/ / Language: Русский / Genre:prose_classic / Series: Избранник госпожи Гюссон

Натурщица

Ги Мопассан


Ги де Мопассан

Натурщица

Расположенный в виде полумесяца городок Этрета, блистая белыми крутыми берегами, белой галькой пляжа и синим заливом, отдыхал под лучами яркого июльского солнца. На двух концах полумесяца две скалы с арками — маленькая справа, огромная слева — вытягивали в спокойное море одна — ногу карлика, другая — лапу великана; остроконечная колокольня почти такой же высоты, как прибрежные скалы, широкая у основания, тонкая вверху, вонзалась в небо своим шпилем.

Вдоль берега, у самой воды, расселась толпа любопытных, глазея на купальщиков. На площадке перед казино разгуливала и сидела другая толпа, раскинув под лучезарным небом роскошный цветник туалетов, где пестрели красные и синие зонтики с огромными цветами, вышитыми шелком.

По краю площадки, в стороне от разряженной суетливой толпы, прохаживались, не спеша, люди серьезные и степенные.

Молодой человек, знаменитый, прославленный художник Жан Зюммер, с сумрачным видом шагал рядом с коляской, где полулежала молоденькая женщина, его жена. Слуга тихонько катил перед собой кресло на колесах, и бедная калека печальным взором глядела на радостное небо, радостный день, на чужую радость.

Они не разговаривали. Они не смотрели друг на друга.

— Остановимся на минутку, — сказала молодая женщина.

Они остановились, и художник присел на складной стул, который подал ему слуга.

Люди, проходившие мимо этой неподвижной безмолвной четы, смотрели на нее с грустным сочувствием. Сложилась уже целая легенда о самоотвержении супруга. Говорили, что он женился на ней, несмотря на ее увечье, тронутый ее любовью.

Неподалеку от них, сидя на кабестане, беседовали два молодых человека, устремив глаза в морскую даль.

— Нет, это неправда, уверяю тебя; я близко знаю Жана Зюммера.

— Но почему же он на ней женился? Говорят, она еще до свадьбы была калекой, правда?

— Совершенно верно. Он женился... женился... ну, почему женятся, черт возьми, По глупости!

— Ну, а еще почему?

— Еще... еще... Да просто так, милый друг. Кто глуп, тот делает глупости. И потом, ты же знаешь, художникам особенно везет на дурацкие браки; почти все они женятся на натурщицах, на прежних своих любовницах, словом, на женщинах с погибшей репутацией. Почему? Кто их знает? Казалось бы, напротив, постоянное общение с этой глупой породой индюшек, именуемых натурщицами, должно бы на веки вечные отбить у них охоту к особам такого сорта. Не тут-то было. Сначала натурщицы позируют им, потом женят их на себе. Почитай-ка Жены артистов[1] Альфонса Доде, — какая правдивая, жестокая и чудесная книжка!

Что касается вот этой пары, их случай совсем особенный, трагический. Эта малютка разыграла комедию, или, вернее, ужасную драму. В сущности, она рискнула всем, чтобы добиться всего. Была ли она искренней? Любила ли она Жана? Как знать? Разве можно определить, где притворство и где правда в поступках женщин? Они всегда искренни, хотя настроения их вечно меняются. Они бывают вспыльчивы, преступны, самоотверженны, великодушны и подлы, повинуясь каким-то своим, неуловимым побуждениям. Они беспрестанно лгут, невольно, безотчетно, бессознательно, но, несмотря на это, совершенно правдивы в своих ощущениях и чувствах; это выражается в их поступках, необдуманных, неожиданных, непонятных, безрассудных, которые путают все наши расчеты, наши укоренившиеся привычки, наши эгоистические соображения. Их внезапные, взбалмошные выходки остаются для нас неразрешимой загадкой. Мы вечно задаем себе вопрос: «Искренни они или лживы?»

В сущности, мой милый, они искренни и лживы одновременно, потому что им свойственно доводить до крайности свои чувства, хотя они не чувствуют ни того, ни другого.

Посмотри, к каким уловкам прибегают самые порядочные женщины, чтобы добиться от нас того, чего они хотят. Эти средства и сложны и просты. Так сложны, что их нельзя предугадать, так просты, что, поддавшись им, мы сами невольно удивляемся и спрашиваем себя: «Как? Неужели ей удалось так легко меня одурачить?»

И они всегда добиваются своего, старина, в особенности когда им нужно кого-нибудь на себе женить.

Но вернемся к истории Зюммера.

Его жена, разумеется, натурщица. Она позировала в его мастерской. Она была миловидна, очень изящна и, кажется, божественно сложена. Он увлекся ею, как увлекаешься всякой мало-мальски соблазнительной женщиной, если часто ее видишь. И вообразил, что любит ее всей душой. Ведь вот удивительно! Стоит вам почувствовать влечение к женщине, и вы уже искренне убеждены, будто не сможете обойтись без нее до конца жизни. Вы прекрасно знаете, что с вами это уже случалось, что всегда после обладания наступает отвращение, что для совместной жизни с другим существом нужна не грубая физическая страсть, которая весьма скоро угасает, но сродство душ, характеров и склонностей. Поддаваясь увлечению, надо уметь различать, чем оно вызвано: обольстительной внешностью, особого рода чувственным опьянением или же глубоким душевным очарованием.

Как бы то ни было, он вообразил, что любит ее, надавал ей клятв и обетов, и они стали жить вместе.

Она и вправду была прехорошенькой и обладала тем наивным изяществом, каким часто одарены парижаночки. Она щебетала, ворковала, болтала глупости, которые казались остроумными в ее устах, — так забавно она их преподносила. В любую минуту она умела принять грациозную позу, способную пленить взор художника. Когда она закидывала руки, или наклонялась, или садилась в коляску, или протягивала вам пальчики, ее движения были безупречно красивы и естественны.

Целых три месяца Жан не замечал, что, в сущности, она совершенно такая же, как все натурщицы.

На лето они сняли дачку в Андрези.

Я был у них в тот вечер, когда в душу моего друга закрались первые сомнения.

Стояла чудесная лунная ночь, и нам захотелось прогуляться по берегу реки. Луна заливала подернутую рябью воду дождем света, рассыпаясь желтоватыми отблесками по завиткам водоворотов, по течению, по всему простору плавно катившейся реки.

Мы брели вдоль берега, слегка опьяненные тем смутным волнением, какое вызывают такие волшебные вечера. Мы грезили о сверхчеловеческих подвигах, о любви неведомых существ, прелестных и поэтических. Мы ощущали трепет восторгов, желаний, небывалых стремлений. И мы молчали, завороженные свежей, живой прохладой этой чарующей ночи, лунной прохладой, которая словно проникает в тело, пронизывает вас, обволакивает душу, обвевает ее благоуханием и затопляет счастьем.

И вдруг Жозефина (ее зовут Жозефиной) вскрикнула:

— Ой! Видал, какая большая рыба плеснулась?

Он ответил, не глядя, думая о другом:

— Да, милая.

Она рассердилась.

— Нет, ты не мог видеть, ты же стоял спиной.

Он улыбнулся:

— Ты права. Здесь так чудесно, что я замечтался.

Она замолчала, но через минуту не выдержала и опять спросила:

— Ты поедешь завтра в Париж?

— Право, не знаю, — проговорил он.

Она снова вспылила:

— Неужто, по-твоему, весело гулять, не раскрывая рта? Люди разговаривают, если они не идиоты!

Он не отвечал. И тогда, отлично понимая своим порочным женским чутьем, что выводит его из себя, она принялась напевать тот навязчивый мотив, которым нам так прожужжали уши за последние два года:

Глядел я в небеса...

— Прошу тебя, замолчи! — прошептал он.

— С какой стати я должна молчать? — крикнула она в бешенстве.

Он ответил:

— Это портит нам пейзаж.

Разыгралась сцена, безобразная, нелепая, с неожиданными попреками, вздорными обвинениями и, в довершение всего, со слезами. Все было пущено в ход. Они вернулись домой. Он не останавливал ее, не возражал, одурманенный божественной истомой вечера и оглушенный этим градом пошлостей.

Три месяца спустя он отчаянно бился в невидимых неразрывных сетях, какими подобная связь опутывает нашу жизнь. Она держала его крепко, изводила, терзала. Они ссорились с утра до ночи, бранились и даже дрались.

Наконец он решился покончить, порвать с ней во что бы то ни стало. Он распродал все свои холсты, занял денег у друзей, собрал двадцать тысяч франков (тогда еще он был малоизвестен) и однажды утром оставил их у нее на камине вместе с прощальным письмом.

Он нашел пристанище у меня.

Часа в три раздался звонок. Я пошел отворять. На меня кинулась какая-то женщина, оттолкнула меня, вбежала в дверь и ворвалась в мастерскую; это была она.

Увидев ее, он поднялся с места.

Жестом, полным истинного благородства, она швырнула к его ногам конверт с банковыми билетами и сказала отрывисто:

— Вот ваши деньги. Не нужно мне их.

Она была очень бледна, вся дрожала и, видимо, готова была на любое безумство. А он тоже побледнел, побледнел от гнева и бешенства и, очевидно, готов был на все.

Он спросил:

— Что вам угодно? Она отвечала:

— Я не желаю, чтобы со мной обращались, как с девкой. Ведь это вы за мной гонялись, вы меня соблазнили. Я ничего у вас не просила. Вернитесь ко мне.

Он топнул ногой:

— Ну нет, это слишком! Если ты воображаешь, что ты...

Я схватил его за руку.

— Замолчи, Жан. Предоставь это мне.

Я подошел к ней и тихонько, осторожно стал ее уговаривать; я исчерпал весь запас доводов, к каким прибегают в подобных случаях. Она слушала меня молча, стоя неподвижно, с застывшим взглядом.

В конце концов, не зная, что сказать, и чувствуя, что дело может плохо кончиться, я отважился на последнее средство. Я заявил:

— Он любит тебя по-прежнему, милочка, но родные хотят его женить, и ты сама понимаешь...

Она подскочила.

— Ах... вот оно что... Теперь я понимаю!.. И повернулась к нему:

— Ты... ты... ты женишься?

— Да, — отрезал он.

Она ринулась вперед.

— Если ты женишься, я покончу с собой... Слышишь?

Он пожал плечами:

— Ну что же... кончай с собой.

Она произнесла, запинаясь, сдавленным от отчаяния голосом:

— Что ты сказал?.. Что ты сказал?.. Повтори!..

Он повторил:

— Ну что же, кончай с собой, если тебе так хочется.

По-прежнему бледная, как смерть, она пролепетала:

— Не доводи меня до этого. Я выброшусь в окно.

Он рассмеялся, подошел к окну, распахнул его настежь и с поклоном, словно уступая ей дорогу, как галантный кавалер, воскликнул:

— Пожалуйте! Проходите первая!

С минуту она смотрела на него неподвижным, отчаянным, безумным взглядом; потом с разбегу, словно собираясь перепрыгнуть через изгородь в поле, она пронеслась мимо меня, мимо него, вскочила на подоконник и исчезла...

Никогда не забуду страшного впечатления от этого раскрытого окна, в котором только что мелькнуло падающее тело; в тот миг окно показалось мне огромным, как небо, и пустым, как пространство. И я невольно отступил, не смея взглянуть туда, как будто сам боялся упасть.

Жан в ужасе замер на месте.

Бедную девушку подобрали с переломанными ногами. Она никогда уже не сможет ходить.

Ее любовник, обезумев от раскаяния, а также, быть может, тронутый ее поступком, перевез ее к себе и женился на ней.

Вот и все, милый друг.

Приближался вечер. Больная озябла и пожелала вернуться домой; слуга снова покатил ее кресло по направлению к поселку. Художник шел рядом с женой, и за целый час они не перемолвились ни словом.