Она не была напрямую связана с Берлином. Просто она сама или ее муж с завидной регулярностью передавали прусским дипломатам то, что Эмиль де Жирардэн или Арсен Гуссей говорили накануне во время обеда о настрое в обществе, об идеях, будораживших двор, о наивности некоторых генералов, о радужных перспективах новой империи. Господа дипломаты были очень заинтересованы в подобных разговорах. Советник посольства легко и непринужденно спрашивал; «А вы уверены в этом? Вы точно знаете? Вы можете назвать мне конкретные цифры?»

— Они будут в вашем распоряжении завтра, — говорил Генкель, раздраженный тем, что ему не верят на слово.

Что же касается Пайвы, то ей льстило внимание, и она готова была говорить без умолку. В одних она старалась пробудить воинственные чувства, других успокаивала. Она манипулировала доверием, вносила смуту, даже за меньшие преступления в военное время высылают из страны, бросают в тюрьму, иногда расстреливают. Но обеды у Пайвы были великолепны…»

Великолепные обеды, благодаря которым французам пришлось есть крыс…

Весной 1870 года Евгения ожила. Она обрела утраченный аппетит и былой цвет лица.

Это превращение произошло по причине скорее парадоксальной. Франко-прусские отношения не улучшились, наоборот, война стала неизбежной. Следует правильно интерпретировать это, на первый взгляд странное, настроение императрицы. Конечно, речь не идет о ее кровожадности. Для Евгении война была способом избавиться от либералов и восстановить абсолютную империю. Она рассчитывала, что в случае победы ей удастся изгнать Эмиля Оливье и его приверженцев.

— Когда кампания закончится, посмотрим, осмелятся ли они заявлять о своем мнении и ставить нам палки в колеса, — говорила она.

Прежде всего, Евгения хотела занять прежнее место в Совете. Но путь к этому лежал через войну. И взгляды императрицы устремились на восток. И именно в тот момент, когда императрица внутренне призывала самую **** катастрофу, которая поглотила трон ее мужа, во Второй империи разразился последний грандиозный скандал, поставивший точку в восемнадцатилетней истории восхитительного и гнусного распутства.

Некий моряк по имени Тимофей Ражо был столь щедро одарен природой, что составлял счастье дам из Брай-Сюр-Сен, где он брал груз — вино, и из Эльбефа, куда он его доставлял.

Каждые три месяца его судно заходило в порт Сен-Клу, к радости местных жительниц. «Каждая надеялась, — пишет Пьер Блакар, — соблазнить знаменитого моряка». Самые смелые — или же те, кого он уже почтил своим вниманием, — выбегали на берег, волнуемые тайным желанием.

Тимофей Ражо принимал их на борту судна, даже не промочив горла вином в Оберж де Бателье.

— «Через несколько минут судно раскачивалось, словно во время бури».

Естественно, слух об этом неутомимом кавалере достиг дворца в Сен-Клу, и многие придворные дамы мечтали об объятиях моряка.

Однажды июньским вечером 1870 года — Тимофей уже сутки, как прибыл в порт, — графиня де Л… и баронесса де В…. снедаемые любопытством, переодевшись в крестьянок, стали бродить вокруг Оберж де Бателье. Объект их внимания пил в компании друзей. Они рассмотрели его и ушли.

Тимофей заметил их. Он вышел из-за стола и нагнал их на тропинке, тянувшейся вдоль реки. Через десять минут графиня и баронесса, трепеща, шли по мосткам, которые должны были привести их в обитель наслаждения.

Тимофей сразу же догадался, что перед ним знатные дамы. Поэтому он позволил себе многое из того, что никогда не проделывал с крестьянками. Графиня и баронесса были в восторге. Они стали приходить каждый вечер.

Удивительные мужские качества моряка служили поводом к множеству разнообразных игр, которые я не решаюсь описать.

Как-то раз довольным дамам пришла в голову мысль поиграть с Тимофеем в парусную лодку. Эта странная идея и послужила началом произошедшего, столь неуместного, скандала.

В качестве оснастки для «мачты» они использовали нитки и украсили конструкцию треугольными флажками, вырезанными из их носовых платков.

Результат превзошел все ожидания, и мадам де В… предложила отправить Тимофея в плаванье по Сене. Ночь стояла теплая, и тот согласился. При ярком свете луны он качался на воде к полному удовольствию дам.

Внезапно он почувствовал себя плохо и пошел ко дну. Мадам де Л… и мадам де В… в панике стали звать на помощь. Какие-то люди спустились с соседнего судна. Кто-то нырнул, и, в конце концов, несчастный был вынесен на берег. Энергичные растирания привели его в чувство.

Удостоверившись, что жизнь любовника вне опасности, мадам Л… и мадам В… бросились со всех ног во дворец, радуясь тому, что их инкогнито не было раскрыто. Они не знали, что Тимофея перенесли в Оберж де Бателье, где «оснастка и паруса» произвели сенсацию. Когда он, закутанный в плед, получил полагавшуюся ему дозу теплого вина, все наперебой стали расспрашивать его о странном маскараде. И он так остроумно рассказал о приключившейся с ним истории, что хозяин трактира попросил подарить ему носовые платки на память.

Тимофей отдал ему платки. При ярком свете лампы все увидели, что на каждом из платков вышита маленькая корона.

— Так эти бойкие девицы — придворные дамы! — воскликнул хозяин трактира. — Я повешу платки на видное место.

На следующий день все зубоскалы из Сен-Клу ходили любоваться на платки, а мадам де Л… и мадам де В…. поблекшие от страха, проводили время в молитвах.

Оппозиционная пресса ухватилась за эту скандальную историю, и, возможно, подруги были бы выведены на чистую воду, но тут гораздо более важные события привлекли внимание журналистов.

2 июля испанская королева отреклась от престола, и испанское правительство послало в Германию к принцу Гогенцоллерну делегацию с целью предложить ему корону.

Наполеон III не мог вынести мысли о том, что немецкий принц будет править Испанией. Он попросил Леопольда Гогенцоллерна отказаться от трона. Бисмарк возмутился, стукнул кулаком по столу Вильгельма Прусского, и Европа содрогнулась.

Евгения улыбалась. Война, о которой она мечтала, была неизбежна.

В течение нескольких дней французский посол в Пруссии, месье Бенедетти, вел переговоры с королем Вильгельмом.

Король, далекий от происков Бисмарка, хотел все уладить. Он старался уговорить Леопольда Гогенцоллерна отказаться от престола. Но тот, по выражению Поля Камбон, «кобенился».

10 июля герцог де Грамон, министр иностранных дел, напуганный напором прессы, твердившей о войне, телеграфировал Бенедетти:

«Мы не можем больше ждать… Если король не в силах уговорить принца Гогенцоллерна отступить, что ж! Мы начнем войну и через несколько дней будем на Рейне… Вы не можете себе представить, до какой степени возбуждено общественное мнение: нас осаждают со всех сторон, и счет идет на часы…»

В Париже волнение достигло высшей точки. Все партии объединились и требовали начать военный поход на Берлин. Каждый день процессии маршировали по городу, распевая «Марсельезу».

— Война! Война! На Берлин!

Пресса устроила неслыханную шумиху. Кассаньак писал в «Ле Пей»: «Пруссия стоит перед выбором: война или позор! Пусть или дерется, или уступит!» Эмиль де Жирардэн надрывался в «Ла Либерте»: «Пруссия — государство-хищник, так поступим же с нею так, как поступают с хищниками… Стоит ли тратить время на поиск союзников… Это будет война между Пруссией и Францией, и только! Мы штыками загоним ее за Рейн и заставим освободить левый берег…»

Все газеты пели ему в унисон. За некоторыми из них стояла императрица, жаждавшая победы, другие повиновались приказу Пайвы и ее любовника Генкеля Доннемарка, друзей Бисмарка, который тоже — и более чем когда бы то ни было, — желал вооруженного конфликта.

Парадоксальным образом только два человека — Наполеон III и король Пруссии — не хотели войны.

11-го числа в Париже Совет министров решал вопрос о мобилизации. В это же время в Берлине Бенедетти по приказу императора пытался вместе с Вильгельмом найти выход из сложившейся ситуации.

Вильгельм, немного раздраженный бряцанием оружия со стороны французов, тем не менее, согласился надавить на Леопольда Гогенцоллерна, который, подстрекаемый женой и Бисмарком, не желал отказываться от испанского трона.

Его доводы оказались убедительными, и 12-го числа в газетах появилось сообщение: «Наследный принц де Гогенцоллерн ради свободы и самоопределения Испании снимает свою кандидатуру на престол, считая, что он не имеет права дать повода к войне ради решения династийного вопроса, который в этом случае кажется ему второстепенным…»

Вильгельм довольно потирал руки, считая испанский инцидент исчерпанным.

Но его ждало разочарование. Через несколько часов после появления в печати этого сообщения его посетил посланник от Бисмарка. Канцлер, придя в бешенство от того, что война не состоится, подал в отставку…

Одновременно нечто похожее происходило во Франции. Узнав о решении Леопольда, Наполеон III вздохнул с облегчением:

— Я очень рад, что все так закончилось, — сказал он. — Боюсь только, что народ будет разочарован.

Немного подумав, он добавил:

— Я знаю, что общество предпочло бы войну. Ему будет трудно свыкнуться с мыслью о мире.

Камень упал с его души, и он неторопливо направился к своей коляске.

Через час он был в Сен-Клу. Он нашел императрицу, принца и нескольких приближенных в зале для бильярдной игры.

— Мир! — закричал он радостно. Императрица побледнела.

Что? Наполеон III понял, что он снова не угодил императрице. Он протянул Евгении депешу, в которой говорилось об отказе принца де Гогенцоллерна от престола.

— Прочтите! — Пробежав глазами депешу, императрица впала в ярость, скомкала бумагу и бросила ее на пол.

— Эта война была единственным способом оставить трон за вашим сыном, а вы отвергли его! Какой стыд! Что будет с империей!

В этот момент вошел герцог де Грамон. Боясь реакции законодательного корпуса, он предложил признать коммюнике недостаточным и продолжать осаждать прусского короля.

Эта мысль была целиком одобрена Евгенией.

— Нужно потребовать от Вильгельма, — сказала она, — чтобы он не позволил еще раз предложить кандидатуру принца де Гогенцоллерна. А если он откажется… мы объявим ему войну.

Недовольный Наполеон III пытался протестовать и защитить идею мира. Но императрица настаивала с такой страстью, что он уступил ей и в этот раз, которому суждено было стать последним.

Требования французской стороны позволили Бисмарку изменить ситуацию, пустив в ход знаменитую депешу из Эмса…

Об ответственности императрицы за все последовавшие события пишет в своих воспоминаниях генерал дю Баррай:

«Вынужден признать, что императрица была если не единственным, то одним из главных поджигателей войны 1870 года. Она поняла, какую ошибку допустила, помешав императору в 1866 году принять предложения Бисмарка, с которыми тот прибыл в Биариц. И она хотела исправить эту ошибку. Она толкала императора к войне, а он был не в силах противиться ее воле. Она имела безграничную власть над императором. Она воздействовала на него не своими чарами, а постоянным напоминанием о многочисленных случаях, когда он отвергал их».

19 июля Франция объявила войну Пруссии. 22 июля специальным указом устанавливалось регентство императрицы с того момента, «когда император покинет Париж, чтобы принять командование войсками».

Евгения впала в экзальтацию и была уже не в состоянии контролировать свои слова. Говорят, она как-то то обмолвилась:

«Эта война станет „моей“ войной».

Эта фраза будет преследовать Евгению до последних ее дней, и всякий раз императрица с пеной у рта будет доказывать, что никогда не произносила ее.

В 1906 году на своей вилле над морем она скажет Морису Палеологу, пришедшему поболтать с ней:

— Этим дурацким мифом я обязана месье Тьеру. Это он позволил себе утверждать, что 23 июля 1870 года я в беседе с первым секретарем нашего посольства в Берлине, месье Лезу, официально передавшим Бисмарку объявление о начале войны, сказала: — «На этой войне настояла я, это моя война!»

Но никогда, слышите, никогда я не произносила этой кощунственной фразы! Позже я обратилась к Лезу, и он составил письмо, оригинал которого хранится у меня, в котором утверждает, что я никогда не хвасталась в его присутствии тем, что развязала войну.

Война устраивала всех. 28 июля в два часа ночи император покинул Сен-Клу и отправился в Мец, где расположился главный штаб. Его сопровождал наследный принц.

Перед тем как они поднялись в вагон, Евгения поцеловала сына.

— До свиданья, Луи, — сказала она. — Честно исполняй свой долг!

Императора мучили боли в мочевом пузыре, и ему пришлось прибегнуть к румянам, чтобы скрыть мертвенную бледность лица. Он силился улыбнуться.

— Мы все будем честно исполнять свой долг! — сказал он.

Поезд тронулся под крики: «Виват!» И только тогда Евгения поняла, что она наделала. «Императрица, — сообщает Альбер Верди, — закрыла лицо руками. Вернувшись во дворец, она прошла в часовню, встала на колени и долго молилась за Францию, за своего сына, за императора…»

Ей суждено было снова встретиться с императором, когда он будет побежден, сломлен и изгнан…

На следующий день Евгения пришла в себя. Она была регентшей, министры слушались ее советов, газеты трубили об успешных действиях передовых отрядов. Все шло хорошо. Но 30-го числа пришло письмо от императора, которое, по собственному выражению Евгении, «подкосило» ее.

Наполеон III, прибыв в Мец, обнаружил, что армия плохо экипирована, недисциплинированна, военное руководство бездарно. Царивший беспорядок делал невозможным немедленное наступление, о котором мечтала Евгения.

Императрица воздевала руки:

— Боже мой! Куда мы катимся?

2 августа она получила депешу из Саарбрюккена, которая немного успокоила ее:

«Луи получил боевое крещение, — телеграфировал император, — он держался на восхищение хладнокровно. Мы были на передовой линии, пули и ядра свистели вокруг нас. Многие плакали, видя его спокойствие».

Гордясь сыном, Евгения показала телеграмму Эмилю Оливье.

— Нужно опубликовать это, — сказал министр. — Это произведет прекрасное впечатление на общество.

— Но это депеша личного характера, — смутилась императрица. — Мне не хотелось бы использовать ее в политических целях.

Но Оливье не разделял чувств Евгении. Он настаивал и в конце концов добился того, что текст депеши появился в газетах.

Это был неверный шаг, которым тут же воспользовались противники режима. На следующий день оппозиционная пресса всячески высмеивала сообщение из Саарбрюккена.

Императрица плакала.

— Какое сердце нужно иметь, чтобы насмехаться над мужеством четырнадцатилетнего мальчика?

6-го числа императрица узнала о поражении в Виссембурге. 7-го, в одиннадцать часов вечера, когда она собиралась ложиться спать, Пепа, ее горничная, доложила о приходе месье де Пьена.

— Пусть войдет!

Камергер держал депешу, которую императрица вырвала из его рук. Земля ушла у нее из-под ног. В нескольких строчках сообщалось, что Фроссар потерпел поражение в Форбахе, Мак-Магон разбит в Фрешвилере, французские войска отступают, Эльзас взят, и над Парижем нависла угроза.

Императрица окаменела.

— Династия приговорена, месье. Теперь нужно думать лишь о Франции.

В полночь она навсегда покинула дворец в Сен-Клу, где она провела лучшие годы жизни, и приказала отвезти ее в Тюильри.

В три часа она собрала Совет и объявила, что намерена созвать Парламент.

Эмиль Оливье протестовал:

— Ваши права не позволяют вам созывать Парламент!

Евгения сухо возразила:

— Сейчас не время заниматься этикетом. Речь идет о спасении Франции! Мы должны обратиться к народу. К тому же парижские батальоны следует отправить к месту боевых действий. Не стоит держать их здесь. Мне они не нужны.

Министры, пораженные ее решительностью, уступили.

В пять часов Евгения легла спать. Когда в восемь она проснулась, до нее долетел странный гул с улицы. Она подбежала к окну и увидела толпу парижан у ограды. Кто-то заметил ее. Послышались крики:

— Долой! Долой!

Евгения преклонила колени в своей часовне. Справившись с минутной слабостью, она составила прокламацию, которая вскоре украсила все стены столицы.

«Французы, война началась для нас неудачно, мы потерпели поражение. Так не дрогнем же перед невзгодами и попытаемся исправить положение. Соберемся в одну партию, партию Франции, под одно знамя — знамя национальной чести!

Евгения».

Двумя часами позже она помешала Эмилю Оливье совершить еще одну ошибку. Первый министр, напуганный волнением парижан, собирался арестовать главу республиканцев, Гамбетту, Жюля Хавра, Жюля Ферри и Араго…

В полдень она встретилась с Трошю, который, расставшись с ней, воскликнул:

— В этой женщине течет кровь римлянки!

Потом она телеграфировала императору:

«Я очень довольна теми решениями, которые принял Совет министров… Я уверена, что мы вышвырнем прусские войска за пределы наших границ. Мужайся, при некоторой энергии инициатива перейдет в наши руки. Сейчас я в Париже. Целую вас обоих, Евгения».

Увы! Стойкость была недостаточным оружием против многочисленного, хорошо вооруженного дисциплинированного войска.

Кроме того. Наполеон III, который с момента прибытия в Мец страдал кровотечениями мочевого пузыря, был не в состоянии принимать решения. Он следовал за войсками.

12 августа принц Наполеон, видя, как он стоит, опершись о дерево, бледный от боли, сказал:

— Вы больше не командуете армией. Вы больше не правитель. Так что вы делаете здесь? Или вы корреспондент от газеты «Тайме»? Возвращайтесь в Париж!

Ругер, который в тот день заезжал в генеральный штаб, прибыв в Париж, сообщил императрице, что Наполеон III подумывает о том, чтобы вернуться в Тюильри.

Евгения вскочила.

— Что? Император в Париже? Но это же произведет революцию! Такое возвращение неотличимо от бегства! Его место в действующей армии! Он может прибыть в Париж только победителем!

Власть была в ее руках, и она не собиралась отдавать ее. Даже если речь шла о жизни императора.

Последние дни августа стали тяжелым испытанием для императора. Войска бежали, он, забившись в карету, кончаясь от боли, усиливавшейся при тряске, ловя жалостливые взгляды солдат, мечтал лишь об одном — погибнуть в сражении.

Сколько раз он стоял под пулями, одинокий и неподвижный, но ему не суждено было умереть, как солдату, в бою.

31 августа он был в Седане.

1 сентября произошла настоящая бойня, и Наполеон III, сочтя, что бесполезно вести дальнейшие военные действия, сказал офицерам:

— Месье! Слишком много крови уже пролито. Хватит! Я мечтаю о перемирии.

В четыре часа генерал Рей передал Вильгельму письмо:

«Месье, Мне не суждено было сложить голову в бою, и поэтому мне остается только положить шпагу к ногам Вашего Высочества.

Примите приношение из рук вашего брата. Наполеон».

На следующий день император был взят под стражу.

НАПОЛЕОН III ИЗ ПРУССКОГО ПЛЕНА ТРЕБУЕТ ОТ ЕВГЕНИИ НЕЖНОСТИ

Когда от государства

осталась четверть луга,

Он вспомнил, что когда-то

при нем была супруга.

Гюстав Фурнье

3 сентября в три часа дня министр внутренних дел Энри Шевро вошел в кабинет императрицы. Он был бледен. Не произнеся ни слова, он протянул ей только что полученную из Седана телеграмму. Евгения развернула ее и прочла:

«Армия разбита, мне не удалось погибнуть вместе с моими солдатами, ради спасения остатков войск я сдался в плен.

Наполеон».

Императрица, отшвырнув депешу, закричала:

— Нет! Не может быть!

Потом она кликнула своих секретарей, Конти и Фичона, голосом, каким «обычно зовут на помощь».

Те тут же прибежали и нашли императрицу растрепанной, с безумным взглядом, дрожащей от ярости.

Она закричала:

— Вы слышали, в чем они хотят меня уверить? Что император сдался! Что он капитулировал! Разве можно всерьез принимать такую галиматью!

Секретари, пораженные и напуганные, молчали.

Она угрожающе надвинулась на них:

— Ведь вы не верите в это?

— Мадам, — промямлил Конти, — бывают такие обстоятельства, когда даже самые храбрые…

Евгения оборвала его и «страшным голосом» возопила:

— Нет! Император не капитулировал! Чтобы Наполеон капитулировал?! Он погиб! Вы слышите: он погиб и от меня хотят это скрыть!

«Искаженными чертами лица, блуждающим взором она напоминала Эринию», — пишет Морис Палеолог, которому обо всех деталях этой сцены рассказывал сам Конти.

Она потрясала кулаками:

— Он погиб!

Ее мысли мешались. Через секунду она кричала:

— Почему его не убили! Почему он не остался лежать там, под стенами Седана! Какой позор! Его сыну останется запятнанное позором имя!

Внезапно ее гнев утих, она, заливаясь слезами, упала на колени и, мысленно обращаясь к императору, произнесла:

— Прости меня! Прости меня!

И потеряла сознание.

Через час, успокоившись и собравшись с силами, она созвала министров.

— Вероятно, вот-вот вспыхнет восстание, — заявил Шевро. — Сразу после того как стало известно о капитуляции императора, в пригороде начали формироваться отряды. Мне сообщили, что видели группы людей, которые кричали: «Да здравствует Республика!» Не сегодня, так завтра они направятся к Тюильри. Что делать?

Евгения была спокойна:

— Что бы ни случилось, солдаты не должны стрелять в народ.

Несколько часов ушло на выработку необходимых мер для того, чтобы остановить продвижение прусской армии к Парижу.

В десять часов пришло письмо от императора. Императрица распечатала его, трепеща, как в те времена, когда Наполеон III посылал ей любовные записки. Она прочла следующее:

«Штаб, 2 сентября, 1870.

Моя дорогая Евгения, не могу передать тебе, как я падал все это время и как страдаю. То, что мы совершили, противоречит здравому смыслу. Катастрофа была неизбежна, и она произошла. Я предпочел бы смерть столь бесславной капитуляции, но при теперешних обстоятельствах это единственный способ избежать гибели шестидесяти тысяч человек.

Если бы меня терзало только это! Я думаю о тебе, о нашем сыне, о нашей несчастной стране, да хранит ее Бог! И что произойдет теперь в Париже?

Только что я видел короля. Слезы выступили у него на глазах, когда он заговорил о тех муках, которые я испытываю. Он предоставил в мое распоряжение один из своих замков в Гессе-Кассель. Но мне все равно, где быть. Я в отчаянии. Прощай, нежно целую тебя, Наполеон».

Слезы катились по щекам Евгении.

— Несчастный! — прошептала она.

В эту минуту она, забыв о своем негодовании, думала лишь о больном, поверженном и отчаявшемся человеке, женой которого она была.

Всю ночь императрица жгла личные бумаги, в то время как толпа с факелами окружила дворец с криками: «Да здравствует Республика!»

4 сентября в семь часов она отправилась к мессе. Потом она зашла в больницу Тюильри, где разместили раненых из Арденн.

В половине первого во дворце появилась делегация Депутатов, настроенных про имперски.

Месье Бюффе, возглавлявший делегацию, обратился к императрице:

— Мадам, следует незамедлительно вступить в переговоры с оппозицией, если мы хотим сохранить хоть какую-нибудь толику власти. В руках Вашего Высочества судьба императорской династии.

Тогда, как пишет Андре Кастело, «эта светская Дама, которую случай и любовь вознесли на трон», дала депутатам истинно королевский ответ:

— Будущее династии теперь не имеет для меня Качения, я думаю лишь о Франции. Главное для меня сейчас — выполнить долг, к которому меня обязывает мое положение. Для меня ясно, что я не имею права дезертировать… Что же касается народного представительства, то их долг еще более очевиден: забыть о межпартийных ссорах и сплотиться вокруг меня, чтобы преградить дорогу захватчикам. Исход войны в их руках.

Увы! Волнения в Париже нарастали. Вскоре императрице сообщили, что толпа сорвала орлов с Пале-Бурбон, что площадь де ля Конкорд черным-черна от враждебно настроенных масс и что войска приведены в боевую готовность.

В три часа Евгения взяла театральный бинокль стала рассматривать толпу, собравшуюся у дворца.

В половине четвертого появился запыхавшийся префект полиции:

— Мадам, решетки не выдержат напора толпы!

Меттерних, посол Австрии, и Нигра, посол Италии явились во дворец.

— Мадам, — сказал Меттерних, — вам следу уехать отсюда! Здесь нельзя оставаться больше ни минуты.

— Нет, — и императрица топнула ногой.

На улице бесновалась толпа:

— Долой испанку!

Приблизился Конти.

— Вы не хотите отречься, мадам. Что ж! Через час вы будете в руках людей, которые силой заставят вас это сделать, и вы лишитесь прав, которыми обладаете. Если же вы согласитесь уехать, то вы увезете ваши права с собой…

Этот довод заставил Евгению задуматься.

— Вы действительно так полагаете?

Ответа она не услышала. Его заглушил рокот, волной окативший Тюильри. Решетка была опрокинута.

— Быстрее! Быстрее! — нервничал Меттерних.

Евгения сдалась, обняла находившихся с ней дам, надела шляпку, легкое манто, сунула в карман миниатюру, на которой был изображен ее отец, и покинула голубой салон.

Мадам Каретт подробно описала бегство императрицы по коридорам Тюильри и Лувра.

«Императрица миновала личные апартаменты, спустилась по лестнице на первый этаж, чтобы выйти через покои наследного принца, находившиеся в правом крыле Тюильри.

Небольшая двухместная карета стояла на своем обычном месте, кучер ожидал, готовый в любую минуту выехать из дворца. За ним послали, но Меттерних заметил, что кокарда кучера и императорская корона на дверцах кареты могут привлечь внимание толпы.

— Мой экипаж стоит на набережной, — сказал он. — Безопаснее подогнать его поближе.

Адъютант вызвался пойти за экипажем. Он вышел, а императрица села в вестибюле. Адъютант быстро пересек метров шестьдесят, которые отделяли дворец от решетки. Но в тот момент, когда он собирался проскользнуть за решетку, бунтовщики, прорвавшиеся через пять главных ворот Лувра, заполонили площадь Карусель. Они выкрикивали угрозы. Отступление стало невозможным. Адъютант бегом вернулся назад, чтобы предостеречь императрицу, которая могла бы двинуться в ту сторону. Он уже входил на половину принца, когда многочисленная толпа бросилась на решетки и с воплями принялась сотрясать их.

Адмирал Жюрьен один вышел к толпе, чтобы начать переговоры и тем самым оттянуть время.

Решетка, несмотря на натиск, не поддавалась.

— Императрица покинула Тюильри, — сказал адмирал, обращаясь к тем, кто стоял в первых рядах. — Ваши усилия бессмысленны.

В этот момент подоспел отряд национальной гвардии, и офицер, державшийся мужественно и почтительно, спросил у адмирала, каковы будут его приказания.

— Нужно помешать им сломать решетку, иначе все здесь будет разгромлено, — сказал адмирал. — Императрица покинула дворец.

— Вы можете рассчитывать на нас, месье.

Офицер попытался начать переговоры с толпой, но его никто не слушал. Тогда отряд ударами прикладов стал отгонять собравшихся от решетки, и толпа рванула к другому входу.

Императрица, видя, что Тюильри окружен мятежниками, решила подняться в свои апартаменты, пересечь Лувр и выйти на площадь Сен-Жермен-л'Оксеруа.

Она бегом проделала тот же маршрут, которым еще совсем недавно следовала с мужем и сыном посреди пышной свиты, чтобы выслушать в Государственном зале обнадеживающие результаты плебисцита.

Подходы к Государственному залу были загромождены, и пришлось расчищать проход. Процессия пересекла зал, но дверь в музей оказалась запертой. На стук и крики никто не отозвался. С улицы доносили шум. Наконец месье Телин, императорский казначея узнав, куда направилась императрица, догнал ее ключом, которым можно было открыть любую дверь во дворце.

Миновав картинные галереи, они стали спускаться по лестнице, ведущей в ассирийский музей.

С Ее Высочеством остались мадам Лебретон, Меттерних, который держал ее под руку, и месье Нигра.

Они собирались выйти через ворота, выходящие на площадь Сен-Жермен-л'Оксеруа, но и здесь уже появились мятежники. Все подходы были перекрыты. В какой-то момент толпа хлынула к церкви, и площадь на мгновенье опустела. Беглецы воспользовались этим чтобы выйти из Лувра.

Меттерних и Нигра бросились искать экипаж. Мадам Лебретон остановила фиакр, втащила в него императрицу и назвала адрес своего друга, месье Бессона государственного советника.

В тот момент, когда экипаж тронулся, какой-то мальчишка крикнул:

— Смотрите, императрица!

Но фиакр уже вез сквозь толпу двух дрожащих женщин.

Месье Бессон жил на бульваре Османн. Фиакр двигался через толпу мятежников. Улица Риволи сотрясалась от криков: «Долой!», «Долой!» С фасадов срывались императорские гербы.

Какой-то рабочий, приоткрыв дверцу, просунул голову в фиакр и закричал:

— Да здравствует Франция!

Он не узнал Евгению. Фиакр продвигался вперед. Забившись в глубь экипажа, покачиваясь, словно на волнах разбушевавшегося моря, беглянки молились, по подножке фиакра кто-то ударил палкой. Мадам Лебретон вздрогнула.

— Не бойтесь, — бесстрастным тоном сказала императрица.

На углу бульвара Капуцинов она грустно опустила голову. Солдаты из императорской гвардии, с трубками зубах, присоединились к бунтовщикам и тоже кричали: «Да здравствует Республика!»

Экипаж, миновав Мадлен, въехал в тихий пустынный квартал. Казалось, что все парижане, мятежники и зеваки, собрались у Тюильри. Фиакр двигался по бульвару Малешерб к бульвару Османн. Наконец он остановился перед домом месье Бессона. Мадам Лебретон, у которой было с собой пятьсот франков (весь багаж Евгении состоял из двух носовых платков), расплатилась с возницей и отпустила его.

— Нам нужно на четвертый этаж, — сказала императрица.

Дамы поднялись, позвонили и стали ждать. Никто не открывал. Вероятно, советник тоже был около дворца.

Евгения и мадам Лебретон, разочарованные, сели на ступеньки. Через четверть часа императрица поднялась.

— Я не могу больше оставаться здесь. Уйдем!

На улице дамы стали советоваться, в какую сторону двинуться.

— Пойдем этой улицей, — решила императрица.

Они направились к площади Этуаль. Внезапно раздавшийся шум приближающегося экипажа заставил их обернуться. Позади них двигался крытый фиакр. Мадам Лебретон остановила его. Евгения назвала адрес месье де Пьенна, жившего на улице Ваграм, и дамы устроились на синих подушках.

Прибыв на место, они поднялись к камергеру. Увы! Его тоже не было дома.

— Мы подождем его, — сказала Евгения.

Но прислуга узнала ее. Преградив им дорогу, она закричала:

— Вы хотите подождать месье маркиза? Чтобы его арестовали и расстреляли вместе с вами? Уходите и скажите спасибо, что я не выдала вас!

Императрица и мадам Лебретон вышли в полной растерянности.

— А что, если мы отправимся в американскую миссию? — предложила мадам Лебретон. — Там мы будем в безопасности. Месье Вашбурн защитит нас…

— Прекрасная мысль, — обрадовалась императрица. — Скорее туда! Но где она находится?

Они не знали адреса американской миссии. Неожиданная мысль пришла в голову Евгении:

— Поедем к моему дантисту, доктору Эвансу. Он американец и далек от политики. Он мой друг, он укроет нас.

Возле площади Этуаль они нашли фиакр, который отвез их на улицу Малахоф, где жил доктор Эванс. На этот раз прислуга впустила их в дом.

— Доктора нет дома. Но он скоро вернется. Вы можете пройти в библиотеку и подождать его там.

Дамы, вздохнув с облегчением, уселись в кресла. Наконец-то им не грозил гнев толпы.

Около шести часов доктор Эванс, побывавший у дворца, вернулся домой. Слуга передал ему, что его ждут две дамы, не открывшие цели своего визита. Удивленный дантист прошел в библиотеку. Вот как он сам описывает то, что произошло дальше:

«Я был несказанно удивлен, когда вдруг оказался в обществе императрицы.

— Вам, должно быть, странно видеть меня здесь, — сказала императрица. — Но вам наверняка известно, что произошло сегодня.

Затем она в нескольких словах объяснила мне, что вынуждена была бежать из Тюильри, не тратя время даже на самые краткие сборы.

— Я приехала к вам, — добавила она, — в надежде на помощь, потому что знаю о вашей преданности мне и моей семье. Я доверяю вам. Я понимаю, что услуга, о которой прошу вас, тяжелое испытание вашему дружескому расположению.

Я заверил императрицу, что буду счастлив помочь ей.

— Как вы видите, — сказала она, — для меня настали страшные дни. Я всеми оставлена.

Она замолчала. Слезы навернулись ей на глаза. При виде этой женщины, которую я долгие годы знал как императрицу Франции, явившейся беглянкой под мою крышу, при мысли о том, что она, еще недавно окруженная друзьями, свитой, теперь была всеми забыта, оставлена, что ей пришлось просить помощи у иностранца, я не мог не испытывать к ней сочувствия и симпатии.

Я спросил императрицу, есть ли у нее какой-нибудь конкретный план.

Она ответила, что хотела бы, если это возможно, перебраться в Англию. Во всяком случае она стремилась как можно быстрее покинуть Париж. Она полагала что, когда откроется ее бегство из Тюильри, ее станут повсюду искать и что главари мятежа могут отдать приказ о ее аресте. Она говорила, что боится народного возмущения, потому что враги империи распускали о ней ложные слухи и взвалили лично на нее ответственность за войну, и озлобленная часть населения готова совершить какой-нибудь акт насилия. Поэтому, по ее мнению, не стоило тратить времени на обдумывание маршрута и конечной цели бегства, а следовало немедленно отправиться в путь».

— Нужно ехать, — сказала она, — покинуть Париж и Францию! Они убьют меня, если найдут, как Марию-Антуанетту!

Евгения де Монтихо, внучка торговца вином, боялась участи австрийской эрцгерцогини, и все потому, что ее когда-то полюбил император…

В одиннадцать часов вечера доктор Эванс отправился разузнать, что делается в районе Порт Майо, откуда он намеревался выехать из Парижа с Евгенией. Ворота не были заперты, и экипажи беспрепятственно сновали и в ту и в другую сторону. Обрадованный, он поспешил домой. В пять часов утра он разбудил императрицу.

— Через полчаса мы трогаемся, Ваше Высочество. Мое ландо ждет.

После легкого завтрака Евгения, мадам Лебретон, доктор Эванс и его коллега, доктор Кран, которого он попросил о помощи, сели в экипаж.

Небо было безоблачным. День обещал быть ясным.

— В путь, — сказал дантист.

Евгения улыбнулась ему. Кто знал, не оборвется ли путешествие на площади Этуаль по милости какого-нибудь не в меру подозрительного чиновника?

Ландо покатилось по улице Малахоф.

Послушаем доктора Эванса:

«На всем протяжении от моего дома до конца улицы Де ля Гранд-Арме мы видели дворников за своей обычной работой, лавочников, открывавших ставни, тележки торговцев овощами, молочниц, направлявшихся к центру города, царило оживление, обычное в эти ранние часы, и оно свидетельствовало о том, что события, происшедшие накануне, не повредили механизмов, лежащих в основе жизнедеятельности столицы.

Около ворот нам приказали остановиться. Когда к нашему экипажу подошел начальник караула, я опустил окно справа от меня и, подавшись вперед, по плечи высунулся из фиакра. Он спросил, куда мы едем, и я ответил, что направляюсь в собственном экипаже за город, где намерен провести день со своими друзьями, что я американец, но давно живу в Париже, и меня хорошо знают».

Ответ, по всей видимости, удовлетворил главу этого поста. Он отошел, сказав кучеру:

— Проезжайте!

Ландо покатило по навесному мосту через ров, миновало переднюю линию охраны и вскоре выехало из города.

Беглецы перевели дух. Первые препятствия были преодолены, они покинули Париж. То, что экипаж не обыскивали на выезде из столицы, служило доказательством тому, что исчезновение императрицы не было еще замечено бунтовщиками, которые уже более двенадцати часов подряд произносили пламенные речи в Отель де Виль…

В шесть часов ландо проехало неподалеку от Малмезона, откуда в 1815 году начал свой путь Наполеон I, также гонимый надеждой пересечь границу.

Евгения грустно улыбнулась:

— Как повторяется история Франции! На протяжении уже ста лет правительству приходится спасаться от революции. Еще совсем недавно, когда кое-кто предрекал падение империи в результате поражения в войне, я заявляла, что не покину Тюильри в фиакре, как Карл Х или Людовик-Филипп! И именно это я и сделала.

После Мелана они ненадолго остановились. Доктор Эванс и Кран пообедали в трактире и принесли дамам хлеба и колбасы. Те с удовольствием поели.

В Манте была куплена газета, и императрица узнала, что еще накануне была провозглашена Республика и что во главе нового правительства стоит Трошю.

Она побледнела.

— Как он мог пойти на такое предательство? Еще вчера утром он клялся честью солдата, истинного бретонца и католика, что никогда не оставит меня!

И она заплакала.

В Эвре экипажу пришлось проехать сквозь толпу, скандировавшую «Да здравствует Республика!» и распевавшую «Марсельезу». К счастью, бравые республиканцы так усердно отмечали падение империи, что никому не пришло в голову проверять проезжавшие через город экипажи.

В десять часов вечера доктор Эванс решил остановиться на ночлег в Ривьер-Тибувиль.

Императрица, имитируя хромоту, прошла, держась за доктора Крана, по залу, заполненному посетителями трактира.

— Я сопровождаю больную, — объяснил доктор Эванс хозяину заведения.

В комнате произошла забавная сцена. Евгения, взглянув на более чем скромную обстановку, расхохоталась.

Ее друзья тревожно переглянулись.

— Ради Бога, мадам, — вполголоса сказала мадам Лебретон, — сейчас не до смеха! Умоляю вас, перестаньте! За нами наблюдают, нас могут услышать из соседней комнаты.

Но Евгения продолжала хохотать.

— Посмотрите на эту мебель… эти обои… выщербленный таз… Разве это не смешно?

Она извлекла из кармана носовые платки и, заходясь от смеха, бросила их на пол.

— Я хочу постирать это!

Мадам Лебретон предложила свои услуги.

— Нет! Позвольте мне сделать это самой! — сказала Евгения. — Никогда в жизни я так не смеялась.

Она налила воду в таз, постирала платки, и пристроила их на окне для просушки.

— Теперь я попытаюсь уснуть… Спокойной ночи!

Ее спутники, грустно покачивая головами при мысли о том, что разум императрицы не выдержал свалившихся на нее событий, вышли из комнаты, а Евгения, фыркая от смеха, легла в постель. Могли ли они понять, как забавляла ее эта ситуация — еще вчера она была императрицей, а сегодня она располагала лишь двумя носовыми платками…

Утром доктор Эванс предложил следовать дальше поездом. Четверо путников пешком отправились на станцию.

В пять минут девятого прибыл поезд, идущий до Серкиньи.

— Вот пустое купе, — сказал Эванс. — Быстрее занимайте его!

В поезде все почувствовали себя в безопасности.

«Но, — пишет доктор Эванс, — когда начальник вокзала, обходивший поезд, открыл дверь и, бегло оглядев компанию, тут же захлопнул ее, императрица, успевшая прочесть на его лице злую усмешку, встревожилась».

Этот человек узнал ее… Что делать?

Но, вероятно, ему претила мысль доносить на женщину, так как он вернулся в свое бюро, не позвав полицию.

Когда поезд тронулся, Евгения облегченно вздохнула. Она была на волосок от ареста, как Мария-Антуанетта. Все королевы, вынужденные бежать, вспоминают Марию-Антуанетту. О ней думала Мария-Луиза на пути в Рамбуйе, и королева Амелия, сопровождавшая Людовика-Филиппа, следовавшего этим же маршрутом из Парижа в Ла-Манш…

В Серкиньи беглецы пересели в скорый парижский поезд. В двадцать минут десятого они были в Лизье. Здесь им нужно было найти экипаж, который доставил бы их в Довиль, куда доктор Эванс ездил отдыхать. Шел дождь. Доктор Эванс оставил своих спутников у ворот ткацкой фабрики и отправился в город. Через полчаса он вернулся с ландо, нанятом за бешеные деньги.

«Когда я свернул на улицу, которая вела к вокзалу, в глаза мне бросилась фигура императрицы, стоявшей под дождем у входа на фабрику, — пишет доктор Эванс.-Императрица словно олицетворяла одиночество, и эта картина никогда не изгладится из моей памяти».

Он подумал о том, что не прошло и года с того дня, когда эта женщина открывала Суэцкий канал и была в центре пышных празднеств.

В этот момент появился сержант полиции, тащивший собой какого-то рабочего. Неожиданно произошел неприятный инцидент. Евгения, возмутившись грубым обращением полицейского, забыв обо всем, шагнула вперед и закричала:

— Немедленно отпустите этого человека! Я приказываю! Я императрица!

Изумленная пара остановилась. К счастью, тут подоспел доктор Эванс. Быстро выпрыгнув из ландо, он покрутил рукой у виска, давая понять, что эта женщина сумасшедшая, а затем затолкал императрицу в экипаж.

В три часа дня они прибыли в Довиль. Дантист остановил ландо у бокового входа Отеля де Казино, где поселилась его жена, и императрица незамеченной проскользнула внутрь. Через минуту она оказалась в комнате мадам Эванс и прошептала:

— О Господи! Я спасена!

Нужно было позаботиться о судне. Доктор помчался в Трувиль, уговорил одного англичанина, сэра Джона Бургоня, взять императрицу на борт его яхты в полночь того же дня.

На рассвете яхта «Газель» снялась с якоря. Почти сразу же поднялась сильная буря. Двадцать раз яхта, длиною в пятнадцать метров, грозила перевернуться и потонуть.

«Это суденышко подпрыгивало на волнах, словно пробка, — рассказывала впоследствии императрица. — Я была уверена, что мы погибнем. Смерть от разбушевавшейся стихии казалась мне блаженством. Я думала о том, что исчезну навсегда и никто не узнает, что со мной случилось. Тайна окутает конец моей жизни».

Но яхта выстояла и в четыре часа утра встала на рейд в Риде. Евгения была спасена.

Через несколько часов она встретилась в Гастингсе с наследным принцем, тоже приплывшим в Англию после пребывания в Бельгии. Они, плача, обнялись, и, как сообщает Пьер Фурнель, «свидетели этой сцены были так взволнованы, что и через тридцать лет не могли без слез рассказывать о той минуте».

24 сентября императрица и ее сын перебрались в Числхерст, расположенный в двадцати минутах езды от Лондона. Они поселились в просторном доме из краевого кирпича, окруженном парком.

Приключения окончились. Началась жизнь в изгнании.

В тот же вечер императрица написала императору, которого держали в замке Вильгельмшез в Пруссии! Это письмо положило начало нежной переписке между супругами. 6 октября экс-император писал:

«Я вижу по твоим письмам, что твое сердце разбито, и несказанно страдаю. Тем не менее я еще живу в нем…»

О фаворитках было забыто. Поверженный, больной, пленный Наполеон III униженно выклянчивал у Евгении хоть немного нежности.

16 октября императрица писала:

«Дорогой друг!

Дни величия прошли, и больше ничто не разделяет нас с тобой. Мы вместе, на этот раз действительно вместе, потому что наши страдания и надежды связаны с Луи. Чем больше сгущаются тучи над нашим будущим, тем больше мы нуждаемся в поддержке друг друга…»

Период бурь, измен, сцен ревности остался позади. Общее горе сблизило супругов.

С этого момента Евгения мечтала лишь об одном — добиться разрешения прусского правительства присоединиться к императору и обнять его, как когда-то.

Но Бисмарк был против такого разрешения.

— Мы не можем принять на нашей территории главу вражеской армии, — говорил он.

Это заявление на первый взгляд кажется странным в конце сентября 1870-го, то есть через месяц после провозглашения Республики. Но нельзя забывать о том, что Евгения номинально оставалась во главе армии в Меце, сохранившей верность режиму империи. Таким образом, она официально являлась врагом Пруссии, что не позволяло Евгении ступить на ее территорию.

Экс-императрица нашла выход из положения. Она решила сдаться в плен, чтобы разделить заключение с Наполеоном III.

Экс-император, растроганный, запретил ей это делать. «Ваше место, — писал он, — рядом с нашим сыном».

Евгения не настаивала. Она целиком погрузилась в политику. Каждый день она изучала газеты и внимательно следила за тем, что происходило во Франции. Надежда еще теплилась в ней.

— Базен держится в Меце, — говорила она. — Если ему удастся прорваться и оттеснить врага, возможно, все изменится к лучшему. И потом, есть еще армия на Луаре, которая сможет дать отпор Пруссии! Еще не все потеряно!

Она надеялась, что страны, хранившие нейтралитет, вмешаются в конфликт. Сразу после прибытия в Числхерст она написала царю и Францу-Иосифу и попросила их о помощи. Оба поспешили ответить ей любезными ни к чему не обязывающими письмами.

В начале октября она встретилась с графом Бернсторфом, послом Пруссии в Лондоне, и через него обратилась к королю Вильгельму с просьбой поддержать всем необходимым Мец, пока идет подготовка к мирным переговорам.

Удивленный король Пруссии ответил, что «такого рода услуги не приняты у военных». Евгению очень расстроила такая резолюция.

27 октября Мец капитулировал.

Евгения была раздавлена этой новостью, отнимавшей у нее последние надежды. Она заперлась в спальне и плакала.

28-го она появилась в траурных одеждах и объявила, что намерена ехать в Вильгельмшез.

— Теперь ничто не мешает моему свиданию с императором. Я должна посоветоваться с ним, как вести себя в сложившейся ситуации. Базен сдался, и империи больше не на что рассчитывать. Если остался хоть какой-то шанс договориться с Пруссией, то нельзя терять ни секунды.

И она уехала налегке в сопровождении графа Клари. 30-го после полудня она морем прибыла в Кассель.

Евгения беспокоилась, что ее неожиданный приезд слишком взволнует экс-императора.

— Поезжайте вперед, — сказала она своему спутнику, — и предупредите Его Высочество о моем прибытии.

Она отправилась в путь через пятнадцать минут после отъезда Клари и в одиночестве проделала шесть километров, отделявших ее от места заключения экс-императора. В пять часов ее экипаж остановился у въезда в замок. Бледная, дрожащая, она вышла из кареты и увидела Наполеона III в окружении нескольких офицеров, который ждал ее на ступеньках крыльца. Она бросилась к нему, но экс-император, хранивший спокойствие, ограничился рукопожатием, словно они расстались только вчера. Евгения смутилась. В ее взгляде, как сообщают очевидцы, «промелькнуло раздраженное недоумение». Затем она позволила экс-императору взять ее под руку и прошла в его кабинет.

Как только они остались одни, все изменилось. Наполеон III обнял ее, и они долго плакали. Они расспрашивали друг друга о здоровье, а затем заговорили о принце.

Евгения приглядывалась к мужу. За два месяца он сильно постарел, его глаза потухли, щеки запали. волосы стали седыми.

В свою очередь, он с нежностью смотрел на Евгению. Перед ним была уже не та прекрасная испанка, которую он когда-то полюбил, но отныне он мог рассчитывать только на эту женщину.

Евгения сразу же стала уговаривать Наполеона III вступить в переговоры с Вильгельмом.

— Я уверена, что Бисмарк боится полной победы республиканского строя во Франции и предпочел бы иметь дело с нами.

Экс-император покачал головой:

— Нет! Это потребует слишком больших жертв. Я увеличил территорию Франции, и у меня не поднимется рука откромсать от нее земли.

Евгения настаивала, но все было напрасно. «Упрямец» был непоколебим. 1 ноября она покинула замок и вернулась в Англию, решив отныне держаться подальше от политики.

16 ноября, в день именин, Наполеон III прислал ей цветы. 31 января 1871 года она отправила ему письмо, в котором «перечеркивала прошлое».

«Дорогой друг!

Сегодня годовщина нашей свадьбы. Мне грустно от того, что мы далеко друг от друга, но, по крайней мере, я могу сказать, что я глубоко привязана к тебе. В дни благополучия связь, соединявшая нас, ослабла. Мне даже казалось, что между нами все кончено, но в горе я поняла, насколько прочен наш союз, и теперь я часто вспоминаю строчки из Евангелия: «И да прилепится жена к мужу своему и да не покинет его ни в скорби, ни в болезни, ни в радости, ни в печали»… Вся моя жизнь в тебе и в Луи, вы моя семья и моя родина. Я переживаю за судьбу Франции, но нисколько не сожалею о нашем блистательном прошлом. Отныне моя единственная мечта — быть всем нам вместе. Мой бедный друг, пусть мои чувства заставят тебя хотя бы на мгновение забыть о тех испытаниях, через которые прошла твоя душа. Я обращаюсь мыслью к Богу. Поверь, придут лучшие времена. Луи и я целуем тебя. Твоя Евгения».

Наполеон III, забытый и несчастный, вновь обрел любовь своей жены.

Мудрец сказал бы, что за это стоило отдать империю…

ЛЮБОВНИЦА НАПОЛЕОНА III ПЫТАЕТСЯ СМЯГЧИТЬ БИСМАРКА

Одна женщина положила к его ногам империю, другая помогла отнять ее у него, третья хотела вернуть ему утраченное…

Ж. Ленотр

В заключении Наполеон III писал брошюры об осаде Седана и о причинах поражения. По вечерам он, чтобы забыться, раскладывал пасьянсы.

В начале февраля 1871 года этот неторопливый уклад жизни был нарушен неожиданным визитом. Как-то утром экс-императору объявили, что его хочет видеть графиня де Мерси-Аржанто.

Наполеон III был несказанно удивлен. Из всех его любовниц лишь Луиза нашла в себе мужество предпринять трудное путешествие, чтобы утешить его в заключении.

Взволнованный, он вышел ей навстречу. Увидев его, она, плача, упала на колени. Экс-император поднял ее и увел к себе в комнату. Там он взял ее за руки:

— Я бесконечно тронут вашим визитом, Луиза…

Он стал ласкать ее — он не решился на это по отношению к императрице — и пожалел, что сильно сдал и не мог насладиться графиней, способности которой были ему так хорошо известны. Она терпеливо переносила щекотку, и ее негромкие вскрики напомнили экс-императору счастливые минуты, пережитые в ризнице. Приведя себя в порядок, она перешла к теме, ради которой и прибыла в замок.

— Сир, у меня есть один план, который я хотела бы обсудить с Вашим Высочеством. Я хорошо знаю Бисмарка. Он всегда интересовался мной. Его любезность по отношению ко мне имеет особый привкус. Подозреваю, что ему очень хочется понравиться мне…

Она улыбнулась:

— Женщина легко понимает, что стоит за взглядами, обращенными на нее. Если Ваше Высочество соизволит доверить мне тайное поручение, то я надеюсь добиться некоторых результатов…

Наполеон III надеялся вернуть себе трон.

— Я принимаю ваше предложение, — сказал он. — Вы поедете в Версаль, к Бисмарку, и скажете ему, что для того, чтобы установить выгодный для обеих стран мир, он должен иметь дело не с болтунами, узурпировавшими власть, а с законным правительством… Напомните ему, что во время плебисцита, проходившего в мае, я набрал семь миллионов голосов… Я уверен, что смогу добиться менее кабальных условий мира, чем Ассамблея Бордо. Еще передайте ему, что готов подписать с императором Германии договор на взаимовыгодной основе…

Мадам де Мерси-Аржанто в тот же вечер покинула замок. Через три дня она была в Версале и, остановившись в Отель де Резервуар, попросила аудиенции у Бисмарка.

Канцлер принял ее во дворце, в апартаментах Марии-Антуанетты, и предложил бокал шампанского.

Улыбаясь многообещающе-двусмысленно, Луиза вспомнила о прежних мирных временах, а затем вкрадчиво заговорила о том, ради чего она приехала в Версаль.

— Его Высочество король Вильгельм наверняка хотел бы заключить мир. К чему разруха и анархия, которые шлейфом тянутся за ним? Этим он показал бы величие своей души и глубину политических взглядов. Но для этого ему следует отказаться от переговоров с национальной Ассамблеей, выборы в которую состоятся 8 февраля, и иметь дело с Его Величеством Наполеоном III. Подумайте об этом, прошу вас… Ради меня…

И она заглянула в глаза канцлера. Но Бисмарк обманул ее ожидания. Он ограничился холодной улыбкой.

— Мадам, я счастлив был встретиться с вами. Ваш визит — большая честь для меня… Но эта война — не дело прелестных ручек…

Нельзя не упомянуть, что незадолго до этого другая женщина пыталась вмешаться и добиться мира на щадящих условиях. Это была графиня Кастильская.

Месье Тьер встречался с ней во Флоренции 12 октября 1870 года. Он попросил ее уговорить Бисмарка, которого она хорошо знала по Парижу, принять его в Версале. Экс-фаворитка, обрадованная возможностью сыграть наконец видную политическую роль, написала Бисмарку, и тот принял Тьера в начале ноября. Но, увы, переговоры были прерваны 6 ноября по приказу нового правительства, объявившего Тьера предателем. Графиня Кастильская была в ярости, узнав о крушении затеянной ею политической игры.

Луиза задержалась в Версале на несколько дней. 8 февраля она узнала, что Национальное собрание назначило месье Тьера главой исполнительной власти Французской Республики. «Как только будет закончено формирование министерства, — писал журналист, — новый глава правительства встретится в Версале с Бисмарком, чтобы начать мирные переговоры».

Луиза была разочарована.

Через несколько дней в газетах были опубликованы условия мира, предложенные Германией: «контрибуция в размере 6 миллиардов, передача Эльзаса, включая Бельфор, который еще сопротивляется, и Лотарингии».

На следующий день мадам де Мерси-Аржанто получила письмо от Наполеона III.

«Германский император хочет заключить убийственный для нас мир. Он сеет ненависть и недоверие, побеги которого взойдут в ближайшем будущем. Выгодно ли это Германии? Я не думаю. Европа находится на таком этапе цивилизации, когда все страны настолько связаны между собой, что крах одной не может не отразиться на других… Тридцать восемь миллионов человек, вынашивающих в сердцах жажду мести, — это зияющая рана на теле Европы…»

Мадам де Мерси-Аржанто собралась и в самом грустном настроении отправилась в Вильельмшез.

Наполеон III не стал попрекать ее неудачей. Он провел ее в салон, где под портретом королевы Гортензии стоял спинет.

— Сыграйте что-нибудь, — попросил он. Графиня выбрала «Удовольствия любви». Экс-император прилег на канапе и погрузился в мечты. Закончив игру, Луиза опустилась на колени рядом с канапе.

— Все кончено, — прошептала она.

На следующий день она решила вернуться в Париж.

— Кто знает, может быть, можно еще что-нибудь предпринять, — сказала она.

Экс-император вместо ответа поцеловал ее. Потом он протянул ей медальон.

— Этот медальон принадлежал моей матери, — сказал Наполеон III. — Я дарю его вам. Спасибо за все!

Он еще раз обнял ее, и она села в экипаж. Больше им не суждено было увидеться…

В Париже мадам де Мерси-Аржанто ждал неприятный сюрприз. Среди корреспонденции она нашла текст песенки, озаглавленной «Раскаяние повесы»…

Что ж, дружба с великими чревата неприятностями…

Несмотря на роскошные формы, составлявшие, по мнению месье де Фремили, знавшего о них не понаслышке, «восьмое чудо света», мадам де Мерси-Аржанто потерпела поражение.

Другим женщинам повезло больше. В то время как политические мужи предавались разглагольствованиям, они, во всеоружии своего обаяния, расточая улыбки, одерживали головокружительные победы над противником.

Ярые республиканцы и строгие историки обращают особое внимание на роль, которую играли в эту эпоху Пьер, Жюль Фавр и Гамбетта. Что женщина, оставаясь в тени, могла способствовать переговорам, кажется им невероятным. Они эту тему обходят молчанием. Я же полагаю, что следует восстановить справедливость и поставить все точки над i.

«Женщины, — пишет Пьер де Лано, — еще оказывали некоторое влияние на ход событий. Период, последовавший за падением империи, ознаменован многочисленными интригами, в которых они были замешаны самым непосредственным образом. Они подсказывали государственным мужам способы справиться с затруднительным положением, возникшим в результате неудачной войны».

Одной из таких женщин была графиня де Валон, очаровательная синеглазая блондинка, наделенная редкостным обаянием и вспыльчивой натурой.

Дочь маркиза де ля Рошеламбер, сестры которой были особами, приближенными к императрице, оказалась втянутой в события 1871 года.

Мадам де Валон жила при дворе короля Пруссии, где ее отец находился в качестве министра Франции. Она была знакома со всеми молодыми немецкими аристократами, и один из них, граф Арним, влюбился з нее.

Они собирались пожениться, но разные обстоятельства помешали этому намерению. По возвращении во Францию мадмуазель де ля Рошеламбер вышла замуж за графа де Валона, и вряд ли она когда-нибудь встретилась бы со своей первой любовью, если б не поражение 1870 года.

В 1871 году Тьер, глава исполнительной власти, стремившийся положить конец франко-прусскому конфликту, назначил министром финансов месье Пуйе-Кертье, близкого друга семьи де ля Рошеламбер.

Ассамблея поручила этому министру вести переговоры по поводу размера контрибуции, на которой настаивала Германия.

Человека, которого выбрал Вильгельм, чтобы раздавить Францию «прессом долга», звали месье д'Арним…

Когда мадам де Валон узнала, что месье Пуйе-Кертье встретится с ее бывшим воздыхателем, она решила вмешаться.

Послушаем, как рассказывает об этом Пьер де Лано:

«Она явилась к давнему другу своей семьи и сказала:

— Месье д'Арним скрывает под обходительными манерами дьявольское упрямство и отчаянный ригоризм. Он ненавидит Францию, что бы он там ни говорил, и будет беспощаден. Я хорошо его знаю. Хотите ли вы, чтобы я оказала услугу лично вам и всей Франции и помогла прийти к соглашению с ним? Если да, то предоставьте мне возможность действовать по своему усмотрению. Когда-то месье д'Арним хотел на мне жениться, я знаю, что он не забыл меня. Я могла бы встретиться с ним. Уверена, что это значительно облегчит вашу задачу.

Месье Пуйе-Кертье было хорошо известно, что мадам де Валон не бросает слов на ветер.

— Но что вы намерены предпринять?

— Если месье д'Арним, как мне и говорили, помнит меня, я воспользуюсь этим, если же он забыл меня, то вся моя дипломатия ни к чему не приведет. В любом случае, чем вы рискуете, вводя меня в игру?

— Будь по-вашему, — решил месье Пуйе-Кертье. — Поступайте так, как сочтете нужным. Месье д'Арним прибудет завтра около двух часов. Вы сможете как бы случайно столкнуться с ним в министерстве. Я отдаю его в ваши руки.

На следующий день, немного раньше назначенного срока, мадам де Валон приехала в министерство и, после краткой беседы с месье Пуйе-Кертье, устроилась в вестибюле, где заканчивалась лестница, которая вела в кабинет министра.

Вскоре появился месье д'Арним.

При виде мадам де Валон, стоявшей на первой ступеньке лестницы, он замер. Его губы дрожали, он не отрывал глаз от этой женщины, которую он продолжал любить, и вскоре понял, зачем она пришла сюда. Позже он признался, что в ту минуту подумал: «Я побежден!»

Не в силах побороть волнение, он в замешательстве приблизился к графине, и их руки соединились.

Мадам де Валон поднялась с ним на несколько ступенек, они сели прямо на лестнице, и она горячо заговорила по-немецки.

Что она сказала ему? Можно только гадать.

Месье д'Арним внимательно слушал ее, опустив голову, не выпуская ее руки, и, когда она замолчала, сказал:

— Ваше слово для меня закон.

И с видимым усилием повторил:

— Поверьте, ваше слово для меня закон.

Мадам де Валон поднялась.

— Помните, вы мне обещали. Министр ждет вас, и в его присутствии вы снова станете немцем, даже слишком немцем. Но я буду в соседнем кабинете и услышу весь ваш разговор. Если я пойму, что вы обманули меня, я войду и напомню вам вашу клятву.

На протяжении всего разговора между Пуйе-Кертье и Арнимом, касавшегося ухода с французской территории и размеров контрибуции, мадам де Валон находилась в смежной с кабинетом министра комнате, и, когда переговоры принимали, по ее мнению, дурной оборот, она показывалась в дверях, призывая немецкого посла вспомнить данную ей клятву.

Благодаря мадам де Валон условия заключения мира были сильно смягчены. И было бы несправедливо умолчать о ее заслуге.

ЖЕНЩИНЫ ВРЕМЕН ОСАДЫ ПАРИЖА

Отменной мышке достойную кошку.

Пьер Сисе

С первых дней осады Парижа мужчины стали записываться в Национальную гвардию, чтобы принять участие в защите столицы.

Парижанки тоже хотели «служить». Они осваивали профессии санитарок и сиделок. Под снегом и пулями они оказывали первую помощь раненым солдатам и гвардейцам. Некоторые стали маркитантками. В начале октября сотни женщин требовали выдать им оружие и объявили о создании женского батальона.

Кое-кто из них по собственному почину носил военную форму. Однажды мимо группы гвардейцев, стоявших на Шан-де-Марс, прошел странный полковник. Осиная талия, крутые бедра, сильно выдающаяся грудь… Покачивая бедрами, полковник продефилировал мимо остолбеневших солдат.

— Да это женщина, — ахнул кто-то.

Это действительно была женщина. Полковник не успел докурить манильскую сигару и послал на место свою любовницу вместо себя.

Парижанки, которых привлекала военная карьера, часто довольствовались подобными подменами. Они мечтали получить законное право на униформу. Глашатаем их устремлений стал некий человек по имени Феликс Белли.

10 октября все стены Парижа были обклеены листовками со следующим текстом:

«1-й Батальон амазонок с Сены.

Идя навстречу благородному порыву женщин Парижа, мы решили в ближайшее время, сообразуясь с теми средствами, которыми располагаем на организацию новых формирований и вооружение, создать десять женских батальонов, запись в которые будет производиться без учета социальных различий, под общим названием «Амазонки с Сены».

Эти батальоны предназначаются для защиты подступов к городу и баррикад совместно с частями Национальной гвардии, а также для поддержки, в соответствии с моральным кодексом и военной дисциплиной, бойцов, в чьих рядах они окажутся. На них возлагается, в частности, оказание первой медицинской помощи раненым, которые в этом случае будут избавлены от страданий, связанных с многочасовым ожиданием медсестер и врачей. Члены батальонов будут вооружены легкими ружьями, стреляющими на расстояние в среднем 200 метров, стоимостью 1, 50 ф.

Форма амазонок будет состоять из черных брюк с оранжевыми лентами, черной шерстяной блузы с капюшоном, черного кепи с оранжевой каймой, патронташа и портупеи.

Запись в 1-й батальон будет производиться по адресу: улица Тюрбиго, 36, с 9 часов утра до 5 часов вечера под руководством старшего офицера в отставке. В качестве поручителя следует привести с собой солдата Национальной гвардии. Батальон будет состоять из восьми отрядов по 150 амазонок в каждом, всего 1200 человек. К каждому отряду будет приставлен инструктор, который обучит амазонок обращению с оружием и займется их строевой подготовкой.

Мы обращаемся с призывом ко всем дамам, принадлежащим к богатым социальным группам и настроенным патриотически, пожертвовать частью состояния ради священной цели спасения родины и помочь таким образом покрыть расходы, связанные с формированием батальона. Браслеты, колье, кольца будут отняты прусскими бандитами, если Париж перейдет в их руки, а этих драгоценностей вполне хватит, чтобы оплатить вооружение семи тысяч наших сестер. Надеюсь, этот призыв найдет отклик в сердцах, исполненных чувства гражданского долга, и положит начало широкой подписной кампании, которая разрушит барьеры, существующие между разными сословиями.

Наступает решающий момент. Парижанки понимают, что родина нуждается в них, чтобы выстоять перед напором прусских дикарей. Они хотят разделить с солдатами опасность, поддержать их, показать пример презрения к смерти и заслужить этим право на эмансипацию и равенство в гражданских правах. В их душах горит божественный воодушевляющий огонь, залог спасения, они — символ поддержки и утешения в это трудное время. Откроем же для них наши ряды, встретим на баррикадах наших хранительниц домашних очагов, и пусть Европа восхищается героизмом тысяч солдат и тысяч парижанок, отвоевывающих свою свободу, противостоящих новому нашествию варваров.

Исполняющий обязанности командира 1-го батальона Феликс Белли. Париж, 10 октября 1870 года». Пятнадцать тысяч волонтерок явились на улицу Тюрбиго. Одна из них, учившаяся в консерватории и уставшая от бесконечных домогательств со стороны профессоров, воскликнула:

— Теперь мужчины перестанут относиться к нам лишь как к инструменту наслаждений!

Другие же, наоборот, рассчитывали, что форма сделает их более привлекательными. В батальон записывалось много проституток. Наивный исполняющий обязанности командира 1-го батальона потирал руки. К несчастью, скопище народа перед домом 36 по улице Тюрбиго раздражало соседей, которые выражали свой протест тем, что выливали воду и сбрасывали картофельные очистки на головы воинственных амазонок.

Скандалы разражались один за другим, и полиции пришлось вмешаться. В конце концов Феликс Белли вынужден был отказаться от своего замысла и заявил, что «проект батальона амазонок потонул в потоке грязи и хулиганских выходок».

Тогда Жюль Алике организовал женский клуб. Этот со странностями человек был известен во времена Второй империи благодаря предложению использовать улиток в качестве беспроволочного телеграфа. Он считал, что «две улитки, потревоженные одновременно, действуют синхронно, так что стоит пустить одну на алфавитную таблицу, как другая, находящаяся на аналогичной схеме за много верст от первой, тут же повторит ее движения и займет нужную клетку».

Клуб Жюля Аликса насчитывал несколько сотен членов. Бравые парижанки, радуясь тому, что к ним относятся как к полноценным гражданам Франции, не морщась, глотали речи, общее содержание которых нам известно от Франциска Сарсейа:

«Париж всегда славился эксцентричностью, поэтому неудивительно, что в нем возник Женский клуб, куда мужчины допускались только в качестве гостей. Во главе его стояла президентша, при ней были асессорши. Не знаю, сколько заседаний им удалось провести. Но рассказ об одном из них, состоявшемся в Гимназии Триа в октябре, повеселил весь Париж. Некий Жюль Алике, секретарь Женского комитета, произнес на нем две речи, в первой он доказывал, что женщин следует вооружить, во второй — что они должны отстоять свою честь в борьбе с врагом. Каким образом? В этом месте оратор выдержал паузу и, набрав побольше воздуха в легкие, возопил: с помощью синильной кислоты. Синильная кислота! И с лукавой улыбкой Жюль Алике обратил внимание на тот забавный факт, что синильная кислота (называемая французами „прусской“) послужит против пруссаков. Затем он перешел к подробному описанию устройства, при помощи которого будет легко перебить всех прусских солдат, решивших сунуться в Париж. Автор изобретения дал своему детищу название „Перст Божий“. Но Жюль Алике предложил называть его „Перст прусский“. Речь шла о некоем подобии наперстка, который женщины должны были носить на пальце. В нем находился тюбик с синильной кислотой. При приближении врага стоило только протянуть руку и уколоть противника, и он тут же умирал. Если даже прусских солдат несколько, женщине, имеющей при себе „прусский перст“, ничего не грозит, спокойно и бесстрастно она сеет вокруг себя смерть. Так говорил Алике, в то время как женщины заливались благодарными слезами, а мужчины лопались от смеха. Потом обсуждалась униформа, и Алике снова попросил слова, чтобы высказаться по поводу преимуществ гигиенического пояса, но тут кто-то заметил, что оратор, будучи мужчиной, не имеет права входить в бюро клуба. Жюль Алике потребовал, чтобы тот, кто это сказал, встал и представился. Поднялся высоченный солдат Национальной гвардии и одним прыжком оказался на трибуне Поднялся немыслимый переполох, президентша, асессорши, зуавессы набросились на него, так что он с трудом вырвался из их рук, в синяках, царапинах, порванной одежде…»

К счастью, совсем не все парижанки горели желанием как можно больше походить на мужчин. Большинство оставались верны своему полу, и им удавалось помочь солдатам, не прибегая к ружьям.

Позволю себе привести только один пример. В новогодний вечер молодая вдова, мадам Ригаль, жившая неподалеку от заставы Терн, с глубоким состраданием подумала о смелых гвардейцах, которые несли службу под снегом. Она закуталась в шаль, побежала к линии укреплений и окликнула молодого гвардейца:

— Хочешь отметить со мной Новый год?

Изумленный юноша ответил:

— Я не имею права покинуть мой пост.

— Всего полчаса… Обещаю тебе…

Он согласился и пошел за молодой женщиной. На столе перед слабым огнем в камине не было ничего, кроме стакана вина.

— Этого, конечно, мало, — сказала вдова, — но ведь есть еще я…

Солдат непонимающе смотрел на нее. Она опустила глаза:

— Я подумала, что смогу заменить собой новогодний ужин и немного порадовать замерзшего на посту солдата.

Гвардеец одобрил ее предложение. Через минуту они отмечали наступление Нового года в постели…

Мадам Ригаль была истинной француженкой и пламенной патриоткой. Благодаря ей в новогоднюю ночь 1870 года шестнадцать гвардейцев имели праздничный ужин и стакан вина.

23 января 1871 года генерал Трошю и члены правительства Национальной обороны, торжественно поклявшиеся перед парижанами, что ни за что не капитулируют, были изрядно смущены, узнав, что в столице осталось хлеба не больше, чем на пять дней.

Жюль Фавр, министр иностранных дел, вызвал генерала д'Эриссон и дрожащим голосом сказал:

— Генерал, мы в отчаянии… Все пропало… Мы ошиблись… У нас нет больше хлеба… Нужно начать переговоры с Бисмарком… Завтра на рассвете вы передадите эту депешу немцам. Я прошу у канцлера аудиенции. Но, умоляю вас, никому ни слова об этом…

Он вздохнул и продолжил прерывающимся голосом:

— Одному Богу известно, что нас ждет, если мы будем вынуждены открыть правду парижанам…

В слишком длинном рединготе, ворот которого был усыпан перхотью, он выглядел жалко. Волосы его были всклокочены, голова слегка тряслась.

— Никому ни слова!

Генерал д'Эриссон вышел, оставив министра, облик которого будет служить образцом для нескольких поколений политиков Третьей республики, одного.

На следующий день он передал депешу Бисмарку, который разрешил месье Фавру пересечь прусские форпосты и прибыть в Версаль.

— Нельзя терять ни минуты, — сказал министр иностранных дел.

Они пересекли Булонский лес, вышли к Сене, отыскали старую, дырявую, как решето, лодку и сели в нее. Генерал д'Эриссон греб, а месье Фавр, в рединготе, с министерским портфелем под мышкой, вычерпывал воду старой железной кастрюлей.

На правом берегу реки французских парламентариев ждали прусские офицеры. Месье Фавр был отвезен в Версаль. Бисмарк первой же фразой привел его в замешательство:

— О, господин министр, вы сильно сдали со времен нашей встречи в Ферьере!

На глаза месье Фавра навернулись слезы.

— Я столько пережил, — вздохнул он.

Бисмарк понимающе кивнул и внезапно перешел в наступление:

— Вы пришли слишком поздно, месье Фавр… а вступил в переговоры с посланцем Наполеона.

Министр побледнел.

— Что?

Бисмарк нахмурился.

— А почему я должен иметь дело с вами? Подписывая конвенцию с представителем вашей Республики, я как бы признаю законность новой власти. Стоит ли это делать? Ведь по сути вы всего лишь банда бунтовщиков. Ваш император, вернувшись, имеет полное право расстрелять вас как предателей и мятежников.

Жюль Фавр не ожидал такого оборота разговора.

— Но, если он вернется, начнется гражданская война! Анархия! — вскричал он в

отчаянии.

— Вы в этом уверены? И потом, какое дело нам, немцам, до вашей гражданской войны?

Фавр с вытянувшимся лицом поднялся и произнес:

— А вы не боитесь, месье, ожесточенного сопротивления с нашей стороны?

Канцлер стукнул кулаком по столу:

— А! Что вы там говорите о сопротивлении! Неужели вы им гордитесь? Уверяю вас, что, если бы месье Трошю был немецким генералом, я приказал бы расстрелять его. Никто не имеет права, слышите! Ни с человеческой, ни с божественной точки зрения никто не имеет права ради мелкого тщеславия обрекать на муки голода более чем двухмиллионный город. Вы окружены со всех сторон. Если мы в течение двух дней не освободим перекрытые дороги, то в Париже от голода ежедневно будет умирать около семи тысяч человек. Так что не говорите мне о вашем сопротивлении, оно просто-напросто преступно!

Министр иностранных дел, сконфуженный, поспешил сменить тему разговора.

На следующий день атмосфера немного разрядилась. Бисмарк пригласил французов на завтрак. Месье Фавр, совершенно поникший, то и дело принимался плакать и вытирал глаза салфеткой, а генерал д'Эриссон развлекался, отпуская шпильки в адрес пруссаков.

Один из них, скроив жалостливую мину, заговорил о нехватке продовольствия в Париже. Генерал прервал его, сказав доверительным тоном:

— Мы не так уж страдаем от голода… Все как-то выкручиваются… Приведу вам один пример: в начале осады патруль, обходивший город, состоял из трех человек. А сейчас вполне хватает двоих.

Помолчав, он добавил, понизив голос:

— Так вот… говорят, что каждый третий был съеден товарищами!

Прусские офицеры недоуменно переглянулись.

26 января, в полночь, немцы перестали бомбить город. 27-го правительство оповестило население о начале переговоров, 28-го в Версале Жюль Фавр и Бисмарк подписали договор о перемирии.

Парижане устремились за город в поисках чего-нибудь съестного. Вечером они возвращались с добычей: курицей, кроликом, уткой, круглыми буханками хлеба, маслом и колбасой. Теперь можно было ласкать собак без всякой задней мысли.

17 февраля Тьер был избран главой исполнительной власти, а 26-го был ратифицирован предварительный мирный договор.

Все верили, что несчастьям пришел конец. 1 марта прусская армия вошла в город. Все ставни были закрыты, улицы оставались пустынными, и никто не обратил внимание на нескольких мятежников, захвативших пушки, якобы для того, чтобы они не достались врагу.

Единственной заботой парижан, которых осада, длившаяся четыре с половиной месяца, отрезала от провинций, было, как писал Жан де Фове, «возродить те связи, которые, налетев ястребом, оборвала Пруссия».

Мир соединил разлученных влюбленных, помолвленных, супругов…

Пьер Виве в «Воспоминаниях осажденного парижанина» описывает одну из таких встреч:

«Сегодня утром (7 марта). В доме событие. Месье Бушар, муж нашей соседки, вернулся из Лиможа, где он пробыл целых пять месяцев. Увидев его, мадам Бушар потеряла сознание от радости. Правда, Марго, известная своим ехидством, утверждает, что она впала в бесчувственное состояние от страха. Она утверждает, наша соседка опутана „осадной связью“. Мне об этом ничего не известно. Но, конечно, подобные связи помогли многим парижанкам не умереть от холода в ледяной постели. Но, в конце концов, каждый выживает, как может.

8 марта. Какая ночь! Наши соседи праздновали свою встречу. Мадам Бушар были оказаны такие почести! Не знаю, права ли Марго в своих подозрениях, но я уверен, что уж месье Бушар совершенно чист перед супругой. В противном случае следует признать, что именно таких людей не хватало бедняге Трошю, чтобы снять блокаду. Ну и энергия! Мы насчитали, даже не пытаясь особенно прислушиваться, восемь восхитительных залпов. Это я понимаю! Марго с укором смотрела на меня. Я сказал ей, что в Лиможе все это время питались не крысами…»

Пары, разлученные войной, воссоединялись. И даже самые обреченные, искалеченные связи обретали новое дыхание…

Вернемся к императору и императрице.

Пункт 6-й предварительного договора о мире гласил, что все военнопленные должны быть немедленно освобождены.

15 марта Наполеон III еще был интернирован. Он начал нервничать. Почему на него не распространяется действие подписанного пакта? Его адъютант, генерал Кастелно, встретился с Бисмарком и задал ему этот вопрос.

В ответ канцлер преподнес урок правил поведения, принятых в военное время:

— Если бы сразу после подписания предварительного договора о мире император Вильгельм поспешил сообщить своему августейшему военнопленному, что тот свободен, это могло бы быть расценено как стремление как можно быстрее примириться с ним…

Кастелно, сбитый с толку, тем не менее сохранил невозмутимость и сказал, что «августейший военнопленный» не будет считать себя оскорбленным, если ему разрешат уехать хотя бы ненадолго.

Было решено, что император покинет Вильгельмшез не позже, чем через три дня, и отправится в Англию.

19 марта, после завтрака, Наполеон III попрощался с русскими офицерами и сел в поезд, отбывавший в Бельгию. За десять минут до его отправления один журналист, Мелс-Кон, вынырнул из толпы с депешей в руках. Он протянул ее экс-императору, который быстро вскрыл послание и прочел его. Так он узнал о революции, произошедшей в Париже. Накануне правительство Тьера направило войска к Монмартру, чтобы отобрать захваченные народом пушки. Национальная гвардия оказала сопротивление. Прогремели выстрелы. Женщины, подстрекаемые Луизой Мишель, присоединились к мятежникам.

Что это были за женщины? Гастон Да Коста, знаток истории Коммуны, пишет:

«Проститутки вышли из квартир, кафе, домов терпимости. Солдаты 88-го батальона, присоединившиеся к мятежникам, несли их на руках, за ними следовал легион сутенеров. Так они поднялись на гребне революционной волны, ликуя, призывая свергнуть власть, которую олицетворяла для них префектура полиции. Это они вместе с несколькими доведенными до отчаяния нищетой женщинами растерзали теплый труп лошади офицера, убитого на углу улицы Удон… Это они набросились на пленных, угрожая им смертью…»

Во второй половине дня стреляли на улице Розье, а вечером восставшие заняли министерство юстиции.

Наполеон III сунул телеграмму в карман и грустно произнес:

— Уже вторая революция под дулами врага!

Он не мог и предположить, что этот взрыв, не имевший ничего общего со сменой режима, провозглашенной 4 сентября, вселит в народ настолько сильный дух разрушения, что скоро Париж будет объят пламенем.

В тот момент, когда поезд тронулся, мятежные батальоны под командованием Центрального комитета Национальной гвардии захватили Отель де Виль, и правительство во главе с месье Тьером переместилось в Версаль.

Начинались дни Парижской коммуны…

В одиннадцать часов вечера Наполеон III прибыл на приграничную станцию Эбертштадт. Там его ждала принцесса Матильда. Он обнял ее и пересел в специальный поезд, который должен был отвезти его на берег Северного моря. В три часа утра он высадился в порту Остенде и сразу же поднялся на борт яхты «Графиня Фландрии», которую предоставил в его распоряжение король Леопольд.

На следующий день, в 10 часов, несмотря на густой туман, яхта снялась с якоря и взяла курс на Англию.

В Дувре Евгения и наследный принц ждали яхту на дебаркадере.

Наполеон III бросился к ним. На этот раз, как отмечает Поль Гени, «от его подчеркнутой сдержанности не осталось и следа». Они долго стояли, обнявшись, и плакали.

В тот же вечер они добрались до Числхерста. Экс-император любовался парком, лужайками, черными кедрами. Они остановились перед красным кирпичным зданием.

— Вот наш дом, — сказала Евгения, — надеюсь, он вам понравится.

Наполеон III молча вошел, оглядел вестибюль, гостиные, столовую, зимний сад, спальни, покружил по дому и улыбнулся.

— Ну, — сказала императрица, с беспокойством ждавшая реакции мужа, — я вижу, жилище, которое я выбрала, приглянулось вам…

Экс-император кивнул. Он спустился в гостиную, где был разожжен огонь в камине, решив, что не стоит говорить Евгении о той шутке, которую в очередной раз сыграла с ним судьба: этот дом в 1840 году принадлежал отцу очаровательного рыжеволосого создания — мисс Эмили Роулис, любовником которой он был.

КОММУНАРЫ РАТУЮТ ЗА ГРАЖДАНСКИЙ БРАК

Француз никогда не прячет свою жену из боязни, что его сосед сделает то же самое.

Монтескье

Историей Коммуны занимаются серьезные, важные люди, наделенные почти кальвинистской стыдливостью. Они изображают своих героев как мирских святых, которые заняты исключительно тем, что расстреливают генералов и с глубоким религиозным чувством перерезают глотку священникам.

Но они были не такими.

Коммунары умели взять свое от жизни и приласкать хорошенькую парижаночку в промежуток между двумя расстрелами. Рауль Риго, предводитель Коммуны, провозгласил: «Я за сближение полов, гражданские браки должны стать социальной догмой». Разрушение прежних представлений о семье было одним из важнейших принципов нового режима.

Ночные заседания, на которых присутствовали соблазнительные коммунарки, часто заканчивались действом, которое не было предусмотрено Платоном как необходимое для основания Республики. Коммунары дружно пыхтели на полу, на столах, в креслах, гордые тем, что действуют в соответствии с политическими требованиями своей партии. Эту дань наивному республиканству отдавали не только рядовые Коммуны. Предводители Коммуны развлекались в Отель де Виль, в министерствах и в Префектуре полиции. Ими двигало похвальное стремление разъяснить хорошеньким представительницам буржуазии основные догмы Коммуны. Для этого подлежащих перековке женщин освобождали из тюрьмы предварительного заключения.

Послушаем Максима Дю Кам:

«Вечером, часов в девять-десять, чиновники из числа народных представителей Префектуры полиции предъявляли канцелярии суда, имеющей мандат на освобождение арестованных из-под стражи, нескольких женщин, взятых под стражу в течение дня. Их передавали в руки представителя Курне, Риго или Теофила Ферре, который приводил их назад на рассвете. Тюрьма предварительного заключения стала своеобразным гаремом, в котором паши Префектуры выбирали тех, кто достоин приглашения на ужин».

Каждый вечер, несмотря на утомительный день, предводители Коммуны посвящали очаровательных пленниц в тайны республиканской эротики…

Коммунары понимали, что революция, в которой не принимают участие женщины, обречена, и не ограничивались подчеркнутым вниманием к прекрасному полу. Они объявили, что Коммуна считает необходимым узаконить всех внебрачных детей.

Эта новость восхитила многочисленную армию прачек, гладильщиц, кухарок, за чьи подолы цеплялись мальчуганы и девчушки, рожденные от разных и часто неизвестных отцов. Они примыкали к коммунарам, посещали патриотические собрания, проходившие в церквях с затянутыми красной материей алтарями, вооружались, убивали во имя свободы всех тех, кто думал не так, как они, и заливали подвалы керосином, так что Достаточно было чиркнуть спичкой, чтобы вспыхнул пожар.

А вечером они находили утешение в объятиях какого-нибудь коммунара, воодушевленного винными парами…

Мне хотелось бы, не останавливаясь подробно на событиях страшных дней Коммуны, выявить лишь те ее факты, которые по непонятным причинам стыдливо замалчиваются историками.

Почему не сказать открыто, что стихией коммунаров стали кровь, разврат, смерть? Что они устраивали оргии девушками, решившими «положить свою добродетель на алтарь родины»? Неужели это более достойно порицания, чем расправа над безоружными священнослужителями, монахами-доминиканцами? Почему так много говорится о тех, кто приказывал расстреливать заложников, но почти никогда не упоминаются подвиги начальника Префектуры и секретаря суда, назначенных коммунарами, которые приводили к себе женщин из числа задержанных и предавались с ними забавам отнюдь не невинного свойства? Почему?

Почему замалчивается та совсем не второстепенная роль, которую сыграли во всей этой истории проститутки?

17 мая 1871 года члены Коммуны, делегированные в округ, подписали постановление о закрытии публичных домов. Этот шаг способствовал притоку новых сил революцию.

Проститутки, лишенные работы, высыпали на улицы и искали себе применения и, в конце концов, вооружившись винтовками системы Шаспо, отправились сражаться в рядах коммунаров. Они стали самыми безжалостными и самыми нечистыми на руку бойцами Коммуны. Не совсем трезвые, полуголые, в кепи набекрень, с шашками наперевес, они увлекали за собой женщин, предварительно щедро напоив их. Женские отряды с воинственными криками рыскали по улицам, расстреливая «умеренных».

«Эти грозные бой-бабы, — пишет Максим Дюкам, — держались на баррикадах дольше, чем мужчины. Они были там, где совершались самые кровавые преступления: на улице Пармантье в момент убийства графа де Бофора, на улице д'Итали, где шла охота на доминиканцев, у стен Петит Рокет, где расправлялись с заложниками, на улице Аксо, где полегли многие Жандармы и священники».

Один из свидетелей расстрела доминиканцев рассказывает следующее. Несчастных монахов вывели из дома, где они содержались под арестом. Одна из женщин, молоденькая хорошенькая блондинка, то и дело перезаряжала свою винтовку. Увидев, что один из доминиканцев собирается сбежать, она закричала:

— А! Трус! Смотри-ка, хочет смыться.

И застрелила его.

Орды выпущенных на свободу гарпий росли с каждым часом, они резали, выкалывали глаза, отплясывали танцы смерти у растерзанных трупов. К ним примыкали, главным образом, проститутки и алкоголички. Некоторые из них, как, например, Луиза Мишель, прозванная Красной Девой, подчинялись искреннему революционному порыву. Но таких было немного. Большинство составляли женщины самого простого происхождения, которыми двигали низменные инстинкты, они убивали «в почти сексуальном экстазе». Александр Дюма писал:

«Об этих самках не стоит и говорить из уважения к женщинам, на которых они становились похожими лишь после смерти».

Но были и такие, которых привела на баррикады любовь. Вот что пишет Энри д'Альмера:

«И в этом потоке ненависти можно отыскать тот вечный двигатель, который испокон веков толкал женщин на самые благородные и самые низкие поступки, — любовь.

Гибель возлюбленного превращала женщин в разъяренных тигриц. Сколько отчаявшихся женщин, охваченных одним желанием — убивать и умереть самой, — сложили свою жизнь на баррикадах. Часто они сами подставлялись под пули врага, раздражая противника своей бравадой и потоком оскорблений».

Да, и в этом случае любовь сыграла не последнюю роль в истории.

24 мая армия, выступившая из Версаля, захватила Монмартр и всю западную часть Парижа. Коммунары решили поджечь столицу.

Естественно, бывшие проститутки впали в почти истерическое воодушевление при мысли о поджоге Тюильри и Отель де Виль. В ход пошли бутылки с керосином. Женщины заливали керосином подвальные помещения, крича:

— Сотрем Париж с лица земли!

На улице Руаль, на площади де ля Конкорд и в Тюильри особенно отличились три женщины: Флоранс Вандеваль, Анн-Мари Мено и Аврора Машю.

Максим Дюкам сообщает, что «эти особы, в своем страшном безумии, разжигали мужчин, обнимали и целовали наводчиков, проявляя невиданное бесстыдство».

Пожары лишь распаляли их неистовые сладострастные души. Среди домов, объятых пламенем, они, «в сбившейся одежде, полуобнаженные, переходили от одного мужчины к другому».

Они ликовали, когда заложники были расстреляны у Рокет…

29 мая Париж, превращенный в руины, покрытый слоем пепла, перевел дух: Коммуна закончилась.

Бойня, нелепица, насилие, ненависть, продолжавшиеся два месяца, остались позади. Историки могли приступить к составлению патетических трактатов.

Коммунары и коммунарки, опьяненные борьбой, наложили кровавый отпечаток на историю благородной Франции. Но об этом не принято говорить…

ЛИШЬ ОДНА ИЗ ФАВОРИТОК НАПОЛЕОНА III ПРИСУТСТВУЕТ НА ЕГО ПОХОРОНАХ

Пришла лишь одна, да и то потому, что ее привел муж…

Пьер Батад

Наполеон III с болью следил за событиями в Париже.

— Франция осталась без правительства, — вздыхал он.

Он стал подумывать о подготовке «возвращения с острова Эльба».

— Я зафрахтую яхту и отправлюсь во Фландрию. В Шалоне остались верные мне офицеры, и мы двинемся на Париж.

Он воспрянул духом.

— Я уверен, что французы с радостью примут меня, — добавлял он. — И те, кто год назад отдали за меня свои голоса во время плебисцита — а их семь миллионов, — и другие. Само имя — Наполеон — воодушевит их, и они восстанут и провозгласят империю…

Друзья робко пытались намекнуть ему на рискованность такого предприятия. Экс-император улыбался:

— Республиканцы совершают ошибку за ошибкой. Этим они помогают мне. Кроме того, у Франции нет другого выхода.

Евгения не разделяла этих необоснованных взглядов. Она исподволь старалась склонить Наполеона Щ отречься в пользу наследного принца.

Но, неисправимый заговорщик, экс-император и слышать не хотел об этом. Он отсылал письма одно за другим, сочинял листовки, готовил воззвания, составлял списки «надежных людей», изучал карты, выявлял удобные для прохода границ места. Ему не терпелось шагнуть навстречу опасностям.

Как-то вечером его старинный друг, доктор Конно, сказал:

— Вам уже не двадцать лет, Сир. Сомневаюсь, что государственный переворот будет вам по силам.

Наполеон III ответил:

— Дорогой мой, я не так стар, как вы полагаете. Меня еще любят женщины.

Это было действительно так.

Несмотря на его шестьдесят пять лет, пошатнувшееся здоровье, физический и моральный упадок, женщины любили его. И эта мысль придавала ему смелости.

Некая молодая особа писала ему страстные письма, прикладывая к ним банкноты достоинством в пять фунтов, которые предназначались для «нового восхождения на престол». Другие посылали ему стихи и поэмы.

И, наконец, одна пятидесятилетняя экзальтированная дама, пугавшая собак крикливой расцветкой своих туалетов, увенчала собой любовную карьеру экс-императора.

Послушаем Джорджа Гринхэма, инспектора полиции, которому английское правительство поручило обеспечить безопасность изгнанника, рассказывающего об этой «белокурой Офелии», как прозвал ее Г. Флейшман:

«Одна вдова, весьма эксцентрическая особа лет пятидесяти, возомнила, что Наполеон III влюблен в нее. Каждое утро она приносила к парадному его дома букет цветов, в который была запрятана нежная записка. Она носила одежду, причудливо сочетавшую яркие, крикливые тона. На ней всегда были белые перчатки, явно не подходившие ей по размеру, так что лишняя материя свисала с пальцев и закручивалась спиралью. Ее лицо и сальные волосы в колтунах красноречиво говорили о стойкой неприязни, которую она питала к воде, гребенкам и щеткам. Но однажды портье, действуя в соответствии с полученным приказом, не взял у нее ни букета, ни записки, и вдова стала проводить целые дни у парадного в ожидании своего псевдовозлюбленного. Завидев его, она бросалась ему наперерез и пыталась всучить цветы и письма».

Эта потерявшая рассудок женщина была последней в ряду покоренных Наполеоном III сердец.

В начале осени состояние здоровья экс-императора резко ухудшилось, его мучили камни в мочевом пузыре. Он пригласил доктора Конно:

— Мне стало трудно ходить. Мне необходимо как можно быстрее вылечиться. В таком состоянии я не смогу организовать своего возвращения во Францию.

В декабре английские медики решили попытаться размельчить камни. 2 января 1873 года была сделана первая операция. Она прошла успешно. Вторая операция была назначена на 18 января. Но 9-го утром Наполеон III, страдавший от болей, начал бредить. Он бормотал:

— Конно, ведь мы не струсили тогда в Седане?

Евгения взяла его за руку. В 10 часов 45 минут он умер.

Смерть Наполеона III, как пишет Пьер Бюве, «изумила французов». Многие еще оставались бонапартистами и мечтали о возвращении императора. «Его не воспринимали, — сообщает Фернан Жиродо, — как низверженного императора. Казалось, что он лишь временно покинул политическую арену, чтобы вернуться с новыми силами в недалеком будущем. Франция не совершала Сентябрьской революции, она только позволила ее совершить, она не предоставляла всех полномочий власти авторам этого переворота, а просто-напросто терпела их произвол. Наполеону III нужно было умереть, чтобы стало понятно, какое место он занимал в политической жизни Европы».

Похороны, состоявшиеся в Числхерсте, собрали всех имперских сановников, прибывших из Парижа.

Но на церемонии присутствовало меньше народу, чем ожидалось. Близкие ко двору персоны «выворачивали себе шеи, стараясь разглядеть лица дам».

Общее резюме гласило:

— Была только одна: мадам Валевска!

Из всех фавориток только графиня прибыла на похороны. Она покинула Бельгию, чтобы преклонить колени у могилы своего любовника, и так плакала, что графу Валевски, ее мужу, пришлось долго ее успокаивать.

Через несколько дней после траурной церемонии в Числхерсте появилась еще одна женщина. Она приехала тайно, и вряд ли о ее пребывании в Числхерсте стало известно, если бы не бдительность одного сторожа, внимание которого она привлекла своей изысканной внешностью. Пока она находилась у могилы императора, он побежал сообщить об этом некой даме из свиты экс-императрицы. Та осторожно прокралась к месту захоронения и узнала в незнакомке Маргариту Беланже…

Из ста пятидесяти или двухсот любивших императора женщин только две сочли необходимым побывать в Числхерсте.

Да, только две, так как, вопреки распространенному мнению, графиню Кастильскую воспоминания не толкнули в путь…

У Вирджинии были другие заботы.

Она стала служительницей странного культа и поклонялась, как идолу, собственному телу. Ее окружали преданные люди, которым она иногда позволяла, повинуясь своему капризу, любоваться той или иной частью тела, которую медленно обнажала. Восторженные поклонники лицезрели ступню, часть ягодицы, грудь, подмышечную впадину. Были и избранники, имевшие право беглым взглядом окинуть покрытые пенным белым пухом прелести графини. И лишь единицам даровалась исключительная возможность продемонстрировать свою страсть. Это превращалось в настоящий ритуал. Вирджиния, лежа на черных простынях, открывала свое тело счастливцу, который должен был, преисполнившись почти религиозного чувства, целовать каждую его клеточку, прежде чем проникнуть в святая святых…

Не хватало только ладана и торжественных звуков органа.

Возможно, графиня Кастильская подумывала о том, как восполнить этот пробел.

Естественно, Вирджиния тщательно отбирала своих поклонников. Среди тех, чьи имена до нас дошли, были Энри де ля Тур д'Овернь, князь Понятовски, Имбер Де Гент-Аман, Поль де Кассаньак, генерал Эстанселан, герцог де Шартр.

И многие-многие другие…

И каждый, покинув постель-алтарь, начинал испытывать непреодолимую потребность писать графине длинные послания. Были среди них лирики, как, например, банкир Игнаций Бауер, который писал:

«Это произошло в ночь со вторника на среду… Улыбаясь сквозь слезы, ты открыла навстречу мне свои объятия, и я познал твое сердце и вознесся в небеса…»

Другие обладали более энергичным слогом, как, например, Сент-Аман:

«От всего сердца благодарю вас за вчерашний незабываемый прекрасный вечер… Напишите мне, могу ли я снова увидеть вас. Где? Когда? Подчиняюсь вашей воле…»

Попадались и любители пошутить, как, например, Поль де Кассаньак:

«Мадам Нина, мне сообщили, что ты мерзнешь. Я готов согреть тебя сегодня в девять часов вечера. Твоя печка Поль».

Или еще:

«Не помню, что было вчера, ничего не знаю о том, что будет завтра, но сегодня вечером, 23 июля 1873 года, я тебя люблю…»

Она отвечала всем. Ее почерк, мелкий и ровный, иногда вдруг становившийся размашистым, небрежным, о многом мог бы сказать опытному графологу.

И в каждом письме отчетливо проступает неуемное тщеславие:

«Я знаю, что для меня не существует опасности стать нелюбимой. Чем больше меня ненавидят в целом, тем больше любят в конкретных проявлениях, и есть за что!»

Одна из записок заканчивается следующей замечательной фразой:

«Молю Бога, чтобы Он сохранил для меня ваше преклонение передо мной».

После чего графиня небрежно добавила:

«Примите заверения в самых искренних чувствах…» Из писем становится ясно, как она обращалась со своими поклонниками. Инициатива встреч почти никогда им не принадлежала.

— Я думала пригласить вас сегодня, но это невозможно. Не сердитесь, я сообщу вам, когда вы сможете навестить меня».

Графиня Кастильская увяла как-то внезапно. В тридцать пять лет она заметила, что «красота оставила ее как ветреный возлюбленный», по выражению Люсьена Доде, и впала в безумие. В спальне висел ее портрет кисти Поля Бодри. Она стала испытывать к нему род ревнивой ненависти и в конце концов разрезала его ножницами на мелкие кусочки. Она затворилась в доме на площади Вандом, окружила себя собачками, приказала вынести все зеркала, и вскоре утратила какую бы то ни было связь с миром… Состарившись, она превратилась в уродину, и те, кто знавал ее когда-то, не веря своим глазам, узнавали в мегере с грубыми чертами лица и остановившимся взглядом, прогуливавшейся по аллеям Тюильри, женщину, ставшую легендой XIX века.

Многие полагали, что графиня Кастильская давным-давно умерла, тогда как она угасла лишь 28 ноября 1899 года.

Она похоронена на кладбище Пер-Лашез.

Если фаворитки в большинстве своем не испытывали глубокого горя по поводу смерти Наполеона III, то Евгения была безутешна.

Чтобы забыться, она стала много путешествовать. Сначала она отправилась туда, где император провел свою юность, затем посетила Шотландию, Италию, Испанию. Отныне все ее надежды связывались с наследным принцем. Она мечтала о том, чтобы он поднялся на престол.

Наполеон IV, возглавивший партию бонапартистов, занимался в Военной Академии, что не мешало ему предаваться и более легкомысленному времяпрепровождению.

После державшегося в тайне романа с Мари де Лармина, хорошенькой фрейлиной экс-императрицы, он вступил в связь с молодой учительницей родом из Эльзаса Жозефиной Габ.

В конце 1873 года она родила сына, который был назван Альфонсом. Через некоторое время она вышла замуж и уехала в Швейцарию. Был ли Альфонс сыном Наполеона IV? Уже стариком этот человек вспоминал, что однажды, когда он был еще совсем маленьким, его привезли из Швейцарии в Англию, где какой-то господин, назвавшийся крестным, подарил ему велосипед «Кенгуру» с двумя рулями, пони и легкий двухколесный экипаж. Он утверждал, что этот господин был наследным принцем, его отцом. Сходство Альфонса и Наполеона III бесспорно, а его дочь удивительно напоминала Евгению.

Роман Людовика с принцессой Беатрисой, младшей дочерью королевы Виктории, выглядел настолько идиллическим, что никто не сомневался в скорой свадьбе. Однако этому союзу помешала разница в религиозных воззрениях молодых людей.

В 1879 году наследный принц, устав от постоянной финансовой и моральной зависимости от матери, продолжавшей обращаться с ним как с ребенком, вступил в английские войска и отправился в Южную Африку воевать с зулусами.

1 июня он пал, пронзенный восемнадцатью дротиками…

Евгения стала вдовой в сорок семь лет. Можно не сомневаться, что, если бы экс-император овдовел в эти годы, он бы сумел воспользоваться свободой.

Целомудренная экс-императрица и не помышляла о новом романе.

Любовь никогда не главенствовала в ее жизни. Все историки говорят об этом в один голос.

И все-таки…

Ирене Моге в своем исследовании, посвященном Евгении, сообщает удивительный факт. Она утверждает, что экс-императрица еще до того как поселилась во Франции, состояла в тайной связи с принцем Наполеоном, который хотел даже на ней жениться. Это кажется особенно странным, если вспомнить, что эти двое на протяжении почти двадцати лет вели ожесточенную войну.

Но предоставим слово Ирене Моге:

«После известного манифеста принц Наполеон был взят под стражу в Париже и помещен в тюрьму предварительного заключения.

Однажды некая женщина, одетая в черное, в густой вуали, явилась туда и попросила провести ее в камеру к заключенному. Эта посетительница была Евгения. Получив известие об аресте Наполеона, она

оставила Англию и прибыла в Париж, чтобы утешить его в заключении. Императрица, которая постоянно старалась выжить принца Наполеона из Тюильри, боролась с его влиянием, высмеивала его, умевшая и в дни поражения сохранять величественность и самообладание, приказавшая сразу после смерти императора разобрать его архив, эта женщина приехала, чтобы поддержать несчастного, вынужденного находиться вместе с преступниками и убийцами.

Их оставили наедине. Разговор длился долго. Когда наконец императрица вышла из камеры, ее походка утратила твердость, и от пристального взгляда, несмотря на вуаль, не могли укрыться ни опрокинут ость ее лица, ни глаза, полные слез.

Вскоре после ее ухода некто, приближенный к Наполеону, побывал у него в камере. Принц, отвечавший полной безмятежностью на удары судьбы, легко воодушевлявшийся, но почти никогда не раскисавший, выглядел подавленным и удрученным. На все расспросы о причинах своего состояния он отвечал уклончиво, и его голос звучал глухо. Когда по истечении какого-то времени ему напомнили об этом визите, он, всегда поносивший императрицу, не стесняясь в выражениях, пробормотал: «Не будем говорить об этом… бедная женщина… бедная женщина…»

Но был один человек, посвященный в историю тайной страсти императрицы, пронесенной ею через всю жизнь, страсти, граничившей с ненавистью, который легко восстановил разговор, который произошел между Евгенией и Наполеоном.

На протяжении этого свидания, мучительного, исполненного горечи и жгучего раскаяния, они вспоминали о невозвратно ушедшем времени, о днях радости и горя, и мысленно переносились в далекое прошлое — на десять, двадцать, тридцать пять лет назад. Они говорили о том счастье, которое было возможно и от которого она отказалась ради своих амбиций, о тех годах, когда она носила фамилию Монтихо и поклонялась великому Наполеону, ожившему в облике сына Жерома Наполеона…

Любовь-вражда прорвалась при этой встрече двух людей на склоне жизни и воплотилась в идиллии, одновременно и комичной, и трагичной, бесконечно грустной и жалкой».

Эта история — обнародованная в 1909 году, еще при жизни Евгении, в составе целого ряда подлинных биографических документов — кажется совершенно невероятной Мы приводим ее, хотя нам все это не представляется убедительным. Но если когда-нибудь отыщется где-нибудь на чердаке пожухлые бумаги — фрагменты дневника, письма, — подтверждающие эту версию придется признать, что и в жизни самых аскетичных испанок всегда найдется место для серенады…

После смерти императора Евгения прожила еще сорок семь лет. На ее глазах появились автомобили, авиа-кинематограф… Время от времени она приезжала в Париж и жила в Континентале на улице Риволи. Она умерла 11 июля 1920 года в возрасте девяноста четырех лет.

ЛЕОНИ ЛЕОН ДЕЛАЕТ ИЗ ЛЕОНА ГАМБЕТТЫ ДЖЕНТЛЬМЕНА

Прежде всего бросалось в глаза разительное несоответствие его брюк и жилета.

Жюль Фавр

14 ноября 1868 года во Дворце Правосудия в Париже шел суд над республиканцем Делесклюзом, который обвинялся в организации подписной кампании за сооружение памятника Бодэну, убитому на баррикадах в Сент-Антуане 3 декабря 1851 года.

Аудитория, которую составляли члены оппозиции, хранила враждебное молчание.

Внезапно поднялся защитник Делесклюза. Это был молодой, никому не известный адвокат. Публика сочла его внешность вульгарной. Морис Талмейр так описывает его: «Грузный коренастый человек, широкоплечий, чуть выше среднего роста, с мощной шеей, одутловатым маслянистым багровым лицом, во взгляде которого мертвенная неподвижность то и дело уступала место пламенному воодушевлению, сочетавший плотоядную жесткость фаса с тонкостью римского профиля».

Он заговорил, и все тут же забыли о несуразном облике этого человека, простив ему заодно и некоторые замечания, попахивавшие квасным патриотизмом.

Публика была изумлена. Воспользовавшись процессом, адвокат произнес речь против имперского режима в целом.

С поразительной отвагой, заставившей императрицу недоуменно воскликнуть: «Чем мы провинились перед этим человеком?» — он гремел:

— Да! 2 декабря вокруг одного из претендентов сгруппировались неведомые никому люди, бездарные и бесчестные, из тех, кто во все времена содействовал государственным переворотам и к кому легко применимы слова, сказанные Саллюстием в адрес сброда, окружавшего Катилину, повторенные самим Цезарем, оставившим портреты приспешников, этих отбросов общества: Aere alieno obruti et vitiis onusti! (Банда людей, чью совесть отягощают долги и преступления!)

Именно с такими людьми во все века борется закон…

Несколько раз его речь пытались прервать, но все было напрасно. Адвокат, как сообщает Жюль Кларети, «перекрывал своим голосом возражения противника, подавлял его, уничтожал…» Наконец, растрепанный, полностью выложившийся, он рухнул на скамью. Его платье было в беспорядке, галстук отсутствовал, воротничок расстегнулся.

Зал взорвался аплодисментами. Трибун снова поднялся с места, и республиканцы, восхищенные его красноречием, отточенными формулировками и демократическим пафосом, уже прикидывали, как можно его использовать в ближайшем будущем.

Среди тех, кто стоя кричал «браво», были две женщины, незнакомые друг с другом, но одинаково покоренные молодым адвокатом. Они обе влюбились в него, и обе попытались узнать, как зовут защитника Делесклюза.

И в ответ на расспросы обе услышали имя, которое на следующий день стало известно всей Франции:

— Леон Гамбетта!

Одну из этих женщин звали Мари Мерсманс. Эта изящная блондинка с подернутыми дымкой глазами имела за плечами довольно бурную жизнь. Она родилась 20 ноября 1820 года в Брюсселе и была внебрачной дочерью басонщицы. В Париж ее привело стремление как можно лучше использовать восхитительное тело которым одарил ее Создатель.

Вскоре она сильно преуспела на этом поприще. Благодаря богачам, поклонникам фламандских форм ее постель превратилась в золотоносную жилу. Мари как и других куртизанок, тянуло к артистам, писателям, мыслителям, и она стала любовницей Мистраля.

Так как она жила в Париже, а он в Арле, любовники встречались на полпути между двумя городами, в Лионе.

Другая женщина была невысокой брюнеткой с огромными голубыми глазами, тщетно пытавшейся спрятать под напускной скромностью глубокую чувственность натуры.

Она родилась 6 ноября 1838 года в Париже. Ее дед, Якоб Леон, женился на мулатке с острова Морис, и она являла собой причудливое и обворожительное сочетание еврейской и негроидной крови.

В 1864 году она познакомилась с сорокапятилетним Альфредом Ирвуа, главным полицейским инспектором императорской резиденции, и стала его любовницей. Через год она родила очаровательного малыша, которого на протяжении всей своей жизни выдавала за своего племянника.

Выйдя из здания суда, взволнованные женщины стали ожидать молодого оратора.

Леон Гамбетта, окруженный поклонниками, прошел мимо, даже не заметив их. Несколько дней подряд обе женщины бродили неподалеку от дома адвоката, жившего на улице Бонапарта, и старались попасться ему на глаза. Но все было напрасно.

Тогда Леони Леон явилась во Дворец Правосудия и выразила Гамбетте свое восхищение его речью. Он равнодушно поблагодарил ее и присоединился к стоявшим в отдалении друзьям.

Мари Мерсманс, со своей стороны, предприняла более откровенную атаку. Она пришла на улицу Бонапарта под тем предлогом, что ищет защитника для процесса в суде, была принята, пустила в ход все свое обаяние и, в конце концов, очаровала толстяка Леона.

В тот же вечер они предавались радостям любви на просторной постели…

Мари Мерсманс, на протяжении тридцати лет оказывавшая услуги довольно капризной клиентуре, продемонстрировала искусство, поразившее Гамбетту, чьи юношеские любовные опыты были довольно пресными.

Прекрасная фламандка руководила действом, и в течение четырех часов, по словам Пьера Филона, «адвокат демонстрировал свое красноречие».

К двум часам ночи Гамбетта окончательно выдохся. Тогда нежная, ласковая Мари отправилась на кухню и, пошарив в шкафу, обнаружила гусиный паштет, масло, сыр, варенье, бутылочку бургундского вина, что позволило приготовить скромный ужин, который она и принесла в спальню.

Оратор откушал с большим аппетитом. После чего с новыми силами возобновил прерванное было занятие.

Через несколько дней он послал Мари записку:

«Утро, 9 ч. 1/4.

Моя дорогая королева, я должен идти на заседание, которое продлится до половины седьмого, после чего мне придется побывать на банкете. Так что нашу встречу придется отложить до завтра. Свободна ли ты часов в двенадцать? Так хочется обнять и приласкать тебя.

Моя дорогая Жанна (в это время Мари Мерсманс называла себя Жанна-Мари), я словно обрел новую жизнь. Ты с такой нежностью и заботой ухаживаешь за мной, что я совершенно переродился. Ах, как бы мне хотелось умчаться с тобой прочь от всех парижских забот туда, где мы могли бы свободно любить друг друга и быть счастливы!

Я обожаю тебя, целую и жажду встречи.

Леон».

Из двух женщин — Леони, которой было тридцать, и Мари, которой исполнилось сорок семь, — Гамбетта выбрал ту, которая позволяла ему чувствовать себя ребенком, окруженным материнской лаской.

На протяжении пяти лет Гамбетта испытывал особую привязанность к Мари Мерсманс.

В 1869 году, когда он представил свою кандидатуру на выборах, она повсюду следовала за ним, готовила ему гоголь-моголь, полезный для горла, варила бульоны, подавала чернила, делала подарки избирателям.

Он получил необходимое число голосов в Париже и в Марселе, выбрал Марсель и отпраздновал с Мари свою победу.

— Я горжусь тобой, мой Львенок, — сказала она, — и я уверена, что однажды ты опрокинешь империю. Благодаря тебе, твоим речам Республика победит, в этом нет никакого сомнения!

Она вздохнула.

— Но, боюсь, победа, которую ты заслуживаешь и о которой я мечтаю, отдалит тебя от меня. Когда-нибудь ты станешь принадлежать Франции, и в твоей жизни не останется места для меня…

Тогда Гамбетта взял одну из своих фотографий и написал на обороте: «Моей королеве, которую я люблю больше, чем Францию».

Через два месяца, в июле, новоиспеченный депутат, страдавший хроническим колитом, отправился в Эмс подлечить свой организм, принадлежащий со всеми потрохами республиканизму. Мари сопровождала его, заставляла пить воды, нежила и холила.

В ноябре они вернулись в Париж. Он поселился в доме номер 12 по улице Монтень, а она обосновалась на улице Рокепин. Буржуазные республиканцы, они оба боялись пересудов…

Гамбетта встретился со своими друзьями по «Третьей партии»: Кремье, Греви, Жюлем Ферри — и начал ожесточенную борьбу с режимом.

10 января 1870 года он впервые поднялся на трибуну в Палате депутатов, чтобы допросить генерала Ле Беф о причинах отправления в Африку двух солдат, которые присутствовали на выборном собрании.

Мари, конечно же, пришла послушать его. Она волновалась, как мамаша, отпрыск которой должен прочитать басню во время церемонии, посвященной окончанию занятий в школе. Но Леон держался уверенно, жестикулировал, бушевал, метал громы и молнии, бранил империю и заключил свою речь следующим образом:

— Мы хотим, чтобы монархия была заменена системной институтов, действующих в соответствии с народной волей на благо нации; эту форму правления, имя которой хорошо известно — Республика, — мы должны получить мирным, бескровным путем, исключающим возможность революции.

Пятьдесят членов «Третьей партии» устроили ему овацию. Мари Мерсманс плакала. Отвага Львенка восхищала ее. Она, словно во сне, двинулась к выходу и в дверях столкнулась с изящной брюнеткой, глаза которой тоже были полны слез. Мари не обратила на нее никакого внимания. Это была Леони Леон.

Леони продолжала, оставаясь в тени, следить за успехами своего кумира. Она регулярно приходила в Палату, чтобы послушать его. «После каждого заседания, — пишет Эмиль Пиллиа, — она, переполненная впечатлениями, пробиралась к двери, откуда появлялись депутаты, и ждала Гамбетту, надеясь заговорить с ним, но он равнодушно отодвигал ее локтем и проходил мимо.

Но она не теряла надежды, несмотря на неудачи. Она засыпала его письмами, в которых описывала свое восхищение им и говорила о своей любви, и, в конце концов, Гамбетта, покоренный ее страстью, сгорая от любопытства, кто же автор этих посланий, согласился на короткую встречу с ней.

Но дальше этой встречи их отношения не двинулись».

В то время Гамбетта был слишком привязан к пылкой Мари, которая умела быть и требовательной, и нежной, чтобы интересоваться другими женщинами.

Все его помыслы были о ней. Часто во время заседаний Палаты друзья Гамбетты замечали, что он торопливо пишет какую-то записку. Это были послания Мари, которые он передавал ей с одним из охранников.

«Законодательный корпус Париж, 9 марта 1870 года, среда.

Моя дорогая королева, я провел отвратительную ночь и рано утром отправился в Палату, где и застрял. Вряд ли я смогу забежать к тебе раньше 10 часов вечера. Посылаю тебе пропуск на завтра, к сожалению, мне не удалось раздобыть второго.

Целую тебя всю с ног до головы, Леон».

Иногда Гамбетта посылал на улицу Рокепин с кем-нибудь из друзей письмецо, написанное во время собрания его политической группы.

«Левый демократический комитет по противодействию плебисциту 9 мая 1870 года, понедельник.

Милая моя, сейчас половина седьмого. У меня все в порядке Правда, зверски болит голова, но, к счастью, сейчас небольшая передышка. Когда все прояснится, я пошлю тебе записочку.

Не сердись на твоего Львенка за краткость. Л. Г.»

Этот несгибаемый республиканец был бы очень удивлен, если бы ему сказали, что он пошел по стопам Генриха IV, который писал любовные письма прекрасной Габриеле во время заседания совета министров…

В сентябре была объявлена война Пруссии, и Гамбетта не мог не воспользоваться этим поводом и не произнести несколько красивых фраз, сопровождаемых энергичным движением подбородка.

— Пусть император отмоет пятно позора, оставленное событиями 2 декабря, в водах Рейна! Республика сумеет воспользоваться его победой!

На деле Республика воспользовалась поражением императора. 4 сентября в Палате было провозглашено низвержение Наполеона III и его династии, и Гамбетта получил портфель министра внутренних дел. В то же время в рядах республиканцев произошел раскол по важнейшему вопросу: следует ли продолжать войну. Жюль Симон, Жюль Фавр, Эрнест Пикар, считая, что после поражения под Седаном сопротивление бессмысленно и даже преступно, требовали немедленных переговоров с Бисмарком. Гамбетта выступал за продолжение войны. 7 октября он и его друг Спюлле взлетели на аэростате «Арман Барбе» с Монмартра, с площади Сен-Пьер.

Гонимый юго-восточным ветром, аэростат пролетел над Сен-Дени, в семистах метрах над прусскими постами, откуда раздались выстрелы, и вскоре опустился неподалеку от Мондидье. Вечером они были в Амьене, произведя фурор своим появлением.

Через несколько дней Гамбетта прибыл в Тур, где организовал новое правительство, в котором занял место военного министра. Но вскоре к Туру подошли прусские войска, и правительство эвакуировалось в Бордо. Там Гамбетту ждал сюрприз: к нему присоединилась Мари Мерсманс, от которой он уже несколько месяцев не получал известий. На какое-то время тот, кого почитатели звали «Диктатор», забыл о сопротивлении, о Пруссии, о Бисмарке и проводил час за часом, упиваясь восхитительным телом прекрасной фламандки. Близкие друзья, которым Гамбетта поверял свои интимные секреты, рассказывали позже, что он посвятил несколько ночей тому, чтобы испробовать с Мари смелые позы, которые он видел на литографиях Девериа. Несмотря на гибкость мадемуазель Мерсманс, ему не удалось воспроизвести «сад любви», «грубоватый трюк, суть которого состоит в том, что любовница превращается как бы в ручную тележку…» (далее идет описание, которое я не решаюсь здесь привести).

Эти же конфиденты сообщают, что Гамбетта всегда носил в своем портфеле между визитными карточками несколько рыжих волосков, добытых в укромной части тела мадемуазель Мерсманс…

Эту реликвию Гамбетта свято хранил как свидетельство своего немонашеского образа жизни.

После капитуляции Парижа Гамбетта, которого присутствие мадемуазель Мерсманс делало все более воинственным, высокомерно заявил, что будет продолжать военные действия. Месье Тьер ответил речью, в которой назвал громогласного министра «разбушевавшимся безумцем».

Задетый и разочарованный, Гамбетта в сопровождении Мари уехал в Сен-Себастьян, где снял на три месяца небольшой домик.

Однажды «великого республиканца» захотела видеть Дама.

Это была Леони Леон, прибывшая из Парижа с простодушной надеждой соблазнить, наконец, Леона Гамбетту.

Тетушка министра, которая вела дом, ответила, что «великий республиканец» очень устал и никого не принимает, и захлопнула дверь перед ее носом.

Леони Леон, в слезах, села в парижский поезд.

После трехмесячного отдыха, посвященного прогулам по берегу моря с Мари, Гамбетта, посвежевший и бодрый, вернулся во Францию, чтобы участвовать в выборах. Был июнь 1870 года. Грязный, с всклокоченной бородой, в костюме, усыпанном крошками хлеба, с пятнами соуса на жилете, он мотался по Франции и не щадил голоса. В итоге он прошел по трем департаментам: Сены, Вара и Буш-де-Роны. Он выбрал департамент Сены.

Через несколько дней он появился в Национальном собрании. Его ждало большое разочарование: месье Тьер, заручившись поддержкой большинства депутатов, дал ему понять в завуалированной форме, что его речи действуют на всех усыпляюще. Разгневанный Гамбетта сел в поезд и отправился поражать воображение провинциалов. Где только он ни побывал! Маловосприимчивый к красотам природы, он в апреле 1872 года попытался потревожить спокойствие долины Луары демократическими выкриками и россказнями.

Мари Мерсманс не могла сопровождать его и очень горевала по этому поводу. Прощаясь с ним, она устроила настоящую сцену, плакала, обвиняла Львенка в том, что он организовал поездку с единственной целью повеселиться вдали от Парижа.

Гамбетта лишь пожал плечами, но, прибыв в Анжер, написал Мари письмо, в котором пытался ее успокоить:

«Анжер, 7 апреля 1872 года, воскресенье.

Моя дорогая королева, я благополучно добрался до места, чувствую себя хорошо, хотя и брюзжу по поводу твоего несносного характера и наступивших для меня тяжелых времен.

Сегодня вечером я иду на грандиозный банкет, можешь себе представить, в каком виде я буду после него. Но надеюсь, что он принесет мне хотя бы моральное удовлетворение.

А как ты? Успокоилась? Фи, как не стыдно, а я-то старался сделать все возможное, чтобы разлука не казалась такой тяжелой!

Надеюсь, что в следующем письме ты порадуешь меня тем, что твои слезы высохли, что у тебя все в порядке и что ты терпеливо ждешь своего Львенка.

Что до меня, то я по-прежнему обожаю мою королеву и целую ее ножки. Львенок».

Несмотря на это письмо, страх терзал Мари. Она ответила запиской, полной ревнивых упреков.

Гамбетта сразу же отослал ей нежное и шутливое письмо:

«Анжер, апрель 1872 года.

Моя милая, только что я получил твою записку. Я бесконечно благодарен тебе за то, что ты так быстро подала о себе весточку. Но, честно говоря, я удивлен твоими подозрениями. Я дам десять очков вперед самым знаменитым трубадурам в том, что касается верности прекрасной даме, и тебе это хорошо известно. Женщинам почему-то хочется верить в то, что им могут изменить, вероятно, им доставляет удовольствие выслушивать поток протестов. Что ж, я готов.

Я люблю тебя, и те отлучки, к которым меня вынуждают мои интересы, лишь укрепляют мои чувства. Какой прекрасной будет наша встреча!

Пока я не чувствую усталости. Меня очень хорошо приняли, и мои дела идут отлично. Скоро я уеду в Ле-Ман, а оттуда двинусь в Нант, где не собираюсь надолго задерживаться. Пиши мне в Брест, до востребования. Не знаю, остановлюсь ли я в гостинице или у друзей. В любом случае я сразу же напишу тебе.

Будь умницей, спи спокойно и не волнуйся.

Целую твои глазки,

Леон».

Запечатав конверт, Гамбетта позвонил и попросил служащего гостиницы отнести письмо на почту. После чего, в самом веселом расположении духа, насвистывая, он отправился к некой мадам Б., очаровательной брюнетке, в которую был влюблен вот уже три дня…

В середине апреля неугомонный Гамбетта вернулся в Париж и сразу же отправился к своей возлюбленной. «Он был счастлив и горд тем, — пишет Альбер Видаль, — что сумел в западных провинциях, поросших чертополохом шуанства, заронить семена новых идей».

Но Мари сомневалась, что он расходовал республиканское семя лишь на идеологические посевы. Поэтому она встретила его истерикой. Она рыдала, топала ногами, осыпала его упреками, которые из-за ее фламандского акцента звучали душераздирающе.

Гамбетта, потеряв самообладание, собрал свои вещи, взял свой цилиндр, гусятницу, привезенную из Тура, и ушел, хлопнув дверью.

Мари выскочила за ним на лестницу:

— Ты ведешь себя не как настоящий республиканец! — кричала она.

Гамбетта молча спускался по лестнице. Но эта фраза задела его чистую душу. Через десять минут, сидя в фиакре, который вез его домой, он задавался вопросом почему внимание к какой-нибудь лавочнице из Бекон'ле-Грани может заставить усомниться в его верности принципам…

22 апреля Национальное собрание возобновило работу в Версале. Гамбетта, страдавший от того, что на протяжении недели не произнес ни одной речи, явился на заседание, изнемогая под грузом рвущихся наружу слов.

При первой же возможности он влетел на трибуну и целый час надрывался, жестикулировал, гремел, обличал правых, оскорблял левых, нападал на центр, сводил с ума аудиторию и, наконец, оглушенный собственной речью, выдохшийся, осел, как Гвиньоль, брошенный на полку после окончания спектакля.

Мари Мерсманс продолжала дуться, и поэтому не приехала в Версаль. Зато упрямая Леони Леон была на месте. Она аплодировала оратору и после заседания подошла поздравить его с удачной речью.

На этот раз Гамбетта был с ней любезен. Он пригляделся к ней и нашел, что она хороша собой. Он смотрел в ее глаза, в то время как она передавала свои впечатления от его речи, и вдруг подумал, что, должно быть, ни один человек в мире не восхищался им так, как эта женщина.

Его охватил трепет.

На следующий день он снова увидел ее после заседания Собрания, и они поболтали, как хорошие друзья. Так продолжалось четыре дня подряд. Наконец, 27-го Леони предложила Гамбетте вместе ехать в Париж. Он согласился.

— Куда прикажете?

— Я живу на улице Бонапарта.

В экипаже он осмелел. Она, замирая от радости, возносила молитвы святому Леону, их общему покровителю, чтобы Гамбетта осмелился проявить по отношению к ней неуважение. Святой отнесся к ее просьбе с пониманием. В Вирофлайе Гамбетта обнял молодую женщину. В Шавиле он запустил руку ей за корсаж. На мосту Севр они были уже на «ты».

На улице Бонапарта Леони взяла депутата за руку и повела за собой на четвертый этаж.

Через четверть часа она была вознаграждена за свое четырехлетнее терпение, и получила возможность доказать Гамбетте, что она ничем не уступает самым искушенным фламандкам.

На несколько дней крохотная спальня в квартирке на улице Бонапарта превратилась в арену подвигов, достойных античных героев. Но «бородатый лев» еще не был влюблен. Он воспринимал все происходящее как приятное приключение, не больше. Его сердце еще принадлежало Мари Мерсманс.

Вот что пишет по этому поводу Эмиль Пиллиа:

«Сначала Гамбетта поддерживал эту связь, так как ему доставляло физическое удовольствие обладание молодой хорошенькой женщиной.

В нем бурлила южная кровь, и, судя по дошедшим до нас отзывам женщин, он был пылким любовником.

Леони Леон, креолка, тоже была наделена бурным темпераментом, и именно чувственность стала стержнем их отношений, хотя сама Леони настаивала на том, что их связь была чисто духовной, интеллектуальной».

Пока Леони Леон мечтала о том, чтобы поселиться вместе с Гамбеттой, знаменитый оратор помирился с Мари Мерсманс.

Весну и лето 1872 года Гамбетта провел, разрываясь между двумя женщинами, перебегая с улицы Бонапарта на улицу Рокепин, поочередно опаляя любовниц жаром своих чувств.

В сентябре он опять уехал в турне по провинциям. Из Сент-Этьена он писал Мари:

«Моя милая, вот уже три дня, как мы расстались, а я еще не получил от тебя ни строчки. Где ты? Что поделываешь? Приехала ли ты уже в Бад? Мне не терпится узнать хоть что-нибудь о тебе. У меня все в порядке и, несмотря на усталость от бесконечных приемов и банкетов, доволен всем происходящим.

Постараюсь вернуться как можно быстрее, не скучай. Твой верный любящий Львенок».

Однако, вернувшись, он сразу же навестил Леони.

Она догадывалась, что Гамбетта не порвал еще с Мари, поэтому делала все возможное, чтобы привязать его к себе окончательно. Если верить конфидентам оратора, однажды вечером она решилась на проказы, которые даже умудренным авторам Кама Сутры показались бы слишком смелыми.

Толстяк Гамбетта был покорен.

Через несколько дней он расстался с Мари. — Леони победила.

Отныне сердце Гамбетты принадлежало лишь мадемуазель Леон и Республике.

На протяжении десяти лет он делил свое время между постелью одной и Палатой другой…

Любовь Леони, несмотря на всю глубину чувства, была трезвой.

Преклоняясь перед Гамбеттой, она, тем не менее, замечала крошки хлеба, застрявшие в его бороде, и складки на жилете…

Увы! Все это видела не она одна. В Париже сатирические, газетенки ежедневно высмеивали неряшливость депутата от департамента Сены, а издатели «Грелок даже как-то опубликовали подборку „практических советов“. Приведем лишь небольшой отрывок из них:

«Пятна на жилете.

Если у вас длинная борода, то может случиться, что капли напитка или же соуса потекут по ней с усов и оставят на жилете выразительные пятна.

Как избежать этой неприятности? Очень просто: не надо надевать жилета».

Леони была задета этим сочинением. С момента первой встречи с Гамбеттой она старалась быть сдержанной и деликатной, но тут она решила во что бы то ни стало приучить оратора к чистоте и хорошим манерам.

Это было трудной задачей. Вот как описывает Гамбетту Морис Талмейр: «В белом галстуке, с огромной „камелией в петлице, он толкал всех своим толстым животом, не вынимал рук из карманов, раскачивался на обросших жиром ногах. В разговоре он так энергично выпаливал: „Нет!“ — что все его тело приходило в движение. От этого человека, напоминавшего своей внешностью мясника, собирающегося жениться, исходила реальная сила и властность. Его кулаки, заключавшие в себе простодушие великих галлов, его воля, превосходившая обычные человеческие возможности, его вульгарность, сменявшаяся время от времени вкрадчивой вежливостью, — все в нем как-то странно пьянило и завораживало сначала, но впоследствии пугало“.

Леони принялась за дело. Хитростью, исподволь, тактично, она давала понять Гамбетте, что в парижских салонах следует держаться иначе, чем в лавочке его родителей.

Она научила его ухаживать за ногтями, сморкаться, держаться за столом, мыть ноги (ярые республиканцы считали, что ванна относится к буржуазным излишествам быта, находили привычку мыться смешной и антидемократичной), одеваться, не носить грязного белья, сидеть в кресле, не разваливаясь, очищать персики и относиться к собеседникам не как к круглым идиотам, достойным самого дурного обращения.

Короче, она сделала из него более-менее благовоспитанного человека. Публика, журналисты, члены Собрания, друзья были изумлены. Послушаем Людовика Галеви:

«Вчера я встретил совершенно преобразившегося Гамбетту. Он был в галстуке, хорошо одет, почти не запускал руки в свой парик и держался скромно. Два или три раза, правда, он, забывшись, уже собирался было развалиться на канапе, но тут же принимал пристойную позу и не изменял вертикальному положению…»

Воспитание Гамбетты заняло много времени. Особенно трудно было бороться с его манерой неряшливо заглатывать еду. Но и в этой области произошел некоторый прогресс, по крайней мере, он стал стыдиться своей привычки расправляться с блюдами. Опасаясь ласковых упреков Леони, Гамбетта всякий раз, прежде чем позвонить в квартиру на улице Бонапарта, стряхивал с бороды кусочки сыра, крошки и вытирал следы бешамеля…

Понемногу Гамбетта все больше влюблялся в эту женщину, пытавшуюся сделать из него джентльмена Он обо всем советовался с ней и посылал ей из своего кабинета в Собрании страстные письма.

«9 марта 1873 года, воскресенье

Любимая, ты настоящая волшебница, и ничто не может сравниться с твоим драгоценным вниманием ко мне. Я пристыдил тетушку: ведь это так дорого, но так прекрасно, просто великолепно. Приезжай поскорее, чтобы я смог хорошенько отругать тебя — во вторник, а лучше в понедельник. Я мечтаю о вечере с тобой, всякий раз после поистине божественных часов мне кажется, что я воспарил к небесам.

Дела идут хорошо, и мне не терпится поделиться с тобой новостями. Я почти отказался выступить во второй Палате! Нужна небольшая отсрочка. Старый хрыч (Тьер) выздоровел, и можно больше не трястись за

его драгоценное здоровье, в конце концов, это наша лучшая конституция, и я не имею ни малейшего желания потрясать ее основы. Поэтому я пока решил молчать.

Но мне нестерпимо хочется обнять тебя, и я не могу больше мириться с такими интервалами между нашими встречами. Приезжай, я зову тебя, я жду тебя, я обожаю тебя. Леон».

Увы! То влияние, которое оказывала Леони на Гамбетту, вскоре было использовано людьми малодостойными…

МАДАМ ТЬЕР ЗАСТАВЛЯЕТ МУЖА ОСТАВИТЬ ПОЛИТИКУ

Политику иногда сравнивают с шахматной партией, ей льстят, она больше смахивает на игру в шашки…

Орельен Шолль

После 4 сентября 1870 года Франция жила при трудно определимом режиме, которому наспех было присвоено название Республика, но который не опирался ни на какую конституцию.

В феврале 1871 года Тьер, только что избранный Национальным собранием «главой исполнительной власти», неистовствовал:

— Это звание — наклейка на пустой бутылке?

И, чтобы придать большую определенность своей Должности, он собственноручно дописал: «Французской Республики».

Так он стал президентом республики, которой еще не было.

Собрание, большинство членов которого стояло на монархических позициях, загудело. Тьер успокоил депутатов:

— Сейчас, — говорил он лидерам правых, — вы разделились на легитимистов, орлеанистов, бонапартистов. Что вы можете? Когда вы договоритесь между собой, мы создадим «единую монархию»… А пока нам нужно временное правительство. «Пусть будет Республика, ведь какое-то название нашему режиму необходимо дать…

В знаменитом Пакте от 10 марта говорится: «Нашей задачей является преобразование государства… Когда она будет выполнена, мы сможем сказать: мы получили израненную, кровоточащую, чуть живую страну теперь она немного оправилась. Пришло время придать ее существованию стабильную форму. Клянусь, что тогда мы не станом уклоняться от решения проблем, остающихся пока в стороне».

8 июня собрание проголосовало за отмену закона о высылке, что позволило легитимистам и орлеанистам вернуться во Францию.

Граф Парижский, внук Людовика-Филиппа, герцог Омаль, принц де Жуанвиль и герцог де Шартр прибыли в Версаль, а граф де Шамбор, сын герцогини де Берри и внук Карла X, покинул Бельгию, чтобы поселиться в замке Шамбор.

Правые, уверенные в скорой реставрации монархии, приободрились. Все это не помешало, однако, 31 августа депутату Риве предложить Собранию окончательно закрепить за месье Тьером титул президента Французской Республики.

Доверчивые монархисты, положившись на обещания марсельца, согласились, и предложение Риве было принято 491 голосом против 94.

В ожидании, пока дом на Елисейских полях будет готов, Тьер с женой и свояченицей временно расположился в префектуре Версаля.

Эти две женщины, плохо одетые, жадные, лицемерные мещанки, вступили в правление Францией.

О скупости мадам Тьер можно судить по одному анекдоту: однажды, когда княгиня Трубецкая завтракала у президента, месье Тьер извлек из вазы персик и предложил его гостье. Персик оказался гнилым.

Смутившись, президент протянул княгине другой, и та с улыбкой приняла его и тут же отложила в сторону, поскольку он был ничем не лучше первого.

Месье Тьер был в отчаянии. Внезапно он просиял: он заметил роскошные персики на сервировочном столике. Тьер приказал было подать их княгине, но неожиданно вмешалась его жена:

— Нет, друг мой, эти персики приготовлены к обеду.

В декабре 1871 года монархисты, видевшие, что Тьер принял герцога Омаля, который утверждал, что слышал от него следующее заявление: «Республика — дрянная девчонка, стоит пустить ее в дом, как она своим непотребным поведением распугает всех, собравшихся в нем», — стали проявлять признаки нетерпения.

Адольфу еще удавалось успокоить их. Но в начале 1872 года он внезапно перешел в наступление:

— Мы должны держаться Республики. Она — законное наследие Империи…

На этот раз монархисты поняли, что их одурачили. Через несколько месяцев месье Тьер, подзуживаемый женой и свояченицей, которые чрезвычайно гордились своим положением, подтвердил свое «предательство», заявив:

— Республика существует. Рассуждать о другом режиме, значит провоцировать новую революцию…

Собрание (большинство членов которого составляли монархисты) решило бойкотировать Тьера и лишить его возможности присутствовать на прениях.

— Отныне вы имеете право обращаться к Собранию лишь в письменном виде, — заявили ему. — Если вы захотите, чтобы мы вас выслушали, вам следует подать заявление не менее чем за двадцать четыре часа до заседания.

Тьер был в ярости, кричал, что он не «боров, которого откармливают взаперти, и не политический евнух».

Шла весна 1873 года.

23 мая герцог Бролье выступил против Тьера. Президент смог ему ответить, согласно новому положению, лишь на следующий день.

Когда он закончил свою речь, председатель Собрания объявил:

— Заседание будет продолжено, когда президент Республики покинет Собрание.

Тьер вскочил:

— А если я займу президентскую трибуну?

— Я прикажу вынести ее! А также, если понадобится, и все остальные трибуны! — последовал ответ.

За выражение недоверия президенту проголосовало 360 человек при 344 голосах против.

Президент вернулся домой взбешенный.

— Я сформирую новое правительство…

Мадам Тьер почувствовала и себя оскорбленной решением Собрания.

— Нет, — сказала она, — не нужно создавать нового правительства. Нам нанесли обиду, и мы уедем… В противном случае мы вскоре подвергнемся новым нападкам.

В тот же вечер под напором жены Тьер подал в отставку.

В то время, когда Тьер решил уйти с политической арены, а его жена паковала посуду, скатерти — все, вплоть до дверных ручек, — собираясь покинуть префектуру Версаля, Собрание обдумывало кандидатуру нового главы государства. В 11 часов вечера убежденный монархист Патрис Мак-Магон, герцог Маджентский, был избран президентом исполнительной власти.

Правые ликовали.

— Как только легитимисты и орлеанисты договорятся, Генрих V займет престол, — говорили они.

Гамбетта был изумлен решением Собрания. Он, как и другие республиканцы, был не подготовлен к стремительности действий правых.

Прямо с заседания Собрания он отправился к Леони Леон. Он метал громы и молнии.

— Я этого так не оставлю! Какой-то солдафон, поповский прихвостень, лакей Наполеона III, жалкий шотландец будет возглавлять наше правительство! Это плевок в лицо нации!

В гневе депутат совсем позабыл, что в нем самом течет итальянская кровь, но злословие доставляет такое наслаждение всякому политику!

Леони успокаивала его:

— Нет, ты должен быть осторожным. Быть может, мы находимся накануне государственного переворота. Стоит ли рисковать? Тебе придется защищать своя идеи, а это гораздо сподручнее делать на свободе, чем в тюрьме. Нужна осмотрительность. Тебе придется быть сдержаннее на трибуне. Лучше, если ты ограничишься только статьями, но отсылать в типографию их можно будет только после того, как ты тщательно взвесишь каждое слово…

Гамбетта был тронут этими мудрыми речами. Он обещал проявить осторожность и в течение ближайшего времени заниматься исключительно своей газетой «Ля Репюблик Франсез».

Он сдержал свое слово, перестал появляться в Собрании и, в ожидании лучших дней, много путешествовал.

Леони воспользовалась этой паузой, чтобы обработать своего толстого возлюбленного. Она терпеливо внушала этому вольнодумцу, заявившему: «Клерикализм — вот истинный враг!» — мысль о религиозной терпимости и даже об уважении папства.

Этой женщине он писал: «Ты для меня — самая мудрая и надежная советчица, моя муза, вдохновительница, тебе я обязан своими самыми удачными шагами…» Или: «Мое чувство к тебе больше, чем любовь, — я слушаюсь тебя». Она как-то призналась Габриелю Аното: «Заметными изменениями в политических взглядах он целиком обязан мне. Поверьте, я не хвастаюсь. У меня есть тому доказательства, записи наших разговоров, словно эхо, донесут правду о том, кем я была для Гамбетты и для Франции…»

Гамбетта целиком положился на свою мудрую любовницу. Он даже стал воспринимать ее как свой талисман. Он писал: «Твое появление было хорошим предзнаменованием: день начался удачно. Любовь поддерживает меня, и я взываю к ней, когда отправляюсь на бой».

Или: «Ты даешь мне силы для борьбы. Тебе я обязан своими триумфами и в глубине сердца понимаю, что только под твоим крылышком я могу достичь успеха».

Или: «Я так привык советоваться со своим оракулом, что не могу надолго отлучаться от него. В моей любви теперь присутствует большая доля фетишизма, и к этому нужно привыкнуть, каким бы требовательным я ни стал…».

Или, наконец: «Я люблю и благословляю тебя, как больной, исцелившийся благодаря чуду, может любить и благословлять своего идола, своего Бога. По сути, ты и есть моя единственная религия, единственная опора в моей жизни…»

Естественно, этому ангелу-хранителю, талисману, фетишу, помогавшему ему во всем, регулярно воздавались пышные почести.

Три раза в неделю Гамбетта инкогнито приезжал на улицу Бонапарта, чтобы припасть к Леони, как богомольцы припадают к ногам статуи святого. Чаще всего он приезжал по вторникам. В такие вечера лестница освещалась маленькой лампочкой…

Нельзя сказать, чтобы эти визиты оставались совершенно незамеченными. Напротив дома, где жила Леони, находилась канцелярия, и клерки, обратившие внимание на хорошенькую соседку, пялились на нее из окна, отдыхая от переписки бумаг. Один из них, Гастон Жоливе, в «Воспоминаниях одного парижанина» описывает детские трюки, к которым прибегал Гамбетта, чтобы остаться не узнанным. Вот что он сообщает:

«Когда Ружо (начальник канцелярии) отлучался, чтобы встретиться с клиентами или же во Дворец, я подходил к окну, отодвигал занавески и наблюдал за тем, что происходит в доме напротив. Мелькавший в окнах верхнего этажа женский силуэт навевал мысли о сочинениях Мюссе.

Женщина, приподняв занавеску, смотрела в небо. На какую-то минуту мне становилось видно ее лицо, но она, заметив мой любопытный взгляд, быстро скрывалась в глубине комнаты. Вряд ли я смог бы узнать ее на улице. Как-то Ружо, застукав меня за этим занятием, сказал:

— Закройте окно! Нечего пялиться на эту шоколадку!

Немного позже он рассказал мне то, что утаил в тот день, когда таким образом охарактеризовал эту даму с улицы Бонапарта. «Шоколадка» была та самая мадам Леон, о которой все говорили как о любовнице Гамбетты, Я сразу же вспомнил, что много раз видел на улице толстого господина, который обычно держался за щеку, словно у него был флюс. Впоследствии, на вершине политической карьеры, он перестал скрывать свои похождения и, нисколько не стесняясь, останавливал экипаж с трехцветной кокардой прямо перед дверями возлюбленной…»

Это еще раз доказывает, что министр может позволить себе не скрывать свои слабости…

ГРАФИНЯ ДЕ ШАМБОР СОЧЛА СЕБЯ СЛИШКОМ УРОДЛИВОЙ, ЧТОБЫ СТАТЬ КОРОЛЕВОЙ ФРАНЦИИ

Народ может простить королевским особам глупость, но он никогда не простит им уродства.

Бальзак

Пока Гамбетта резвился в постели мадемуазель Леон, депутаты роялисты пытались воссоединить старшую и младшую ветви династического древа, разведенные революцией 1830 года.

Это было совершенно необходимо для реставрации монархии. Граф Парижский по праву первородства должен был наследовать графу де Шамбор, который не имел детей. Будущий король и его дофин находились в состоянии войны, которую следовало прекратить.

После сложных демаршей, в то время, когда Собрание под носом у республиканцев трудилось над конституцией, в которой ни разу не употреблялось слово «республика», глава королевского дома согласился принять графа Парижского.

Встреча удалась. Претенденты на престол отнеслись Друг к другу с симпатией, и королевская семья воссоединилась. После этого все уже не сомневались, что реставрация неизбежна.

Мак-Магон засел за сочинение протокола церемонии прибытия короля.

Во Франции снова будет король!

Народ, по большей части настроенный про монархически, ликовал, и портреты Генриха V красовались повсюду. Крестьяне прикрепляли изображение будущего короля к вытяжному колпаку над камином рядом с портретом императора, умершего на острове Святой Елены.

Республиканцы, задавленные правыми, с ужасом наблюдали, как таят их надежды на установление Третьей республики.

Но одно обстоятельство мешало реализации замыслов Собрания: граф де Шамбор не хотел отказаться от белого знамени.

Огорченные депутаты-монархисты пытались намекнуть ему, что подобное упрямство бессмысленно и что он рискует вместе с трехцветным знаменем, которым дорожили народ и армия, похоронить и надежды на реставрацию Бурбонов во Франции.

Но их усилия были напрасны.

В октябре к нему был послан месье Шеснелон. На него возлагалась миссия заставить претендента на престол принять следующее предложение: «Трехцветное знамя сохраняется, оно может быть заменено на другое лишь с согласия короля и Собрания».

Роялисты считали, что такая формулировка понравится Генриху V, так как она позволяет ему учесть сложившееся общественное мнение, а затем, после коронования, украсить знамя Вальми геральдическими лилиями.

Шеснелон с улыбкой предстал перед претендентом на корону и передал ему предложение Собрания. Граф де Шамбор взглянул на текст и сказал:

— Мои принципы неотделимы от моего знамени! «Упрямство сумасброда!» — воскликнул впоследствии Октав Обри. Шеснелон, расстроившись, предложил использовать разноцветное знамя: с одной стороны белое, с другой — трехцветное.

В то время такой вариант мог бы устроить всех, и двуликий штандарт служил бы символом объединения старой и обновленной Франции. Но претендент лишь улыбнулся:

— Я никогда не соглашусь на трехцветное знамя!

Шеснелон был в отчаянии.

— Монсеньор позволит мне не расслышать этих слов, — сказал он.

— Пусть так! Но теперь вы знаете, насколько глубоки мои убеждения…

Тогда посланник Собрания воззвал к чувству ответственности графа де Шамбор:

— Если вы пойдете на уступку в этом вопросе, ваша честь нисколько не будет задета, а Франция будет вам бесконечно благодарна за такой шаг. Французы готовы завтра провозгласить монархию.

Если же монсеньер откажется проявить гибкость и послезавтра, мне придется сообщить Собранию, что вы отказались принять предложенную вам формулировку, монархия не будет провозглашена, в этом я глубоко убежден, и придется искать другие пути, которые могут оказаться ненадежными, тупиковыми…

Граф де Шамбор остался невозмутим. Он поднялся с места и протянул Шеснелону руку со словами:

— Мадам графиня де Шамбор уезжает сегодня семичасовым поездом. После обеда я провожу ее на вокзал, после чего мы сможем вернуться к этому разговору. Я был счастлив обсудить с вами интересы нашей дорогой Франции.

Огорченный Шеснелон отправился бродить по парку. Он представлял себе, как будут разочарованы результатом поездки его друзья. Потом ему пришло в голову, что во время обеда он может попытаться привлечь на свою сторону графиню, и приободрился.

Увы! За супом он с ужасом понял, что супруга последнего из Бурбонов глуха. Когда обсуждали папу, она заговорила о каплях, и любой диалог был с ней затруднителен.

В восемь вечера граф вернулся с вокзала, и прерванный разговор возобновился. В полночь Шеснелону была вручена декларация следующего содержания:

«Монсеньер граф де Шамбор не требует каких бы то ни было изменений знамени до того момента, пока он не взял правление в свои руки.

Он оставляет за собой право решить, когда он сочтет нужным, этот вопрос, связанный с соблюдением его части, исходя из интересов Собрания и всей нации».

Шеснелон, гордый своей победой, отбыл в Париж. Прочтя декларацию, его друзья также сочли, что граф Де Шамбор согласился на трехцветное знамя. В порыве энтузиазма они сочинили текст резолюции, которую предполагалось представить в Собрание. Вот что гласил параграф первый:

«Во Франции устанавливается наследственная конституционная монархия. Вследствие этого трон должен занять Генрих-Шарль-Мари-Дьедоне, глава королевской фамилии Франции. Власть переходит по мужской линии в соответствии с правилами о наследовании престола».

Собранию оставалось только возвести на трон короля.

На следующий день пресса писала о достигнутом соглашении с графом де Шамбор, о том, что гражданам гарантированы все гражданские, политические права и свобода вероисповедания и что сохраняется национальное трехцветное знамя.

Франция готовилась встретить своего короля.

Был отдан специальный приказ, в соответствии с которым граф де Шамбор не должен был подвергаться формальностям таможенного осмотра. Он должен был сойти с поезда на последней перед границей станции и въехать на территорию Франции на коне, а затем снова сесть в вагон и проследовать до Парижа, где его ждала восторженная встреча.

Не дожидаясь голосования в Собрании, в исходе которого никто не сомневался, монархисты заказали для короля форму генерал-лейтенанта, парадную карету, купили лошадей. Некий шорник с улицы Комартэн изготовил конскую сбрую с королевским гербом. На улице Вивьен демонстрировался вытканный геральдическими лилиями ковер, предназначенный для королевского экипажа. Уже определили маршрут, которым должен был проследовать кортеж, развесили фонарики, раздали кокарды, нарукавные повязки с надписью «Да здравствует Генрих V!». Все было готово и в Лувре.

Трон ждал Генриха V.

Но вся затея рухнула, и все из-за женщины, которая сочла, что она недостаточно красива для того, чтобы стать королевой Франции.

30 октября 1873 года месье Шеснелон получил письмо от графа Шамбора.

Прочтя его, он остолбенел.

Генрих V, к приему которого все уже было готово, пересмотрел свое решение временно признать трехцветцое знамя и заявлял, что вернется во Францию только под белым штандартом.

Он писал:

«По дошедшим до меня слухам, общественное мнение утверждает, что я согласился стать законным королем от Революции… Меня принуждают принести в жертву мою честь… По одному этому я уже могу судить о том, какие требования предъявят ко мне в ближайшем будущем, и я решительно отказываюсь содействовать режиму, предполагающему силу власти, подобным актом слабоволия… Как вам известно, сейчас модно противопоставлять твердость Генриха V ловкости Генриха IV, но мне непонятно, какой урок извлекли из этого те нахалы, которые осмеливаются уговаривать меня отказаться от знамени Иври…»

Это было настоящее отречение от престола. Роялисты понимали, что от них навсегда ускользает единственный шанс реставрировать монархию.

Шеснелон предложил способ избежать, как ему казалось, катастрофы:

— Нужно держать содержание этого письма в секрете и продолжать подготовку к прибытию короля. Может быть, нам все-таки удастся уговорить его.

Но граф де Шамбор оказался предусмотрительным человеком. В тот же вечер по его приказу письмо было опубликовано «Л'Юньон».

Оно произвело в Париже эффект разорвавшейся бомбы. Возбужденные толпы осаждали газетные киоски, на которых были развешены специальные выпуски газет. Веселые республиканцы и грустные роялисты схлестнулись на улице Ле Пелетье. На бирже царила неразбериха. В пригороде Сен-Жермен бушевали герцоги и герцогини:

— Генрих V просто не хочет править Францией! Его упрямство выглядит смешным. Всем известно, что до Революции у монархии вообще не было знамени…

Они были правы. В прежние времена каждый полк имел свой штандарт. Что ж до корнета, кавалерийского белого знамени, то он был личным штандартом генерал-лейтенанта, «желавшего подчеркнуть, что его войско не подчиняется кронверку». Никогда королевское знамя не было белым. Орифламма Филиппа-Августа была лазурной, флаг Святого Людовика был красным, Людовика XI — голубым, корнет Генриха IV голубым белым и оранжевым…

Во времена Реставрации, правда, Людовик XVIII утвердил белый флаг, но в 1830 Людовик-Филипп поспешил вернуться к трехцветному знамени.

У графа де Шамбора не было причин любой ценой отстаивать знамя, которое служило национальной эмблемой лишь на протяжении пятнадцати лет из десяти веков истории Франции.

Эта настойчивость выглядит странной и даже подозрительной. Зачем так навязывать флаг, который, по сути, ничего не значит для страны?

Не было ли это всего лишь предлогом, чтобы отказаться от трона?

Некоторые историки пришли именно к такому выводу. Они утверждают также, что этот предлог был подсказан Генриху V женщиной…

В высшей степени непонятное поведение претендента на престол продиктовано грустной историей его любви.

В 1845 году граф де Шамбор повстречал на водах в Теплице герцога Моденского с двумя дочерьми. Младшая, Беатрис, была необычайно хороша собой, и молодой человек без памяти влюбился в нее.

Через несколько дней он попросил ее руки. Герцог побежал к дочери, чтобы сообщить ей о происшедшем событии.

— Дитя мое, Бог благословил наш дом. Ты станешь королевой Франции!

Беатрис встряхнула длинными косами:

— Это невозможно. Я люблю моего кузена дона Карлоса и обещала стать его женой.

Герцог настаивал на своем, говорил, что нельзя отказываться от руки потомка Людовика XIV, но его дочь твердила, что выйдет замуж только за дона Карлоса.

Граф де Шамбор, узнав, что женщина, которую он полюбил, не свободна, счел, что он уже никогда не будет счастлив. В отчаянии он решил жениться на Мари-Терез, сестре Беатрис, смуглой, лишенной обаяния, неловкой, длинноносой, большеротой, косой, плоскогрудой и тощей.

Свадьба, больше смахивавшая на самоубийство, состоялась в 1846 году.

В 1873 году Мари-Терез, знавшая, насколько она уродлива, испугалась того, что она станет излюбленной мишенью для шуток парижских карикатуристов, шансонье, памфлетистов. Опасалась ли она, что ее облик скомпрометирует монархию? Что она будет помехой мужу? Что Европа будет смеяться над ней? Что красавица Евгения с жалостливой улыбкой будет смотреть на нее? Что она будет глубоко несчастна? Об этом нам ничего не известно. Но она сделала все, — чтобы помешать Шамбору занять трон.

Мервейе дю Виньо, встречавшийся с ней в Фросдорфе, писал в своих воспоминаниях: «Если в Версале скоро забурлит придворная жизнь, подумал я тогда (до этого он писал о глухоте Марии-Терез), общение с королевой будет довольно затруднительным. Должно быть, многие предпочтут общество графини Парижской, молодой, остроумной, словно созданной для предназначавшейся ей роли. Какие отношения сложатся между этой блестящей женщиной и несчастной калекой, некрасивой и унылой? Как они поделят сферы влияния? И я спрашивал себя, так ли уж притягателен трон для нее и найдем ли мы в ее лице необходимую поддержку в решающий момент?»

Робер Бюрнар высказывался еще более категорично:

«Достаточно вспомнить о мадам де Шамбор. Генрих V не стал королем, потому что Мари-Терез не хотела быть королевой. Ей совсем не улыбалась перспектива править народом, который она считала капризным и развращенным, но мысль о том, что она должна будет предстать перед французами и, в особенности, француженками, вступить в борьбу с целым Парижем, прочитывать иронию, стоящую за любезностями, приводила ее в панический ужас.

Поэтому видя, что, когда все было готово для приема короля — фонарики, кареты, когда лошади уже били копытами, когда требовалось проявить лишь немного гибкости, чтобы оказаться на родине, на расчищенном, утоптанном пути вдруг возникали новые препятствия — нельзя отделаться от мысли, что кто-то старательно и терпеливо вставлял палки в колеса, моля Бога о том, чтобы сия чаша миновала Генриха V».

Все это позволяет предположить, что, если бы граф де Шамбор женился на очаровательной женщине, которую он полюбил, мы остались бы без Третьей республики…

ПЕРВЫЙ СКАНДАЛ В ТРЕТЬЕЙ РЕСПУБЛИКЕ

Ей-ей, не трудно,

Ей-ей, не трудно,

Смахнуть правительство

В одну секунду…

Весна 1874 года была тяжелой для Леона Гамбетты.

Присутствуя на заседаниях Собрания, оратор, не обращая никакого внимания на довольных или разгневанных собратьев, лихорадочно рисовал на бумагах, которые Законодательный корпус раздавал для ознакомления депутатам, легкомысленные картинки, сидя в редакции издаваемой им газеты, он сочинял игривые рондо, по сравнению с которыми песенки, популярные в караульных, кажутся слащавыми и вычурными, находясь в комитете левой демократии, он томно вздыхал, мечтательно глядя на мраморную грудь полуобнаженной женской фигуры, изображавшей Французскую Республику…

Короче, Гамбетта переживал внутренний кризис.

Чтобы привести свои нервы в порядок, он каждый вечер садился в экипаж и ехал на улицу Бонапарта. Войдя в квартиру Леони, он бросал цилиндр в кресло, срывал с себя одежду, расшвыривая ее по комнате, высвобождал свой толстый живот и прыгал в постель, готовый к подвигам.

К, этому периоду относится страстное послание, которое Гамбетта сочинил между двумя озорными рондо:

«Любимая, нам хорошо вместе, никогда наши души не были так близки, как сейчас, и я с наслаждением пью из кубка любви напиток, о котором всегда мечтали самые выдающиеся и благородные умы. Из всех женщин ты единственная сумела открыть для меня ослепительный мир страсти и блаженство духовного общения. Мне трудно определить, какие чувства владеют мной, они настолько неуловимы, подвижны, переплетены, и самые плотские из них проходят сквозь горнило разума. Я бесконечно много думаю об этом, и сердце мое переполняет радость, только тебе, тебе одной я обязан тем, что поднялся над повседневностью, одолел вершины, подвластные далеко не всем. Я преклоняюсь перед тобой, как святые преклоняются перед Богом, как преклоняются перед чистым разумом. Изо всех сил прижимаю тебя к своей груди. Приезжай завтра в любое время, я буду у твоих ног…»

Гамбетта не только «изо всех сил» прижимал Леони Леон к груди. Иногда он бил ее. За один неосторожный взгляд в сторону полицейского или охранника из Палаты депутатов он осыпал ее пощечинами и тумаками. Тогда она со стонами падала на кровать, и толстый оратор, мучимый стыдом и раскаянием, вставал на колени у ее изголовья:

— Я самый низкий человек из всех живущих на земле, — причитал он. — Прости меня, Леони! Прости своего тирана!

И, если она не спешила протянуть ему руку, он лупил себя кулаками по голове.

Однажды, после особенно тяжелой сцены, он выбежал на улицу в дезабилье, растолкал кучера, сел в экипаж и, плача и причитая, отправился к себе.

На следующий день он, чтобы вымолить прощение, заказал копию кольца, подаренного Людовиком своей Жене Маргарите Провансальской, из золота и преподнес его Леони.

На внутренней поверхности кольца было выгравировано любовное посвящение.

Этот подарок примирил поскандаливших любовников.

Леони, надев колечко, подумала о том, что было бы вполне естественно вступить с Гамбеттой в брак. Как-то утром, еще в постели, она заговорила с ним об этом. Его реакция изумила Леони. Он взъерошил бороду и стал теребить ее. Она повторила:

— Я хочу, чтобы ты на мне женился.

Гамбетта молчал. Она прижалась к нему.

— Я хочу быть твоей женой… Мне надоело постоянно держаться в тени. Став мадам Гамбеттой, я смогу выезжать с тобой… Мы будем жить, как все…

Гамбетта не отвечал. Она снова принялась уговаривать его. Леони упрашивала Гамбетту,

плакала, требовала объяснений. В конце концов он вылез из постели и пробормотал:

— Не настаивай, прошу тебя. Я не хочу жениться.

Почему он отказался назвать женой женщину, которую страстно любил?

Эмиль Пиллиа приводит три мотива этого поступка:

«Проявилось ли в этом недоверие к ворвавшейся в его жизнь женщине, о которой многие его друзья говорили, что она „из полиции“? А может быть, он еще помнил Мари Мерсманс или просто боялся атаки с ее стороны? Кроме того, перед ним открывалась блестящая карьера, и он мог опасаться, что женитьба на такой сомнительной особе скомпрометирует его, и оставлял за собой возможность найти более подходящую партию…»

Все эти доводы приходили в голову Леони Леон, и она слегла от горя.

Еще много раз она возвращалась к этому разговору. Увы! «Гамбетта бледнел, — пишет Леон Пено, — как только слышал о женитьбе, его руки начинали дрожать, он теребил бороду и съеживался, теряя весь свой апломб».

Леони, видя его замешательство, отступила. В конце концов ей стало жалко его, и она смирилась со своим маргинальным положением, с тем, что ее имя шепотом произносится в гостиных и что газетчики скромно умалчивают о ней или прячут ее за инициалами.

Конец лета и осень выдались теплыми и солнечными. 22 сентября день был таким ясным, что Гамбетте захотелось провести несколько дней за городом с Леони. Из своего кабинета в Собрании он отправил это прелестное юношеское письмо:

«Любимая, мне жаль, что эти прекрасные осенние дни я провожу вдали от тебя, я зову тебя, но, увы, напрасно. Ах, позже мы будем жалеть о том, что упустили это чудесное время молодости и любви!

Приезжай же как можно быстрее, чтобы наши сердца наполнились светом и новыми чувствами. Тебе хорошо известны мои планы. Почему же ты медлишь, малышка? Стоит ли переживать из-за пошлости и требовательности общественного мнения? Мы сами хозяева себе, природа манит нас, она творит декорации для нашего праздника. Жду тебя в четверг, в пятницу мы уедем и вернемся самое раннее в субботу вечером. Ответь мне как можно скорее, чтобы я все подготовил для поездки.

Я люблю тебя и осыпаю градом поцелуев». Решив не «переживать» из-за «пошлости и требовательности общественного мнения», Леони согласилась уехать с Гамбеттой. Они остановились инкогнито в деревушке Урепуа, и на протяжении двух дней Леони вдохновенно исполняла роль мадам Гамбетты.

Реми де Гурмон говорил, что «зверь, который живет в душе человека, нуждается в отпуске».

Два дня в Сен-Леже-ан-Ивелин были именно таким отпуском для зверя, который бесновался в сердце Гамбетты. Депутат, оставивший дома бумаги, планы речей, корректурные листы, был занят исключительно прелестями Леони, ее смуглым бархатистым телом.

Он с таким пылом и усердием взялся за дело, что посторонний наблюдатель легко мог принять его за маньяка.

Он не давал себе никакой передышки. Даже трапеза не в силах была отвлечь его. В первый же вечер трактирщик с изумлением наблюдал, как его постоялец внезапно выскочил из-за стола и, увлекая за собой Леони, скрылся в своей комнате. Нездоровый блеск в его глазах вызвал бы, наверное, суровую отповедь магистра Дюпанлу, орлеанского епископа. Через десять минут чета уже была снова за столом и, «давясь от смеха, принялась поглощать жаркое из телятины с грибами».

На следующий день праздник продолжился. Степенность прогулок в лесу то и дело нарушалась, и над примятыми папоротниками кружили удивленные птицы

Любовники вернулись в Париж обновленными, чувствуя себя так легко, как никогда в жизни.

Гамбетта, полный сил, бодрый, тут же взялся за дело. Он снова штурмовал трибуны, выступал на конгрессах, рисовался на банкетах, произносил речи, кричал заливался соловьем, жестикулировал.

— Гений! — говорили про него.

Никто не подозревал, что нити от этой толстой марионетки держала в руках Леони, покорно остававшаяся в тени.

«Женщина до самых кончиков пальцев», как писал о ней Пьер Ватран, молодая еврейка не только силой своего ума помогала Гамбетте. В те дни, когда в Палате ожидались дебаты по особо важным вопро