/ / Language: Русский / Genre:sf_mystic / Series: Последний вервольф

Последний вервольф

Глен Дункан

Если вас увлекает мистика, если вы любите интеллектуальные тексты, черный юмор и оборотней, — эта книга для вас. Глен Дункан вышел за рамки жанра и создал атмосферный и многоформатный роман, исполненный смыслов и философии. Зверски красивые сцены насилия, бешеная эротика, блестяще разыгранный классический сюжет — и главный вопрос: откуда в человеке чудовищное? И как ему с этим жить?

Глен Дункан

ПОСЛЕДНИЙ ВЕРВОЛЬФ

ПЕРВАЯ ЛУНА

ПУСТЬ ЗАХОДИТ ЛУНА

1

— Информация проверена, — сказал Харли. — Они убили Берлинца две ночи назад. Ты последний. — И помолчав, добавил: — Мне жаль.

Это было накануне вечером. Мы расположились в библиотеке на верхнем этаже его дома в Эрл-Корт: он — между камином и темно-красным кожаным диваном, я — в кресле с бокалом «Макаллана» сорокапятилетней выдержки и сигаретой «Кэмел». Сумеречный Лондон за окном быстро засыпало снегом. В комнате пахло мандаринами, кожей и сосновыми поленьями. Последние сорок восемь часов я все еще чувствовал себя разбитым — после Проклятия. Волчья судорога отпускает плечи и запястья в последнюю очередь. Впрочем, только что услышанное не отвлекло меня от мыслей о Мадлин и ждущем меня массаже. В памяти всплыли подогретое жасминовое масло и руки с длинными ногтями, пахнущие магнолией, — руки, которые я не любил и которые уже никогда не полюблю.

— Что думаешь делать? — спросил Харли.

Я отхлебнул виски и почувствовал, как в груди медленно разгорается огонь. Перед мысленным взором пронеслась картина торфяного болота, в котором увязают белые ноги разодетых в килты Макалланов. Информация проверена. Ты последний. Мне жаль.

Я знал, что он собирается сказать. Всего лишь то, что должен. В определенный момент наступает головокружение от нахлынувшего бытия. Чувствуешь себя астронавтом с оборванным тросом из фильма Кубрика, ускользающим по спирали в бесконечность… А потом воображение просто отказывает. Вот что, парень: об этом можно подумать и потом. В самом деле.

— Марлоу!

— А ведь эта комната ничего для тебя не значит, — сказал я. — Хотя библиофилы со всего мира истекли бы здесь слюнями.

Я не преувеличивал. Коллекция Харли стоила миллионов шесть, не меньше. Книги, книги, книги — к которым он больше не притрагивался, потому что вступил в тот период жизни, когда чтение вызывает скуку. Если проживет еще десяток лет, снова к ним вернется. Сперва отказ от чтения выглядит вершиной зрелости — как водится, ложной вершиной. Такова человеческая натура. Я наблюдал это сотни раз. Когда доживаешь второй век, почти все видишь сотни раз.

— Даже не могу представить, что тебя ждет, — произнес он.

— Я тоже.

— Нам нужен план.

Я не ответил. Харли раскурил «Голуаз» и снова наполнил бокалы. Рука, покрытая сиреневыми жгутами вен и темными крапинками, дрожала. В семьдесят лет он сохранил длинную, хоть и поредевшую седую шевелюру и пышные усы, от никотина выглядевшие так, словно их пропитали воском. Было время, когда подручные звали его Буффало Билл. Теперь его парни думали, что Буффало Билл — это не истребитель бизонов и основатель «Дикого Запада», а серийный убийца из «Молчания ягнят». А сам Харли опирался на трость с костяной рукоятью, хотя врач твердил, что однажды это добьет его позвоночник.

— Берлинец, — напомнил я. — Его убил Грейнер?

— Нет. Его калифорнийский протеже. Эллис.

— Ну конечно. Грейнер бережет себя для заварушки покруче. Он придет за мной.

Харли опустился на диван и уставился в пол. Я знал, чего он боится: если я умру первым, между ним и совестью больше не останется спасительного барьера. Джейк Марлоу — чудовище, это факт. Он убивает и пожирает людей, что автоматически делает Харли соучастником преступления — факт, вытекающий из предыдущего факта. Пока я живу, хожу, болтаю и каждое полнолуние меняю обличье, он может жить в своем декадентском сне. Я говорил, что мой лучший друг — оборотень? Черт возьми, утро предстоит веселое. Это я помог Марлоу замести следы. Возможно, без меня он бы покончил с собой или окончательно свихнулся. У него один из верхних зубов слева — из чистого золота, а такой анахронизм уже свидетельствует, что у человека не все в порядке с головой.

— Остальной Охоте велено держаться подальше, — сказал Харли. — Это дело Грейнера. Ты его знаешь.

Да уж, Эрик Грейнер — Большая Шишка в Охоте. Вся элита ВОКСа (Всемирного объединения по контролю за сверхъестественным) зависит от их деятельности — или спонсируется теми, кто опять-таки от них зависит. Дело Грейнера — отслеживать и убивать представителей моего вида. Моего вида. Убийцы ВОКСа поработали так, что в нашей стае уже лет сто не было слышно детского плача. Теперь я последний.

Я подумал о Берлинце, которого на самом деле звали Вольфганг (Бог, может, и умер, а вот ирония жива), и попытался представить его последние минуты: ледяной наст уходит из-под лап, лунный свет заливает морду и взмокший мех, в глазах на долю секунды отражается неверие, страх, ужас, потом печаль и облегчение — и наконец последняя ослепительная вспышка серебра.

— Что думаешь делать? — повторил вопрос Харли.

Вервольф — не гангстер. Наш черный юмор. Я посмотрел в окно. Снег наступал с неизбежностью ветхозаветного мора. Прохожие скользили в блестящей колючей пелене, которая создавала иллюзию, будто они все еще дети, а потом — при резком вздохе — ошеломляла воспоминанием, что детство уже прошло, и прошло безвозвратно. Две ночи назад я сожрал специалиста по страховым фондам. Я был в фазе, когда покушаешься на самых неприглядных типов. Возможно, в последней моей фазе.

— Ничего, — ответил я.

— Тебе лучше уехать из Лондона.

— Зачем?

— Не время рассуждать.

— А по-моему, самое время.

— Глупости.

— Харли…

— Сейчас твой долг — выжить. И наш тоже.

— Что-то я сомневаюсь в вашем долге.

— Тем не менее. Ты должен жить. И избавь меня от своей поэтической чепухи об усталости. Это ложь. И дурной тон.

— Это не дурной тон. Я устал.

— От жизни, от предсказуемости, от глупости, от фальши… — Харли нетерпеливо взмахнул рукой. — Да-да, я все это слышал. Но я тебе не верю. Ты не имеешь права сдаваться. Ты любишь жизнь без всяких причин. Бога нет, но это его единственная заповедь. Пообещай мне.

— Пообещать что?

— Что не будешь сидеть сложа руки, пока Грейнер пытается выследить тебя и убить.

Раньше, воображая этот миг, я наделял его ощущением абсолютного облегчения. Миг настал и действительно принес облегчение, но оно не было абсолютным. В груди, выражая протест, метался жалкий огонек эгоизма. Не сказал бы, что он загорался так уж часто. Сейчас он вызывал лишь невеселую усмешку — как случайная эрекция у старика.

— Они его застрелили? — спросил я. — Герра Вольфганга?

Харли сделал глубокую затяжку, и, выпустив дым из ноздрей, расплющил «Голуаз» о днище обсидиановой пепельницы.

— Нет. Эллис отрезал ему голову.

2

Вся система демонстрирует аморальную жажду новизны — и победа Обамы на выборах тому подтверждение. Это все равно что Освенцим в свое время. Рассуждения о добре и зле здесь неуместны. Докажите, что мир не такой, к какому мы привыкли, и вы осчастливите некоторых из нас. Свобода закончилась. Смертные приговоры вызывают только психопатический восторг — а мой приговор явно запоздал. Я волочил себя по жизни десять, двадцать, тридцать последних лет.

Сколько живут оборотни? Мадлин меня недавно спрашивала. Если верить ВОКСу, около четырех столетий. Понятия не имею, как. Каждый погружается во что горазд — санскрит, Кант, высшая математика, тайцзи, но все это относится лишь к проблеме Времени. Проблема Бытия остается туманной как никогда прежде. (У вампиров временами начинается помешательство на кататонии — что, в общем, неудивительно.) Я последовательно перепробовал гедонизм, аскетизм, спонтанность, рефлексию, — все, от убогого сократизма до состояния счастливой свиньи. Мой механизм износился. У меня нет сил. Я все еще могу испытывать эмоции, но они оставляют лишь опустошенность — которая, в свой черед, опустошает. Я просто… Просто не хочу больше жить.

Беспокойство Харли переросло в отчаяние, а после — в меланхолию, однако я оставался в совершенно спокойном, даже мечтательном настроении. Отчасти дело было в отупении, которому я сознательно поддался, отчасти — в дзеноподобном принятии всего, отчасти — в банальной неспособности сосредоточиться.

Ты не можешь оставить все вот так, сказал он. Нельзя, черт возьми, плыть по течению. Сначала я отделывался фразами вроде «А почему нет?» и «Еще как можно». Но он так разнервничался, что пришлось достать трость, я испугался за его сердце и сменил курс. Дай мне все переварить, сказал я. Дай обдумать. Дай в конце концов отлежаться, как я и собирался — пока мы тут разговариваем, деньги капают впустую. Это была правда (Мадлин ждала меня в престижном отеле на другом конце города, и я уже уплатил за ночь 360 фунтов), но Харли она не слишком впечатлила: три месяца назад операция на предстательной железе оставила от его либидо одни воспоминания и лишила лондонских мальчиков по вызову чрезвычайно щедрого покровителя. К счастью, мне удалось бежать. Пьяный вдребезги, он обнял меня, заставил напялить теплую шапку и взял обещание, что я позвоню через день, когда, повторял он снова и снова, перестану строить из себя Гамлета и выброшу из головы эту сопливую патетическую дурь.

Я вышел под снегопад. Автомобили стояли в мучительном оцепенении, подземка Эрл-Корта была закрыта. Несколько секунд я просто привыкал к морозной едкости воздуха. Я не знал Берлинца, но разве он не был мне родней? Он почти попался в Шварцвальде два года назад, бежал в Штаты и пропал с радаров в районе Аляски. Если бы он оставался в лесах, то, возможно, сейчас был бы жив. (Мысль о лесе вызвала в воображении призрачный волчий силуэт и заставила холодные пальцы пробежаться по шкуре, которой здесь не было и быть не могло; горы, будто отлитые из черного стекла, глыбы льда и вой, от которого начинает горячо шуметь кровь в ушах, вой в небо, наполненное ароматом снега…). Но дом всегда зовет. Он тянет к себе, чтобы напомнить: ты принадлежишь этой земле. Они настигли Вольфганга в двадцати милях от Берлина. Эллис отрезал ему голову. Смерть существа, которое ты любил, наполняет жестокой красотой все вокруг: облака, перекрестки, лица, рекламу по ТВ. Горе переносимо, когда его с тобой разделяют. Если ты последний в роду, разделить горе не с кем. Ты абсолютно одинок даже среди толпы новых, невесть откуда взявшихся друзей.

Поймав на кончик языка пару льдистых хлопьев, я впервые ощутил, какую тяжесть мир обрушил мне на плечи, все обилие его мелочей и безжалостное, бессмысленное упорство. И снова усилием воли заставил себя не думать. Видимо, это будет моей пыткой: пытаясь выбросить из головы мысли о произошедшем, я вернее к ним возвращался.

Я раскурил «Кэмел» и кое-как сосредоточился. План: добраться до «Глочестер-роуд» пешком. Потом по кольцу до Фаррингдона. И десять минут взбивать сугробы до «Зеттера», где меня ждет Мадлин — да благословит Господь ее продажное обаяние. Я избавил уши от шерстяной шапки и зашагал прочь.

Харли был прав: Грейнеру нужно чудовище, а не человек. У меня есть время. До следующего полнолуния двадцать семь дней, а благодаря стараниям Харли в ВОКСе думают, будто я все еще в Париже. Эта мысль утешала, несмотря на все возрастающую уверенность — это паранойя, ты сам себя накручиваешь! — что меня преследует.

После поворота на Кромвелл-роуд последние сомнения развеялись. Меня преследовали.

Это паранойя, повторял я, но мантра утратила свою силу. Теплое покалывание в затылке сменилось холодом при одной мысли о слежке. Уличные здания и снег, превративший их в причудливые молекулярные структуры, только что не вопили: Тебя выследили. Вот и началось.

В буднях нет адреналина. Сейчас он пронизывал не только мое человеческое тело, но и волчьи атавизмы — остатки звериной сущности, которые не спешили уходить после превращения. Эфемерные звериные токи сплетались с реальными человеческими и наполняли почти вулканической энергией мозг, плечи, запястья и колени. Под ложечкой сосало, будто я ухнул на землю с самой вершины лондонского колеса обозрения. Абсурд ситуации был в том, что теперь, по колено в снегу, я даже не мог ускорить шаг.

Прощаясь, Харли попытался всучить мне автоматический «Смит энд Вессон», но я поднял его на смех. Хватит изображать мою бабушку. Я представил, будто он смотрит на меня сейчас через систему видеонаблюдения и говорит: «Да, Харли — заботливая бабушка. Надеюсь, теперь-то ты доволен, Марлоу, идиот проклятый».

Я выбросил сигарету и засунул руки в карманы пальто. Нужно предупредить Харли. Если у меня на хвосте Охота, они знают, где я только что был. Дом в Эрл-Корте не был оформлен на его имя (в документах он значился как магазин, специализирующийся на раритетных книгах, — и на первый взгляд в этом сложно было усомниться) и до сего момента казался идеальным убежищем. Если ВОКС докопался до истины, то Харли, последние пятьдесят лет бывший моим двойным агентом, доверенным лицом, родственником и другом, уже мертв.

Если, то… Если, то… Если на время забыть про ежемесячные превращения, способность к бесконечной игре с логическими категориями — главное сомнительное достоинство оборотней, от которого мне самому тошно. Вот почему люди выдыхаются к восьмидесяти: причина в банальной усталости. Со стороны это выглядит как сбой в работе организма, рак или инфаркт, но на самом деле это неспособность и дальше штурмовать мирские крепости причин и следствий. Если мы пригласим Шейлу, Рону придется отказать. Если на завтрак копченая селедка, на обед будет сырный пирог. Чтобы отследить все «если» и «то», которые находятся в твоем распоряжении, требуется как раз около восьмидесяти лет. Слабоумие — всего лишь разумное признание факта, что ты больше не можешь.

Мое лицо пылало. Снегопад — что-то вроде небесной студии звукозаписи, в нем даже самые мелкие шумы становятся отчетливыми: вот кто-то открыл банку пива; рыгнул; с щелчком закрылась дамская сумочка. Три пьяных парня через дорогу самозабвенно били друг другу морды. Таксист, завернувшись в шерстяное одеяло, приплясывал возле открытой дверцы автомобиля и жаловался кому-то по мобильному. У дверей «Фламинго» двое вышибал с хот-догами и в папахах распоряжались дрожащей цепочкой тех, кто жаждал скорее нырнуть в тепло клуба. Это тебе не молодое мясо с кровью… После Проклятия такие мысли случаются очень не вовремя — как юношеская эрекция на публике. Я перешел дорогу, пристроился в хвост очереди, с буддийской отстраненностью оценил прелести трех не совсем одетых леди, которые стояли передо мной, и набрал Харли по защищенной линии. Он ответил после третьего гудка.

— Меня преследуют, — сказал я. — Тебе лучше куда-нибудь уехать. Там небезопасно.

Минута ожидания. Вот он, пьяный, с трубкой в дрожащей руке. Я словно наяву видел, как он, морщась, встает с дивана — волосы всклокочены, пальцы сминают «Голуаз».

— Харли! Ты слушаешь? Дома небезопасно. Убирайся оттуда.

— Ты уверен?

— Уверен. Не трать время.

— Нет, я хочу сказать… Они не знают, что ты здесь. Не могут знать. Я видел сегодняшние обновления Интела. Черт возьми, я их сам писал. Джейк!

Под таким снегопадом найти меня по следам невозможно. Если он высматривает меня через дорогу, то сейчас стоит в дверном проеме. Там был лишь один худощавый лохматый брюнет модельного вида, одетый в пальто-тренч и как будто всецело поглощенный своим телефоном. Если это он, то он или идиот, или очень старается, чтобы я его заметил. Других подозрительных объектов поблизости не наблюдалось.

— Джейк!

— Да. Слушай, кончай маяться дурью. Тебе есть куда пойти?

Я услышал судорожный вздох и почти увидел, как он понуро горбится в своем льняном костюме — усталый, старый. Вдруг осознать, что прикрытие в ВОКСе пошло к чертям… Это было выше его сил. В семьдесят лет поздно начинать с нуля. Судя по тому, что я слышал из телефонной трубки, он представил именно это — съемные комнатушки, взятки, псевдонимы, рухнувшее доверие. Для старика это конец.

— Я могу поехать к Основателям, при условии, что не схвачу пулю по дороге на Чайлдз-стрит.

Основателями Харли называл «Основы» — элитный закрытый клуб с дворецкими а-ля Дживс, самой современной охраной, бесценным антиквариатом, лучшей развлекательной программой, массажным салоном, штатной гадалкой и шеф-поваром, которого эксперты «Мишлена» оценили в три звезды. Членство в клубе подразумевало богатство, но исключало славу; популярность привлекала внимание, а здесь отдыхали состоятельные люди, которые не переносили шумихи. По словам Харли, о существовании клуба знали всего человек сто.

— Давай я сначала проверю, — предложил он. — Свяжусь с ВОКСом и…

— Пообещай, что возьмешь пистолет и уберешься оттуда.

Он знал, что я прав, просто не хотел в это верить. Только не сейчас, когда он настолько не готов. Я представил, как он осматривает комнату. Свои книги. Столько всего закончилось в один момент без предупреждения.

— Ладно, — сказал он. — Дерьмо.

— Свяжись со мной, когда доберешься до клуба.

Пока я топтал снег у «Фламинго», мне в голову пришла благая мысль. Ни один Охотник не будет так рисковать на публике. Снаружи ночной клуб был представлен темным, ничем не выделяющимся кирпичным фасадом и металлической дверью, которая с таким же успехом могла вести в банковское хранилище. Над ней розовым неоном светился маленький силуэт фламинго, заметный только завсегдатаям. Если бы я был героем кино, то вошел бы, а потом ускользнул от погони через окно в сортире, а может, встретил бы девушку и позволил увлечь себя трагической страсти, которая рано или поздно спасла бы мне жизнь (увы, девушкой при этом пришлось бы пожертвовать). В реальности я бы вошел, проторчал четыре часа у барной стойки, все время ощущая затылком взгляд моего наемника и мучаясь бесплодными догадками, кто же это, а потом снова очутился бы на улице.

Я вышел из очереди. Мне сопутствовала странная теплая уверенность, что я поступаю верно. Я бросил беглый взгляд на модельного юношу в тренче. Он наконец спрятал мобильный и направился прямиком ко мне, хотя я все еще не был уверен, что он и есть моя гончая. Признаться, свет еще не видел такой изящной походки. Я посмотрел на часы: 12:16. Последний поезд с Глачестер-роуд отходит в 12:30. Даже таким шагом я успеваю. А если нет, всегда можно остановиться в «Кавендише» и на эту ночь избавить Мадлин от моего общества. Хотя это как раз небезопасно: я предоставил ей неограниченную свободу действий в плане заказов в «Зеттере», так что к утру рискую остаться банкротом.

Можно возразить, что это мало похоже на соображения человека, уставшего от предсказуемости, глупости и фальши. Допустим. Но одно дело — знать, что до смерти двадцать семь дней, и совсем другое — понимать, что она может явиться за тобой в следующую секунду. Дать убить себя здесь, в человеческом обличье, будет пошло, неосмотрительно и — хотя справедливости и так не существует — несправедливо. К тому же мой преследователь — явно не Грейнер. Харли сказал, его светлость интересует чудовище, а не человек. Мысль о том, что меня прикончит кто-то иной, а не лучший из Охотников, была невыносима.

Я остановился под уличным фонарем, чтобы раскурить очередную «Кэмел». Внутренний циник не преминул заметить, что этих притянутых за уши доводов вполне достаточно, чтобы оправдать безнадежное, внезапно охватившее меня желание не умирать.

В этот момент пуля, не издав ни единого звука, прошила фонарь в десяти сантиметрах у меня над головой.

3

Когнитивный диссонанс. Одна часть меня еще пыталась уложить в голове факты — хруст, как от разломанного рождественского печенья, облачко пыли, стремительный рикошет — чтобы окончательно поверить: да, в меня только что стреляли. Другая часть меня оставила эти логические игры в дверном проеме банка «Брэдфорд и Бингли» — именно туда я нырнул в поисках укрытия.

Каждому из нас порой хочется иметь такую реакцию, реакцию агента 007. Каждому из нас порой хочется самых невообразимых вещей. Вжавшись спиной в дверь, которая — судя по запаху — служила сортиром для бродяг, я наряду с ожидаемыми мыслями («Ну, вот и все», «Теперь-то Харли сможет опубликовать дневники» и «От нас ничего не останется») обнаружил в голове мысль о том, с какой же головокружительной скоростью финансовые институты — и Б&Б в их числе — рухнули с началом экономического кризиса. Рекламу банков и строительных компаний продолжали крутить даже через недели после того, как от этих концернов остались лишь названия в отчетности. Глядя на даму в зеленом пиджаке и черном котелке, в чьей улыбке объединились сексуальное и финансовое ноу-хау, многие просто не могли поверить, что компании, которую представляет дама, больше не существует. Я видел это раньше, видел смерть всякой уверенности. Я был в Европе, когда Ницше и Дарвин провозгласили смерть Бога, и в США, когда обвал Уолл-стрит оставил от американской мечты лишь сломанный чемодан и пару изношенных ботинок. Особенность нынешнего мирового кризиса лишь в том, что он совпал с моим собственным. Повторяю: я не просто не хотел, я действительно больше не мог жить.

Очень удобно произносить подобные вещи, дрожа от благородного негодования — ровно до тех пор пока над головой не начнут свистеть пули. Второй бесшумный выстрел выбил фонтанчик кирпичной крошки из стены Б&Б. Серебро? Если нет, мне нечего бояться, но проверить это можно только одним способом: поймать грудью пулю и посмотреть, протяну ли я лапы. Я распластался по земле. В ноздри ударил застарелый запах мочи. Вот счастье-то. Двигаясь со скоростью гусеницы, я переполз в угол, из которого более-менее было видно улицу.

Модельный мальчик в тренче стоял в двадцати ярдах, повернувшись ко мне спиной и держа левую руку в кармане. Либо в меня стрелял он (и теперь намеревался покончить с собой, поймав ответную пулю), либо кто-то еще. В этом случае парень — клинический идиот, раз еще не сообразил, что тут творится. Вся картина напоминала обложку альбома восьмидесятых: резко очерченный силуэт в пальто, снег и припаркованные то тут, то там автомобили. Я почувствовал искушение окликнуть его, хотя один Господь знает, что бы я мог ему сказать. Возможно, слова любви: неизбежная смерть наполняет человеческое сердце нежностью к ближнему.

Сложно сказать, сколько он там простоял. Время не нарушало статику картины, давая ход только мыслям… Неиспользуемый вход в известный лондонский банк в мгновение ока превратился в общественный туалет; низменные животные инстинкты легко возобладали над разумом; цивилизация стремительно катится в манихейский тупик, человек превращается в зверя… Неожиданно парень повернулся и направился прямиком ко мне.

Я вскочил и снова прижался к стене. В голове беспорядочно метались мысли. Если мы сойдемся в рукопашной, кукольный мальчик не протянет и трех секунд, но насколько я мог судить, дело к этому не шло. От пересечения с Коллингэм-роуд меня отделяли тридцать ярдов, четыре припаркованные машины и пара старомодных телефонных будок на углу. Рискованно. Но в дверном проеме, безо всякого оружия, меня можно было брать голыми руками.

Тем временем красавчик с модельными скулами, по которым прямо-таки тосковал мой кулак, сократил дистанцию вдвое и снова остановился. Несколько секунд он стоял, чуть нахмурившись, словно забыл, зачем шел. А затем, именно в тот момент, когда я уже собрался открыть рот для вопроса «Парень, какого хрена тебе надо?», опустил руку в карман и медленно вытащил «Магнум» с глушителем — махину такого веса, что я даже засомневался, сможет ли он ее поднять и прицелиться. Он улыбнулся мне — большой чувственный рот с белоснежными зубами на худом лице прекрасно смотрелся в сочетании с темными, подведенными тушью глазами — а потом неожиданно твердой рукой поднял оружие и направил прямо на меня.

Пока мозг дрейфовал, тело пришло в боевую готовность. Я еще не сообразил, что делаю, а уже согнул ноги в коленях, словно для прыжка (снова явился огромный призрачный силуэт волка, носитель совершенно бесполезной сейчас памяти), выбросил руки вперед и расставил пальцы. В голове метались обрывки сущего бреда: стыдно не увидеть первые крокусы, если бы только была жизнь после смерти, но нет — лишь рот, забитый землей, далее — ничто…

Рука парня, прошитая пулей, дернулась. Брызнула кровь. Пистолет полетел на землю. Парень коротко взвизгнул, сделал пару шагов, пошатываясь и зажимая запястье здоровой рукой, и рухнул на колени в снег. В его лице, меньше всего похожем на трагическую маску, читались смущение и разочарование, рот беспомощно раскрылся. На нижней губе повисла ниточка слюны (образ, безмерно растиражированный современной порнографией) — вытянулась, оборвалась, упала… Пуля прошла через ладонь, слегка задев вены. Если бы я перегрыз ему срединный нерв, последствия были бы куда серьезнее, но, учитывая хирургическую аккуратность нынешних пистолетов, парню ничего не грозило. Он присел на пятки и обвел землю мутным взглядом, будто искал слетевшую шляпу. Магнуму он уделил столько же внимания, как если бы это была пачка сигарет.

Посыл снайпера был предельно ясен: «Если я сумел прошить руку твоего дружка с такого расстояния, мне ничего не стоит в любой момент продырявить и тебя». Словно мы вели беседу, и эти слова были тихо сказаны мне на ухо.

— Кто ты? — обратился я к парню.

Он не ответил, только поднялся, морщась и баюкая раненую руку. Боль превращает конечность во что-то непомерно большое, горячее, требующее немедленного успокоения. Парень осторожно наклонился, подобрал Магнум и убрал в карман пальто. Затем, по-прежнему не говоря ни слова и даже ни разу на меня не взглянув, отвернулся и побрел прочь.

Я был уверен, что правильно оценил уровень риска и моей временной безопасности, но мне пришлось приложить огромное усилие, чтобы покинуть убежище дверного проема. Я сделал три шага и остановился. Перед мысленном взором тут же возник снайпер, наблюдающий за мной через прицел, и я не удержался от улыбки — ибо любое взаимопонимание доставляет своеобразное удовольствие. Я спиной ощущал все то огромное ледяное пространство, которое в любую секунду могла прорезать серебряная пуля. Запах летящего снега казался благословением небес, поскольку за время лежания под дверью я успел собрать на свою шкуру все ароматы чертова старого писсуара. Я сделал четвертый шаг, пятый, шестой… Десятый. Ничего не произошло.

Теплое покалывание в затылке не исчезло, но я без происшествий добрался до Глачестер-роуд и на кольцевой сел на последний поезд до Фаррингдона.

Пока я был в метро, Харли пытался мне дозвониться, а потом оставил сообщение. Он благополучно добрался до «Основ».

4

Сейчас уже трудно представить, что в 1965 году — году, когда я спас Харли жизнь — вовсю бушевала сексуальная анархия. Демонстрации против войны во Вьетнаме, объединившие девушек и молодых людей, высвободили эротический потенциал политических акций. Из печати вышла нарушавшая все табу «Американская мечта» Нормана Мейлера. На обложках американских журналов красовалась Бриджит Бордо. В Англии приобрели печальную известность имена детоубийц Майры Хиндли и Иэна Брейди. Если и нельзя было сказать «Началось», то вполне можно было — «Начинается».

Теперь сложно думать иначе, но подобный образ мыслей — уступка популярной истории. Факты верны, но их интерпретация ошибочна. 1965 год, как его представляет нынешнее поколение, в действительности наступил только в 1975-м. И даже к этому времени произошедшее с Харли в ту далекую ночь продолжало повторяться. Оно повторялось десять, двадцать, тридцать лет спустя. И сейчас тоже.

Кузница Вейланда — пятитысячелетний мегалитический курган в долине Уффингтон, в миле восточнее деревушки Эшбери, на юго-западе от холма Белая Лошадь в местечке Беркшир-Даун. Скрытый маленькой рощей, он располагается всего в пятидесяти ярдах от Риджвея — дороги из известняка, которая повторяет изгибы местных холмов. Представители рода homo sapiens пользовались ею четверть миллиона лет — сперва опираясь на костяшки пальцев, потом приняв более приличествующее вертикальное положение.

Согласно старой легенде, если оставить у кургана лошадь и положить на придорожный камень монетку, лошадь подкует сам Вейланд — мифический кузнец из пантеона старых саксонских богов. И в наши дни туристы карабкаются на холм Белой Лошади, фотографируются, гуляют в округе, отчего-то понизив голоса — и не задерживаются там сверх необходимости. В любую погоду камни кургана так холодны, будто пару дней пролежали в морозилке. Ночью место просто вымирает.

Именно там они пытали Харли.

Вообще-то мне не полагалось там быть. Мне полагалось сидеть взаперти в погребе фермерского домика, немного переоборудованного под волчьи нужды, примерно в миле от холма. (Ах, милые уловки тех дней, когда о микропроцессорной технике никто и не слышал! В моем карцере, помимо меня, находился еще железный сейф с ключом от двери. Сейф был заварен, но в боку у него красовалась дыра, в которую могла пролезть человеческая рука. Человеческая. А так как я был в волчьем обличье, мне оставалось сидеть и ждать, пока я не превращусь обратно. Самые простые решения — самые лучшие.) Повторяю, мне полагалось сидеть в добровольном заключении, флегматично размышляя о бренности сущего, но в последний момент я дал слабину.

Я был в фазе, когда брат готов убить брата (запирая себя, я руководствовался не столько этическими соображениями, сколько страхом перед Охотниками, которых снова начали активно вербовать после разоблачения нацистского оккультизма), и воздержание вызывало почти агонию. Не помогали ни барбитураты, ни бензодиазепины, ни хлороформ, вообще ничего. В ту ночь я помедлил на лестнице, прокручивая в голове следующие несколько часов. Ты принимаешь наркотики, почти подыхаешь, затем возвращаешься в человеческий мир. Ты все еще жив и даже никого не убил. Прекрасно. Но. Голые стены, каменный пол, дурацкий непробиваемый сейф. Даже под землей полная луна для оборотня — это что-то вроде Девы Марии, раскинувшейся на кровати и стонущей: «Трахни меня, трахни, ну трахни, пожалуйста».

Корчась от боли и посылая все свои принципы к чертям, я начал подниматься по ступенькам…

Первоначальный порыв нагрянуть, подобно Ангелу Смерти, на ближайшую ферму прошел почти сразу. Это была просто небольшая психопатическая фантазия — целый месяц без свежего мяса. Надо учитывать, что к тому времени я уже был старым псом. Моим уделом давно стала пустая болтовня. На какое-то время ты, испытывая волчьи инстинкты, позволяешь голоду всецело овладеть телом. Мускулы горят, сознание разлагается до животного уровня. Ты бежишь, и ночь скользит по твоей шкуре подобно прохладному шелку. Я пересек железную дорогу Оксфорд — Дидкот севернее Абингдона, переплыл ледяную Темзу и углубился в восточные холмы Чилтерн на расстояние, равное Лондонской дороге. Идиотская «Хелп!» Битлз потеснила в хит-параде «Мистера Тамбурина» группы «Бердз», и теперь обе мелодии крутились у меня в голове, как пара назойливых мух. Помутившееся от голода сознание выцепляет какую-нибудь случайную деталь и раздувает до размеров тотема, ставит на бесконечный повтор.

Я убивал, я ел. На окраине деревни Чекендон один старый придурок, мучаясь от бессонницы, стоял посреди огорода, курил самокрутку и тупо смотрел на залитые лунным светом грядки. Он захрипел, когда я вышиб из него дух, но это был единственный звук, на который его хватило. Он выжил в битве на Сомме, убил одного парня в потасовке в Остенде, и вот узнал, что прямо у него под ногами растет что-то съедобное — сомнительное чудо торчащих из земли клубней.

Отмотаем пленку. Любовь. Перед вами продавщица из магритского чайного магазина, чьи темные кудри вызывают в крови жар, достойный пера Лоуренса. Три месяца они прогуливаются под ручку, а в ночь перед его отправкой в полк долго, упоительно занимаются любовью в комнате общего друга, который так удачно отсутствует. Окно открыто, их овевает морской воздух.

Дальше — война и ее рутинные ужасы. Конечности валяются вокруг, словно части непомерно большой куклы. Потери. Подслушанное: «Он не такой, как все».

Шли годы, а его либидо по-прежнему словно принадлежало семнадцатилетнему юнцу. Журналы «для взрослых», припрятанные за банками в сарае, богохульная эрекция, случившаяся, пока у него на коленях возились внуки. Даже толстая обвисшая задница Нелл вызывала желание — и это спустя годы, которые они вместе смололи на мельнице жизни. Если Бог чем-то недоволен, то может проваливать. Он слишком многое перевидал. Голову Джона, которая катилась, разбрызгивая кровь, по траншее; личинок, которые копошились в том месте, где у Штерна должны были быть пальцы ног…

Я оставил его кости среди окровавленных кочанов капусты и снова скользнул в лес. Отвращение к себе наступает примерно через час после охоты, но за прошедшие годы я поладил и с ним. Отвращение еще никого не убило. Вот одиночество…

Добравшись до «кузницы Вейланда», я остановился и осмотрелся. До рассвета оставался час. По правде говоря, не лучшее время, чтобы глазеть по сторонам. Примерно в миле, за цепочкой редких деревьев, виднелась ферма (и по совместительству — мой временный дом). Я стоял на возвышенности, круглый год овеваемой всеми ветрами Вальгаллы. Деревья здесь почти не росли, трава была тонкой. Чтобы скрыть ферму с глаз, потребовалась бы абсолютная темнота, по меньшей мере — густые сумерки. Здешние камни пробуждали что-то смутное, доисторическое. Воздух вибрировал от человеческого зловония с примесью первобытной силы. Неподалеку была припаркована «Кортина».

На шкуре выступила испарина. Останки последней жертвы обрели во мне последнее пристанище.

У входа в курган — заполненный темнотой провал между вертикальными валунами песчаника — двое мужчин были всецело поглощены каким-то предметом, который я не мог рассмотреть. Третий вглядывался в дорогу за деревьями.

— Терри, мне нужен фонарь, — прошипел он. — Тут темно, как у негра в заднице.

Расстановка сил была очевидна. Терри — тридцатилетний лоб, по меньшей мере лет на десять старше остальных — был главным. В руке он держал фонарь. Луч качнулся, на мгновение осветив того, который стоял на стреме, — по-мальчишески смазливое лицо с маленькими глазами, светлые волосы, ладонь инстинктивно вскинута к глазам. Затем фонарь с обидным равнодушием скользнул назад.

— Тупица, — пробормотал второй сообщник. — Ему, поди, нравится.

— Вытащи его, — приказал Терри. — Давай, Фидо, пора на прогулку.

— Пошевеливайся, ты!

— Он… Дай руку, Дез.

Между Терри и Дезом показалась их жертва — худощавый молодой человек с длинными вьющимися волосами, высоким лбом, тонкими запястьями и лодыжками. Ему связали руки и заткнули рот кляпом. Парень был практически голым, если не считать рубашки, которая с грехом пополам держалась у него на плечах, и одного черного носка. Он лежал на спине, по-видимому, в сознании, но был избит до такой степени, что даже не пытался подтянуть колени к животу — рефлекс, работающий на защиту наиболее уязвимых органов.

— Давайте уже, — снова прошипел третий. — Гребаный рассвет скоро.

— То он жалуется, что темно, как у негра в заднице, — сказал Терри, — то рассвет ему не угодил.

— Джорджи, заткнись, а? — произнес Дез. Он отхлебнул из бутылки с «Хейгом» и передал ее Терри. Тот сделал небольшой глоток, затем совершил издевательское возлияние на голову связанному парню — и тут же впечатал кулак ему в лицо. Словно переключатель щелкнул — и Дез обрушил на жертву по меньшей мере полдюжину ударов, целя в живот и ребра. По-видимому, такова была его натура: если Терри выпивал пинту, Дез выпивал шесть, но и этого ему было мало.

Парень на земле издал странный животный звук — скорее не вопль протеста, а стон отчаяния. Дез плюнул на него. В этот момент на его лице проступила почти сердечная улыбка — но через пару секунд бесследно исчезла. Терри сунул руку в карман и вытащил нож с зазубренным лезвием сантиметров пятнадцать в длину.

— Ладно, — произнес он тоном главы семейства в конце воскресного обеда. — Мы все знаем, что ему нравится…

Возможно, это странно звучит из моих уст. Возможно, в садизме и есть своеобразная красота, но это нелепое зверство было отвратительным. Души Деза и Джорджи были, по меньшей мере, смягчены сентиментальными пустяками вроде братства голубых воротничков, Королевы, семьи, матери и этого островка, осененного скипетром. Во время Чемпионата эти два достойных джентльмена срывали бы голоса на трибуне, размахивая флагами и проливая слезы. В отличие от них, Терри представлял серьезную опасность, но ему недоставало мужества и проницательности, которые и являются перекидными мостами между человеком и ему подобными. Воображение Терри было зациклено на нем самом. На какую-то долю секунды у меня в голове пронеслось видение, как он сидит на толчке, лицо расслаблено, мысли блуждают в только ему ведомых далях… Я мотнул головой и побежал.

Скорость. Скорость, недоступная их пониманию. Джорджи отправился к праотцам прежде, чем остальные успели что-нибудь сообразить. Я вырвал ему горло — что, впрочем, было излишне, так как за секунду до этого раздался отчетливый хруст ломающейся шеи. Когда я настиг Терри и Деза, кровавые ошметки еще болтались у меня в лапе. Слова здесь ни к чему. Я просто прекратил действие очень плохого спектакля. Дез кинулся прочь. Терри медленно осел с раскрытым ртом, а потом предпринял неуклюжую попытку подняться на ватные ноги. Дезу хватило одного укуса в брюшину. Я проглотил свежее мясо. Перед глазами встала картина: булыжная мостовая, угол улицы, симпатичная блондинка со сморщенным от рыданий лицом — но я прогнал видение. Я уже был сыт. Пожирая людей, пожираешь и их жизни.

Терри оглядывался с видом человека, который не может понять, что происходит, даже после того, как все подпрыгнули и хором закричали: «Сюрприз!». Он заговорил лишь когда я подошел, оставляя за собой цепочку теплых дезовых кишок.

— Пожалуйста. Пожалуйста

Вскоре было покончено и с ним.

Харли, их жертва, отполз на несколько футов и остановился. Я присел на корточки рядом. Он настолько отупел от ужаса, что казался спокойным. Я как можно бережнее вынул кляп и приложил к его губам свой ужасающий палец — не волчий и не человеческий. Тсс. Он то ли кивнул, то ли дернулся в конвульсиях. В любом случае, больше он не издал ни звука. Я отыскал у входа в курган брюки и принес ему. Все его лицо превратилось в сплошной синяк. Левый глаз заплыл и не открывался. Правый он скосил, пытаясь меня рассмотреть.

Пока я его развязывал, он напряженно следил за моими руками. Три сломанных пальца превратили обычный процесс надевания штанов в адский труд, но я не рискнул предложить ему помощь. Парень и так был на грани. Я отошел на пару футов и снова присел на корточки. До меня с опозданием дошло, что я не продумал план действий после освобождения моего пленника. Попытайся он сбежать, или уйти, или уползти, я бы не стал препятствовать, даже если бы это значило немедленно выдать свое местонахождение (этой ночью я работал так грязно, что не удивился бы, получив пулю прямо на пороге дома). Но парень не оправдал моих ожиданий. Он невероятным усилием поднялся на ноги, сделал три или четыре шага — и рухнул в обморок.

Судя по небу, до рассвета оставалось не более получаса. Если подумать, я не так уж сильно наследил. Я быстро подобрал тела и спрятал в «Кортину». Из веточки, обернутой рукавом Деза и смоченной в бензине, получился отличный фитиль. По счастливой случайности в кармане Терри нашлась зажигалка «Ронсон» из нержавеющей стали.

Я поднял бесчувственного Харли, взвалил на плечо, поджег рукав и побежал.

5

Дальнейшее, как говорится, уже история.

Я позвонил Харли из фойе «Зеттера».

— Я чист, — сказал он. — Мне только что звонил Фаррелл. Они и не знали, что ты здесь. Преследовали вообще не тебя. Тот парень был даже не из лондонского отделения. Француз. Надеюсь, ты понимаешь, что сейчас я мог бы спокойно спать дома в своей постели?

Мой охотник, Поль Клоке, уже месяц был под надзором парижского ВОКСа.

— Мелкая сошка, — пояснил Харли. — Просто он слишком часто оказывался в неподходящих местах в неподходящее время. К тому же, похоже, он достал Жаклин Делон.

Жаклин Делон — наследница состояния «Делон медиа», страстная оккультистка и редкая красавица. Я видел ее вживую всего один раз десять лет назад, когда она выходила из дубайского отеля «Бурж Аль Араб». Кажется, ей тогда было за тридцать. Гладкие, тщательно уложенные рыжие волосы, плотно облегающее зеленое платье, большие солнечные очки; тонкие губы скрывают за улыбкой постоянную скуку. Я поддался фрейдистской блажи и дополнил ее образ воображаемым запахом эспрессо и легким запором. Ее отец, разбогатевший на перевозке грузов, был известным распутником и садистом. По слухам, она унаследовала от него не только состояние, но и пристрастия.

— Французскому агенту вообще не полагалось быть в Англии, — продолжал рассказывать Харли. — Он должен был позвонить, чтобы мы забрали его из Портсмута. Но ты же знаешь этих французов. Они уверены, что мы все — некомпетентные педики.

— Ты хотел сказать — педики, к тому же некомпетентные.

— Смешно. В общем, черт знает, как так получилось, но Клоке следил за тобой в Париже, а потом вышел на охоту здесь. Решил сделать себе имя на скальпах. Я так понимаю, его забраковали в ВОКСе. Французы быстро его выследили и остановили, пока, по иронии судьбы, он выслеживал тебя.

— Этого не может быть, — возразил я. — Если бы этот дубина следил за мной в Париже, я бы знал. Он никуда не годится.

— Ты уверен?

— Уверен.

Я услышал, как в стакане звякнули кубики льда, и Харли сделал глоток. Фойе «Зеттера» заливал теплый мягкий свет. Звон бокалов и шепотки, доносящиеся из все еще открытого бара, наполняли меня странным спокойствием. Из-за стойки ресепшена за мной наблюдали две девицы в фирменных блузках. Когда я вошел, на их лицах появилась такая улыбка, будто я — воплощение их эротических мечтаний. Особенность цивилизованного общества заключается в том, что отнюдь не каждый проходимец может остановиться в шикарном отеле.

— И тем не менее, Джейкоб, он за тобой следил. Уверяю тебя. Я только что говорил с Фарреллом, он в штабе. Французский агент тебя засек и — хоть и с опозданием — сообщил нам. ВОКС действительно узнал, где ты, но всего десять минут назад.

Это меня совершенно не убедило, но, судя по голосу, Харли был измотан, а я не хотел волновать его еще сильнее. Да, в Париже за мной велась слежка. Некоторые мои знакомые оказались замешены в громком деле, а я ради удобства слишком часто завязывал контакты с людьми. Вполне возможно, что, вконец одурев от подозрительности, я не заметил хвоста — идиотского хвоста с Магнумом. Харли подтвердил, что пули в нем были отлиты из чистейшего мексиканского серебра. Кем бы ни был этот Клоке, он знал, на кого ведет охоту.

— В любом случае, нам нужно ненадолго встретиться, — сказал Харли.

— Ненадолго? Через двадцать семь дней я буду мертв.

Тишина в трубке. Я почувствовал укол совести.

— Ты мне больше не доверяешь, Джейк?

— Прости. Забудь.

— Я тебя не виню. Зачем тебе грустная старая королева с гипертонией и больной задницей. Теперь тебе нужен кто-нибудь молодой, кто-нибудь, кто…

— Харли, забудь, прошу тебя.

Снова тишина. Может, он молча плакал. После операции он стал особенно эмоционален. Правда заключалась в том, что мне действительно был нужен кто-нибудь другой, а может, вообще никто, потому что я уже больше века не чувствовал потребности в друге-человеке. Правда заключалась в том, что мне с самого начала не стоило сближаться с Харли, но в ту ночь, когда он оказался передо мной в неоплатном долгу, я был в фазе сильнейшего одиночества. Теперь, слушая, как он шмыгает носом и делает большой глоток, я подумал: сам виноват. Каждая вспышка гнева в настоящем — результат слабости в прошлом. Хватит. Спусти все на тормозах.

— Не обращай внимания, — сказал я. — Я просто бешусь из-за слежки.

Харли прочистил горло. Когда я видел, как он безуспешно пытается открыть банку с рассолом или ищет в кармане очки, которые на самом деле у него на лбу, у меня разрывалось сердце. Но что такое — разорвавшееся сердце? Просто чувство. Я имел дело с чувствами, но имели ли они отношение ко мне?

— Ладно, все равно тебе нет смысла уезжать сегодня из «Зеттера», — сказал Харли. — Они уже знают, что ты там. Позвони утром, когда проспишься и придешь в себя.

— Может, ограничиться первым пунктом?

Снова молчание. В такие моменты становилось особенно заметно, как старается Харли избежать слова «любовь».

— Ну и кто на этот раз? — спросил он. — Надеюсь, не та, с силиконовой задницей?

— Нет, та была Катя, — сказал я. — А эта — Мадлин. Никакого силикона. Все натуральное.

6

Один вампир написал: «Величайшая разница между бессмертными и оборотнями (кроме очевидной эстетической) заключается в том, что вампиры гордятся своей метаморфозой, в то время как оборотни ее стыдятся. Стать вампиром значит развить остроту ума и изящество вкуса; это все равно что распахнуть дверь убогого жилища, чтобы обнаружить за ней великолепный особняк. Развитие личности не знает границ. Вампир получает бессмертие, безмерную физическую силу, способность к гипнозу и полету, духовное богатство и умение глубоко чувствовать. Оборотень получает лишь дислексию и постоянную эрекцию. Никакого сравнения…». Все это написано ради одной-единственной мысли: оборотни могут заниматься сексом, а мы — нет.

Меня сложно назвать женоненавистником — но я сплю только с женщинами, в которых не боюсь влюбиться. У меня нет другого выбора, но это все равно тяжело. Не потому что нелюбовь мешает желанию (скорее наоборот; нынешнее поколение даже научилось с этим мириться), а потому что моя нелюбовь не длится долго — особенно с проститутками, большинство из которых вступают на этот путь в надежде почувствовать себя привлекательными. Очень многие столичные девушки по вызову невероятно привлекательны.

В прошлом году я нанимал двадцатидевятилетнюю аргентинку Викторию. С первой же минуты знакомства ее душа говорила с моей на каком-то сакральном языке. Мы занимались оральным, вагинальным и анальным сексом (именно в таком порядке; говорю же, я не женоненавистник) шесть часов подряд (3600 фунтов в денежном эквиваленте), потом сходили за покупками в «Борроу-маркет» и вместе позавтракали, любуясь Темзой. Переходя Хангерфордский мост, мы взялись за руки. Ветер взметнул ее темные волосы, и она подставила лицо для неизбежного поцелуя, почти с усталостью думая о том, что могло бы между нами произойти. Она мне чертовски нравилась. Затем она спросила: «Ты же понимаешь, что это плохо кончится?». Я посадил ее в такси на набережной Эмбанкмент, а потом позвонил в агентство и попросил больше никогда ее не присылать.

Может возникнуть вопрос: почему именно проститутки? Почему не поохотиться на симпатичных неонацисток, не приударить за какой-нибудь мамашей с педофильскими наклонностями? Тому есть две причины — глубокая и поверхностная. К глубокой я мало-помалу подбираюсь. Поверхностную можете получить прямо сейчас: непроститутки требуют взаимной страсти. Я вовсе не урод (и вообще не оборотень, судя по снимкам, которые Харли выкрал из ВОКСа), но далек от того, чтобы воспринимать женское внимание как нечто само собой разумеющееся. Я не могу тратить время в ожидании человека, который внезапно воспылает ко мне желанием. Это требует кучу времени. К тому же энергозатратно. При этом существуют профессиональные проститутки, которым, равно как врачам и дельцам (Леннон и МакКартни — счастливое исключение), требуются от вас лишь деньги.

У Мадлин белая кожа, зеленые глаза, распрямленные светлые волосы, короткое туловище и по-кошачьи игривые, упругие груди. Эта тщеславная, самовлюбленная, на редкость материалистичная девица мыслит и выражается исключительно штампами. Чаще всего ее можно видеть покупающей новую маечку. Она легко впадает в ярость. Так же легко приходит в состояние полной беспомощности. Ей нужен шарманщик, а не его обезьянка. Если ты загоришься, ей будет жалко на тебя помочиться. Дешевая галантерея «Амис» — вот ее лингва-франка. Ее телефон отвечает «мбааа». Все эти мелочи надежнее, чем духовная нищета, поддерживали мою нелюбовь — но и это не могло длиться вечно. Еще месяц, и я разгляжу в ней несчастного ребенка, трагическую историю давно угасшей любви. Несомненно, там будет обожающий ее Отец-Маразматик и порочная Ревнивая Мать. Прожив и увидев так много, обзаводишься дурной привычкой копаться в чужих биографиях в поисках смягчающих обстоятельств. Люди просто кишат информацией, каждый — своей, и мне до зубовного скрежета хочется выведать ее всю. Впрочем, это бессмысленно, потому что при ближайшем рассмотрении человек в первую (а также вторую и третью) очередь оказывается едой.

Мадлин ждала меня в номере люкс на верхнем этаже «Зеттера» — студии, отделанной в стиле шестидесятых. Плакала моя кредитка: я нанял ее на всю ночь.

— Приветик, — сказала она, поднимая бокал, затем прикрутила громкость телевизора и направилась ко мне с кошачьим блеском в глазах. Шла «Экстремальная пластическая хирургия». Женщине вырезали жир с живота и пересаживали на ягодицы.

— Потрогай, — сказал я, протягивая ей ледяную руку. — Возьметесь меня вылечить, доктор?

Теплая, лощеная рука Мадлин с французским маникюром содержала обещание секса за деньги даже во влажных подушечках пальцев.

— Только если тебе нравится больничная еда, милый, — со смехом ответила она. — Будешь шампанское? Или что-нибудь из мини-бара?

— Не сейчас. Сначала смою с себя эту гадость. Заказывай что хочешь.

Я три минуты простоял почти под кипятком, позволяя упругим обжигающим струям выбить из плеч остатки волчьей судороги. В голове по извечной привычке крутились бесполезные стратегии, перечень стран, неподконтрольных ВОКСу (Средний Восток, Демократическая республика Конго, Судан, Зимбабве и прочие веселые места), номера счетов в швейцарских банках, сейфы с таймерами, фальшивые паспорта, тайники с оружием и водители грузовиков, которых не интересует, что они везут. Но сквозь эту какофонию пробивался мой собственный голос, говорящий: ты же этого хотел. Прекрати. Успокойся. Спусти все на тормозах.

Я не смогу долго вести двойную игру. Я спал с Мадлин десять дней. За эти десять дней мой род оказался на грани уничтожения. Во время Проклятия ты просто одержим сексом с Ней (конечно, если ты гетеро; есть и гомосексуальные оборотни — «пидоборотни», как выразился один шутник), а в обычном состоянии твое либидо поддерживается ужасом, что секса ты как раз и не получил, и страхом, что в следующий раз все повторится. Из-за этого возникает множество проблем. Обращенных женщин всегда мало: ВОКС приводит соотношение одна женщина на тысячу мужчин. Сойтись с себе подобной практически нет шансов. Лично я пока не встретил ни одну.

В «Баффи» показывали бары и даже агентства знакомств для нелюдей. В реальной жизни нет ничего подобного. От интернета тоже немного толка: ВОКС запустил столько подставных сайтов (например, печально известный werewolffuckfest.com, благодаря которому отловили сотню «монстров» — исключительно мужского пола; дамы, если они вообще были, не откликнулись; сайт существовал месяц в середине девяностых), что никто больше не хочет рисковать.

В течение долгого времени поддерживалось романтическое объяснение того, почему среди оборотней так мало женщин: якобы наличие матки способствует душевной мягкости, которую никак не может вынести порочное волчье сердце. Женщины-оборотни, утверждал мужской идиотизм, должны были бы толпами совершать самоубийства. В первое же полнолуние после обращения они наверняка пожирали своих возлюбленных, а затем, мучимые невыносимым стыдом, уходили в какое-нибудь тихое место и там смиренно глотали серебряную сережку. Поразительно, как долго существовал этот бред, несмотря на все доводы против. С ним было покончено только в двадцатом веке (задолго до шумихи с Майрой и девочками Абу Граиба).

Теперь мы знаем: если женщин и не поражает вирус оборотничества, то уж точно не потому, что они трепетные розы с тонкой душевной организацией. Какова бы ни была истинная причина, их всегда не хватает. Это одна из величайших сексуальных трагедий. Или величайших сексуальных фарсов — потому что вожделение оборотней не приносит никаких практических результатов. Мы не размножаемся половым путем. Девушки-нелюди бесплодны, у мужчин нет спермы. Если ты не обзавелся потомством до превращения, у тебя уже никогда не будет детей. Процесс размножения оборотней сродни инфекции: выживи после укуса и получи набор когтей и клыков в качестве бонуса.

Но этот лозунг давно устарел. Теперь после укуса не выживает никто.

Согласно данным ВОКСа, новых оборотней не появлялось уже больше века. Укушенные умирают в течение двенадцати часов. Это загадка. Я стал оборотнем в 1842 году. Возможно, я был последним из обращенных. ВОКС, сбрендивший от научного скептицизма, отлавливал оборотней и сам совал им жертв в зубы — безо всякого результата. Последнее столетие наш вид двигался к вымиранию — с помощью ВОКСа или без нее. Ко времени проведения Всемирной выставки в 1851-м нас оставалось меньше трех тысяч. В год смерти королевы Виктории — примерно две с половиной тысячи. Когда человек ступил на Луну, нас насчитывалось всего 793 шкуры. ВОКС превратила Охоту в нелепицу. Эти парни трудились так усердно, что сами себя оставили без работы. Их финансирование ежегодно сокращалось. Организация впала в меланхолию. Ты станешь лебединой песней Грейнера, сказал Харли. Его последним шедевром.

Я вышел из душа, раздразненный жаром и пульсом Мадлин, которая замерла в многообещающем ожидании. Все произойдет, как всегда. Одна сильная прямая фрикция, аллегро, чтобы отбросить лишние мысли и почувствовать ее тепло; затем вторая, третья, четвертая — адажио, ритардандо, граве. Абсолютная страсть и абсолютная скука в одном флаконе. Я буду делать то, что должен, с тупым отчаянием, наподобие тех толстяков, которые ритмично поглощают тонны шоколада и жареных цыплят. Одна из вещей, которых я панически боюсь, — угасание либидо. Все остальное меня уже давно не интересует, так почему бы и нет? Но и это, как водится, однажды пройдет.

Взглянув в зеркало, которое с угнетающим постоянством отражало спокойное лицо и темные глаза (каждый раз, когда их видел, я думал: Джейкоб, господи, сделай себе одолжение и остановись уже), я присоединился к Мадлин на кровати. По моей просьбе она выключила ТВ, легла на спину, раздвинула ноги в белых чулках, завела руки за голову в подчиненно-кокетливом жесте — и следующие пятнадцать минут постепенно мирилась с осознанием, что у меня нет эрекции. И, похоже, не будет — несмотря на все ее героические усилия.

Наконец, так ничего и не добившись, я признал поражение.

— Наверное, это смешно, — сказал я, — но сейчас поворотный момент в моей жизни. Со мной такого раньше никогда не случалось.

Профессиональная гордость Мадлин была уязвлена — и у нее не слишком-то получилось это скрыть. Она коротко вздохнула, отбросила за плечо светлые волосы и спросила:

— Может, попробуем как-нибудь по-другому?

Информация проверена.

Ты последний.

Мне жаль.

Такое называется отложенным шоком. Пока не улегся на нее, я отталкивал от себя это знание — а может, наоборот приблизил его так сильно, что не смог осознать. Но стоило мне положить руки на талию Мадлин и ощутить грудью твердость ее сосков, как мягкость ее тела и горячее дыхание непостижимым образом отшвырнули меня назад, в густую тошнотворную толпу. Я словно долго игнорировал тень, маячившую на периферии зрения, а потом оглянулся и увидел тысячефутовое цунами, готовое обрушиться мне на голову. Ты последний.

— Может, позже, — сказал я. — Ты ни в чем не виновата. Бывает.

Она только дернула подбородком, словно желая показать, что такого бреда в жизни не слышала. Взгляд ее при этом был устремлен на невидимого архивариуса, всегда ждущего рядом с блокнотом наготове. Нарциссизм Мадлин позволял ей обратить неловкие моменты в игру на камеру. Э-э, я не поняла, что тут происходит?

Моя голова соскользнула к ней на колени. Теперь я лежал, вдыхая запах ее теплой молодой промежности с примесью «Диор Аддикт». Перед тем, как я окончательно отказался от своих позорных попыток, перед глазами встал образ Эллиса в военной форме, который сжимает огромную волчью голову Вольфганга, а коллеги по Охоте снимают его на видео для анналов ВОКСа.

— Может, я сам сделаю тебе массаж? — предложил я. Если бы это был голливудский фильм, я отпустил бы ее, щедро заплатив за ночь, и героически встретил рассвет в одиночестве и размышлениях о бренности мира. Не хватает только серии кадров с мокрыми глазами на потускневшем лице (и лучше бы лицо принадлежало Аль Пачино). Взгляд за окно, на медленно просыпающийся город, зажженная сигарета, бутылка, стакан и выражение мудрости, уступающей под натиском смертной печали.

Но это не в голливудский фильм. Мысль о том, чтобы провести всю ночь в одиночестве, высвобождала бурю дурного адреналина и вызывала вторую фазу — самоотрицание. Лучше об этом не думать. Я стянул с Мадлин чулки.

— Так лучше? — спросил я немного погодя. Я выключил электрический свет, но оставил жалюзи открытыми. По-прежнему шел снег. Над городом висело серо-желтое небо. Заснеженные крыши сияли отраженным лунным светом, в котором мерцали серьги и масло на коже Мадлин. Я взял в руки ее левую ступню и начал легко массировать.

— Ммм, — пробормотала она. — Эротично.

Я делал массаж в тишине, которую нарушали лишь случайные стоны Мадлин. Я был уверен, что если остановлюсь хоть на минуту, уже не смогу справиться с внутренней бурей. Тут же вспомнилось, каким усталым казался голос Харли по телефону. Теперь я воспринимал эту усталость как первый признак готовности меня отпустить. Моя смерть сломает барьер между ним и теми ужасами, которые он помогал скрывать все эти годы — но одновременно и освободит его. Он наконец-то сможет уволиться из ВОКСа. Пойти своей дорогой. Сетовать каждое утро, в какую развалюху превратился, при этом надеясь прожить еще пару десятков лет. В конце концов найдет какое-нибудь теплое местечко, где сможет сидеть в соломенной шляпе, погрузив босые ноги в песок, и слушать голос пустоты. Если мне нужна альтруистичная причина, чтобы умереть, дальше и искать не стоит.

— Расскажи еще что-нибудь про оборотней, — пробормотала Мадлин.

Я занимался этим уже около часа, не опасаясь повредить ее психику — потому что не было такого нового удовольствия, которое она не могла бы впитать, как губка, в полной уверенности, что оно принадлежит ей по праву. Пока Мадлин было интересно, я мог удовлетворять ее любопытство всю ночь, весь год, всю ее оставшуюся жизнь. На самом деле она была не слишком хорошей проституткой.

— Я думал, ты заснула.

— Расскажи, как ты в первый раз убил человека.

«Что-нибудь про оборотней». Для Мэдди это всего лишь еще одна причуда клиента, но причуда, которая ее увлекает. В мире с приставкой «пост-» взрослые люди не могут избавиться от детской любви к сказкам. Гомер смеется последним.

— Красивая молодая девушка лежит на кровати в темной комнате и слушает сказку, — начал я. — Но девушка обнажена, а сказочнику чрезвычайно нравится ее тело…

Она секунду помолчала, а потом спросила:

— И что?

— Ничего. Пытаюсь сделать поправки на время. Не обращай внимания. Я убил свою первую жертву 14 августа 1842 года. Мне тогда было тридцать четыре.

— 1842… Получается…

— В марте мне будет двести один год.

— А ты неплохо сохранился.

— В момент превращения человеческое обличье всегда остается прежним. А вот волчье честно страдает от артрита и катаракты.

— Тебе надо выступить с этим по телику…

Расскажи, как ты в первый раз убил человека. Для нелюдя, как и для человека, жизнь представляет один долгий затянувшийся сюрприз, в котором он упорно пытается найти себе место. А ведь есть еще исключения, невозможные недоразумения, неизлечимые болезни…

— За месяц до того, как я убил свою первую жертву, я отдыхал в Сноудонии с Чарльзом Бруком — моим лучшим на тот момент другом. Год, как я уже сказал, был 1842-й. Мы были состоятельными, прекрасно образованными джентльменами, наследниками соседних поместий в Оксфордшире. Так что путешествовали мы так же, как делали все остальное: весело и не особо считая деньги, благо статус нам многое позволял. Чарльз был помолвлен, свадьбу назначили на сентябрь. Предыдущим летом я потряс родню, женившись на тридцатилетней американке-бесприданнице, в которую влюбился в Швейцарии.

— Что ты делал в Швейцарии?

— Мы с Чарльзом отправились в тур по Европе. Нет, не как «Роллинг Стоунз».

— Что?

— Мы ездили по Европе и смотрели достопримечательности, в то время это было обычным занятием для людей моего сословия. Арабелла путешествовала там с тетушкой — престарелой сварливой турчанкой своей единственной родственницей. Мы встретились в гостинице «Метрополь» в Лозанне. Это была любовь с первого взгляда.

Я очень нежно ввел большой палец во влажный анус Мадлин. Один режиссер порнофильмов из Лос-Анджелеса сказал мне недавно: эпоха ануса подходит к концу. Все подходит к концу. Ты вляпываешься в феерическое дерьмо и уже не веришь, что сможешь подцепить девчонку, но она все-таки появляется, а затем, конечно, уходит. На смену ей появляются другие, но и они уходят в конце концов. Печально.

— Она была в твоем вкусе? — спросила Мадлин, выгибая спину.

Я вынул палец и продолжил массаж.

— Нет, просто мы сразу почувствовали притяжение. Это была любовь.

Мадлин опустила ягодицы, достала из ведерка со льдом бутылку «Боланже» и сделала большой глоток.

— А-а, — сказала она, вероятно, весьма смутно представляя значение слова «притяжение». — Понятненько.

— Мы с Чарльзом разбили лагерь в паре миль от подножия Сноудона. Представь: сосны, березы, ручей блестит под полной луной, как расплавленное серебро…

— Да ну? Прямо под полной луной?

В первую брачную ночь мы с Арабеллой разложили постель так, чтобы на нее падал лунный свет. Хотелось бы мне увидеть, как он будет играть и на твоей коже…

— Да, прямо под полной луной, — подтвердил я. — А мы, идиоты, думали, что она остановится в 1969-м, после того, как по ней прогуляются астронавты. Для нас было ударом узнать, что один маленький шаг Армстронга абсолютно ничего не меняет для оборотней, хотя это был гигантский прорыв для человечества.

— Не отвлекайся, — попросила Мадлин. — Ты вечно сбиваешься, уходишь от темы и меня путаешь. Бесит.

— Ну конечно, — сказал я. — Прости. Ты дитя своего времени, тебе нужна история. Только история. Очень хорошо. Продолжаю: мы с Чарльзом развели костер и натянули палатку. Несмотря на ясное небо, было тепло. Мы поужинали соленой говядиной, сливовым вареньем, хлебом, сыром и горячим кофе, потом появилась фляга с бренди. Я помню это состояние: свобода, звездное небо над головой, древние духи леса и воды, общество хорошего друга и, словно привет из далекого дома — любовь и страсть красивой, нежной, пленительной женщины. Помнишь, я говорил, что нам многое позволял статус? В общем, это правда, но были моменты, когда я стыдился своего состояния.

— Как это у тебя выходит?

— Что именно?

— Ну, говорить как по телику?

Снегопад закончился. Комната снова превратилась в оазис ужасающего комфорта — комфорта, как его представляет нынешнее поколение. Из-за нового света, отдающего научной фантастикой, создавалось впечатление, будто мы на другой планете.

Дневники заперты в банковском сейфе на Манхэттене. Все, кроме одного. Этого. Последнего. У Харли есть пароль, запасной ключ и доверенность.

— Практика, — сказал я. — Слишком часто тренировался. Мне продолжать?

— Да, прости. У тебя был бренди и еще всякие чувства. Продолжай.

— Чарльз перебрал и к тому же устал от долгой дороги. Так что вскоре после полуночи он забрался в палатку и уже через минуту похрапывал… — Я приподнял волосы Мадлин и принялся изучать трапецию от лопаток до затылка. Латинское пособие по анатомии — незаменимый помощник, если нужно разрезать человека и сожрать его. — Чарльз спал, а я лежал у огня и думал об Арабелле. Мне казалось, я самый счастливый человек в мире. На момент встречи мы оба уже потеряли девственность, но крохотный опыт, который я получил в паре будуаров, не шел ни в какое сравнение с тем, что произошло между мной и Арабеллой. Она пылала огромной, неизменной, аморальной страстью. То, что мир заклеймил бы как извращение, выглядело у нас ангельской невинностью. Никаких запретов. Любая часть тела была для нас священна.

— По-моему, это называется развратом, — не без раздражения заметила Мадлин. Для нее было невыносимо оказаться не главной женщиной в комнате — даже если соперница почила полтора века назад.

— Разумеется, это был разврат, — согласился я. — Разврат высочайшей пробы. Но без сомнения, мы любили друг друга так сильно, насколько вообще могут любить люди. Важно, чтобы ты это поняла. Важно для дальнейшей истории.

— Угу.

— Ты поняла, что мы любили друг друга?

— Да… Господи, да… Не забывай про руки.

— Если бы это был По, Стивенсон, Верн или Уэллс, я покинул бы лагерь, привлеченный странным звуком или неясной фигурой.

— Что?

— Неважно. Я встал и отошел к ручью. Видишь ли, мысли об Арабелле вызывали у меня сильнейшее возбуждение. Выражаясь твоим языком, мне приспичило подрочить.

Мадлин ничего не сказала, но профессиональная закалка заставила вздрогнуть спину под моими ладонями. Так. Ладно. Не отвлекаемся.

— Я сделал шагов двадцать к деревьям вдоль ручья, расстегнул штаны и, задрав голову, начал себя удовлетворять. Я знал, что расскажу об этом Арабелле, когда вернусь домой. Для нее это было бы самым сладким таинством…

Я начал историю с хладнокровным автоматизмом, но теперь, сам того не желая, втянулся. Внезапно я ощутил, что двести лет — невозможно короткий срок. Воспоминание об обращении казалось колючкой, которая оцарапала меня всего секунду назад. Хотя меня тогдашнего и меня нынешнего разделяли две тысячи жертв. Я думал о них как о заключенных концлагеря. Мое чрево стало им братской могилой. Это вполне могло бы не случиться. Это вполне могло бы случиться с кем-нибудь другим.

— Продолжай, — поторопила Мадлин. Рассказ мешал массажу. Терпение никогда не входило в число ее достоинств.

— Это было последнее мгновение моей жизни в качестве человека, — я переключился на ее бедра, — и это было хорошее мгновение: аромат хвои, журчание ручья, теплый воздух и умиротворяющий лунный свет. Я представил, как она смотрит на меня, обернувшись через плечо, а я вхожу в нее сзади…

— Напиши роман, милый.

— А потом на меня бросился оборотень.

— О.

— Я сказал «бросился», но на самом деле я просто оказался у него на пути. Он бежал. Я все еще сжимал в руке член, когда услышал какой-то шум. Я даже вскрикнуть не успел, как он прыгнул на меня — огромный, вонючий, обезумевший от страха, — а в следующий миг уже исчез. На какую-то секунду я ощутил все: его скорость и вес, остроту когтей, зловонное дыхание, резкую боль от укуса и единственный взгляд удивительно красивых глаз… Затем он бросился в темноту, а я рухнул на землю. Одна рука оказалось в ручье, рубашка отяжелела от крови. Ледяная вода, горячая кровь — что-то было в этом контрасте. Счет шел на секунды, но мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем появились Охотники. Тогда они называли себя иначе — Слуги Света. Я увидел на другом берегу трех всадников в плащах, у них были револьверы и копья с серебряными наконечниками. Один держал большой лук и колчан с блестящими стрелами.

— Нет, тебе точно надо писать роман.

— Они меня не заметили, а шум галопа все равно заглушил бы крик, даже если бы у меня хватило сил позвать на помощь. Я остался лежать, странно равнодушный, на грани между сознанием и бредом. Не знаю, сколько времени прошло. Может, секунды, может, дни. Лунный свет казался мне ангелом, созвездия нежно склонялись надо мной — Пегас, Большая Медведица, Лебедь, Орион, Плеяды… Когда я дополз до лагеря, рана перестала кровоточить. Чарльз благополучно проспал всю историю, и какой-то странный приступ отвращения удержал меня от того, чтобы немедленно его разбудить. Я решил вообще ничего не рассказывать. Да и что бы я мог сказать? Что девятифутовое чудовище, наполовину волк, наполовину человек, набросилось на меня из ниоткуда, укусило и исчезло, и при этом его преследовали три охотника на лошадях? Во фляге еще оставалось немного бренди. Я промыл рану и как мог перевязал ее парой платков. Потом подбросил в огонь хвороста и сел у огня, пытаясь осмыслить произошедшее. У нас не было оружия, но если бы чудовище вернулось, я мог хотя бы поднять тревогу…

Теперь я лежал рядом с Мадлин, правой рукой ловко массируя ей позвоночник в технике шиацу. Большая часть ее разума была сосредоточена на ощущениях от массажа, меньшая — профессиональная — отдыхала без дела. И только крохотную частицу занимало, не является ли весь этот бред аллегорическим рассказом о какой-то психологической проблеме.

— Я все-таки заснул, — продолжал я. — А когда проснулся, рана полностью затянулась, так что следующие четыре дня поездки я боялся, что в лучшем случае поддался галлюцинации, а в худшем — сошел с ума. Каждый раз, когда я подумывал с кем-нибудь поделиться — с Чарльзом в первую очередь, с Арабеллой, когда вернусь домой, — возвращалось тошнотворное чувство вины, и я снова закрывал рот.

Мадлин легким отточенным движением провела подушечками пальцев по моему члену.

— Конечно, скрывая случившееся от Арабеллы, я чувствовал себя так, будто меня распинают на Голгофе. Жена снова и снова вглядывалась в меня, но вместо прежнего узнавания находила лишь странное отличие — и чем неуловимей оно было, тем кошмарней.

— Эй, — шепнула Мадлин. — Гляди-ка, что у меня есть.

— Я плохо спал, впадал то в отчаяние, то в эйфорию, два или три раза у меня без причины начинался жар, и весь месяц со дня укуса во мне нарастало странное новое вожделение, какого я никогда раньше не испытывал.

Мадлин повернулась и, ловко действуя бедрами, направила мой член в готовую принять его расщелину.

— Днем меня одолевали фантазии и только ночью я находил некоторое успокоение во сне. Арабелла… Что она могла дать мне, кроме своей любви? Больше у нее ничего не было. Но для меня ее любовь была словно жаркий солнечный свет для обожженной кожи.

По движению плечей Мадлин я понял, что она роется в сумочке на полу. Тишина. Затем шелест фольги. Мне передавалась легчайшая дрожь ее запястий, рук, плечей. Я прижимался грудью к ее спине, и наши сердца бились в унисон. Она ждала единственно верного момента. Внезапно я понял, что ей все еще сложно подавить ту крохотную частицу себя, которая не хочет быть проституткой. Собственная эрекция напомнила мне, как дрожала когда-то мальчишеская рука.

— Никогда еще, даже в медовый месяц, Арабелла не казалась мне такой желанной, — сказал я. — Но каждый раз, когда мы оказывались наедине, что-то меня останавливало. Нет, не импотенция. Моим членом можно было дробить камни. Скорее это был странный порыв подождать, подождать еще немного…

Мадлин вскрыла презерватив и медленно натянула на мой член. Со мной она пользовалась кондомами самого простого дизайна. После второй ревизии безразмерной сумочки она достала лубрикант и выверенным движением нанесла на большой и указательный пальцы левой руки. Я с величайшей осторожностью поднялся с кровати, словно любая мелочь — даже скрип матраса — мог нарушить эрекцию. Мадлин встала на четвереньки спиной ко мне: колени сведены, ягодицы подняты в жесте похотливой покорности. Если ее и интересовала моя история, то теперь — исключительно как рабочий инструмент, словесный афродизиак. Это требовало особой осторожности, и она об этом знала; такой подход мог обернуться против нее. Мадлин снова прогнулась, чтобы обработать лубрикантом анус.

— И что было дальше? — шепотом спросила она.

Арабелла раскинулась на кровати, нагая, с выражением лица, какого я никогда раньше не видел. Я заметил свое отражение в огромном позолоченном зеркале, подарке Чарльза нам на свадьбу: мой изменившийся облик был фантастично-абсурден и при этом — до скуки прозаичен.

Я ввел член в анус Мадлин. Теперь ее голова была занята исключительно покупками, которые она вскоре сделает на Кинг-роуд. Она издала короткий стон, призванный изобразить удовольствие.

— А эту часть истории я никогда не рассказываю, — сказал я.

Вот вам уважительная причина, почему я сплю только с женщинами, в которых не боюсь влюбиться.

7

Около трех Мадлин заснула, оставив меня наедине с ночью. В эти короткие предрассветные часы в сердце совершаются самые существенные перемены. Некоторое время я просто лежал на полу в ванной. Курил. Затем вышел на верхнюю террасу, покрытую свежим хрустящим снегом. Постоял, любуясь крышами Клеркенвелла. Заглянул в мини-бар и отдал дань уважения каждой бутылке, которую там нашел. Посмотрел телевизор.

В темноте с истинно британской неадекватностью заворчал снегоочиститель. Впрочем, когда открылась кухня «Зеттера», снег повалил с прежней силой. Лондонцы проснутся, выглянут в окно и воскликнут: «Это что-то новенькое!». Благодарение Господу. Что угодно, лишь бы что-то новенькое.

Рассвет медленно проявлял дагерротип города. Снег захватывал землю как человека захватывает новая идея. Мадлин проснулась с внезапностью, которая меня всегда поражала, переполненная свежей энергией. Она призывно качнула бедрами, намекая, что готова к новым постельным подвигам.

— Давай ты пока примешь душ, — предложил я, — а я закажу нам завтрак.

Через пятнадцать минут (зная Мадлин, можно было с уверенностью сказать, что она еще даже не намылила мочалку) раздался стук в дверь.

— Здорово, — с улыбкой сказал Эллис. — Извини, но это не обслуживание номеров.

Он знал, что у него будет всего секунда, прежде чем я хлопну дверью или брошусь на него, так что он быстро поднял ладони и сказал:

— Я безоружен. Просто хочу поговорить.

Знакомый мягкий голос с калифорнийским акцентом. Три года назад, морозной ночью в Доломитах, они с Грейнером поймали и чуть не убили меня. С тех пор он не изменился. Длинные, до пояса, светлые волосы обрамляли восковое лицо со впалыми щеками. Он мог бы показаться альбиносом, если бы не ярко-голубые глаза с выражением нечеловеческого высокомерия. Будь он нормального роста, выглядел бы героем древних саг. Но с ростом под два метра ему было самое место на задворках научной фантастики. Глядя на него, я не мог избавиться от чувства, что он родился хипповатой девчонкой в Сан-Франциско, а потом попал в зону радиации. Сейчас на нем были черные кожаные штаты и полинялый пиджак «Льюис».

— Можно войти?

— Нельзя.

Он закатил глаза и начал было «Джейк, перестань…» — а потом с хирургической точностью врезал мне между ног.

Я был прекрасным бойцом — когда-то. Меня считали опасным. Я знал каратэ, кунг-фу, джиу-джитсу, умел отправить противника на тот свет йельским приемом. Но если тебе десятилетиями приходится держать себя в руках, чтобы не вызвать подозрений Охоты, несложно потерять форму. Так что я сделал то, что на моем месте сделал бы любой мужчина: втянул воздух сквозь зубы, подождал, пока перед глазами рассеется туман, упал на колени, а потом, скорчившись, завалился на бок — и все это в полной уверенности, что прошедшая ночь была последней в моей жизни. Эллис переступил через меня (перед взглядом мелькнули мокрые байкерские ботинки, и меня обдало вонью с улицы) и закрыл дверь. Из душа донеслось чихание Мадлин. Не обратив на него никакого внимания, Эллис присел на край кровати.

— Джейк, — сказал он. — Ты должен кое-что узнать. Ты догадываешься, что я хочу сказать?

Я не догадывался, но от меня и не требовалось ответа. От меня требовалось только лежать, скорчившись, на полу, и судорожно глотать воздух.

— А сказать я хочу вот что: ты последний. На тебя брошены все силы. Больше никого не осталось. Все это шоу — ради тебя одного.

Я закрыл глаза. Не помогло. Снова открыл. Все, что мне было нужно, — один глубокий вдох, но легкие казались обожженными. Эллис сидел, раздвинув колени и положив локти на бедра. В окне у него за спиной висела сизая туча. Сыплющийся из нее снег казался пеплом. История связывает с падающим снегом все новые ассоциации: ленты серпантина, нацистские крематории, финал «Кубка мира», трагедию 11 сентября.

— Ты знал об этом? — спросил Эллис.

Я очень осторожно покачал головой. Он облегченно вздохнул — ну конечно, если бы я знал, у меня наверняка не получилось бы это скрыть, а это значило бы, что в ВОКСе утечка информации. Он покрутил головой, чтобы снять напряжение, сделал пару глубоких вздохов и выпрямился, глядя прямо на меня.

— Я кажусь тебе злобным ублюдком, — сказал он. — Здесь даже в воздухе что-то такое витает. Наверное, мне сейчас полагается на тебя помочиться или что-нибудь в этом духе.

Его длинные ловкие пальцы обладали той отталкивающей подвижностью, которую иногда можно заметить у виртуозных гитаристов.

— Не беспокойся, я не собираюсь ничего такого делать. Просто хочу на тебя посмотреть, прежде чем мы… Ну, закончим это. Последнее «ура», знаешь, — он выглянул в окно и пробормотал: — Господи, ну и погодка.

Несколько секунд мы молча наблюдали за кружащимися снежными хлопьями. Потом Эллис повернулся ко мне.

— Сказать по правде, — произнес он, — ситуация неоднозначная. Теперь все неоднозначно. Ни то, ни се. Не мораль, а каша. Нет, все более-менее нормально, все идет своим чередом… Вспомни того парня… как его… Фрицл? Который много лет насиловал свою дочь в подвале. Мы же его на самом деле не осуждаем. Мы знаем, что есть психология, есть какие-то причины. Это за гранью добра и зла.

Я услышал, как Мадлин переключила душ на массажный режим. В голове промелькнула мысль, что Эллис под действием наркотиков. Его лицо покрывала испарина.

— Нам повезло, — продолжал он. — Мы нашли тебя. Французский агент следил за подозреваемым и вдруг обнаружил, что подозреваемый следит за тобой. Мы думали, ты все еще в Париже.

Собрав остатки воздуха в груди, я еле слышно выдавил:

— Что же ваш агент меня не убил?

— Ну что ты, Джейк. Ты — добыча Грейнера. Сам знаешь. Вся Охота это знает, весь ВОКС. Это как пять Столпов Ислама.

Теперь я ощущал одновременно ноющую пронзительную боль в животе и колющую — в кишечнике, острую темно-красную пульсацию в затылке и рвотные позывы. Я приподнялся на локте и отрыгнул, что в моем состоянии было почти чудом.

— Не стану врать, — сказал Эллис. — Мне будет жаль, когда ты умрешь. Не люблю закаты — по крайней мере, закаты эпохи.

Его рука наткнулась на чулок Мадлин, который валялся на кровати. Он лениво подцепил его своими белыми, ужасающими, похожими на спаржу пальцами и, кажется, наконец сообразил, что тут творилось прошлой ночью. Это было на него не похоже. Я вспомнил, как Харли описывал Эллиса: «У него потрясающе извращенное мышление. Его понимание вещей не укладывается ни в какие рамки, не пытайся понять его логику. Когда имеешь с ним дело, нужно помнить, что он наполовину психопат».

— В литературе это называется развязкой, — сказал Эллис, отбрасывая чулок. — Вы с Грейнером сойдетесь лицом к лицу, и он поймет, что если убьет тебя, то потеряет смысл жизни и себя самого. И он тебя отпустит. Мы с ним об этом говорили. Он не исключал такой возможности.

Пока он трепался, я мысленно перебирал выходы из сложившейся ситуации. И совершенно некстати (я же говорил, что Бог, может, и мертв, а вот ирония жива) усмотрел во вчерашней позе Мадлин намек на содомию. Действительно, юмор освещает даже самый темный погреб.

— Но все-таки исключил, — почти пропищал я.

— Конечно, исключил. Всесторонне рассмотрел, взвесил и исключил. Сыновний долг победил.

Сыновний долг. Сорок лет назад я убил и сожрал отца Грейнера. Ему тогда было десять. Они всегда оказываются чьими-то отцами, матерями, женами, сыновьями. Это проблема, если ты убиваешь и жрешь людей. Одна из проблем.

— Какой позор, — пошутил я. Эллис не засмеялся. (Харли говорил, что он не смеется. Не в том смысле, что не умеет, а в том, что больше не видит в жизни ничего смешного. Он уже перешел эту грань.)

— Согласен, — откликнулся Эллис. — Это несмываемый позор. Но, к сожалению, решаю не я.

С потрясающим опозданием я задался вопросом, а что он вообще тут делает, если не собирается всадить в меня серебряную пулю или отрезать голову. Этот вопрос не давал мне покоя — вернее, не давал покоя той части меня, которая не была занята непосильной задачей наполнить легкие кислородом и при этом не сдохнуть от боли.

Кто-то постучал.

— А вот и твой завтрак, — сказал Эллис. — Приятного аппетита.

Он поднялся, снова перешагнул через меня и открыл дверь. Я услышал его голос откуда-то сверху:

— Занесите, пожалуйста, в номер.

Молодой человек с блестящими от геля волосами и в фирменной ливрее «Зеттера» внес в комнату огромный поднос с классическим английским завтраком.

— Колики, — прохрипел я. — Все отлично. Просто поставьте на кровать.

8

Когда я позвонил Харли, его телефон был выключен, что означало одно из двух: либо он в штабе ВОКСа, либо мертв. Я не мог отделаться от мысли, что его разоблачили. Через час после ухода Мадлин (большую часть завтрака я беспомощно провалялся на кровати, в то время как Мадлин с педантичной жадностью выбирала самые лакомые кусочки — все равно она позволяла себе жареное не чаще раза в месяц) я пришел к выводу, что визит Эллиса имел одну цель: заставить меня поверить в историю, как именно меня нашли. Извращенная психика и, вероятно, действие наркотиков не позволяли даже предположить, что у него на уме. Но в словах «Нам повезло. Мы нашли тебя» явно слышалась фальшь. Единственным осмысленным мотивом ВОКСа было поддержать иллюзию, будто прикрытию Харли ничего не угрожает. Что, разумеется, означало прямо противоположное.

Следующие несколько часов я провел, лежа с холодным компрессом на лбу и стараясь не напрягать все, что ниже пояса. Новости CNN, мелькавшие на плазменном экране, создавали необходимый белый шум. Я равнодушен к любым новостям: газетным сплетням, экстренным выпускам, сообщениям из горячих точек. Когда живешь так долго, ничто не ново. А новости — это ведь что-то новое? Через сто лет понимаешь, что есть только глубинные исторические циклы, которые повторяются раз за разом — с поправкой на приметы эпохи. Я на стороне Йейтса и его временных спиралей. Даже создатели «Новостей» понимают, что их материал уже устарел — и потому делают выпуски все более безразмерными, пытаясь придать им хоть подобие свежести. Программа «Вам слово» — последняя идиотская придумка телевизионщиков. Диктор зачитывает электронные письма зрителей: «Стив из Беркенхеда пишет: „Наши иммиграционные законы вызывают смех у всей цивилизованной общественности. Лозунг „Накормим весь мир“ просто абсурден…“.» Я еще помню времена, когда это меня раздражало или хотя бы развлекало, когда демократия, перебудоражившая Запад, превратила каждого блогера в политического критика и каждого пустоголового фашиста — в тайного революционера. Но теперь я ничего не чувствую — только спокойную отстраненность. На самом деле новости внушают мне постапокалиптическое настроение: как будто я сижу в одном из миллионов пустых домов (а за окном дюны, в которых копошатся насекомые размером с автомобиль), смотрю видео о событиях, которые когда-то кому-то казались важными, и гадаю, каким же идиотом надо быть, чтобы во все это верить.

— У меня были гости, — сообщил я Харли из бара «Зеттера», когда все-таки дозвонился ему после восьми вечера. — Утром заходил Эллис.

— Я слышал, — ответил он. — Ничего удивительного. Охота единодушно решила, что надо поставить тебя в известность.

— Меня не это волнует. Они слишком упирают на официальную историю «как мы тебя нашли». Это подозрительно.

— Джейк, господи, у тебя паранойя. Я сам говорил с тем французом.

— Что?!

— Ну, тот дурак с Магнумом. Клоке. Его привели к нам для допроса. Я все слышал. Он действительно за тобой следил. Он неделю следил за тобой в Париже.

Я отхлебнул шотландского виски. Бар был едва освещен, мягкая мебель терялась в таких же мягких тенях — тщательно воссозданная атмосфера прихоти, которую ты заслужил. Мое внимание привлекли белые икры брюнетки, которая, закинув ногу на ногу, сидела на высоком табурете у барной стойки и уныло потягивала коктейль через соломинку. Опять-таки, если бы это было кино, я подошел бы и разыграл утомленного жизнью мачо. Увы, только в кино одинокая женщина в баре означает одинокую женщину в баре и ничего больше. Эта мысль послужила еще одним мячиком для мысленного тенниса, на котором я был помешан. Каждый новый голливудский фильм — наглядный пример, в какую дыру катится Запад. Я представил свою смерть в виде одинокого каменного менгира, затерянного среди пустынного пейзажа. Ты просто идешь к нему. Просто как дыхание. Руки прижимаются к прохладному камню. Долгожданный покой.

— Зачем ему это? — наконец спросил я.

Я услышал, как щелкает малахитовая «Зиппо» и Харли нетерпеливо делает затяжку.

— Мы точно не уверены, — ответил он. — Клоке утверждает, что он — вольный охотник, и у него свои счеты к оборотням. Но в прошлом году он встречался с Жаклин Делон, так что дело может быть не так просто. Проблема в том, что он не в своем уме. Когда мы его подобрали, он был под дозой. Фаррелл сказал, в нем столько кокаина, что хватит поднять в воздух лошадь. Думаю, он и без наркотиков — конченый псих. В любом случае, мадам Делон — последний человек, который хочет смерти оборотня. Она вас очень любит, — Харли осекся. — Прости, прости. Сказал, не подумав.

— Забудь, — сказал я, допивая виски. Этикетка утверждала, что производитель — «Обан», но вкус был какой-то странный. — А как насчет агента, который следил за Клоке? Ты с ним говорил?

— Бруссар. Он уже вернулся во Францию. С ним говорил Фаррелл. Он подтвердил, что заподозрил за Клоке неладное и превысил полномочия, а когда понял, что Клоке следит за тобой, довольно робко нам об этом сообщил. Джейк, серьезно, хватит волноваться. У меня все в порядке. У нас все в порядке. Никто ничего не подозревает.

Я не стал звонить Харли из номера, опасаясь, что Эллис поставил жучка, которого я не заметил, хотя два часа после его ухода обшаривал комнату. Может, я и правда параноик. А может, просто устал тащить на себе мертвый скарб всех этих «если» и «то».

Временами я почти физически ощущаю вонь от всего того мяса и крови, которые прошли через мой желудок, вонь потрохов, которые я когда-то разорвал и проглотил. Наивность Харли напомнила мне, насколько же по-разному мы смотрим на мир.

— Все равно, слушай, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Надо тебя спрятать. Мне потребуется неделя, чтобы найти надежное место. Может, дней десять. Да, это трусливо, но сейчас ВОКС будет втрое подозрительней, чем обычно. Я думаю…

— Не надо, Харли.

— Джейк, я не буду слушать возражения.

— Хорошо, не слушай. Просто признай — мы движемся к тому, чего давно ожидали. Разве не так?

— Пожалуйста, перестань.

Когда взаимопонимание достигает такого уровня, можно предоставить всю грязную работу молчанию. За те три, четыре, пять секунд, что в трубке висела тишина, пути, по которым могла бы двинуться наша беседа, рождались, распускались и умирали, словно диковинные цветы в фильме с ускоренной перемоткой. К шестой секунде вся важная информация была обдумана и без единого звука обговорена. Нам будто выдали новую лицензию на притворство.

— Черт возьми, — сказал Харли. — Нам нужно это сделать. Я все равно тебя увезу, куда угодно. А если ты собираешься продолжать свою идиотскую суицидальную мелодраму, то даже я не помогу. Нам нужно это сделать. Нужно.

Жалость и раздражение слились воедино, дав мне заряд энергии для спора. Что ж, пусть так. Я нужен ему для успокоения совести. Сам я вторичен. Вот до чего я урезал его образ: человек, чей смысл жизни — следить, чтобы один знакомый оборотень не подох.

— Ладно, — сказал я.

— Как ты не поймешь…

— Я сказал ладно.

— Ну слава богу. Чего ты там фыркаешь?

— Да вот, заказал «Обан». А мне, похоже, принесли «Лафройг».

— Великомученик ты наш. Требуй моральную компенсацию.

Мы обсудили ближайшие планы. Разумеется, за «Зеттером» следили. ВОКС попытался внедрить своего агента, но сегодня начиналась международная конференция фармацевтов, так что отель был переполнен — и номера не освободятся еще как минимум сорок восемь часов. Управляющий знал меня лично и заслуживал доверия, а вот остальной штат можно было подкупить. Нам необходимо притвориться, будто все мои действия просчитаны ВОКСом.

— И это нас вполне устраивает, — сказал Харли.

— Да?

— Да, потому что завтра ты покинешь город со слежкой на хвосте. Я не могу проконтролировать все лондонское отделение. Я могуществен, но не всемогущ. Нужно рассредоточить их внимание.

Вот так это и бывает: ты ждешь, напряженный, а потом последний паззл укладывается в мозаику, и ты испытываешь ни с чем не сравнимое эстетическое наслаждение.

— Договорились, — сказал я.

— Что, вот так просто?

— Только мне нужно кое-что сделать. Еще капля мира и покоя. Ты уже решил, куда я поеду?

— Что тебе нужно сделать?

А эту часть истории я никогда не рассказываю. Она взглянула мне в глаза и сказала: это ты. Это ты.

— Всего лишь установить рекорд, — ответил я. — Твои маневры ограничиваются графством Корнуолл?

— Вот о Корнуолле я и думаю.

— Нужно будет сменить телефонные номера.

— Нет времени. Придется положиться на удачу.

— Я даже не знаю, ходят ли туда поезда.

— Поезда отходят каждый час с Паддингтона и Ватерлоо. Я забронировал тебе билет в офисе Аламо на Сент-Ив. Используй документы Тома Карлайла. Позвони, когда доберешься.

Снова молчание. Наступающая со всех сторон реальность и поразительное упорство, с которым Харли ее игнорирует. Только это упорство отделяло нынешний момент от неизбежного финала. Я представил, как Харли закрывает глаза, затыкает уши и погружается в поток бесполезных слов — все, что угодно, лишь бы не признавать близость конца. А что тогда? Что он сможет мне сказать, кроме «Прощай»? Что я смогу ему сказать, кроме «Прости меня»? Грусть прошила меня серебряной пулей. Вот в такие моменты я и думаю, что больше не хочу длить этот фарс.

— Позвони, когда доберешься, — повторил Харли и повесил трубку.

9

В миле от деревни Зенор, к югу от мыса, известного как Голова Гунарда, корнуолльское побережье щерится узкими пещерами и зазубренными фьордами. Пляжи (впрочем, назвать их пляжами значит сделать им большой комплимент) усеяны острой галькой и даже в самый солнечный день остаются холодными. Мутно-зеленая вода не вызывает ни малейшего желания купаться. Местные тинейджеры, не то страдающие от аутизма, не то ошалевшие от пубертатного периода, приходят сюда, чтобы выпить, покурить, посидеть у костра и предаться неумелому разврату. С другой стороны возвышаются крутые скалы.

«Сосны» — так называется высокий дом, который окнами смотрит на бухту, а задней стеной прислонился к холму, поросшему хвойным лесом. Он стоит на взморье на краю глубокой долины, на грязной колее («ПРОЕЗДА НЕТ»), которая ответвляется от сельской дороги. Та тянется на десять миль и соединяет прибрежные деревушки. Бывшая ферма с крупным рогатым скотом, ныне конный комплекс, находится в миле от берега, а ближайшее жилье скрыто от глаз и слуха густым лесом.

Это место должно было преисполниться для меня особого смысла — учитывая, зачем я сюда приехал. Но этого не произошло. Я родился не здесь. Не здесь стал оборотнем. Я здесь даже никого не убил — хотя жертва могла бы сорвать голос от воплей, и все равно ее услышали бы только пауки и мыши. Этот дом со временем должен был обрести ценность (вычтем последние полвека), но увы — ему так и не удалось завести хоть один секрет. Ни Гольбейна на чердаке, ни Родена под лестницей. Я приобрел его, потому что еще не владел недвижимостью на юго-западе и потому что дьявольски узкие бухточки идеально подходили для морских визитов Харли. Впрочем, за двадцать лет он воспользовался ими всего три или четыре раза.

И вот я здесь. Мейлер в первую очередь известен своими мрачными, сверхъестественными романами. И думается мне, он прав. Можно запереться в душном кабинете, охрипнуть от споров, сломать десяток карандашей и стереть костяшки пальцев, стуча по столешнице — но самые важные решения все равно принимаются в замкнутом пространстве нашего подсознания; решения не о том, что писать, а как. Я вернулся к истории, которую никогда не рассказывал до конца — и вот, пожалуйста! Я сижу взаперти в доме, который для меня ничего не значит, — как и любое другое место. Искусство, включая самую заурядную автобиографию, имеет своим источником мистическую необходимость.

Здешние комнаты с высокими потолками постоянно страдают от сырости и преимущественно пусты. Мебель, купленная с рук, представляет дикое смешение стилей: кремовый диван — привет из семидесятых; пластиковый обеденный стол; кровать с матрасом, столь продавленным, будто на нем устраивали оргии. Все изгрызено, обветшало, заросло паутиной и вызывает тоску. Прошлой ночью три лисы выбрались из погреба и уселись прямо на полу в комнате, подвергая сомнению мой и без того непрочный авторитет. (Просто еще одно собачье семейство. Они всегда появляются — рано или поздно. Я знал одну прелестную даму из Манхэттена, которая была готова выйти за меня замуж просто потому, что я очаровал ее собачонку. «Вы знаете, обычно он кусает всех мужчин. Никогда не видела, чтобы он так себя вел! А вы живете где-то рядом, да?»)

Хотя центральное отопление работало, в первую же ночь я съездил в Зенор и запасся дровами. Жизнь дома сосредоточилась в гостиной. Я взял с собой «Кэмел», виски и необходимый минимум провианта. Никакого ТВ, Интернета, радио или книг. Ничего, что дало бы мне отсрочку. Впрочем, это не мешало мне лентяйничать: к третьей ночи я так и не написал ни строчки истории, которую собирался рассказать. Я проводил часы, сидя у огня, глядя на море или просто лежа со стаканом виски, согретый молчаливым присутствием лис.

ВОКС сел мне на хвост, как мы и планировали. По дороге к Паддингтону я петлял, как заяц, и все равно в поезде на Пензанс со мной оказались по меньшей мере трое агентов. Если на станции их не ждали машины, в Сент-Иве они должны были меня потерять, но ночная темнота подсказала, что они снова здесь. Бедняги, им сейчас несладко. Ты гоняешься за последним в мире оборотнем, но большую часть времени вынужден думать о термосе, обмороженных ногах и небе, сыплющем на землю тонны снега. Невольно тянет забраться обратно в фургон. Я даже начал подумывать, не пригласить ли их в дом, но сразу отверг эту мысль: никаких отсрочек!

На второй день что-то изменилось. Видимо, приехал Эллис. Я нутром чуял, что Грейнер сохраняет дистанцию — из боязни испортить финальное удовольствие. Наверное, мы выглядим, как Конни и Меллорс в финале «Любовника леди Чаттерлей» — разлученные, но верные друг другу, благородно берегущие себя для скорого воссоединения.

И прекрасно. Ночь в разгаре. Лисы на охоте. В камине пылает огонь, в стакане блестит «Гленливет».

Еще бы сигарету, чтобы упорядочить мысли.

Как будто они не упорядочены… Как будто я не успел упорядочить их за прошедшие сто шестьдесят семь лет.

10

Молодой восковой месяц, первая четверть, выпуклая луна, полнолуние, вторая четверть, убывающий месяц, новолуние. Летом 1842 года я не знал названия фаз луны. Я не знал, что полный цикл называется лунным месяцем и что луна бывает полной всего один день в месяц (хотя кажется, что два или три). Не знал, что выражение «голубая луна» означает два полнолуния за один месяц и что такое случается с периодичностью раз в 2,7 года. Зато я знал, спасибо бесполезному классическому образованию, что греки считали воплощением луны богиню Селену (позднее — Артемиду и Гекату), сестру Гелиоса, которая влюбилась в обычного смертного мужчину, родила от него пятьдесят дочерей, а потом, не в силах смириться с мыслью, что он смертен, погрузила его в вечный сон.

Оксфордширские крестьяне, живущие неподалеку от поместья, научили меня, что если рожки луны смотрят строго вверх, месяц будет отличным, а если ее контур виден особенно четко, скоро пойдет дождь. Кухарка-деревенщина, с которой я во времена бурной юности несколько раз занимался оральным сексом, верила, что если поклониться молодой луне и перевернуть лежащие в кармане монетки, в следующем месяце твое состояние удвоится. Так что единственное полезное сведение, которым я обладал, было то, что от луны произошло слово «лунатик». Полезное, потому что в августе 1842 года я как раз им и стал.

— Это меня убивает, — с кажущимся спокойствием говорила Арабелла. — Быть с тобой, видеть, касаться, но не принадлежать тебе. Я этого не вынесу.

Мы были в кабинете в Герн-хаусе, я сидел в низком кресле, а она стояла у погашенного камина. Французские окна, теперь прикрытые, выходили на каменную террасу и цветник, сиявший в лучах яркого закатного солнца.

— Зачем ты меня мучаешь? — спросила она.

Я разглядывал полинялый бенгальский ковер. Мой дед сколотил семейное состояние, продавая китайцам индийский опиум.

— Ты этого добиваешься? — продолжала она. — Чтобы я сломалась? Усвоила урок и прекратила эту риторику? Слово «невыносимо» лживо по определению. Если, конечно, ты не совершил самоубийство сразу после того, как его произнес.

После моего возвращения из Сноудонии Арабелла проходила через собственные круги ада. Сначала это было невинное беспокойство. Дважды она вызывала врача — из-за моей лихорадки и судорог, но оба раза симптомы моментально исчезали. Были и другие — головные боли, галлюцинации, ночные кошмары, приступы беспричинного экстаза — но их я скрывал как мог. Необходимость молчать о случившемся у ручья сделала меня скрытным и замкнутым, так что беспокойство Арабеллы перешло в новую стадию, уже не столь невинную. Она, как бы между прочим, начала спрашивать, не попадали ли мы с Чарльзом в «какие-нибудь забавные приключения» во время путешествия. Ее новая пытливость в постели, в которой проскальзывало недоумение и раздражение, время от времени обращалась в страх, когда я без всякой видимой причины отстранялся от нее — будто бы с отвращением. Наконец, в отчаянии от моего изменчивого настроения и необъяснимого поведения (я хватал ее, запирал двери, срывал с нее одежду, чувствовал, как она с радостью подается мне навстречу — и вдруг отшатывался в ужасе, просил прощения, выбегал из комнаты и потом часами бесцельно бродил в округе), она перешла в новую фазу и убедила себя, что черты, некогда привлекавшие меня в ней, теперь вызывали у меня презрение.

— Неужели я так ошибалась? — спрашивала она. Я чувствовал ее взгляд, но с прежним упорством разглядывал ковер. Его красно-золотой узор расплывался перед глазами.

— Неужели ты такой же, как остальные?

Любая другая женщина на ее месте принялась бы винить себя. Но только не она. Она по-прежнему была абсолютно уверена в себе. Даже погруженный в беспросветное уныние, я не мог не порадоваться силе ее характера.

— Неужели я так ошибалась? — повторила Арабелла. — Похоже, что да. Я американка. Мы — люди, отравленные прогрессом. Джейкоб, посмотри на меня!

Потрясающая ирония судьбы: она думала, что меня мучают угрызения совести. По ее мнению, после возвращения домой я внезапно вернулся к принципам пуританской Англии: на женщинах, с которыми спят, потом не женятся.

Во время нашей первой беседы за завтраком в «Метрополе» меня поразили ее глаза — глаза, которые с вызовом говорили о ее падении. На месте Евы я поступила бы точно так же, и ты — тоже, если бы был Адамом. Господь сделал ставку на стыд, но проиграл. Пора воспользоваться нашим выигрышем, — вот что я прочел в ее взгляде, пока она намазывала хлеб маслом, мы чинно беседовали о Женеве, ее тетушка щебетала с Чарльзом, а солнечные лучи скользили по белой скатерти и серебру столовых приборов. Я все понял с первого мгновения. И Арабелла тоже. Это знание наполняло нас непреходящим тайным весельем.

Она была брюнеткой с молочно-белой гладкой кожей и широкими бедрами. Ее отец сражался против англичан в войне за независимость. Она работала актрисой, натурщицей, пару раз была содержанкой и ненасытно любила книги. Однажды, оставшись в Бостоне без гроша, чуть не умерла от пневмонии. Однако из Филадельфии внезапно приехала Элиза — единственная оставшаяся в живых родственница — и взяла Арабеллу под свое крыло, чтобы поскорее найти ей обеспеченного мужа, желательно европейца, который наконец увезет ее подальше и облегчит совесть тетки. Арабелла согласилась на этот план отчасти из любопытства, отчасти из усталости. Она страстно влюблялась, но никогда не любила. Пятнадцать лет она отвечала на все предложения жизни согласием — и в результате избавилась не только от страха, но и от условностей.

Когда впервые оказались в постели, мы с нежной жадностью испробовали все, что смогли придумать, а позже, когда я окончательно избавился от смущения, — все, что в принципе могут придумать люди. До этого я и не подозревал, что страсть может заставить двух человек полностью раствориться друг в друге. Я не знал, что любовью можно заниматься легкомысленно, что любовь — это насмешка над Богом. Арабелла была на год старше меня и на десять — опытнее. Любовь была ее правом по рождению, ее царственной прихотью. Я каждую секунду боялся ее потерять.

Если бы я женился на орангутанге с Борнео, прислуга в Герн-хаусе была бы изумлена меньше.

— Чего бы ты хотела? — спросил я ее однажды утром в первую неделю нашего медового месяца. Мы лежали в постели, она — закинув руки за голову, я — приподнявшись на локте и лаская ее наготу. (Плоть содержит в себе бесконечность. Я изучил каждый сантиметр ее тела, и все же оно открывалось мне заново каждый раз, когда я его касался. Восхитительная вечная тщета.)

— Всегда быть такой же, — сказала она. Солнечный свет лежал на ней золотым покрывалом. — Счастливой. Хочу беседовать с тобой, гулять босиком по траве, пить холодную воду, а еще… — она коснулась моего члена. — Возбуждать твой голод и время от времени чувствовать дыхание смерти, чтобы еще сильнее ценить прелесть жизни. Вот и все, что нужно Арабелле Джексон — нет, Арабелле Марлоу. Миссис Марлоу. Что скажешь?

Прислуга испытывала перед ней благоговейный трепет.

— Думаю, мне всегда придется бежать, чтобы догнать тебя, — ответил я.

Целый год мы черпали, и черпали, и черпали из этого источника, который ни на миг не оскудевал.

А потом, в середине июля, мы с Чарльзом поехали в Сноудонию.

Как долго живет скептицизм? Сколько можно стоять на позиции «чудовищ не бывает» после того, как одно такое чудовище прыгнуло из темноты и вонзило в тебя клыки? Правильный ответ: не слишком долго.

Моя мать была страстной любительницей готических романов, но в детстве никакой «Ватек», «Франкенштейн», «Монахи» или «Тайны Удольфа» не могли сравниться для меня с прекрасно иллюстрированным «Бестиарием мифических существ». Он был на немецком языке (видимо, отец, не признававший никакого языка, кроме английского, купил ее исключительно ради гравюр), так что я не мог прочесть ни слова. Но это было и не нужно. Рисунков вполне хватало.

Вернувшись из Уэльса на день раньше ожидаемого (Арабеллы не было дома), я выскочил из экипажа и сразу бросился в старую библиотеку. Стоял горячий полдень, по стенам метались дрожащие тени деревьев. Разумеется, книга была все там же. Она провела годы в молчаливом ожидании — и вот ожидание закончилось. Библия короля Якова. «Эссе» Локка. Полное собрание сочинений Шекспира. «Математические начала» Ньютона. Листая страницы огромного тяжелого «Бестиария», я представил его отцом респектабельного семейства, который знает, что его постыдный секрет вот-вот выйдет наружу. Теплая комната была залита солнечным светом, в котором кружилась золотая пыль. У меня вспотели руки. Некоторые вещи узнаешь, не успев увидеть.

ВЕРВОЛЬФ.

Всю страницу занимал портрет существа с огромными задними лапами и клыкастой пастью, из которой воинственно свешивался язык.

Можно предположить, что на меня тут же снизошло озарение. Ничего подобного. Слабая догадка на краткое время возобладала над упорным скептицизмом. Смешно. Это просто смешно. Я закрыл книгу, будто она сообщила мне не ужасающую правду, а нелепую ложь.

Догадка возобладала на слишком краткое время.

Сейчас превращение является для меня пустяковым делом (на него уходит меньше двух минут), но так было не всегда. Тело должно приспособиться, найти оптимальную форму, обозначить границы. Как убийство, как секс, как все на свете. Чем чаще ты это делаешь, тем легче становится. Но никаких стандартов нет, постоянства тоже. Некоторые привыкают за три луны, другим требуются десятилетия после первого укуса. Но через сколько бы превращений ты ни прошел, первое ты не забудешь никогда.

Мне снилось, будто у меня внутри сидит маленький волк, которому тесно и неудобно. Поэтому он тянет лапы к моим запястьям, локтям, лодыжкам, пытается втиснуться в легкие и живот. В какой-то момент его когти прорывали мне кожу, и я просыпался. Что тебе приснилось? Арабелла хотела знать все. Я молчал. Это был его сон. Сон о рождении.

Иногда волк укладывался по-другому. Его ноги оказывались в моих ногах, голова — в моей голове, лапы — в моих руках. Иногда он становился размером не больше котенка и, обжигающе-горячий, сворачивался клубком в груди. Проснувшись, я еще несколько секунд ощупывал лицо, пытаясь найти морду, которой там никак не могло быть.

Шли дни, но ничего не происходило. Ты держишь чашку, седлаешь лошадь, и твоя рука выглядит точно так же, как всегда — но вес не тот, тактильные ощущения и движения — другие. Снаружи ты прежний. А внутри… Это не ты, говорила Арабелла. Я прежняя, а ты — нет… И я старался ускользнуть от ее взглядов и прикосновений.

Любовь делает тайное явным. Отчуждение обращает процесс вспять. Пока я менялся, между нами росла стена. Разбивать сердце тому, кого больше не любишь, — самая грязная работа. О господи, ты меня разлюбил? Как бы смешно ни выглядело недоверие отвергнутого, главное — не рассмеяться. Но разбивать сердце человека, которого ты любишь по-настоящему — вот величайший ужас, который вызовет смех только у дьявола (если он существует). Впрочем, и его удовольствие будет подпорчено мыслью, что ему не удалось приложить руку к этому маленькому происшествию. Дьявол, как и любой из нас, хочет быть значимым.

Однажды в предрассветные часы, когда я думал, что Арабелла спит, отвернувшись от меня, она вдруг прошептала: «Обними меня». Я обвил ее руками, уткнулся носом в ее теплый затылок — и почувствовал, что умерла еще одна частица ее доверия, потому что, как бы тесно ни соприкасались наши тела, между нами оставалась бездна. Я здесь. А ты? — сказала она, крепче ко мне прижимаясь. Я тебя жду.

Простейшие действия требовали нечеловеческих усилий: спуститься по лестнице, открыть дверь, надеть сапоги для верховой езды. Я начал вспоминать то, чего со мной не было. Окружавший меня плотный туман. Деревья, проносящиеся мимо на огромной скорости. Лунный свет на глади горного озера. Молодая девушка, лежащая в лесу с распоротым бедром — нагая белая кукла на подстилке из темно-зеленого папоротника, в широко раскрытых глазах застыла смерть. Джейкоб, где ты? Арабелла хотела знать. Ты что-то видишь? О да. Смятые колокольчики под мохнатыми дрожащими лапами. Троих залитых лунным светом всадников, словно сошедших с картин Уччелло. Слюну, капающую из его пасти. Я засыпал в кресле, а просыпался, ощущая мягкую прохладу ручья и пропитанную кровью рубашку. И я вставал и уходил из комнаты, от лошади, от нее.

Прошли две недели после моего возвращения из Уэльса. Каждый день я мучился оттого, что мучаю женщину, которую люблю и которая любит меня. В моменты, когда жалость к себе брала верх, я почти ненавидел ее за это. Прошлой ночью я проснулся с раскрытым ртом, с высунутым языком, выгнувшись под немыслимым углом в угоду внутреннему волку. Тихо, чтобы не разбудить Арабеллу, я вышел из дома.

Луна все знала. Луна знала что-то такое, чего я никак не мог понять. Ее чрево таило обещание покоя и любовь, которая была полнее материнской. Луна хранила секрет и была готова им поделиться. Но не сейчас. Еще не сейчас.

Я до рассвета бродил по полям, пока ноги окончательно не промокли от росы. В то утро, проснувшись и не найдя меня в постели, Арабелла перешла в новую стадию отторжения.

— Это почти убивает меня, — говорила она теперь со зловещим спокойствием. В окне мелькнула круглолицая гувернантка, несущая вазу с белыми розами. — Убивает, что любовь — всего лишь пища для сплетен твоих соседей. Ну конечно, американская шлюха Марлоу. Ты помнишь, как они смеялись? Как называли это чудачеством?

Я помнил. Помнил, как это «чудачество» высвободило прежде невиданную во мне щедрость и сломало то, что Блейк назвал кандалами фальшивого разума (эротическая революция воскресила почившие полотна и поэмы). Теперь Арабелла думала, что мне нужно нечто иное. И разве она ошибалась? Мне действительно было нужно нечто иное. Нежней, и мягче, и белее / Венеры, что встает / Из раковины-колыбели.[1] Мы вместе праздновали блаженство павшей плоти. Теперь я знал, что бывает плоть не только павшая, но и поглощенная. (А также падение большее, чем я испытал. Так говорила луна. Так она обещала. Но не сейчас. Еще не сейчас.)

— Куда ты? — спросила Арабелла. Я поднялся с кресла и пошел к двери. — Джейкоб! Ты даже не посмотришь на меня? О господи!

У меня подкосились ноги. Я медленно опустился на колени, влажная ладонь соскользнула с дверной ручки. Арабелла бросилась ко мне. Я оказался в кольце ее рук, в апельсиновом облаке духов, и прижался лицом к ее груди.

возьми ее жизнь возьми ее жизнь господи пожалуйста хватит я хочу умереть возьми ее

— Не надо, — попросила она, когда я попытался отстраниться. — Не двигайся.

Но я уже снова был на ногах — будто какой-то невидимый гигант схватил меня под мышки и вздернул.

— Мне нужно идти, — сказал я, хотя знал, что это отдает безумием. — Мне нужно увидеть Чарльза.

Теперь я знал, что ее холодность была своего рода экспериментом, пальцем, опущенным в воду эмоций перед тем, как броситься в них с головой. На самом деле она по-прежнему ждала, когда я к ней вернусь. Но я медлил. Она не отрываясь смотрела на меня, и подозрение в ее глазах сменялось гневом, а гнев — заботой и обещанием прощения; остановить ее могла лишь смерть. Я увидел у нее на верхней губе капельки пота и вспомнил взгляд Арабеллы, когда я в нее входил: ободряющее приветствие, которое сменялось бесконечным спокойствием и наконец обретало сладость причастия. Женщина не может сделать мужчине большего подарка. И вот теперь я мучил ее.

— Дело не в тебе. — Я повернул ручку и открыл дверь. Мне было необходимо оказаться на земле, ощутить ее запах и непоколебимость. — Не в тебе. Я тебя люблю.

— Тогда почему…

— Пожалуйста, Арабелла, если ты меня любишь, поверь, что я… Я должен… — Я вышел за дверь — и тут же согнулся в бурном, неудержимом приступе рвоты. Рваный всхлип прорезал тишину.

— Джейкоб, господи, вернись. Ты болен.

Физические страдания приносили странное облегчение: уж лучше мой кишечник, чем душа, чем я.

— Я в порядке, — пробормотал я, выпрямляясь и ища платок. — Мне легче. Гадость какая. Прости. Пожалуйста, не держи меня. Мне нужно к Чарльзу. Я у него переночую, а завтра все будет иначе, обещаю. Просто дай мне одну ночь, чтобы разобраться в мыслях.

Я чувствовал, что мой голос звучит не так, как должен. Тело сгибалось под огромным невидимым весом. Титаническим усилием я повернулся к жене, увидел в ее глазах блеск надежды и взял ее руки в свои.

— Брось эти мысли, — попросил я. — Ты ошибаешься. Со мной происходит что-то нехорошее, что-то… Арабелла, клянусь, мне сегодня нельзя ночевать дома. Отпусти меня. Завтра все — обещаю, все — будет по-другому. Пожалуйста. Отпусти меня.

Все эти дни я боялся встретиться с ней взглядом. Теперь я видел, сколько в нем прежней теплоты и открытости. Этот взгляд просил вернуться к нашему счастливому заговору, заново принести друг другу молчаливые обеты, просто узнать ее.

Лето разбрызгало у нее под глазами веснушки. После нашей первой ночи любви в Лозанне мы лежали в постели, потрясенные, и она сказала: «Боже мой, как хорошо».

— Как бы там ни было, Джейк, — произнесла она, — я все выдержу. Но ты это и так знаешь.

На какую-то долю секунды я поверил, что все в порядке. Мы вместе. Мы все пережили. Дистанция между нами стремительно сокращалась. Эти дни забудутся как недоразумение.

— Знаю, — ответил я, но вдруг почувствовал, как от ступней по телу поднимается жар, и снова увидел ту девушку. Ее распотрошенное бедро казалось раскрытой шкатулкой с рубинами, и, хотя было всего три часа пополудни, я увидел, как медленно восходит луна. Меня охватило безудержное веселье. Я повернулся и бросился через луг.

11

Они убили лис.

Я оторвался от рассказа, чтобы раскурить «Кэмел», услышал снаружи какой-то шорох и вышел взглянуть. На заднем крыльце, обращенные к дому, лежали лисьи головы: две — с закрытыми глазами, одна — почти еще лисенок, уши слишком большие, словно у летучей мыши — с открытыми. К деревьям в двадцати футах от крыльца уводила единственная цепочка следов. Мы можем прийти откуда угодно, так, что ты и не услышишь. Я постоял на крыльце, вглядываясь в лес. Ничего. Но темнота была полна чужим присутствием. Я сразу подумал об Эллисе.

Чтобы развеять скуку и впечатлить новичков. Чтобы напомнить о Вольфганге. Чтобы набить себе цену. Злобный ублюдок — так он назвал себя в «Зеттере». Если это его работа, то он делал ее с равнодушным старанием. Его логику невозможно понять. Я представил, как Грейнер наблюдает за действиями своего протеже и с грустным изумлением признает, что пора передать эстафету преемнику.

Я похороню головы утром. Сейчас слишком холодно, а лисам уже все равно. Мертвое мясо — оно и есть мертвое мясо.

* * *

До дома Чарльза было шесть миль по сельской местности. Я останавливался бессчетное количество раз. В глазах двоилось, накатывала тошнота, время от времени я чувствовал, что больше не могу сделать ни шагу. Когда я упал, земля стала продолжением моей кожи, я понимал ее скрытую яростную жизнь. ВЕРФОЛЬФ — вот что шептала мне трава, листья и сам воздух, наполненный звоном и гулом. Добравшись до леса на краю владений Чарльза, я встал на четвереньки и опустил пылающее лицо в мелкий ручей с блестящей галькой на дне. Я чувствовал, как волк во мне распрямляет плечи, потягивается, вываливает длинный язык.

Время от времени у меня наступало просветление. Религия твердила (я то верил священникам, то нет), что происходящее со мной — наказание за плотские утехи (что касается сексуального аппетита, то мы с Арабеллой вполне могли бы поспорить с Калигулой; не было такого запретного плода, которого мы легкомысленно не отведали бы) или — что было гораздо более верно — за то, что мы пренебрегли Господом, в своей ослепляющей любви сочтя его исполнившим свою роль. Да не будет у тебя других богов перед лицом Моим.[2] Первая заповедь Яхве, та, в которой он не постыдился признать свою слабость. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…[3]

У него были все основания ревновать к Арабелле. Дело не в том, как мы трахались, лизали и сосали (и даже не в медленных утонченных извращениях, которые мы совершенствовали первые две недели брака), а в том, что наше падение оживляло душу вместо того, чтобы погубить ее, и возвышало вместо того, чтобы низвергнуть в бездну. И вы будете, как боги.[4] Змей, соблазнивший Еву, не солгал. Мы были сотворены по собственному божественному подобию, но сотворены не из плоти и крови — и Бог терялся в свете нашей святости. Христос родился от непорочной девы и непорочным же умер. Что он мог знать? Правда тела принадлежала нам, а не ему. Человеческая любовь не отрицает Господа, но ставит его на заслуженное второе место. Мы с Арабеллой ходили в церковь, как навещали бы доброго престарелого дядюшку — человека, который не имеет никакого влияния и рано или поздно будет погребен и забыт.

И за грех твоей непомерной гордыни я обращаю тебя во зверя… Временами я почти убеждал себя, что слышу осуждающий голос Всевышнего — в шорохе листьев, в журчании ручья, в мягком дуновении ветра. Но это ощущение неизменно сменялось куда более страшным: что там, где полагалось находиться Богу, теперь — лишь гранитная плита молчания, плита величиной с Вселенную. И этот образ — неба как заброшенного амбара со звездами; земли, в мучительной бессмысленности рождающей цветы и зверей — был столь ужасающ, что я возвращался к мысли о божественном гневе почти с облегчением. Тот же ль он тебя создал, кто рожденье агнцу дал?[5]

Уже было темно, когда я добрался до Арчер-Гренджа — двухсотлетнего особняка, который Чарльз делил с матерью, старшей сестрой, глухим дядей, тремя догами и прислугой в количестве двадцати четырех душ. Мать с сестрой отдыхали в Бате. И слава богу: леди Брук осуждала мое недворянское происхождение, а мисс Брук осуждала мою жену.

Чарльз устроил мне допрос. Я рассказал, что мы с Арабеллой впервые поссорились, я наговорил ей глупостей и в гневе ушел, что мне нужна бутылка из погреба Бруков и ночлег, что по дороге я уже понял, какой я болван, завтра утром намерен вернуться к жене и смиренно просить у нее прощения. На мой взгляд, история звучала правдоподобно, но Чарльз не был слепым. С меня градом катился пот, я дрожал. Господи, да я выглядел так, будто подрался с медведем. Нужно вызвать доктора Джайлза. Мы немедленно пошлем слугу… Мне удалось отговорить Чарльза от этой идеи, но на это ушло столько сил, что спор меня чуть не прикончил.

От приезда доктора меня спасло только робкое признание, что я поскользнулся, упал в ручей и ушиб локоть, а также еще более робкая просьба о теплом бренди и легендарном травяном компрессе, которым славилась местная экономка. И даже тогда Чарльз настоял, что лично будет за мной присматривать. Учитывая близящуюся свадьбу, его интересовали мельчайшие подробности семейных ссор. Так что пока он делал мне вонючую припарку миссис Коллингвуд, я вдохновенно врал про ужасающие вкусы моей жены и то, как я наотрез отказался менять мебель в Герн-хаусе.

Я устроил настоящее представление. Меня разместили в самой большой гостевой комнате, окна которой выходили на причудливо подстриженные сады и лужайку с фонтаном. Когда над тополями взойдет луна, мне будет прекрасно ее видно. Оставалось меньше часа. Дважды на меня накатывало желание вцепиться Чарльзу в лицо и разодрать до крови. Его спасло только бренди: к тому времени, когда он наконец оставил меня в покое, я в одиночку осушил половину бутылки.

Казалось, я целую вечность лежал в ожидании вещи, которая не могла и не должна была произойти, но я знал, что она все равно произойдет. Проникающий через окно аромат жимолости мешался с запахами старого дерева и белья, надушенного лавандой. По какой-то причине я решил не поддаваться порыву выйти из дома. Компресс казался огромным, словно матрас. Я сорвал его и бросил в ночной горшок. Затем схватил подсвечник, чтобы проверить, расплавится ли воск на моей ладони. Не расплавился. Я стряхнул его на пол. На несколько мгновений моя душа словно отделилась от тела, так что я мог видеть на кровати себя самого — дрожащего, бледного, потного, с трясущимися коленями. Чарльз одолжил мне ночную сорочку. Я потратил последние крупицы сил, чтобы от нее избавиться.

Дурацкие американские представления о стиле, говорил я. Смех, да и только. Если мы переселимся в хижину, ей и тогда будет все равно. В ее темных глазах мелькали золотые искры. Когда я засыпаю рядом с тобой, мне кажется, будто я засыпаю в тебе, — так она говорила.

Я вернулся в тело. Оно больше не принадлежало ни человеку, ни волку. Колокольчики сминались под чудовищной кожистой конечностью — не ногой и не лапой. В глазу, похожем на драгоценный камень, отражался блеск всех погубленных жизней. Этот глаз говорил о самом глубоком удовлетворении, сходном с любовью. Любовью. Скоро поймешь сам.

Взошла луна.

Я почувствовал, как закипает в венах кровь, а все, что было мной — моя личность, мои мысли и чувства — скапливаются в невероятной тесноте под черепом, чтобы через мгновение уступить место совсем другому разуму. Я видел свой раскрытый рот и скрюченные пальцы. Меня затопило ощущение полу-свободы, предчувствие освобождения от надоевшей оболочки. Я выгнулся на постели, дергаясь, словно марионетка. Это было новое темное таинство со своим непостижимым смыслом. Человеческая личность еще пыталась слабо сопротивляться — я представил, как разбиваю лоб о каменный косяк — но эти порывы были тут же подавлены новым хозяином тела. Я видел его как наяву — своего огромного брата-близнеца, который еще до рождения знал, что займет мое место. Он не признал бы никаких уступок — уступать мог только я, безропотно отдавая свое тело. Я понимал, что если он и удовлетворится малым сейчас, потом потребует гораздо больше, если не все.

Я каждым нервом ощущал, как смещаются плечи, натягиваются сухожилия и щелкают кости, сдвигаясь с привычных от рождения мест. Здание моего тела перестраивалось на глазах. Меня то била ледяная дрожь, то бросало в жар. Я не мог понять, как теперь двигаться. Плечи, запястья и колени меняются первыми, а возвращаются в нормальное состояние последними. Я перекатился на бок. Кровать уже стала мне чудовищно мала, а я все продолжал расти. Не то когти, не то пальцы ног оставили длинные царапины на мозаике розового дерева. Я рухнул на пол, оглушенный какофонией ночных запахов — от закрытых розовых бутонов в саду до щедро унавоженного поля к югу от дома. Я слышал, как хрустит и шуршит от ночного ветра пшеница.

Огромные невидимые ладони взяли мою голову и начали бесцеремонно крутить в разные стороны, словно тот китайчонок, хулиган из школы. Это была какая-то нелепая магия, и с каждой секундой она становилась все более пугающей. Мой волчий близнец не хотел ждать. Он слишком долго томился без тела. Нижняя часть превращалась мучительно медленно, испытывая его терпение и мой болевой порог. Череп сдавило как тисками, и кишечник тут же разрядился струей горячего дерьма. Это все еще был я, это был уже он, и мы смотрели друг на друга, понимая, что все зависит от того, удастся ли нам сомкнуть этот разрыв. Слияние было неизбежно, два берега должны были столкнуться, чтобы из мы получилось я, но право выбрать момент для атаки принадлежало не мне. Делай как говорю. Сделаешь, как я — большинство его мыслей в ту пору были скручены животным нетерпением, отчаянной звериной нуждой. Они пылали в моем мозгу раскаленными углями. Я знал, чего он хочет. Между нами не осталось места для непонимания. Больше негде было укрыться от мысли, что я не… Что я больше никогда не…

Мои мысли стали отрывочными, как и его.

Я несколько секунд сидел на корточках в проеме окна, и каждая клетка моего исковерканного тела вопила от ужаса. Теперь я знал, насколько хрупко человеческое сознание под натиском чужого грубого разума. Теперь он во мне. Я невольно подумал о всех девушках, чью невинность забрали силой, и меня тут же обожгло не принадлежавшей мне мыслью: хватит болтать, идиот. Старый мир умер.

Вдруг настало молчание — будто где-то в отдалении слабо звякнул колокольчик. Все ночные звуки вымерли.

Полная тишина и бездействие. Это было весьма любезно с его стороны — дать мне минуту, чтобы поставить крест на всей прошлой жизни. Это была минута, в течение которой еще могли бы вмешаться Господь, дьявол, призраки моих покойных родителей или любой другой персонаж космогонии — если она вообще существует. (Для него это была всего лишь бездарно потраченная минута, которую следовало прожить как можно скорее.) Я смотрел на залитый лунным светом сад, бледные лепестки цветов, затаившую дыхание лужайку. Я ждал. Ничего. Только огромная тишина, в которой полагалось быть голосу Бога, кого-нибудь, кого угодно. Запоминай хорошенько, говорил мой зловещий близнец, потому что я не буду повторять дважды. Ничего этого нет. Это ничего не значит…

Минута закончилась. Ночь выдохнула — и снова расцвела запахами, красками и звуками. Я вдруг с усталостью ясновидца понял, что еще бессчетное множество раз буду задаваться вопросом, как и почему это произошло, одновременно сознавая, что ответ — у меня внутри. Я вдохнул его вместе с отравленной пылью. Жизнь состоит из событий, которым суждено произойти. Вот знания земного смысл и суть.[6] Несколько секунд — слишком малый срок, чтобы постичь законы мироздания, но у меня не было больше времени.

Ночной ветерок качнул жимолость, коснулся шерсти на ушах и ужасающей мокрой морды — моей морды. Мошонка дрожала, изо рта вырывалось горячее дыхание. Задний проход напрягся. Я представил, как прыгаю с высоты двадцати футов и задыхаюсь от боли в переломанных лодыжках. В ту же секунду пришло сознание новой силы — и новой греховности. Я выпрыгнул из окна, мягко приземлился на лапы и длинными скачками помчался через сад.

12

Сначала он бежит в тебе. Ты бежишь, и приходит голод. Он все равно придет, но во время бега ты особенно уязвим. И он об этом знает. Сначала тебе кажется, что это просто звериное удовольствие от бега. Затем ты ощущаешь боль. Но не понимаешь ее причину. Боль становится острее, охватывает рассудок, огненным коконом пеленает тело, доводит тебя до исступления — а затем отступает, оставляя тишину в обезумевшем сердце. Ты не знаешь причину этой боли. Но между знанием и незнанием есть кое-что еще. И именно это удерживает вас вместе — человека в звере, зверя в человеке.

Поля неслись мимо смазанными цветовыми пятнами. Выжженная солнцем трава, кислые яблоки, коровьи лепешки. Хрупкие свечи ромашек и лютиков на коричневой земле. Овцы, в панике жмущиеся к живой изгороди. Не их. Воздух жил своей жизнью. От скота воняло страхом. Исполнить свой долг — вот чего требовала от меня материнская улыбка луны. И луна была в своем праве. Длинные челюсти напряглись в предвкушении, руки-лапы охватила дрожь. Над лесом загорелось созвездие Ориона. Сколько же мы?.. Греки? Египтяне? Миф о Ликаоне. Я читал об американских племенах, которые… В этот момент у меня над головой сомкнулись деревья, и в ноздри ударил запах сладкой свинины и человеческой плоти с примесью железа. Я чуть было не потерял сознание.

Мой близнец был непредсказуем. Временами я едва ощущал его присутствие. Теперь же я чувствовал себя так, будто у меня под ногами разверзлась пропасть.

Брэгг был егерем Чарльза.

Это был его дом.

Сейчас он обходил угодья.

Но его жена оставалась дома.

Нет. Да. Это был он. Это был я.

Природа никого не осуждает. Под моей ногой извивался червь. Я двинулся вперед, и меня оглушила волна запахов — шалфея, опилок, мокрого дерева, компоста, лаванды и угля. Пятнадцать шагов. Десять. Пять. Уже можно заглянуть в окно. Она стояла в профиль ко мне, склонившись над оловянной раковиной, и терла сковороду золой. На столе еще были видны остатки ужина: отрезанный ломоть хлеба, лук, сыр, желтое масло. Рядом стояла высокая кружка с мыльным раствором. В очаге ярко горел огонь, заставляя сверкать немногочисленные медные и латунные приборы. Темноволосый ребенок двух или трех лет играл на полу с пустой катушкой от ниток.

Еще совсем недавно ее можно было назвать девушкой. Я разглядел мертвенно-бледное мышиное личико и выбившиеся из-под чепца сальные волосы. Тонкие руки огрубели от холодной воды. Я попытался вспомнить ее имя. Салли? Сара? Я однажды с ней говорил, когда…

До этого времени близнец обуздывал силу, ожидая подходящего момента, чтобы выйти наружу. И этот момент настал. Зверь даже немного отступил назад, чтобы я вполне мог прочувствовать свою беспомощность перед натиском нашего общего желания. Видишь? Я видел.

Мучительный голод заставил пасть наполниться слюной. В болезненном приступе похоти мой член обрел такую твердость, какую я раньше не мог и представить. Но через несколько секунд я обмяк снова. Она не для этого. Только если бы она стала… Тебе может казаться, но… На самом деле…

Я чувствовал раздражение близнеца — оно сжимало мне горло, словно слишком тугой воротник. Ему оставалось со стиснутыми клыками просвещать мое невежество. Даже если захочешь, не выйдет… Мы не можем…

Она откинула челку со влажного лба, мой член снова напрягся — и снова обмяк. В следующую секунду краткое внутреннее затишье разлетелось алыми брызгами, и мучительный голод глубоко вонзил в меня свои клыки. В ушах зазвенело. Теперь я понимал: возбуждение было ошибочным рефлексом, промежуточной фазой, через которую нужно пройти. Только если бы она… Трахнуть, убить, сожрать. Трахнуть, убить, сожрать. Это была моя святая троица. Если бы… Если…

Барабанный ритм нарастал. Мысли таяли, как снег под ярким солнцем. Ее тонкие руки были обнажены до локтей. Воротничок расстегнут. Шея запунцовела от усердной работы. Когда она раздвигает свои худенькие девичьи ноги перед охваченным похотью мужем, они наверняка напоминают дрожащие усики насекомого. Эти бледные ступни. Маленькая раковина пупка. Милая девочка. Люди носят свои истории как своеобразную ауру. Приглядись — и легко прочитаешь. Она ничем не выделялась среди восьми братьев и сестер и удостаивалась ласки лишь когда случайно попадалась матери на глаза. Она была ничем, пока Брэгг не дал ей шанс обрести собственную личность. Но даже тогда она не сумела им воспользоваться. Рождение ребенка не упрочило ее положения; это был всего лишь пожар, прокатившийся через поле, агония, которая наполнила ее невыносимой болью — и бесследно отступила. Она проводила часы, слоняясь по дому, словно лунатик, предаваясь грезам наяву — и при этом стирала, мыла, готовила, присматривала за ребенком и раздвигала ноги перед своим мужчиной.

Недостаточно забрать тело. Нужно забрать жизнь. Возьми жизнь. Впитай ее. Полное насыщение. Как любовь. Сам увидишь.

Пространство между нами было переполнено невоплощенными возможностями. Я уже почти чувствовал под лапами ее маленькие, похожие на яблоки груди и горло, дрожащее под тонкой пленкой кожи. Ее плоть дробилась и хрустела у меня на зубах, наполняя пасть сладковатым вкусом крови. Я все еще стоял у окна. Но я видел все так отчетливо, будто это происходило на самом деле. И в этот момент близнец схватил меня за загривок и потянул прочь.

Не ее.

Он дал мне время, чтобы свыкнуться с этой мыслью.

Не ее.

13

Он бежал. Я бежал. Мы бежали. Мы были едины, но каждый оставался собой. Мы дрались, кусали друг друга до крови, тянули каждый в свою сторону — и все-таки наслаждались своим единением. Деревья расступились, и луна коснулась моей шерсти в молчаливой просьбе быть самим собой. Какая просьба возлюбленного может быть благородней? Именно об этом я просил Арабеллу. Об этом же она просила меня. Даже теперь.

Он бежал. Я бежал. Мы бежали. Иногда наша триада распадалась, и вместо меня, его или нас оставался лишь черный сгусток ночи, неотделимый от ветра в траве и от запахов в воздухе. Мы потерялись в ночи как теряется человек в музыке, и обрели себя, лишь вынырнув из нее.

Герн-хаус.

Дом.

Я за сотни ярдов учуял лошадиный пот, услышал перестук копыт в конюшне, тихое пофыркивание и звон металла о камень. Оставив позади мощенную гравием дорожку, я выбежал к парадной круглой лужайке. В доме бились семнадцать сердец — от мясника до мальчика, разносящего чай. Лунный свет высеребрил ставни. Хозяйская спальня располагалась на втором этаже. В теплые ночи, подобные этой, мы спали с раскрытым окном. Оно было открыто и теперь. Восемнадцатое сердце.

Существует точка зрения, будто единственное, что можно сделать с преступлением — это описать его. Факты, не чувства. Приведите нам даты и количество жертв, но не залезайте Гитлеру в голову. Это все, конечно, прекрасно — если летописец не причастен к преступлению. Но это не работает, если летописец и есть преступник.

Она спала на животе, обратив ко мне лицо, и на ее обнаженной руке и плече играл свет такой яркий, что я поразился, как он ее не разбудил. На краю сознания промелькнула мысль, что многие художники отдали бы все, лишь бы удостоиться чести запечатлеть эту картину: длинные темные волосы на белоснежной подушке, сомкнутые сиреневые бутоны глаз, рука Афродиты на затейливо расшитом покрывале. Но эта мысль так и осталась недодуманной, ибо все, что воспринимали мои глаза, было несравнимо беднее того, что чуял мой нос. Опьяняющее дыхание, апельсиновый парфюм, терпкий сладко-соленый пот (она принимала ванну нерегулярно), запах ужина, к которому она едва притронулась (копченая семга, компот из фруктов нашего сада и кофе), ее молодая женская кровь и теплый сонный аромат ее шелковой промежности. И все же — то, что воспринимало мое обоняние, было несравнимо беднее того, что я знал: что в эту секунду я был к ней ближе, чем когда-либо ранее, что все секреты раскрыты, сокровища найдены, стыд отринут, и каждый уголок души освещен и исследован. Я знал — это страшное, древнее божественное знание перешло ко мне от него — что нет способа более полно соединиться с любимым существом, чем убить его.

Арабелла проснулась только когда я спрыгнул с подоконника. Я сохранял сознание, но был замурован в свой голод, как одинокое семя в землю. Ты становишься тем, кем быть не должен — и внезапно испытываешь наслаждение.

Она должна была закричать. Согласно всем канонам литературы, она должна была закричать. Но люди редко делают то, что должны по мнению писателей. Вместо того чтобы издать вопль, она лишь раскрыла рот, и я услышал тихий звук, в котором соединились потрясение и отвращение, — почти икоту. Медленно, словно в ее распоряжении было все время мира, она приподнялась на локте. Ужас заострил ее черты. Я смотрел, не отрываясь. Затем опустил когти на покрывало и стянул его. При виде ее наготы член снова напрягся, и я почувствовал, как на него капает моя же собственная слюна. Пауза в спектакле затягивалась. Она повернулась, чтобы выскочить из постели, но я схватил ее за лодыжку и дернул на себя. Это прикосновение заставило мой член снова съежиться. Трахать, убивать, жрать. Трахатьубиватьжрать. Только не…

Она попыталась лягнуть меня свободной ногой, но промахнулась: я двигался слишком быстро. Нечеловеческая скорость давала мне иллюзию предвидения. Арабелла начала было открывать рот для крика — но вдруг узнала меня. Я ждал этого. Иногда ты понимаешь, чего ждал, только когда это происходит. Мы оба застыли. Она посмотрела мне прямо в глаза. А потом сказала:

— Это ты.

А затем — потому что она знала, что это я, и потому что я мог убить все лучшее в ней перед тем, как убить ее саму, и потому что милосерднее было начать с конца — я выпустил зверя.

Распоротое бедро обдало меня брызгами теплой крови. Ее кожу словно усеяли гранаты. Она повторила: «Это ты». Я схватил ее за шею и вздернул. Голод сжимал меня со всех сторон, как чрево матери, и я должен был помочь самому себе родиться из него. Я должен был родиться. Запомни это, сказал он. Запомни, потому что очень скоро ты перестанешь замечать детали.

Я хотел поговорить с ней. Больше всего на свете я хотел сказать: «Да, это я». Я не мог унять дрожь, которая мне от нее передавалась. И хотя она была крохотной — всего лишь досадная заноза — ни я, ни мой близнец не могли от нее избавиться. Я выжал из ее глотки последний воздух и взглянул ей в глаза. Боже мой, как прекрасно. Запомни это — но я не обладал терпением моего близнеца. Запах крови ударил в ноздри финальным аккордом. У меня подкосились ноги. Я больше не мог сдерживаться. Швырнув Арабеллу обратно на кровать, я всадил клыки — самый первый, самый чистый и сладкий восторг — в ее горло.

Это было безумие (наш непричастный к злодеянию летописец перечислил бы здесь сухие факты: разорванные трахея, сонная и бедренная артерии; обширные повреждения тканей на туловище, бедрах и ягодицах; выпотрошенные кишки, почки, печень и сердце; разрыв легких и промежности), но в безумии, как и в урагане, есть центр, тихая зона, где происходит что-то еще, какое-то более страшное преступление. Дойдя до этого центра, ты отнимаешь жизнь. Жизнь. Ее нельзя заглотить разом, и ты дробишь ее на куски, ломти, доли. Жизнь Арабеллы Марлоу, в девичестве Джексон.

Она почти достигла примирения с прошлым. Она заслужила это после всех лет душевного гнета. Порой в ее сознании, подобно отдаленным молниям на горизонте, еще мелькали сполохи былого отвращения к себе — потаскуха, продажная девка — но ее большая, мудрая, цельная часть неизменно брала верх. Воспоминания: ее мать пахла мукой и лавандой. Красная пашня под голубым небом. Раскрашенная карнавальная лошадка. Дохлый опоссум во дворе. Ее ноги удлиняются. Появившаяся грудь становится предметом девической гордости. Первое шокирующее удовольствие подобно маленькой жемчужине. Меня ты любишь ли? Ты, знаю, «да» ответишь, а я поверю на слово…[7] У ее отца было полное собрание сочинений Шекспира. Она знала сюжеты наизусть и понимала героев. Она смутно догадывалась о соглашении между искусством и Богом. Мужчины начали обращать на нее внимание. Пару раз она замечала в них что-то одновременно робкое и агрессивное — намек на то, какой должна быть любовь, признак еще незнакомого ей огня. Она раздевалась перед художниками, скульпторами, любовниками. Выучилась играть в покер и познала грубую дружбу ржаного виски. Не забывала об опасности. Обратила страдание в опыт и рванулась прочь, пытаясь вырваться из грязи, в которой оказалась. Рванулась чуть сильнее — и сломалась. Пневмония. Тетушка Элиза, о которой она не слышала пятнадцать лет. Борясь со смертью, она четко сознавала, что уже никогда не увидит жизни, о которой мечтала в юности. Затем Европа, Швейцария, заснеженные горные пики, я. Любовь с первого взгляда.

Я выпил все это одним глотком — сокровище, ценность которого понимаешь, только завладев им. Я ощущал его как нечестно нажитое состояние, богатство с душком. Она боролась со мной как умела. Она хотела жить. Она определенно хотела жить. Кричать она не могла — я разорвал голосовые связки при первом же укусе. Пять секунд. Десять. Двадцать. Звериный инстинкт (как и кровные узы) подсказывает, когда жертва уходит. Я не отрывал от нее взгляда. Морда потемнела от ее крови, клыки шарили по телу, как по разоренной шкатулке с драгоценностями. Она уже не чувствовала боли. Страдание ушло из ее глаз, и теперь она стояла у поручней парохода, глядя на оставленный порт. Посадка. Я никогда бы ее не разлюбил, оставайся я собой. Но я больше не был собой.

Она чуть заметно моргнула, губы приоткрылись. На бледную щеку упал мокрый кусочек ее собственного мяса. В темно-карих глазах вспыхнуло золото. Эти глаза говорили: «Я ухожу». Для нее больше не существовало человеческого языка. Убийство, мораль, правосудие, вина, наказание, месть — в ее нынешнем путешествии эти слова не имели никакой ценности. Ее глаза говорили: «Вот, значит, как…». Наконец они закрылись, и она вздрогнула в последний раз. В момент смерти нам безразлично, как мы выглядим со стороны. Я больше не был Джейкобом, ее мужем, ее убийцей или чудовищем. Я просто отпер дверь. Теперь она смотрела сквозь меня. Что она видела? Конечную темноту или спасительный свет? Я был больше не нужен. Ее веки затрепетали снова, но тут же опустились.

Видимо, во время борьбы мы задели прикроватный столик. Стоявшая на нем лампа упала, разбилась вдребезги — и на полу тут же разлилось озерцо огня. Следом вспыхнула занавеска. Огонь проворно карабкался все выше и выше. Глядя, как уходит Арабелла, я еще не понимал, что происходит — лишь чувствовал жар. Утоленный голод очень скоро вызывает омерзение: так любовники отодвигаются друг от друга, хотя ночь еще в разгаре. Ты ешь быстро, со стремительно угасающей страстью, не в силах простить пошлое зодчество Бога, который вздумал наделить мясо разумом. Ты ешь быстро, потому что тебя уже настигает возмездие. И когда оно наступает — словно гигантская рука закона хватает тебя за шкирку — ты останавливаешься, потому что продолжать уже не можешь.

Огонь расцвел за какие-то секунды — будто обнаружил, что его время истекло, и на жизнь ему отведены не часы, а пара минут. Мгновенно, словно только того и ждал, вспыхнул ковер. Я пригнулся, чтобы мое чудовищное, забрызганное кровью тело вместилось в зеркало — и в первый раз увидел свое отражение. Это было отвратительное создание, порнографический родственник «Кошмара» Фузели — а может, пародия на него. В зеркале я видел и Арабеллу. Ее левая рука свесилась с кровати — белая, тонкая, нежная, с ладонью, полураскрытой в невыразимо изящном жесте. Да простит меня Бог, это было прекрасно.

Меня настигло пресыщение. Слишком сильно, слишком быстро. Я запоздало осознал, какая передо мной добыча. Вобрав в себя жертву, моя собственная плоть словно заполнилась илом. Обрывки украденной жизни метались в моем сознании, как тени облаков. Внезапно я обнаружил, что стою на одной ноге, пытаясь удержать равновесие. Мне потребовалось приложить значительное усилие, чтобы ее опустить. Выпитая кровь превращается в патоку в венах убийцы. Я в отчаянии пытался вернуть себе контроль над телом. Ну же, скорее, пока огонь не отрезал все пути. Жар уже опалял мне спину. Одна из занавесок сгорела почти дотла.

Я выронил ее лоскут, который зачем-то сжимал в руках, на занимающуюся пламенем кровать. Отпусти. Отпусти это. Я помедлил на подоконнике, запоминая, как дыхание пожара обжигает правый бок, в то время как лунный свет ласкает левый. Затем спрыгнул вниз, поднялся и побежал.

14

Сгорела половина дома. Девять из семнадцати слуг погибли. Как я подсознательно и ожидал, пожар скрыл истинную причину смерти Арабеллы.

Бедный Чарльз страдал — не столько из-за моей жены (от которой он был без ума и даже чувствовал к ней нечто вроде запретной любви), сколько из-за потери моей дружбы. Первые дни после пожара я пребывал в легко объяснимом шоке. Но шок сменился отчужденностью, а та — равнодушием. Я предоставил управляющему разбираться с реконструкцией дома, а сам на две недели уехал в Шотландию. У меня не было никакого плана — только страстное желание оказаться как можно дальше от людей.

Я взял с собой единственный сувенир.

Маленькая комната с земляным полом и окнами, выходящими в западную часть сада, служила Арабелле личным кабинетом. Там было немного мебели: книжный шкаф, бюро из орешника, один из самых безвкусных индийских ковров, какие мне только доводилось видеть, и огромное кресло, в которое моя покойная жена усаживалась с дневником. Иногда она проводила целые дни, покрывая страницы мелкой чернильной вязью. Дневник хранился в бюро, в причудливой железной шкатулке под россыпью побрякушек, которые она взяла с собой из старой жизни и в чью чудодейственную силу свято верила. Во время пожара стол обуглился, но ящик — и дневник — уцелели. Сейчас он хранится в сейфе на Манхэттене, вместе с моими собственными дневниками. В первые недели и месяцы после пожара я выучил большую часть наизусть. Здесь достаточно привести всего несколько строк.

С каждым днем его поведение тревожит меня все сильнее. Возможно, я не права, утаивая эту новость, но он так непредсказуем, что я просто боюсь сказать или сделать что-нибудь не вовремя. За последнюю неделю я столько раз была готова ему открыться… Эти слова — золото у меня в груди, мед на языке: Джейкоб, я ношу под сердцем твоего ребенка.

15

Ночью, вскоре после того как я отложил ручку (quad scripsi, scripsi),[8] начался дождь. Он шел всю ночь и весь день, идет и сейчас. Последние лучи уходящего дня озарили темно-сизые тучи, среди которых изредка попадались светлые лоскутки (метеорологи называют их паннусом, а рыбаки — вестниками; когда в твоем распоряжении двести лет и книги, узнаешь и не такое). Море казалось мраморным. Чайки почти слепили глаза белизной своих крыльев. Дождь растопил снег. Конечно, в лесах его еще предостаточно, но дороги в Зеноре полностью очистились. Когда я завтра утром вернусь в Лондон, магия исчезнет. Город станет с показной веселостью отрицать, что уже почти поверил в чудо.

— Ну как, ты сделал, что хотел? — спросил меня Харли по телефону час назад.

— В моих дневниках был пробел, — ответил я. — Теперь он заполнен. Мне отправить рукопись лично тебе или на адрес клуба?

Он понял: этот дневник — последний. Записей больше не будет, потому что не будет меня. Плохое начало беседы. Я представил, как он закрывает глаза и сжимает челюсти, готовясь начать заново.

— Все устроено, — сказал он. — Но я не смогу вывезти тебя из страны до семнадцатого. Поздновато, я знаю, но выбора нет. Ты сменишь три машины между городом и Хитроу. Билет до Нью-Йорка забронирован на имя Тома Карлайла, авиалинии «Верджин флайт». Это для отвода глаз. На самом деле ты полетишь частным рейсом в Эксетер под именем Мэтта Арнольда. Я сделал тебе новые документы, все по высшему разряду. Паспорт, водительские права, страховка… Не подкопаешься. Из Эксетера…

— Харли, я еду в Уэльс.

— Что?

— Ты слышал. В Сноудонию.

— Хватит валять дурака.

— Я умру там, где родился. Круг должен замкнуться.

Повисла пауза. Я почти видел, как он с трудом зажигает сигарету.

— Когда ты прибудешь в Эксетер, — с нажимом произнес он, — у тебя будет несколько вариантов. Можешь лететь в Пальму, а оттуда в Барселону или Мадрид. На случай, если за тобой все-таки увяжется хвост, сменишь еще пару машин по дороге в Плимут. Регги будет ждать до полуночи семнадцатого. Он переправит тебя через Ла-Манш, а дальше поступай как знаешь.

— С ума сойти, — сказал я. — Да ты просто звезда, Харли.

— Тогда избавь меня от этой чуши про Уэльс.

Я промолчал. Он знал. Я знал, что он знал. Он знал, что я знал, что он знал. Я стоял в гостиной «Сосен» у окна, выходящего на море, и смотрел на бухту сквозь пелену дождя. Когда Харли на меня злился, я чувствовал к нему настоящую родственную привязанность. Чем дольше я тяну, тем хуже. Когда живешь ради одного человека, рано или поздно начинаешь его ненавидеть. Я принялся расспрашивать Харли о тайнике для новых фальшивых документов, но он меня оборвал.

— Документы я передам тебе сам, — сказал он. — Чтобы никаких случайностей.

— Глупо. Слишком большой риск.

— Я не успокоюсь, пока не отдам их тебе лично в руки. Оставь это мне, Марлоу, пожалуйста.

Это была его уступка. Если уж ты собрался умирать, я хочу повидаться с тобой еще раз. Одно последнее рукопожатие перед тем, как все будет кончено.

— Что слышно о Клоке? — перевел я разговор. С момента отъезда из Лондона я впервые вспомнил о парне с Магнумом. Но теперь я снова почувствовал себя неуютно.

— Мы его отпустили, — сказал Харли. — Он чист. Мы поставили жучка и следили за ним пару дней после освобождения. Он еще немного послонялся в округе, подлечил руку (кстати, мы обработали рану), а потом вдруг начал названивать Жаклин Делон с мольбами о прощении. Она пришла в ярость, когда узнала, что он за тобой следил. Велела ему оставаться в отеле и ждать ее людей, чтобы они сопроводили его в Париж. И действительно, через сутки появились два молодчика и увезли его. Дело закрыто.

— Ты знаешь, для чего эта фраза?

— Для чего?

— Чтобы зрители поняли, что на самом деле оно ни черта не закрыто.

— Опять ты за свое. Гоняешься за тенью. Лучше бы побеспокоился об Эллисе.

— Не о Грейнере?

— Грейнер терпелив. Он будет ждать полнолуния. А Эллис у тебя за дверью, и я не знаю, что творится у него в мозгах. А еще с ним пара юнцов, которым только дай спустить курок.

— Они отрезали головы моим лисам.

— Что?

— Неважно.

— Просто будь осторожен. Вот что я хотел сказать.

Мы оба знали, что все эти шпионские уловки бесполезны, но продолжали в них играть. У Грэма Грина было такое же полунасмешливое отношение к жанрам, в которых он работал, — словно он сам смеялся над своими драматическими сценами и метафорами. У меня точно такое же отношение, только к жизни. Фальшивые документы, пароли и явки, тайные встречи, слежка, ночные перелеты. Шпионская дребедень. А ведь мы еще даже не подобрались к жанру ужасов. Если бы я писал роман, то отверг бы рамки всех жанров в пользу реальности — и без того чересчур фантастичной. Увы, это и была реальность.

Вот мой скелет в шкафу: я убил и сожрал собственную жену и нерожденного ребенка. Я убил и сожрал любовь. Это оставило мне всего два пути: продолжать или умереть. Покончить с собой или жить с таким прошлым. Сдохнуть или отсосать у жизни, выражаясь языком современной молодежи.

И вот я здесь.

Я совершил ошибку. Не моральную, а стратегическую. Надо было обратить Арабеллу. Это был мой шанс. Мой шанс. Из нее получился бы оборотень гораздо лучше, чем я. Она была сильнее, смелее и безнравственнее. Превращение высвободило бы ее потенциал. Она повела бы меня. Мой брат-близнец так спешил, что забыл рассказать мне о лекарстве от одиночества. Оно было у него в руках, а он так ничего и не понял.

Мы женаты уже одиннадцать лет и очень счастливы. У нас двое чудесных ребятишек. У меня хорошая работа, красивый дом. Жена — мой лучший друг, она поддерживает меня во всем, кроме одной вещи. Понимаете, в постели… Самые образцовые браки рушатся из-за того, что она отказалась на него помочиться или он отказался привязать ее к кровати. Ничто так не поддерживает любовь, как разделенный порок или соучастие в извращении. За годы со дня гибели Арабеллы я множество раз воображал, что с нами стало бы, сложись все иначе. Я представлял, как она в белых чулках сидит в эдвардианском кресле, залитая солнечными лучами, курит сигарету в длинном мундштуке и громко читает вслух: «История культуры человечества вне всякого сомнения доказывает, что жестокость и половое влечение связаны самым тесным образом… Так, тут всякая дребедень… А, вот. По мнению одних авторов, эта примешивающаяся к сексуальному влечению агрессивность является собственно остатком каннибальских вожделений, то есть в ней принимает участие аппарат овладевания, служащий удовлетворению другой, онтогенетически более старой, большой потребности…[9] Видишь? А я тебе говорила. Когда мы уже сможем повеселиться?».

Мы убивали бы вместе. Мы были бы счастливы.

Как бы это ни выглядело со стороны, я не вполне отказался от понятий добра и зла. Не знаю, глупо это или мудро, но я обрек себя на вечное искупление. Я убил любовь — и сам отлучил себя от ее церкви. Вскоре после того как я разорвал на куски Арабеллу и нашего ребенка, я сказал себе: отныне и впредь ты не познаешь любви. Ты будешь убивать без любви. Ты будешь жить без любви. Ты умрешь без любви. На первый взгляд ничего страшного, да? А теперь попробуйте выдержать это пару столетий.

Я уже сказал, что так и не смог избавиться от этических пережитков. Все эти годы я разыскивал людей, которым нужна была помощь, и оказывал им эту помощь — от евреев в польских лесах до забитых батраков в холмах Эль Сальвадора. Я помогал организовывать трудовое движение в Чили, снабжал оружием испанских антифашистов. Это немало, я знаю. Странно, что SS не использовали серебряные пули. Казалось бы, фюрер собрал вокруг себя лучших оккультистов — но нет… Я спас множество жизней — и, уравновешивая счет, убил множество подонков. Мое состояние (на треть урезанное недавним финансовым кризисом) превратилось в станки, легло едой в животы голодающих, впиталось вакцинами в кровь больных. Сейчас благотворительность вполне окупается — фонды, тресты…

Я уже говорил про Бога и иронию, да? Мое состояние выросло из индийского мака. Отец, вплоть до первой Опиумной войны бывший лондонским управителем Ост-Индской компании, унаследовал дело деда. После его смерти в 1831 году я оказался весьма обеспеченным юношей. У меня были земли, деньги и доля в компании. Опиум превратился в хлопок, тот — в уголь, уголь — в сталь, а сталь… Долгая история. Я вкладывал деньги в самые разные отрасли. 1930-е пошатнули мое состояние, но я справился и с этим. Откажись от любви — и в качестве бонуса получи дьявольскую хватку в бизнесе. С тех пор как я принял главное решение оставаться в живых, остальные решения принимались словно сами собой. Мне нужны были мобильность, анонимность и безопасность. Другими словами — не иссякающее богатство. Но я уже писал об этом в ранних дневниках.

Главное — я не просил прощения и не искал его. Я человек. И я же — чудовище. Единство противоположностей. Я не хотел становиться оборотнем, но когда это случилось, довольно быстро освоился с новым положением. Человеческая натура такова, что сперва ты преподносишь себе сюрприз, а потом понимаешь, что и он был притворством.

Я сто шестьдесят семь лет не мог говорить об Арабелле и смерти нашей любви. Что ж, дело сделано. Наверное, я должен чувствовать облегчение? Очищение? Стыд? Свободу?

Люди разучились говорить о чувствах. И теперь они отмирают. Клиент манхэттенского психоаналитика, водрузив себя на кушетку, начинает: «Я чувствую…» — и в следующую секунду понимает, что лучше бы ему немедленно закрыть рот, если он хочет сохранить остатки благопристойности. Человечество вступает в новую фазу, основанную на знании, что разговоры о чувствах ни к чему не ведут. Век Откровенности… Я его уже не увижу. Вот что я чувствовал на самом деле, определеннее, чем когда бы то ни было, — что настало время уйти, что мне нельзя здесь больше оставаться, нельзя жить, убивать и скитаться по миру, в котором нет любви.

16

За свою жизнь я измарал столько бумаги, что начал безошибочно угадывать момент, когда иссякает вдохновение. Так что я все равно бы ничего больше в тот день не написал — даже если бы вампир и не появился.

Будь я в волчьей ипостаси, его вонь показалась бы мне непереносимой. Однако я не чуял его до тех пор, пока не начал подниматься по лестнице, привлеченный странным скрипом с верхнего этажа.

Еле ощутимый запах снега подсказал мне, что он забрался в дом через окно в одной из спален. Я остановился и мысленным взглядом окинул обстановку, прикидывая, какая деталь мебели могла бы сойти за осиновый кол. («О-о, ты реально собираешься проткнуть его колом?» — наверняка спросила бы Мадлин. Да, реально собираюсь и реально колом. Впрочем, яркий солнечный свет или обезглавливание тоже подойдут. Тех, кто вооружается распятием, святой водой, чесноком или латынью, обычно ждет серьезное разочарование.)

Шерсть на загривке моего призрачного близнеца вздыбилась. Признаем честно: вампиры и оборотни не ладят, и это еще мягко сказано. Наше интуитивное отвращение взаимно, и я пока не слышал об исключениях. Я начал испытывать к вампирам неприязнь даже раньше, чем постиг их кровавую стратегию выживания (она сама — если абстрагироваться от ситуации — меня почти восхищала). Триста лет назад пятьдесят самых могущественных вампиров объединились в альянс и заключили соглашение с католической церковью. (ВОКС — или СС, как он назывался когда-то — первоначально управлялся церковью, хотя в середине девятнадцатого века стал светской организацией с собственной армией). Помимо того что вампиры согласились отчислять наместникам Бога на земле долю от своего богатства (дети ночи — лучшие из бизнесменов, которых я знаю), они обязались сохранять численность своего клана в пределах пяти тысяч — когда колом, когда клыками. Разумеется, всегда находятся бунтовщики, которые не могут совладать с искушением обратить в свою веру пару-другую жертв, но альянс ежегодно проводит чистку. Отцы убивают порожденных ими детей. Взамен Охота предоставляет им неограниченную свободу действий. Конечно, за эти триста лет были и недоразумения, и разногласия, и подтасовка цифр, но в целом договор соблюдался честно. Аристократы присматривали за своими кланами, а в казне ВОКСа не переводилось золото.

Половину контрактов на «восстановление» послевоенного Ирака вампиры получили, даже не участвуя в конкурсе на тендеры (и если хотите знать, господин Обама, республиканцы уже отбили вложенные деньги). У одного из них, по имени Нетцер-Бель, есть завод по производству оружия, а у того — дочернее предприятие, негласно специализирующееся на добыче серебра. Некоторые из самых ушлых кровососов открыто работают на ВОКС. Охота использует их в качестве ищеек, натравливая на оборотней. Насколько я знаю, Грейнер, Охотник старой закалки, до такого никогда не опускался.

Так какого черта этот вампир тут делает?

Да неужели в этом доме нет нормального дерева… Ножка стула, ручка швабры, карандаш… Дьявол. Наконец на кухне я отыскал единственный деревянный табурет, перевернул его, уперся одной ногой и потянул на себя. Ничего. Я попробовал еще раз. Наградой мне был неубедительный скрип. Я схватил табурет за две ножки и в ярости обрушил на камин (где ты, когда так нужен, реквизит из ковбойских фильмов?). На этот раз я не добился ничего, кроме саднящей боли в запястьях. Я поставил табурет обратно на пол и приготовился к третьей попытке — но было уже поздно.

В дверях кухни стоял молодой вампир с худым курносым лицом, пирсингом в брови и белыми волосами, явно пергидрольными. Он был одет в штаны военного образца и кожаную куртку, какие носят байкеры. В руке он держал внушительного размера винтовку. Я сказал, что он был молод — хотя, насколько я знаю вампиров, он вполне мог быть сверстником Гильгамеша. Он поднял ствол и прицелился.

— Не надо, — зачем-то попросил я.

— Не могу, — с улыбкой ответил он.

Перед тем как случилось то, что случилось, я успел подумать: и все-таки он молод. Его глаза еще не успели умереть. Время не довершило свое черное дело. Будь он старше, он не стал бы тратить время на разговоры.

А затем случилось то, что случилось.

Снаружи донесся пронзительный женский крик — и внезапно оборвался.

Две секунды кухне висела тишина настолько густая, что ее можно было зачерпывать ложкой. А затем в окно, осыпав нас фонтаном стеклянных брызг, влетела отрезанная женская голова. Она с издевательской веселостью несколько раз подпрыгнула на мозаичном полу, прежде чем замереть у камина. Длинные темные волосы откинулись, так что стали видны полуприкрытые зеленые глаза и округлившийся от ужаса рот с клыками. Ее кожа уже начала чернеть.

— Лаура?! — тихо произнес вампир. А в следующую секунду его грудь треснула с влажным хрустом, словно переспелое яблоко, и из нее уродливо высунулся осиновый кол. Винтовка с грохотом покатилась по полу. Вампир задрожал и упал на колени. На руках и горле тут же проступила капиллярная сеть, лицо потемнело. Стоявший у него за спиной Эллис взирал на вампира сверху вниз. Охотник был одет в зимнюю военную форму, длинные светлые волосы собраны в густой пучок на затылке.

— Привет, Джейк, — сказал он. — Ты в порядке?

Я медленно выдохнул и присел на табурет, которому так и не довелось поучаствовать в драке.

— Заходи, — ответил я. — Добро пожаловать.

— Как ты удачно предложил. Я прямо готов убить за глоток чего-нибудь.

— Какого черта здесь творится?

— Понятия не имею.

Он обошел рассыпающийся труп вампира и крикнул наружу:

— Рассел!

— Да!

— Все путем?

— Все путем!

— Отлично. Но ты разбил окно мистеру Марлоу.

— Простите, босс. Перестарался.

Эллис не ответил. Вместо этого он подобрал отрезанную голову и выкинул ее обратно в окно. С улицы донеслись восторженные крики. Кожа на потемневшем трупе тихо разошлась.

— Если ты не против, я избавлю тебя от этого, — сказал Эллис.

Он ухватил вампира за воротник байкерской куртки и вытащил через заднюю дверь. Разложение вампиров не имеет ничего общего с мгновенным обращением в прах, который так любят демонстрировать голливудские режиссеры. Тем не менее оно происходит на удивление быстро. Через пару часов только пятна крови будут напоминать о том, что здесь лежал чей-то труп. Я прошел в гостиную, подбросил в огонь поленце, раскурил «Кэмел» и наполнил «Гленливетом» пару стаканов.

— Не брезгуешь пить с врагом? — спросил Эллис, когда я протянул ему виски.

— Только стакан не уноси.

— Понял. Ле хаим![10]

— Твое здоровье.

Он уселся на подлокотник дивана и поставил рядом отобранный у вампира ствол. Меня откровенно знобило и подташнивало после встречи с упырем, так что я остался возле камина. Даже окруженный слежкой, раньше дом казался мне хрупким оазисом покоя. Теперь, глядя на Эллиса и слушая, как завывает ветер в раме разбитого окна, я понял, что магия покинула это место. Впрочем, я все равно собирался завтра уезжать.

— Ну что? — спросил Эллис. — Предположения будут?

— Я думал, у тебя заготовлена парочка.

— Ни одного. Видимо, у тебя есть враги среди вампиров.

— Вот уж не думаю. Никогда не имел с ними дела.

— А похоже на то. Я так понимаю, ты где-то перешел дорогу Пятидесяти.

Ну конечно. Смотреть в разделе «Оборотни-филантропы». Во время войны вампиры проплачивали нацистам подпольные опыты по генетике (проблема существования только в ночное время все еще актуальна). Антигитлеровская коалиция немало обогатилась, прибрав к рукам эти деньги. Впрочем, вампиры не остались внакладе: мало того что они потом присвоили сокровища рейха, так еще и неплохо подзаработали, вывозя из Европы военных преступников. (Через несколько десятилетий они умудрились еще и продать сведения об их местонахождении особенно заинтересованным в том евреям — но к этому времени мне надоело следить за спектаклем.)

В первые послевоенные годы я почти разорился, поддерживая и направляя бессчетное количество организаций, которым не терпелось помахать кулаками во имя своих попранных прав. Коммунисты, анархисты, зеленые, члены комитета бдительности, теоретики революционных заговоров — я около десяти лет направлял их деятельность в антивампирское русло, пытаясь хоть отчасти возместить человечеству ущерб, который сам же ему нанес. Глупо, я знаю, но уж что есть.

— У нас были кое-какие трения, — наконец сказал я. — Просто грызня. Это все давно поросло мхом.

Эллис отхлебнул виски и, не моргая, осмотрел комнату. Ничто так не раздражает, как мысль, что собеседник занят чем-то более интересным, чем твоя особа. Так и врезал бы, честное слово.

— Да, но эти парни — клуб старых злопыхателей. Что такое для них пятьдесят лет? Вчерашний день. Пять минут назад.

— Тогда поговори с ними. Скажи, чтоб вставали в очередь.

— Они не пытались тебя убить.

— Да ну?

Эллис отставил стакан и взял в руки винтовку. Или то, что казалось мне винтовкой. Отвратительно тонкие длинные пальцы проворно разобрали оружие и вытащили из патронника снаряды. Затем Эллис протянул один из них мне. Дротик.

— Транквилизатор, — понял я.

— Транквилизатор. Если бы мы не подоспели, ты бы уже сладко спал в пути.

— В пути куда?

— В Пенсильванию.

— Что?!

Улыбка придала лицу Эллиса неожиданно ребяческое выражение — даже еще более подозрительное, чем обычно.

— У меня сестренка ходит во второй класс. Один парень в школе рассказал ей про графа Дракулу. Что он живет в огромном жутком замке в Пенсильвании. Ну, ты понял — не в Трансиль…

— Да-да. Очень смешно. Такты знал этих двоих?

Эллис убрал дротик в один из своих бесчисленных карманов и снова потянулся к виски.

— Возможно, девчонка из клана Мангьярди. Парня я никогда не видел.

Мангьярди — один из итальянских Домов, один из пятидесяти кланов. Когда-то я разнес пару их лабораторий, но теперь не мог поверить, что это отсроченная месть. Не похоже на вампиров. Дело не в принципах, а в том, что в девяти случаях из десяти им просто лень. Корни любого мотива лежат в первичном инстинкте выживания. Уберите его, и из мотивов исчезнет… мотивация. Так что большую часть времени вампиры проводят, глядя в окно, лежа на диване и размышляя, как бы оторвать от него задницу.

— Мне все равно, — ответил я. — Как бы там ни было, мне стоит сказать спасибо. Не знаю, зачем я им понадобился, но вряд ли это было бы приятно.

— Всегда к твоим услугам. Слушай, Джейк, если ты серьезно нам благодарен, я хотел бы обсудить одну вещь.

— Какую?

— Взаимовыгодную. Дело в том, что мы… — наушник Эллиса щелкнул. Внутренняя связь. Бледно-восковое лицо и голубые глаза ни на секунду не изменили своего выражения, пока он слушал собеседника.

— Роджер, — наконец сказал он, и, прикрыв микрофон ладонью, пояснил: — Господи, их на пять минут нельзя оставить одних.

Эллис залпом допил виски и встал.

— Это может подождать. Но потом ты уделишь мне пару минут, окей?

Он говорил так, словно мы оба работали младшими клерками в одной конторе.

— Кстати, — сказал я. — Я не оценил шутки с лисами.

— Я знаю. Могу только принести свои извинения. Это все новобранцы. Мне жаль, Джейк, правда.

— А теперь вы еще и окно разбили.

— Вставим новое завтра с утра. Да, я серьезно сожалею по поводу лис. Домашнее животное — не так уж удобно. Будь моя воля, я бы сам завел собаку, но при такой жизни… По отношению к животинке это было бы нечестно. Ну, мы еще поговорим.

Когда он ушел, моим первым порывом было позвонить Харли. Но я сдержался: Эллис вполне мог поставить жучка. Конечно, я старался ни на секунду не выпускать его из поля зрения, но заварушка с вампирами здорово меня отвлекла. К тому же ВОКС получит отчет уже сегодня вечером, так что Харли узнает о произошедшем без моей помощи. Хотя это как раз не радовало: он и без того на взводе. Последняя новость — за Джейком охотятся вампиры — только даст ему лишний повод помотать себе нервы. Так что я ограничился текстовым сообщением: «Не звони мне. Пока не разрешу, переписываемся только эсэмэс. У нас был небольшой инцидент, подробности узнаешь у Эллиса. НЕ ВОЛНУЙСЯ. Я В ПОРЯДКЕ».

За Джейком охотятся вампиры. Умора. В последний раз я видел вампира лет двадцать назад. Ошибка? Или новая уловка Охоты? Дротик с транквилизатором служил лучшим доказательством. «Если бы мы не подоспели, ты бы уже сладко спал в пути».

В пути куда? Зачем?

Вот что меня больше всего раздражает в жизни — она словно капризная невеста, которой ты задаешь тысячи вопросов, но она никогда не нисходит до ответа. Вампиры, Джейк. При чем тут вампиры? Давай, включай голову. Надо понять, что происходит.

Где-то в глубине души я знал, что происходит. Более того. Это была лишь вариация одного из тех шести сюжетов. Голливуд утверждает, что их всего шесть — может, двенадцать или девять… В любом случае, мало. Если жизнь таким образом пытается заинтриговать меня и вернуть в игру, пусть не надеется на успех. Я пас. Я в этом больше не участвую.

Я обошел дом и задернул шторы. Темнота за окнами полнилась миллионами звуков. Я прислушался. Это было неустанное бурление жизни, которая с завидным упорством пыталась меня переубедить. Неожиданно я ощутил внутри легчайшую пустоту с оттенком печали — такое бывает, когда ты возвращаешься домой, застаешь жену в постели с другим мужчиной и вдруг понимаешь, что тебе наплевать, что тебе еще десять лет назад было наплевать, и все, что ты теперь можешь, — пожалеть эту парочку и пожелать им удачи.

Я вернулся на диван с новым «Кэмелом» и наполненным до краев стаканом. Скинув ботинки, подставил ноги огню камина и зевнул. Было всего шесть вечера, но выпитый виски и недавняя заварушка выкачали из меня все силы.

Я поддался инстинкту выживания и незаметно погрузился в мысли о своей давней антивампирской деятельности, пытаясь сообразить, кому же из верхнего эшелона кровососов я мог перейти дорогу. Картинка упорно не складывалась. У меня никогда не было трений с домом Мангьярди, и я совершенно точно не встречался раньше ни с обезглавленной Лаурой, ни с ее дружком.

Допив виски, я подтянул ноги к груди и закрыл глаза. Чего бы они ни хотели, пускай проваливаются. Грейнер отдал приказ (да-да, Бог, может, и мертв…), и теперь ВОКС прикрывает мою задницу. Всего неделю назад у меня была самоубийственная встреча с одним из лучших Охотников на оборотней, но я почему-то до сих пор жив. И намерен докопаться до сути.

17

По-моему, я и сам смог бы убедительно изобразить женщину. Но мне предстояла поездка в Лондон с Харли, так что он настоял на услугах специалиста.

— А это точно необходимо? — осведомился я. — Почему я не могу остаться в штанах? Женщины же носят штаны.

— В штанах ты двигаешься как мужчина. Тебя выдаст язык тела, — ответил Тодд Куртис. Тодд был другом Харли и в настоящий момент депилировал мне воском ноги ниже колена. По плану, я должен был побрить их еще в «Зеттере». Депиляция воском была крайней — и, на мой взгляд, совершенно излишней — мерой предосторожности.

— Слушайте, если они нас найдут, то вряд ли будут смотреть на мои но… О-о-о!

— Еще три полоски, и можешь идти.

Тодд был симпатичным коренастым парнем с черными вьющимися волосами, которые обрамляли тонкое лицо с выражение равнодушной жестокости в лучших традициях мафиози. Он относился к числу геев, о чьей ориентации натуралы не догадываются. Разумеется, пока не узнают об их профессии. Тодд и его команда специализировались на подготовке элитных трансвеститов. Для фильмов, спектаклей и телевидения — а также для богатых клиентов и конкурсов красоты. Он признался мне, что за последний год прибыль фирмы составила почти миллион евро.

— Погода нам на руку, — сказал он, снимая шубу из фальшивой шиншиллы со стойки с вешалками, которую вкатила ассистентка. — Шуба сделает половину дела. Как тебе туфли?

Мы находились в массажном кабинете одного из салонов красоты в Найтбридже. Работать приходилось в суровых условиях: кондиционеры были рассчитаны на людей, не обремененных даже банными халатами. Парик не вызвал у меня раздражения (мои парики не вызывают раздражения, заметил Тодд, спокойный, как бог), но из-за необходимости краситься я испытал что-то вроде легкого приступа клаустрофобии.

От «Зеттера» за мной увязались двое агентов, но мне удалось сбросить хвост на Ковент-Гарден. ВОКС имел доступ почти ко всем камерам наружного наблюдения в городе, но Харли знал слепые места. К тому же по дороге я сменил четыре машины, так что был уверен, что мне удалось добраться до «Счастливых дней» незамеченным. И все же, несмотря на эту уверенность, жизнь Харли была в опасности. Как жизнь Тодда и моя.

— Вау, — только и сказал я, разглядывая себя в огромном зеркале. — Кажется, у меня не будет проблем с тем, чтобы добраться до отеля.

— Да ты вообще красотка, — заметил Тодд без видимых эмоций. Он работал над моим преображением с отстраненной сосредоточенностью, и теперь я поймал себя на мысли, что наверняка есть другие места, где его ждут, другие мужчины, которых нужно превратить в женщин. — Пройдись немного, чтобы привыкнуть к каблукам.

Цвет парика совпадал с естественным цветом моих волос. Из зеркала на меня смотрела несомненно женщина — хоть и несколько ширококостная, переусердствовавшая с косметикой и не вызывающая желания немедленно затащить ее в постель. Впрочем, легкое возбуждение она все же вызвать могла. Колготки на удивление приятно обтягивали ноги. Я ощутил несмелое приближение эрекции. Дорогой Харли, ты будешь счастлив узнать, что…

В дверь просунулась голова ассистентки.

— Машины прибыли.

Корнуолльское нападение вампиров вызвало в ВОКСе переполох, хотя Харли так и не удалось ничего выяснить. Головной лондонский штаб отправил запросы Пятидесяти, но все Дома, включая Мангьярди, настаивали на своей непричастности — а может, и правда были непричастны. Лаура Мангьярди якобы была изгнана из клана и лишена всех прав из-за связи с изгоями — незаконно обращенными вампирами, которые уклонялись от ежегодной чистки. Доны утверждали, что их эта ситуация потрясла так же, как и ВОКС. Внимание будет удвоено, контроль усилен. Прискорбное недоразумение, к счастью, обошлось без вреда, многолетние традиции взаимного уважения, бла-бла-бла… Харли, конечно, не поверил. Не имеет значения, сказал я ему. Ничто уже не имеет значения. Через семь дней… Ты не мог бы заткнуться, пожалуйста! Вот и все, что он мне ответил.

Увидев меня, парень на ресепшене «Лейланда» сделал два вывода. Первый — что я проститутка, потому что, проходя к лифтам, я смотрел ему прямо в глаза. Второй — что я проститутка, согласная на любые извращения, потому что красавицей меня назвать было сложно.

— Твой консьерж принял меня за уличную шлюху, — сказал я Харли вместо приветствия. Он стоял, тяжело опираясь на трость. — Специалист по копрофилии… И еще эти чертовы туфли. Я тебе не сказал, но они меня бесят.

Харли улыбнулся, хотя мы оба понимали, что в моем тоне нет даже намека на боевой настрой. Я вошел пять секунд назад, а воздух уже начал потрескивать от напряжения. (Не надо ждать на платформе, говорим мы провожающим, зная, что дальше будет принужденная веселость, не клеящийся разговор и мысль, что нельзя же оставить пустыми эти несколько минут до отправления поезда.) Обстановка огромного номера поражала безвкусицей: шторы, постельное покрывало, даже вельветовые диваны были одинаково темно-синими. За окном виднелись грязные крыши, воздухозаборники и задний двор с пабом. Тенты были закрыты, пластмассовая мебель промокла. Несколько ошметков тающего снега вызывали раздражение, напоминая об огромной белоснежной мечте, которая могла сбыться, но не сбылась.

Новые документы хрустели и чуть ли не светились глянцевыми обложками. Я не нашел в них ни единого изъяна. Но когда Харли бросил их мне на кровать, мы даже об этом не заговорили. Эти бумажки были его последней надеждой, талисманами, которые должны были вдохнуть жизнь в умершую магию. Он сделал все что мог, — и понял, что этого недостаточно. Казалось, прошло несколько минут, а мы все так же молчали: я — сидя на краю кровати, скрестив затянутые в нейлон ноги, он — стоя в профиль у окна, окруженный серо-молочным сиянием зимнего заката.

— Что будешь делать? — спросил он.

— Поеду в Уэльс. В Сноудонию. Ты знаешь, я не вернусь.

Он открыл рот в порыве протеста, но сдержался. Мы оба думали о том, что нам есть что сказать друг другу, что мы должны сказать эти слова — но Харли по-прежнему стоял, разглядывая мокрые крыши. Я знал, что в эту секунду он впервые пробует на вкус жизнь, в которой мне нет места — такое же резиновое послевкусие ощущаешь, выходя из зубоврачебного кабинета. Все эти люди, которых убил Марлоу.

— Я представляю тебя в Южной Америке, — сказал я. — Белая льняная пижама. Манговые деревья. Пыльный двор. Раскаленное синее небо и десяток облаков, которые часами висят на одном месте. Наконец-то ты там, где красиво. Ты думал, что Бог тебя никогда не простит, но единственный настоящий бог — это красота, а красота прощает всегда. Она прощает с бесконечным равнодушием.

Я зажег «Кэмел», наблюдая в зеркале, как некрасивая женщина в стиле нуар раскуривает на кровати точно такую же сигарету. Теперь, когда смеюсь над чем-нибудь, смеюсь, чтоб не заплакать.[11] Увы, это было так же неуместно, как неуместна веселая музыка на похоронах. Харли опустился на один из синих вельветовых диванов, пристроил трость между коленей и, рассеяно раскурив «Голуаз», потер массивный лоб.

— Поверить не могу, — сказал он.

— Харли, перестань.

— Любой отец не верит, что ему придется хоронить своего ребенка.

Сигарета описала в воздухе круг, словно завершая мысль владельца. Я подумал, что этот номер переполнен воспоминаниями о мастурбирующих торговых представителях и парочках, скрывающихся от гнева ревнивых жен.

— Прости, — сказал я. Это «прости» внезапно подсказало мне, насколько же опасно и изнурительно прощание, которое я затеял. Словно решение умереть отняло силы, предназначенные непосредственно для акта самоубийства.

— Я тоже уеду, — ответил Харли и с саркастической усмешкой добавил: — Возьму отпуск на месяц. Не хочу быть здесь, когда тебе отрежут голову. Что скажешь?

— И куда ты поедешь?

— На Карибы. Барбуда. В Баллардианский анклав. Скучающие жены нейрохирургов. Астронавты на пенсии. Фармацевты. В буклете все выглядит довольно симпатично. Белые стены и ультрамариновое небо. Место, не испорченное прогрессом. Тишину нарушают только кондиционеры и увлажнители воздуха.

— Что ж, подходящий гардероб у тебя есть. Хотя я настаиваю на Бразилии. Хотя бы ради местных мальчиков, если остальное тебя не интересует. Ты живой, Харли, так живи.

— Сам бы себя послушал, гребаный доктор.

Тишина между нами ощутимо начала густеть. Немыслимо. Я встал, покачнувшись на высоких каблуках, и мгновенно прочел на его лице: нет, не сейчас, не так быстро, только не так, подожди.

— Все, что мы скажем, будет фальшиво, — произнес я. Харли уставился на ковер. Пепел от сигареты падал ему на штаны. — Мы ходим кругами, думая, что это не так больно, как расставание, хотя на самом деле, чем дольше мы тянем, тем больнее становится.

Харли не пошевелился, но глаза его опасно заблестели. Яростно затянувшись «Голуазом», он выпустил дым через ноздри. Я почти услышал, как слеза, упав, растеклась по отвороту пиджака. Момент требовал немедленных действий, но нас будто парализовало. А мы стоим, ведь мы летать не можем.[12]

— Я должен тебе сказать, — сказал он. — Просто чтобы ты знал: я сделал все, что мог.

Я промолчал. За дверью прокатила свою тележку уборщица. Лондон за окном был поглощен мыслью, как бы поскорее избавиться от экономической мигрени. Мир почти физически давил на меня своей тяжестью. Меня раздражала его неубиваемая способность воспроизводить каждый новый день копией прошедшего, но копией уникальной и неповторимой; раздражало, что в нем одинаково находится место войнам и застольным беседам, кровавым крикам деторождения и еле слышным предсмертным вздохам.

Для коллективного бессознательного невыносима мысль, что что-то будет происходит всегда, независимо от желания или участия людей — поэтому человечество решило (разумеется, коллективно; разумеется, бессознательно) уничтожить планету. Экологический кризис — не катастрофическая случайность, а глубоко продуманная стратегия вида.

— Не делай этого, — после паузы продолжил Харли. — Не оставляй меня наедине с самим собой. У меня не хватит решимости на самоубийство. Ты же знаешь. Что для тебя одно десятилетие? Я все равно скоро умру. Просто подожди.

— Не могу.

— Манда ты самовлюбленная, ты об этом знаешь?

— Знаю.

Харли открыл было рот, но понял, что все слова будут напрасны. Так что он просто вытащил мятый носовой платок и промокнул глаза. Затем очень медленно отставил стакан и погасил сигарету. Когда он на меня посмотрел, я увидел на его лице отпечаток всех страхов, встречи с которыми он до сих пор избегал. Будущее таило в себе ужас — ужас остаться наедине с собой — и он не желал его принимать до последнего момента, когда я уйду и у него не останется выбора. Его лицо подернулось рябью, словно лужа с подтаявшим лондонским снегом.

— Ну так что? — спросил он. — Просто попрощаемся?

— Просто попрощаемся.

— У тебя еще неделя. Ты можешь передумать.

— Иди ко мне.

В моих объятиях оказался старик: кожа и кости в мешковатом костюме, истончившаяся шевелюра и запах чего-то медицинского — «Тигровый бальзам», может быть, «Викс». Я по привычке перебрал все чувства, на которые еще было способно мое сердце. Грусть, сожаление с привкусом утраты — но также несомненная скука и ощущение эмоциональной импотенции. Внутренний голос повторял: хватит, хватит, хватит.

В дверях я обернулся и взглянул на Харли в последний раз. Что бы он ни сказал, это было бы или слишком мало или чересчур. Так что он просто стоял, глядя на меня мокрыми глазами, держа прах будущего в тяжело опущенных руках. Покидая кого-то, каждый раз ощущаешь привкус победы. Нынешняя победа была настолько мелкой и никчемной, что ничего не стоила.

Харли все стоял, не сводя с меня немигающего взгляда. Оставить его сейчас наедине с совестью было все равно что запереть ребенка в комнате с педофилом.

— Ты был мне хорошим другом, — сказал я.

Он не ответил. Я повернул ручку, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

18

Пересекая границу Клуйда под низким, заполненным шерстяными тучами небом, я думал, что будет нелегко отыскать место, где сто шестьдесят семь лет назад на меня набросился оборотень. В воображении я уже рисовал картины, как часами просиживаю над электронным атласом, допрашиваю глухих местных старцев, увязаю в болоте и теряюсь в лесу. Но сейчас двадцать первый век. Я просто арендовал машину и, проехав немного на север от Лондона, свернул на запад через Национальный парк Сноудонии к Беддгелерту (уэльсцы произносят «дд» как свистящее «с») — деревеньке в пяти милях на юг от Сноудона и в трех милях от Беддгелертского леса. Мне потребовался всего один день, чтобы разыскать то место, где мы с Чарльзом устроились на ночлег много лет назад. Все верно: в двадцати шагах бежал ручей; вот место, где на меня напали, а вот здесь стояли Охотники — или Слуги Света. Я присел на валун у ручья и закурил. Вот и все.

Делать в Беддгелерте было нечего, так что я забронировал номер в «Касле» — карнарфонской гостинице в получасе езды на север от леса. Окна комнаты выходили на пресноводный поток Менаи.

Еще пять дней, чтобы убить кого-нибудь, пока не убьют меня самого.

Все насущные вопросы были решены. Принадлежащие мне компании переходили под управление Советов. Часть доходов направлялась на благотворительность. Так же я распорядился и выручкой от продажи недвижимости. Личное имущество (последние пятьдесят лет я старательно избавлялся от картин, безделушек и антиквариата) разделялось между добрыми знакомыми (хотя это вовсе не значило, что они меня знают), причем при составлении завещания я руководствовался симпатией к таким добродетелям, как сострадание, талант, доброта, чувство юмора и совесть. Кое-что я завещал совершенно случайным людям, которых просто однажды повстречал, и они мне понравились. Я решил ничего не оставлять семьям тех, кого убил и съел, по той причине, что если они выяснят происхождение наследства (несмотря на все меры предосторожности, нельзя скидывать со счетов силу случайности), то вряд ли захотят прикасаться к этим деньгам, но позже так или иначе будут вынуждены это сделать — и в результате все закончится ненавистью к погибшему родственнику.

Существует минимум дюжина дел, которые можно сделать, если жить тебе осталось пять дней. Сомневаюсь, что в их числе — посещение тюдоровских солеварен Айниго Джонса, карнарфонского Воздушного музея, заповедника Фоэль или Морского зоопарка. Однако я посвятил им целый день — то ли из-за желания поиронизировать над самим собой, то ли из-за неожиданно образовавшегося свободного времени. Я ел мороженое под моросящим дождем. Засовывал монеты в идиотский игровой автомат. Пил чай в кафе в обществе мокрых пенсионеров. Дописал несколько страниц в дневник.

Приближающемуся Проклятию было плевать на душевные драмы. Луна росла — и заставляла кипеть мою кровь. Либидо словно рехнулось. Учитывая последнее свидание с Мадлин, когда я был так близок к провалу, и дни воздержания в Корнуолле (я даже не мастурбировал), возбуждение грозило прикончить меня еще раньше Охотников. При приближении Танатоса Эрос отступает? Как бы не так. К концу второго дня я метался по комнате, уже не сдерживая рык, и не рисковал долго находиться среди людей, потому что точно привлек бы внимание полиции.

Интернет сообщил мне контакты не одного, а целых четырех карнарфорнских эскортных агентств, услугами которых я и пользовался вплоть до полуночи третьего дня, когда, проделав двести миль на такси за мой счет и сжимая сумку «Луи Вюиттон» с ночными принадлежностями, в дверь номера постучалась Мадлин. Я обещал ей плату в тройном размере и щедрый подарок на прощание. Уходить, так с шиком.

— Ну я и запыхалась, дружок, — сказал она, когда я открыл дверь. — Что ты здесь делаешь?

— Умираю. В баре есть шампанское. Выпей и ложись в постель.

— О боже. Можно я хоть пальто сначала сниму?

— Если это так необходимо. Но поспеши, пожалуйста.

Из Лондона приехала не только Мэдди. Учитывая, с какой помпой я покинул столицу, неудивительно, что за мной последовала половина ВОКСа. Я замечал агентов всюду, куда бы ни шел, хотя Грейнер и Эллис пока не показывались. Я представил, как выглядит со стороны мое разгильдяйство. Наверное, они думают, будто я готовлю самое грандиозное мошенничество в истории. Все эти прогулки и увеселения с девушками по вызову — не что иное, как отвод глаз перед феноменальным побегом. Одному богу известно, что они обо мне воображали.

— Ой, — сказала Мадлин, наткнувшись на что-то жесткое среди простыней. — Твой чертов телефон.

Был вечер четвертого дня. Мы только что проснулись. Занавески были задернуты, и в щель между ними пробивались остатки дневного света. Мадлин потребовала прибавки к обычной таксе: за ночь я трахнул ее шесть раз, оставаясь твердым, хотя это не помогло заглушить мысленный квартет страха, скуки, грусти и голода, который объединился против меня и с каждой секундой лишь набирал гипнотизирующую силу. В голове бродило шампанское, в кишках упокоилась доза кокаина, но они ничего не значили по сравнению с закипающей кровью и спазмами в мышцах. Приближалось превращение. Мое последнее Проклятие.

— Тебе пришло сообщение, видел? — спросила Мадлин. — Держи. А я пойду пописаю. Я сейчас умру…

Батарея почти села. На экране мигал значок голосовой почты. Бездушный женский голос (дальний потомок «Говорящих часов») механически произнес: «Сообщение. Получено. Вчера. В семь. Часов. Четырнадцать. Минут».

Это был Харли.

— Господи, Джейк, выслушай. Я узнал…

Больше на записи ничего не было.

Я прокрутил ее снова, как будто прекрасно не расслышал с первого раза. Запись была обрезана чисто, явно при помощи каких-то технологий. Я набрал номер Харли. Голосовая почта. Набрал снова. Голосовая почта.

В комнате стало еще немного темнее. Номер пах гостиничным ковром, шампанским и сексом. Адреналин бурлил в плечах и запястьях, раскатывался под черепом, сводил судорогой яички и колени. Я стоял, уставившись в пустоту, словно пытаясь сделать невидимыми все стены, мили, часы и людей, которые разделяли нас с Харли.

Я набрал снова.

Голосовая почта.

Из ванной появилась Мэдди. Она ополоснула лицо, почистила зубы и заколола волосы. За десять минут она возвратила себе абсолютно свежий вид. Меня всегда поражало как мало времени, требовалось ей на восстановление.

— Ты только посмотри на это, — сказала она, повернув голову и указывая на крохотный засос на юной гибкой шейке. — Настоящая отметина! Вот уж спасибо.

— Оденься, — приказал я. — Ты получишь еще тысячу, если оденешься и немедленно спустишься в ресторан. Мне нужно побыть одному.

— Я не могу пойти в ресторан в таком виде.

Я отыскал платье и протянул ей.

— Ты и так красотка. Давай. Я скоро спущусь.

Наконец она ушла, оставив меня посреди комнаты одного (полностью одетого и безнадежно проснувшегося). Горели все лампы. Я держал в руке мобильный и старался не поддаваться панике.

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал…

Узнал что?

Это было рискованно, но я все же набрал номер дома в Эрл-Корт. Здравствуйте, вы позвонили в «Элитный антиквариат». Пожалуйста, оставьте свое имя, телефон и краткое сообщение. Мы перезвоним вам при первой возможности. Спасибо. «Да, здравствуйте. Это мистер Карлайл. Я слышал, у вас недавно появилось издание „Молота ведьм“ шестнадцатого века. Я хотел бы на него взглянуть. Пожалуйста, перезвоните мне…». Я назвал номер гостиницы — почему бы и нет? В ВОКСе знали, что я здесь, а если они отслеживали звонки в Эрл-Корт, они уже все знали про Харли. Я повесил трубку и набрал «Основателей». Простите, но сейчас мистера Харли здесь нет. Ему что-нибудь передать?

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал…

Харли никогда не опустился бы до подобного ухищрения — вернуть меня в Лондон, чтобы еще раз попытаться изменить мое решение. Впрочем, он был в отчаянии. В отчаянии настолько, чтобы оставить подобное сообщение? Возможно. Манда ты самовлюбленная, ты об этом знаешь? Он сказал это тоном, каким мы говорим, подразумевая любовь. Впрочем, ему не было нужды подразумевать. Почему нет? Это была правда.

Я раскурил «Кэмел», раздвинул шторы и выглянул на улицу. Сумерки. Дождь. Фары автомобилей. Прохожие под зонтами. Каждый раз, смотря на мир, осознаешь, что его боги где угодно, но только не здесь. Он напоминает брошенного ребенка, который выжил, но заплатил при этом непомерно большую цену.

В дверь постучали.

— Кто там?

— Это я, — раздался голос Мадлин. — Впусти меня на минуточку.

— О господи.

Я открыл дверь. Я успел заметить Эллиса, который держал огнетушитель, и Грейнера, который держал Мэдди — а в следующую секунду огнетушитель полетел мне в лицо.

19

Я потерял способность сопротивляться, но не сознание. Воспользовавшись тем, что я все еще плавал в горячем красном тумане, Эллис завел мне руки за спину и надел наручники. Грейнер, подталкивая Мадлин пистолетом с глушителем, усадил ее на софу, а затем встал сзади и прижал дуло к затылку. Гостиничная мебель разом обрела прежде невиданную значительность. К чести Мэдди, она даже не попыталась закричать. Я подумал, что она впервые оказывается в окружении мужчин с пушками, и внезапно испытал прилив нежности и сожаление, что так мало ее целовал.

С момента нашей последней встречи Грейнер похудел, что пошло на пользу его внешности. Жирные темные волосы с серебряными прядями, широкое лицо, колючие карие глазки, рябая кожа. Даже спустя столько поколений американская кровь дала о себе знать мощными скулами. В Доломитах он расхаживал в военной форме Охотника и очках с функцией ночного видения. Сейчас, одетый в темный костюм и дорогое черное пальто, он напоминал щеголеватого гангстера.

Я выплюнул окровавленный передний зуб. Нос был сломан.

— Не бойся, Мадлин, — сказал я разбитым ртом. — Им нужен я.

Эллис отыскал выключатель и уменьшил мощность лампы. Никаких причин для этого не было, так что создавалось впечатление, будто он руководствуется исключительно эстетическими соображениями. Он взял стул возле письменного стола, поставил его напротив меня и сел. Если бы это было в кино, он начал бы разглядывать ногти или чистить яблоко. Но он просто сидел, положив локти на колени, с расслабленным выражением на лице. Длинные белые волосы сегодня были собраны в конский хвост.

— Вот что, — сказал Грейнер. — Мы знаем про Харли.

Точка невозврата. Будто дверь навсегда распахнулась, и в комнату ворвался холодный ветер.

— Он мертв?

— Не пытайся рулить, Джейк. Ты теперь пассажир.

Со стороны кажется, будто ужас — это нечто величественное. Вовсе нет. Он просто приходит и занимает отведенное ему место. Уже в первые секунды ты понимаешь, что сможешь с ним ужиться. Я вспомнил (как я мог не вспомнить?) лицо Харли при прощании и то, каким хрупким он был в моих руках. Я ощутил слабость — будто мне вкололи стимулятор, который не сработал. Одновременно я чувствовал глубинную — на телесном уровне — печальную убежденность, что от меня чего-то ждут, что я должен что-то сделать.

— Мы знаем твои намерения Джейк, — произнес Грейнер. — Изящно уйти во тьму. Протянуть лапы. Спустить все на тормозах. И нам это не нравится.

— Нет вызова.

— Именно.

— Вы давно знали про Харли?

— Годы. Вы оба были поразительно беззаботны. В этом тоже было маловато вызова.

— Вы следили?

— Конечно. Телефоны, дом в Эрл-Корт, клуб Харли. Господи, Джейк, мы на одного тебя поставили дюжину жучков.

Я испытал странное облегчение. Когда так долго чего-то страшишься, начинаешь желать, чтобы оно скорее произошло.

— Значит, вся эта французская история про идиота Клоке — утка? — Из меня так и сыпались вопросы. Хотя значение имел только один: что они сделали с Харли? Господи, Джейк, выслушай. Я узнал…

Грейнер покачал головой.

— Этот парень — просто деревенщина. Нет, все, что рассказал тебе Харли — правда, насколько он ее знал. Клоке взял твой след в Париже, а агент ВОКСа взял след Клоке. Единственное, чего Харли не знал — это того, что нам с самого начала все было известно. С 2003 года мы более или менее постоянно знали твое местонахождение. За тобой следил Харли — хотя и невольно. Как бы там ни было, когда выяснилось, что Клоке хочет вывести тебя из игры, мы его остановили. Я сам это сделал, если тебе интересно. Знаешь, я чувствую за тебя что-то вроде ответственности.

— А Клоке?..

— Бойфренд Жаклин Делон — или один из них. Обкуренный недоумок. Это все, что мы знаем. А Делон здорово струхнула, когда узнала, что он наставил на тебя пушку.

— Ты шпион? — тихо спросила Мадлин.

— Нет, — ответил я.

— Он оборотень, дорогуша, — сказал Грейнер. — Ты ведь ей рассказал?

— Конечно. — Я снова почувствовал усталость. Судя по взгляду Мэдди, она лихорадочно соображала. Я искренне надеялся, что они ее не убьют. Если она переживет сегодняшнюю ночь, возможно, это заставит ее бросить проституцию.

— Нельзя заканчивать войну вот так, — сказал Грейнер. — Просто взять и…

— Уйти?

— Уйти. Во вселенной не зазвонит нужный колокол.

— Нормальный конец для мира, — сказал я.

— Не твоего мира. Ты — последний из великой расы. Твоя повесть заслуживает лучшего финала.

— Жизнь — не повесть. Ты знаешь.

— Жизнь — это то, что мы из нее делаем. Все в наших руках.

Эллис кивнул.

— Если жизнь бессмысленна, это не значит, что и проживать ее надо бессмысленно, — добавил он.

— Вау, — ответил я. — Вам стоит запатентовать эту мысль. У меня тоже завалялась одна: чтобы работать в таком месте, быть психом необязательно, но желательно.

Ярость наконец перелилась через край и выплеснулась наружу. Я злился не на банальность Эллиса (и даже не на высокомерие Грейнера), а на то, что меня втягивают в игру, от которой я ничего, ничего не хотел.

— Что ж, — сказал Грейнер. — Мадлин спустится с нами на минуту. Ты останешься здесь. Потом она вернется с ключом от наручников и необходимой информацией.

— Информацией?

— О Харли. Мадлин, если ты окажешь нам эту небольшую услугу, можешь быть свободна. Дернешься — и умрешь. Поняла?

Мэдди сделала глубокий вздох и кивнула. Ее маленькие ноздри трепетали. Мягко направляемая дулом пистолета, она поднялась на шпильки. Колени чуть заметно дрожали. Эллис тоже встал со стула.

— Сиди смирно, Джейк, — сказал Грейнер. — Она скоро вернется.

Я ждал. Комната ждала. Завтрашнее полнолуние манило, мучило, сводило с ума. Трансформации предшествуют обманчивые спазмы, призрачные судороги, когда ты теряешь контроль над мышцами и костями. Чудовище знает пределы своего терпения, как собака знает длину поводка, но обоих это душит. Я почувствовал щекотку и волокнистый привкус в том месте, где уже начинал отрастать новый передний зуб.

Информация о Харли. Видимо, они его где-то держат. Это сделка: он будет жить, пока жив я. Стоит сдаться — и он умрет. Придумка Эллиса, не иначе. Пристрастие к простым схематичным планам заложено уже в его комплекции. Я представил… А что я представил? Как стою перед Грейнером на коленях наподобие Анны Болейн, в последний раз глядя, как лунный свет играет на лезвии? Как сижу в позе лотоса, улыбаясь рылу заряженного серебряными пулями пистолета? В любом случае, я представил, как сдаюсь. Тишина, звезды, еще какие-нибудь приятные мелочи. Счастливая смерть.

В комнату вошла Мадлин — одна, с маленьким кожаным саквояжем в руке. В другой руке у нее были ключи. Она прикрыла за собой дверь и опустила сумку на пол. Затем помогла мне подняться на ноги и расстегнула наручники. Все в соответствии с инструкциями. Я чувствовал исходящий от нее жар. Грудь в декольте была покрыта испариной. В прическе не хватало одной заколки. Мне было горько видеть ее в таком состоянии — потерявшую профессиональную гордость и достоинство, мокрую от страха. В этом была своя опасность: с каждой минутой она вызывала все более извращенный аппетит. Еще немного, и я захочу ее убить и сожрать. Так или иначе, наше время истекло.

— Я должна кое-что сказать, — произнесла она. — Что они велели. Они велели тебе передать: «Думай об этом как о стимуле». Теперь ты должен открыть сумку.

Она не будет открывать ее сама. Ей не давали такого приказа. Она внесла ее в лифт, отрицая само существование сумки в своей руке, отрицая существование державшей ее ладони, предплечья, плеча, всей правой стороны тела. Потому что ее низшая, животная суть — знала. Зверь знал все, а человек отгораживался ледяной стеной отрицания. Она ничего не сказала, когда я опустился на колени и расстегнул молнию — только прислонилась к двери. Обнаженные плечи дрожали. Инстинкт подсказывал ей, что это страшная минута. Возможно, после нее она уже никогда не станет собой. Эта вероятность наделила ее такой остротой переживания, какую она никогда не знала прежде — словно ее вдруг подняли на тысячу футов в воздух. Несмотря на все, что творилось вокруг, какая-то часть моего сознания была занята догадками, во что же она превратится. Я ненавижу это ничтожное, мелкое принуждение, неизбежное пробуждение интереса к людям. Ты любишь жизнь за нее саму, утверждал Харли. Бога нет, но это его единственная заповедь.

В саквояже лежала вторая, плотно запечатанная сумка из твердого прозрачного пластика. Внутри была голова Харли.

20

К его рту была приклеена записка черным маркером: ЭТО БЫЛО БОЛЬНО. ЭТО БЫЛО ДОЛГО.

— Господи, — пробормотала Мадлин. — Бог ты мой.

Я ждал, что она поведет себя как в телешоу — прижмет ладонь ко рту, ощутив рвотный позыв, упадет на колени или бросится прочь, только чтобы не видеть это уродство. Но нет. Она продолжала стоять, обхватив себя руками. Обнаженные белые плечи мелко вздрагивали.

Лицо Харли было изуродовано. Я представил, как они веселились. На складках сумки засохли капельки крови — будто герметичная говядина из супермаркета. Они удостоверились, что глаза остались открыты.

Просто подожди, просил он.

Будет нечестно сказать, что я ударился в истерику. Не ударился. Я знал, какие чувства мне полагается испытывать, но не более того. Очень бережно я открыл сумку, протянул руку и снял записку с мертвого рта. Невольно пришло видение, как я приклеиваю ее на губы Грейнера — после того, как выслеживаю его и убиваю. Конечно, в этом и была идея. Идея Грейнера. Эллис оставил бы Харли в живых. Эллис рассчитывал бы на совесть, ответственность, чувство вины. Грейнер рассчитывал на месть. Новый и Ветхий Завет соответственно.

— Джейк! — позвала Мадлин. — Она настоящая? Она же ненастоящая, правда?

Я закрыл Харли глаза. Должен был. Оставить глаза мертвеца открытыми — значит выставить его дураком, поиздеваться над его памятью. Оставить глаза мертвеца открытыми — значит отнять у него последнюю малость. Теперь я понимал, что, представляя спокойное одиночество Харли после моей смерти, я никогда не верил в него по-настоящему. Столкнувшись с истинным ужасом, мы всего лишь получаем доказательство тех страхов, которые прячем от самих себя.

ЭТО БЫЛО БОЛЬНО. ЭТО БЫЛО ДОЛГО.

Я привык, что тело — конструкция, из которой можно изъять составные части. Для меня отгрызть человеку руку — все равно что для кого-то оторвать ножку у жареного цыпленка. И все же это был Харли — то, что от него осталось, уродливое следствие грязи, которую он покрывал. Шутовское следствие, если угодно. Должно быть, палачи смеются, выполняя свою работу: немая покорность, с которой человеческое тело подчиняется законам физики (потяни достаточно сильно — и оторвется, сожми достаточно сильно — и сломается) и по сравнению с которой личность мучителя ничего не значит, таит в себе один из корней комедии: дух раболепия перед плотью. Можно отрезать голову и положить ее в сумку, или насадить на палку, или поиграть ею в волейбол и футбол. С ума сойти как весело. От этого я тоже устал — от ненадежности границ, от близости полных противоположностей, от сиюминутного превращения горя в смех, добра в зло, трагедии в фарс.

Тем временем Мадлин раздирали противоречивые чувства. Я знал, что вскоре шок пройдет, и она потребует ответов на свои вопросы. Все так же бережно я убрал голову в саквояж, застегнул молнию и понял, что физически не могу думать, что смерть стала для Харли желанным избавлением.

— Тебе лучше уйти, — сказал я Мадлин.

— Кто это?

— Неважно.

— Мы должны вызвать полицию.

— Тебе лучше уйти. Полиция здесь ни при чем.

— Но…

— Обещаю, тебе никто не причинит вреда. Просто уходи. Я сам со всем разберусь.

Я понимал, что ее система временно дала сбой. Я собрал все ее вещи, какие смог отыскать, и беспорядочно побросал их в «Луи Вюиттон». Мадлин все еще стояла у двери.

— Тот парень сказал, что ты…

— Это кодовое слово. Им пользуются агенты.

Он оборотень, дорогуша. Ну конечно, она вспомнила ту ночь. Конечно она сделала выводы.

— Но ты ведь говорил… Про все эти штуки. Это же не правда. Такого не бывает, — в последнем утверждении было маловато уверенности. Скорее оно прозвучало как вопрос.

— Конечно не бывает, — терпеливо ответил я. — Это просто шифр, уловка. Не обращай внимания. Ну же, давай, вот твои деньги.

Шесть тысяч. Мадлин взяла их онемевшими пальцами. На лице выступили капельки пота, на белых руках обозначились жгуты вен. Я должен был успеть до момента, когда она придет в себя и захочет остановиться, вернуться, разобраться, что произошло. В конце концов я почти вытолкнул ее за дверь. Была большая вероятность, что из отеля она отправится прямиком в полицию.

Поэтому я спешно собрал вещи и освободил номер. Саквояж вместе с сумкой отправился в багажник «Вектры». Я ехал на юг. Не из каких-то соображений — просто внезапно навалившаяся клаустрофобия потребовала сменить городской шум на тишину побережья.

Совсем стемнело. Начался дождь. Я представил было, как обсуждаю все это с Харли — но вспомнил, что Харли мертв. Мысли замкнулись в петлю, которой весьма способствовала монотонная мантра дворников: шурх, шурх, шурх. Должно быть, я действительно предался горю (или жалости к себе), потому что вдруг испытал человеческую симпатию к машине, ее мягкому ходу и запаху нового винила.

Я не плакал. Истинное горе не вызывает у меня слез. На это способна лишь фальшь или сентиментальность. В этом отношении я подобен большинству цивилизованного общества. Я просто продолжал вести автомобиль, отвлекаясь еще на какие-то мелочи, воображал разговор с Харли, затем осознавал, что Харли больше нет. Когда петля наконец разомкнулась, меня затопило ощущением абсолютной пустоты.

Дорога бежала вдоль побережья. На западе виднелись Карнарфонская бухта и Ирландское море с точками случайных лодок и парой танкеров. На востоке и юге земля дыбилась холмами с непроизносимыми валлийскими названиями: Булх Маур, Гырн Ду, Ир Эйфль.

Понятно, что меня преследовали от самого отеля. В зеркале заднего вида я то и дело замечал черный фургон. Необычно. После смерти Харли они должны были удвоить усилия. За мое «стимулирование» им пришлось заплатить отказом от самого удобного способа слежки. Ставки выросли. Они надеялись, что теперь я захочу во что бы то ни стало остаться в живых, чтобы отомстить Грейнеру. Он считал ниже своего достоинства убивать меня в человеческой форме, я же был избавлен от подобной щепетильности: ему-то не приходилось превращаться. Я мог убить его в любой момент.

Конечно, сейчас они задаются вопросом: сработал ли план? Стала ли смерть Харли достаточным «стимулом»? По человеческим меркам, было непристойной слабостью ответить: нет. Человек, который посвятил всю жизнь моей защите, который любил меня, любовью которого я при необходимости пользовался и пренебрегал ею, когда она была не нужна, — этого человека изуродовали и убили ради меня. Я знал его убийцу или убийц, владел достаточным опытом и ресурсами, чтобы отомстить за преступление, и знал, что кроме меня, никто этого не сделает.

Но мои мерки не были человеческими. Да и как бы они могли? Мысли о будущей мести, цепочки «если» и «то» заставили мои руки на руле «Вектры» дрогнуть. Месть порождает веру в справедливость, а в справедливость я не верил. (Невозможно исчислить всю мою чудовищную благотворительность, благие деяния зверя. И тем не менее это был лишь атавизм системы психического самосохранения; его истоки крылись не в принципах, а желании найти нравственный эквивалент действительной помощи.) Я знал, что должен чувствовать. Знал, что должен отомстить за смерть Харли. Знал, что должен заставить Грейнера (и Эллиса, потому что он несомненно принимал участие в веселье) заплатить по счету. Но мы с понятием долга нашли компромисс еще в тот момент, когда я убил свою беременную жену, сожрал ее и продолжил жить.

Я свернул с главной дороги к Трефору, и фургон ВОКСа свернул следом. Он держался в пятидесяти футах от моей машины. Я затормозил на оконечности деревни, выходящей к морю. С меня катился пот. От близящегося Проклятия горячо шумело в ушах, кожа покрылась мурашками. Я поднял руку, чтобы утереть лицо — и за ней последовал призрачный силуэт другой руки, странный гибрид, уродливый и в то же время элегантный, увенчанный длинными острыми когтями. До превращения оставалось меньше суток. Исходящим от меня жаром можно было обогревать машину. Я вышел на побережье.

Так-то лучше. Холодный ветер и дождь. Руки, лицо и шея сразу намокли. Пляж был совсем рядом. К нему уводила одна полустертая цепочка следов. Дверца фургона ВОКСа открылась и снова закрылась. Это становилось невыносимо. Вульгарная, неумелая слежка — разумеется, по приказу Грейнера — раздражала своим идиотизмом. Но сейчас я думал не о ней. Сейчас меня занимала всего одна мысль, всего одно решение, которое я должен был принять.

ЭТО БЫЛО БОЛЬНО. ЭТО БЫЛО ДОЛГО.

Вздувшийся буграми дерн укрывали маленькие песчаные дюны. Неожиданно в нос ударил свежий резкий запах моря. Старый ветеран Соммы встрепенулся, вспомнив, как соленый воздух Магрита просачивался в окно и смешивался с запахом его девушки, раскинувшейся на кровати. (Чужие воспоминания настигали меня, как подскочившее артериальное давление. Я больше не могу, сказал я Харли. У меня пресыщение.)

Раздался звон колокола, приглушенный ветром и дождем. На танкере зажегся свет, и в желтом окошке четко обозначился камбуз, чей-то свитер крупной вязки, кажущиеся крохотными кружки и клубы дыма от самокрутки. Вдалеке трещал вертолет — будто пулемет давал бесконечную очередь.

Какие у меня мотивы? — спрашивают паршивые актеры. Грейнер дал мне мотив. Я убил твоего друга, и теперь ты хочешь отомстить.

Это почти сработало. Запал, ведущий к эмоциональной бомбе, загорелся, начал трещать, искрить, на несколько ударов сердца вспыхнул ослепительным пламенем — а затем споткнулся, стал угасать и потух. Я не мог заставить себя испытывать то, чего не испытывал. Месть за убитого подразумевает, что тот смотрит на твои усилия из загробного мира и удовлетворенно кивает. Мертвецы не способны чувствовать удовлетворение. Мертвецы вообще ничего не чувствуют — за исключением тех случаев, когда ты поглотил их жизни и теперь носишь в своем брюхе, как в сейфе. Пожалуй, мне стоило преподнести Харли такой подарок — или он преподнес бы его мне. Тогда, по крайней мере, мы остались бы вместе.

Я повернулся и пошел обратно с сердцем тяжелым, как воды Мертвого моря, думая: «Спасибо, Грейнер, но — нет», — когда произошли две вещи.

Во-первых, я сунул руки в карманы и нащупал в одном из них теплую шапку, которую Харли мне всучил, прежде чем отпустить под тот памятный снегопад. Ты застудишь уши, идиот, — так он тогда сказал. Он меня любил, а я его — нет, и поэтому наши отношения часто напоминали раздражительного заботливого отца и угрюмого сына. Эта игра началась робко, со смущением, но, как и многое другое, что начинается в духе невинной шутки, постепенно превратилась в пасквиль. Воспоминание об этом оставило ноющую боль в пустой груди — там, где полагалось быть жажде мести.

А во-вторых, агент на расстоянии двадцати ярдов опустился на одно колено и направил ствол прямо на меня.

Я ощутил болезненный ледяной укол в бедро, три бесконечные секунды испытывал что-то вроде удивленного негодования — а потом мир померк перед моими глазами.

21

Что бы мне ни вкололи, в первый раз они просчитались с дозировкой. Я пришел в сознание ровно на то время, которое понадобилось, чтобы понять по тряске, шуму и очертаниям близкого потолка: мы в вертолете. Руки, ноги и грудь были связаны, голова зафиксирована. Мужской голос (явно не вампира) произнес по-французски: «Проклятье, он очнулся». Затем я ощутил, как под кожу входит игла, и все снова потемнело.

* * *

В следующий раз меня разбудило Проклятие. В ноздри ударил запах ржавчины, горючего и водорослей. Я лежал, содрогаясь, на металлическом столе. Веревки исчезли. Одежда тоже. Я чувствовал, как в плечах, бедрах, голове и запястьях горячо пульсирует кровь, а кости сдвигаются, готовясь принять чуждую им конструкцию. Мой паноптикум сожранных жизней словно взбесился. Перед взглядом все плыло и качалось. Что ж, подумал я, кто бы вы ни были, гребаные похитители, а сейчас я устрою вам зрелище. Затем, дрожа от непереносимого голода, я взвыл и кое-как перекатился на бок.

Яркие галогеновые лампы подсказали мне, что я в клетке.

А клетка — в трюме корабля.

Приведите сценариста.

За прутьями клетки, между парой реагирующих на движение камер, стояли трое мужчин и одна женщина. Один из мужчин был тем самым агентом, который меня подстрелил: слегка за тридцать, поросячье лицо с явной примесью итальянской крови, пирсинг в носу и черная шерстяная шляпа. Еще двое были скинхедами-переростками в военной форме без нашивок и ботинках «Тимберленд». Один, с руками, густо покрытыми светлым пухом, глазел на меня с неприкрытым любопытством. У другого было совершенно детское лицо с удивленно распахнутыми глазами и ямочкой на подбородке. Оба держали автоматические ружья.

Я узнал женщину в узких белых брюках и облегающем кроваво-красном топе. Это была Жаклин Делон.

За десять лет она почти не изменилась. Стройная фигура, маленькая грудь, подтянутый живот, узкое лицо. Короткие рыжие волосы подстрижены «под мальчишку» — прическа, которую умеют с достоинством носить только француженки. Когда я видел ее в прошлый раз на выходе из отеля «Бурж Аль Араб» в Дубай, ее глаза были скрыты большими солнечными очками, и ее образ — да-да, тот самый, с запором и извращенными постельными вкусами — я создал (то ли от возбуждения, то ли от скуки) на основе чувственного рта с тонкими губами и нарциссизма, который буквально бросался в глаза. Теперь же я видел ее глаза — глубокие, грязно-зеленые, в которых отражалась маниакальная страсть к игре (одному Богу известно, какой), страх смерти, самоотрицание, чувство вины за богатство, которым наделила ее судьба, одиночество и жажда любви. Впрочем, возможно, это была лишь безмерная скука.

— Он может говорить? — по-французски спросил скинхед с детским лицом.

— Нет, — ответила Жаклин. — Но он все слышит. Так что не говорите ничего, о чем потом пожалеете.

Я без малейшего предупреждения зарычал и бросился на прутья клетки.

Надо отдать Жаклин должное: она едва отступила назад. В то время как мужчины — эти тупые мешки мяса, способные только на то, чтобы всадить транквилизатор с двадцати футов, — взвизгнули позорным фальцетом и отскочили.

Я отпустил прутья, присел на корточки и покачал головой с выражением «ай-яй-яй, как вам не стыдно». После этого ко мне отчасти вернулось чувство собственного достоинства. Теперь я видел, что стол, на котором я проснулся, на самом деле был огромным металлическим ящиком. Я прогулочным шагом вернулся к нему и лег, сцепив руки на животе и скрестив лодыжки. Жаклин засмеялась тихим музыкальным смехом.

— Твою мать, — произнес скинхед с детским лицом.

— Он с вами играет, — сказала Жаклин и, повернувшись к Транквилизатору, добавила: — Слушай, не будь ребенком. Выключи камеры.

Я не понимал, что происходит. Я умирал от голода. И был заперт в клетке. Я мысленно перенесся на несколько часов вперед и представил сцену ломки, без которой не обходится ни один порядочный фильм про наркоманов. Слушай, парень, отсыпь немного, ну что тебе стоит… Я больше не могу… Черт, как больно…

Жаклин шагнула к клетке и обвила прутья решетки пальцами с красным маникюром под цвет блузки.

— Джейкоб, — сказала она по-английски. — Прости нас. Клянусь, это не то, что ты подумал. Я знаю, ты не можешь мне ответить, поэтому просто выслушай. Меня зовут Жаклин Делон. Нам нужно поговорить. У меня к тебе предложение, но это может подождать. Наверное, тебе интересно, где мы.

Я не шевелился. Клетка была привинчена болтами к полу. За исключением пары деревянных ящиков, мотка канатов, груды брезента и нескольких бочек с бензином, трюм был пуст.

— Мы на борту грузового судна «Геката» и движемся к моему дому в Биаррице. После прибытия на место у нас состоится беседа, которая, думаю, окажется полезной для нас обоих. Я искренне прошу прощения за нанесенное тебе оскорбление. Обещаю, мы не причиним тебе никакого вреда. Как только ты перестанешь представлять опасность для меня и моей команды, что случится, — она взглянула на часы, — примерно через восемь часов, тебе будет возвращена свобода, и я лично сделаю все, что в моих силах, чтобы компенсировать нынешние неудобства. Пока же, как знак будущего сотрудничества, прими от меня подарок. Он в ящике под тобой.

Она отступила на шаг и тихо произнесла:

— Идем.

— Вы уверены?

— Уверена.

— А камеры?

— Пусть остаются выключенными. Я получила что хотела.

Мужчины вышли. На пороге Жаклин обернулась и посмотрела на меня.

— Я так рада, что мы наконец встретились, — произнесла она. — Ты именно такой, как я ожидала. Надеюсь, это станет началом чего-то исключительного.

Когда она ушла, я усилием воли заставил себя не двигаться, слушая, как голод выкручивает громкость кровотока. Удары сердца ощущались содроганием басов из хороших стереодинамиков.

Не двигайся.

Идиотское решение.

Не двигайся.

Потому что мы оба знали.

Не двигайся.

Что находится в ящике.

22

Неслучайно все великие философы, занимавшиеся проблемами морали, неизменно обращались к эстетике. Выяснить происхождение добра и зла значит выяснить происхождение красоты и уродства. Сегодняшние ученые — их достойные преемники: красота размыла и без того недоказуемые границы Вселенной. Теперь математические модели похожи на настоящих супермоделей: изящные, симметричные, элегантные. Ничего удивительного. Современность расправилась с Абсолютными Моральными Ценностями, так что Объективная Реальность осталась единственным доступным нам видом красоты. Какую теорию мы не поддержим, если она красива? Какое зверство мы не сможем оправдать?

И какой инстинкт (трахательный — уверенно сказала бы Мадлин) мы не сможем побороть?

Я стоял, вцепившись горячими волосатыми лапами — смертоносными лапами — в холодные прутья клетки и боролся с желанием открыть контейнер. К тому же меня мучила морская болезнь. Вся морда была мокрой. Где-то там, над палубой, луна снова и снова предлагала мне взять причитающееся — и дарила любовь, у которой не было начало и конца. Ее образ странно смешивался с воспоминанием об узком лице Жаклин Делон и ее груди, обтянутой красной блузкой. Пока же, как знак будущего сотрудничества, прими, от меня подарок. Она явно перешла привычную границу. Любезность аристократов. Ты именно такой, как я ожидала. Эта ремарка была унижением. Охотник и жертва поменялись местами. Я живу, чтобы оправдывать ее ожидания? Кем, черт возьми, она себя возомнила?

Конечно, главной причиной моей ярости был стыд. Я — зверь, которого поймали, посадили в клетку и принялись разглядывать. Мошонка сжалась от стыда при мысли, что они не только видели мое превращение, но и записали на видео. А теперь ждут, чтобы я исполнил финальный номер программы и сделал то, чего требует моя натура. Я был объектом вуайеризма. Даже лев знает глубину своего унижения, когда покрывает самку на глазах посетителей зоопарка. Если бы я принялся убивать и есть сейчас, в плену и под прицелом объективов (я не верил, что после приказа Мадам камеры действительно выключили; могли быть и другие камеры, потайные глазки, система видеонаблюдения), это стало бы окончательным и вульгарным падением, преступлением против вкуса (ох, Мэдди…).

Голод робко намекнул, что противоядие подано и ждет на столе. Тебя похитили, так? — спрашивал он. Затем снова, уже строже: тебя похитили, так?

Я подскочил к контейнеру и сбросил крышку.

Внутри лежал обнаженный белокожий парень лет двадцати, связанный, с кляпом во рту и, судя по зрачкам, под действием каких-то сильных наркотиков. Грязные, сальные светлые волосы и крохотные соски. Исколотые руки и длинный тонкий пенис. Какие бы галлюцинации ни проносились в его мозгу, я определенно был страшнее их всех. Воспаленный взгляд сначала сфокусировался на мне, а потом отчаянно заметался. Раздалось мычание — вопль, заглушенный кляпом. От парня кисло несло страхом.

Ах, сказал голод. Ах ты моя сладкая конфетка.

Мертвецы в тюрьме из клетчатки дружно подняли головы. (Один из недостатков питания людьми — то, что сожранные объединяются в сообщества. Каждая новая жертва прибавляет свой голос к хору, который ежемесячно раздирает мне уши). Колени и запястья парня (достойные Ганимеда, надо признать) были украшены кровавыми синяками — видимо, он пытался освободиться от веревок. На белом животе обозначилась голубая сеть сосудов. Парень был мокрым от ужаса. Мои слюнные железы тут же заработали. Передо мной лежало такое… такое мясо, что от мысли провести еще восемь часов без еды клыки свело, а ногти пронзила тупая боль. У меня даже шерсть заболела.

В данной ситуации разумнее всего была бы слабость. Оказать мне сопротивление парень не мог. Я представил, как ломаю ему шею и, давясь, глотаю мясо вместе с костями, а Жаклин Делон наблюдает за представлением, куря сигарету, облизывая крем-брюле или крася ноги.

И все же.

Оставалось глубинное негодование эстета. Или, если снизить пафос, отвращение к себе. Что меня так легко поймали. Что сделали из меня игрушку. Что меня столько лет тошнило от волчьего обличья. И что я все равно продолжал в нем существовать. Что жизнь Харли оценили так дешево. (Наверное, его бедная голова по-прежнему в багажнике «Вентры». Местные заметят запах. История попадет в новости и облетит мир благодаря диктору, который будет с наигранным потрясением читать бегущую строку: «Сегодня в уэльской деревне Трефор полиция обнаружила отрезанную голову…». Господи, до чего же все предсказуемо.)

Мой юный друг заметался, подвывая через кляп. Корабль дернулся и накренился, подминая под днище волну, и я искренне подумал (Бог, может, и мертв…), что сейчас меня впервые в жизни стошнит на жертву. Я вернул крышку ящика на место — и сразу испугался, что парень задохнется. Я представил, как Жаклин открывает на следующий день контейнер и находит там абсолютно целую жертву, погибшую от удушья. Позорный финал. Присмотревшись, я обнаружил в стенках ящика отверстия для воздуха. Вот и славно.

Голод наконец сообразил, что я настроен серьезно. Ни барбитуратов, ни хлороформа, ни веселящего газа. Ни цепей, ни замка с часовым механизмом. Никаких игр. Только Джейк Марлоу, которого корежит в ломке, а он отказывается от дозы.

В моей груди была звенящая пустота, и эту пустоту занял голод.

Я вернулся к решетке (в голове промелькнули образы Тантала, Христа в Гефсиманском саду и почему-то — Самсона, борющегося с филистимлянами), обхватил прутья своими чудовищными пальцами, закрыл глаза и приготовился к агонии.

ВТОРАЯ ЛУНА

ТРАХАТЬУБИВАТЬЖРАТЬ

23

Да, я его съел.

Примерно через три часа после того, как твердо решил, что не буду этого делать.

В гудящей от пресыщения голове на издевательском повторе звучал рефрен «Марианы» Теннисона:

Он не придет, она сказала. Сказала: жизнь пуста.
Мне смерть отрадна. Я устала, — произнесли уста.[13]

Мне смерть… Но передо мной были остатки плоти, которые сводили зубы в бессмысленной судороге, и теплый кисловатый фонтанчик крови, — решающий момент, который никогда не надоедает, но со временем утрачивает самодостаточность. Тупая головная боль не стала для меня сюрпризом. С болью пришло воспоминание обо всех полнолуниях, когда я клялся себе, что этот раз — последний, но каждый раз нарушал клятву. Это воспоминание шептало: я оборотень, оборотень, и смерть будет мне отрадна.

Не поймите меня неправильно: я вовсе не испытывал вины — лишь пустую нишу там, где ей полагалось быть. Объединившись с чувством, что мне вообще давно пора на тот свет, эта мысль придавила меня, как труп, вывалившийся из шкафа.

Не знаю, сколько времени я пролежал вот так, обездвиженный, с закрытыми глазами. Абсолютное отвращение к себе дает иллюзию покоя.

Жаклин вернулась на рассвете в компании вчерашнего скинхеда с ребяческим выражением лица. На обоих были резиновые сапоги и халаты наподобие тех, что носят хирурги. Вместе они раскатали по полу длинный отрез пластика — так, чтобы получилась дорожка до клетки. Из угла трюма тянулся шланг. Я понял, что сейчас мне придется насладиться сценой убийства в эпоху компьютерных технологий.

Останки жертвы лежали в контейнере. Наполовину съеденный остов плавал в супе из холодной крови. Волчьи мышцы все еще перекатывались под кожей, словно крысы в мешке. Ногти мучительно болели — как и всегда после расставания с призрачным близнецом.

— Это теплая вода, — пояснила Жаклин. — Ты не против? Мне хотелось бы помочь, если ты не возражаешь.

Я сидел (понятное дело, обнаженный) в углу клетки в профиль к моим тюремщикам: спина упирается в прутья, колени выпрямлены, на лице с выражением пресыщения — следы крови. Мое брюхо было набито до предела, даже человеческие руки и ноги шевелились с трудом. Когда я пытался двинуться, призрачный волк принимался за свои трюки: размеры морды не соответствовали лицу, длинные мохнатые ноги не желали приспосабливаться к новому весу. Скинхед направил пистолет прямо мне в живот, но тут же опустил по приказу хозяйки.

— Вот, — Жаклин протянула мне плоскую бутылочку. — Это просто моющее средство с дезинфицирующим эффектом. Ты не против, если он подержит шланг?

— Правила приличия? Впервые слышу, — мрачно пошутил я. Первые после превращения слова отозвались болью в горле. — Впрочем, тебе идет роль надзирателя. Продолжай в том же духе.

— Мне так жаль, — сказала она. — Поверь. Обещаю, это последнее неудобство, которое ты испытываешь в качестве моего гостя. Прости, пожалуйста.

Я уже говорил: абсолютное отвращение к себе дает иллюзию покоя. И слава богу, потому что последующее унижение уже ничего не могло к нему добавить. Стоя перед Жаклин посреди клетки и моясь, я недолго предавался размышлениям о постигшем меня бесчестье. Вскоре я уже искренне наслаждался душистым мылом и тщательно отрегулированной температурой воды. Включите музыку, подумалось мне, и я смогу сниматься в рекламе шампуня.

Я вытерся белым полотенцем такой мягкости, что изготовить его должны были как минимум на небесах. Плоть ничего не могла поделать. Плоть только подавала рапорты об ощущениях. Когда закончил, я чувствовал усталость, радость и необъяснимое удовлетворение от своего падения, которое с каждой секундой становилось все глубже.

— Пули из чистого серебра, — сказала Жаклин. — Это не угроза. Я просто предупреждаю, что если ты решишь на меня наброситься, когда я открою дверь, то умрешь в ту же секунду. Я тебя не виню. Должно быть, ты в ярости. Но снаружи ждет вертолет, который через полчаса доставит нас ко мне домой. Опять-таки, я обещаю, что тебя ждет только роскошь, отдых и приятная беседа. Если хочешь, я могу распорядиться, чтобы тебя доставили в любое место по твоему выбору, и я никогда больше не доставлю тебе хлопот. Но я очень надеюсь, что ты все же согласишься меня выслушать. Теперь я могу открыть дверь?

Конечно, достойнее всего было бы отказаться. Воспользоваться ее обещанием и попросить отвезти меня в ближайший аэропорт. Гребаная беседа. Но я был опустошен, а мысль о том, чтобы доверить свою шкуру чьим-то заботливым рукам, вызывала чувства, граничащие со сладострастием.

— Надеюсь, там меня ждет полный бар?

— Три полных бара.

— Тогда открывай.

Когда мы оказались лицом к лицу на пластиковой дорожке, она протянула мне руку. Я испытал искушение отгрызть ей палец (во мне все-таки оставалось еще слишком много волчьего), но ограничился мягким рукопожатием.

— Теперь можно расслабиться, — сказала она. — Я так рада нашей встрече.

Я последовал за ней к двери трюма. Горгулья с пистолетом даже не пошевелилась.

— Секунду, пожалуйста, — попросила она и начала медленно раздеваться. Сняв резиновые сапоги и медицинский халат, она бросила их скинхеду, который в свою очередь затолкал их в бочку. На ней не было нижнего белья. Только стройное тело, тонкое белое мясо на клетке ребер, груди, похожие на маленькие воздушные шарики, плоский живот с глубоко вдавленным пупком и гладко выбритый лобок.

— Может, для начала — хотя бы пара свиданий? — предложил я.

Она позволила себе тихий смешок. До двери трюма оставался шаг. В коридоре за ней я увидел маленький стол. На нем была разложена моя одежда (включая шерстяную шапку Харли) — постиранная, высушенная и отглаженная. Вешалка с кашемировым платьем цвета пшеницы — для нее. Бюстгальтер и трусики совершенно негуманной конструкции, чулки и шпильки в стиле «роковая женщина». Мы одевались лицом друг к другу, прекрасно сознавая иронию этой интимности. Я запустил руку в карман пальто, чтобы проверить, на месте ли дневник. Он был там — вместе с документами и бумажником. У меня даже не возникло сомнений, прочитала ли она его.

— И как? — спросил я.

— Восхитительно, — ответила Жаклин. — Но это мы обсудим за коктейлем.

24

Дом Жаклин Делон находился в нескольких милях к югу от Биаррица, на лесистом холме западнее маленького городка Арбонна. Белоснежный современный особняк из стали, стекла и дуба окружали восемь акров частной земли. Все атрибуты роскошной жизни были предсказуемы: посадочная площадка для вертолета, безразмерный бассейн, теннисный корт, гимнастический зал, система видеонаблюдения, обширный штат прислуги и охраны. Огромные, полные света комнаты были украшены безделушками, выдававшими страсть хозяйки к оккультизму. С верхнего этажа (всего их было три, не считая террасы на крыше) открывался вид на сад и — за верхушками деревьев — огороженный пляж и океан. На нижнем этаже находилась библиотека, которая могла бы поспорить с коллекцией Харли. Любой предмет техники можно было найти за минуту. В доме действительно оказались три бара — в гостиной, у бассейна и в спальне Жаклин. Прибыв в особняк, мы разместились возле того, что в гостиной.

Я зажег первую после превращения сигарету, которая была мне так необходима (на журнальном столике лежала пачка «Кэмела»; девочка справилась с домашней работой), пока хозяйка готовила напитки. Танкерей и тоник для меня (для виски в комнате было слишком солнечно), «Том Коллинз» — для нее. Никотин и спиртное встретились в моих потрохах, как разлученные в детстве братья, благодарные за воссоединение.

— Я целую вечность не готовила напитки, — сказала Жаклин. — Обычно этим занимается кто-то другой. Но я подумала, что наедине нам будет лучше.

Она уселась рядом со мной — вдоль бара стояли шесть высоких крутящихся табуретов из белой кожи — и бросила в коктейль несколько кубиков льда. За стеклянной стеной слева от меня виднелся вымощенный плиткой внутренний двор и садик с кактусами на земле красной, как перечный порошок. Была всего середина марта, но небеса блестели синевой, в воздухе витало тепло. Только в таких местах понимаешь, что значит настоящее южное лето. Вокруг кормушки, привешенной на одну из белых стен, вились какие-то маленькие птички.

— Что ж, — сказала Жаклин. — Я должна объясниться. Видишь ли, Джейкоб…

Она опустила взгляд и улыбнулась; видимо, ведя какой-то внутренний диалог. Затем ее плечи обмякли, она соскользнула с табурета и встала передо мной.

— Пойдем, — произнесла она, протягивая мне руку. В этот момент она была похожа на девятилетнюю девочку, которой не терпится похвастать своим домом на дереве. — Пойдем.

Я взял ее за руку (впрочем, не выпуская ни сигарету, ни джин с тоником) и пошел следом. Мы миновали две огромные комнаты (в центре одной из них располагался круглый дизайнерский очаг и что-то вроде миниатюрного менгира) и вышли в коридор, перегороженный стальной дверью с кодовым замком. За ней оказалась дубовая лакированная лестница, уводящая вниз, в гигантскую библиотеку. Кондиционеры. Стены, кажущиеся звуконепроницаемыми. Снова бронированные двери и кодовые замки. Перед одной из них Жаклин помедлила, бросив на меня мимолетный взгляд, затем быстро набрала код и открыла дверь.

Мы вошли в маленькую комнату без окон. Шкаф с папками, стол, компьютер — и стена, обклеенная газетными вырезками. Все они так или иначе относились ко мне.

НАЙДЕНО ТЕЛО ПРОПАВШЕЙ ДЕВОЧКИ. «КОРАЛ ИНДАСТРИС» УЧРЕДИЛА БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ФОНД В РЕГИОНЕ САХАРЫ. НОВОЕ ЗВЕРСКОЕ УБИЙСТВО. ОБНАРУЖЕНО ИЗУРОДОВАННОЕ ТЕЛО. УБИТА ЦЕЛАЯ СЕМЬЯ: ВРЕМЕНА МЭНСОНА ВОЗВРАЩАЮТСЯ? ЗАГАДОЧНЫЙ ДОНОРСКИЙ ФОНД СПОНСИРУЕТ ПОИСК ЛЕКАРСТВА ОТ РАКА. КТО ВОЗГЛАВЛЯЕТ «ЛЕРШТЕРНЕР ИНТЕРНЕШНЛ»? ВИДЕВШИЙ «ОБОРОТНЯ» ОКАЗАЛСЯ НАРКОМАНОМ СО СТАЖЕМ. НЕИЗВЕСТНЫЙ СПОНСОР ВДОХНУЛ НОВУЮ ЖИЗНЬ В ПОИСКИ ВАКЦИНЫ. НА МЕСТЕ ЗАГАДОЧНЫХ ВЫСТРЕЛОВ НАЙДЕНЫ СЕРЕБРЯНЫЕ ПУЛИ. ВЗЛЕТ АКЦИЙ «ГЕРНА». ПОЛИЦИЯ УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО УБИЙСТВА В ПОЛНОЛУНИЕ — СОВПАДЕНИЕ.

— Нажми Enter, — предложила Жаклин.

Волчий близнец рычал, что не хочет больше ни минуты находиться в этом крохотном замкнутом пространстве. Я усилием воли прогнал его и сел за стол. Нажал указанную клавишу. На экране запустилось слайд-шоу. Вот я выхожу из зала международных прибытий в Токио, на табло светится дата — 07.02.06. Вот я покидаю «Алгонкин». Вот я на пляже в Галвестоне. Выхожу из дома Харли в Эрл-Корте. Прогуливаюсь по Рю де Ривлуа. Сижу в кафе «Кэро». Все снимки были сделаны в последние три года. На последней фотографии я в женской одежде входил в отель «Лейланд».

— Я должен быть удивлен? — спросил я.

— Вовсе нет. Я лишь хотела, чтобы ты убедился в моей преданности.

— Что ж, теперь у тебя есть еще и запись с превращением. Достаточно, чтобы смешать меня с грязью. Или уничтожить. Мои поздравления. Хотя, боюсь, публика примет это за утку.

— Не оскорбляй меня, пожалуйста. Ты же знаешь, все совсем не так.

— Да? А как?

— Я тебе нравлюсь?

В комнате не было пепельницы, поэтому я допил «Танкерей» и расплющил сигарету о днище стакана.

— Неуместный вопрос. Да, ты мне нравишься. И что? Мы собираемся открыть дом моды?

— Я хочу, чтобы ты оставался в живых.

— Что?

— Я хочу, чтобы ты оставался в живых. Я предлагаю тебе постоянную защиту. Серьезную защиту, — добавила она, видя недоверие на моем лице. — Не такую, к какой ты привык. Если ты меня хочешь, можешь взять — или я найду для тебя девочек, мальчиков, кого угодно. Но так или иначе ты должен оставаться в живых.

— Большое спасибо. Кажется, мне пора.

— Просто выслушай.

— Нам не о чем говорить.

— Ты должен дать мне шанс…

— Не говори глупостей.

Повисла пауза. Жаклин совсем по-девчачьи склонила голову, разглядывая ноготь. Вы смотрите шоу «Я обиделась».

Я вспомнил маленькие упругие груди и приглашающе выбритый бугорок внизу живота. Член моментально напрягся. Ну конечно. Еще один привет от недавнего Проклятия. Опять-таки: плоть ничего не могла поделать. Смех, желание, скука и изнеможение вновь объединились в квартет, приведя меня в уникальное состояние беспомощности. Руки, сложенные на коленях, ощущались двумя тяжелыми клешнями. Просто подожди — так ведь просил Харли?

Что бы ни творилось в мозгах у Жаклин Делон, а с сексуальным инстинктом у нее все было в порядке. Она сделала два шага навстречу: протяни руку — и коснешься. В подобных ситуациях решающим оказывается знание, когда нужно заткнуться. В полной тишине она поставила одну ногу мне на колено, но не спешила садиться. Мою левую клешню почти физически обдало жаром из-под платья. И рука, ожив, медленно начала двигаться к его источнику (всегда начинает, так или иначе, хотя Бога нет, планета умирает, человечество иронизирует над собственной бесчувственностью, а еще это было больно и долго) и, пройдя все зоны нарастающего жара, наконец коснулась кружев, которые едва прикрывали ее нежную, лукавую, возбужденную киску.

25

Она обладала потрясающим постельным репертуаром, полной галереей сексуальных ипостасей, для флирта с некоторыми из которых требовалась изрядная доля кокаина. Но только когда я лег сверху, и она взглянула на меня мертвенными глазами, — только тогда мы почувствовали, что наш договор о перемирии подписан. Не до конца отпустившее меня Проклятие и нежность, которую я испытывал к Жаклин, объединились, грозя разрядиться не то слезами, не то истерическим хохотом. Даже когда я вошел (наградой мне стала вскинутая бровь и полуулыбка с выражением зловещего матриархального триумфа), к наслаждению примешался горьковатый привкус грусти, несмелая мысль обо всех ранах старого мира, о том, что могло бы сбыться, но не сбылось, и о моем собственном списке потерь. Следом пришло чувство, что я низкопробный обманщик: приступ сентиментальности миновал, и теперь меня так же тошнило от этой вонючей планетки, как и от собственной изношенной шкуры.

Однажды вбитые в голову понятия о вежливости неистребимы. Так что выйдя из нее я занялся оральным сексом, не теша себя даже слабой иллюзией, что ей до этого есть дело. Впрочем, она запустила пальцы мне в волосы, подставляя лобок моим губам, а кончив, издала стон неподдельного наслаждения.

— Наверное, стоит приказать, чтобы принесли какой-нибудь еды, — сказала она. — Да-да, я знаю, что ты ничего не хочешь.

Мы лежали в хозяйской спальне на верхнем этаже ее залитого солнцем дома. Огромный пол был покрыт пушистым прямоугольным ковром, от которого пахло «Шанелью». Одна из стен целиком представляла огромное окно. Комната была отделана, как говорится, с претензией: пластины из слоновой кости; кожаный шезлонг; красная хрустальная люстра; оригинал Миро.

Был только ранний вечер, но мне казалось, что после путешествия на «Гекате» прошли годы. Я держал отрезанную голову Харли меньше чем сорок восемь часов назад. В этом вся моя жизнь: слишком много переживаний пытаются втиснуться в слишком малое время. Два века? А кажется, два тысячелетия.

— Знаешь? — переспросил я.

— Ты чувствуешь пресыщение. Пройдет не меньше недели, прежде чем ты проголодаешься. Поэтому ты столько пьешь и куришь. Рефлекс ротовой полости. Я же за тобой наблюдала. Было бы нечестно не рассказать об этом.

Наблюдала за зверским пиршеством в трюме, вот что она имела в виду. Нечестно не рассказать, потому что мы почти стали друзьями.

— Мы не станем друзьями, — сказал я.

— Разве уже не стали? Надеюсь, ты хотя бы не откажешься со мной выпить?

Она вызвала прислугу. Темнокожий мальчик лет тринадцати с золотой серьгой в ухе и в чем-то вроде белой пижамы внес фуа-гра, свежие фрукты, йогурт, немного отборного мяса и сыр. Улыбнувшись, он молча поставил поднос на низкий столик у стеклянной стены, инкрустированный японской мозаикой. Улыбнувшись, молча удалился. Жаклин в жемчужном шелковом халатике (встав, она сразу оделась; удовлетворенное коитусом мужское воображение необходимо подстегивать) достала напитки из бара, отделанного в духе минимализма. Я закурил.

— Скажи мне кое-что, — произнесла она. — Почему ты бросил поиски дневника Квинна?

О господи.

— Что?

— Ты слышал. Дневник Квинна. Почему ты отказался от поисков?

Ладони словно кольнуло иголками. Сорок лет насмарку. Когда я начинал поиски этой несчастной книги, королева Виктория взошла на трон, а Чайковский дебютировал в Москве с увертюрой «1812 год». Когда я бросил эту затею, в Британии правил Георг V, а просвещенная Европа сходила с ума по «Пустоши» Элиота.

— А кто бы не отказался? — спросил я. — Человеку свойственно уставать, когда его занятие не приносит плодов.

— Но ты верил. Иначе к чему все эти хлопоты?

— Не знаю, во что я верил. Я хотел ответов. Хотел историю. Все хотят историю. Если бы мне сказали, что слепая и глухая одноногая прачка из Сибири знает о происхождении оборотней, я бы нанял яка и поехал прямо к ней. Было время, когда меня занимали глобальные вопросы. Это время прошло.

— А меня эти вопросы занимают до сих пор, — ответила Жаклин.

— Ты француженка. Если вам надоест табак и кофе, вся мировая индустрия рухнет.

Она захихикала, принесла мне стакан и погладила по бедру кончиками тонких пальцев. Затем отошла к японскому столику и, присев на колени, со всей прозаичностью принялась за завтрак. На белоснежных руках и лодыжках обозначились голубоватые вены, и мой член снова напрягся в раздражающем немом рефлексе. Я не собирался в нее влюбляться, но мысль о том, чтобы ее съесть, посещала меня все чаще: как будто раньше это был смутный силуэт на горизонте, а теперь он приблизился и обрел четкость.

— Конечно, оборотни — не тема для лекции, — произнесла она, утолив голод. — Но ты знаешь, что сказали бы по этому поводу академики. «Чудовища вымирают, когда коллективное воображение больше в них не нуждается. Исчезновение мифологической расы является лишь сдвигом в психологии масс. Долгие годы зверь в человеке был окутан темнотой, о нем запрещалось даже упоминать. Современная история сделала невозможным такое положение вещей: мы увидели себе подобных в концлагерях и ГУЛАГе, в трущобах и местах массовых расстрелов; мы прочли о себе подобных в анналах Истинного Зверства. Свет гаснет, и теперь ничто не мешает признать факт: нам не нужны чудовища. Мы сами прекрасно справляемся с этой ролью».

— О да, — ответил я. — Я много раз себе говорил, что я — всего лишь вышедшая из моды идея. Но знаешь, когда ты вскрываешь ребенку грудную клетку и пожираешь его сердце, внезапно охватывает такое… такое удивительное чувство реальности происходящего.

Снова смешок. Она явно наслаждалась. Неприятность состояла в том, что я тоже начал испытывать легкое удовольствие. И все же это она напомнила о дневнике Квинна и беспокойных годах, когда смыслом жизни становилось все, что хоть немного сбивало с нее многолетнюю пыль.

— В любом случае, — сказала она, — вампиры остались. Если человеческая психика так сильно изменилась, почему они продолжают существовать?

— Никогда не имел дела с вампирами, — ответил я.

— Они считают вас примитивными, — задумчиво продолжила Жаклин. — Наверное, из-за отсутствия речи.

Я с постыдной легкостью осушил второй стакан. Ты застудишь уши, идиот, сказал Харли. Бедняга Харли. Помнится, однажды блестящий и такой же ядовитый юный Бози разбил ему сердце. Харли напился почти до комы и два дня провалялся без сознания. Когда он пришел в себя и выяснил, что все это время за ним приглядывал я, то в недоумении произнес: «О боже, тебе известно, что такое доброта?». И снова отключился.

— Прости, — сказал я, потеряв нить рассуждения Жаклин. — Повтори, пожалуйста.

— Оборотни не могут говорить. Вампиры считают, что это уморительно.

— Ну да. Конечно.

Одно из главных неудобств Проклятия — утрата речи. Именно это мешает совершать истинные зверства. Конечно, распороть указательным когтем чей-нибудь живот приятно — но все же не так приятно, как сделать это, ведя с жертвой философскую беседу. Это ты, сказала Арабелла, и животная немота помешала мне сделать преступление абсолютным, ответив: да, это я. Настоящая жестокость требует, чтобы жертва знала, по чьей прихоти страдает. Это ты. Да, любимая, это я. А теперь — смотри.

— Они погрязли в снобизме, — произнесла Жаклин. — То, что оборотни не могут говорить, — настоящее несчастье. Они могли бы создать выдающийся корпус литературы.

Одна из величайших наглостей вампиров состоит в том, что они претендуют на роль основателей цивилизации: у них есть искусство, культура, разделение труда, политическая и судебная системы. Никакого сравнения с оборотнями. Они утверждают, что мы просто слишком заняты убийствами и сексом, но на самом деле человеческий язык противен волчьей сущности. После нескольких превращений человеческая ипостась теряет интерес к книгам. Чтение вызывает мучительные головные боли. Люди называют тебя лаконичным. Чтобы составить одно предложение, требуется тяжелый и грязный труд. Я знал бедолаг, которые десятилетия проводили в молчании.

— Мда, — ответил я, зажигая новую сигарету. — В беллетристике мы не сильны.

— Но ты исключение.

Пожалуй. Как нетрудно заметить, я нарушаю все законы природы, не будучи в силах заткнуться. Я выдохнул кольцо дыма.

— Раз уж ты прочитала дневник, не вижу смысла отрицать.

— И как ты это объясняешь?

— Люблю, когда шлюхи красивыми словами вскрывают мне сердце.

— Да, но почему?

— Врожденное словесное недержание.

— Джейк, пожалуйста. Ответ же очевиден.

— Только я его не вижу.

Она с улыбкой покачала головой, взяла двумя пальцами клубнику и положила в рот. Затем вытерла руки плотной салфеткой.

— Видишь. Просто стесняешься признать. Ты цепляешься за слова, потому что без языка нет морали.

— Ну конечно, я день напролет провожу, разглагольствуя о морали. Когда не убиваю и не ем людей.

— Я говорю о свидетельских показаниях. Ты — свидетель собственных преступлений. Что такое эти твои дневники, как не побуждение рассказать правду про оборотней? А что такое побуждение говорить правду, как не голос морали? Чистый Кант.

В шелковом халате, с подогнутыми ногами, ее фигура была невероятно соблазнительна и раздражала особенно сильно.

— Интересно, как по-разному люди смотрят на вещи, — заметил я. — Но мне правда пора идти.

Я спустил ноги с кровати и потянулся за брюками.

— Дневник Квинна у меня, — сказала Жаклин.

Ложь искажает голос человека. В ее голосе лжи не было. Мне потребовалось приложить усилие, чтобы — после короткого колебания — все-таки поднять штаны. Я встал и оделся. Поразительно: стоит надеть штаны, и все становится не так безнадежно. И тем не менее я чувствовал тошноту. Со временем привыкаешь, что у людей нет ничего, что бы ты хотел забрать — конечно, кроме плоти и крови, кроме их жизни. Тебе достаточно полученного. И ты забываешь, что это случайность. Что это роскошь.

— Хорошо, — сказала она, не сводя взгляда с моего лица. — Ты знаешь, что я говорю правду. Теперь у нас есть еще немного времени.

— Где ты его нашла?

— О, это слишком длинная история. Но я вполне могу рассказать ее за ужином, если хочешь. А сейчас мне совершенно необходимо принять душ, — и она поднялась.

— Это уловка? Чтобы меня удержать?

— Да, если ты не хочешь увидеть настоящую причину.

— Почему ты думаешь, что мне наплевать на этот день? Мне не наплевать.

— Тогда ты свободен уйти. Если тебе действительно неинтересно, можешь выйти тем же путем, каким вошел. За воротами ждет водитель. Он отвезет тебя в любое место, куда скажешь.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил я.

Она отвернулась, положив одну руку в карман халата и застыла, глядя через стеклянную стену.

— Я уже сказала, — ответила она. — Я хочу, чтобы ты оставался в живых.

26

Я закончил одеваться. Комнату заливало солнце. Я подошел к огромному окну и встал рядом с Жаклин. Темные сосны тянулись до самого пляжа, за бледной полосой песка сверкало море. Над головой синело небо без единого облачка, недавний лондонский снегопад остался в другом мире и другом столетии, хотя это была та же Европа и тот же март. Пока мы занимались сексом, спустился вечер. Плечи болели. Вот она, прокуренная жизнь наркомана — найти себе место под солнцем, любое, хоть сиденье в заднем ряду битком набитой трибуны, где воздух звенит от ора живых мертвецов. Возможно, где-то среди них зреет плод размером со сливу — моя дочь или сын.

Моему пребыванию здесь было два объяснения. Первое — что Жаклин Делон, свихнувшаяся от скуки и нездоровой наследственности, решила привнести в свою жизнь свежую струю и завести в качестве эротической игрушки оборотня. Второе — что у нее был пока непонятный мне мотив, который подвиг ее на похищение и соучастие в убийстве, а теперь вынуждал лицемерить. Эта женщина была настолько двойственна, что представляла немалый интерес и без книги Квинна в качестве приманки.

Черт возьми, книга Квинна.

В третий и последний раз тридцатисемилетний Александр Квинн отправился в Месопотамию в 1863 году. Оксфордская степень бакалавра по античной филологии и истории гарантировала ему теплое место в академии, но с того самого момента, когда он покинул родной Кингз в 1848-м, его неудержимо влек мир за стенами колледжа. После недолгой и неудачной службы в Британском музее, Министерстве иностранных дел (Бирма) и Ост-Индской компании (Бомбей), устроенной его отцом старой итонской закалки (старик был убежден, что сыну вовсе не обязательно горбиться всю жизнь за конторкой) Квинн отправился в свою первую археологическую экспедицию на Средний Восток под вакхическим присмотром лорда Уильяма Гривза, известного оккультиста и распутника. Квинн, сам бывший немалым бабником, тут же признал в нем родственную душу и завязал дружбу.

Гривз — коллекционер религиозного антиквариата и чернокнижник — вдохновился открытиями Боты в Ниневии и Хорсабаде и решил, что в этих местах полным-полно артефактов невероятной магической силы, которые только и ждут, когда какой-нибудь счастливчик найдет время, деньги и мозги, чтобы приехать и выкопать их. Квинн, которому не терпелось порыться в древней грязи и освежить разговорный арабский, изобразил живой интерес к культу дьявола и предложил свои услуги в качестве переводчика и первого помощника. Именно этим он и занимался следующие девять лет. Во время, свободное от разбивания палатки и описания находок, Квинн подмасливал чиновников, землевладельцев, племенных вождей и таможенников, а также не забывал находить опиум и девочек для его светлости.

Откуда мне это известно?

Я провел немало дней, изучая жизнь Александра Квинна.

Зачем я ее изучал?

Затем, что перед смертью в 1863 году он объявил, что выяснил происхождение оборотней.

Нелепо, конечно — но жизнь вообще полна нелепых историй. Ты же на самом деле не веришь в эту чушь, говорит себе человек, но казавшийся таким прозаичным старый мир подкидывает ему все новые совпадения. Казавшийся таким прозаичным старый мир пожимает плечами, словно ворчливый дворник: «А мне почем знать? Я тут просто работаю».

Как это часто бывает с Великими Открытиями, человек находит вовсе не то, что искал. Когда Квинн прибыл в Аль Кусер, один заторможенный местный пастух поделился с ним слухами о подземном храме в пятнадцати милях от городка. Гривз отнесся к рассказу скептически (азиаты быстро выяснили, что из европейцев можно вытянуть немало денег, торгуя мифической «секретной информацией»), но все же позволил Квинну заняться дочерним проектом. Вскоре тот покинул стоянку в Аль Кусере в компании верблюдов, проводника и двух слуг, один из которых должен был вернуться за помощниками и оборудованием, если слухи окажутся правдой.

Ко всеобщему изумлению, они оказались правдой. Во время последующих раскопок в Гарабе археологи нашли не только храм, но и целую подземную деревню, датируемую третьим тысячелетием до н. э. Лорд Гривз лично взялся за лопату — отчасти из-за уникальных артефактов, которые пробудили в нем угасший было интерес, отчасти из уважения к потерянному другу.

Александр Квинн так и не вернулся в лагерь. На обратном пути он вместе со своей маленькой разведкой попал к разбойникам. Квинн, проводник и один из слуг погибли. Еще одного слугу, Джона Флетчера, сочли мертвым. Он сутки провалялся в пустыне, в бреду, с ножевым ранением плеча, прежде чем его подобрал торговый караван. Из его бессвязной речи торговцы поняли всего одно магическое слово — «Кусер», и уже через два дня доставили беднягу к Гривзу. Оправившись от лихорадки и чудесным образом избежав заражения крови, он передал его светлости всю историю.

Флетчер рассказал, что в ночь накануне нападения разбойников их экспедиция разбила лагерь на месте древнего храма. Внезапно из темноты появился невообразимо старый человек. Подползя на четвереньках к лагерю, он сначала вызвал у археологов ужас. Старик напоминал ходячий скелет, был наполовину слеп и говорил на диалекте, который даже проводник мог разобрать с большим трудом. Впрочем, и без переводчика было понятно, что старик вот-вот отдаст концы. Квинн предложил ему помощь, но старик твердо отказался. Не стоит. Пора умирать. Просто выслушай. Запиши историю. Молодые уже не знают. Выслушай. Запиши. Произнеся это, он разразился хохотом, будто сказал что-то смешное. Флетчер решил, что старик сошел с ума. Квинн, который не мог просто позволить ему умереть, послал слуг в деревню за помощью, но когда они вернулись два часа спустя, старик уже испустил дух. Но за эти два часа, объяснил Квинн, он поведал удивительную историю, которая — если только она была правдой — восходила ко временам шумерского царя Этаны и раскрывала тайну возникновения одного из самых древних мифов — мифа о людях, которые могут превращаться в волков.

При помощи переводчика Квинн записал рассказ старика в дневник.

Но это еще не все. За пазухой, в мешочке из дерюги, старик хранил свое имущество — кусочек камня размером примерно десять на восемь дюймов. Очевидно, это был обломок большой плиты. Его покрывали иероглифы, которые Квинн не смог расшифровать, но которые, по словам старика, служили доказательством его истории. Не слишком много, правда? Сложно поверить, что эти крохи информации могли вызывать почти невротическую одержимость в течение сорока лет. Потому что именно сорок лет мысли об утерянном дневнике Квинна — и история о людях, которые могут превращаться в волков, — неотступно преследовали меня и вдохновляли на новые поиски.

Но у любой одержимости есть предел. Я беседовал с Джоном Флетчером, лордом Гривзом, всеми выжившими участниками экспедиции 1863 года. Вместе с переводчиком побывал в Аль Кусере и раскопанном храме в Гарабе. Разыскал главарей разбойничьих шаек и пообещал им награду за информацию. Полдюжины специалистов по антиквариату и редким книгам прочесывали для меня рынки, хотя была издевательски высокая вероятность, что после заварушки дневник просто выкинули как не имеющий ценности, и теперь он погребен под каким-нибудь барханом. Поиски требовали времени, денег, огромных душевных сил. Я знал, что моя одержимость курьезна. (В той или иной степени человек осознает степень своего безумия. В той или иной степени любое знание бессмысленно. Психотерапевты с присущим им идиотским оптимизмом полагают, что достаточно назвать зверя, чтобы подчинить его.)

Когда в мае 1863 года «Таймс» опубликовала историю Квинна, я был оборотнем уже двадцать один год. Оказалось, что за это время вопросы, мучившие меня в начале, не потеряли актуальности. Раз в месяц я превращался в чудовище — наполовину человека, наполовину волка. Писаный красавец. Я убивал и ел людей, причем начал с собственной жены и нерожденного ребенка. Просто замечательно. Но с чего все началось на самом деле? Мой род был создан Богом или дьяволом? В опубликованном четырьмя годами ранее «Происхождении видов» Дарвин утверждал, что ни тем, ни другим. Но со старыми привычками трудно расставаться. Что со мной случится, когда я умру? У меня все еще есть душа? Где и когда появились оборотни?

Разумеется, я читал. Народные сказки, сборники мифов и преданий, академические штудии. Даже бегло ознакомившись с культурами разных народов, можно сказать, что в большинстве из них присутствует ликантропия. Я ездил в Северную Америку, чтобы собрать всю возможную информацию о «Вендиго» и людях, меняющих кожу; в Германию, где крестьяне до сих пор держат под рукой серебро и старательно выращивают волчий аконит (по иронии судьбы, он невероятно токсичен для людей и животных, но не имеет никакого воздействия на оборотней); в Сербию, чтобы послушать о вулкодлаках; на Гаити, где верят в je-rouges.[14] Нигде я не услышал ничего определенного. Я был оборотнем, но то, что рассказывали про оборотней люди, звучало как сказки.

Со временем я начал думать, что меня единственного занимают подобные вопросы — не иначе как в силу врожденного скептицизма. Возможно, оборотни уже обладают достаточным чутьем, чтобы взять след своей тайны — или хотя бы тех умников, которые сочиняют им фальшивые биографии. Все эти истории вызывали у меня депрессивные сомнения вроде тех, что возникают у подрастающих детей по поводу аистов и Санта Клауса — смутное чувство разочарования, что мир не таков, каким хочет казаться.

Прошло немало времени, прежде чем мне удалось повстречать других оборотней. Адекватными оказались всего шестеро. Одному было четыреста три года, и он принципиально отказывался разговаривать. Еще один основал (не особо удачно) общину оборотней в Норвегии — секту, поклонявшуюся Фенриру, незаконному отпрыску бога Локи и великанши Ангрбоды. Думать о чем-то другом он не мог, так что беседы у нас тоже не получилось. Еще четверо — в Стамбуле, Лос-Анджелесе, Пиренеях и во время круиза по Нилу в 1909 году (это было почти невероятное совпадение) — были одержимы маниакальными мыслями о Ней, но мне меньше всего хотелось вступать в сексуальную гонку, и я предпочел убраться подобру-поздорову.

Несмотря на всю свою фантастичность, рассказ Флетчера о таинственном старике казался мне если и не правдой, то хотя бы не полной ложью. И пусть он был не вполне правдоподобен — оборотни в Месопотамии? — от него веяло странной подлинностью. После первой же встречи с Флетчером я убедился, что он говорит правду (вернее, правда то, что ему говорил Квинн) — просто потому, что человеческая фантазия не способна создать нечто подобное.

Но если мы принимаем слова Флетчера за истину, что записал Квинн в своем дневнике? Что было в пятитысячелетней истории о людях, которые могут превращаться в волков?

Когда с губ моей гостеприимной хозяйки сорвалось «Дневник Квинна у меня», я ждал, я был абсолютно уверен, что не почувствую ничего, кроме равнодушия. Почему ты думаешь, что мне наплевать на этот день? Мне не наплевать. Смелые слова. На самом деле я ощущал только тошноту. Меня тошнило от мысли, что уже слишком поздно — и одновременно от уверенности, что как раз сейчас все только начинается. Дневник Квинна был для меня пережившей детство мечтой и чудесно воскресшей утраченной любовью. Я понимал, что единственный способ прекратить этот фарс — развернуться и с грустной улыбкой уйти, отказавшись от последнего способа вернуть своей душе покой.

Прелесть постоянной психологической двойственности в том, что любая мелочь, любая самая незначительная деталь может произвольно склонить чашу весов. Я услышал, как Жаклин выключила душ и громко выдохнула — и эти простые звуки вывели меня из оцепенения. Внезапно я осознал, насколько устал от неопределенности своего статуса — я пленник или нет? Дневник Квинна у меня. Она говорила правду (одна мысль о том, что желаемое так не доступно близко, заставляла кровь горячо шуметь в ушах), но я не мог просто сидеть и ждать, что будет дальше. Потребовался звук выключенной воды и один женский вздох, чтобы покончить с неделями бездействия и вздернуть меня на ноги (впрочем, я чуть было автоматически не сел обратно на кровать) в приступе глубокого отвращения к себе. Я пересек мягкий ковер, поднял пальто там, где бросил его накануне, и бесшумно вышел за дверь.

27

Просто уйти оттуда — вот все, чего я хотел. Не много, но достаточно. Поймать ее на слове и посмотреть, насколько далеко я смогу уйти, прежде чем меня остановят. Прежде чем меня попытаются остановить. Я хотел этого, я физически в этом нуждался — отчасти ради того, чтобы наконец избавиться от бесплодных размышлений, отчасти ради того, чтобы скинуть груз все возрастающего позора. Она делает из тебя дурака, а ты лижешь ей руку. Показывает дневник Квинна в качестве приманки — а ты ходишь перед ней на задних лапках и воркуешь.

Я не мог забыть. Это было больно. Это было долго.

В особняке стояла мертвая тишина. Слуги, если они и были, попрятались. Но меня ни на минуту не покидала уверенность, что пока я перехожу из одной пустой комнаты в другую, за мной бесшумно поворачивается глаз видеокамеры. Внешне я был совершенно спокоен, но на самом деле меня разрывало желание увидеть дневник Квинна. Разумеется, он спрятан, но даже если бы и лежал на виду, вряд ли бы мне дали к нему прикоснуться. Да и зачем он мне, если уж на то пошло? Допустим, я его найду и прочитаю, что пять тысяч лет назад оборотни спустились с неба на серебряном корабле, или появились из огненного разлома в земле по приказу шумерского мага, или родились от союза женщины и волка. И что с того? Каким бы ни было происхождение моего вида, в нем не больше вселенского смысла, чем в любом другом. Дни смыслов — вселенских или еще каких — давно прошли. Для чудовища, как и для дождевого червя, как и для человека, мир более не знает, в сущности, ни света, ни страстей, ни мира, ни тепла, ни чувств, ни состраданья, и в нем мы бродим, как по полю брани…[15]

Я отыскал гостиную, открыл одну из стеклянных дверей и вышел наружу.

Теперь я видел, что дом стоит на плоской вершине пирамиды из земляных террас. Возле входа в садик с кактусами на красной земле начиналась белокаменная лестница (один пролет с восточной стороны, один — с западной), которая вела сперва к роще олив и кипарисов вперемешку с лавандой и тмином, а затем спускалась к мезонину через гаражи, за которыми начиналась мощеная белой галькой подъездная дорожка в окружении темных сосен.

Я замер на вершине первого пролета и огляделся. Никого. Из дома так и сочилась густая, полная чужого присутствия тишина. Я представил, как вооруженная охрана берет особняк в кольцо. Мадам, он вышел из гостиной. Задержать его? Пока нет. Все на местах? Отлично. Ждите моей команды.

Однако уже через полминуты я беспрепятственно достиг подъездной дорожки. На крыше дома играло солнце, и я снова почувствовал презрение к самому себе, с которым, как мне казалось, уже справился. Впереди сосны смыкались в темно-зеленый хвойный тоннель. Его аромат отдавал кошмарной передозировкой Рождества. Я зашагал прочь от дома.

Обочины дороги были густо усеяны сухими иголками, будто здесь недавно промаршировала похоронная процессия. Я вспомнил, как ребенком прятался в шкафу, вспомнил возбуждение, вызванное его тесным замкнутым пространством. Фрейд бы сказал о бессознательном стремлении вернуться в материнскую утробу. Внезапно я понял, что не думал о матери долгие годы. В мире, лишенном послесмертия, мертвецы очень быстро теряют значимость. Конечно, если это не мертвецы, которых ты лично убил и сожрал. Тогда ты сам становишься их послесмертием, этакой тюрьмой душ, отелем для призраков, который вечно переполнен, но все же готов принять еще парочку постояльцев.

Я медленно шел с опущенной головой, полной самых разных мыслей, — и все же, когда меня атаковали, я был к этому готов. В связи с последними событиями тело, не дожидаясь приказа разума, само перезагрузило защитную систему и перешло в боевой режим. Да-да, с каким бы мечтательным видом Джейк ни прогуливался, его окружает аура параноидальной подозрительности, и достаточно малейшего сигнала, чтобы щелкнул переключатель и философ превратился в машину для уничтожения противника. Так что когда из древесной тени ко мне бросилась чья-то фигура, я отреагировал незамедлительно.

Все произошло очень быстро. Какую-то долю мгновения нас разделяло расстояние вытянутой руки, и дротик с серебряным наконечником был направлен мне прямо в грудь, а в следующую секунду (блеск серебра вызвал у меня легкий приступ тошноты, будто я опустил взгляд — и вдруг понял, что стою в футе от края обрыва) нападающий уже валялся на земле, хрипя и задыхаясь. За головокружительный миг между этими двумя кадрами я вырвал дротик, обжегся, отшвырнул его в сторону и с точностью, которая достойна была называться хореографической, сбил убийцу с ног ударом под колени (Маленький Джон, ты бы мной гордился).

Он лежал лицом в землю, с приглашающе раздвинутыми ногами, и я не удержался от искушения с размаху врезать ему по яйцам (раздался характерный хлюпающий звук), а потом, раздраженный полной неадекватностью происходящего, поставил ботинок ему на шею и, наклонившись, резко вдавил палец в точку радиусом около дюйма на левой ягодице. Убийца начал беззвучно извиваться: дышать он теперь не мог. Я убрал палец, немного подождал и вдавил снова. Та же реакция. Я выпрямился, просунул носок ботинка под ребра и перевернул его на спину. Ну конечно — то же юное личико с большими чувственными губами. Только вот теперь к нему не прилагался Магнум. Поль Клоке, старый знакомец. Все в том же тренче и все с той же нелепой подводкой. Правая рука неопрятно перевязана.

— О господи, — сказал я. — Опять ты?

Говорить он еще не мог — из-за удара по яйцам и приема с ягодицей. Подтянув колени к груди, он перекатился на бок и замер, мрачно созерцая носки моих ботинок. Я проверил, нет ли при нем другого оружия, но нашел только жестянку с кокаином, мятую красную пачку «Мальборо», медную зажигалку «Зиппо», пригоршню спичек без коробка, айфон, бинокль, маленькую фляжку, бумажник, набитый кредитками, и пять тысяч евро наличными. И — как трогательно — пакетик орехов кешью. Клоке уже некуда было торопиться, так что я потратил еще минуту и убедился, что в засаде меня не поджидает его сообщник. Нет, ответила мне суетливая лесная тишина, здесь только белки. Мы состояли в молчаливом заговоре против людей — я и лес. Как бы хорошо ни пряталось живое существо, оно изменяет ритм дыхания природы. Природа признает в тебе божественную часть пантеистического целого, коей ты — в какой-то мере — и являешься. Обыкновенный домашний пес, вприпрыжку бегущий по лесу, знает об этом, чувствует это — и счастлив.

— Ну? — произнес я, вернувшись. — Ничего не хочешь мне рассказать?

Он закрыл подведенные глаза и какое-то время, показавшееся мне неоправданно долгим, беззвучно шлепал губами цвета пальмового сахара. Мелькнули белоснежные крупные зубы. Затем покачал головой: пока не могу говорить. Яйца. Имей уважение к яйцам.

Я присел на корточки и начал медленно растирать ему спину. Хотел бы я, чтобы мне оказали подобную услугу в то злополучное утро в «Зеттере». Как бывает всегда, когда два человека связаны взаимным насилием, Клоке воспринял мой жест как самый естественный в мире. И открыл глаза.

— Зачем ты пытаешься меня убить? — спросил я по-французски. — И почему делаешь это так чертовски бездарно?

Нет ответа. Он только судорожно глотал воздух. Из груди вырывалось хриплое дыхание. Посреди дороги мы представляли прекрасную мишень, так что я наполовину довел, наполовину дотащил его до деревьев и уложил на траву. Мои сигареты остались в будуаре Жаклин, я позаимствовал одну из его пачки и закурил. Клоке нечеловеческим усилием дотянулся до жестянки с коксом и сделал пару мощных затяжек. В первый момент его глаза изумленно расширились, но затем он быстро успокоился.

— Лучше? — поинтересовался я.

Клоке кивнул.

— Не убивай меня, — произнес он по-английски и добавил почти с нежностью: — Ах ты, чертова сука.

Еще ничто не вызывало у меня такого приступа гомерического хохота. Что ж, все когда-то бывает в первый раз. К тому же это типично французское высокомерие — игнорировать французский иностранцев и отвечать по-английски.

— Дам добрый совет, — сказал я, отсмеявшись. — Если ты просишь кого-нибудь тебя не убивать, не стоит при этом называть его чертовой сукой.

Он улыбнулся и снова протянул руку за кокаином. Я ловко перехватил жестянку и убрал к себе в карман.

— Хватит пока, — сказал я. — Quid pro quo,[16] понял? Верну, когда расскажешь все, что я хочу знать.

В нем что-то зримо переломилось. Он по-прежнему полулежал на боку, прислонившись к стволу дерева, но теперь словно обмяк. Ярко подведенные глаза выдавали многодневное недосыпание.

— Quid pro quo, Кларисса, — ответил он, неожиданно точно пародируя Хопкинса-Лектора.[17]

— Я тебе его верну. А теперь объясни, зачем ты хочешь моей смерти?

— Потому что она хочет, чтобы ты жил.

— Жаклин?

— Ты ее уже трахал?

Одному богу известно, почему я соврал.

— Нет.

— Ее вагина разумна. Она о тебе знает. Все что угодно. Как Люцифер. Господь всеведущ, но он не может отличить полезное знание. Понимаешь? Отделить зерна от плевел. Поэтому тебе нужен дьявол. Или ее вагина.

— Почему она хочет, чтобы я жил?

— Из-за вампиров.

— Что?

— Ты вообще не в курсе. Не понимаю, как ты до сих пор жив. Я ничего не скажу. Ты для меня никто.

Я отошел к дороге и разыскал выброшенный дротик.

— Я могу использовать его множеством способов, — сказал я, вернувшись. — Нет, он тебя не убьет. Но сделает очень больно. Скажи, ты очень дорожишь правым глазом? Возможно, скоро у тебя будут проблемы с нанесением макияжа.

Говоря это, я легко водил острием дротика вокруг его глаза.

К моему изумлению, по его щекам потекли слезы. Не обратив на оружие никакого внимания (похоже, он его искренне не замечал), Клоке откинул голову и прикрыл веки.

— Господи, — тихо сказал он. — Если б ты знал, какая она.

— Ради всего святого, — нетерпеливо ответил я. — Признаю, у нее выдающаяся киска. Расскажи, что я хочу знать, и можешь отправляться прямиком туда. Что там с вампирами?

Он утер слезы ладонями и засмеялся с иронией, причина которой была ясна только ему. С потекшей тушью он напоминал Элиса Купера.

— Я думал, что кое-что из себя представляю, — наконец сказал он. — Пока не встретил ее. Грешки, которыми ты гордишься. Это ничто. Крохи на ее столе. Обратного пути нет.

— Поверить не могу, что мне все-таки придется испортить такое симпатичное лицо, — я поднял дротик. — Если это все, что ты…

— Проект «Гелиос», — быстро произнес он. — Ты знаешь о проекте «Гелиос»?

— Ну, я знаю, что это, — уклончиво ответил я. Тоже мне секрет: проект «Гелиос», запущенный вампирами, имел своей целью выработать средство против разрушительного воздействия солнечного света. Так или иначе, они работали над ним со времен Моисея.

— Ну, я знаю, что это, — передразнил он издевательским фальцетом. — А знаешь ли ты, loup-garou,[18] что среди вампиров зарегистрировано три случая иммунитета к солнцу?

— Нет.

— Нет. Конечно не знаешь. Они могут находиться на свету не больше семидесяти двух часов, но сами перспективы волнуют. Знаешь, что общего у этих трех случаев?

— Что?

— Нападения оборотней. Всех вампиров, которые проявили устойчивость к солнечному свету, кусали оборотни.

Я изумленно вздохнул. Наверное, в последний раз я изумленно вздыхал лет тридцать назад, но сейчас был достойный момент. Видишь, Джейк? — говорила жизнь. Видишь, как интересно разворачивается сюжет, если не уходить со спектакля сразу после антракта?

Я почти начал различать отдельные цветовые пятна; я знал, что нужно на шаг отступить, подождать несколько секунд — и они сложатся в какую-то картину. Уже складывались.

— Не вижу смысла, — сказал я. — За все это время оборотни кучу народа перекусали. Мы же вроде кошек или собак, знаешь.

— Точно, Клузо,[19] но помнишь, что случилось двести лет назад? Оборотни перестали размножаться. Жертвы перестали выживать после укусов. ВОКС считает, это вирус. Как знать? Чем бы ни был этот вирус на самом деле, зараженные им вампиры получают, пусть и в небольшой степени, иммунитет к солнечному свету.

Клоке потянулся за «Мальборо». Я смотрел, как он зажигает сигарету. С тех пор, как я покинул особняк, день сменился сумерками. Лес за считанные минуты наполнился густой темнотой. Белая галька дороги отражала последние крупицы света.

— Вампиры теперь локти кусают, что так долго не могли сообразить, — продолжал Клоке. — А когда наконец сообразили, — чувственные губы растянулись в поистине лошадиной усмешке, — выяснилось — о, жестокая Судьба! — что остался всего один оборотень.

Он хрипло засмеялся, обдав меня дурным дыханием, попытался сесть, забыв, что ему пока нельзя напрягать зад, и с визгом повалился обратно на бок. Я испытал запоздалое сожаление, что не обезвредил его менее травматичным приемом.

— Слушай, — сказал я, — я не очень-то разбираюсь в вампирах, но они не идиоты. Не может быть, чтобы они не понимали очевидного так долго.

Клоке вывернул карманы — как выяснилось, в поисках фляжки. Я помог отвинтить крышку.

— Может, может, — ответил он, делая глоток и вздрагивая. — Хотя бы потому, что эти случаи сильно разнесены по времени. Первый был в 1786 году, второй в 1860-м, а третий в 1952-м. И этот последний вампир никому не рассказывал, что его укусили. Смущался. Только в прошлом году фаворит залез в его дневники и доложил куда следует. К тому же ты переоцениваешь вероятность контакта оборотня и вампира. На самом деле, если вы встретитесь, то скорее всего отвернетесь и пойдете в разные стороны, так? Настоящие стычки случаются редко, — он покачал головой. — Это был бы перебор. Они и без того мертвы.

По сценарию мне полагалось резюмировать нашу беседу фразой вроде: «Правильно ли я понял: неспособность оборотней обращать людей — следствие вируса, который, будучи передан через укус вампиру, наделяет его иммунитетом к солнечным лучам?». Но, к счастью, у меня над душой не стоял режиссер. Я снова присел на корточки.

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал… Возможно, что я нужен вампирам? Я закрыл глаза. Возбуждение, вызванное потасовкой, прошло, адреналин схлынул, и теперь я чувствовал только тяжесть и усталость от того, насколько предсказуемой оказалась возникшая из цветовых пятен картина.

— Стареющая Жаклин продает меня кровососам, — предположил я. — Взамен на бессмертие.

— Бессмертная вагина. La conne immortelle.

— Но ты убиваешь меня, и продавать ей становится нечего. О господи. И что тогда? Думаешь, ты пришлешь ей цветы, бочку ботокса — и она примет тебя обратно с распростертыми объятиями?

Клоке наморщил нос, словно пытаясь удержаться от чихания. Затем улыбнулся. Похоже, у него была особенно милая ребяческая разновидность идиотизма.

— Дневник Квинна, — сказал я. — Он у нее?

— Ах да — Люди, Которые Становятся Волками. Вот с чего все началось! Не слишком приятная история, насколько я слышал. Дикие псы и трупы. Отвратительно.

У меня вспотел затылок. Я приставил острие дротика к нежному горлу и слегка надавил.

— Ладно, ладно, черт. Ой…

— Так дневник у нее или нет?

— У нее. Камень тоже.

— Камень? Тот самый?

— Ты до него не доберешься. Он в подземном хранилище. У тебя нет ключа. Там настоящий Форт-Нокс.

— Как она его нашла?

— А как она находит все остальное? Ты знаешь, с кем имеешь дело. У нее нечеловеческая власть. Слышал про Кроули? «Do what thou wilt»?[20] Она… Короче, вещи сами к ней притягиваются. Она скупила кучу дерьма, вывезенного из послевоенного Ирака. У нее связи с военными, черными рынками, ЦРУ, Госдепом США. Я же говорил: ее вагина обладает разумом… Что ты собираешься делать?

Я вытащил из пачки сигарету. На грани слышимости раздался шум приближающегося автомобиля.

— Ну, — ответил я. — Мне кажется, убраться отсюда — чертовски хорошая идея.

Да, но ты теряешь книгу, камень, зацепку. С новым приступом тошноты вернулось чувство, что уже слишком поздно, и одновременно — что сейчас все только начинается. История пятитысячелетней давности. История. Гребаная история. Дикие псы и трупы. Я убеждал себя, что сам его выдумал — это вошедшее в кровь и плоть воспоминание, узнавание на клеточном уровне, древний стыд с привкусом крови. Нет, Джейк, никакого мифического резонанса, генетической памяти, зазвонившего колокола, порванной струны. Ты просто не хочешь дать своей фантазии умереть, вот и все. Дикие псы и трупы. Что ж, отвратительная история — лучше, чем вообще никакой.

— Как ты здесь оказался?

— Застрелил двух охранников на южных воротах.

— О господи. Из чего?

— Из пистолета. Он где-то тут валяется. Я его бросил, — и он указал на место своей неудачной засады.

Мне потребовалась всего пара минут, чтобы найти Люгер CZ 75 калибром 9 мм с глушителем и стертым серийным номером. Я проверил патронник: серебряные пули.

— Почему ты им не воспользовался? Я уже был бы мертв.

— Знаю. Но этот дротик сделан на заказ. Видишь надпись на рукояти? Это наши с ней имена на ангельском наречии.

Шум приблизился. Не было никаких сомнений, что машина вот-вот окажется здесь.

— Это они, — сказал Клоке, пытаясь подняться на ноги, но упал на четвереньки с таким видом, будто его сейчас стошнит. Я сунул пистолет в карман, ухватил его под мышки и оттащил еще немного вглубь леса. Колеса черного внедорожника с тонированными стеклами медленно прошелестели по бледной гальке. Теперь дорога была с обеих сторон стиснута стенами абсолютной темноты.

— Почему они не забрали меня прямо с корабля? — вслух подумал я. — Я же был в клетке.

Клоке покачал головой.

— Не знаю. Видимо, таков был план. Держать тебя на борту до рассвета. Может, она боялась, что не удастся подкупить береговую охрану. Может, за кораблем следил ВОКС. Не знаю. Может, ей просто захотелось тебя трахнуть. Ты в нее влюбляешься, потому что она сразу ясно дает понять, что никогда ничего к тебе не почувствует…

Нам пришлось пробираться к особняку с подветренной стороны через лес — настоящее испытание для Клоке, который хромал, одной рукой неуклюже прикрывая яйца, а другой — больной зад. Когда мы остановились в тени деревьев неподалеку от ворот, он упал на колени, и его вывернуло. Он тихо повторял «merde, merde, merde»,[21] пока я не прошипел, чтобы он заткнулся.

Из машины вышли пятеро вампиров. Трое мужчин, две женщины. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь еще. На вершине лестницы появилась Жаклин Делон в светлом платье и в сопровождении двух громил с пистолетами (интересно, чем они заряжены? Колышками из осины?).

— Что случилось? — с характерной скукой в голосе спросил один из вампиров. С такой же скукой («Я все это уже видел») порой говорят подростки, но в случае с вампирами это простительно: некоторые из них действительно видели все.

— Поднимайтесь, — сказала Жаклин. — Просто поднимайтесь. Поговорим внутри.

Четверо начали подниматься по ступеням. Внезапно пятый вампир — женщина — замерла на полпути и повернулась. Глядя прямо на нас. Я почувствовал, как Клоке затаил дыхание. И понял, что тоже не дышу. Пока я ее не чую, она не может учуять меня — по крайней мере, так было бы справедливо. Между нами оставалась значительная дистанция. Даже с подветренной стороны я едва мог уловить ее запах; мой же она не должна была чуять вовсе. Но она по-прежнему стояла там, встревоженная. Может, ее привлек запах блевотины Клоке?

Дьявол. Нет: кровь из его раны.

О самых очевидных вещах вспоминаешь в последнюю очередь.

Она поколебалась, затем вскинула голову, вытащила руки из карманов и сделала шаг в сторону — по направлению к лесной темноте.

— Миа, иди сюда.

На какую-то долю секунды ее вампирское чутье почти нащупало границу нашей ауры. Но прошло мимо, не задев. Она повернулась и быстро взбежала по ступеням.

28

— И что теперь? — сказал Клоке.

Хороший вопрос. Больше всего на свете мне хотелось лечь на мягкие сухие иголки под соснами и погрузиться в глубокий сон. Будь что будет. Есть какой-то глубинный покой в этой фразе — «будь что будет».

— Я тебе вот что скажу, — произнес я. — Ты, конечно, вряд ли поверишь, но все, что мне нужно — это дожить до следующего полнолуния, чтобы человек, отца которого я сожрал сорок лет назад, мог отрезать мою волчью голову или всадить серебряную пулю мне в волчье сердце.

Клоке стоял прямо за мной на четвереньках — в позе, которая меньше всего напрягала его многострадальную задницу, яйца и кишечник.

— Мне плохо, — сказал он. — Я потерял слишком много крови.

— Всем плохо. Не будь ребенком. Вот, нюхни, — я протянул ему жестянку с коксом. Пауза. Две затяжки. Деловитый стон удовольствия.

— C'est bon. Aie. C'est beau.[22] Они ее убьют?

— А я откуда знаю? Возможно, у них не получится собрать нужное количество сил.

— Сил?

— Энергии.

— А мы что будем делать?

— Ничего. Сидеть и ждать. И черт возьми, «мы» — это кто? Старски и Хатч?[23]

Клоке хрипло рассмеялся. От кокаина у него явно улучшалось настроение.

— Знаешь, — выдохнул он. — Мне даже жаль, что ты ее не трахнул. Тогда ты бы понял. Понял, что такое совершенство… Ее анус, например. Он как развратная суровая секретарша, кокетничающая с Гиммлером…

— Заткнись, а? Мне надо подумать. Дай сигарету.

Конечно, самым разумным в данной ситуации было бы свернуть Клоке шею и убраться отсюда. Я нужен вампирам живым — что с того? Это знание пополнило мой жизненный вокабуляр, но грамматика по-прежнему оставалась загадочной.

Оставался дневник Квинна. Отвратительная история. Дикие псы, трупы и железный привкус древней памяти. Чувство, будто я вот-вот пойму что-то важное, вызвало пульсирующую головную боль, которая и не думала утихать.

Я щелкнул «Зиппо», зажег сигарету и сделал глубокую затяжку. Факты оставались прежними, сколько бы я их ни перетасовывал, правда говорится в той истории или ложь. Есть у Жаклин дневник или нет. Если есть, заполучу я его или уйду. Если заполучу, изменит ли это что-нибудь — или нет…

Одновременно у меня в голове звучал женский голос, явно принадлежащий профессору по истории американской культуры: «Только наличие смысла может что-нибудь изменить, но мы знаем, что его нет. Все истории демонстрируют лишь страсть к обладанию смыслом, но не сам смысл. Таким образом, изменения, которые теоретически может вызвать знание истории, иллюзорны».

Клоке лежал на спине, согнув колени. В темноте я различал только, как моргают, слезясь, большие черные глаза, да изредка поблескивает фляжка.

— Умираю от голода, — сказал он. — Полагаю, бессмысленно спрашивать, нет ли у тебя еды.

Я вспомнил про бинокль и принялся обшаривать карманы Клоке.

— В Ле Марэ есть одно местечко, — начал он, не обращая никакого внимания на мои манипуляции. — Там делают лучшие в мире пирожные из заварного теста. Я бы сейчас убил за ванильный эклер… Как хорошо, что я больше не модель. Можно есть что угодно.

— Ты правда был моделью? Умора. Вот, держи.

— Мои орешки. Слава богу. И все-таки жаль, что нет сладкого. Знаешь, когда она приходит, то смотрит на тебя с такой чистой, холодной ненавистью… С презрением. Я столько лет искал женщину, которая бы меня презирала.

От бинокля было немного толку. Видимо, окна мадам Делон были оборудованы технологиями из области научной фантастики, потому что я не мог рассмотреть ровным счетом ничего — хотя на окнах не было ни штор, ни жалюзи. Я заметил троих охранников в пуленепробиваемых жилетах и штанах военного образца: двоих у лестницы, одного на крыше. Они прогуливались туда-сюда, жевали жвачку, курили, изредка обменивались парой слов.

Сосны окружали нас, как заботливые старшие братья. Клоке, громко дыша, чавкал орехами. Становилось холодно. Прошел час.

— Она ведет переговоры, — сказал Клоке, делая еще пару затяжек кокаином. — Ты не знаешь, как она действует. Слышал про африканских детишек? Ангола, Нигерия, Конго. Дети, которых обвиняют в колдовстве. Она щедро платит и забирает их у родителей. А потом… Что, как ты думаешь, она с ними делает?

— Тихо! Черт, я чуть было их не упустил.

Должно быть, пока я напряженно вглядывался в парадную дверь, вампиры вышли потайным ходом через гаражи, которые находились уровнем ниже. Я очнулся, только когда раздался шум заводящегося внедорожника. Я приставил дуло пистолета к затылку Клоке.

— Дернешься — и ты труп.

Курьезы специально дожидаются моментов наибольшей серьезности. Клоке шепнул мне на ухо: «Я сейчас чихну». Неудивительно — учитывая, что он втянул целую банку кокса. Я отложил пистолет и бинокль, сгреб его в охапку и одной рукой сжал ему ноздри, а второй плотно накрыл рот. Дверца автомобиля со скрежетом отъехала в сторону. Миа снова замерла, обратив вздернутый нос в нашу сторону. В падающем из салона свете я разглядел юное личико с высокими скулами и светлые волосы до плеч.

Клоке вот-вот должен был чихнуть. Я усилил зажим — похоже, чересчур. Он начал отчаянно извиваться. Я быстро уселся сверху, будто собрался его изнасиловать прямо тут, и крепко сжал бедрами. Миа заняла переднее пассажирское сиденье. Я следил, как грациозно поднимаются ноги и пятки, которые уместнее всего смотрелись бы в рекламе дорогих чулок. Миа потянулась к дверной ручке.

Апчхи! Нечеловеческим усилием Клоке вывернул голову и освободил ровно ту часть носа, которая была нужна для его аномального чиха. Благословение богам, что по времени он точно совпал с щелчком закрывающейся передней дверцы. В этот момент я чуть не сломал ему шею. Но заворчал мотор, внедорожник развернулся и заскользил прочь вместе со своим бессмертным грузом.

У меня на ладони остались сопли Клоке.

— Ну спасибо, — сказал я, вытирая руку о его воротник. — А теперь на ноги, солдат.

— Что?

— Поднимись. И встань сюда, пожалуйста.

Импровизация. Я поставил его спиной к дереву, завел руки за ствол и связал их его же собственным ремнем. Он не сопротивлялся. Похоже, у него вообще была склонность к быстрой капитуляции. Пока я его связывал, мы на какую-то секунду оказались лицом друг к другу. Он смотрел на меня в упор.

— Ну что еще? — спросил я.

— Ты солгал. Я чувствовал запах ее вагины у тебя на пальцах.

— О. Ну да. Прости.

— Ты возвращаешься за большим. Все возвращаются за большим.

— Я возвращаюсь за дневником.

— Ты думаешь, что в безопасности. Но ошибаешься. Она знает, что у тебя на уме.

— Что ж, я воспользуюсь своим шансом. А еще твоим Люгером и сделанным на заказ дротиком — если ты не против.

Я вытащил из бумажника несколько купюр по 500 евро и затолкал ему в рот. Из половины бандажа получился отличный кляп. Одному богу известно, почему я его не убил. Он был слишком нелеп для убийства. Орехи кешью, тушь, несложившаяся карьера модели… И еще это чихание.

— Может, еще зайду, — сказал я. — Бывай.

29

Когда срочно нужен план, а его нет, возникает чувство какого-то доверчивого равнодушия к тому, что с тобой будет. Это хорошо известно комикам-импровизаторам, убийцам и солдатам. Личность растворяется в потоке и собирается снова уже на другом берегу, когда дело сделано. Или не собирается. В любом случае, ты вступаешь в поток. Ты уже в нем.

Двигаясь со скоростью черепахи, я вернулся к месту, где Клоке на меня напал, и прошел наискосок через сосны. Теперь от гаражей меня отделяли только двадцать футов открытого пространства. В такой темноте я был невидим для невооруженного глаза, но оставалась вероятность, что у одного из охранников есть прибор ночного зрения. Я изобразил идиотский спринт на цыпочках, прижался спиной к стене под выступом мезонина и затаил дыхание.

Если бы в жизни действовал театральный принцип Deus ex machina,[24] то одну из дверей гаража забыли бы запереть, а внутри я отыскал бы вторую — ведущую прямиком в особняк и также открытую. Я проверил свою отчаянную догадку. Все двери были заперты. Я попытался представить, какую машину водит Жаклин. Воображение живо нарисовало ее в «Мерседесе-трансформере» 1965 года выпуска, корпус цвета слоновой кости, красный кожаный салон идеально соответствует губам и ногтям хозяйки.

Приятное видение — но малополезное. Я поискал что-нибудь, что можно бросить. Если ли бы это было в кино, один из охранников, привлеченный шумом, обязательно отошел бы, чтобы проверить обстановку.

Бросать было нечего. А что я ожидал найти? Старый цветочный горшок? Булыжник? Пустую банку? Господи, да что угодно. Это одна из проблем, с которой сталкивается человек в потоке.

В результате я бросил бинокль Клоке. Он блеснул над мезонином и по красивой дуге полетел на восточную лестницу террасы, где и приземлился с интригующим (еще бы) грохотом. Я надеялся, что охранник — а лучше охранники — решат проверить, что там творится, и оставят западный пролет лестницы свободным для моего шпионского вторжения.

— Слышал?

— Слышал. Пойдем посмотрим.

Я тут же повторил скоростной бег на носках (примерно так празднуют забитый гол американские футболисты), на этот раз — до западной лестницы.

Чисто. Я миновал мезонин и — раз уж представилась возможность — добрался до следующего уровня с оливами и тмином. Теперь надо мной был только садик с кактусами и сам особняк. Здесь, скрючившись под стеной в тени между балюстрадой и деревьями, я остановился, чтобы оценить расстановку сил. Один из охранников спускался к мезонину с винтовкой наготове. Дорогу он нащупывал почти вслепую. Охранник на крыше смотрел в бинокль (с прибором ночного зрения!), но, на мое счастье, в противоположную сторону. Еще один охранник стоял прямо надо мной. Нас разделяло меньше десяти футов.

— Это гребаный бинокль, — сказал первый охранник. — Все чисто?

— Вроде бы.

— Мне кажется, в лесу кто-то есть, — крикнул охранник с крыши. — Там точно кто-то двигается. Направление на девять часов.

Движение в лесу? Неужели Клоке освободился?

— Кто с боссом?

— Марсель.

— Что ты видишь?

— Движение.

— Какое движение, черт побери?

На мое счастье, ближайший охранник оказался трусом. Он должен был немедленно проверить западный пролет — но вместо этого поднялся на вершину восточного и присоединился к своему коллеге.

— Пошли назад.

— Движение сразу в нескольких местах.

— Какого черта?

Это был мой шанс. Никто не смотрел в мою сторону. Я выскользнул из своего убежища и стремительно — с поистине балетной сноровкой, хотя сухожилия тут же опасно натянулись — преодолел последние каменные ступени.

Точно в момент, когда я добрался до верха лестницы, дверь в стеклянной стене открылась, и тот самый итальянец со свиным рылом — видимо, Марсель — шагнул мне навстречу.

30

Конечно же, наши глаза встретились. Конечно же, хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, что мы с ним один на один, что мы словно связаны общей тайной. Чтобы понять, кто есть кто.

Я выстрелил ему прямо в лицо.

Положение было опасным — в том смысле, что он так же мог бы застрелить меня секундой раньше. Он даже поднял пистолет. И я чувствовал его руку, словно свою. Но я оказался быстрее; как по волшебству, моя рука поднялась по идеальной дуге в сорок пять градусов, нацелила «Парабеллум» ему прямо в голову, и — как точный механизм в чьих-то умелых руках — нажала на курок.

Пуля из глушителя попала ему в лоб (будто кто-то неряшливо нарисовал на нем большое красное бинди), и он бесшумно шлепнулся на землю. Жаклин Делон, в шелковом платье сливочного цвета, стояла в комнате, совсем недалеко. Она сжалась и зажмурилась, словно услышала, как кто-то разбил бесценную вазу. Я взглянул направо и увидел двух охранников на нижнем этаже с биноклями ночного видения, но они смотрели в другую сторону и ничего не слышали.

Я не мог медлить ни секунды, так что в один прыжок добрался до Марселя, втащил его внутрь и закрыл за собой стеклянную дверь. Это была та комната с баром, где мы выпивали и разговаривали еще утром; кроме меня, Жаклин и мертвого Марселя, тут никого не было. Мадам Делон медленно расправила плечи. «Парабеллум» у меня в руке быстро разъяснил ей, что к чему: я застрелю ее, если она издаст хоть звук. Я уже убивал людей. Марсель свидетель. Ее взгляд говорил о том, что она поняла.

Она спокойно произнесла:

— Боже, я уже боялась, что ты ушел навсегда.

— Оставь это дерьмо для кого-нибудь другого. Я знаю о сделке с вампирами. Я вернулся только за дневником Квинна и камнем. Давай-ка в подвал. У меня нет времени. Так что побыстрей. Ок?

Она вскинула брови. Откуда-то звучала тихая музыка. «No Easy Way Down»[25] Дасти Спрингфилд. В помещении стоял резкий запах пачули. С утра его еще не было.

— Ты понял все слишком буквально.

Она старалась не смотреть мне в глаза, перебегая взглядом с одного предмета на другой. С улицы донесся голос охранника: «Нет, Марсель с ней. Нам здесь не помешали бы еще двое, тогда весь периметр будет под присмотром». Я схватил ее за волосы и приставил дуло к подбородку, из-за чего дротик полетел на пол, чуть не проткнув мне ногу.

— Не делай из меня идиота. Пожалуйста. Пошли. Сейчас же.

— Ты неправильно меня понял. У меня нет дневника. И камня тоже.

— Утром они еще были у тебя.

— Я не лгу. Они у кое-кого другого.

— Позволь поинтересоваться, у кого же?

Напряжение в ее голосе вдруг заставило меня догадаться. Я уже интуитивно знал, что сейчас она поднимет глаза и посмотрит вверх, на того, кто был за мной. И она посмотрела вверх:

— У него.

В следующую секунду я подумал, что не имеет смысла осторожничать и отвечать в духе: «Ты ведь не думаешь, что я сейчас повернусь и посмотрю назад?» — и обернулся.

Он был здесь все это время; «он» — это вампир, а «здесь» — значит парил под самым потолком, прямо над дверью. Судя по тому, что пренебрежение к законам гравитации — навык, которым обладают лишь те, кто, как говорят, потратил на это несколько веков, я решил, что передо мной очень старый вампир. Я смотрел, как он медленно приземляется — опрятный стройный мужчина лет пятидесяти (хотя он вполне мог водить дружбу еще с Рамзесом) с элегантно зачесанными седеющими волосами и спокойным маленьким лицом. Серо-зеленые глаза и тонкие губы. Небольшая ямочка на подбородке. Он был в черных узких брюках и черной водолазке. Я вспомнил о тех днях, когда зрелище вот так левитирующего по воздуху человека повергло бы в шок любого, о днях, когда такое еще не показывали в каждом втором фильме. В современном мире все поставлено с ног на голову: ты сталкиваешься с таким в жизни и остаешься поражен лишь тем, насколько это похоже на скучный и бессмысленный спецэффект.

— Раз уж вы в курсе сделки, — произнес вампир, как только его ноги коснулись полированного дубового пола, — не будем терять времени и сразу перейдем к делу. Предоставьте нам свои услуги добровольно, и получите дневник Квинна и дружбу со всеми пятьюдесятью Домами до конца жизни.

Я не стал спрашивать: «Иначе что?». Теперь, когда видел вампира, я чувствовал его запах, и это сбивало с толку. Непреклонный инстинкт раздраженного ощетинившегося волка требовал сию же секунду наброситься и оторвать его тупую башку. Но инстинкт самосохранения говорил, что из такой схватки мне не выбраться без потерь. И вот передо мной мучительный выбор: убить его. Убежать. Убить его. Убежать. Вдруг с улицы раздался выстрел, очевидно, стреляла охрана на крыше.

— Что там происходит? — спросила Жаклин. Я все еще держал ее за волосы. От них пахло «Пантином». Комната была пропитана ароматом пачули, чтобы скрыть parfum de vamp.[26] Он оставался невозмутим — абсолютно ровная осанка, руки по швам, ни намека на улыбку, только знаменитое вампирское спокойствие и безупречное самообладание, как у уличного мима или жонглера. Он говорил по-английски с итальянским акцентом. Дом Мангьярди? Это не имело значения. Значение имело лишь то, что я не удосужился сосчитать, сколько вампиров село в машину. Четверо уехали, один остался. Стоит ему захотеть, и я в ту же секунду окажусь оглушенным, с кляпом во рту и в мешке, и даже не успею понять, что случилось. Будь я в волчьей шкуре, я бы мог дать ему отпор. Но как человек я могу оказать сопротивление не больше, чем резиновая кукла.

— Джейкоб, прошу, — сказала Жаклин, — мне больно.

Мысль сдаться им в плен уже начала казаться эстетически допустимой, она подкралась незаметно, положила руки мне на плечи и уже дышала в ухо. Теперь, стоило только захотеть, и я мог бы обрести покой, растворяясь в воли того, кто сильней меня. Без сомнения, так Клоке чувствовал себя с мадам Делон.

— Джейкоб, прошу, — повторила Жаклин, — пожалуйста.

Я ослабил хватку. Отпустил ее. Она отошла. Маленькая женщина с миниатюрным лицом и телом, которое скоро проиграет битву со временем и начнет стареть. Я вспомнил о бешеном энтузиазме Клоке, когда он говорил о ее анусе, и улыбнулся.

— Прекрасно, — сказал вампир. — Продолжим?

Сомнений не было. Я иду с ними. По своей воле или после молниеносной схватки, но я иду с ними. Воображение уже нарисовало сумасшедший фильм о том, как я приживусь в лагере вампиров, как сначала буду их пленником, а потом у нас найдутся общие темы для разговоров, и мы подружимся; как мы будем рассказывать друг другу истории из жизни монстров, как я инвестирую средства в проект Гелиос, как вопреки природе начнется запрещенная связь между видами — я вспомнил холодную Миа и ее прекрасные ножки — вдруг резкий монтажный переход к сцене, где я в обличье волка лежу на хирургическом столе, привязанный по рукам и ногам, и кричу, пока вокруг меня ходят кровососы в белых халатах; кровь течет у меня из ушей, из носа, из прямой кишки…

Снова выстрелы на улице. Крики. Шум вертолета. Я подумал, как там бедняга Клоке. Еще я прикинул, смогу ли быстро присесть, схватить дротик, который с недавних пор лежал на полу возле моей ноги, и метнуть его прежде, чем вампир успеет что-нибудь сделать. Конечно, это не причинит ему никакого вреда (ведь дротик из металла, а не из дерева) — я мог бы с тем же успехом просто показать ему средний палец, однако в моем плачевном положении я рассчитывал хотя бы на эффект неожиданности.

— Возьмите меня собой, — попросила Жаклин, — я понимаю, все получилось не так, как мы изначально планировали, но все же он у вас в руках. Обещаю, вы не пожалеете.

— Помолчите, — сказал вампир. И в эту секунду произошли несколько неожиданных событий.

Раздался взрыв, стеклянная стена вдребезги разбилась, в комнату влетело облако дыма пополам с огнем и через секунду рассеялось. Взрывная волна свалила нас троих с ног. Я ударился о табурет у бара и услышал хруст ребра. Дротик тоже отлетел и вонзился в стойку всего в нескольких сантиметрах от моей головы. Вампир, поскольку он стоял ближе всех к месту взрыва, впечатляюще пролетел через стойку и врезался в шкаф с блестящими бутылками, при этом раздался чудовищный треск разбивающегося стекла.

Жаклин стояла на четвереньках немного в стороне. Большой осколок торчал у нее из бедра. Еще один — из голени. И еще один — из головы. Она подняла руку и аккуратно выдернула тот, что был в волосах. Посмотрела на него. Я подумал, что со мной могла случиться такая же неприятность. Так что я кое-как себя обследовал и выяснил, что из левого плеча тоже торчит остроконечный осколок. Я последовал примеру Жаклин и так же аккуратно достал его из плеча. Из раны тут же хлынула кровь. С каким-то странным равнодушием я попытался вытащить дротик из стойки. Вертолета не было видно, но звук его лопастей напомнил мне «Апокалипсис сегодня».

Взрыв наполнил комнату жаром. Холодный освежающий воздух влетел в нее, словно ангел. Я кое-как встал на ноги. Жаклин, не произнося ни звука, в приступе невероятного стоицизма или глубоко шока, тоже поднялась, опираясь на табуретку. Одна ее туфля куда-то исчезла. Находиться в таком неустойчивом положении, видимо, было неудобно. Она нагнулась и сняла вторую туфлю. Мы посмотрели друг на друга так, будто только что родились.

За ее спиной появился вампир. Только что его не было — и вот он тут. Они всегда так передвигаются. Быстро. Даже слишком быстро. Его проворное маленькое лицо было изрезано мелкими стеклянными осколками, из ранок сочилась кровь. Он вытер лицо, вернее, шлепнул по нему, как будто там сидела туча жужжащих мошек, однако выражение сдержанности и интеллектуального превосходства не покинуло его ни на секунду.

— Не пора ли нам? — сказал он.

И тут появился вертолет. Он медленно опускался боком к нам. Лопасти глухо стучали, вихрем поднимая пыль и мелкие обломки. Легкий быстрый вертолет ВОКСа на ручном управлении. Куполообразная верхушка из затемненного стекла открылась, словно приветствуя, и мне с водительского сиденья широко улыбнулся Эллис. Затем вертолет развернулся на сорок пять градусов и ослепил нас фарами.

Я знал, что за этим последует. Знал и вампир. Скорее всего, знала и Жаклин. Это оружие называлось «град»: пушка выстреливает двадцатисантиметровыми дротиками из гикори по тридцать штук в секунду. Охотники дали пулемету ласковое прозвище «Мэри».

Вампиру не удалось выйти сухим из воды. В него попала как минимум дюжина дротиков — я видел, как один вонзился прямо в горло, другой чуть не выбил глаз. Но он быстрый, достаточно быстрый, чтобы защитить свое уязвимое сердце.

По пути он схватил первое, что попалось под руку, в качестве щита.

Все действие заняло секунды две, не больше. Я успел лишь бросить взгляд на освещенное фарами и испещренное дротиками тело Жаклин, тем временем вампир прыгнул за барную стойку и, выбив окно, скрылся в темноте.

Когда Эллис погасил ослепляющие фары, я, как и ожидал, увидел Грейнера на пассажирском сиденье; с недельной щетиной, в полном боевом снаряжении, с дробовиком на коленях и сигаретой в углу рта, он был до смешного брутален. Это было больно. Это было долго. В качестве приветствия он показал мне средний палец, улыбнулся, потом повернулся к Эллису и кивнул. Тот дернул рычаг, вертолет развернулся, взмыл над деревьями и скрылся.

Начался дождь.

31

Уносить ноги с виллы было совсем не весело. Для начала мне пришлось достать из себя еще два осколка: один — из левой икры, другой, причинявший мучительную боль при ходьбе, — из правого колена. Поначалу я просто лежал на огромном диване, истекал кровью и проникался жалостью к самому себе. Впрочем, свернуться в клубок от сильной, но не смертельной боли и слушать стук дождя было даже приятно. Я думал, скорбно вздыхая, что это первые минуты мира и спокойствия за черт знает сколько лет.

Но так, конечно, долго продолжаться не могло. Я доковылял к тому, что раньше было баром, сделал большой глоток из бутылки «Кауфмане», отыскал в развалинах «Парабеллум» и стал осторожно прокладывать себе путь на террасу по хрустящему под ногами стеклу.

Не считая шума дождя, в королевстве Делон все было тихо. В воздухе стояла вонь от дыма, сквозь которую прорывался приятный запах мокрой земли. Двое охранников с нижнего этажа лежали на полу в неестественных позах, все в крови, мертвые; один из них все еще сжимал в руках бинокль Клоке. С крыши не доносилось ни звука. Похоже, Грейнер еще издалека вырубил из снайперской винтовки всю охрану. А они, не успели вызвать подкрепление. И я был этому рад. К черту подкрепление. Ведь в противном случае это означало бы, что мне придется прятаться от них.

А передо мной и так стояла нелегкая задача: надо было придумать, как отсюда выбраться. Идти, с моими ранами и сломанным ребром, я точно не мог. (Ребрами, во множественном числе, так как теперь мне казалось, что боль слишком сильная для одного-единственного ребра). Возможно, Клоке приехал сюда на машине, но также возможно, что он спустился сюда на парашюте, или прискакал на верблюде, или прилетел на космическом корабле. В любом случае, я не знал, далеко ли до ворот. Нет. Мне нужен транспорт с мотором. Поскольку я, к стыду своему, за двести с лишним лет не выучился водить вертолет (вертолет Жаклин стоял прямо на стоянке, готовый взлететь), вариант был один: добраться до гаража и попытаться без ключа завести какую-нибудь машину.

Прошло очень много времени, прежде чем я нашел гараж; я ковылял, полз, карабкался по лестницам, чертыхаясь сквозь зубы, и передвигался, как я теперь подозреваю, кругами. Кажется, однажды я даже на несколько минут потерял сознание в каком-то коридоре. В другом меня стошнило прямо на стену, на которой висела огромная картина с изображением чего-то вроде мессы в честь сатаны в духе Босха. Дождь пошел сильнее, будто хотел заставить меня поспешить. Я преодолел большую темную комнату с плоским экраном во всю стену, на котором очень толстый рэпер без звука читал рэп и делал характерные жесты, которые должны были производить впечатление мужественности и крутизны, но на деле это походило на бессмысленную и агрессивную версию сурдоперевода. Лысый мужчина с детским лицом — тот, с «Гекаты» — лежал на полу в луже крови, отвратительно мертвый, с распахнутыми глазами и подвернутой ногой. Я спустился по лестнице.

Наконец, с кровоточащими ранами, в бреду, с невыносимой болью в ребрах, которая становилась все сильнее, словно организм возмущало все это бесцельное движение, я добрался до подсобного помещения и воспрянул духом. Тут пахло свежими мягкими полотенцами, только что из прачечной. Изогнутый коридор вел в гараж.

Маша и три машины. Красная «Феррари 458 Италия». Без ключей. Белый «Ягуар ХК140» 1956 года. Без ключей. И «Фольксваген Супер-Жук» 1976 года цвета сиреневый металлик. С ключами. «Видишь, Джейк? — шепнула мне на ухо жизнь. — Это комедия. Расслабься и получай удовольствие». Я залез в «Жука» и завел мотор.

Никаких признаков солдат ВОКСа (если, кроме Грейнера и Эллиса, сюда вообще кто-то приезжал). Я остановился у выезда с виллы, открыл окно и почувствовал, как шумный густой темный лес впитывает потоки дождя, как земля жадно пьет воду. И больше никаких посторонних звуков.

— Клоке! — позвал я. — Ты еще там?

Тишина. Сам не знаю, почему меня вообще интересовало, там ли он. Клоке чем-то меня привлекал. Он напоминал Голлума. Он бы не вынес, узнав, что Его Прелесть мертва. А может, и не мертва, в зависимости от воли того вампира. Я снова позвал. Тишина. Ну, так тому и быть. Я нажал на газ.

32

В моем положении было бы разумно при первой же возможности поменять этот автомобиль на какой-нибудь менее подозрительный и отправиться прямиком в аэропорт. Но я не хотел об этом думать. Я был изможден. Когда я выезжал из ворот виллы Жаклин, из ран уже перестала течь кровь (в обличье человека, как и в обличье волка, я излечиваюсь с ошеломляющей быстротой), а к следующему утру они и вовсе исчезнут. Ребра, даже несмотря на удивительную способность моих клеток очень быстро чиниться, срастутся дня за два. Так что это были просто царапины. Но все внутри, что не касалось физического здоровья, определенно нуждалось в отдыхе. Тот вампир вызвал у меня сильнейшее отвращение — как, должно быть, и я у него. Я мечтал о теплой ванне, тихой комнате и мягкой постели.

И все это — пишу преисполненный смиренной благодарности — я обрел. Час спустя, более-менее отмывшись в общественном туалете в деревушке Арбонн, я снял номер в гостинице «Евгения», где за 280 евро в моем распоряжении оказалась комната, обставленная в стиле прованс со всем возможным шиком: подогреваемый дубовый пол, баскские ковры, кровать ручной ковки с пологом на четырех столбах, беспроводной интернет и — благослови Господь мсье и мадам Дюваль — огромная ванна. Здесь я и нашел себе убежище — с ледяным компрессом на глазах и бутылкой Шато Ловиль Бартон 1996 года. Я приглушил свет и погрузился в теплую воду, и мои мысли посетила приятная успокаивающая фраза: «Чему быть, того не миновать… Чему быть… того не миновать… Чему быть…»

Я хотел не думать. Хотел хоть на время забыть обо всем. Но бутылка вина быстро заканчивалась и «Чему быть, того не миновать» сменилось на «Что делать-то, твою мать?!» А действительно, что? Нужно было все обдумать. Вампиры, скорее всего, знают, где я, но не станут нападать сегодня еще раз. Слишком опасно пытаться заполучить меня, пока я под присмотром Охотников. Задача Жаклин состояла как раз в том, чтоб выкрасть меня с радаров ВОКСа. Но она провалила задание. «Гекату» все же засекли, как сказал Клоке, судя по тому, как поспешно мы перебрались оттуда на виллу Делон. Мой член вынырнул сквозь пену при воспоминании о сегодняшнем утреннем сексе, но уже через секунду так же стремительно съежился, как только я подумал о дневнике Квинна.

Кровососы спрятали его, надеясь, что мое жгучее желание завладеть им заставит меня жить.

Я вздохнул. И так всегда, подумал я. Жизнь, как занудный пьяница на корпоративе, не оставляет тебя в покое, раздражающе хлопает по спине, рассказывает бессмысленные пошлые анекдоты и сам над ними смеется, дыша перегаром тебе в лицо.

Я вылез из ванны и тщательно вытерся (эта угрюмая картина все крутилась в голове), надел пушистый белый халат и, искусственно прогнав хмурые мысли, беззаботно заказал еще бутылку. Вампиры? Охотники? Да пусть эти ублюдки приходят хоть все вместе! И раз уж на то пошло, плевать я хотел на долбанный дневник Квинна. Если добраться до него (до истины, возмутился мой романтический внутренний голос, до истины, Джейкоб, после стольких лет…) я могу, только предоставив свое тело для уколов и прихотей вампирских исследований, то он с таким же успехом мог и вовсе не существовать. Конечно, я могу попытаться заполучить его силой. Один оборотень против пятидесяти Домов бессмертных…

Я осушил первый бокал из второй бутылки парой больших глотков. Включил телевизор. Французская адаптация программы о переделках интерьера, парочка отвратительно рыдает от счастья, глядя на свою новую дешевую кухню. Я переключил канал. «Американ Айдол».[27] Снова превращение, на этот раз из пустого места в Суперзвезду. Наверно, Жаклин была права: человечество больше не нуждается в легендах. Когда можно онлайн наблюдать, как дебилы волшебным образом превращаются в миллионеров, а калеки — в мировых идолов, разве может впечатлить превращение человека в волка?

Я выключил телевизор и присел на край кровати. Я чувствовал, как напряжение уходит с еще одним немыслимо глубоким вздохом. (Эти вздохи — как чертовы автобусы: ни одного за долгие годы, а потом вдруг сразу три). Ничто, заявил я с пьяным негодованием, ничто не меняется. Существует дневник Квинна на самом деле или нет, он не изменит моего решения. Если ты уже прожил две сотни лет, не найдя ответа на вопрос, кто ты, то и умереть в неведении тоже сможешь. Люди ведь умирают, так и не найдя ответы на самые главные вопросы жизни. Так с чего же оборотням должно повезти больше?

С бутылкой вина мне принесли и пачку «Кэмел». Я закурил. Самое большое преимущество оборотня в том, что ты точно знаешь: курение тебя не убьет. Я осушил последний бокал и немного успокоился. Ничто, повторяю, не меняется. Я просижу здесь двадцать девять дней до следующего полнолуния, и тогда Грейнер…

О да. До этого момента я старался не думать об убийце Харли. Конечно, его появление на вертолете — хорошо продуманная провокация, и то, что он спас меня от вампиров, и то, что так улыбнулся, и это издевательское приветствие тоже. Это было больно. Это было долго. Так и слышу его голос: «Ой, да брось, Джейк, неужели ты и правда оставишь меня в покое, после всего, что я сделал?». Это было больно. Это было долго.

С меня хватит. Я докурил сигарету. Погасил свет. Лег на кровать. Сколько я не спал? Сорок восемь часов? Семьдесят два?

Волк пошевелился где-то внутри, и его движение отдалось в плечах. Когда я впился зубами в глотку того нарика, его тело затряслось, словно от сильнейшей эякуляции. Теперь его дух блуждал по моим венам, недобро перешептываясь с остальными. Официально заявляю: ты был последним. Прости.

Я закрыл глаза.

33

Прошло три недели.

Все изменилось.

Господи боже.

34

Наутро после ночевки в гостинице «Евгения» я сел на поезд до Парижа и за время поездки постарался привести свои записи в порядок. После пересадки в Бордо я заметил двух агентов ВОКСа, в столице их сменили другие двое. Мне это было безразлично. Хотя, может, и не очень безразлично: их присутствие все же заставит вампиров быть осторожнее. Впрочем, я был уверен, что кровососы все равно за мной следят. Днем — люди, которые на них работают, по ночам — сами вампиры.

В три часа утра в ночном клубе на Монмартре, заказывая «Лонг Айленд», я почувствовал запах вампира и сбивающую с ног волну недомогания, голова закружилась. Я обернулся. Голубоглазая блондинка Миа сидела на противоположном конце подсвеченной неоном барной стойки. Она издевательски улыбнулась и подняла бокал в знак приветствия. Темно-красная помада, белые руки сложены в спокойной грациозной позе. Поразительно красивая женщина, а воняет, словно бочка свиного дерьма, смешанная с гниющим мясом. Представляете, какой когнитивный диссонанс? Как бы то ни было, она не попыталась на меня напасть.

Я остался в Париже еще на несколько дней, но был настолько подавлен, что даже не смог заставить себя прогуляться по Лувру. Я нанял себе рыжую грудастую девицу в качестве эскорта и удивился, насколько безразличен стал к жизни. Каждый раз во время секса — ведь должно же быть какое-то соотношение между вулканической эякуляцией и биением жизни в человеке — я надеялся почувствовать хоть малейшее оправдание своего существования. Но тщетно. Либидо, как ни прискорбно это признавать, было последним воином, который бросался на поле боя тогда, когда все остальные его уже покинули.

Наконец, через пять дней после того, как проснулся в трюме «Гекаты», я купил билет и прибыл из парижского «Шарля де Голля» в лондонский «Хитроу».

* * *

И здесь-то все — все — изменилось.

* * *

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал…

Теперь я знаю, что он хотел сказать.

(«И ты не веришь в судьбу?» — спросила она.)

(«Я поверю во все что угодно, если это скажешь ты», — ответил я.)

В тот день вечная парочка если и то превзошла сама себя. Если б я не решил взять билет на экспресс от «Хитроу» вместо такси… Если б я не остановился купить сигарет в зале для прибывающих… Если б я решил не ехать в Париж на поезде… Если б я не провел ночь в Арбонне… Если, если, если. Стоит однажды поверить в предопределение, и ты увидишь, что вся жизнь подчиняется ему с самого начала. С начала Вселенной. С начала начал.

(«Не могу согласиться со Стивеном Хокингом, — говорила она. — Я смотрела его передачу на „Пи-Би-Эс“. Он видит пространство-время как замкнутое четырехмерное и изменяющееся множество, словно поверхность сферы, у которой нет ни конца, ни начала. Это очень умная мысль, но я все равно представляю его себе по-старому, как будто пространство-время — это пузырь, дрейфующий туда-сюда в каком-то, как это сказать, другом пространстве и в другом времени».)

(«Иди сюда, — сказал я, — иди сюда».)

Она сходила с поезда, а я собирался на него сесть. Она ступила на платформу через три двери от меня, и через секунду ее уже поднимала пара огромных, покрытых светлыми волосами и красных от солнечного ожога ручищ какого-то нордического мужчины, потому что она совершенно непонятным образом повалилась на пол прямо перед ним.

Совершенно непонятным для нее образом. Но не для меня. Я прочел по движению ее губ, что она тараторила: «О боже… О… Спасибо… Да, я в порядке, не понимаю, как это могло случиться… Я такая неуклюжая, большое вам спасибо…» — пока здоровяк норвежец, или швед, или финн аккуратно помогал ей встать на ноги и подавал чемодан на колесиках и сумочку. И все это время она с еле скрываемой паникой искала глазами источник той силы, что заставила ее реальность перевернуться за один миг.

То есть меня.

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал, что есть самка.

Оборотень.

Без подготовки. Без предупреждения. На нее вот так вдруг свалилась каменная плита в виде меня и всех оцепеневших от ужаса мертвых, которых я сожрал. Они уж думали, что конец — исход, избавление, вечное спокойствие — так близко. И вдруг снова грубое пробуждение в духе Марлоу в мир, где обновление кажется уже невозможным. О господи, нет, только не теперь, когда мы были так близко…

Тем временем она стояла посреди платформы в какой-то неестественной позе, с растерянным видом и вся дрожала, теребя в руках сумочку. На лице выступили капельки пота. Она выглядела так, будто была иностранным корреспондентом, которого прямо посреди репортажа испугал раздавшийся взрыв. Чуть за тридцать, глаза цвета горького шоколада, такого же цвета волнистые волосы до плеч. Маленькая родинка у уголка губ. Светлая кожа теплого мягкого оттенка, казалось, выдавала левантскую или средиземноморскую кровь. Красивой или хорошенькой ее точно не назовешь, но она определенно была привлекательна… как Саломея, и испорчена современными нравами вседозволенности. Она была такой девочкой, которую без памяти любят родители, и которая в большей части растет вдали от них. Теперь она думала о них со жгучей болью и радостью, как о детях или простаках. Я тут же представил себе двух истосковавшихся по дому иммигрантов, стоящих в дверях арендованного дома в США и машущих ей на прощанье в приливе душераздирающей гордости.

На ней был бежевый макинтош, белая блузка и коричневая в рубчик юбка, но мое воображение тут же нарисовало (ведь никто не мог мне запретить), как она танцует голая, и на ней лишь вуаль и сережка в пупке. Читая по губам ее диалог с норвежцем, я заключил, что она американка: что-то такое было в ее одежде и осанке, что подсказало мне, откуда она. Пока я выуживал всю эту информацию, она в волнении оглядывала людей на платформе и знала, что где-то… где-то совсем близко…

Я отступил к выходу, еле удержавшись от того, чтобы подскочить и обнять ее. Ее! Идеальное местоимение. Эта встреча, какие бывали лишь во времена гермафродитов, еще до того, как появился человеческий род. Один лишь взгляд на Арабеллу в лобби гостиницы «Метрополь» заронил в душе одновременно страстную надежду и холод страха: надежду, что чувство будет взаимным, и страх, что — нет. Теперь не было ни надежды, ни страха, лишь безапелляционное притяжение, основанное на чисто животных инстинктах. Так лезвие гильотины притягивается к ее основанию.

Господи, Джейк, выслушай. Я узнал, что есть самка.

Она нервно сглотнула и отлепила блузку от взмокшей спины. Ее запах — возбуждающий коктейль из аромата надушенной femme[28] и похотливой вони волчицы. Совсем недавно она пережила Превращение, ночи четыре назад. И она тогда ела. О да. В ее глазах еще светилось наслаждение от пожирания плоти, но несмотря на это, в ней еще оставалось что-то от только выпустившейся из колледжа инженю, которая прокладывает свою дорожку в ужасном мире карьеры и денег, решительно настроенная идти вперед и не пасовать ни перед какими бедами и лишениями.

Бритоголовый агент ВОКСа следил с другого конца платформы. Поскольку я не чувствовал вампирского запаха, то логично предположил, что с их стороны за мной сейчас следит человек, хотя его я еще не вычислил. Знают ли они все о ней? О ней! А разве я сам все эти дни не догадывался о ее существовании где-то в глубине души? Разве я не спрашивал себя бесчисленное количество раз: чего ты ждешь, Джейкоб?

Ее ноздри раздулись. Превращение в оборотня чуть не убило ее — но все же не убило. Зато она открыла великий закон: во-первых, ужасно то, что ужас существует; во-вторых, ужасно то, что человек приспосабливается с этим жить. И в ее темных глазах цвета эспрессо было смирение. Она признала как данность то, что с ней случилось. Конечно, это далось ей не без труда. Тяжело принять, что ты монстр. Тяжело решить убивать других вместо себя. Она переживала страшные муки голода и еще более страшные муки совести, но все же училась быть к себе более снисходительной. Ты делаешь то, что делаешь, потому что выбор невелик: или так, или смерть. Ее детство было полно маленьких секретов, а теперь у нее Большая Страшная Тайна. Она была…

Черт, Марлоу, очнись. Ради всего святого, включи мозги! Знают ли они о ней? Да как они могут не знать! Харли ведь знал (в этом я был почему-то уверен), а если знал Харли, значит, и вся организация!

Но он точно не стал бы им рассказывать. Возможно, все не так плохо. Итак, с этого момента я должен был сделать все, что в моих силах, чтобы они никогда о ней не узнали.

Однако пока я об этом думал происходило кое-что еще. (Что бы ни происходило, написала однажды Сьюзан Сонтаг, всегда происходит что-то еще, помимо этого. И обязанность литературы — следовать этому принципу. Не удивительно, что никто не читает книг.) Так вот, это кое-что еще состояло в том, что я начал допускать, будто чаша весов наклонилась — обрушилась, скажем прямо, — в мою пользу. Но в пользу ли? Смирение перед смертью хоть немного упрощает существование. А что теперь? Новые сложности? Новая канитель? Новое беспокойство? Кроме того, происходило еще кое-что. (Можно найти этих еще сколько угодно, с этим литература сталкивается каждый день. Даже удивительно, что кто-то вообще находил силы писать.) Сразу за первой радостной мыслью последовала вторая, куда более печальная: один лишь ее запах сделал со мной то, что не смогли сделать страдания и смерть Харли. И эта мысль стала огромным разочарованием в самом себе. Но тут я снова ощутил ее тонкий чувственный аромат — господи боже — и к члену сразу прилила кровь. Совести придется на время умолкнуть: у меня есть дела поважнее.

Что есть жизнь без любви?

Мои мертвые собрались в группу, словно торговый союз, во главе с Арабеллой.

Хитроусский экспресс уехал. Почти все, кроме небольшой горстки сошедших пассажиров, уже вышли и теперь торопились к эскалаторам. Я быстро выглянул из-за угла и убедился, что она еще здесь, делает вид, будто пытается оттереть пятно с юбки, но на самом деле отчаянно хочет понять, что это за запах сбил ее с ног. Мой запах. Я. Она уже привела себя в порядок, хотя лицо еще блестело от пота. Она была застигнута врасплох, да, но теперь любопытство взяло свое, в блестящих темных глазах загорелась находчивая женская искорка. Она выпрямилась и откинула мизинцем прядь волос с влажного лба. Слегка вздернула подбородок. Она тяжело дышала, и я видел, как ее грудь вздымается под блузкой. Я знаю, что ты где-то тут.

Я подождал, пока она выйдет с платформы, позволил ей уйти настолько, насколько хватило моего терпения, и последовал за ней.

35

Это было настоящим испытанием: идти по ее следу по вентилируемым туннелям в суматохе объявлений и толпе людей, избегать ярко освещенных участков и при этом держать дистанцию. Один раз я подошел слишком близко, так что она остановилась, обернулась и прошла пару шагов в моем направлении. Мне пришлось нырнуть в первую попавшуюся дверь, чтобы она перестала меня чуять — притом я должен был сделать это непринужденно и естественно, чтобы хвост ВОКСа остался в неведении.

Как оказалось, вампир был: высокий мужчина в черном, с седеющими волосами и золотой серьгой в ухе наблюдал за мной с балкона зала для регистрации. Новая головная боль: теперь мне нужно было держаться достаточно близко к моей девочке, чтобы перекрывать ее запах, и достаточно далеко, чтоб не наступать ей на пятки. Она сняла плащ и перекинула его через руку, я мог видеть ее складную фигурку и стройную осанку, которая говорила не о врожденной, а приобретенной со временем уверенности в себе. Я никак не мог отделаться от мысли, что она дочь иммигрантов из США, которые много и тяжело работали и терпели лишения, чтобы она стала такой, какой стала, — их благоразумной американской дочуркой, которая разбирается в современных брендах, вооружена образованием, медицинской страховкой, политическими взглядами, профессией стоматолога и перспективой в зарабатывании денег, но этим размышлениям мешал отвратительный запах вампира, будто чьи-то руки против моей воли сдавили голову.

Она остановилась перед экраном с бегущей информационной строкой, я тоже остановился, якобы сделать звонок по мобильному. Ситуация выходила из-под контроля: через минуту она найдет свою стойку, где у нее проверят билеты, вручат посадочный талон и пропустят в просторный зал для ожидающих отлета. Как же мне последовать за ней? Естественно, я куплю билет на ее рейс. Но как я узнаю, куда он летит, прежде чем она ускользнет от меня? Я был не настолько близко, чтобы рассмотреть стикер на ее чемодане.

Выбора не оставалось: я должен к ней подойти.

И я подошел. Она стояла четвертой в очереди к окошку «Трэвелэкс».

— Не оборачивайся, — тихо сказал я, все еще держа мобильный у уха. Пока я преодолевал отделявшие нас двадцать шагов, я чуял, как она чуяла мое приближение и изо всех сил старалась оставаться спокойной и не оборачиваться. От нее прямо-таки веяло жаром. Ее запах ощущался железным кольцом в носу. Она дрожала. Это можно было заметить только вблизи — по тому, как двигались ее запястья, поджилки, волосы. Я еле сдержался, чтобы не схватить ее за бедра, прижаться мошонкой к ее заднице, сжать груди и зарыться носом в копну волос.

— Я знаю, кто ты, а ты знаешь, кто я. У тебя есть мобильник?

— Да.

— Продиктуй номер.

Американка, подтвердил акцент, ведь она сказала это без придыхания. Я набрал номер, но не стал сразу сохранять или звонить.

— За мной следят, — сказал я. — И насколько я знаю, за тобой тоже. Так что поменяй тут деньги, иди в «Старбакс» прямо напротив и жди моего звонка. Поняла?

— Да.

— Не бойся.

— Я не боюсь.

— Ты тоже чувствуешь это, да?

— Да.

Я почувствовал невероятное облегчение. Чего там, я сам чуть не упал в обморок.

Она подошла к стойке обмена валюты и открыла сумочку.

36

Одному богу известно, прослушивали ли мой телефон. Последнее время я использовал его лишь для того, чтобы крутить то самое обрезанное сообщение от Харли, но так как мобильник прошел через руки Жаклин Делон, я уже точно ему не доверял. Я списал номер себе на тыльную сторону руки и удалил с экрана «Нокии». «Трэвелэкс» снабдил меня десятью монетами по фунту каждая, и я направился к таксофону.

Она сказала:

— Алло?

— Я тебя вижу. Как думаешь, вон те парни с рюкзаками слышат, что ты говоришь?

— Нет.

— Хорошо, только не смотри в мою сторону так открыто.

— Ты был еще на платформе.

— Да, извини.

— Я почувствовала. Как будто… Кто за тобой следит?

— Долгая история. Потом расскажу. Куда ты летишь?

— В Нью-Йорк.

— Домой?

— Да.

— Во сколько рейс?

— В 11:30. — Она решилась посмотреть в мою сторону. Этот первый прямой обмен взглядами заставил нас на минуту притихнуть. Молчание подтвердило, что мы неотвратимо должны быть вместе. — Я могу и не садиться на него.

Ты тоже чувствуешь это, да? Да. Дело даже не в очевидном сексуальном притяжении, но в том, что все вокруг преобразилось: чемоданы, информационные табло, логотипы компаний, уродливые семейки. Каждый маленький атом озарился светом. Я могу и не садиться на него. Взаимопонимание всегда делает слова почти ненужными. Мы замолчали. Она просто не сядет на свой самолет. Это были мысли слабака и эгоиста, но я позволил себе предаться им на секунду. Она снимет номер в отеле аэропорта. Я отвяжусь от вампира и слежки агентов. Приду к ней. Когда войду, она будет сидеть на кровати. И посмотрит мне в глаза…

— Это небезопасно. Мы должны быть уверены, что за тобой никто не следит.

— Там один парень наверху, — сказала она. — Он какой-то…

— Он вампир.

Судя по выражению ее лица и молчанию в трубке, для нее это было новостью. Но она почти сразу подумала: «Почему бы и нет? Конечно же, конечно, есть и вампиры». Она уже поняла: мир существует по каким-то странным хаотичным законам и сам в произвольном порядке выбирает, кому быть в этой жизни элитой. Пока все остальные живут в мире «Блумингдейла»,[29] «Отчаянных домохозяек» и Рождества, она — странный сплав волка и человека — живет сама по себе. Я чувствовал это по напряжению в ее плечах, раскрасневшемуся лицу и по тщательности, с которой она сегодня красилась. У меня защемило сердце от такого неоцененного никем мужества, от того, как решительно она настроена не пасовать ни перед чем. Даже перед тем, что она монстр. У меня щемило сердце (о, сердце теперь проснулось и пело) от того, что ей пришлось быть такой смелой и такой одинокой.

— Тебе плохо?

— Да, мутит.

— Когда это началось?

— Да вот недавно, когда проходила регистрацию.

— Но раньше такого не было?

— Нет.

— Совсем никогда?

— Такого — никогда.

Отлично. Если ее никогда так не мутило, значит, она никогда не чувствовала вампиров, то есть этот кровосос следит лишь за Джейкобом Марлоу. Ее запах наверняка щекотал ему ноздри, но раз он не знал о существовании еще одной «вонючки», то относил все на мой счет.

— Не смотри, пока я не скажу, — сказал я. — Слева от тебя, под информационным табло, стоит парень типа Брюса Уиллиса, в коричневой кожаной куртке и белой футболке. Скажи, видела ли ты его раньше. Вот сейчас смотри.

— Не узнаю, — ответила она. — Кто он?

— Ты ведь не знаешь о ВОКСе, да?

— Что?

— Это организация. Черт, так сразу и не объяснишь. Все, что тебе сейчас надо знать, — они не друзья. Но и не вампиры. Мы должны быть осторожны.

Пауза. Потом она сказала:

— Я не сяду в самолет.

Это заставило меня на нее взглянуть. Она смотрела на меня с полным вниманием. Я знал, что она чувствует огромное облегчение. Награда за долгие часы и дни, когда она повторяла себе: ты не одна. Свобода, с которой я мог бы сейчас положить трубку, подойти к ней и обнять, была дьявольским искушением. Я прямо видел, как делаю это, чувствовал, с какой податливостью она бы ко мне прильнула. Ты знаешь, кто я, а я знаю, кто ты.

— Я не хочу, чтобы ты садилась в самолет, — сказал я. — Но мы должны убедиться, что ты в безопасности.

Мы уже стали «мы». Естественно.

— В пустыне это был ты?

— Что?

— В Калифорнии. Девять месяцев назад. Когда на меня напали. Это был ты?

Я видел дело. В конце июня 2008 года Охотники убили оборотня Альфонса Маккара в пустыне Мохаве. После этого в списке остались лишь Вольфганг и я. Во всяком случае, так думал ВОКС.

— Нет, это был не я.

Она закусила губу.

— Да, это был не ты… Я чувствую.

Все смешалось: удовольствие, неловкость, облегчение. Невероятно, но из-за нашей близости мы могли ощутить весь спектр возможных чувств. Узы между нами были почти зримыми.

— И сколько еще таких, как мы? — Она не могла выбрать, с какого вопроса начать, и сейчас вдруг поняла, что ответы могут взволновать ее еще сильней.

— Я должен был быть последним, — ответил я. — Но теперь есть ты. Не знаю, как так вышло. И не знаю, что все это значит.

Мы продолжали смотреть в разные стороны, а потом наши взгляды снова встречались. В разные стороны — и снова встреча. Это гипнотизировало. У нас обоих было неуловимое убеждение, что многие вещи даже не стоит обсуждать. Не могу поверить, что все это происходит… Я знал, что так и будет с первой секунды, как увидел тебя… — бежали внизу строчки, как в немом кино, а мы все смотрели друг на друга.

— Я не могу уехать. Даже не проси. Это нелепо.

Представляю, как 167 лет назад я подбежал бы к какому-нибудь оборотню на железнодорожной станции. Тот опустил бы свою «Таймс», посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Да, мне все это известно, но вам придется подождать».

— Я знаю, что это трудно, — сказал я. — Мне тоже трудно. — Наши глаза встретились вновь, и я снова почувствовал эту прекрасную прозрачную нить взаимопонимания. — Но это единственный способ убедиться. Верь мне. Я просто хочу быть уверен, что ты в безопасности.

— Зачем ты им нужен? Мы нужны?

Я вкратце рассказал ей всю историю. Гелиос, вампиры, вирус. Она слушала, чуть нахмурив брови и обхватив себя одной рукой. Так могла бы выглядеть молодая мама, слушающая о плохом поведении сына в школе. Темные волосы отбрасывали на ее лицо тень в виде полумесяца. Она напоминала Ангела Чарли из 70-х. Я думал с радостью и одновременно с горечью: все эти годы… все эти годы…

— Оставайся в аэропорту. Я уйду. Если они о тебе не знают, то последуют за мной. Уезжай в Нью-Йорк. Я приеду, когда от них отделаюсь. Думаю, это не займет больше дня или двух.

— А что если тут еще есть вампиры?

— Я позвоню через полчаса. Если тут есть другие, тебя все еще будет мутить. А если один из них сядет с тобой в самолет, тебе станет по-настоящему плохо. Но это вряд ли. Если они и пошлют кого-то за тобой, это, скорее всего, будет обычный человек. Они ничего тебе не сделают, пока ты в людном месте, но будь бдительна.

— А что насчет агентов из этого ВОКСа? — спросила она. — Как я узнаю, следят ли за мной?

Она снова нахмурилась и сосредоточилась. Теперь она выглядела, как секретарша, которая записывает длиннющий список дел, пытаясь оставаться невозмутимой и не паниковать.

— Никак. Но с этим мы пока ничего не можем поделать. В любом случае, они тебя не тронут. Пока. Они любят трофеи. И будут ждать до следующего полнолуния.

Слово «полнолуние» заставило нас опять переглянуться. Мы еще не говорили об этом важном аспекте. Я засунул в таксофон последнюю монету. Я запомнил наизусть ее нью-йоркский адрес.

— Я не могу вот так взять и уехать, — сказала она. — Мне нужны ответы.

— И ты их получишь. Но не здесь и не сейчас. Сначала я должен убедиться, что ты в безопасности.

Я почувствовал в груди острую, но сладкую боль лишь оттого, что все это правда. Вдруг что-то стало для меня важным. В фильмах бывает, что кто-то случайно находит старый космический корабль, погребенный под пылью на долгие тысячелетия, включает зажигание, и все лампочки, индикаторы и приборы оживают как по волшебству. Приятная и одновременно пугающая мысль, что эта способность всегда была во мне и ждала своего часа, взволновала меня.

— Скажи мне еще одно, — попросила она. — Есть ли лекарство?

— Нет.

Она закрыла глаза. Сглотнула. Приняла мой ответ. Я чувствовал, что после укуса она превратилась в удивительно изменившуюся личность, которая могла приспособиться даже к обличью монстра, но по тому, как она закрыла глаза, было видно, как много еще осталось в ней от прошлой себя, которая пыталась притвориться, что ничего этого нет и не было. Даже мой отрицательный ответ не убил ее надежду окончательно. Она, наверное, еще не одно десятилетие будет сжимать в руках эту надежду, словно горячий уголь.

— Не оставайся одна после заката солнца и не спи по ночам, — сказал я. — Тебе придется идти в бар или клуб или еще куда-нибудь. Спи днем. И если можешь, с кем-нибудь в доме, но только с тем, кого хорошо знаешь.

Теперь мы уже, забыв об осторожности, смотрели друг на друга не отрываясь. Я чувствовал, что wulf[30] сплачивал нас, такой же жуткий и волнительный, как обильное кровоизлияние на белый кафельный пол. Но кроме него, был и другой — человек, и это удивляло нас обоих. В нашем веке это просто неприличный анахронизм. Я вдруг представил, как Грейнер, Эллис и их вооруженная до зубов банда окружают нас и хохочут.

— Тебе и правда лучше бы приехать за мной, — тихо сказала она.

Сохранить самообладание ей не удалось. Я чувствовал: отчаяние поджидало ее за углом. Густые ресницы и мушка над уголком губ были самыми соблазнительными акцентами на ее лице.

— Я приеду.

— Обещай мне.

— Обещаю.

— Это безумие… Я еще столько не знаю… Я ничего не знаю.

— Я расскажу все, что знаю сам, это не так уж много.

— Ты позвонишь через полчаса?

— Верь мне.

Взгляды снова встретились.

— Ты знаешь, что верю.

Такие моменты — словно малюсенькие шестеренки; щелчок, и винтики задвигались, и вот ты уже говоришь: «Верь мне», — а она отвечает: «Ты знаешь, что верю». Теперь, когда если и то связали нас намертво, нам предстояло одно щекотливое событие, вернее даже два: соединиться друг с другом как люди и…

Я понимал, что это невозможно обсуждать, что это останется не слетевшим с губ, прямо в сердце. Оно послало намек на себя самого из будущего и поставило печати нам на губы. Они дождутся следующего полнолуния, сказал я, и мы переглянулись, шкурой почувствовав, что ничто, ничто не сравнится с…

Но не стоило думать об этом сейчас.

— Я правда не хочу, чтобы ты уходил, — сказала она.

— Я правда не хочу уходить.

37

Но я все же ушел. Я взял такси от «Хитроу», заплатил 50 фунтов водителю (растафарианцу с дредами и в шапке размером с почтовый ящик), купив заодно и право пользоваться его мобильным. Машина, дурацкий «Мондео», пропахла ганжей и китайской едой.

Она ответила после первого гудка.

— Как ты себя чувствуешь?

— Больше не тошнит. Оба пошли за тобой.

— Отлично.

— Ты не можешь разговаривать открыто, да?

— Да.

— Я не выдержу. Ведь это три тысячи миль.

— Ты оглянуться не успеешь, как я приеду.

— Мы действительно последние? — спросила она.

— Раньше я думал, что я последний, но теперь появилась ты, так что я уже ни в чем не уверен.

Кроме того, что теперь, впервые за полвека, я наконец…

— Будто я наконец проснулась. А до этого словно…

Она вздохнула. Я представил, как она стиснула зубы, закрыла глаза, успокаивая себя.

— Ты знаешь, что это такое? — наконец спросила она. — Как это так получилось? Это реально?

Это — Проклятье. Это значило Быть Оборотнем. Как это так получилось? Это замысел Бога или дьявола, или НЛО, или здесь постаралась магия вуду, или Провидение, или жизнь после смерти? В этом вопросе чувствовался ее страх, ее надежда и глубокое подозрение, что все не так просто.

— Это реальней, чем все остальное, — ответил я. — Мы здесь, и мы то, что мы есть. Ты ведь читала сказки.

Я подумал, что дневник Квинна может подождать. Для нее на сегодня довольно ошеломляющих фактов и без древней пустыни, бешеных псов и горы трупов. И потом, водитель мог услышать. Он не был ни лакеем вампиров, ни агентом ВОКСа, только если их агенты удивительно продвинулись в искусстве маскировки за последние дни, но я все равно не хотел, чтобы ему было что рассказать, если начнут спрашивать. Так что я собирался заплатить еще кучу денег за мобильный или наплевать на все и навлечь на себя опасность. Сейчас у меня есть вещи поважнее, чем обкуренный таксист с бешеным воображением.

— Я бы хотел посвятить тебя в страшную тайну, — сказал я. — Но к сожалению, ее просто не существует.

— Я так и думала, что ты так ответишь, — сказала она.

Очевидно, она уже справилась с первой ударной волной: с встречей со мной, с подтверждением реальности того мира, в котором она оказалась девять месяцев назад, с животным влечением. Она освоилась быстро — с той скоростью, с какой современные люди на Манхэттене привыкают ко всему новому. Теперь во фразе «Я так и думала, что ты так ответишь» чувствовалась ее уверенная и искушенная личность, которая всегда проявляется после того, как отмирает первый короткий и ошеломляющий шок. Теперь в ней чувствовалась уверенность, что произошедшее — начало невероятной любовной связи. Она уже была готова иронизировать, быть игривой и любопытной. Она уже оценивала происходящее трезвым умом. Из нас двоих лишь я один внутренне аплодировал, широко улыбался и скакал от счастья. Я был готов благодарить Господа. Все во мне перевернулось, устремилось вверх, затрепетало.

— О тебе кто-нибудь знает? — спросила она. — Я имею в виду, кроме вампиров и агентов.

— Нет, больше никто. А о тебе?

— Нет. Мой отец этого бы не вынес. Я бы не смогла ему рассказать.

— Понимаю. Не беспокойся. Все будет хорошо.

— Ты ведь приедешь за мной, да?

— Ты могла бы и не спрашивать.

— Повтори мой адрес.

— Лучше не стоит. Поверь, я запомнил.

Тем временем такси притормозило у развязки. Загорелся зеленый, и мы повернули. Начался дождь. Если кровосос летит за нами по воздуху, ему должно быть холодно и мокро.

— Я все же не понимаю, зачем мне лететь, — сказала она. — Я могла бы снять номер где-нибудь в гостинице поблизости.

— Эта страна слишком маленькая. Верь мне. Я уже очень долго этим занимаюсь.

— Насколько долго?

— Лучше не стоит об этом сейчас.

— Ты очень старый, да?

— Да.

Пауза. Она только теперь задумалась, что могли означать мои ответы. Без них существование было бы лишь бледной тенью. Но с ними быть оборотнем — значит принять осознанное решение.

— Как долго я буду жить?

— Очень долго.

— Сотню лет?

— Четыре сотни.

Молчание. Я чувствовал, как она пытается охватить мыслью огромный промежуток времени между настоящим (как в научной фантастике или космических исследованиях) и будущим. Невозможно: логически это не осмыслить. Ведь будущее сулит невообразимые, а может, даже космические изменения.

— Но выглядеть ты будешь так же, — сказал я. — Если так тебе легче.

Она не ответила. Вдруг вся тяжесть ее одиночества, ее одиночества, а не моего, захлестнула меня. Мой отец этого бы не вынес. Девять месяцев она жила с этим. Я вспомнил ужасные истории о трех- или четырехлетних детях, которые выживали одни дома по нескольку недель, ели сахар, кетчуп, масло. Вы ни за что не захотите представить себе, каково им приходилось. Конечно, если только вы не пережили подобное сами, если только вы не один из них.

— Черт, — сказала она, — мне пора проходить регистрацию, если я действительно собираюсь лететь.

— Ты действительно летишь. Запомни: людные места по ночам, окей?

— И позвонить бывшему, чтобы спать с ним днем.

— Мне не до шуток.

— Окей, но чем дольше ты задержишься, тем дольше мне придется проводить время с кем-то другим.

— Я передумал, спи в публичной библиотеке. Пей кофе. И принимай амфетамины.

— Я даже не знаю, как тебя зовут.

Все мои вымышленные имена закружились, словно вихрь палых листьев. А в центре стоял я, настоящий я.

— Джейк.

— Повезло. Джейк — хорошее имя.

— А тебя?

Пауза.

— Ладно, не надо с этим затягивать. Меня зовут Талулла.

* * *

Ты не должен влюбляться в женщину, потому что все закончится тем, что ты ее убьешь.

Нет, если она тоже оборотень.

Не я придумывал эти правила. Но я им следую.

* * *

Идея сразиться с вампиром в открытую абсолютно меня не привлекала. Тем более теперь, когда умирать мне совсем не хотелось. Было куда проще дождаться рассвета, когда вампир поменяется со своим человеческим заместителем. Так что я велел таксисту высадить меня у ночного клуба «Калибан» (так вышло, что клуб принадлежит одной дочерней компании одной моей дочерней компании одной моей дочерней компании) на Оксфорд-стрит, где я оставался, поддерживаемый двумя дорожками амфетамина, до пяти утра. Завтрак из яиц «Бенедикт» (первая человеческая еда с моего мрачного банкета на одну персону в трюме «Гекаты») в ресторане «Михаэльс» на улице Холборн занял меня еще на час до шести, а потом тонированная «Ауди» приехала за вампиром и оставила вместо него двух людей. Слежка ВОКСа тоже сменила караул. Целых три агента, насколько я мог судить. Я вышел из кафе, купил пачку свежих «Кэмелс» в палатке с газетами и направился в сторону Трафальгарской площади. Лондон жил своей насыщенной копошащейся жизнью. Дождь затих, и небо стало до абсурда лиричным: ломаные кудрявые облачка, присыпанные сахарной пудрой розового и персикового цвета от лучей восходящего солнца. Только юнец, влюбленный по уши, мог обратить на них внимание. Все остальные шли, понурив голову, словно устав с самого утра, навстречу новому изнуряющему рабочему дню.

Я купил новый мобильник и позвонил Марку из «Зеттера». Мне нужны были стрижка, массаж, горячий душ и немного времени, чтобы собраться с мыслями, прежде чем приступить к тяжелому труду запутывания следов.

38

Талулла, свет моей жизни, огонь моих чресел… Та-лул-ла: кончик языка проходит три ступеньки по небу от зубов вовнутрь, на третьей ступеньке слегка щелкая, чтоб открылись губы. Та. Лул. Ла.

— Талулла — это ужасно, — сказала она. — Подставь рядом еще «Димитриу», и попадешь в королевство нелепости.

Был полдень, когда мы лежали на кровати эдвардианской эпохи в «Нью-Йорк плаза» после пятого секса примерно за шесть часов. У меня никогда не было сестры, но я представляю, что трахаться с ней было бы примерно так же, как с Талуллой — если бы нам хотелось этого еще лет с двадцати, и мы наконец сдались перед нашим похотливым и грязным притяжением.

«Талулла Мария Аполлония Димитриу, — сказала она. — Даже в Нью-Йорке, когда выпаливаешь это, люди думают, что ты говоришь на вулканском».

Мне понадобилось меньше 24 часов, чтобы избавиться от слежки, хотя и пришлось изрядно попотеть, вихляя и бегая, как в игре в кошки-мышки. С помощью Марка я выскользнул из «Зеттера» под кучей грязных простыней в корзине для прачечной, которую благополучно увезли в багажнике грузовика чистящей компании. Это я сделал, чтобы перехитрить лакеев вампиров. Но на агентов ВОКСа это не подействовало, я засек их снова уже минут через пять после своего побега и, честно говоря, ничуть не удивился. Марк — надежный малый, но сомнений в том, что ВОКС пасет «Зеттер», не оставалось. Далее, после трехчасового плутания по метро и черным кэбам и четырех агентов, я опять оказался в «Хитроу». Я не был уверен, что отделался от всех хвостов, но мною двигала непреодолимая сила, желавшая увидеть ее снова. Я купил билет в бизнес-класс под именем Билл Моррис (если бы я решил лететь первым классом — это было все равно что поднять белый флаг для всех, кто за мной следит). Впереди меня ждала вся ширина Атлантического океана, чтобы подстегнуть и раззадорить мое вожделение.

В тот момент, когда она зашла в лобби отеля в солнечных очках и бледно-розовом кашемировом платье, мое возбуждение достигло предела. Читатель мог бы предположить, что после этого последовал первый секс, похожий на гимнастику, от которой глаза на лоб полезут. Но на самом деле это был акт медленного гиперосознанного чувственного осторожного соития. Еще читатель мог бы ожидать описания долгого разговора об истории оборотней, ведь искушение обсудить все самое главное было так велико. Но нет. Мы отложили на время этот разговор. Ведь говорить о том, кто мы такие, значило бы в перспективе (и не очень далекой перспективе) говорить о смерти. А сейчас у нас был единственный шанс просто быть вместе, забыв обо всем остальном. Нам хотелось насладиться им сполна.

Wulf все время был с нами. Wulf знал, что происходит. Wulf будоражил кровь, рвался наружу, вскипал в венах, желая вылезти из кожи. Wulf расправлял лапы, поднимал голову, выпускал свой огромной язык и закручивал нас в своей зверской пляске, окутывал резким густым запахом будто из переполненного зоопарка. Мы знали, в чем наша истинная природа, мы оба чувствовали абсолютную уверенность, что здесь и сейчас, в человеческом обличье, секс — всего лишь несовершенная репетиция, глупая болтовня проповедника, распятие в ожидании воскресения.

Христа. Wulf знал, как прекрасно это будет, и, даже будучи пока сокрытым, уже давал нам это понять. Так что мы знали. Знали еще с первого взгляда в аэропорту. Знали всегда.

Шесть человеческих жертв, я посчитал. Достаточно, чтобы иметь резкий запах вервольфа, сожравшего живых людей, но недостаточно, чтобы совсем затмить тонкий аромат ее вагины. Она расскажет мне сама, когда будет готова. А пока мы не снимали покров тайны с этой части нашей жизни. Мои собственные мертвые затихали, когда я был с ней, и только вечно бодрствующий призрак Арабеллы не отступал.

Так?

О да, да, именно так. Не останавливайся.

Мы приладились друг к другу. Хотя нас было четверо, двое людей и двое вервольфов, мы понимали друг друга без слов. Мы начали с долгих поцелуев. Темные глаза и темные волосы сочетались в чувственном контрасте со светлой кожей, это требовало особого подхода. Она вся (вернее, все мое к ней вожделение) требовала особого подхода, повторения, возвращения. Родинка над губой была лишь одной из дюжины разбросанных по всему телу. Мое новое любимое созвездие. Между нами не было игры, не было порнографии, просто мы обратились в религию друг друга, в полное эротическое равенство, которое нивелирует разницу между священным и мирским и сбивает с ног мораль. Родительская любовь и обожание видны были в том, как ловко и уверенно она двигала бедрами, как светилось в глазах богатство живого ума и лениво полученное образование. Она знала цену своим достоинствам. Вначале волк чуть не уничтожил ее, но потом он сделал ее сильнее, заставил почувствовать тошнотворное отвращение к моральным предписаниям и ограничениям. Ты либо принимаешь волка и растешь, либо отвергаешь его и умираешь.

В детстве у нее были горы плюшевых игрушек и розовая комната, мечта стать балериной и одержимость пони. Потом это развилось и мутировало: книги, надменность, попытка найти баланс между элегантностью и пошлостью, жажда денег, работа, бизнес и связанная с ним ежедневная смена стратегий по выживанию, так что розовые мечты новичка о трудовой этике и шестичасовом рабочем дне уже казались смешными. Все это по-прежнему было в ней, затаилось в тени монстра. Самым трудным было найти такое психическое состояние, чтобы помирить два эти мира — тот, в котором она жила раньше, и тот, которому принадлежала теперь.

Секс (может, логичнее было бы использовать это непривычное выражение «занятия любовью»?) увеличивал нашу телепатическую связь: вот я смотрю ей в глаза и вижу ее девочкой восьми лет, сидящей на веранде; по ее лицу прыгают тени от листьев, она рыдает от какой-то огромной жгучей несправедливости. А вот она читает в моих глазах меня — ОБОРОТНЯ — в залитой светом библиотеке. Вот хмурое небо над темным полем с одиноким амбаром. Вот магазин с дорогими автомобилями, повсюду сверкают отполированные стекла. Вот Харли жжет вечером костер и говорит: «Это просто сраный нонсенс». Вот ее ножка торчит из блестящей ванной пены, ноготки на пальчиках похожи на маленькую семью рубинов…

Нам казалось, мы пережили самые драгоценные моменты друг друга. Прежде чем кончить, я взял ее за теплые мягкие волосы на затылке и посмотрел ей в глаза. Она ответила тем же. От ее проницательного взгляда по спине бежал холод, а от всепонимающей киски я чувствовал жар. Она еле заметно шевелила губами, шепча: «Да… да…». Это и красота родинки у нее над губой оказали свой тантрический эффект. Сперва ты чувствуешь полное растворение, словно в Боге или пустоте, а потом заново вступаешь в бытие, ощущаешь сначала кончики пальцев, затылок, колени, язык, сердце, мозги. Я уже забыл, что секс может доводить до такого; мысленно вернулся обратно в этот божественный миг, остановился на секунду, а потом снова прокрутил пленку в голове до настоящего — с ощущением полного бессилия и блаженства.

Минул пятый час плотских утех.

Теперь мы лежали на кровати, раскинув руки и ноги. Это одна из Идей Платона — лежать с кем-нибудь на кровати в номере отеля после идеального бурного секса. Там, снаружи, под голубым мартовским солнцем, шумел прохладный Манхэттен. Кажется, ночью шел дождь. Мы знали это, как одно безвредное животное, следующее по своим делам, знает о другом безвредном животном, делающем то же самое. Теперь воздух очистился, в нем витала свежесть. Как ни пытался я заглушить голос разума, он уже начинал предостерегать, что будущее идет наощупь в нашем направлении, словно временно ослепленный гигант.

— Это ирландское имя, Талулла, — сказала она, — а не Чокто.[31] Семья моей матери приехала в Америку в 1880-х. Впрочем, это ничего не меняет. Все равно можно язык сломать.

«Димитриу» — от отца-грека, Николая, который приехал в США работать физиком сразу после университета в 1967 году, оказался не у дел в стране малого бизнеса, с горем пополам получил докторскую степень в Колумбийском университете и чуть не скончался от загадочной кишечной инфекции во время путешествия в Мексику в 1973-м. Однако он пережил эту болезнь, чтобы пасть перед другой — болезнью любви. Меньше чем через полгода после выписки из госпиталя он встретил, влюбился и женился на Колин Галайли, наследнице довольно значительного состояния, чей отец владел четырьмя гастрономами и тремя закусочными, раскиданными по всему Манхэттену и Бруклину — целая семейная империя, частью которой пришлось стать и Николаю. В 1975-м Колин произвела на свет первого и единственного ребенка Димитриу — девочку, Талуллу Марию Аполлонию, теперь 34-летнюю разведенную самку вервольфа.

— Это случилось в Калифорнии, — сказала она, нарушив тишину. (Это случилось в Калифорнии. Теперь мы говорили об «этом». Все выходило так, как и должно было. В первые же часы отчетливо обозначилась легкая шизофрения, заключавшаяся в том, что теперь существовало несколько миров, в которых мы параллельно существовали, ведь мы были теми, кем были.) — Прошлым летом. Наконец вступило в силу окончательное решение суда по поводу моего развода, и я решила навестить старых друзей по калифорнийскому университету в Палм Спрингс. Мы якобы собирались отпраздновать мое одиночество. На самом деле я чувствовала себя абсолютно разбитой. Грустной, непривлекательной и поставившей крест на сексуальной жизни.

Решение о разводе было принято мгновенно, так как выяснилось, что ее бывший, Ричард, учитель старших классов и начинающий амбициозный писатель, крутил роман с заместителем главы секретариата.

— Знаешь, — сказала Талулла, — если бы это была какая-нибудь девятнадцатилетняя грудастая милашка, я бы пережила это хотя бы с остатками достоинства. Мне было жаль его, Ричарда, правда. Той женщине было сорок семь. Можешь себе представить, насколько раздавленной я себя чувствовала? В общем, — продолжила она, — Палм Спрингс действовал на меня угнетающе, так что я взяла машину напрокат и поехала в Джошуа-Три[32] зализывать раны. Я остановилась в маленьком коттеджном мотеле на трассе 62, днем гуляла по парку, а по вечерам пила текилу с молодыми ребятами, которые жили в этом же мотеле. Место было спокойное, уединенное. Кстати, не заказать ли нам в номер «Cuervo»?[33] А то мне начинает казаться, что нам сейчас так спокойно и хорошо, а это лишь затишье перед бурей. Но какой бурей, я не знаю.

Ликантропия незаметно преобразила ее, усилила интуицию, взбодрила и обострила интеллект. Из университета она вышла со степенью по английскому и вялым интересом к журналистике. Начала карьеру без особенного рвения и после нескольких лет неинтересной работы занялась продвижением семейного бизнеса Галайли. Она стала грубой и предприимчивой акулой в мире торговли, и собственное образование стало казаться ей бесполезным придатком.

Я позвонил на ресепшен, заказал бутылку «Cuervo», полдюжины лаймов — и в тысячный раз содрогнулся при мысли, что поддельные документы, которые сделал Харли, давно отслеживаются, и вслед за моим рейсом из «Хитроу» вылетели Эллис и Грейнер, оповещенные, что «Билл Моррис» обосновался в люксе «Плазы» вместе со своей новой пассией.

— И вот однажды, — продолжала она, — я оказалась в настоящем фильме ужасов. Думаю, со мной в жизни не случалось ничего более нелепого, чем в ту ночь. Во-первых, я ехала одна по пустыне. И даже не по главной дороге. Я провела день на озере Хавасу и была решительно настроена вернуться в мотель. Было не так уж поздно. Луна только появилась на небе. И конечно же, машина сломалась.

Принесли «Cuervo» и лаймы. Я нашел в баре стаканы и приготовил выпить. Я знал, что это были самые лучшие минуты, дни, недели, когда любое ее движение могло натянуть струны моего члена. Я смотрел, как она откидывает голову, чтобы осушить стакан. Бледная шея, мягкие волосы, горячие уши с жемчужными сережками. «Это все ерунда, — сказал Wulf. — Потерпи немного. Просто потерпи».

— Фильм ужасов всегда подстерегает нас, — говорила она, — нужны лишь правильно сложившиеся факторы. И самый главный из них — человеческая глупость. Ты едешь себе и думаешь, какой ужас, твое бедное сердечко разбито, но вот машина глохнет, и все вокруг как будто говорит: «Мм, нет, дорогуша, ужас в том, что ты совершенно одна в пустыне, мобильник не ловит сеть, и ты уже час не встречала ни одной машины на этой дороге, да и в любом случае, ты в Америке, так что надеяться на то, что кто-то не проедет мимо и подвезет тебя — гиблое дело». Налей еще.

Я снова налил. И снова она откинулась назад, снова напряженная шея, поднятая грудь, сережки.

— Ты ведь могла оказаться тупой или уродливой, — сказал я, пока она утирала рот рукой.

— Как и ты.

— Если бы мы оба были такими, все было бы в порядке. Неравенство порождает все проблемы.

— А что если бы я была умна, но уродлива?

— Поначалу это было бы ужасно, но все же лучше для долгих отношений, чем если бы ты оказалась тупой красоткой — иначе я бы однажды убил тебя. Или, скорее, ты меня. Ладно, продолжай. Ты осталась совсем одна посреди пустыни.

Она поставила стопку на столик у кровати, легла, подперев голову рукой, и посмотрела на меня. Ее глаза сказали, что первая волшебная волна захлестнувшего нас счастья прошла, и сейчас на нас опускались первые тени трезвого реализма.

— Я была уверена, что в двух-трех милях должен быть какой-нибудь городишко с закусочной, супермаркетом, милыми домиками и, может, даже автомастерской. Во всяком случае, там уж точно есть телефон. Тогда я позвоню в ААА,[34] и они приедут. Так что я двинулась в путь. Я прошла примерно с полмили, когда вдруг появился вертолет.

Я изучал ее руку, думая о ее истории, наслаждаясь лишь тем очевидным фактом, что эта рука принадлежала ей. Белая, с длинными ненакрашенными ногтями. На среднем пальце она носила большое кольцо с опалом. Я представил, как она трогает клитор с ловкой уверенностью, как все американки, и образ этого пальца с кольцом, с лукавой целью пробирающегося между мягких темных волос на лобке, чуть не заставил меня кончить.

— Он появился из ущелья метрах в пятидесяти от меня. Я решила, что это полиция, так как они освещали землю поисковым фонарем. Очевидно, это были ребята из твоего ВОКСа.

— Охотники.

— Да. Все случилось так быстро, что я и моргнуть не успела. Я видела, что они преследуют кого-то или что-то, но не смогла разглядеть, что. Оно стояло неподалеку, такое странное и непонятное, что я даже не могла предположить, что бы это могло быть. И я просто застыла там, как идиотка. И вот поисковый фонарь скользнул по земле и ослепил меня, и вдруг, из ниоткуда, появился он, оборотень, и укусил меня.

Я стал вспоминать, что было написано в деле. Упоминалось ли в отчете о свидетеле? Нет. Слава богу.

— Хотя едва ли такое можно назвать укусом. Скорее маленькая царапина от зубов. Он просто пробежал мимо. Хотя сильно задел меня когтями. Я помню, как за эту долю секунды в голове пронеслась мысль: «О господи! Оборотни существуют!» Ты думаешь, что в такой момент будешь потрясен до глубины души. Но как бы не так. Наверное, когда видишь все это столько раз в кино… Он оставил мне большую рану на груди и царапину на щеке. Все произошло так быстро, словно рядом со мной пролетел фейерверк. И исчез. Я не видела никого, кто бы двигался так быстро. На тот момент, я имею в виду. Сейчас-то я и сама довольно быстро бегаю.

Я чуть было не выпалил: «Скоро мы посмотрим, насколько быстро», — но сдержался, так как это вызвало бы неловкую паузу.

— И все закончилось, — продолжала она. — Вертолет исчез, и я снова осталась одна в полной тишине. Я прошла еще шагов двадцать, видимо, не чувствуя боли из-за шока. А потом нашла дротик.

— Какой дротик?

— Тот, что предназначался для оборотня. Но попали они в меня. Очевидно транквилизатор, так как секунду спустя я уже отключилась.

— Ты сохранила его?

— Это было бы умно, да? Но когда ты вдруг обнаруживаешь, что из тебя что-то торчит, ты немедленно вытаскиваешь это и бросаешь куда подальше. Может, это признак глупости. Но я так и сделала.

Дротик? Это Охота. Тут не пускают дротики, тут убивают. Тут отрезают голову. Альфонс Маккар был одной из жертв Эллиса. Грейнер был в то время в Канаде, выслеживал Вольфганга. Разве в деле было сказано что-то о том, чтобы стрелять дротиками и брать живьем? Если так, то я этого не помню.

— Не знаю, сколько времени я пробыла в отключке. Когда я очнулась, все еще было темно, но луна поднялась выше. Я лежала не совсем в том месте, где отключилась. Видимо, пыталась ползти. Я вернулась к дороге и прошла две мили до Арлетт. Я всерьез думала, что умерла и что это загробная жизнь. К тому времени как я дотащилась до городишка, мои раны уже начали зарастать. На следующее утро от них не осталось и следа. Но зачем я рассказываю, ведь ты знаешь, как это бывает. Я до сих пор иногда чувствую колющую боль. Как будто там маленькая заноза… О, я почувствовала, как текила дошла до кончиков пальцев на ногах.

В этот момент Манхэттен затих и обратил все свое сверкающее внимание на нас. Я ощутил размеры комнаты, дороги на улице, потертые изгороди на шоссе, уходящих во все стороны этой огромной страны. И мы на кровати — теплые, как банка меда на солнце. Я так легко погрузился в этот беззаботный мир. Но теперь, когда мы прошли через первую стадию опьяняющего секса, все пугающие вопросы всплыли наружу.

— Вирус, — телепатически продолжила она мою мысль. — Почему я, после целых, как ты говоришь, ста пятидесяти лет?..

Можно построить крепость. Нанять охрану. Армию собак. Нам бы приводили заманенных обещанием денег жертв. И нам никогда не пришлось бы выходить отсюда. Я представил все это за одно мгновение и сразу ощутил всю тщетность этой фантазии, почувствовал окружающий мир снаружи, словно набирающий силу оркестр в миллиард инструментов. Зачем, ради всего святого, им было пускать дротик в Альфонса Маккара?

— Не знаю, — ответил я, — я знаю то же, что и ВОКС. Они — авторитетный источник, по крайней мере, были им. Превращение остановилось из-за вируса, так что либо бактерии умерли, либо у тебя к ним иммунитет. Может, в тебе есть что-то необычное с медицинской точки зрения?

— Ничего. У меня аллергия на цветение и миндаль. И nada.[35]

— Должно быть какое-то объяснение. Но вообще, не это сейчас главное. А главное… Есть несколько пунктов.

— Давай не сейчас. Лучше налей еще.

Я пошел в ванную и задумался о том, о чем давно уже пора было, пока она звонила по телефону. (Три года назад ее мать умерла от рака кишечника и Талулла взяла на себя труд вести семейный бизнес, по-видимому, вместе с — если даже не сказать, вопреки — своим отцом. А потом случилось «это». Два месяца спустя после Превращения она наняла генерального менеджера, Супер Расторопную Элисон, чтоб дать себе передохнуть) «Милая, просто игнорируй его, — говорила она, очевидно, про назойливого Николая. — Я сказала ему, чтоб не лез. Он делает это лишь потому, что знает: это тебя бесит».

Я лежал на полу в ванной, голый. Холодный мрамор и мерцающий свет галогеновых ламп. До меня стало потихоньку доходить. В особенности то, что я полностью изменился. Вселенная, думал я, всегда хочет заключить с тобой сделку, вот и ты соглашаешься на нее. В моем случае это жизнь без любви. Без любви. Сто шестьдесят семь лет. Не странно ли говорить о любви теперь? Нет, не странно. Впрочем, с другой стороны (как сказал бы Витгенштейн), всегда странно говорить о любви. Все было как раньше, но при этом совсем по-другому. Город, шумные пробки, миллионы человеческих глаз, говорящих ртов и умелых рук подтверждали: эпопея случайностей и ежедневной рутины продолжается. Все та же Вселенная без Бога, но полная хаоса, — но теперь я, к моему безграничному счастью, в ней не одинок. (Вдруг я ощутил виноватую тоску по Харли.)

Забыв о нормах этикета, принятых в природе, мы проскочили фазу взаимного восхищения и влюбленности и сразу перешли к сильнейшему притяжению. Это не был наш выбор. Просто я был создан для нее, а она — для меня. Wulf скрепил наш союз, благословил, обнял, как вонючий пьяный священник. Что я писал об Арабелле? «Мы должны были убивать вместе и сиять». Да. И теперь тепло от этого сияния я чувствовал как слабое воспоминание. Или, скорее, как еще неясную новую идею, будто оно пришло из будущего, полного убийств. Талулла взглянула мне в глаза, когда я засовывал свой член ей во влагалище, взглянула так, что я почувствовал Арабеллу, чей дух жил во мне, чей призрак смотрел сквозь мои глаза, она заметила это присутствие и подняла бледные бедра с такой медленной и победоносной податливостью, что мое предательство, хотел я того или нет, только увеличило мое наслаждение, заставило меня полностью отдаться во владение другой женщине, словно я помочился на алтарь, на могилу, отрыл и осквернил любимое тело, совершил абсолютное святотатство в здравом уме, подчиняясь законам Эроса.

Мы оба знали, что фаза юношеского восторга пройдет или, превратившись в полное извращение, вызовет проблемы, задушит сексуальный поток, вызовет пагубные последствия. Сейчас она смотрела на меня так, будто мы находились в тайном сговоре. «Да, я знаю», — говорил ее взгляд. Да и как, убив шесть жертв, могла она не знать удовольствия от падения?

Пол был холодным, мне стало неприятно лежать. Я поднялся и принял горячий душ. Хотелось пойти обратно, сунуть нос ей в киску, а язык — в ее сладкий молодой сфинктер, и почувствовать притягательный животный запах там, внизу — ответ на вопрос, который я задавал себе годами. И оба они лежали с открытыми глазами, и оба они знали, что были обнажены;[36] и им это нравилось.

Но в то же время, в то же время, в то же время мир жил дальше. Нам нельзя было здесь оставаться. Вся эта история с дротиком не укладывалась у меня в голове. Те дни, когда Грейнер ловил нас живыми, давно остались позади. Хотя, конечно, Альфонса ловил Эллис, а не Грейнер. В любом случае, пора было уходить. С нашей стороны было глупо встречаться на Манхэттене в первый же раз.

Я почистил зубы и вернулся в спальню, она как раз заканчивала разговор. Она взглянула на меня. Мы не рассмеялись, но если бы это было в кино, как раз так и было бы прописано в сценарии, чтобы показать: проведя всего десять минут в разных комнатах и встретившись снова, мы вернулись в настоящую реальность, которая одна имеет значение.

— Ты весь сверкаешь, — сказала она.

— Максимальный контраст. Хочу, чтобы ты оставалась грязной.

— Фу. Ну ладно.

Я лег рядом.

— Сегодня мы можем наслаждаться, — сказал я, — но завтра у нас есть дела.

39

Следующие несколько дней нами правила паранойя. Мы встречались всего четыре раза и всегда — в разных местах. Ей нужно было подготовить Николая к тому, что она собиралась уехать (он любил повздорить с Расторопной Элисон, был очень назойлив), а я разрабатывал маршруты и решал вопросы конспирации. Калифорнийские автомобильные номера, целый набор разных париков, очков, накладных усов, а главное — приобретение поддельных автомобильных прав и перевод средств примерно на 20 миллионов долларов на имя Талуллы Аполлонии Димитриу. Самодовольная тактичность подняла было голову, но моя девочка тут же с ней разобралась. «Естественно, в такой ситуации я могла бы чувствовать себя шлюхой, будто ты мой папик. Но это ведь не так», — сказала она, но голова у меня была забита проблемами поважней, чем чувство такта. Даже в современном мире невероятных финансовых махинаций перевести 20 миллионов так, чтоб этого никто не заметил, — нелегкая задача. Мне нужно было много времени, чтобы уладить вопрос с деньгами. Оффшорные счета. Хитрые сделки со швейцарскими банками. И все это на случай… Еще одно неудобство, связанное с переводом большого куша, состояло в том, что я делал это, чтобы у нее были средства в случае моей смерти. И ни один из нас не мог притвориться, будто не понимает этого. Так что однажды мы решили все обсудить.

— Вообще-то я не собираюсь умирать, — сказал я. — Но если это все же случится, у тебя будут деньги. Только пообещай мне, что станешь покупать самое красивое нижнее белье.

— Думаю, ты перегибаешь палку, — ответила она. — Но так и быть.

Ничего не поделаешь — паранойя. На Манхэттене у меня было много юристов по делам предпринимательства (у четырех моих компаний здесь были главные офисы), но я настоял на том, чтобы наши встречи и подписи документов происходили за городом. Я нанял машину из аэропорта Джона Кеннеди и поехал в Филадельфию. Отличная возможность, решил я, заодно и проверим — нет ли за мной слежки. Результаты были раздражающе неопределенными. Никаких признаков бессмертных, но мне показалось, я засек пару агентов ВОКСа в Фили. Я оставил машину в аэропорту и сел на рейс до Бостона, прятался в городе целые сутки, а потом перескакивал с самолета на самолет следующие три дня, заработав страшное обезвоживание: Детройт, Индианаполис, Вашингтон, Филадельфия. Тут я сел в машину, снова доехал до аэропорта Кеннеди и взял такси до Манхэттена.

Где сразу же наткнулся на вампира.

Я расплачивался в такси на Пятой авеню, а он выходил из магазина, доставая из пакета пачку «Америкэн Спиритс».[37] Я почувствовал его вонь, когда уже наполовину вылез из такси. Я быстро присел на бордюр — импровизируя завязывание шнурков — и стал наблюдать из-за машины, как он резко остановился на ходу, и его лицо приняло выражение отвращения. Я не узнал его. Высокий, с длинным лицом и короткими густыми волосами, выкрашенными в фиолетовый. На нем были узкие джинсы, кожаный пиджак с рукавами три четверти и оранжевые «Конверс». Если забыть, что он был вампиром, то он смахивал на двадцатилетнего киберпанка. Я поднялся, и с минуту мы просто глазели друг на друга, ощущая тошноту. Он выглядел так, будто для него это было в новинку. Манхэттен тем временем жил свей жизнью, гудел, блестел, дымился, свистел, улюлюкал и дрожал от проходящих в подземке поездов. Вдруг вампир покрутил головой, отступил назад, повернулся и, споткнувшись, направился в противоположную сторону.

— Это просто случайность, да? — сказала Талулла. — То есть это значит, что он не преследовал тебя.

Мы находились в номере «Уолдорф Асториа» на Парк авеню. И я снова был Мэтом Арнольдом. Я боялся долго пользоваться одним и тем же паспортом.

— Я уверен, что он не следил, — ответил я. — Я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Я думал, все вампиры знают о вирусе. Но это не так. И этот вампир тому подтверждение. Как же до меня раньше не дошло?

Талулла села в одно из красных кресел в стиле рококо и положила ноги на пуфик. Все эти дни мы старалась избегать разговоров о том, кто мы на самом деле. Но страшный неотвратимый факт прорывался наружу во всем, что бы мы ни делали, и полнее всего он проявлялся во время секса. Когда мы оставались один на один, Wulf очень красноречиво пах; ароматная правда, рядом с которой все остальное меркло. На людях мы делали вид, что этого факта не существует — так бездетная пара, решившая выдумать для себя сына и домик с садом, притворяется в обществе нормальными людьми. Вот как мне представлялось теперь наше положение (хотя Бог по-прежнему был мертв). Мы словно были героями в пьесе Олби «Кто боится Вирджинии Вульф?». Мы вели себя так, будто каждый из нас хотел спровоцировать другого на признание того, что мы занимаемся самообманом. Или, скорее, она провоцировала меня. Эта игра напомнила мне, что она совсем недавно ощутила на себе силу Проклятия и пока была готова верить, что все — то есть превращение в монстра раз в месяц и убийство невинных людей — еще могло оказаться страшным сном. Мы даже избегали говорить о причинах, которые подтолкнули ее поехать в Англию, хотя я и так все понимал: те пять жертв, как ни старалась она нападать на них в разных уголках Штатов, начинали давить на психику. Она выбрала Англию, потому что там говорят по-английски. А в нашем случае надо стараться не иметь языковых преград и не привлекать лишнего внимания. Она знала, что я все знаю. Поэтому ее лицо иногда принимало виноватое выражение, словно кто-то сказал в наушник дикторше новостей в прямом эфире, что знает все про ее аборты или порнофотографию — ее щеки вдруг вспыхивают, и она моментально теряет самообладание, не понимая, что говорит. В сексуальном же плане она стала напоминать Еву, на чьих губах еще блестит сок запретного плода.

В общем, мы старались сохранять тайны неразоблаченными. До поры.

— Вот и хорошо, — сказала она. — Значит, нам не надо волноваться о всех вампирах на свете.

На ней было серое шерстяное вязаное платье, черные чулки и черные кожаные сапоги до колен. Уютное платье и агрессивные сапоги. Мягкая внутренняя сторона бедра и жесткая внешняя. Это совсем не шутка портного, просто замечание человека, у которого вовсю играют гормоны. Прошла уже половина фазы до следующего полнолуния, и в ее запахе появились новые нотки. Под изысканным ароматом «Шанели» я чувствовал ее второе Я, которое издавало сильный запах тайного убийства и жестокости. Я чувствовал исходящий от нее жар. Голод, который нельзя утолить ничем, кроме живой плоти, заполнял ее существо. И следующие двенадцать дней этот голод будет лишь усиливаться. В нас обоих. Синхронно.

— Да, — сказал я, — но этот болтливый идиот опасен. Он выглядел так, будто впервые в жизни увидел оборотня. Есть что рассказать дружкам. Если среди них окажутся вампиры, которые в курсе происходящего, совсем скоро они возьмут нас на мушку. Этот болван расскажет после ужина веселенькую историю про оборотня, и оп! — они уже нас выследили. Нет. Пора уезжать.

— Сейчас? Сегодня?

— А ты хочешь сидеть и ждать, пока они нас выследят?

Она встала с кресла, подошла ко мне, обняла и поцеловала.

— Нам не стоит ехать вместе, — сказал я неуверенно.

— Не сходи с ума.

— Но они пока не знают о тебе. А если узнают…

— Это все в прошлом. Теперь есть только ты и я. И все.

Пауза. Мой член уперся в нее. В этот момент я понял, что ее поцелуй всегда сможет отвлечь меня от любых хмурых или параноидальных мыслей. Ее талия в моих руках — магическая геометрия, которая уносит меня назад к истине, к началу начал, в место, где обитает душа, где можно сойти с ума. Она — воплощение истины-красоты, как у Китса.[38] И я не могу противостоять ее чарам. И мне придется просто жить и принимать все, что бы ни готовило будущее.

— Ну, мы можем подождать полчаса, — сказал я, положив руки на ее круглую попку.

— И что, теперь так будет всегда?

— Не знаю.

— Тогда поторопись, — сказала она, — пожестче и побыстрей, пожалуйста.

Той ночью мы уехали из Нью-Йорка (такси до Центрального Аэропорта и «Амтрак»[39] до Чикаго), не тратя время на обсуждение планов или маршрута. Она знала, что я уже все продумал, так что требовать объяснений было бы с ее стороны грубо, особенно учитывая интуитивную связь между оборотнями. Так что мы старались обойти этот вопрос и не думать о неотвратимом жутком конце путешествия, как хитрые детишки, которые обо всем знают, но помалкивают. Когда она забывала о самообладании, становилось заметно, как она ненавидит себя за то, кто она есть, хотя уже долгие месяцы отчаянно пытается смириться с собственной природой. Она уже прошла посвящение чужой кровью, но остатки сентиментального прошлого еще не погибли. Она стала монстром, но все, что было ей так дорого и что она потеряла, все еще не давало ей покоя, какая-то сила снова и снова заставляла мысленно возвращаться в детство и сожалеть о нем. Но в одну реку нельзя войти дважды. И от этого, конечно, больно. Она была столь многими любима, маленькая черноглазая Лула с высоким лбом и родинкой над губой. Превращение в оборотня должно было отрезать ее от прошлой жизни навсегда, но не тут-то было. Процесс самоидентификации продолжался. Я страдал, глядя, как страдает она, и сердце мое разрывалось на части.

— Как ты справляешься с фактом, что должен был умереть по крайней мере уже пару раз? — спросила она однажды.

Для кого угодно, кроме новоиспеченных любовников, кровать в поезде «Амтрак» стала бы целым испытанием. Маленькие занавески на окне были распахнуты и открывали быстро несущееся мимо ночное небо, по которому плыли закрученные ветром серые и иссиня-черные облака. Поезд был наполнен запахом быстрорастворимого кофе и сухим кондиционируемым воздухом.

— Ты родился в 1808 году — не ожидала, что когда-либо произнесу подобное, — то есть двести лет назад. Это наверняка вызывало у людей вопросы.

Практическая сторона дела всегда вызывает интерес.

— Сейчас с этим проще, — принялся объяснять я. — Проще чем когда бы то ни было, если у тебя есть деньги. Дело всегда только в деньгах. Принцип с годами не меняется: ты просто платишь нужным специалистам. Раньше это были опытные старики в подвалах с лупами, чернилами, печатными формами и прессом. Теперь это молодые парни на чердаках и с компьютером. Так что доставать поддельные свидетельства о рождении, паспорт, водительские права или номер социального страхования — плевое дело. Ты даже представить себе не можешь, чего можно добиться, если уметь обращаться с банковскими счетами, кредитками, закладными, ссудами и портфелями ценных бумаг. Для обычного человека этого более чем достаточно. Но когда ты прожил несколько жизней, нужно быть находчивее. Когда впервые занялся подделкой документов, я думал, что не выдержу этого. Я думал, что не смогу так дальше жить.

— Что же ты сделал?

— Я стал своим собственным сыном.

— О-ля-ля!

— Джейкоб Марлоу Старший превратился в затворника, когда ему стукнуло 42, то есть в 1850 году. Я больше не мог откладывать это: люди начинали замечать, что я не меняюсь с годами, совсем.

Она передернула плечами.

— Что такое?

— Ты. 1850 год. Мне казалось, я уже привыкла, но это по-прежнему звучит дико. И если честно, я не так уж много помню о 1850-м. Вышел «Дэвид Копперфильд» Диккенса. Вордсворт умер. Больше ничего не припомню.

— Мои воспоминания не связаны с такими важными для истории событиями. Я помню свою простую частную жизнь. Дворецкий греет руки у камина. Эти нелепые огромные дома. Дамская шляпка, лежащая в кресле.

Она попыталась представить время, когда настоящий момент будет от нее так же далек, как для меня теперь 1850-й, и почувствовала холодок от ускользающего будущего, похожего на хвост кометы. Она вздрогнула, повернулась ко мне и обхватила мое бедро ногой.

— Продолжай, Джейкоб Марлоу Старший.

— Джейкоб Марлоу Старший удалился в затворничество. Можно так сказать?

— Это неважно, милый.

— В общем, он отправился в затворничество, если так можно сказать, в 1850 году. Но он обосновался не в Англии, а в одном секретном месте, о котором знали лишь мои адвокаты. Вообще-то, я редко там бывал. Не мог себе этого позволить.

Потому что, как ты знаешь, нам нельзя допускать, чтобы трупы скапливались горой в одном и том же месте — осталось недосказанным. Она кивнула в знак того, что понимает причины и хотела бы обойти эту практическую сторону вопроса.

— Все его деловые решения осуществляли доверенные лица и юристы, которые получали распоряжения — зашифрованные, написанные тайным кодом и как угодно еще — в письменном виде. Все это было шито белыми нитками. И я не раз бывал на краю провала, когда письма не доходили в срок (ведь пересылка писем не дает полной гарантии их доставки). Изобретение телеграфа сильно облегчило мне жизнь. А уж телефон — можешь, наверное, представить. Вскоре после того как я покинул Англию, я «женился» и у меня родился «сын», Джейкоб Младший. Естественно, это все была неправда. Я написал новое завещание, согласно которому все состояние наследовал мой сын. Все, что мне теперь оставалось, — держаться подальше от тех, кто мог меня узнать.

— Так просто?

— Конечно. Ты должна учесть, в те дни скрываться от любопытных глаз было легко: фотография только начала развиваться, никакого телевидения или камер наблюдения на улицах. Я путешествовал по всей Европе под разными именами. И наконец тридцать пять лет спустя вернулся. Ведь у меня были деньги. А деньги решают все.

— Кстати, спасибо за двадцать миллионов. Еще одна фраза, которую, думала, я никогда не произнесу.

— Не стоит.

— А воображаемая жена?

Я вздохнул. Мысль о воображаемой жене заставила задуматься о настоящей. Призраку Арабеллы, что жил во мне, приходилось смотреть через мои глаза на наши эротические забавы. Я чувствовал себя в тайном сговоре с Талуллой против нее. Предателем. Злодеем. Но все тайные сговоры одинаковы. Они лишь выдумка. На деле нет никаких тайных сговоров, как нет никакого зла. Что бы ты ни делал — насиловал детей или отравлял газом миллионы людей — это лишь одна из опций, которую ты можешь выбрать. Вселенной плевать. И в ответ ты не получишь от нее никакого божественного знания. Все знания и вся божественность уже заключены в тебе самом, независимо от того, как ты поступаешь. Кому как не монстрам это знать?

Тем временем мой член набухал под ее теплой влажной рукой, она сжимала его сильней, и в этом заключалось все знание, которое было нам сейчас необходимо.

— Брюшной тиф, — сказал я. — Бедняжка Эмили. Ей было всего 22. А малышу едва исполнился годик.

— И ты сделал фальшивые свидетельства о рождении и смерти.

— Именно. Я и сам последовал за ней довольно скоро — из-за сердечной недостаточности. Джейкоб Марлоу Старший умер в 1885-м. Я отпустил пушистые усы для триумфального возвращения в качестве Джейкоба Младшего, изменил стрижку и добавил очки. За время поездок по Европе у меня сменился акцент. И потом, люди, как правило, верят в то, что им говорят.

— А как насчет настоящих детей? Ведь, наверное, они есть у тебя по всему миру.

О.

Она сразу же пожалела о сказанном. Я решил, что врать не стоит. Так что я сказал то, после чего какая-то маленькая частичка нас умерла.

— Мы не можем иметь детей.

Я почувствовал, как сказанное мной вошло в нее и заняло то место, которое уже было для него отведено. Конечно, она знала об этом, не верила, но все равно знала.

— У меня прекратились месячные.

— Прости, Лу.

— Мы с Ричардом думали завести ребенка, а потом я узнала о его измене.

Некоторое время мы лежали молча. Колеса поезда размеренно стучали. Так, должно быть, и наступает смерть, подумал я, убаюкивает тебя как младенца, а туннель все темнеет и темнеет, пока однажды ты не растворишься во мраке. Просто растворишься. Я обнял ее, но так, словно объятие не могло что-либо изменить. (Страстные мужские объятия всегда более настырные, чем женские.) Она все еще держала мой член. И я чувствовал, как скорбь, ярость и тщетность пронзили ее, но она была неподвижна. Словно она горела заживо, но не имела права ни дернуться, ни закричать.

— Я так и знала, — сказала она. — Но не хотела верить и даже пила таблетки. Видимо, сейчас я могу лишь сказать: все к лучшему.

В окно были видны большие куски чистого ночного неба. И звезды.

Вдруг появилась луна.

— Ну что ж, — сказала она, почувствовав, что пауза затянулась. Это уже нельзя было игнорировать. Я молчал. — По крайней мере, теперь у меня мужчина, который знает, когда лучше промолчать. Видимо, для этого человеку нужно прожить двести лет.

Мне тоже казалось, что я горю — тихо и не больно. Она перевернула меня на спину и забралась сверху. Горение — все равно что гниение, только намного быстрее. Я словно видел фильм, снятый на зернистую пленку и прокрученный в быстрой перемотке, в котором трое моих рыжих лисичек превращаются из пухлых трупов в пыль, пока в них пируют опарыши. Эта картина стояла у меня перед глазами все время, пока мы трахались (пока она меня трахала), но я иногда отвлекался, когда она выгибалась, и луна бросала на ее живот и грудь похотливый свет. Мы кончили одновременно. Но бабина с пленкой все еще крутилась.

Она тут же заснула, обвившись вокруг меня. Ощущение ее веса утвердило во мне чувство подавленного спокойствия. Мы не можем иметь детей. Где-то внутри она ненавидела меня за это и знала, что я знаю и что у меня внутри даже есть специальное место для ее ненависти. Где-то внутри было понимание, что любовь — лишь одна из многих вещей, что связывает нас, и для каждой из них во мне есть место.

40

В Чикаго мы арендовали «Тойоту». Старались держаться подальше от оживленных шоссе. Мы думали, что чем пустыннее будет вокруг, тем проще заметить агентов ВОКСа или вампирскую слежку. Айова. Небраска. Вайоминг. Юта. Безлюдные штаты с просторными пустошами, громадными полями и суровыми погодными условиями. Тут по-прежнему главную роль играет природа, а не человек; тут завораживают огромные дикие первобытные силы, в столкновениях рождающие истинную красоту: свинцовые грозовые тучи — тяжелее наковален и легче перышка, внезапный буран. Поневоле кажешься себе щепкой.

— Ты говорил, что в ВОКСе работают экзорцисты, — сказала она. — Но что же они изгоняют?

Она опять вернулась к метафизике, но теперь спрашивала из праздного любопытства, а не из страха. Ей казалось, что новый для нее феномен должен непременно и четко вписаться в картину мира. Но что если эта картина безгранична, разве может иметь значение какая-нибудь жалкая кучка новых редких видов? И она это понимала. Она сидела удивительно смирно сбоку от меня на пассажирском сиденье — колени вместе, руки в карманах пальто. Волосы заколоты на затылке, тонкая шея придавала ей уязвимости и хрупкости.

— Демонов, — ответил я. — Насколько я знаю, они изгоняют демонов. Так они их называют. Но это просто терминология.

— Получается, есть рай и ад? Демоны и ангелы. Бог и дьявол.

— Думаешь, я могу точно тебе ответить «да» или «нет»?

Я был поражен тем, как давно меня уже не интересовали подобные вопросы. Из редких разговоров с Харли я запомнил только общую информацию, без деталей. Существуют особые сущности не от мира сего, в разных языках они имеют разные названия. В одной стране имя такой сущности — Исида. В другой — Гавриил. В третьей — Афродита. Но все это лишь слова. Мы и сами — лишь слова. Но истинная сущность, скрывающаяся за словом, остается непознаваемой. То есть: в начале было Слово. Зачем она это спрашивает?

— Но ты их видел? Демонов?

— Я видел кое-кого, у кого внутри было что-то, не бывшее им самим. Я видел или, вернее, чувствовал, как оно выходило из него.

— И оно было злым?

Это, конечно, загадка. Как вещь ни назови, главное лишь, какова ее природа. Никому нет дела, почему ад зовется адом и кто на самом деле им правит, все просто не хотят туда попасть.

— Казалось, оно причиняет людям вред, — ответил я, — но не то чтобы оно само этого хотело. Чтобы быть злым, надо перейти на сторону зла, сделать выбор.

Она держала руки в карманах. Не отрываясь глядела на дорогу. В том и проблема с разговорами. Разговоры, по сути, бессмысленны. И рано или поздно мы должны были с этим столкнуться.

Вечером на пятый день после отъезда из Нью-Йорка мы остановились посреди пустой дороги, мне надо было отлить. Закат был похож на глазок света между землей и нависающими облаками — розово-золотой, розово-лиловый, сумрачный. На востоке бесконечная прерия уходила за горизонт, создавая такой визуальный эффект, что земля казалась плоским диском из бледного стекла. Прямая как стрела дорога уходила дальше, чем мог видеть человеческий глаз. Если повернуться на сто восемьдесят градусов — увидишь то же самое. Талулла вылезла из машины, потянулась, прислонилась к капоту и зажгла одну из моих сигарет. (Я сказал, что курение не может навредить ей, и она ответила: «Что ж, почему бы тогда не курить».) Мы так до сих пор и не обсудили, куда мы едем и что будем делать, когда доберемся туда, и это умалчивание действовало ей на нервы, словно зудящие мошки, с каждым часом все гуще покрывающие ее кожу. За последние два дня голод овладел нами так сильно, что мы не могли уснуть, так что эти ночи мы провели, глядя в мерцающий телевизор, попивая бурбон, трахаясь до изнеможения и вертясь на кровати в бесплодных попытках найти удобное положение для сна. До полнолуния оставалось восемь дней.

— Когда я ехала одна в той пустыне, — произнесла она, глядя в сторону горизонта, — то проехала сотню километров и ничего не видела, вокруг была лишь земля, потрескавшаяся от сухости.

На ней была черная кожаная куртка, синие джинсы и кремовый свитер с большим воротником. Мне на ум пришли строки из Тома Гана:[40]

Глядят на солнце, лежа на капоте,
Под ними пыльный смуглый континент,
И западнее этой точки нет…

— Но вдруг, — продолжала она, — посреди этой пустоты я увидела одинокий трейлер. Бельевая веревка, пикап, собака. Кто-то жил там совсем один. И у меня появилась идея — просто уехать вот так от людей как можно дальше. Может, на Аляску. На Северный полюс.

Порыв ветра взъерошил ей волосы, придорожная трава закачалась. Она сделала последнюю затяжку, бросила бычок на землю и затушила кончиком ботинка.

— Но я не создана для этого, — сказала она. — Для Одиночества.

Я обнял ее и поцеловал, ощутив тепло ее тела под кожаной курткой. Ее волосы пахли сигаретным дымом и свежим воздухом. Я подумал, как же мало места нам надо — два тела на сотни миль вокруг.

— Знаешь, на кого ты сейчас похожа? — спросил я. — На одну из тех актрис, что появлялись в эпизодах сериалов про копов 70-х годов. «Кэнон», «МакКлауд» или «Петрочелли».

— Не хочу тебя пугать, но я никогда о них не слышала.

— «При участии Талуллы Димитриу в роли Надин. Продюсер — Квин Мартин». Эти девушки были так красивы, что разбивали мужские сердца. Эта твоя мушка и высокий лоб, волосы на прямой пробор.

— Звучит не очень привлекательно. И кстати, ты бы мог называть ее просто родинкой, ведь в конце концов это так и есть.

Я немного отодвинул Лу от себя и посмотрел на нее. У нее были небольшие синяки под глазами из-за голода и бессонницы, но лицо оставалось прекрасным: густые ресницы, темные глаза, губы цвета сырого мяса. У меня было чувство, словно я обрел хрупкую власть над страшными демоническими силами. Прошло так много времени с тех пор, как нас стало двое, что мы уже не обращались друг к другу по имени. Но утром в тот самый день мы были в магазине, она сказала что-то, а я не услышал, и она позвала меня «Джейк», и я полюбил ее еще сильнее в этот момент, словно почувствовал инъекцию любви, которая расходилась по всему телу от новой интонации в ее голосе — интонации, которая бывает лишь у очень близких людей.

Позже в тот же день, когда была ее очередь вести, она сказала:

— В самом начале у меня в голове крутилась еще одна мысль. Радикальное решение.

Самоубийство.

— Но?

Она ответила не сразу. Сощурила кошачьи глаза. По ней пробежала новая волна голода и вожделения — судя по тому, как крепко, словно свело мышцы, она сжимала руль. Маленькие упругие груди, колени, мушка над губой. Она внимательно смотрела на дорогу.

— Оказалось, для этого я тоже не создана, — наконец сказала она. — Мне не хотелось умирать. Меня хватило лишь на недолгий спектакль, где я играла роль женщины, мечтавшей уйти из жестокого мира, и только. Я не могла поверить, что смогу пережить этот кошмар — но вот она я, цела и невредима. Какой смысл твердить, что свиньи не могут летать, если они уже давно в небе и ловят голубей?

Вселенная всегда предлагает сделку. И ты соглашаешься.

— Дело в том, что я была монстром задолго до того, как меня укусил оборотень. Я унаследовала от матери бешеный нарциссизм, а от отца — самообман, что мои недостатки — на самом деле достоинства. Я всегда считала себя центром мира. И это, конечно, отвратительно. И совсем не скромно. Но оказалось, что можно переступить через отвращение. И после оно уже не задевает тебя. Становишься сильнее, но душа мельчает.

Это наблюдение сломило в ней последний барьер против монстра. Я увидел это — мы оба увидели — так же отчетливо, как увидели бы, что спустилась шина. Она наконец приняла правила, по которым в нашем положении нужно играть. Мораль позволяет смириться с монструозностью, только если она — ответная реакция на страдания или мятеж против Всевышнего. В «Интервью с вампиром» Луи принимает предложение Лестада, ропща на Бога за смерть брата. Монстра Франкенштейна побуждает к насилию то зло, что причиняли ему люди. Даже восстание Люцифера началось с уязвленной гордости. Все проще простого: ты можешь быть злом, только если жизнь заставила тебя обезуметь от горя или гнева. Так что Талулла понимала, что ей надлежало быть сиротой или жертвой педофилии, или неизлечимо больной, или в депрессии, или в шаге от самоубийства, или в ярости на Бога за смерть матери, или заработать любую другую душевную рану, чтобы найти оправдание тому, что она не убила себя, как только стало ясно, что ей придется убивать и пожирать других для собственного выживания. Вы любите жизнь, потому что это все что у вас есть. И это, господа присяжные заседатели, камень преткновения в деле против нее.

Когда той ночью мы лежали на кровати в мотеле, я уже знал, что она скажет.

— Я убивала животных, — произнесла она тихо.

Девять месяцев и всего шесть человеческих жертв. Нехитрая арифметика.

— Да.

— А ты пробовал?

— Да.

Шел дождь. Мотель был почти пустым. В комнате пахло отсыревшей штукатуркой и полированной мебелью. Грузовик посигналил где-то вдалеке на темном мокром шоссе. Она думала о родителях. Мать умерла, и отец живет один в большом фамильном доме Галайли, что стоит в тени кленов на Парк Слоуп. Она потратила немало сил, чтобы не позволить Проклятью встать между ней и Николаем, который любил потрепать ее по щеке, словно маленькую девочку.

— Конечно ничего не вышло, — сказала она. — Даже когда делала это, я уже знала, что ничего не выйдет. Тебе ли не знать.

Мне ли не знать. Не стоит питать иллюзий, особенность Проклятия в том, что тебе нужна человеческая плоть и кровь. Это не твой выбор. Это то, с чем ты не сможешь совладать. Попробуй не удовлетворить голод — и увидишь, что произойдет. Голод не смирится с этим. Он преподаст тебе урок, который никогда не забыть.

— Я думала, что умру, — продолжала она. — Первый раз меня тошнило, словно сейчас вывернет наизнанку. Я была рада. Думала, что отравила себя. Случайное самоубийство. Но это быстро прошло.

Моя рука лежала на ее лобке. Я размышлял, стоит ли двигаться дальше. Но она, наверное, решила бы, что это некстати. Слишком много ментальных проблем собрались сейчас в одну: смерть матери, одиночество отца, мы не можем иметь детей, невинные жертвы, перспектива жить еще лет четыреста.

— В следующий раз стало еще хуже, — говорила Талулла. — После третьего раза я знала, что не выживу, если не поем так, как надо.

Произнести это «поем» стоило ей усилий. Голос дрогнул. Я понял, что сейчас она впервые говорит об этом. Ломает печать молчания.

— Я просто обезумела, — рассказывала она. — За два часа до полнолуния я ездила бесцельно по Вермонту. Не помню, о чем я думала тогда. Может, о том, как убить себя. Или собиралась просто войти в лобби отеля и начать превращаться прямо там. — Она замолчала. На мгновение закрыла глаза. Открыла. — Нет, конечно, не бесцельно. В такие моменты ты знаешь, что делаешь, но притворяешься, будто это не так. То место было мне знакомо, я однажды проводила там каникулы. Густой лес разделяет два маленьких городка. Домики стоят далеко друг от друга. Я выбрала один наугад. Я не пыталась сделать все тихо: просто вломилась в дом, а хозяева даже двери не заперли. Там был девятнадцатилетний мальчишка. Его звали Рей Хаузер. Это была последняя неделя его летних каникул. Родители ушли в город смотреть в местном театре постановку «Тита Андроника». Я узнала это потом, из газет.

Я молчал. Психиатры, священники и те, кто берет интервью, знают цену молчанию. Когда вы умрете и попадете на Страшный суд, Бог будет сидеть и хранить молчание, и вы сами сделаете всю работу за него и сдадите себя с потрохами.

— Потрогай, — сказала она и слегка раздвинула ноги.

Ее киска была влажной. Тут было и убийство. И пожирание. И он. Монстр. И то, что он делал с ней. И она была с ним одним целым.

Я оставил свою руку там. Я дрочил ей. Этот внутренний монстр чуть не заставил ее убить себя. Но она не убила. А если ты не смог убить себя один раз, с этим покончено.

— В кино, — говорила она, — показывают убийство так, словно это лишь животный инстинкт. Было бы хорошо. Не думать. Не знать, что делаешь. Это было бы облегчение.

Да. В Голливуде говорят, Монстр замещает Личность человека. Ты либо wer,[41] либо wulf. Но реальность куда труднее в моральном плане.

— Я становлюсь умнее, когда превращаюсь, — сказала она. — Во всех ужасных смыслах.

— Я знаю, Лу.

— Ждешь, что тебе на глаза падет пелена, или твое сознание что-нибудь затемнит, и останется лишь животный инстинкт. Но это не так.

— Да.

— Я понимаю все, что делаю. И это мне нравится. Не просто нравится

— Я знаю.

— Я люблю эти ощущения.

Мы выдержали длинную паузу после такого невероятного признания. Ее волосы лежали на подушке вокруг головы, словно корона. Зло — это всегда выбор.

— Я почувствовала на вкус все, что в нем было, — спокойно продолжала она. — Все. Его молодость, и шок, и отчаяние, и ужас. И с первого же укуса я знала, что не остановлюсь, пока не доем все. Всего человека. Такой хренов пир.

Она мягко двинула бедрами в ответ на мои движения. Ее спор с самой собой, кем она была и кем хотела быть, был почти разрешен. Шесть жертв завели ее слишком далеко. Деловая жилка и реализм тоже поучаствовали. Образование почти не сыграло роли, не считая того, что случайно развенчало ее веру в Бога и моральные ценности. Очевидно, она ненавидела себя, но не менее очевидным было и то, что она все еще была жива. Философия оборотня оставила гуманизм трепетать в темноте. Американский бизнес лишь пошло улыбнулся. Если ты решился быть оборотнем, прошлое перестает иметь значение; теперь для тебя важно только ужасное настоящее и будущее. И она смирилась с этим. А ее сомнения — всего лишь остаточные эмоциональные обязательства из прошлой жизни.

— Ну а потом, — сказала она, слегка приподнявшись, и мой палец скользнул в ее анус, — обещания и клятвы самой себе, что я больше никогда такого не сделаю.

Я бы мог сказать ей, что со временем станет проще. Такова наша природа, человеческая природа и природа оборотня: жуткие вещи становятся привычными. Продолжай в том же духе и через год-два будешь щелкать жертв, как семечки.

— И это самое ужасное, — сказала она, развернувшись ко мне и двигаясь в такт с моей рукой. — Это самое ужасное.

Мы — самое ужасное, имела она в виду. Потому что для нас самое ужасное одновременно есть и самое лучшее, что только может случиться. И для нас лучше всего то, что для кого-то всего ужасней.

Иногда бывают моменты, когда сказать «я люблю тебя» означает произнести богохульство, достойное самого дьявола.

— Я люблю тебя, — сказал я.

Мы долго лежали в темноте и слушали шум дождя, и я почувствовал, что последняя преграда между нами разрушена — словно мрак ночи вдруг развалился на кусочки. Она спросила:

— Ты ведь убил свою жену, да?

Она заранее знала ответ. Трахалась со мной и знала. Лежала тут со мной и знала. То, что она приспособилась к этому, значило