/ Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Загадки древних цивилизаций

Викинги. Потомки Одина и Тора

Гвин Джонс

В книге собран уникальный материал из истории эпохи викингов. Рассказано о беспрецедентной экспансии на запад в поисках неведомых земель жителей Скандинавии, которые говорили на одном наречии, исповедовали одну религию, признавая сходные законы, и в течение трех столетий вели жестокие войны на море и суше Западной Европы. Данные археологических исследований, анализ литературных памятников и исторических свидетельств призваны создать многомерный образ викингов.

Гвин Джонс

Викинги. Потомки Одина и Тора

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СЕВЕРНЫЕ НАРОДЫ В ПЕРИОД ДО 700 Г. Н.Э.

Глава 1. От истоков до эпохи Великого переселения народов

Скандинавские страны — Швеция, Дания и Норвегия — носят эти имена уже тысячу с лишним лет и имеют свою, еще более долгую, историю. История эта далеко не всегда отражена в письменных памятниках, но каждый ее этап внес определенный вклад в формирование северных народов и королевств, знакомых нам по эпохе викингов. Двенадцать тысячелетий назад, в ранний послеледниковый период, люди расселились в пригодных для жизни областях Скандинавии: они занимались охотой и собирательством, ловили рыбу; оставшиеся от них кремниевые орудия и оленьи рога находят в Дании неподалеку от Бромме, к северо-востоку от Соре (на о. Зеландия), в Швеции в Сконе и Халланде, в Норвегии в Эстфольде, восточнее Ослофьорда. Им же, как выяснилось, принадлежат артефакты, обнаруженные на юго-западном и западном норвежских побережьях (от Бергена до Трандхейма). Артефакты относятся к Фосна культуре, и ее носители, вероятно, пришли в эти земли с юга. Севернее, на берегах Северного Ледовитого океана обнаружены следы людей Косма культуры, родина которых неизвестна. Когда речь идет о столь отдаленных временах, нет смысла говорить о национальностях или народах, но эти охотники, рыбаки и собиратели с юга, которые знали (или с течением веков узнали) лук и стрелы, нож, скребок, гарпун и копье, научились делать обтянутые кожей лодки, у которых, вероятно, появились первые домашние животные — огромные, волкоподобные собаки из маглемозе и Свердборга — и которые хоронили умерших в неглубоких могилах поблизости от своих жилищ, — именно они были дальними предками «скандинавов», и их образ жизни, вполне соответствующий внешним условиям, был характерен для северян еще многие и многие тысячелетия. Достаточно недавно норвежские ученые обнаруживали параллели древней культуре скандинавских охотников не только у финских саамов, но и у обитателей северных районов Норвегии.

Да, эти полупризрачные странники из северных пустошей, оставившие нам свои высеченные в камне изображения, поневоле внушают трепет. Но одна из самых поразительных их черт — их абсолютная непохожесть на викингов. Мы не будем касаться вопроса о том, каким образом перемены в климате, природной среде и общественной практике, дополнявшиеся внешними культурными влияниями, давали толчок к развитию скандинавских народов. Ровно так же нам нет необходимости перебирать поколение за поколением охотников и рыбаков, создателей кремниевых орудий, лесорубов, скотоводов и землепашцев, строителей дольменов и дюссов, мастеров, торговцев и переселенцев, чьи жизни покрывают десять тысячелетий предыстории севера — вплоть до 1500 г. до н. э.

В начале бронзового века, как свидетельствуют палеоантропологические исследования, люди дальних северных областей, обитавшие в районе Варангерфьорда, принадлежали к тому же «северному» типу, что и жители Ослофьорда на юге. Для Дании и южных частей Скандинавского полуострова то был период относительного благоденствия. Социальные преобразования, изменения верований, расцвет ремесел, характерные для этого времени, интересны не только сами по себе, но и как своего рода предвестье будущего. За олово и медь, а также за золото, доставлявшиеся с дальнего юга, Дания расплачивалась ютландским янтарем, ценившимся очень высоко. Местные кузнецы и ремесленники вполне успешно соперничали со своими южными учителями в обработке бронзы, а порой и превосходили их. В археологии эпоха бронзы представлена щедро и во всей полноте: оружие и украшения, предметы культа, такие, как бронзовая шестиколесная колесница из Труннхольма; в повозку впряжен конь, а на ней помещен бронзовый золоченый диск, символическое изображение солнечного бога, свершающего свой путь по северным небесам; или длинные, тонкие изящные луры — подлинный непревзойденный шедевр литейного ремесла.

Своеобразным дополнением к ним служат рисунки-петроглифы, встречающиеся в Скандинавии практически повсюду южнее воображаемой линии, соединяющей Трандхейм и шведский Упплёнд. На скальных выходах Богуслена и каменных стенах погребальной камеры в Чивике мы находим те же артефакты, но уже в деле. Мы видим людей с мечами и топорами, копьями и луками; гребцов на кораблях с похожими на клюв носом и кормой (и всегда без парусов); многочисленные изображения солнца — на корабле, в руках у человека или в повозке; колесницы и опять люди — сражающиеся, танцующие, кувыркающиеся, исполняющие религиозные обряды, — и почти у всех мужчин — огромный стоящий фаллос. Иногда попадаются изображения богов и жрецов, реже — женщин, зато в изобилии встречаются лошади, быки, собаки, змеи, олени, птицы и рыбы. Словом, перед нами настоящая картинная галерея давно ушедшей эпохи.

Наконец, о скандинавском бронзовом веке можно судить по захоронениям. Курганы насыпались или складывались из камней над погребальной камерой; погребальный инвентарь включал в себя не только оружие и украшения, но также сундуки, посуду, кубки, чаши и сиденья, а кроме того, одежды и ткани, чудом сохранившиеся до наших дней. Среди находок — кирты до колен, шерстяные плащи, обувь из ткани и кожи, конические войлочные шляпы, рубашки и жакеты, тканые юбки с бахромой, и что поразительнее всего — уцелевшие благодаря танину датских "дубовых колод" плоть, кожа и волосы владельцев всех этих вещей — мужчин и женщин; их тела и лица.

Концом бронзового века в Скандинавии считается 500 г. до н. э.: примерно в это время происходит постепенный переход к использованию железа. В переходный период меняется способ захоронений. На Готланде и Борнхольме наряду с сожжениями встречаются погребения иного типа. Над ними выстраивались ряды камней, имитировавшие контуры корабля, часто — с более высокими камнями на концах, символизирующими нос и корму (skibs?tninger, "корабельные оградки", ед. ч. skibs?tning). Вероятно, считалось, что мертвый отправляется в некое путешествие или, по крайней мере, что ему нужен корабль. Skibs?tninger отсылают нас к прошлому, к петроглифам бронзового века и тому символическому значению, которое приписывалось кораблю в религиях средиземноморских народов. Но одновременно он служит и неким "напоминанием о будущем" — о викингских захоронениях в Линдхольм Хёйе, ладьевидных постройках Треллеборга, Аггерсборга и Фюрката в Дании, викингских "корабельных погребениях" Норвегии, шведских и готландских рунических камнях, и наконец — выпуклых стенах первой христианской церкви в Гренландии, в норманнском поселении Браттахлид в Эйриксфьорде.

В первые столетия железного века Скандинавия переживала упадок. Археология этого периода значительно беднее: золота мало, а серебра пока нет, погребальный инвентарь встречается реже и куда более скуден, вотивные клады не представлены вовсе. Если граница распространения бронзы проходила примерно на 68° северной широты, железо достигает лишь 60° — примерно широты нынешних Осло и Уппсалы. Уровень мастерства ремесленников катастрофически падает.

Чем же был вызван регресс? В силу каких причин нарушились связи северных стран с югом? Чтобы ответить на эти вопросы, достаточно вспомнить, что в историографии данный период европейской истории определяется как «кельтский» железный век. Именно в то время кельтские народы, жившие в верховьях Рейна, бассейне Дуная и на территории нынешней восточной Франции, вторглись в Испанию, Италию, Венгрию, на Балканы и даже в Малую Азию, а на западе достигли берегов Атлантического океана и заселили Британские острова.

Кельтские военные вожди, которым требовались колесницы и конская упряжь, оружие и украшения, из чисто практических соображений покровительствовали мастерам и ремесленникам, изготовлявшим для них прекрасные вещи. При этом главной фигурой в кельтском обществе, безусловно, был и оставался воин, однако благополучие его целиком зависело от тружеников-землепашцев. Кельтские племена, с их слабой и неустойчивой политической организацией, не представляли сколько-нибудь серьезной угрозы для урбанизированного Средиземноморья. Однако нестабильность, которую они вносили в жизнь стран континентальной Европы, сказалась неблагоприятно на судьбах севера. Торговые и культурные связи между Скандинавией и этрусской и греческой цивилизациями оборвались, и на какое-то время северные страны оказались в изоляции.

В дальнейшем подобная ситуация повторялась не раз: географическое положение скандинавских стран, располагавшихся где-то на границе (а иногда и за пределами) ойкумены, обрекало их на роль аутсайдеров. Помимо всего прочего, Ютландия перестала быть главным поставщиком янтаря, а прусский янтарь не приносил дохода Зеландии и островам.

Немаловажную роль сыграли также климатические изменения. На протяжении всего бронзового века умеренно теплый и относительно сухой климат Скандинавии благоприятствовал ее экономическому и культурному развитию. Он позволял существовать вполне безбедно и людям, и тем диким зверям и птицам, на которых они охотились, добывая себе пищу. Границы возделанных земель и пастбищ расширялись, и одновременно развивалась культура земледелия. Быстрое и резкое ухудшение климата в начале железного века сказалось сильнее всего в северных районах; все источники единодушно указывают, что условия для жизни там были намного суровее, чем в Дании и южных частях Норвегии и Швеции. Главную проблему составляла, вероятно, зимовка скота, но холода и постоянные дожди мешали, в общем, любой деятельности. Если таинственная земля Туле, упоминаемая греческим географом Пифеем Массалийским, реально представляет собой некую часть западного побережья Норвегии, его описание, вероятно, относится именно к этим трудным для северян временам. Тяжелый плуг, грубый хлеб, смертоносное оружие и длинные штаны, отмеченные как отличительные признаки скандинавов в европейских исторических и географических сочинениях, появились под давлением суровых внешних обстоятельств.

Пифей, исследовавший берега Европы от Кадиса до Дона, в 330–300 гг. до н. э. отправился в путешествие на северо-запад, которое затем описал в своем трактате "Об океане". Этот труд не сохранился, и все наши сведения по данному вопросу весьма сомнительны. После шестидневного плавания на север от Британии, сообщает Пифей (точнее, невежественные и пристрастные географы более поздних времен, пересказывающие его сочинение), он добрался до земли, которая лежит, судя по всему, у самого Северного Полярного круга. Ее населяют варвары, живущие земледелием. У них мало скота, зато есть просо и травы, корни и плоды. Из зерна и меда они готовят некий возбуждающий напиток, причем зерно молотят в помещениях, поскольку дожди в тех местах идут так часто, что молотить под открытым небом нет возможности.

Впрочем, Пифей, повествуя о своем северном путешествии, описывает и другие, более приветливые земли. Он упоминает о янтарном острове Абалус (Хелиголанд?), обитатели которого продают дары моря народу, называемому тевтонами. Пифей рассказывает также об ингвеонах, а кроме того, о готах или гутонах. Тевтоны, судя по всему, жили на северо-западе Ютландии, на территории современного датского округа Тю, между Лимафьордом и Яммербутом. Восточнее, в Химмерланде, между Лимафьордом, Мариагерфьордом и Каттегатом, предположительно обитали кимвры.

Упоминания об этих двух народах подводят нас ко второму этапу во взаимоотношениях скандинавских народов раннего железного века и развитых культур Средиземноморья. В течение нескольких десятилетий, предшествовавших 100 г. до н. э., тевтоны и кимвры постоянно воевали с римскими армиями в Галлии, Испании и северной Италии и нередко выходили в этих сражениях победителями. Кровавый и разрушительный обряд, которым кимвры отмечали свою победу над римлянами при Аравсионе (совр. Оранж) в 105 г. до н. э. описан Орозием в его "Всемирной истории":

"Враги (кимвры), захватив оба лагеря и огромную добычу, в ходе какого-то неизвестного и невиданного священнодействия уничтожили все, чем овладели. Одежды были порваны и выброшены, золото и серебро сброшено в реку, воинские панцири изрублены, конские фалеры искорежены, сами кони низвергнуты в пучину вод, а люди повешены на деревьях — в результате ни победитель не насладился ничем из захваченного, ни побежденный не увидел никакого милосердия" (1).

В I в. до н. э. победный ритуал кимвров описал Страбон. Их жрицы, старые женщины, одетые в белое, надевали на пленников венки, а потом вели их к огромному бронзовому котлу. Там одна из них, стоя на лестнице или возвышении с мечом в руке, по очереди перерезала пленникам горло, предварительно заставив жертву нагнуться над краем котла, так чтобы жертвенная кровь, использовавшаяся, кроме того, для прорицаний, стекала в него. Похожая сцена изображена в числе прочих на серебряной чаше из Гундерструпа, найденной на родине кимвров, в Химмерланде, в Ютландии, и сама чаша (прекрасная работа кельтских мастеров II–I вв. до н. э., привезенная, вероятно, из Франции или юго-восточных земель), возможно, использовалась для тех же ужасных целей. В сочинениях классических авторов содержится немало указаний на то, что вторжения воинственных скандинавов всерьез испугали европейцев. С какого-то момента в них участвовали не только тевтоны и кимвры. И опять-таки подобная ситуация повторялась затем не раз: неурядицы в северных землях грозили неисчислимыми бедами тем, кто жил далеко к югу. Отчасти именно экономические трудности (хотя и не только они) вынудили лангобардов покинуть Сконе и отправиться в странствия, приведшие их к концу VI в. через низовья Эльбы и Дунай в Италию. Бургунды, жившие, по весьма недостоверным свидетельствам, в Борнхольме (Боргундархольм) в надежде на лучшее будущее переселились в северо-восточные области Германии, в то время как ругии из Рогаланда, в юго-западной Норвегии (идентифицировать их сколько-нибудь определенно не представляется возможным), обрели более радужное настоящее на южном побережье Балтийского моря. Готы, обитавшие на территории современных шведских Эстер- и Вестеръётланда (хотя предположение, что их прародиной был остров Готланд, представляется весьма спорным), снискали себе новую родину и известность в северной Германии. Могущество кельтов шло на убыль; народы, которые Посейдоний Апамейский именует германцами, продвигались на юг в поисках земли, богатства и военной добычи, а также возможностей торговать, грабить и совершать подвиги. Скандинавия, большой остров Скандза, которую Иордан позднее назовет "мастерской (officina) племен и утробой (vagina) народов", впервые заявила о себе в таком качестве.

Следующая фаза железного века в Скандинавии, римская, примерно соответствует первым четырем векам христианства. Южное влияние и на сей раз оказалось плодотворным: народы севера восстали из материальной и духовной нищеты. Кельты отступили под натиском римских армий. Новые властители Средиземноморья отвоевывали себе территории, а германские племена продвигались все дальше на юг — и эти две силы неизбежно должны были прийти в соприкосновение. Встречи на Дунае и Рейне порой происходили мирно, порой приводили к военным столкновениям. Культурные контакты были особенно тесными в королевстве маркоманнов в Богемии, имевшем обширные торговые связи с севером.

По Эльбе и Висле пролегали важные торговые пути — в Ютландию, к балтийским островам и в Швецию. Чуть в стороне проходил восточный путь, идущий с Черного моря, и, возможно, другие, в том числе пересекавшие территорию нынешней России, важность которых стала понятна после 200 г., когда готы сделались основными поставщиками материальных и культурных ценностей на север. Существовал также западный морской путь из Галлии через устье Рейна и Фризские острова в Гольштейн и оттуда в Скандинавию. Таким образом, Зеландия и соседние с ней острова оказывались в исключительно выгодном положении, и нет ничего удивительного, что именно там и на острове Фюн находят в погребениях превосходнейшую серебряную и бронзовую посуду (достаточно вспомнить богато украшенный ковш из захоронения в Хобю на Лолланде), кубки цветного стекла и чаши с цветными изображениями животных (прекрасные образцы обнаружены в Нордрупе, Варпелеве и Химлингёйе).

Погребальные обряды в очередной раз изменились. Кремация обнаруживается практически везде, но ингумация по римскому образцу также широко распространена. Наряду с мужскими встречаются и роскошные женские погребения: умершего хоронили с вином и пищей, чашами и посудой, кубками и кувшинами, словно приготовленными для богатого пира. Серебро и золото рекой текли на север, римские монеты в большом количестве попадали на Готланд, Сконе, Борнхольм и датские острова; и каждая вещь — будь то меч или застежка, филигрань, шпилька для волос или горшок — разжигала страсть честолюбивого соперничества в сердцах местных мастеров. На юг в обмен на все это уходили кожи и меха, янтарь, моржовый клык и рабы. А кроме того, война приносила не меньшую прибыль, чем торговля.

Постепенно, хотя и очень медленно, географы и этнографы с юга открывали для себя северные земли. На заре христианской эры император Август снарядил флот, который отправился за Рейн к северному побережью Германии, а оттуда вокруг Ютландии до Каттегата, в результате чего кимвры, харуды, семноны и другие германские народы этих земель "прислали вестников, ища дружбы со мною (Августом) и римским народом". В правление Нерона, около 60 г. н. э., другая флотилия вышла в Балтийское море; а чуть позже Плиний Старший включил в свою "Естественную историю" довольно путаное описание Коданского залива за Ютландией, со множеством островов, самый большой из которых — Skandinavia. У нас есть все основания идентифицировать этот остров Плиния с южной конечностью Скандинавского полуострова. В конце I в. н. э. Тацит располагал вполне конкретными и достоверными сведениями о наиболее известном из скандинавских народов — свионах. Свионы "помимо воинов и оружия… сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа". "Им свойственно почитание власти, и поэтому ими единолично, и не на основании временного и условного права господствовать, безо всяких ограничений повелевает царь" (2). Речь идет, очевидно, о свеях (Sviar или Svear), шведах Упплёнда, у которых уже существовали к тому времени внутриплеменные связи, более тесные и прочные, чем у их соседей. Рядом с ними обитают ситоны, во всех отношениях похожие на свионов, с той лишь разницей, что они "пали до того, что над ними властвует женщина". Это, скорее всего, кайнулайсет, квены "Саги об Эгиле", квенас Охтхере (Оттара) и короля Альфреда, чье племенное самоназвание, финское и лапландское, было неправильно истолковано как производное от древнескандинавского kvan, kv?n — «женщина» (мн. ч. kvenna). Из-за этого Квенланд — западное побережье Ботнического залива, к северу от Упплёнда, по недоразумению превратился в землю амазонок, terra feminarum Адама Бременского.

В следующие пятьдесят лет имевшиеся сведения о севере систематизировал и пополнил Птолемей. К востоку от Ютландии, сообщает он, располагаются четыре острова, называемые Скандия. Три из них (вероятно, какие-то из датских островов) невелики, это Skandiadi nesoi; но тот, что лежит дальше всего к востоку, напротив устья Вислы — собственно Скандия — большой. Птолемей, должно быть, имеет в виду Скандинавский полуостров, и среди племен, населяющих его, он называет гоутай, в коих, вероятно, нам следует признать гаутов, и хайдейной, которых есть соблазн отождествить с хейднирами из Хейдмёрка в Норвегии. Обширные области на севере пока скрыты во тьме неведения, но облик некоторых важных регионов уже начинает вырисовываться яснее. А за абрисами германских племен маячат первобытно-диковинные финны и саамы, их ближайшие северные соседи.

Далее, к сожалению, наши источники умолкают почти на четыре столетия, и лишь сочинения конца V — начала VI в. дают некое представление о том, что являли собой в ту далекую эпоху скандинавские земли. В VI в. Кассиодор, приближенный и советник остготского короля в Италии Теодориха (493–526), составил солидный исторический труд "Происхождение и деяния готов". А поскольку готы помнили о своем скандинавском происхождении, Кассиодор описывает север доброжелательно, хотя временами удивленно. Его книга не сохранилась, но ее сокращенное изложение содержится в «Getica» Иордана, созданной тридцатью годами позже. Снова мы читаем о большом острове Скандза, который населяет множество разных народов. Не все их можно идентифицировать, но прогресс в знании очевиден. На дальнем севере живут адогиты: в их землях летом в течение сорока дней не бывает ночи, а зимой царит непроглядная тьма. Там же на севере обитают скререфенны, которые не растят зерно, а едят мясо диких животных и птичьи яйца. Нам рассказывают о суэханс, или шведах, с их чудесными лошадьми и прославленными темными мехами, которые они присылают на римские рынки, и о прочих племенах, память о которых сохранилась в названиях шведских провинций: халлин (Халланд), лиотида (средневековый Лютгуд, современный Луггуд, возле Хельсингборга), бергио (возможно, Бьяре) и конечно же гаути-готы (Вестеръётланд?), и шведы, на сей раз именуемые суетиди. Называются также народы, живущие в Раумарике и Ранрике (нынешний Богуслен) и в Норвегии: граннии из Гренланда, аугандзы из Агдира, арохи из Хёрдаланда, ругии из Рогаланда, над которыми "был немного лет тому назад королем Родвульф. Он, презрев свое королевство, укрылся под защиту Теодориха, короля готов, и нашел то, что искал". Эти племена, говорит Иордан, сражаются "со звериной лютостью" и превосходят германцев "как телом, так и духом". Данное Иорданом описание народов Швеции и Норвегии более содержательно, чем прежние беглые заметки, и согласуется с данными современной археологии. Но мы обязаны ему не только этим. Тацит оставил нам важнейшее свидетельство касательно существования института королевской власти у шведов-свионов около 100 г. н. э. Сообщаемые Иорданом сведения о том, что дани или даны, жившие в VI в. в Дании, вытеснили оттуда эрулов (герулов), прежних ее обитателей или завоевателей, не менее значимы.

Шведы, сообщает Иордан, славятся как самый высокорослый из северных народов. Однако даны, принадлежащие к той же расе, что и шведы, могут претендовать здесь на первенство. Норвежские племена Хёрдаланда и Рогаланда также отличаются высоким ростом.

Имеется еще Прокопий, византийский историк, который сопровождал Велизария в походах против вандалов и остготов и чуть позже 550 г. увековечил военные кампании Юстиниана в своей "Истории войн". Рассуждая о той судьбе, которая ждала эрулов после сокрушительного поражения от лангобардов около 505 г., Прокопий вспоминает попутно и об их северной родине, куда некоторым из них суждено было вернуться. Родиной эрулов он называет землю данов. На острове Туле — очевидно, Скандинавском полуострове — эрулы обосновались по возвращении: они поселились там по соседству с гоутай (вероятно, гаутами), живущими к югу от Упплёнда. Большая часть Туле — гола и необитаема, но на оставшейся земле нашлось место для тринадцати племен — каждое со своим королем. Прокопий оставил нам замечательное описание полуночного солнца, но поразительнее всего его сведения о скритифиони, скререфеннай Иордана, саамах, чей образ жизни мало чем отличается от звериного. Они — охотники, не делают вина и не выращивают хлеб. Они не носят ни тканых одежд, ни обуви, а прикрывают тела шкурами убитых на охоте животных, мясо которых идет им в пищу, предварительно скрепив их жилами. Даже детей они выкармливают иначе, чем это делается у всех остальных народов, Их дети не знают вкуса молока и не касаются материнской груди, их питают костным мозгом, который добывают из костей все тех же животных. Произведя на свет ребенка, женщина заворачивает его в шкуру и подвешивает к дереву, после чего кладет в рот новорожденному костный мозг и уходит со своим мужем охотиться. Остальные обитатели Туле, согласно Прокопию, не слишком отличаются от обычных людей; хотя он считает нужным отметить, что они поклоняются множеству богов и демонов и совершают в угоду им жестокие обряды с человеческими жертвами.

Обратившись к сочинениям Иордана и Прокопия, мы ушли на целое столетие от римского железного века и вступили в германский железный век, непосредственно предшествующий эпохе викингов. Границей и одновременно связующим звеном между этими историческими периодами, охватывающими, соответственно, первые и вторые четыре столетия христианской эры, служит эпоха Великого переселения народов. Здесь уместно вспомнить о переселении кимвров и тевтонов незадолго до начала I в. н. э. и последующих передвижениях лангобардов, готов и бургундов, хотя миграции, имевшие место в рассматриваемый нами сейчас период, толчком к которым послужили вторжение гуннов на юг во второй половине IV в. и ослабление римского влияния сначала в провинциях, а в конце концов и в Италии, происходили с куда большим размахом. С них, можно сказать, начинается история Средневековья, но детали их не представляют для нас особого интереса. В ряде случаев — как это было с вестготами, остготами и бургундами — заключались фиктивные союзы, позволявшие чужеземцам утвердиться на римской территории, в других (лангобарды, эрулы, алеманны и франки) имела место неприкрытая агрессия, но в действительности все эти народы выступали как завоеватели, а не как союзники империи. Эрулы, остготы и лангобарды заняли Италию, франки, вестготы, алеманны, бавары и бургунды разделили Галлию. Вестготы из Галлии повернули на юг и захватили Испанию, а вандалы двинулись через Андалусию в Северную Африку. В середине V в. англы и саксы, с небольшой примесью ютов и фризов, покинули свои земли в «датской» Скандинавии, в результате чего на месте римской Британии возникла германская Англия. Проследить эти миграции или хотя бы те из них, в которых участвовали скандинавские народы, — задача крайне сложная и трудоемкая, к тому же не имеющая непосредственного отношения к теме данной книги. Однако даже беглого рассмотрения трех основных аспектов проблемы достаточно, чтобы увидеть, что викингская экспансия, начавшаяся почти четыре столетия спустя, по сути, не представляла собой ничего нового.

Начнем с эрулов, или, как называют их древние авторы, герулов. В некие давние времена они, судя по всему, жили на датских островах или на юге Ютландии, а возможно, и там, и там. Не исключено, что они обитали в Сконе, в Швеции. О них шла слава как о воинственном племени, промышлявшем сбором дани и пиратством. В III в. их деяния вызвали крайнее недовольство обитателей Причерноморья, куда эрулы (хотя и не все) пришли вслед за готами. Упоминается также, что в 289 г. н. э. они вторглись в Галлию вместе с хабионами, о которых практически ничего не известно. В IV в. часть эрулов приняла владычество Эрманариха, прославленного короля остготов, а вскоре после этого их разбили пришедшие гунны. Говорится еще, что в середине V в. они совершили опустошительный набег на испанское побережье, но были ли это кочевые эрулы, или эрулы, приплывшие из своих родных северных земель, неизвестно. В последующие столетия повсюду, где только затевались войны или грабительские набеги, немедленно появлялись голубоглазые эрулы-наемники в нащечниках. После того как эрулов один за другим разбили Эрманарих (ок. 350 г.), Теодорих (ок. 490 г.) и евнух Нарсес (556 г.), они получили репутацию самых доблестных и отчаянных неудачников в ранней истории германских племен. Прокопий крайне суров к эрулам, которые жили на юге. Он называет их нечестивыми, жадными, неистовыми, бесстыжими, грязными, изуверскими, подлыми и самыми распутными из людей. Среди прочего, они имели обыкновение убивать заболевших стариков. Иордан сообщает, что эрулов прогнали из Дании даны, и если толковать туманную шестую строку «Беовульфа» — "egsode eorle" (в рукописи eorl) в том смысле, что Скильд Скевинг, эпонимический родоначальник датской династии Скильдингов (Скьёльдунгов), "устрашил эрулов" (хотя, возможно, erul то же, что eorl, jarl, — воин благородного происхождения), можно увидеть в ней некое подтверждение того, что эрулов считали доблестными воинами не только в чужих, но и в их собственных северных землях. Никто не стал бы прославлять Скильда за то, что он устрашил какой-нибудь слабый и мирный народ, — нет, перед его противниками трепетал весь север. Когда эрулов изгнали, мы не можем сказать, предположительно, ближе к концу V в. Куда они после этого отправились, неизвестно — вероятно, присоединились к своим соплеменникам, обитавшим где-то в районе современной Венгрии. Однако, опираясь на данные археологических и антропологических исследований, с той же степенью достоверности (или недостоверности) можно предположить, что даны вытеснили эрулов с их земель где-то около 200 г. или чуть позже, что позволяет объяснить их передвижения по Южной Европе в III в. Так или иначе, после более или менее длительного отсутствия эрулы, потерпев поражение от лангобардов около 505 г., вернулись в Скандинавию и обосновались на сей раз по соседству с гаутами в южной Швеции. Возможно, их заслуга в истории севера состоит вовсе не в этих бестолковых и неудачных переселениях туда-сюда, а в том, что они каким-то образом причастны к созданию рунического алфавита и рунического письма. В скандинавских рунических надписях постоянно встречается слово erilaR (eirilaR), что, по всей вероятности, означает «эрульский»; похоже, эрулы настолько прославились как знатоки рун, что их имя стало нарицательным.

Примерно в то же время, когда эрулы, согласно Иордану, вернулись, чтобы поселиться рядом с гоутай, или гаутами, сами гауты (или народ с похожим именем, который каким-то образом с ними перепутали) внесли свою лепту в обширный перечень южных походов, предпринятых скандинавскими племенами. На этот счет у нас есть свидетельства источников, и даже нескольких. Имя гаутского короля дошло до нас в древнеанглийской форме — Хигелак. В древнеанглийской эпической поэме «Беовульф» говорится, что Хигелак был королем geatas. Однажды он собрался в суровый военный поход против франков (hugas) и повел свои корабли во Фризию, где погиб в битве: "…сгибнул Хигелак, / войсководитель, / гаутский (3) конунг: / в пылу сраженья / на поле фризском / потомок Хределя / пал наземь, / мечами иссеченный…" (4) Король пал в сражении с войском хетваров из низовий Рейна. Хигелак отправился в гибельный поход, в котором, как говорится в «Беовульфе», пали все его спутники, кроме одного, около 521 г. — тому можно найти подтверждения в двух франкских источниках — "Historia Francorum" епископа Григория Турского (ум. 594 г.) и анонимной "Liber Historiae Francorum" VIII в., а также в английской "Liber Monstrorum" ("De Monstris et de Belluis Liber"), трактате VIII в., посвященном различным диковинам. Говорится, что некий король, звавшийся Х(л)охилак-Хьюглаук-Хюглак отправился в пиратский морской поход в землю атуариев, фризского племени, жившего на территории империи меровингов в низовьях Рейна и Зейдер-Зе. Люди Хьюглаука разорили некое поселение и унесли добычу на свои корабли. Сам король остался на берегу, и его настиг и убил Теодеберт, сын франкского властителя Теодориха. Теодеберт также захватил корабли Хьюглаука и вернул награбленное добро владельцам. Король Хьюглаук, правивший гаутами (qui imperavit Getis), был таким гигантом, что ни одна лошадь не могла его нести; скелет Хьюглаука (ossa) долгое время хранился на острове в устье Рейна, и его показывали любопытным как диковину. В том, что две франкские хроники называют Х(л)охилака королем данов, а не гаутов, нет ничего удивительного. Едва ли Григорий Турский знал о народах, населявших в VI в. Данию и Швецию, и их истории много больше, чем знаем мы, и, естественно, он мог спутать данов и гаутов, живших по соседству. Данов франки знали и использовали это название для разных народов "оттуда с севера", как это случалось не раз и в последующие века.

Aduentus Saxonum, переселение англосаксов в Британию и возникновение там германских королевств, — одно из самых значительных событий эпохи Великого переселения народов. Однако и здесь, как и в истории рассматриваемого нами периода в целом, многое остается неясным. Откуда пришли переселенцы, к каким конкретно племенам они принадлежали, что толкало их к походам и завоеваниям, куда именно они приплывали и каковы были дальнейшие их передвижения, сколь долго и твердо сопротивлялось местное население, какую роль во всем этом играл Хенгест, насколько исторична артуровская Британия — на все эти вопросы у нас нет четких ответов. К счастью, в нашем кратком изложении предыстории викингов обсуждать эти проблемы нет необходимости. Ибо, даже если не уточнять, какое отношение юты имели к Ютландии, и не пытаться определить, где конкретно располагались упомянутый у Беды Ангулус и земля, "известная ныне как Старая Саксония" (5), в общих чертах картина ясна. Переселявшиеся (в первую очередь из-за нехватки земель) народы пришли в основном с датских островов; из южной Ютландии (т. е. из Шлезвига), где, согласно Беде, вовсе не осталось населения (этот массовый уход, если он имел место, во многом позволяет объяснить продвижение данов на запад — с островов в Ютландию); с перешейка Кимврийского полуострова (т. е. из Гольштейна); из верховий Эльбы, с берегов Везера и Эмса на западе и из прибрежных областей Зейдер-Зе и низовий Рейна на юге. Самое раннее свидетельство о новых обитателях Британии оставил Прокопий, оно относится к середине VI в. Византийский историк якобы говорил с неким англом (Angiloi), входившим в состав посольства, которое отправил к императору Юстиниану в Константинополь франкский король Теодеберт. О населении Британии у Прокопия были довольно странные представления, ибо среди прочих он называет души умерших, которые уходят из Галлии на острова через пролив. Из более осязаемых жителей он упоминает англов, фризов (Frissones) и бриттов; каждый из этих народов имеет своего короля, и все они настолько плодовиты, что ежегодно отправляют множество мужчин, женщин и детей за море, в землю франков.

У нас есть немало доказательств того, что в первой половине VI в. произошло массовое переселение бриттов в Арморику (Бретань). С другой стороны, волна германских переселенцев, хлынувшая в Британию, в какой-то момента откатилась назад на континент, натолкнувшись на некое временное препятствие, — об этом упоминается в "Traslatio Sancti Alexandri", написанном в Фульде, а из более ранних источников — у Гильдаса. В упомянутых свидетельствах наибольший интерес для нас представляет то, что, как сообщает монах из Фульда, переселенцы VI в. вернулись в устье Эльбы, на свою прежнюю родину.

Король Альфред, как и Беда, считал англов скандинавским народом, а их родиной — Шлезвиг и окрестные острова, о которых ему рассказывал норвежец Оттар. В древнеанглийской поэме «Видсид» упоминается Онгель — земля, где правил Оффа, к северу от реки Эйдер (Фифельдор).

Саксы, независимо от того, считать ли их одним племенем или предположить, что это имя было собирательным для нескольких родственных племен, населявших территорию от Гольштейна до Эмса (либо даже для всех племен, промышлявших пиратством на этой территории и в близлежащих землях), определенно не принадлежали к скандинавским народам. Тем не менее на протяжении почти семи сотен лет они постоянно присутствуют в истории Скандинавии. Этот деятельный, закаленный в сражениях и привычный к трудностям народ за три века, начиная со 150 г. н. э., расселился по весьма обширной территории — умение саксов расчищать леса и осушать болота, равно как и их воинское искусство немало способствовали расширению их владений. Для нас особенно интересен тот факт, что в 400–450 гг. саксы пришли во Фризию. "Бог создал море, но берег создали фризы", — гласит древнее речение. Терпы — курганы, защищавшие побережья Фризии от натиска моря, возводились в течение многих веков на всем побережье от Везера до Зейдер-Зе. Сначала небольшие, со временем они достигли таких размеров, чтобы на них могло разместиться средних размеров поселение. Исходя из того, что саксы поселились во Фризии в начале V в., легко понять, почему Прокопий говорит о Frissones, живущих в Британии, в то время как другие ранние авторы, видимо, причисляют выходцев из Фризии к Saxones. Позднее все названия отдельных племен, народностей и языков потерялись, и осталось одно общее имя Angli, Angelcynn или Englisc, которое затем превратилось в English. Впрочем, в валлийском и гэльском до наших дней сохранились древние названия Saesneg и Sassenach, не вполне свободные от отрицательных коннотаций, связанных с пиратством и варварством.

Глава 2. Легендарная история шведов и данов

Теперь, после всех скитаний по суше и по водам, мы возвращаемся опять в Скандинавию, во времена возникновения шведского и датского королевств. В Норвегии образование единой народности и государства изначально шло медленнее. Очень долгое время на этой длинной, узкой и извилистой полоске земли, окруженной морями и горами, существовали лишь разрозненные мелкие королевства. Если не принимать в расчет правление полулегендарного завоевателя Хальвдана Белая Кость, ситуация в Норвегии коренным образом изменилась лишь на заре эпохи викингов, когда Хальвдан Черный, отец Харальда Прекрасноволосого, подчинил себе южные и западные фюльки.

Что касается Швеции и Дании, мы не знаем, когда и каким образом шведы Упплёнда и даны обрели власть над соседними племенами. Однако о том, что это в конце концов случилось, свидетельствуют песни и легенды, археологические находки и тот очевидный факт, что именно от названий этих двух народов произошли имена земель, о которых идет речь.

О шведах можно сказать следующее. Согласно Тациту, писавшему примерно в 100 г. н. э., они были самым могущественным и организованным из племен, населявших Упплёнд. Кроме того, по прошествии некоего времени (точная датировка колеблется в ошеломляюще широких пределах от примерно 550-го до 1000 г.) они потеснили своих южных соседей в Вестер- и Эстеръётланде и, несмотря на принудительный обмен землями с Данией, фактически стали хозяевами в своей части Скандинавии. Основным источником сведений о «темных» VI–VII вв. истории шведов является древнеанглийская героическая элегия «Беовульф», точнее, те ее эпизоды, в которых рассказывается о войнах шведов и геатов. Книги, посвященные этой теме, могли бы, наверное, составить целую библиотеку, но бесконечные дискуссии всякий раз порождают больше вопросов, нежели истин.

Начать следует с классических положений известнейшего английского исследователя «Беовульфа» Р.В. Чеймберса, кратко изложенных в его «Введении» в изучении поэмы (6). Чеймберс исходил из того, что геаты (др. — англ. geatas), о которых говорится в тексте (7), — не кто иные, как гауты (др. — исл. gautar; др. — шв. gotar), южные соседи шведов. К сожалению, о гаутах мы знаем еще меньше, чем о шведах, а геаты нигде, кроме «Беовульфа» и «Видсида», не упоминаются. Ситуация, однако, не столь безнадежна, как кажется поначалу. Мы вполне можем признать, что фрагменты, где говорится о распре между шведами и гаутами, выдержанные в том же высоком и трагическом стиле, в каком повествуется о походе Хигелака во Фризию, воспринимались сведущими и понимающими слушателями как правдивый рассказ о совершенных деяниях и свершившейся судьбе. Это не история в современном понимании. Из подобного рассказа, сколько ни старайся, нельзя понять политических или экономических мотивировок — здесь действуют и держат ответ за свои поступки герои, короли и предводители, движимые гордостью, жадностью и жаждой мести. Впрочем, в легендах они обычно пытаются защитить или обогатить свой народ, исполнить долг перед королем или родичем или просто становятся жертвой неумолимого Рока. И при всем том шведско-геатские фрагменты «Беовульфа» это не просто занимательная повесть о том, кто кого убил и почему.

В начале VI в. в Упплёнде правил старый, но грозный король, имя которого на английский манер звучит как Онгентеов. На древнескандинавском его звали бы Ангантюр (Angantyr, Angan?er), но короля с таким именем нет в двух известных нам перечнях шведских властителей — стихотворном "Перечне Инглингов", сложенном скальдом Тродольвом из Хвинира примерно в начале IX в., и прозаической "Саге об Инглингах" (ок. 1225 г.). В обоих источниках вместо него назван Эгиль. Что касается предполагаемых королей геатов, то никто из них, кроме Хигелака, в других памятниках вообще не упоминается. В «Беовульфе» линия геатских королей начинается с Хределя. У него было три сына: Херебальд, Хадкюн и Хигелак. По несчастной случайности Хадкюн нечаянно убил своего брата Херебальда стрелой из лука, после чего Хредель умер от горя, оставив королевство Хадкюну. Шведы и геаты постоянно враждовали. Хадкюн решил отомстить за набеги и убийства, чинимые сыновьями Онгентеова. Он отправился в поход в шведские земли и захватил в плен бывшую жену короля. Но Онгентеов, "старец державный", настиг врагов, убил Хадкюна и спас женщину, у которой, правда, геаты отняли все ее золотые украшения. Оставшиеся в живых геаты укрылись в Вороньей Роще. Но шведы окружили их и целую ночь издевались, рассказывая, каким казням они предадут врагов утром. Однако прежде, чем забрезжил рассвет, затрубили походные рога — это Хигелак спешил на помощь родичам со своей дружиной. Теперь уже Онгентеову пришлось отступать. Он укрылся в крепости, за земляными валами, но это ему не помогло — воины Хигелака прорвались внутрь, и старый король пал в битве.

Геаты вернулись домой, и Хигелак правил ими, пока его не убили на юге хетвары. Ему наследовал Хардред, его сын. Однако недолго два народа жили в мире. После Онгентеова королем стал его сын Охтхере (в поэме ничего не говорится об этом, но такое предположение достаточно очевидно), а после смерти Охтхере трон захватил его младший брат Онела. Сыновья Охтхере, Эанмунд и Эадгильс, бежали к извечным врагам шведской династии — геатам. Онела, "морской конунг", один из тех, кто приносил богатство шведам, напал на геатов и убил Хардреда, их короля, и Эанмунда, своего племянника, а потом вернулся домой. У геатов стал править Беовульф. Но родовая распря, в которую оказались втянуты два народа, продолжалась. Геаты поддержали оставшегося в живых сына Охтхере, "послав дружину за море". В этом суровом зимнем походе Онела был убит, и к власти пришел Эадгильс. Однако и это еще не конец, ибо в последних строфах «Беовульфа» явственно звучит предвестье грядущих бедствий. Придут враги, геаты проиграют битву, их жены отправятся в изгнание, и ворон с волком будут глумиться над телами павших воинов.

Западнонорвежские источники — "Перечень Инглингов", "Сага об Инглингах" (8) и составленный Арнгримуром Янссоном в конце XVI в. сокращенный латинский перевод или пересказ не дошедшей до нас "Саги о Скьёльдунгах" (датируемой, вероятно, 1180–1200 гг.) — в целом подтверждают то, что рассказано о распре шведов и геатов в древнеанглийской поэме, хотя в деталях весьма сильно с ней расходятся. В норвежских источниках вовсе не упоминается Беовульф, но, как ни парадоксально, именно без него нам проще всего обойтись. Беовульф, якобы правивший геатами пятьдесят лет, очевидно, вымышленный персонаж; исторические эпизоды поэмы вставлены в рассказ об этом герое, но сам он в них никак не фигурирует. Однако это не единственная проблема. Вместо войны между шведами и гаутами "Сага об Инглингах" сообщает о войнах шведов с данами и ютами. Оттар (Охтхере), король шведов, повел корабли в Данию и разорил Вендиль в Йотланде (9), но пал в морском сражении в Лимафьорде. Победители-даны отнесли его тело на берег и положили на холме на растерзание зверям и птицам. Они также вырезали в насмешку ворону из дерева и отправили ее в Швецию: мол, Оттар-король не больше ее стоит. Впрочем, есть большое подозрение, что этот эпизод "Саги об Инглингах" — результат некоей путаницы. Оттар получил свое прозвище не от ютландского Вендиля, а от Венделя в шведском Упплёнде. Главный курган там зовется курганом Оттара Вендельской Вороны. На самом деле, как сообщает исландский историк XII в. Ари Мудрый (Ари, сын Торгильса) и подтверждает "История Норвегии", восходящая, судя по всему, к оригиналу, написанному около 1170 г., Вендельской Вороной, vendilkraka, звали Эгиля, отца Оттара. Далее можно задаться вопросом, не являются ли Эгиль, отец Оттара, и Онгентеов (Ангантюр), отец Охтхере, одним и тем же лицом. Подобная гипотеза кажется вполне правдоподобной (10). Но вернемся пока к "Саге об Инглингах", в которой история об Эадгильсе и Онеле тоже излагается иначе. В ней Адильс — сын Оттара и наследует ему. Али (Онела) вовсе не был его дядей и никогда не правил шведами. О нем говорится, что он властвовал в норвежском Упплёнде. Но кончается все ровно так же.

"Адильс конунг враждовал с конунгом по имени Али Упплёндский. Он был из Норвегии. Между ними произошла битва на льду озера Венир. Али конунг погиб в этой битве, и Адильс одержал победу. В саге о Скьёльдунгах подробно рассказывается об этой битве…" (11)

"Сага о Скьёльдунгах", как и "Сага об Инглингах", ошибочно называет Али Opplandorum (rex) in Norvegia. Адильс любил хороших лошадей, но в остальном и скальд, и саговая традиция обошлись с ним сурово: перед нами возникает образ какого-то нелепого и незадачливого смутьяна. И даже ездить верхом он не очень умел — в висе говорится, он упал с серого коня на озере Венир, "когда скакал по льду", а по Снорри, он свалился с коня на капище и разбил голову о камень. Это случилось в Уппсале, и погребен Адильс там (12).

В "Саге об Инглингах" называются имена трех шведских конунгов рассматриваемого нами периода, похороненных в Уппсале: Аун, Эгиль и Адильс. Едва ли можно счесть простым совпадением, что в Старой Уппсале имеются три больших кургана, тянущихся цепочкой с северо-востока на юго-запад: их называют курганами Одина, Тора и Фрейра. В двух из них велись раскопки, и там обнаружились обугленные человеческие останки. Умершие были людьми богатыми и знатными, очевидно конунгами, и почти наверняка кем-то из троих, перечисленных Снорри. Имея в виду еще и курган Оттара в двадцати милях к северу, в Венделе, мы можем составить достаточно полный перечень властителей, правивших в Швеции на протяжении VI в. Эти величественные памятники, воздвигнутые в Старой Уппсале, — немые свидетели могущества воинственной шведской династии, последовательно распространявшей свою власть на соседние земли — материковый Гаутланд и ближайший остров Готланд. В Венделе и Вальсъерде с VI по IX в. знатных вождей хоронили в ладьях, тридцати и более футов в длину, с лошадьми и упряжью, собаками (а в одном случае даже с охотничьим соколом), прекрасным оружием, котлами и запасами пищи. В других погребениях в тех же местах примерно того же периода находят стеклянные кубки, украшения с полудрагоценными камнями и эмалью, мечи и замечательные шлемы, сделанные по римскому образцу. Это мир «Беовульфа»; захоронения и поэма, дополняя друг друга, раскрывают облик эпохи (13).

Если в дополнение ко всему сказанному вспомнить эпизод «Беовульфа», где говорится о нападении геатов на Фризию около 521 г., свидетельства древнеанглийской поэмы, норвежских и континентальных источников и археологические данные вроде бы укладываются в некую цельную картину. Не всех, однако, убеждают эти построения. Многим датским и шведским исследователям отождествление геатов и гаутов представляется не вполне правомерным, а самые яростные критики — последователи Вейбулля, работающие в Сконе, категорически не согласны с утверждением сторонников «гаутской» гипотезы, что к 600 г. гаутское королевство распалось. В сильно упрощенном виде их позиция сводится к следующему. В основе «Беовульфа» лежат легенда и народная традиция; поэтому, если содержащиеся в ней сведения, противоречат нашим представлениям об исторических и географических реалиях Швеции VI в., сложившимся в результате анализа иных источников, свидетельства поэмы следует просто отбросить. Для начала, кто такие геаты? Чисто по названию их можно отождествить с гаутами, но с тем же успехом филологи готовы соотнести их и с ютами, которых в древнеанглийских и западно-норвежских источниках именуют Iuti, Iut? Eote, Yte и Jotar, Jutar. Этот последний вариант особенно нравится нефилологам. Кроме того, есть вероятность, что древнеанглийский поэт смешал в одно целое два народа, ютов и гаутов, названия которых не слишком сильно отличаются (g в шведских Gotar, Gotar произносилось как современное y[j]) и о месте жительства которых, как считается, он мало что знал, хотя это только предположение. Если западнонорвежские источники содержат ошибочные сведения относительно Дании, Ютландии, Венделя, Швеции и Гаутланда, то с какой стати мы должны верить древнеанглийской поэме? Разумеется, все подобные заявления нельзя счесть достойными аргументами в пользу того, что геаты — это юты, но у шведских исследователей есть в запасе и более весомые доводы. Если речь идет действительно о ютах, история о морском походе во Фризию (с учетом их высокоразвитого кораблестроения) обретает куда большую реальность. Куда проще представить в роли пиратов ютов, нежели гаутов или шведов. Между Ютландией и устьем Рейна давно существовали торговые и другие связи, и повод для вражды вполне мог найтись. Франкские хронисты называют напавших данами, Dani, а не гаутами, и "Liber Monstrorum" пишет о Хьюглаке как о короле Getae, не Gauti, хотя трудно поверить, что под именем Getae могут скрываться юты. О том, что датский флот потерпел поражение во Фризии, около 565 г. упоминает Венантий Фортунат, епископ Пуатье (530–609). Высказывалось также предположение, что средневековая форма имени древнего торгового города Холлингстедт в Шлезвиге (Hugl?stath, 1285) хранит в себе память о Хьюглауке-Хюглаке-Хигелаке, хотя эта последняя гипотеза выглядит, мягко говоря, неубедительно. Словом, если филология свидетельствует в пользу гаутов, факты из области экономики и политики говорят за ютов.

Но существуют еще фрагменты поэмы, где описаны войны шведов и геатов, при чтении их остается четкое ощущение, что под геатами подразумевались именно гауты, а не какой-либо другой народ. Можно, конечно, предположить, что какая-то часть гаутов жила в северной Ютландии, и таким образом объединить обе версии, но никаких доказательств у нас нет. В результате приходится выбирать между долгими, в течение почти всего VI в., ютско-шведскими войнами, что отнюдь не невозможно, и гаутско-шведскими, тоже вполне вероятными. Так называемыми «фактами» можно в какой-то мере подтвердить и ту и другую версию, но более естественной представляется все же вторая, ибо трудно представить, чтобы англосаксонский поэт, описывая продолжавшиеся на протяжении трех поколений походы из Ютландии в Швецию, не упомянул ни разу о кораблях и морских сражениях. Первоначально гауты жили, вероятно, в Вестеръётланде, но со временем этот могущественный и многочисленный народ заселил земли Эстеръётланда, Дальсланда, Нерке, Вермланда и частично Смоланда. Шведы в свою очередь также претендовали на названные области, так что для войн у шведов и гаутов были поводы. Исходя из всего сказанного гипотеза Чеймберса, если она и не совсем справедлива, все же кажется более обоснованной, чем суждения его оппонентов. Однако при этом едва ли мы вправе, опираясь только на свидетельства «Беовульфа», утверждать, что гауты в конце VI в. потерпели окончательное поражение и шведы захватили их земли. По мнению Курта Вейбулля, гауты сохраняли независимость чуть ли не до 1000 г. и лишь начиная с Олава Скётконунга шведские властители могли по праву именоваться rex Sveorum Gothorumque. В западно-норвежских источниках вплоть до этого времени встречаются многочисленные упоминания о гаутах и Гаутланде, в частности хорошо известный (хотя едва ли заслуживающий доверия) рассказ Снорри о ярле Рёгнвальде, правившем в Гаутланде, чьим содействием Олав сын Трюггви хотел заручиться в борьбе со своими соперниками, в том числе Олавом Скётконунгом (14): Другие исследователи указывают, что, хотя в ранних памятниках упоминается множество разных племен, населявших Швецию, чужестранцы, посещавшие эти земли в IX в., скажем Ансгар, пишут только о шведах. На основании этого делается вывод, что борьба за главенство на данной территории к тому времени уже завершилась (15). Так или иначе, проиграв войну шведам, гауты скорее вошли в состав шведского королевства, нежели вовсе исчезли с лица земли. И во всяком случае, до конца эпохи викингов у них были свои законы и законоговорители, тинги и ярлы, по крайней мере, так сообщают источники. В конце концов шведы подчинили гаутов, но проследить этот процесс поэтапно мы не в состоянии.

История Дании в самом ее начале опять-таки напоминает нам о шведских делах. У нас имеется весьма туманное утверждение Иордана, что даны, сородичи шведов, в какой-то момент между 200-м и 500 г. н. э. то ли захватили земли эрулов, то ли отвоевали захваченные эрулами земли. Кроме того, в легендах мы встречаем эпонимического Дана, сына Иппера, короля шведской Уппсалы, "от которого, как говорят древние предания, ведут свое начало славные династии наших королей, словно полноводные потоки, разбегающиеся от одной большой реки". Покинув Швецию, Дан стал править на Зеландии и соседних островах — Фальстере, Лолланде и Мене; его королевство именовалось Витеслет, Широкая Равнина. Позднее, когда Ютландия, Фюн и Сконе тоже признали власть Дана, королевство стали называть Данмёрк, по его имени. Согласно Саксону Грамматику, у Дана был брат Ангул, чье имя навеки запечатлено в названии "народа англов", позднее, на неисповедимых путях истории, превратившемся в англичан.

Всю эту мешанину необоснованных утверждений нелегко осмыслить; еще труднее делать на ее основании какие-то выводы (даже легенды расходятся между собой: согласно "Хронике королей Лейре" эпонимическими сыновьями Иппера были Нори, Эстен и Дан). Однако здесь можно усмотреть намек на то, что могущественные, богатые и выгодно расположенные Зеландия (с островами и Сконе) и лежащая за проливом Большой Бельт Ютландия (возможно, вместе с Фюном) сыграли важную роль в формировании датского королевства. Разумеется, границы "Большой Дании" установились не сразу и наверняка не раз менялись; междоусобицы и распри подрывали складывавшееся единство, и тем не менее факты говорят за то, что с определенного времени даны стали осознавать себя отдельной, единой народностью, отличной от норвежцев и шведов. Подобные представления складывались в первую очередь в среде знати; простые же люди ощущали скорее свою связь с неким властителем или династией, которым они служили, а не принадлежность к «народу». Кроме того, в связи с возможным изгнанием эрулов и переселением англов и (частично) ютов ответ на вопрос о том, были ли даны одним племенем, занявшим земли, оставленные другими народами, или это имя стало собирательным названием образовавшегося союза племен, живших на Зеландии, малых островах и в Ютландии и изначально именовавшихся по-своему, также оказывается неоднозначным. Но несомненно, народ или союз народов, называвшийся данами, главенствовал на территории современной Дании и в Сконе в начале VI в.

Самые прославленные из легендарных датских конунгов — Скьёльдунги, Скилдинги «Беовульфа», Люди Щита, потомки Скьёльда, который, по "Саге об Инглингах", был сыном Одина, согласно Саксону Грамматику — внуком Дана, а в «Беовульфе» именуется либо "сын Скева", Скильд Скевинг, либо Скильд "со снопом (16)". В «Беовульфе» рассказывается, что его нашли ребенком в ладье, нагруженной бессчетными сокровищами и приплывшей к датскому берегу неведомо откуда. Он явился к данам в трудные времена, устрашил их врагов и стал родоначальником королевской династии, а когда "в час предначертанный" он умер:

Тело снесли его

слуги любимые

на берег моря…

…там был он возложен

на лоно ладейное,

кольцедробитель;

с ним же, под мачтой,

груды сокровищ —

добыча походов…

В дорогу владыку

они наделили

казной не меньшей,

чем те, что когда-то

в море отправили

Скильда-младенца

в суденушке утлом.

Стяг златотканый

высоко над ложем

на мачте упрочив,

они поручили

челн теченьям:

сердца их печальны,

сумрачны души,

и нет человека

из воинов этих,

стоящих под небом,

живущих под крышей,

кто мог бы ответить,

к чьим берегам

причалит плывущий (17).

Что касается конунгов, правивших после Скьёльда, то здесь мы можем похвастаться скорее количеством источников, нежели их достоверностью: Саксон Грамматик (ок. 1200 г.), Свен Агессен (1185 г.), "Хроника конунгов Лейре" (ок. 1160 г.), которая в XIV в. была включена в "Анналы Лунда"), "Роскилльская хроника" (1146 г.), "Langfe?gatal" XI в. К этому перечню можно добавить «Беовульф», сложенный, судя по всему, где-то между 700-м и 750 г., "Сагу о Хрольве Жердинке" и уже упоминавшийся выше латинский пересказ "Саги о Скьёльдунгах". Некоторые из этих источников, в особенности Свен Агессен, кратки, другие, скажем Саксон Грамматик, весьма и весьма пространны. Все требуют осмотрительного к себе отношения и по большей части просто вызывают недоверие. Только там, где заходит речь о Хальвдане, "Хальфдана славного" «Беовульфа», мы выходим из тумана легенд в область истории (и оказываемся, предположительно, где-то в середине V в.). Сын Хальвдана Хродгар был стариком во времена, описанные в «Беовульфе», то есть незадолго до гибели Хигелака, правителя геатов, в 520 г. Он жил в Лейре на Зеландии в высоких, просторных, богато украшенных палатах, звавшихся Хеорот, Палаты Оленя. Старая Лейре (Гамла Лейре) располагается в пяти милях от нынешнего Роскилле: теперь это маленькая деревушка на берегу небольшой речки Корнерап (река Лейре высохла), впадающей в Роскиллефьорд в южном его конце. Исследователь «Беовульфа» и его северных аналогов, оказавшись здесь, вероятно, ощутит некий благоговейный трепет. Как и в некоторых других местах в Дании, в Лейре начиная с каменного века совершались захоронения: подступы к нему охраняют древние, поросшие лесом и травой курганы, и там же находится самый большой на датской территории skibs?tning. По свидетельству Титмара Мерзебургского, в Лейре было когда-то святилище, где совершались кровавые жертвоприношения, там стояли палаты Скьёльдунгов и, согласно легенде, погиб Хрольв Жердинка со своими воинами. Да, наш ученый покинет Лейре глубоко потрясенный и озадаченный. В этом месте, безусловно, жил в X в. некий богатый властитель, удостоившийся «княжеского» погребения, но никаких следов палат Хрольва VI в. в Лейре не обнаружено. Печально думать, что столь высокие властители, какими были датские конунги, оставались без крыши над головой (18), но если их резиденцией была Лейре, мы вынуждены пока признать этот прискорбный факт, и, судя по всему, ситуация вряд ли изменится в будущем. Ровно так же не найдено никаких указаний на существование описанного Титмаром в его Хронике (начало XI в.) капища, где каждый девятый год в январе приносились в жертву богам девяносто девять человек и столько же лошадей, собак и петухов. Впрочем, то, что от святилища ничего не сохранилось, как раз неудивительно.

Конечно, при таком богатстве легендарных и псевдоисторических свидетельств только сверхосторожный ученый не поверит, что Хальвдан-Хальфдан, Хроар-Ро-Хродгар, Хельги-Хальга, Хрольв-Хродвульф действительно правили в Дании, но, к сожалению, все достоверные сведения о них этим и ограничиваются. Скажем, указывает ли имя Хальвдан, означающее «полу-дан», косвенным образом на то, что Скьёльдунги были династией наполовину чужеземного происхождения. Ученый, который взял бы на себя нелегкий труд выяснить родственные связи, первоначальную родину или хотя бы идентифицировать точно данов, ютов, эрулов, хеадобеардов и англов, по справедливости мог бы считаться непревзойденным эрудитом и отчаянным смельчаком.

То же и с Хрольвом. Надо просеять бушель легенд, чтобы добыть крупицу исторической истины, но даже в ней мы не найдем никакой конкретики. Все упоминания о Хрольве в «Беовульфе» и древнеанглийской поэзии несут в себе некое предчувствие грядущего зла. Он доблестно защищал Хеорот от Ингельда и его хеадобеардов, стяжав себе этим деянием великую славу. В «Видсиде» о нем говорится:

Хродвульф с Хродгаром,

храбрые, правили

мирно, совместно,

племянник с дядей,

войско викингов

выгнав за пределы,

силу Ингельда

сломив в сраженье,

порубив у Хеорота

хеадобердов рать (19).

Но он запятнал свое имя тем, что захватил датский трон и изгнал, а возможно, убил собственных двоюродных братьев, сыновей Хродгара. Исландские и датские источники старательно замалчивают это злодеяние, ибо оно совершенно не вяжется ни с характером, ни с позднейшей славой Хрольва, но и они не в силах скрыть правду. Очищенная от легендарных и сказочных подробностей (которыми особенно изобилует исландская "Сага о Хрольве Жердинке") история Хрольва в соответствии с древней датской традицией выглядит так. У Хальвдана, конунга Дании, было два сына, Хроар и Хельги. Хальвдана предательски убил его брат Фроди, правивший в своем собственном королевстве, но сыновья отомстили за него. Хельги стал конунгом. Он был большим любителем женщин, но в этих делах ему катастрофически не везло. За свой порок он и был в конце концов наказан. Его сын, славный Хрольв, родился от безумного кровосмесительного союза Хельги с собственной дочерью Ирсой. Позже Ирса, узнав ужасную правду, сбежала от Хельги и стала женой шведского короля Адильса — того самого пьяницы и лихого наездника Адильса-Эадгильса, который убил конунга Али на льду озера Венир и похоронен в Королевском кургане в Старой Уппсале. Именно туда, в Уппсалу, отправился морем конунг Хельги, чтобы увезти Ирсу домой. Он сошел на берег с сотней людей и Адильс хорошо принял его в своем доме. Но на обратном пути Хельги подстерегала засада: в том жестоком бою даны погибли все до единого. Хрольв наследовал отцу, собрал могучую дружину и укрепил королевство. Его резиденция именовалась Лейре (Hlei?argar?r). "Эта неприступная крепость стояла в датских землях. В величии и роскоши палаты эти не имели себе равных — воистину никто прежде о таком и не слышал". В Лейре собрались воины из всех северных земель. Один из воинов Хрольва, Бёдвар Медвежонок, женился на его родственнице и затем стал убеждать конунга, что пора поквитаться со шведами. Хрольв отправился в поход на Уппсалу, захватил немало сокровищ Адильса, но затем разбросал их, чтобы задержать преследователей, гнавшихся за ним в долине Фюри. В «Беовульфе» есть намек на то, что Хрольв напал на Адильса-Эадгильса, отстаивая права вдовы Али, с которой был в родстве. Если так, он своей цели не достиг, ибо Адильс до конца жизни правил в Швеции, хотя вся слава, с легкой руки сказителей, досталась Хрольву. Шведский поход стал поворотным моментом его жизни: легенды говорят, что обиженный Один после этого отвернулся от него; более рациональное объяснение выглядит так, что враги конунга, которым вовсе не нравились его непомерные амбиции, в конце концов объединились против него. Возглавлял заговор двоюродный брат Хрольва Хьёрвард, согласно "Саге о Скьёльдунгах" — конунг острова Эланд у юго-восточного побережья Швеции. Он привел войско шведов и гаутов к Лейре: ночью они напали на Хрольва и убили его и всех его дружинников, которые предпочли смерть рядом со своим королем бесславной жизни. Хьёрвард тоже пал, и Лейре сгинул "в бушующем пламени".

Легендарная история такого рода — крутая смесь: тот, кто попытается разобраться, например, в преданиях о Xaральде Боевой Зуб, Сигурде Кольцо и кровавой схватке в Бравелле, получит еще более впечатляющий опыт. Тут, однако, следует вспомнить, что героические деяния и династические распри, запечатленные в захватывающих сказаниях, — это далеко не вся история. В этом подернутом дымкой прошлом в Скандинавии происходило и нечто вполне реальное. Дания сформировалась территориально — в ее состав вошли Зеландия (как географический и политический центр), Фальстер, Лолланд и Мен, затем прочие острова, а также земли по другую сторону пролива Эресунн, то есть Сконе и Хал ланд, хотя едва ли Бронхольм. Позднее даны продвинулись на запад и заселили Ютландию к северу от Эйдера — эти земли со временем стали играть столь же важную роль в датских делах, как и Зеландия. Водные пути, пролегавшие через проливы Большой и Малый Бельт и Эресунн, связывали отдельные датские территории; естественными преградами для дальнейшего расселения и, соответственно, расширения владений служили болота и леса на Ютландском перешейке и непроходимые чащи Смоланда в Швеции. В начале христианской эры Сконе (др. — сканд. Skaney), окруженный со всех сторон водой или лесами, являлся, по сути, островом; данное обстоятельство вполне объясняет тот факт, что он практически изначально был включен в орбиту датских интересов. С большой долей уверенности можно предположить, что в период с III по VII в. в этих землях шла жестокая борьба за власть и лилось немало крови; археологические находки указывают на III, VII и VIII вв. как на решающие в судьбах датского королевства. Но подробности нам неизвестны.

Однако два вывода мы все же можем сделать. Пока поэты и сказители слагали песни о королях и героях, поражавшие воображение, но имевшие весьма слабое отношение к действительности, жизнь шла своим чередом. Основой ее на протяжении столетий было и оставалось земледелие. Природные условия в разных областях Дании (а тем более в масштабах Скандинавского полуострова) сильно отличались; но на равнинах и в горных местностях, среди болот, пустошей и лесов, на побережьях и в отдалении от моря, оказывалась ли почва каменистой, песчаной или глинистой — повсюду люди пытались пахать землю и разводить скот, чтобы добыть себе пропитание. К их услугам были и иные дары природы — рыба, дичь, меха; некоторые отправлялись в далекие странствия, увозя с собой местные и доставляя на родину чужеземные товары — необходимые вещи и предметы роскоши. Кузнецы, резчики по дереву, корабелы, гончары, изготовители канатов и сбруи, целители и строители курганов занимались своими делами. Все это прописные истины, но не грех вспомнить их лишний раз. Без землепашцев и ремесленников не было бы героев, без экономики не возникло бы королевства.

Второе, на что следует указать — что основой для становления датского королевства (так же как и шведского и норвежского) были возникшие ранее небольшие сообщества — дворы, мелкие поселения, деревни; и это становление происходило в процессе развития институтов, являвшихся принадлежностью определенных территориально-административных образований, в Дании называвшихся «херед» (др. — сканд. hera?). Реально все, что мы знаем о хереде, относится к эпохе викингов, но существовали они, очевидно, намного раньше. Изначально так именовали, По всей вероятности, отряд конных воинов, но со временем это слово стало применяться для обозначения территории, жители которой съезжались вместе на тинг — общий сход, где вершился суд и решались вопросы, касавшиеся, так или иначе, всех обитателей данной местности. Географические особенности Дании (если не говорить о западной Ютландии и землях, ныне принадлежащих Швеции) позволяли отдельным дворам объединиться в дереве ни, а впоследствии из этих поселений выделились некоторые, особенно удобные для проведения тингов — и даже не одного, а нескольких хередов. Там проводились судебные разбирательства, совершались жертвоприношения, заключались торговые сделки и обсуждались разные прочие дела, и по мере того, как возрастала значимость каждого такого центра, росло влияние рода, главенствовавшего в нем. В Норвегии и Швеции происходило нечто подобное. Одни местные вожди обретали могущество и авторитет за счет других. Каждое сообщество стремилось защитить себя от нападений, а при случае расширить свои владения. Вероятно, на Зеландии и в Ютландии в разное время возникало множество «королевств», каждое — со своим «конунгом»; в Ютландии, как известно, некоторые из них просуществовали, пускай и с перерывами, до X в., до времен Горма Старого. И возможно, чтобы лучше понять географию этих мелких королевств, достаточно составить карту областных тингов и ярмарок. Исходя из 1000 г. можно с большой долей вероятности утверждать, что среди искомых нами центров были Хедебю, Рибе, Орхус, Виборг, Аггерсборг, Линдхольм Хёйе в Ютландии, Роскилле и Рингстед на Зеландии, Оденсе на Фюне и, несомненно, Лунд в Сконе, хотя, как мы знаем, судьба многих из них оказалась достаточно сложной и некоторые со временем даже поменяли свое местоположение.

Первые мелкие королевства появлялись, сливались, делились и исчезали, как пузыри на воде. Не исключено, что большинство распрь и битв, о которых потом складывались героические песни и предания, на деле были заурядными усобицами местных вождей. Случалось, какой-либо из правящих родов преуспевал настолько, что под его властью оказывалась достаточно большая часть датских земель. Вероятно, к числу таких победоносных конунгов-завоевателей следует отнести легендарных Хрольва Жердинку и Харальда Боевой Зуб, если они, конечно, на самом деле существовали. При этом их успех и триумфальные победы обеспечивались не только грызущими щиты берсерками или обманчивым благоволением кого-нибудь из богов или покровительством валькирий, а в основном хорошими урожаями и процветающей торговлей, дававшими необходимые для войны ресурсы. Согласно легендам, ни один конунг, правивший в Дании, не продержался у власти достаточно долго, что вполне соответствует не только законам героического мира, где за триумфом неизбежно следует поражение и гибель, но и реальной политико-экономической ситуации, характерной для Дании этого периода.

Теперь, имея в виду все вышесказанное, можно вернуться к героям и королям. Хитросплетения датской истории на протяжении ста пятидесяти лет после смерти Хрольва (ок. 550 г.?) ставили в тупик средневековых историков, и мы, надо признать, в этом смысле недалеко ушли. Достаточно очевидно, что в этот период имела место жестокая борьба за власть, но о ее участниках и перипетиях нам ничего не известно (20). Даже когда речь заходит об Иваре Широкие Объятья, жившем в VII в., мы блуждаем в царстве фантазий. Он был, как нам говорят, королем Сконе, когда Ингьяльд по прозвищу Коварный из рода Инглингов правил шведами в Уппсале. Ингьяльд расширил пределы своего королевства, убив двенадцать других королей разными бесчестными способами. После того как на него обрушился гнев Ивара, он удалился в свои палаты, пригласив с собой дочь и своих людей, и когда присутствующие вусмерть упились, поджег дом и все они сгорели. "Сага об Инглингах" сообщает, что эта нелепая пиромания стоила Инглингам их королевства в Уппсале и все конунги, правившие в Швеции и Дании с той поры, были потомками Ивара. Далее рассказывается, что он завоевал Швецию и стал властителем всей Дании. Он также захватил большую часть страны Саксов, Восточную Державу (вероятно, земли к востоку от Балтийского моря, в том числе какую-то толику русских земель), и пятую долю Англии — традиционное описание Нортумбрии. Большинство этих утверждений — очевидная нелепость. Авторы "Саги о Скьёльдунгах" и "Круга Земного" увенчали легендарного Ивара лаврами победителя, примерно так же, как Гальфрид Монмутский приписал бриттскому Артуру завоевание Ирландии, Исландии, Готланда, Фарерских островов, Норвегии и Дании: подобные россказни поражают воображение читателя, а кто и как сумеет их опровергнуть? Саксон Грамматик, как ни странно, не упоминает об Иваре вовсе.

О внуке Ивара, Харальде Боевой Зуб, он рассказывает много. Однако и здесь мы вынуждены отыскивать по крупицам реальные факты, вкрапленные в руду легенд. Реальный исторический Харальд, если он вообще существовал, был воинственным и гордым конунгом. Он победил соперников в Дании, в том числе на островах, в Ютландии и Сконе, после чего распространил свою власть на древнее королевство гаутов и, возможно, на саму Уппсалу. Харальд дожил до глубокой старости, оставаясь правителем скорее раздробленной империи или конфедерации, нежели единого королевства: местные короли признавали его верховную власть и ждали случая ее оспорить. В конце концов это, сделал родич Харальда — Сигурд Кольцо. Ранние источники практически единодушно называют его племянником Харальда; но в более поздних он становится конунгом Дании, или Швеции, или Восточного Гаутланда, или Швеции и Восточного Гаутланда вместе. Первое представляется наиболее вероятным. Если Сигурд реально был, он правил к востоку от Эресунна.

Соперничество Харальда и Сигурда разрешилось в сражении при Бравелле, занявшем, наравне с последним боем Хрольва в Лейре, свое место в легендарной героической истории севера. Подданные Харальда, говорят нам, в конце концов невзлюбили его за то, что он был стар и жесток, и решили избавиться от него каким-нибудь неблаговидным образом. Он же предпочел умереть в бою и послал вызов конунгу Сигурду. Тот и другой собрали себе большое войско; на обеих сторонах сражались лучшие воины северных народов: германцы, славяне, жители Курляндии, Ливонии и тогда еще неизвестной Исландии, одетые в железо амазонки, и сам одноглазый бог войны явился на поле сражения в образе Харальдова возничего. Флот Харальда заполнил весь пролив между Зеландией и Сконе, так что его можно было перейти посуху, паруса шведских кораблей закрыли горизонт. Оба войска подошли к месту битвы, вероятно, неподалеку от Бравелле к северу от современного Норркёпинга на северо-восточной границе Восточного Гаутланда. Там они выстроились в боевой порядок, после чего Харальд и Сигурд обратились каждый к своим воинам с речью. Заиграли трубы и жаждущие крови копья устремились в бой. "Казалось, небо пало на землю, поля и леса поглотила бездна; все смешалось, и первозданный Хаос вновь завладел миром. Небеса и твердь слились в неистовом буйстве, и вселенная обратилась в руины" (21). Сражение закончилось только после гибели Харальда: он упал со своей колесницы, и Один-возничий убил его дубинкой, после чего старый конунг присоединился к его дружине в Вальгалле. Сигурд похоронил своего дядю с честью: согласно исландским источникам, он возложил его тело на колесницу и отвез кайрну к месту погребения со всевозможными сокровищами — дарами от победителей; Саксон говорит что его сожгли на роскошном погребальном костре, а прах отправили в Лейре (22).

"На этом закончилась бравеллская война". И на этом заканчивается глава. Хронологические выкладки указываю на то, что сражение при Бравелле происходило в начале VIII в., но с тем же успехом его можно датировать VII и даже VI в. Единственное, что мы можем сказать с уверенностью, — "это была славная победа", и со смертью Харальда Боевой Зуб очередная датско-шведская конфедерация рассыпалась в прах.

В заключение несколько слов следует сказать о Норвегии. На протяжении всего рассматриваемого периода мы отмечаем там первые неудачные попытки отыскать в кипящем котле смут пути к объединению отдельных маленьких королевств. Устанавливаются торговые связи с Европой; прекрасные творения ремесленников оседают в богатых резиденциях и роскошных погребениях; а внимательный наблюдатель может уже увидеть намеки на то, что выходцы из Вестфольда на западном берегу Ослофьорда станут в будущем главными создателями норвежского королевства, и уроженцы Халогаланда в 500 километрах к северу от Вестфольда в сторону Трёндалёга будут основными их соперниками. Но в те ранние времена, о которых здесь шла речи едва ли можно отметить какие-либо значимые политические изменения к северу от Скагеррака, и рассмотрение истории Норвегии придется отложить до следующей главы, посвященной викингским королевствам IX–X вв.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ВИКИНГСКИЕ КОРОЛЕВСТВА ДО КОНЦА X В.

Глава 1. Скандинавское общество, I: различия и единство

До сих пор, говоря о трех скандинавских народах, мы молчаливо предполагали, что, несмотря на все их различия, невзирая на то, что составлявшие их племена и сообщества практически непрерывно воевали со своими соседями, боролись за власть, захватывали новые земли и переселялись в другие области, мы вправе представлять Скандинавию как нечто единое. Теперь, прежде чем обратиться вновь к рассмотрению политической истории, следует пояснить эту мысль.

Первое и очевидное, что объединяет скандинавские страны, — их географическое положение на севере Европы. С этим, конечно, нельзя спорить, однако соседство их было далеко не таким тесным, как у королевств Британских островов или у городов-государств Италии. Древний Кимврийский полуостров — современная Ютландия — является продолжением Северо-Германской низменности, и никакие войны, ведшиеся с начала IX до середины XX в., не нарушили этой естественной природной связи. Плодородные равнины датских островов Фюна, Зеландии, Бронхольма, шведского Сконе напоминают скорее южные побережья пролива Фемарн-Бельт и Прибалтику, чем Норвегию и шведский Нордлёнд. Горы, похожие на обращенный в небо корабельный киль, тянутся с севера на юг от Финнмарка до Ставангра и Вермланда, и на протяжении всего Средневековья восточные и западные области Скандинавского полуострова были практически полностью изолированы друг от друга (23). При этом с востока никакой естественной преграды между Швецией и Финляндией нет — границей служат реки Муонио и Торн, впадающие в Ботнический залив в дальнем его конце. В каком-то смысле Скандинавия без Дании, но вместе с Кольским полуостровом и землями к западу от оси, соединяющей Кандалакшский и Финский заливы, представляла бы более логичное и гармоничное объединение, нежели три скандинавских страны, какими мы их знаем. Но логика мало что значит в человеческих делах, и едва ли сообщество прибалтийских народов, возникни оно вместо скандинавского, оставило бы такой след в истории Средневековья и последующих времен.

Таким образом, при ближайшем рассмотрении оказывается, что география северного региона едва ли могла способствовать объединению. Природные условия внутри его также сильно отличаются. Саксон Грамматик писал в прологе к "Деяниям данов" (ок. 1200 г.):

"Страна эта частью граничит с другими землями, частью омывается морями. Океан здесь образует множество узких заливов, и под его напором земная твердь раскололась на острова. Дания поэтому состоит из множества земель, разбросанных в беспорядке среди бушующих океанских вод. Ютландия, самая обширная из земель, была заселена первой и главенствует в датском королевстве. Она граничит с землей тевтонов, от которой ее отделяет река Эйдер. Ютландия немного расширяется к северу, и дальние ее берега омывает Северный пролив (Скагеррак). Там во фьорде, называемом Лим, рыба водится в таком изобилии, что для местных жителей она служит столь же привычной пищей как и плоды земли…

К востоку от Ютландии находится остров Фунен (Фюн), отделенный от материка узким проливом. Его западное побережье обращено к Ютландии, а восточное — к Зеландии, цветущей земле, славящейся своей щедростью. Остров Зеландия — прекраснейшая из провинций нашей страны — расположен в самом сердце Дании, на равных расстояниях от всех ее границ; а к востоку от него за узкой полосой моря лежит Сконе. Здешние воды год от года радуют рыбаков богатым уловом, а временами рыбы бывает столько, что приходится грести изо всех сил, дабы наполненная сеть не утянула лодку за собой; и ловить рыбу можно безо всякой снасти, просто руками…

Однако, говоря об этих землях, нельзя не рассказать также о Норвегии и Швеции, близких соседях Дании, которые сродни ей также по языку. Поэтому я опишу их местоположение и климат, как я описал местоположение и климат Дании. Эти страны лежат возле Северного полюса под созвездиями Волопас и Большая Медведица. Самые удаленные их области попадают в зону вечной мерзлоты, и холода в этих краях такие лютые, что люди там жить не могут. Норвегию природа наделила бесприютными каменистыми равнинами; скалистые хребты окружают со всех сторон эти бесплодные земли, и одинокие утесы дополняют картину мрачного запустения. В дальних ее пределах дневное светило не заходит и ночью: солнце, презрев порядок чередования света и тьмы, изливает свое сияние постоянно во всякий час…

Скажем же теперь о Норвегии более подробно. Следует знать, что с востока она граничит со Швецией и Гаутландом и с двух сторон берега ее омывает океан. С севера же бурное море отделяет ее от неведомых безымянных земель, где живут, не ведая закона, чудовища-нехристи. Немногие отваживались пересечь эти бушующие воды, и еще меньше тех, кто невредимым возвратился назад.

Далее надо заметить, что верхний рукав Океана (т. е. Балтийское море и Ботнический залив), который рассекает Данию и течет вдоль ее берегов, образует у южного берега Гаутланда довольно широкий залив. Нижний рукав (т. е. Северный Ледовитый океан), омывающий северные побережья Гаутланда и Норвегии, затем сворачивает на восток, становится шире и доходит до границ круга земного. Этот край моря предки наши называли Гандвик (т. е. Белое море). Между Гандвиком и Южным морем лежит узкая полоса земли, и только благодаря тому, что природа воздвигла этот крепостной вал, воды двух морей не могут сойтись и отрезать Норвегию и Швецию от материка, превратив их в остров. На востоке этой земли обитают скритфинны (саамы). Этот народ использует для езды особенное приспособление (лыжи? сани? лапландские akja); кроме того, они страстные охотники и ради этого ухитряются взбираться кружными путями даже на самые неприступные вершины. Ибо, поднимаясь из долины, они сразу начинают кружить туда-сюда среди камней, петляя и сворачивая, пока не окажутся там, где нужно. Они также торгуют в соседних землях звериными шкурами и кожей.

Швеция граничит с Норвегией и Данией на западе, но с юга и востока ее омывает Океан. Еще дальше к востоку обитает множество варварских народов" (24).

Здесь уместно сделать три замечания. Если посмотреть на карту, Скандинавский полуостров протянулся с юго-запада на северо-восток, но в сознании людей традиционно существовало противопоставление «север» — «юг». Земли Дании и Швеции — к югу от Уппсалы, Бронхольма, Эланда и Готланда — приветливы и изобильны. Гор там практически нет, и такие же плодородные равнины раскинулись по обе стороны от Ослофьорда и на норвежских побережьях до Трёндалёга. Северная часть полуострова гористая, холодная и угрюмая. Расстояния огромны. Достаточно напомнить, что от Мальме ближе по прямой до Турции, чем до Нордкапа, а из Осло проще добраться до Рима, чем до Киркенеса. Протяженность береговой линии Норвегии, без учета фьордов и заливов, составляет более 2500 километров. Крайняя южная точка Дании расположена на 55°, а самая северная точка Норвегии на 71° северной широты. Такие расстояния, как и бросающаяся в глаза разница ландшафтов, климатических зон, растительности и животного мира, скорее должны мешать ощущению единства, чем способствовать ему. Даже современный путешественник, заточенный в собственном комфортабельном мирке, ощутит эти разительные контрасты, если отправится в путь, скажем, из тех мест, где когда-то располагался Хедебю и проходила южная датская граница (25), доберется поездом или на машине до Хлотсхольса на севере Ютландии, затем пересечет Скагеррак и из Кристиансанна продолжит плавание вдоль западного и северного побережий мимо Ставангра, Бергена и Трандхейма; пересечет Полярный круг и, посетив Маланген и Тромсё, обогнет бурую глыбу Нордкапа, а оттуда, повторяя маршрут Охтхере, двинется на запад к Вадсё и Белому морю. Не менее впечатляющие перемены он заметит, если сядет в Мальме на поезд и отправится в Стокгольм, оттуда — в Уппсалу, а затем на Эстерсунд и — железной дорогой — к горе Кируна, расположенной чуть южнее 68° северной широты (26). Дальше лежат Лапландия и Финнмарк — не столь мрачные и неприглядные, как мы привыкли думать, но все же слишком угрюмые, чтобы норвежцы и шведы эпохи викингов отважились там поселиться. Все земли, лежащие севернее воображаемой линии, соединяющей на карте Осло и Стокгольм, находятся в широтном поясе Гренландии, Баффиновой Земли и Берингова пролива. Большая часть Скандинавского полуострова расположена в более высоких широтах, чем Камчатка. Но его западные побережья омывает Гольфстрим: море там никогда не замерзает и судоходно круглый год. На берегах Балтики также зимы не столь суровы, как в Гренландии, на севере Канады или в Сибири. Природа здесь, можно сказать, проявила милосердие. Примерно 150 000 островов, разбросанных вдоль берегов Норвегии (то же можно сказать и о балтийских побережьях Швеции и Богуслена), надежно защищают странствующие там суда от своевольных атлантических ветров и непогоды: видимо, Природа, сделав корабли практически единственным доступным средством сообщения, все же позаботилась о том, чтобы судоходство было возможно. Кроме того, она создала в этих водах настоящие рыболовецкие угодья; на юге бонды могли сеять хлеб, севернее разводили скот, на далеких северных плоскогорьях саамам оставалось только пасти оленьи стада и добывать пушнину, но рыбы в море всегда хватало на всех.

Суровые долгие зимы высоких широт, огромные расстояния, сложный рельеф — все это существенно тормозило развитие северных стран. Конечно, в Дании то одному, то другому конунгу, добившемуся главенства в море, удавалось подчинить Ютландию с островами, Зеландию и Сконе, а иногда и Вестфольд. То же самое, хотя и в ограниченных пределах, проделывали потомки Ингви на западных и южных берегах Норвегии. В Швеции правитель, распространивший власть на Уппсалу и водные пути озера Меларен, мог без особого труда утвердиться также на балтийских побережьях и островах. Но по большей части эти возможности оставались неиспользованными. Дания на ранних этапах становления представляла собой в лучшем случае конгломерат разобщенных мелких королевств. Труднодоступные внутренние области Норвегии ни экономически, ни политически не были связаны с более развитыми районами — Трёндалегом, Рогаландом и Виком; а в Швеции Вестеръётланд, Эстеръётланд и Уппсалу разделяли непроходимые леса. Проявления сепаратизма в этих регионах прослеживаются до конца эпохи викингов. Обитатели хуторов и отдаленных поселений и во времена Харальда Сурового или Энунда Якоба интересовались исключительно своими собственными делами и соблюдали заведенный порядок жизни, да и какого-нибудь старого викинга с его обширными владениями и кораблями не так просто было прибрать к рукам. Власть любого северного конунга держалась на военной силе. По отношению к Годфреду, Олаву сыну Трюггви, Свейну Вилобородому или Эйрику Победоносному сравнение с вожаком волчьей стаи выглядит довольно цинично, но в нем есть большая доля правды. У их приближенных была крепкая хватка. Такова суть северных королевств.

Викингские народы, населявшие земли от Ютландского перешейка до Лофотенских островов, Согна и Уппсалы, принадлежали к разным типам и, разумеется, говорить о какой-то "чистой нордической расе" полная нелепость. Исследователи, однако, сходятся на том, что основных скандинавских типа было два: первый — высокий, светловолосый, с белой или красноватой кожей, голубыми глазами, овальным лицом и удлиненным черепом; второй — более низкорослый, со смуглой кожей и русыми или темными волосами, карими глазами, круглыми лицом и черепом. Первые достаточно неопределенные и спорные свидетельства существования этих типов дают захоронения эпохи мегалита; во времена Римской империи в погребениях на территории Дании преобладает «длинноголовый» тип; если обратиться к письменным памятникам, самое раннее свидетельство, не считая упоминаний античных авторов о высокорослости шведов, данов, гаутов и бургундов, содержится в исландских источниках. "Песнь о Риге", датируемая первой половиной X в. и обнаруживающая ощутимое кельтское влияние, описывает на сказочный манер происхождение трех основных сословий викингского общества — рабов, бондов и вождей-воинов. При этом в ней присутствуют весьма живописные зарисовки трех человеческих типов. Сын Рига и Эдды (Прабабки) был темноволос и некрасив, кожа у него на руках грубая и морщинистая, пальцы — узловатые и толстые; этот согбенный раб с большими ступнями — впечатляющий образ работника-пахаря, который на протяжении всей человеческой истории тащит мир на своем горбу. Сын Рига и Аммы (Бабки) родился румяным, с живыми глазами. Но только сын Рига и Мотир (Матери) воплощает северный идеал. О самой Мотир говорится, что у нее:

Брови ярче, а грудь светлее,

и шея белее снега чистейшего…

Сын же ее:

Румяный лицом, а волосы светлые,

Взор его был, как змеиный, страшен… (27)

К счастью, эти яркие образы остались всего лишь образами и не породили никаких зловещих мифов, подобных "расовой теории" наших дней. Не похоже, чтобы во времена, когда писалась "Песнь о Риге", к какому-либо из типов относились с предубеждением или враждебностью. Харальд Прекрасноволосый стал первым конунгом всей Норвегии; его отцом был Хальвдан Черный (svarti), и оба его сына также носили имя Хальвдан: у одного было прозвище Белый (hwiti), у другого, как и у его деда, — Черный. В "Саге об Эгиде" говорится, что один из сыновей Квельдульва, Торольв, был высок и хорош собой, как родичи его матери, а другой, Грим, походил на отца, темноволосого и некрасивого. Та же ситуация повторяется с сыновьями Грима, Торольвом и Эгилем, родившимися в Исландии. Торольв во всем походил на своего дядю — был высок, хорош собой и весел; Эгиль же был темноволос, еще некрасивее, чем его отец, говорил складно, но отличался необузданным нравом. Эгиль стал величайшим из скальдов, и во многих источниках описываются с почтением его широкое лицо, крупный нос, тяжелые подбородок и скулы и суровый вид. Старшего сына Эгиля звали Торстейн Белый. Эти «цветовые» прозвища, так же как и другие — Высокий, Толстый, Тощий, Лысый, — просто описания внешности; в них нет ничего оскорбительного. В свое время много говорилось о разнице в темпераментах людей «светловолосого» и «темноволосого» типа. Нас пытаются убедить, что «длинноголовые» по природе своей изобретатели и авантюристы; они тверды и проявляют в критических ситуациях недюжинную стойкость, при этом умеют повелевать другими и держать себя в руках. Такие люди смотрят на окружающий мир трезво, но не теряют оптимизма и способны получать от жизни удовольствие. «Круглоголовые», в противоположность им, — консервативны и не верят ни себе, ни другим; эти увлекающиеся натуры способны отдаться с жаром политической борьбе, любви или религиозному служению, но легко впадают в отчаяние. В душе их, как отблески лунного света на воде или как гнилушки в темном лесу (выбирайте образ в зависимости от формы вашей собственной головы), мерцают искры музыкальной или поэтической одаренности. Классификация эта весьма наглядна, но (если нам любезно позволят признать, что встречаются и исключения) совершенно бесполезна. В наше время высоких, голубоглазых скандинавов с удлиненным черепом больше всего в Швеции и меньше всего — в Дании; эти данные можно трактовать в том числе как свидетельство того, насколько тесны и долговременны были связи шведов и данов с другими народностями Европы. В целом же у народа, получившего в наследство практическую сметку и вдохновенную мечтательность, жажду знания и горячность чувств, отвагу, стойкость и умение принимать будущее, не забывая о прошлом, едва ли есть повод жаловаться. Скандинавам повезло: плодоносные чужеземные черенки были привиты к крепкому древнему корню и закалились в суровых испытаниях, столь же благотворных для них, сколь и нескончаемых. Представьте себе бескрайние, продуваемые всеми ветрами пустоши Ютландии, непроходимые глухие леса центральной Швеции, застывшие среди безбрежного моря островки Ботнического архипелага, дикие горы Киля, промерзшую, бесприютную северную тундру, бесчисленные острова, фьорды и рифы у западного норвежского побережья; добавьте к этому огромные расстояния, холод и долгие темные зимы, а заодно — неистребимую мечту о власти и величии, которая созидала, пересоздавала и повергала в прах северные королевства задолго до эпохи викингов и много столетий после нее, и вы поймете, что Скандинавия не то место, где родятся люди немощные и слабые духом. Исландец Сэмунд Мудрый поведал, что в 1047 г., в очень суровую зиму, волки пришли по льду из Норвегии в Данию. Шесть столетий спустя уже не волки, а люди пересекли замерзший пролив и разрушили Копенгаген. Но скандинавы стойки и выносливы: они пережили морозы, не испугались волков и выдержали все то, что им довелось претерпеть друг от друга и от самих себя.

Возвращаясь к нашей теме, в свете сказанного "скандинавское единство", о котором мы говорили в начале главы, представляется некоей фикцией. Но география и антропология — это еще не все. Во многих других отношениях даны, шведы и норвежцы были очень близки. Они говорили на одном языке, исповедовали одну религию, соблюдали одни законы и имели сходные общественные институты. У них были общие культура и искусство, героические песни и исторические предания.

Существование единого языка убедительно доказывается сравнительным изучением современных скандинавских языков. Вессен пишет:

"По сей день между северными языками прослеживается очевидное сходство: это касается и диалектов, и литературного языка. Обратившись к изучению письменных источников и сохранившихся форм разговорной речи, мы обнаружим, что чем дальше мы углубляемся в прошлое, тем более похожими становятся языки. В конце концов они перестают отличаться совсем: остается древнескандинавский язык, родной язык всех северян, на котором говорили повсюду в Скандинавии вплоть до эпохи викингов".

Доказательством того, что во всей Скандинавии в древности использовался один язык, служат древнейшие рунические надписи: на наконечниках копий из Эвре Стабю (Норвегия) и Моса (Готланд); на ножнах, пряжке, гребне и оковке ведра из Вимосе (Фюн); на умбоне щита и наконечнике ножен из Торсберга (Шлезвиг). Все они относятся к 200–300 гг. Первые надписи на мемориальных камнях (bautasteinn) датируются IV в.; самая древняя из них найдена в Эйнанге в Валдресе (Норвегия). Эти надписи являются бесценным источником сведений о древнескандинавском языке. Они поражают воображение и порой ставят в тупик. На наконечнике из Эвре Стабю начертано одно слово raunija(R) — «испытывающий»; на фибуле из захоронения высокородной женщины в Химлингёйе (Зеландия) сохранилось имя WiduhudaR, вероятно, хозяйки; надпись на эйнангском камне гласит "DagaR?aR runo faihido" — "Я (Даг) резал эти руны"; на камне из Мёйебро в Упплёнде (Швеция) над изображением воина на коне и двух собак написано "FrawaradaR ana hahai slaginaR" — "Фраварад на коне убит" или "Фраварад (лежит здесь). Ани одноглазый убит". На наконечнике ножен из Торсберга увековечены имена человека и меча: "Owl?u?ewaR ni wajemariR" — "Ультер: пусть Марр (меч) не щадит никого", а замечательный золотой рог из Галлехуса на юге Ютландии, ныне утраченный, хранил имя мастера: "ek hlewagastiR holtijaR (holtingaR) horna tawido" — "Я, Хлевагаст (Хлегест) из Хольта род сделал". В рунических надписях, сделанных несколькими столетиями позднее, в VIII, IX, X вв., прослеживается столь же убедительное сходство. Люди, вырезавшие руны на мемориальных камнях в Эггьюме в Норвегии (700–800 гг.), Главендрупе на Фюне в Дании (900–925 гг.) и Реке в Эстеръётланде в Швеции (900 г.), работали в одном стиле и использовали один язык, невзирая на то что эти надписи сделаны в разное время и отражают разные этапы развития первоначального древнескандинавского языка.

В эпоху викингов северные народы продолжали говорить практически на одном языке. Западно-скандинавский диалект, который использовался в Норвегии (в западной ее части), Исландии и других краях, куда приплыли выходцы из этой земли, и восточно-скандинавский, на котором говорили даны и шведы, более-менее сформировались к 1000 г. Далее они начали расходиться — как диалекты, а потом как отдельные языки, впоследствии и развитие каждого из них шло своим путем. Donsk tunga, norr?n tunga, norr?nt mal стал достоянием овеянного легендами прошлого. Однако значение этого "языка данов", или "северного языка", не исчерпывается тем, что он был понятен всем скандинавам, что давало возможность жителям разных областей и тем, кто оказывался далеко за пределами родных земель, общаться друг с другом. Язык — отражение повседневной жизни. В нем находят выражение чувства, он служит инструментом для писателей и историков, законоведов и священнослужителей; на нем люди говорят о своих обычных заботах — о пахоте и морских скитаниях, о войне, торговле, охоте и домашних хлопотах, рождении и смерти, обо всем, что наполняет их жизнь от зимы до зимы. И здесь важно заметить, что "северный язык" был в ходу только на определенной, достаточно небольшой территории, начинавшейся за Эйдером и заканчивавшейся там, где кончались норманнские земли. "Язык данов" имел мало общего с наречиями соседствовавших со скандинавами народов, будь то саамы, финны или славяне; и даже от германских языков их южных соседей отличался весьма сильно. Историческая закономерность или прихоть географии привели к тому, что на нем заговорили в Исландии, Гренландии и на островах Атлантики. Он звучал в устах торговцев, воинов и правителей в землях восточной Прибалтики, на берегах русских рек, у Черного моря и в Константинополе. "Северный язык" стал известен, быть может, даже слишком хорошо, на Британских островах и отзывался слабым эхом в стихах, написанных далеко на востоке у Иордана или на дальних западных берегах Ньюфаундленда и Лабрадора. Во все эти земли его «привезли», хотя по некоей иронии судьбы именно в Исландии "северный язык" достиг своего расцвета как «литературный», и именно там был записан основной корпус скандинавских легенд. Что касается собственно Скандинавии, то там "язык данов" служил, если можно так выразиться, щитом, оберегавшим культурное единство Швеции, Дании и Норвегии, поскольку благодаря ему народы этих стран могли чувствовать себя одной семьей, хотя не всегда сплоченной и дружной.

Примерно ту же роль играла древняя религия, ее обряды и стоявшая за ними мифология. Поскольку эту тему мы подробно обсудим в дальнейшем, здесь можно ограничиться одним кратким замечанием. Религия для северных народов являлась мощным объединяющим фактором по двум причинам: во-первых, это была их единственная религия и, во-вторых, до начала эпохи викингов они одни ее исповедовали.

Многие германские племена приняли христианство достаточно рано, некоторые даже подпали под влияние первых ересей. Вестготы, остготы, бургунды, лангобарды, алеманны отреклись от веры своих отцов; в 496 г. Хлодвик, король турнейский, воззвал к Господу, после чего Господь призвал Хлодвига, что привело к созданию объединенного франкского королевства. В Европе процесс христианизации неуклонно распространялся на все новые и новые территории. Все средиземноморские народы, с которыми викинги имели дело, были христианами; оставались еще мусульмане-арабы, но и их вера была монотеистической. Германцы и кельты, населявшие Британию, также исповедовали христианскую религию, а после того как Карл Великий силой обратил в новую веру саксов, границы христианского мира расширились до Эйдера. Но северные народы не спешили с переменами. Датский конунг Харальд Синезубый принял крещение в 965 г. и, пока его не сместил в 986 г. его сын Свейн, претендовавший на то, что обратил всех данов в христианство: отчасти так оно и было, В Норвегии христианская вера формально была принята большинством населения в правление Олава сына Трюггви, а фактически — в правление Олава Святого. Шведские конунги последними приобщились к новой вере, и хотя Олав Скётконунг со своей дружиной принял крещение в 1008 г., прошло еще сто лет, прежде чем знаменитое языческое святилище в Уппсале исчезло с лица земли. Но достаточно долгое время, пока не произошли эти перемены, Скандинавия оставалась единственным оплотом язычества в христианском окружении, и те, чье ремесло — ненавидеть, ненавидели ее за это. Северян же сам факт, что они не были христианами, связывал даже больше, чем поклонение Одину, Тору или Фрейру. Если древнескандинавский язык служил щитом, то древние верования были кольчугой скандинавских народов.

И наконец, нельзя не отметить поразительное сходство их искусства и ремесла. Как и в случае религии, подробнее эта тема будет обсуждаться ниже; здесь же достаточно указать на полное совпадение, подобие или параллелизм в характерных деталях украшений и оружия, кораблей и предметов обихода, в технике стихосложения и содержании саг (исландские фамильные саги составляют исключение), в приемах работы с деревом, металлом и камнем, в одеждах и архитектуре. Разумеется, речь идет вовсе не о том, чтобы приписать скандинавскому искусству некую безликую однородность. Это совершенно неверно. Каждый мастер видел мир и работал по-своему; некоторые области испытали на себе особое влияние местной или привнесенной традиции, и следует говорить скорее не о "скандинавском стиле", но о стилях. Тем не менее употребление терминов "викингская культура", "искусство викингов" вполне обоснованно, если речь идет о поэтической традиции от Браги до упадка скальдической поэзии и декоративно-прикладном искусстве от «усебергского» стиля до «урнесского».

Если включать в понятие «культура» также обычаи, реалии повседневной жизни, весь комплекс социальных отношений, то и здесь сходство между тремя северными народами куда больше, чем различие. Даже их воинское искусство отличалось рядом существенных деталей от военного искусства прочих народов, а в знании моря и в науке кораблевождения они опередили остальных по крайней мере на три столетия.

Ко всему сказанному следует добавить, что многие области Скандинавии не раз переходили из рук в руки. Не беря в расчет всех легендарных и псевдоисторических конунгов, можно вспомнить хотя бы о том, что датский конунг Харальд Синезубый, его сын Свейн Вилобородый и сын Свейна Кнут Могучий владели обширными землями на юге Норвегии и Швеции. Сконе и восточное побережье Ослофьорда в эпоху викингов принадлежали Дании. Шведская династия правила в Хедебю на юге Ютландии в первой трети X в., и Адам Бременский сообщает, что во времена Свейна Вилобородого, вплоть до конца X в., Дания находилась под сильным шведским влиянием. Следующие полвека в Дании правил норвежский конунг Магнус Добрый. Влиятельные датские, норвежские и шведские семейства заключали брачные союзы и присоединяли к своим владениям новые земли, порой располагавшиеся в другой части Скандинавского полуострова. Но властители или знатные невесты приезжали, разумеется, не одни, а их соплеменники, оказавшись в соседней стране, повелевали или служили, сражались, торговали или тяжко трудились, женились или выходили замуж, богатели или разорялись — словом, вели себя так, как свойственно людям и как требовали обычаи и обстоятельства. Ни «свои», ни «пришлые» не находили в этом ничего странного, и узы кровного родства подкреплялись общностью интересов (28). Впрочем, такого рода контакты и установление новых связей имели место в основном в прибрежных районах с их рынками, усадьбами и городами, славившимися своим богатством и влиянием; обширные внутренние области до конца викингской эпохи жили обособленно, не хотели перемен и желали только одного — чтобы никто не вмешивался в их дела.

Остальные европейцы принимали как очевидную истину, что у скандинавов куда больше общих черт, нежели отличий. Хронисты, повествующие о набегах викингов, порой называют точно их родину и народ, к которому они принадлежат, — как, скажем, в случае с норвежцами из Хёрдаланда, которые убили королевского ставленника в Дорсете в 789 г., или вестфольдцами, вторгшимися в Аквитанию в 840 г., — но точность эта обманчива. В той же Англосаксонской хронике, непосредственно после упоминания о норвежцах, приплывших на трех кораблях из Хёрдаланда, говорится, что это были первые корабли данов, появившиеся в Англии. Составители других хроник именуют своих мучителей и палачей норманнами или викингами (лат. nordmanni, wicingas; др. — сканд. nor?menn, vikingar) (29). Испанские арабы называли их аль-маджус (виновные в кровосмешении огнепоклонники, воинственные язычники); германцы — аскеманнами (люди ясеня или корабельщики); византийские авторы — русами или варангами. Но все они, говоря о северянах, используют без лишних раздумий какое-нибудь одно имя. Nordmanni или dani стали собирательными названиями: чтобы убедиться в этом, достаточно почитать, как сегодня датские и норвежские историки оспаривают друг у друга право считать, что именно их предки основали герцогство Нормандия. Даже в северных хрониках прослеживается та же тенденция. Адам Бременский — наглядный тому пример. Он пишет: "Даны и шведы, которых мы зовем нордманны… Франкские историки называют норманнами (ab historicis Francorum omnes Nordmanni vocantur) данов, шведов и другие народы, живущие за пределами Дании" [IV, xii] (30). Согласно двум исландским источникам, "Книге об исландцах" и "Книге о взятии земли", остров заселили nor?menn, под которыми в данном случае почти наверняка подразумеваются норвежцы, ибо даны, добиравшиеся в Исландию через юго-западные области Норвегии, и шведы, которых, судя по всему, было очень мало, попросту затерялись в общей массе. Английские источники говорят о данах (dene), даже когда речь идет, очевидно, о норвежцах и шведах. Исключение составляет запись 924 г., в которой проводится четкое разграничение. Титмар Мерзебургский пишет о норманнах, живших в Киеве в 1018 г. (очевидно, шведах по происхождению), что среди них большинство составляли даны. Ирландские анналисты могли бы послужить образцом для всех: они делят пришельцев с севера на "светлых чужеземцев", норвежцев (finn-gaill), и "темных чужеземцев", данов (dubh-gaill); однако их примеру никто не последовал, к тому же это деление по цветам не очень понятно (31). Европейцы и жители Британских островов весьма смутно представляли себе географию северных земель, норманны приплывали откуда-то «оттуда», и самое расхожее имя вполне годилось для них всех. Ирландскому монаху, который в своей холодной келье благодарил небеса за шторм, не позволявший викингам выйти в море; торговцу из Дорсета или Квентовика, смотревшему на разрушенный город; франкскому воину, видевшему, как сто одиннадцать его товарищей болтаются на виселицах на островке посреди Сены; поруганным женщинам; тем, кто оплакивал своих мужей, братьев или дочерей, увезенных в рабство, и тем, кто описывал все эти злодеяния, исполненный гнева и печали, — едва ли им было важно, с какого конкретно острова или мыса, из какого фьорда или с какого склона явились на юг эти чудовища. "Боже, избави нас от неистовства норманнов!" Эту литанию не требовалось записывать на пергаменте; там, куда викинги приходили хоть раз, она навеки была запечатлена на скрижалях людских сердец.

Глава 2. Исторические предания Норвегии до 950 г.

В первой части мы рассказали о победе Сигурда Кольцо при Бравелле и остановились на том, что Харальд Боевой Зуб был похоронен с почестями, а после его гибели настали смутные времена.

Если говорить о шведах, то хотя об их деяниях в чужих землях рассказывается очень много, о самой Швеции до начала X в. мы не знаем практически ничего. У нас есть основания считать (и археологические данные это подтверждают), что начиная с VI в. шведов постепенно подчинили себе центральные и восточные области и что в определенные периоды между Швецией и отдельными районами Норвегии существовали тесные связи. В частности, в культуре Швеции и даже Финляндии прослеживается достаточно отчетливо норвежское влияние. В целом Швеция, несмотря на все перипетии, процветала. На острове Хельгё в озере Меларен торговля велась с V в., к немалой выгоде конунгов Свеаланда. Неподалеку располагался другой торговый город — Бирка: к 800 г. его знали повсюду в Скандинавии, ибо на рынок в Бирку привозили товары из восточной Прибалтики и с Волги. Именно в Бирке в 829 г. конунг Бьёрн принимал миссионера Ансгара. Бьёрн якобы (хотя это представляется крайне маловероятным) отправил вестников к Людовику Благочестивому, предложив ему прислать к шведам христианскую миссию. Просьбу конунга исполнили, однако, что неудивительно, миссия не имела особого успеха. Второй раз Ансгар приезжал в Бирку около 850 г., когда конунгом там был Олав, завоевавший Курляндию и заставивший местных жителей платить ему дань. Но едва ли он один правил в Швеции в то время.

На какие земли распространялась власть конунга Олава, кто его поддерживал и каковы были взаимоотношения его королевства с древним Упплендом, с Гаутландом и Готландом, неизвестно. Надпись на спарлёсском камне говорит о том, что конунг Альрик, сын конунга Эйрика из Уппсалы, правил около 800 г. в Вестеръётланде, и тем самым указывает на главенство Упплёнда; свидетельство Вульфстана (890 г.), которое будет приведено ниже, это подтверждает. Судя по всему, шведское королевство возникло около 1000 г., когда центральные и южные провинции (те, что не находились на тот момент под владычеством Дании) объединились под властью Олава Скетконунга, однако еще задолго до этого богатый Упплёнд, с его развитой торговлей и военной мощью, очевидно, главенствовал среди соперничающих мелких королевств. Шведы, гауты и уроженцы Готланда появляются на побережьях Ботнического залива и в восточной Прибалтике, их можно встретить на Ладожском озере, по берегам Днепра и Волги, а в 839 г. посланцы «русов» добрались до Черного моря и Константинополя. Их знали на Британских островах; в 860 г. выходец из этой земли первым прошел морем вдоль всего побережья Исландии; в самом конце IX в. шведский конунг "захватил датское королевство силой оружия", после чего на юге Ютландии более тридцати лет правила шведская династия, но мы не можем составить хотя бы приблизительное представление о том, что происходило все это время на их родине. Даже Снорри Стурлусон, при его богатом воображении, ограничивается упоминанием об Эйрике, властвовавшем в Уппсале в 850-е гг., и еще одном Бьёрне, о котором сообщается, что он был конунгом пятьдесят лет.

С Норвегией дело обстоит все же несколько лучше. Археологические данные, раскопки дворов и усадеб, география торговых путей и анализ экономического развития разных частей страны, дополненные сведениями, добытыми по крупицам из письменных памятников — прозаических и поэтических, — позволяют проследить процесс постепенного, длившегося на протяжении столетий, объединения мелких административно-территориальных сообществ в более крупные, который завершился во времена Харальда Прекрасноволосого (870–945) созданием на территории к северу от Скагеррака крупного королевства. Раздробленность довикингской и ранневикингской Норвегии (сохранявшаяся как тенденция вплоть до XI в.) обусловлена как географическими особенностями страны, так и ее историей. На территории Норвегии можно выделить три основных региона, распадающихся, в свою очередь, на множество более мелких. В политической истории страны ведущая роль принадлежала Эстланду, Восточному краю. Под этим названием объединялись территории, расположенные на берегах Ослофьорда или имевшие тесные культурные, экономические, а со временем политические связи с этим районом: Вестфольд, Раумарике, Хейдмёрк, Эстфольд. Здесь были самые благодатные земли, дающие хороший урожай и удобные для скотоводства; а в торговые города — Каупанг-Скирингссаль, Тунсбург, Осло — толпами стекались местные и чужеземные торговцы. Жители богатели, особенно в Вестфольде, где у каждого земледельца имелись свои топор и плуг, у каждого влиятельного хёвдинга — люди, сидящие на его земле, и рабы, у каждого потомка Фрейра — своя дружина, а у каждого ремесленника — покровитель. И как следствие этого — из всех мелких королевств именно Вестфольду суждено было дать Норвегии династию конунгов и шедевры викингского искусства и стать центром медленно, но неуклонно происходившего объединения, в то время как его тесные связи с Данией и Швецией способствовали проникновению в регион прогрессивного влияния континентальной европейской цивилизации.

Второй крупный регион — Трёндалёг — располагался дальше к северу, и центром его были располагавшиеся на южном берегу Трандхеймфьорда Хладир, Нидарос и Трандхейм. Земли в этих краях и к востоку от фьорда — до самого Сносаватна — неплохи для земледелия, и весь край севернее Трольхеймена и западнее Киля на поверку оказывается не таким уж суровым. На плоскогорьях и достаточно высоко в горах кое-где встречаются прекрасные луга с сочной травой, и местные жители (не только в Трёндалёге, но и по всей Норвегии) издревле выгоняли туда по весне свои стада и возвращались назад осенью. Сначала пастбища были общими, но со временем ими стали пользоваться посезонно; для них имелось специальное название — сетер (швед. sater). Сетеры и порожденная ими система взаимоотношений стали важным фактором социально-экономического и политического развития региона и всей страны. Другим существенным обстоятельством было то, что Трёндалёг в течение нескольких столетий поддерживал торговые связи с фризами. Торговля, земледелие и скотоводство приносили неплохой доход, и довольно скоро среди населения этого района сформировалась прослойка богатых бондов, заинтересованных в социальной стабильности и соблюдении законов. Тот момент, когда люди с побережий и люди с хуторов и сетеров решили, что им выгодно объединиться для достижения общих целей, стал поворотной точкой в истории Норвегии.

К третьему региону относятся прибрежные земли, лежащие между Ядиром и Трёндалёгом. Названия отдельных его областей во времена викингов были у всех на слуху — Рогаланд, Хёрдаланд, Согн, Фьорды, Южный Мёр, Раумсдаль. Большую его часть занимают горы; скалистые берега изрезаны узкими фьордами. Пригодных для земледелия участков здесь было мало, так же как и возможностей для освоения новых территорий на севере или на востоке. Угроза перенаселения стала ощущаться достаточно скоро, и ответ последовал незамедлительно. Хольмсен вполне справедливо говорит о "спартанской культуре" Вестланда во времена меровингов; около 600 г. существенно меняется вооружение: на смену древнему обоюдоострому мечу приходит короткий франкский скрамасакс, вместо прежних относительно легких копий начинают использоваться тяжелые, с широким наконечником. Такое оружие не применялось в остальной Скандинавии — факт, свидетельствующий о том, что у Вестланда были цели и связи, отнюдь не совпадавшие с интересами его северных и восточных соседей. Любые обобщения грешат излишней категоричностью, но если Ослофьорд самой судьбой был предназначен к тому, чтобы стать ядром будущего королевства, а Трёндалёг — оплотом законности и порядка, то в Вестланде начиная с эпохи Великого переселения народов до середины XI в. находил благодатную почву викингский индивидуализм. Проще всего исправить несправедливость природы, ограбив богатого ближнего. Если верить героическим песням, люди Рогаланда, Хёрдаланда и Согна уже в VII–VIII вв. тревожили данов и их восточных прибалтийских соседей; вестландские скрамасаксы находят в Финляндии и на Бронхольме, а кроме того, у вестландцев имелась прекрасная возможность грабить фризские суда, доставлявшие кожи и меха из Трёндалёга, Халогаланда и Финнмарка. Вестландцы были умелыми корабелами и моряками и дали Норвегии немало воинственных ярлов.

К концу V в., когда завершилась эпоха переселения, к югу от Халогаланда существовало множество отдельных сообществ: их членов объединяли общие интересы, совместное судопроизводство, и отправление религиозных обрядов, и верховная власть некоторого правителя, каким бы титулом он ни назывался. Городищи, разбросанные по всей территории Норвегии и Швеции и датируемые 400–600 гг., — наглядное подтверждение того, что людям приходилось защищать себя и свои земли силой оружия, а это неизбежно вело к усилению власти военных вождей. Прибыль от торговли и богатые залежи железа, которое можно было превратить в ремесленные или сельскохозяйственные приспособления или оружие, доставалась самым сильным, решительным и алчным. Повсюду находились люди или целые семейства, выделявшиеся среди других богатством, обширными владениями, воинским искусством, разбойной удачей или просто всепобеждающим стяжательством. Добром или силой они добивались от своих соседей покорности и поддержки, предоставляя им взамен покровительство и защиту. Их властью совершались обряды и исполнялся закон. Иногда эти местные властители — конунги или ярлы — договаривались о некотором обязательном кодексе поведения, служившем на благо всего сообщества. Для начала из нескольких соседских семейств возникали простейшие административно-территориальные объединения byg? (дат. by) — поселения. Чтобы как-то регулировать отношения внутри byg? требовался специальный орган. Эту роль исполнял тинг, следивший за соблюдением законов и защищавший права свободных людей. На тинге разбирались распри, назначалась вира или выносилось решение о признании виновного вне закона. Несколько byg?ir нередко объединялись для обороны и судопроизводства; эти более крупные территориально-политические образования (hera? fior?ungr, fylki и т. п.), в свою очередь, составляли «королевства», в названиях которых часто присутствуют элементы — rike, — land, — mark, указывающие на их происхождение. В эпоху викингов правителям Вестфольда удалось собрать из этих разрозненных мелких королевств некое подобие единой Норвегии.

Процесс объединения шел долго и стоил немалой крови: смешно ожидать, чтобы местные вожди, ярлы и конунги поступились своей властью ради какой-то неведомой цели, — да и будучи понятой, едва ли она вызывала у них одобрение. Они дрались за добычу и землю, за торговые прибыли, за славу, в исполнение мести и потому, что так делали их отцы и деды. Королевства рождались или исчезали. Мимолетные тени этих правителей мелькают в "Саге об Инглингах" — симпатичные или зловещие их смутные образы возникают перед нашим взором, чтобы снова кануть в небытие. Их мир — скорее мир легенд и сказок, нежели реальной истории, и ко всему, что сообщается о них в письменных памятниках XII–XIII вв., следует относиться с большим подозрением. Олав Лесоруб расчистил и выжег лес вокруг озера Венир, назвал этот край Вермланд и правил там, пока его подданные не принесли его в жертву Одину за урожай. Хальвдан Белая Кость создал могущественное королевство, куда входили Раумарике, Хадоланд, большая часть Хейдмёрка, Вестфольд и шведский Вермланд; он умер в глубокой старости и погребен в кургане в Скирингссале. Эйстейн, его сын, правил в Вестфольде, пока по вине некоего колдуна рея проплывавшего мимо корабля не сбросила его за борт во время морского похода. Эйстейна похоронили в Борро; там же погребен его сын Хальвдан Щедрый на Золото и Скупой на Еду. Все эти персонажи смутно маячат в утренних сумерках мира, на заре истории. Фигура Гудрёда, Конунга Охотника, вырисовывается яснее у границ исторического прошлого, поскольку он был отцом Хальвдана Черного и дедом Харальда Прекрасноволосого, но и он остается все же по ту ее сторону. О Гудрёде рассказывается, что этот властный человек после смерти своей первой жены захотел взять в жены Асу, дочь конунга Агдира. Получив отказ, он напал на Агдир, убил отца Асы и ее брата, захватил большую добычу, а саму Асу увез с собой. У них родился сын, которого назвали Хальвдан. Когда мальчику исполнился год, Гудрёд умер: некий человек ударил его, пьяного, в темноте копьем. Убийцей был слуга Асы, и та не стала скрывать, что это она его подослала. Все эти события происходили (если вообще происходили) в 840 г. Ни Олав, Альв Гейрстадира, сын Гудрёда от первого брака, ни Хальвдан Черный, сын Гудрёда и Асы, не стали ей мстить. Считается (впрочем, все здесь только предположения), что именно эта сильная и властная женщина похоронена в корабле в княжеском кургане Усеберга; там находились также сани и повозка, рабыня, четыре собаки, пятнадцать лошадей, гребень, булавки, нож для еды, кадки для яблок и воды, веретено, ножницы, лопаты, навозные вилы — словом, все, что подобало взять с собой в иной мир жене конунга в IX в. Олав, сын Гудрёда, наследовал отцовское королевство, но, как говорит сага, ему не было удачи и в конце концов под его властью остался только Вестфольд. У Олава был сын, конунг Рёгнвальд, носивший прозвище Достославный; скальд Тьодольв сложил в его честь "Перечень Инглингов", но, как ни странно, Рёгнвальд — единственный из Инглингов, о ком Тьодольв не сообщает практически ничего: ни как он заслужил свое почетное прозвище, ни как он умер, ни где он погребен. Снорри, обычно столь изобретательный, молчит, как и его источники, и нам остается только заключить, что будущее Норвегии было предопределено и связано с конкретным человеком — сыном Асы, Хальвданом Черным.

Говоря о нем, мы по-прежнему остаемся в области легенд и вынуждены выискивать по крупицам подлинные факты. Как многие легендарные герои, он воспитывался в чужой земле: Аса, безопасности ради, отвезла его в королевство своего отца, в Агдир. В восемнадцать лет он стал конунгом Агдира, а позднее получил восточную часть Вестфольда от брата Олава. Если признавать Хальвдана Черного историческим персонажем, нельзя не отдать должное его честолюбию и решительности, ибо он немедленно пошел войной на соседних конунгов, правивших в Вингульмарке, Раумарике, Хейдмёрке, Гудбрансдале, Тотне и Хадоланде. Второй его женой была Рагнхильд, дочь Сигурда Оленя, конунга Хрингерике, и со временем, видимо, история этого брака обросла массой фантастических подробностей. В "Круге Земном" рассказывается, что Рагнхильд похитил берсерк Хаки, убивший перед этим ее отца. Хаки собирался жениться на ней, но благородный Сигурд, до того как пал в схватке, успел убить двенадцать людей Хаки, а самому ему нанес три серьезные раны и отсек руку. Хаки пролежал в доме целую зиму, ожидая, пока заживут его раны, и предвкушая свадьбу. Но в одно прекрасное утро Хальвдан Черный, который узнал обо всем, что случилось, призвал к себе своего слугу — Харека Волка — и велел ему отправиться к Хаки. "Привези мне Рагнхильд, дочь Сигурда Оленя", — сказал он. Харек снарядился в поход, окружил усадьбу Хаки, потом ворвался в его покои, освободил Рагнхильд и ее брата Гутхорма, захватил немало добра, а усадьбу поджег. Хаки уцелел и пустился в погоню. Спасенных брата с сестрой посадили в роскошную повозку с шатром, и она понеслась через замерзшее озеро. Хаки же, оказавшись на берегу и поняв, что потерял все: славу, деву, руку и надежду отомстить, — воткнул рукоять меча в лед, навалился на острие и умер. Хальвдан увидел издалека повозку под шатром и повелел готовить пир, на который созвал всех людей из округи. И на этом пиру, по доброй сказочной традиции, он взял в жены спасенную дочь конунга. От этого брака родился Харальд, прославивший Норвегию. Согласно "Саге о Хальвдане Черном" "Круга Земного", Рагнхильд была племянницей Тюры Спасительницы Дании, жены Горма Старого, но хронологические выкладки говорят против этого. Хальвдан — первый из конунгов, удостоившихся отдельной саги в "Круге Земном" и "Красивой коже". Сага эта короткая, а если пытаться выкопать в ней исторические факты, материала оказывается и того меньше, поскольку во второй части Снорри основывался исключительно на легендах и собственных фантазиях. Тем не менее мы вполне можем признать, что Хальвдан был воинственным, жадным до богатства и славы, умным и сильным правителем Вестфольда. Превосходил ли он могуществом всех своих псевдоисторических предшественников — вопрос спорный: Снорри, наш главный свидетель по этому вопросу, постоянно обращает свои взоры на Харальда Прекрасноволосого, и слава сына бросает отблеск на отца. Как сообщает сага, Хальвдану было сорок лет, когда он умер, случайно утонув в озере.

Харальду тогда исполнилось десять. Его биография также щедро приукрашена легендами; однако он настолько важная фигура в истории Норвегии, что мы постараемся все же разглядеть подлинное содержание за красивыми пассажами "Круга Земного" и отделить в них правду от маловероятных подробностей. Начало достаточно обычное. Матери Харальда открылось в сновидении (32), что ее род будет подобен могучему древу с красными корнями, зеленым стволом и белыми ветвями, чьи ветви раскинулись над всей Норвегией и даже иными землями. Однако в первые годы королевству и самому Харальду, вероятно, грозили немалые опасности. Главными противниками юного конунга, а точнее, брата его матери Гутхорма, исполнявшего роль регента, стали бывшие враги Хальвдана Черного, увидевшие в сложившейся ситуации возможность вернуть себе независимость и свои прежние владения. Кипели битвы, конунги гибли, королевства отходили под власть победителя — и в конце концов Харальд оказался правителем весьма расширившегося Вестфольда, включавшего Хрингерике, Хейдмёрк, Гудбрансдаль, Хадоланд, Тотн, Раумарике и северный Вингульмарк.

Каковы бы ни были его желания прежде, теперь в сердце Харальда горело одно честолюбивое стремление. Норвегия, несмотря ни на что, была единой страной. Дания, имевшая тесные и далеко не всегда безобидные связи с Виком, с ее опытом создания единого королевства, являла собой заманчивый пример для такого гордого и решительного человека, как Харальд. Сами норвежцы, в том числе родичи Харальда, скажем, Олав-Амлайв, успешно отвоевывали себе королевства за западным морем, на Британских островах; а дома примером ему мог служить его отец и — дальше на севере — ярлы Трандхейма. В отличие от Вестфольда их родной Малангенфьорд (совр. Тромсё), лежащий на 69° северной широты, — не самое подходящее место для удовлетворения собственных амбиций, но они рассчитали верно. Европе нужны были меха, шкуры, корабельные канаты, китовый ус и птичий пух, а у них все это имелось в избытке; единственное, что требовалось, — это обеспечить безопасную доставку груза на долгом пути из Бьярмаланда и Халогаланда в Скирингссаль, Хедебю и дальше на юг. Деятельное и дальновидное семейство, стремившееся обезопасить морские пути, стало с этой целью распространять свое влияние на побережья, и в IX в. обосновалось в устье Трандхеймфьорда. Интересы местных жителей вполне совпадали с их собственными, и выходцы из Малангенфьорд а без особых усилий стали властителями этой области. Возможно, они рассчитывали получить в свое распоряжение весь Трёндалёг, с тем чтобы, получая необходимые ресурсы для защиты южных торговых путей от охоты на морских млекопитающих и пушных зверей на севере, одновременно заручиться поддержкой трендов. Имел ли Хакон сын Грьотгарда шансы выйти победителем в неизбежном столкновении с морскими конунгами Вестланда, сказать трудно. Но сложилось так, что два могущественных норвежских правителя договорились между собой: Хакон упрочил свои позиции в Трёндалёге и был поставлен ярлом Хладира и в обмен на это признал главенство Харальда (что, впрочем, не влекло за собой никаких особых обязательств). Вскоре Харальд взял в жены дочь Хакона, немало обогатив и без того не бедное семейство своего тестя, после чего свободно мог пойти войной на западные викингские королевства. Забегая вперед, нельзя не отметить, что Харальд таким образом поддержал и возвысил основных соперников династии Инглингов, которые стали главной преградой объединению Норвегии под властью его наследников, и подтвердил особый статус трендов, долго еще остававшихся самыми мятежными и несговорчивыми обитателями королевства.

Долгую и трудную военную кампанию против Вестланда Харальд вел в несколько этапов. Он кое-как объединил под своей властью Вик и успокоил Трёндалёг, но теперь ему предстояло встретиться лицом к лицу с воинственными вождями и потомственными мореходами, чьи отцы и деды также бороздили бурные воды и собирали дань с чужеземцев и своих соплеменников. Они готовы были драться не на жизнь, а на смерть. Харальду пришлось выдержать несколько жесточайших схваток, прежде чем он добрался к месту главного сражения в Хаврсфьорде. Эта морская битва — одна из самых значимых в истории средневековой Скандинавии. Объединенное войско конунгов и ярлов юго-запада встретилось с поджидавшим его флотом Харальда в маленьком фьорде к западу от Ставангра. Не в первый раз Харальд опередил своих врагов. Бой был долгим, жестоким и принес большие потери обеим сторонам, но Харальд вышел из него неоспоримым победителем. "Круг Земной", "Сага об Эгиле" (возможно, написанная тем же автором), "Песнь о Харальде", которую иногда еще называют "Речи Ворона", сообщают много подробностей этого сражения: как был убит Торир Длиннолицый и все люди на его корабле; как Кьотви Богатый бежал на островок, где можно было защищаться, а его дружина, закинув щиты на спины, беспорядочно отступала в Ядар. Неоднократно делались попытки установить точную дату битвы. Традиционные датировки называют годом рождения Харальда 850 г., сражение в Хаврсфьорде соотносят с 872 г., а смерть Харальда — с 932 г. Они опираются на сведения "Книги об исландцах" Ари Мудрого: этими сведениями пользовался Снорри Стурлусон в начале XIII в., и на них же опирался, строя свою хронологию, такой авторитетный исследователь, как Гудбранд Вигфуссон. Современные историки полагают эти даты слишком ранними. Кут дает 865–870 гг. в качестве даты рождения Харальда, 900 г. для Хаврсфьорда и 945 г. как начало правления Хакона Воспитанника Адальстейна (Хакона Доброго), изгнавшего избранного Харальдом наследника — Эйрика Кровавая Секира. Однако большинство исследователей сходятся на том, что битва в Хаврсфьорде произошла до 900 г., но не ранее 885 г., то есть во второй половине правления английского короля Альфреда Великого (33).

Но хотя после Хаврсфьорда самые опасные враги Харальда если и остались в живых, то бежали, ему еще рано было подстригать и расчесывать свои волосы и почивать на лаврах. К тому времени викинги уже по крайней мере полвека хозяйничали в землях Западной Европы; в частности, основали поселения на Британских островах; однако, согласно северной традиции, именно после разгрома в Хаврсфьорде многие норвежцы бежали от притеснений конунга Харальда на Шетландские, Оркнейские и Гебридские острова и стали практиковать "викингство наоборот". Те, кто раньше проводил зимы дома, в Норвегии, а летом совершал набеги в Британию и на острова Атлантики, теперь переселились в более западные земли и оттуда плавали за добычей к берегам своей бывшей родины. Какое-то время Харальд пытался бороться с этой новой напастью, патрулируя острова и шхеры Вестланда, но против быстроходных кораблей, отнюдь не стремившихся вступать в битву, подобные меры оказались безрезультатными. Тогда в полном соответствии со своим характером и жизненными принципами он решил уничтожить сам источник зла и отправился с флотом на атлантические острова, где обосновались его враги, учинив там кровавую резню. Говорится, что Харальд разорил Шотландию, а затем отправился на юг на остров Мэн, но северные источники в описании этого похода сильно расходятся, а кельтские едва ли заслуживают доверия (34). Истребив своих врагов на Шетландских и Оркнейских островах, Харальд объявил себя властителем этих земель, а затем передал их семье ярла Рёгнвальда из Мера. Первым ярлом Оркнейских островов стал брат Рёгнвальда, Сигурд, прославившийся в набегах на Шотландию, вторым — Эйнар, незаконнорожденный сын Рёгнвальда. Этот безжалостный, умный, одноглазый, архитипический резатель торфа, к тому же посредственный поэт, якобы пользовался в своем одале (35) не меньшими правами, чем Харальд в Норвегии.

В источниках Харальд Прекрасноволосый с этого момента именуется "конунгом Норвегии", но этот титул не должен вводить нас в заблуждение. На севере мало интересовались тем, кто и как правит в дальних южных краях, и для жителей внутренних восточных областей все атрибуты Харальдовой власти мало что значили. Но несомненно он был конунгом в Норвегии, прежде не знавшей правителей такого масштаба, и единовластным повелителем в прибрежных районах. Уже тот факт, что он оставался у власти более полувека, свидетельствует об исключительных качествах Харальда как властителя и его заслуженно высокой репутации. О его методах правления известно довольно мало, и большинство сведений требуют тщательного осмысления. Снорри сообщает, что повсюду в завоеванных землях Харальд присваивал себе наследственные владения, и все бонды должны были платить ему подать. В каждом фюльке он сажал ярла, в обязанности которого входило поддерживать закон и порядок и собирать взыски и подати, одну треть от которых он брал на свое содержание. У каждого ярла было четыре или более херсира; и если ярл поставлял конунгу шестьдесят воинов, херсир поставлял двадцать. Кроме того, Харальд настолько увеличил дани и подати, что его ярлы жили богаче, чем прежние конунги, и многие знатные люди пришли к нему и стали его людьми.

Однако едва ли можно поверить, что Харальд создал подобную систему управления. Снорри исходя из знакомых ему реалий XIII в. и интерпретирует куда более запутанную ситуацию 900 г. совершенно неправильно. Нет сомнений, конунгу Харальду требовались ресурсы и он не слишком церемонился, добывая их. Определенно, он не стеснялся использовать всех и всё к своей выгоде, но едва ли стоит верить исполненным неприязни пассажам поздней исландской "Саги об Эгиле": "Все бонды должны были стать зависимыми от него держателями земли, лесорубы и солевары, рыбаки и охотники — все они также были обязаны повиноваться ему". Скорее всего, речь шла о штрафах, а не об обязательной плате за владение землей. И в другом месте в том же духе: "Конунг Харальд присвоил в каждом фюльке наследственные владения и всю землю, заселенную и незаселенную, а также море и воды" (36). Нет ничего неожиданного в том, что Харальд отбирал земли у своих врагов, а с тех, кто хотел остаться при своем, требовал большую виру. Также неудивительно, если он постоянными поборами подрезал крылышки возможным противникам, а военные победы позволяли ему делать все это с невиданным размахом. Однако кажется совершенно невероятным, чтобы могущественные землевладельцы IX в. согласились поступиться хоть в какой-то мере своими правами на одаль. Харальд был человеком сильным и деятельным, жадным до богатства, но ему ведомы были сострадание и чувство справедливости. Намеренно обобрав поначалу тех, кого он хотел наказать, в дальнейшем конунг пользовался другими источниками дохода. Богатые торговцы мехами с севера и все, кто вез товар из Исландии, платили ему дань; его наследственные владения были весьма обширны, а в вестландских усадьбах, где он жил на старости лет, он получил в свое распоряжение не только земли и сидевших на них людей, но и сокровища, добытые несколькими поколениями викингов у себя дома и за морем.

Но и помимо этого, у Харальда были причины переселиться из Вестфольда в прославленные викингские земли на юго-западе: он разумно хотел, чтобы тамошние обитатели чувствовали над собой твердую руку. Конунг жил большую часть времени в Эгвальдснесе на острове Кёрмт, но нередко отправлялся сушей или морем в прочие свои владения. За ним следовали его люди — мастерство скальдов и воинов Харальда, равно как и та роскошная жизнь, которую он вел, быстро стали легендой. В других фюльках правили его друзья, родичи или местные вожди, которые по тем или другим соображениям признавали его своим повелителем. Некоторые из этих связей оказались непрочными и оборвались с его смертью. Самыми знаменитыми из ярлов Харальда были Хакон, сын Грьотгарда, державший Трёндалёг, и Рёгнвальд, ярл Мера, который сначала выступил против Харальда, но затем принял его сторону. Трое из сыновей Рёгнвальда оставили след в норвежской истории: Торир, ставший после отца ярлом в Мере, Эйнар — ярл Оркнейских островов и, согласно исландской традиции, могучий Хрольв Пешеход, первый герцог Нормандии.

Простые обитатели этих более-менее самостоятельных провинций продолжали заниматься своими делами: землепашцы сеяли хлеб, скотоводы пасли скот, торговые люди торговали, кузнецы ковали орудия для мирного труда и оружие, женщины пряли и ткали. Распорядок жизни определялся местными обычаями и законами, провозглашавшимися на тингах, значение которых еще более возросло. Судя по всему, в Норвегии к тому времени было три главных тинга: во всех землях вокруг озера Мьёса в восточном норвежском Упплёнде признавали законы Эйдсиватинга; жители Трёндалёга собирались каждый июнь на тинг в Эйраре в устье реки Нид; и, наконец, самый известный из трех — хотя бы потому, что его законы послужили прообразом для исландских, провозглашенных в 930 г., — Гулатинг в окрестностях Согнфьорда, куда съезжались обитатели Согна, Хердаланда и Фьордов. По крайней мере два из них существовали и до Харальда, а возможно, и все три; но Гулатинг занял свое особое место в норвежской истории во многом благодаря тому, что конунг широко использовал его в своих попытках обуздать Вестланд. "Законом строятся королевства, беззаконием рушатся". "Нарушив закон, нарушаешь мир". Харальд всячески заботился о повышении авторитета областных тингов, поскольку был заинтересован в стабильности, которую они приносили в повседневную жизнь. Право тинга провозглашать правителя, выражая публичное одобрение, Инглинги использовали на благо себе вплоть до конца эпохи викингов.

Во времена Харальда получила распространение еще некая практика, ставшая основой для соответствующих норм в более поздних кодексах. Ее принципы постепенно разрабатывались и уточнялись, пока наследник Харальда Хакон Добрый не внес их в "Законы Гулатинга" и "Законы Фростатинга". Речь идет о защите побережий. Еще с незапамятных времен местный властитель имел право при нападении врагов созывать людей на битву. В каждой отдельной области проделать это не составляло труда. Когда приходили вести о приближении врага, давался сигнал; мужчины брали оружие и запас еды и спешили к месту сбора. Однако перед Харальдом стояла более сложная задача. Он хотел иметь возможность созвать ополчение на большой территории и при необходимости сделать это заранее; мало того — конунгу требовался флот, который собирался бы незамедлительно по его команде и подчинялся ему лично. Одних его людей было недостаточно. По политическим и военным соображениям и для утверждения собственной власти Харальд желал, чтобы в любой момент, когда он сочтет нужным, в его распоряжение поступало как можно больше людей, припасов и оружия, и притом на как можно более долгий срок. Но мирные землепашцы и скотоводы вовсе не стремились делиться запасами или проводить время на военной службе. Судя по всему, именно во времена Харальда все земли, признающие власть конунга, были разделены на "корабельные округа", каждый из которых был обязан выставить для защиты берегов корабль с командой. Другое дело — какой корабль? Из скольких человек состоит команда? Как их выбирать? Кому они подчиняются? (37) Словом, как восклицали все рекруты всех времен и народов: почему я? О том, как выглядела данная процедура в правление Харальда, мы практически ничего не знаем, но в позднейших "Законах Гулатинга" сказано, что каждые три семьи свободных должны выделить одного человека и снабдить его едой на два месяца. После окончания срока службы «демобилизованному» выдавался запас пищи еще на две недели, чтобы он мог добраться домой. Здесь можно только заметить, что легкие на подъем вестландцы, с их многолетним опытом морских странствий и викингских походов, наверняка отнеслись к идее корабельной службы куда более благосклонно, чем обитатели других местностей, сидевшие на земле.

За свою долгую жизнь (а он дожил до восьмидесяти лет) Харальд произвел на свет множество сыновей от нескольких жен и наложниц: в некоторых источниках сообщается, что сыновей у него было двадцать; "История Норвегии" говорит о шестнадцати, а Эйвинд Погубитель Скальдов в своей хвалебной драпе в честь Хакона Доброго называет его одним из девяти — и это, видимо, ближе всего к истине. Некоторые из Харальдовых сыновей стали, подлинным бедствием для Норвегии, но наиболее заметный след в ее истории оставили двое — Эйрик, получивший прозвище Кровавая Секира, и поздний ребенок — Хакон, прозванный Добрым, воспитанник английского короля Этельстана. Говорится, что к тому моменту, когда Харальду исполнилось сорок лет, многие его сыновья стали проявлять непокорство и требовать себе земель и титулов. Впрочем, для сына конунга подобное поведение считалось совершенно естественным. Матерью Эйрика была Рагнхильд, дочь ютландского конунга Эйрика. Сам Эйрик женился на Гуннхильд, дочери датского конунга Горма Старого, и если принять во внимание эти династические связи, утверждения источников, что Харальд возлагал на этого своего сына наибольшие надежды, выглядят вполне правдоподобными. В качестве меры, призванной обезопасить наследственные земли Инглингов в Вике, подобный брак кажется достаточно разумным. Во что трудно поверить, так это в то, что Харальд, который в возрасте восьмидесяти лет решил сложить с себя обязанности конунга, возвел Эйрика на престол в Вестфольде и передал ему власть над всем королевством. Описанная в саге ситуация выглядит очевидным анахронизмом, и в любом случае поступок Харальда был совершенно бессмысленен. Остальные сыновья конунга имели полное право наследовать власть в собственных небольших королевствах, а если бы даже они им не воспользовались, наверняка отыскались бы другие претенденты.

Величайший из норвежских конунгов похоронен в кургане на Кёрмте либо возле Хаугасунна в Рогаланде, где он долгое время жил. После смерти Харальда единое королевство, державшееся только силой его личного авторитета, распалось: местные правители отказывались признать власть Инглингов, предпочитая действовать в собственных интересах. При отсутствии организованной системы правления победить должен был сильнейший. И как всегда, победителем оказался тот, кто главенствовал в море.

Эйрик, чья ставка в игре была больше, чем у других, в соответствии со своим прозвищем действовал решительно и жестко. Но в Англии пятнадцатилетний Хакон узнал о смерти отца и, заручившись поддержкой своего воспитателя, отправился в Норвегию (38). Он высадился в Трандхейме, видимо, по предварительной договоренности с ярлом Сигурдом из Хладира. В источниках (поздних и пристрастных) все дальнейшие события предстают как тонко рассчитанный политический демарш, предпринятый с позиции силы, но настолько своевременный, что применения силы не понадобилось. По неизвестным причинам Эйрик без боя признал поражение и вместе со всеми своими сторонниками бежал за море. Несмотря на неудачи (которые исландская традиция сильно преувеличивает), он был сыном своего отца — человеком волевым, доблестным и решительным. На какое-то время он стал королем в Йорке. В 948 г. подданные изгнали его, признав власть англосаксонского короля Эадреда; в 952 г. Эйрик вернулся, но в 954 г. вновь отправился в изгнание и вскоре погиб вместе с пятью другими норвежскими конунгами в битве у Стейнмора в Нортумбрии. У него осталась жена и множество сыновей, способных и готовых продолжать драку за власть в Норвегии, от которой их отец по непонятной причине уклонился. Со времен Хальвдана Черного награда, ожидавшая победителя, сильно выросла в цене. Разумеется, говорить о том, что в X в. норвежцы в какой-то мере осознавали себя единой нацией или стремились к созданию единого королевства, было бы грубым преувеличением. Но успехи Харальда Прекрасноволосого не забылись, и отныне перед соперниками маячили призрачной целью не главенство в Вестфольде, Упплёнде, Вике или на изрезанных фьордами побережьях, не титул ярла в Трандхейме, а верховная власть над всеми этими землями с правом получать свою долю доходов от земледелия и торговли, дополнявшаяся господством на море. За эту недостижимую мечту положили свои жизни Харальд Серая Шкура и его убийца Золотой Харальд, ярл Хакон, Олав сын Трюггви и Олав Святой. Несомненно, со времен Харальда Прекрасноволосого Норвегия превратилась в нечто большее, чем просто Северный Путь (*Nor?rvegr, Noregr), дорога на север с юга. Однако страну, страдавшую от честолюбия своих и жадности чужих правителей, по-прежнему раздирали войны и распри; в каждой местности был свой конунг, ярлы Хладира становились все могущественней, и датские правители поглядывали завистливо на север через Скагеррак. К событиям в Дании, последовавшим за битвой при Бравелле, мы далее и перейдем.

Глава 3. Дания до смерти Горма Старого

Битву при Бравелле можно считать первым реальным фактом датской истории, проступающим в тумане легенд. Тем не менее о событиях в Дании до конца VIII в. мы не знаем практически ничего. Лишь к этому времени на страницах франкских хроник появляются датские конунги, чьи имена и действия выглядят достаточно правдоподобными, чтобы мы могли, хотя и с известной долей осторожности, судить по ним о ситуации в целом. После смерти Карломана в 771 г. его брат Карл, получивший прозвание Великий, стал единоличным правителем франков. Карл всю свою жизнь поглядывал с вожделением на земли северных соседей, и именно в связи с территориальными притязаниями прославленного монарха в письменных памятниках упоминаются датские конунги Сигифрид и Годфред. В 772 г. Карл начал войну против саксов — первую в череде военных кампаний, длившихся почти непрерывно в течение тридцати лет и завершившихся полной победой. Саксонские земли с востока ограничивали Эльба и Заале, на западе — Рейн, с севера — Эйдер, за которым начинались владения данов. Однако на юге между территориями саксов и франков трудно было провести четкую границу, и еще со времен Карла Мартелла два народа постоянно враждовали. Нет ничего удивительного, что Карл Великий в своем стремлении создать империю захотел, говоря современным языком, решить саксонский вопрос раз и навсегда. Это была грязная война. Среди правителей саксов не нашлось никого, кто мог бы защитить их интересы, к тому же саксы были язычниками и почитали Тунара и Водена. С некоего момента любые их попытки жить по своим исконным обычаям стали толковаться как измена и бунт, а за этим неизбежно следовали жесточайшие репрессии. Обращение в христианство, как и в других подобных случаях, сопровождалось откровенным и жестоким насилием. Война началась с разрушения святыни саксов — Ирминсуля, Столпа Мира, или Колонны Небес, после чего Карл выпустил капитулярий, согласно которому любого, кто не примет веру франков, ждала смерть. Когда дело касалось христианства и насаждения цивилизации, император держал свое слово. Убийство заложников в Вердене в 782 г. и изгнание саксов из их родных земель (начиная с 794–795 гг. подобная участь постигла каждого третьего, а в Нордальбингии целые поселения исчезли с лица земли) — наглядные тому подтверждения.

События в Саксонии не прошли незамеченными для ее северных соседей. В 777 г. саксонский вождь Видукинд бежал под защиту конунга Сигифрида в Нордманнию (т. е. Данию). После этого Карл счел, что настал момент для дипломатической увертюры, и пригласил Павла Диакона, чтобы тот ее исполнил. Однако Павел колебался. По его собственному признанию, свирепые лица норманнов внушали ему отвращение. К тому же, какой смысл блистать воспитанием перед невежей-конунгом, не знающим латыни? Отговорки Павла приняли — к большому нашему сожалению, ибо описание двора скандинавского правителя, составленное умеренно враждебным, хорошо образованным современником, наверняка бы нам пригодилось.

Сигифрид умер около 800 г. Сразу после него или чуть позднее в Дании пришел к власти Годфред, энергичный и честолюбивый человек, хорошо сознававший, какая опасность грозит его королевству с юга. Карл к тому времени расправился с саксами и заключил политически выгодный союз с другими язычниками — славянами-ободритами, которые с его благословения заняли восточный Гольштейн. Датский конунг принял вызов. В 804 г. он привел флот и сухопутное войско в Слиесторп, на границе с Саксонией. К югу от Эльбы стоял Карл. Вероятно, силы соперников были примерно равны, ибо до битвы дело не дошло. Вместо этого противники попытались вступить в переговоры, и хотя личная встреча двух правителей так и не состоялась, поскольку обе стороны боялись предательства, конфликт каким-то образом уладили. В следующий раз, через четыре года, Годфред действовал более решительно. Он совершил грабительский набег в земли ободритов, закончившийся тем, что местные жители запросили мира и пообещали выплачивать ему дань, а заодно захватил в плен вождя ободритов Дросука и разрушил их главный торговый город — Рёрик. Говорится, что Годфред продолжал наступление до тех пор, пока не собрал дань и с остальных славянских племен юго-западной Прибалтики, в том числе — вильцев.

Разрушение Рёрика — значимый факт. С тех самых пор, как франки подчинили Фризию и заключили союз с ободритами, торговые пути с Балтики на запад Европы оказались фактически в их руках. Но благополучие Дании во многом зависело от этих связей: почти два тысячелетия она богатела и процветала благодаря своему выгодному местоположению, как раз на пересечении двух главных "торговых артерий" Европы. Через Холлингстед и Шлее первый путь связывал Фризию и западный регион с Биркой, Волином, Трусо, восточной Прибалтикой и Русью; второй, так называемый "Ратный путь", вел в Норвегию и Каттегат. На перекрестье этих путей стоял Хедебю. Судя по всему, именно об интересах этого города в первую очередь думал Годфред, когда разрушал Рёрик, главный торговый центр ободритов. Где располагался Рёрик, нам точно неизвестно — вероятнее всего, в Альт Гару или в окрестностях современного Любека. Датский конунг вовсе не хотел помешать торговцам возить туда и сюда свои товары, он просто желал, чтобы они странствовали по его землям. Что касается Хедебю, Годфред сумел использовать выгодное местоположение города в полной мере. Как сообщают нам "Annales Regni Francorum", в 808 г., разрушив Рёрик, датский конунг прибыл со своим войском в гавань Слиесторп — ту самую, где он четырьмя годами раньше петушился перед Карлом. Там он повелел построить вал на северном берегу Эйдера, вдоль всей датской границы "от западного океана до восточного залива (Балтийское море)" и оставить в нем только одни ворота, чтобы пропускать всадников и повозки. Так было начато строительство Даневирке, системы земляных укреплений на Ютландском перешейке. Подобный шаг вкупе с тем, что Годфред всемерно способствовал росту и процветанию Хедебю, позволяют говорить о нем как об одном из самых дальновидных датских конунгов эпохи викингов, человеке прозорливом и властном.

Решительными действиями и хитроумными политическими маневрами он достиг своей цели: теперь торговые люди вместо долгого плавания вдоль негостеприимных западных берегов Ютландии, по проливу Скагеррак, могли пройти тринадцать километров волоком и сразу попасть в Малый или Большой Белы и Балтийское море, и волок этот пролегал по датской территории (39).

Начав военную кампанию против ободритов, конунг маленькой северной страны открыто бросил вызов императору Карлу, чьи владения простирались от Эйдера до Эбро и Тибра и от берегов Атлантики до Эльбы и Раба. Впрочем, Карл отреагировал на это куда более сдержанно, чем можно было ожидать. Видимо, у императора и без того хватало забот: войны в Испании и Италии, переговоры с Никифором в Константинополе и Гарун аль-Рашидом в Багдаде, изгнанник-нортумбриец Эардвульф, просивший о помощи, и ко всему прочему — проблемы престолонаследия дома. Но ободриты были союзниками Карла, и он не мог просто оставить случившееся без внимания. Император отправил карательную экспедицию на север — против данов и вильцев, — поручив командование своему сыну Карлу. Однако благоразумный Карл счел за лучшее отыграть роль сурового мстителя на южных берегах Балтики и оставить более решительных и подготовленных противников в покое. Годфред предложил переговоры, которые состоялись в конце концов в Бей-денфлете на реке Стор в Гольштейне; главным их результатом стало то, что Дросуку позволили вернуться на родину. Впрочем, ободритский вождь не много выгадал, ибо вскоре Годфред его убил. Но оба властителя по-прежнему не хотели войны — очевидно, покорять Данию в планы императора не входило. Следующую эскападу Годфред предпринял на море. В 810 г. он прошел с большим флотом все фризское побережье, одержав несколько легких побед над местными жителями и получив от них в качестве дани сотню фунтов серебра. Если верить Эйнхарду, этот успех вскружил датскому конунгу голову, и он возжаждал большего. Он даже стал поговаривать о том, чтобы завоевать всю Германию. Фризия и Саксония станут датскими провинциями, ободриты — его данниками, а потом он, Годфред, лично явится в Экс-ля-Шапель и будет держать императора в своей свите и купать коней в замковом колодце. Карл Великий еще раньше именовал датского конунга безумцем, и, судя по этим заявлениям, был недалек от истины. Император спешно приказал строить корабли и приводить в порядок береговые укрепления. В 811 г. он устроил смотр своему флоту в Шельде, неподалеку от Булони, но опасность уже миновала. Годфреда убил в 810 г. один из его людей, а племянник конунга, Хемминг, наследовавший ему, заключил с Карлом мир. Согласно договору, южная граница датских земель проходила по Эйдеру. Хемминг правил ровно год, два его возможных преемника пали в битве, а их наследников изгнали сыновья Годфреда, вернувшиеся на родину из Швеции. Карл Великий умер в январе 814 г., а в 815 г. его сын, Людовик Благочестивый, напал на Ютландию. Укрепления Даневирке его не остановили. Сыновья Годфреда укрылись на острове Фюн под защитой датского флота, а захватчики по прошествии весьма недолгого времени с удовольствием вернулись домой, на юг. После этого даны под предводительством некоего Глума в свою очередь вторглись во франкские земли, попытались взять Итцехо и с не меньшей радостью возвратились домой на север. Такова была ситуация около 820 г.

В связи со всем сказанным возникает ряд вопросов, на которые историки не в силах ответить однозначно. Насколько реальной была власть конунга в Дании в то время? Кто такой Годфред? Вправе ли мы называть его правителем Дании или это просто один из местных властителей — пусть даже самый сильный и прославленный? Курт Вейбулль полагал, что говорить о Дании как о едином королевстве возможно лишь со времен Харальда Синезубого, то есть после 950 г., и многие исследователи, в том числе Э.Аруп и Г.Янкунн, согласны с ним в этом. По мнению Э.Арупа, королевской власти как таковой не существовало в Дании до конца эпохи викингов, даже при Свейне Вилобородом и его сыне Кнуте.

Поставленные нами вопросы отнюдь не праздные, ибо, ответив на них, мы могли бы по аналогии понять ситуацию в других скандинавских странах. Но что касается Годфреда, то у нас есть все основания полагать, что он был конунгом не просто по названию. Его деяния говорят о нем как о человеке, обладавшем реальной властью, — куда большей, чем у местного правителя. Он отправлялся в военные походы, на восток — против славян и на запад — к Эльбе и во Фризию, не только ради сиюминутной выгоды. Один из двух главных торговых путей севера — восточный — из Балтийского моря по Одеру или Висле в придунайские земли, северную Италию и на Балканский полуостров — был небезопасен уже с VI в., и тем большее значение приобретал западный путь — по Рейну или Шельде в Северное море и далее вдоль побережья. Территории от устья Шельды до Ютландского перешейка представляли собой стратегически важный район, власть над которым сулила большие выгоды. Годфред это, несомненно, понимал, и у него хватало сил на то, чтобы воплотить свое понимание в жизнь. Он направил удар против Рёрика, покровительствовал Хедебю, начал строительство Даневирке, поддерживал саксов, долго и успешно противостоял Карлу Великому и был убежден, что наличие сильного флота может с успехом уравновесить превосходство императора на суше, — все это деяния и замыслы отнюдь не «местного» масштаба.

То, что Годфред предпочитал решать проблемы мирными способами, в частности путем переговоров (это же делал, хотя и реже, его предшественник Сигифрид, и с еще большим успехом — его преемник Хемминг), — еще одно доказательство его особого положения в Дании. Утверждать, что он установил дипломатические отношения с императором, наверное, будет все же преувеличением, но, несомненно, эти два правителя вступали в дипломатические контакты со всем сопутствующим антуражем — предварительными договоренностями, посольствами, переговорами, угрозами, блефом, обманом и дипломатическими хитростями. Фризия, Саксония и Вендланд, говоря современным языком, входили в сферу интересов Годфреда: там пролегали жизненно важные для Дании торговые пути и оттуда поступала дань, которую выплачивали славянские племена. Непомерные аппетиты франков представляли угрозу этим интересам, и, очевидно, датские конунги выработали и проводили определенную политику в отношении Гольштейна, ободритов (и славян в целом) и франков — одной из составляющих ее стали переговоры 782, 784, 804 и 809 гг. У Карла Великого были свои виды на земли к югу от датской границы. Он не желал, чтобы его славян ские протеже или союзники слишком часто тревожили да нов и провоцировали их на решительные действия; с другой стороны, он вовсе не хотел, чтобы между славянам и данами возникло хоть какое-то подобие дружбы. Высшим достижением умелой политики Годфреда стал заключенный уже после его смерти, в 811 г., мирный договор между Хеммингом и Карлом Великим. Насколько нам известно, это было первое письменное соглашение, в котором одной из сторон выступала скандинавская страна.

Наконец, во времена Годфреда и франкские, и германские источники говорят о Дании как о «королевстве»; хотя, безусловно, у конунга могли быть сильные соперники, и без усобиц дело не обходилось. Если Годфред действительно правил в Ютландии и Сконе и прибрал к рукам норвежский Вик, мы можем с полным правом именовать его конунгом Дании; впрочем, не менее важно подчеркнуть, что его власть во многом держалась его личным авторитетом.

О событиях в Дании после смерти Хемминга нам известно на удивление мало. На первый взгляд это кажется странным, ибо деяния данов за пределами их родной земли подробно описаны в хрониках и летописях Англии, Ирландии, Франции, Германии и других южных и западных стран. Однако, если вдуматься, здесь нет ничего непонятного — историописание в средневековой Европе было детищем христианской мысли, а Дания оставалась языческой на протяжении по крайней мере еще одного столетия. Очевидно, сыновья Годфреда боролись за власть с наследниками прежнего конунга Харальда, страну раздирали усобицы, и Людовик Благочестивый наверняка постарался извлечь из этого всю возможную выгоду. Нам известно, что Хорик, сын Годфреда, и Харальд Клак, сын Харальда, оба именовались конунгами и что Харальд, пытаясь заслужить благосклонность императора, принял христианство. Вскоре после этого он стал соправителем Хорика, но в 827 г. его окончательно изгнали из Дании. Франки уже и раньше пробовали брать к себе на службу рассорившихся со своими соплеменниками данов, чтобы те защищали их от нападений с севера. В 826 г. Харальд Клак получил от императора в качестве лена обширные земли на побережьях Фрисландии. Харальд до конца своих дней жил в Нордальбингии или в Ристрингии, и его родичи, в том числе его брат Рорик, владели землями во Фризии на протяжении всего IX в. Хорик же оставался конунгом, пока не погиб в битве в 853–854 гг.

В его правление, помимо усобиц, завоеваний и викингских походов на юг, происходили и другие весьма знаменательные события. Конунг Хорик, судя по всему, был человеком сильным, решительным, воинственным и не слишком разборчивым в средствах, хотя порой проявлял благоразумие и трезвый расчет, как, например, в общении с христианским миссионером Ансгаром.

Первое упоминание о христианской миссии в Дании относится к началу VIII в.: нортумбриец Виллиброрд отправился к конунгу Онгенду (Ангантюру), о котором Алкуин пишет, что тот был "свирепей дикого зверя и тверже камня" (хотя в действительности в Житии св. Виллиброрда конунг выглядит образцом терпимости и сдержанности, особенно по сравнению со своим заносчивым гостем). После этого в течение столетия христианское учение проникало в Данию окольными путями. Торговцы к участники викингских походов возвращались домой с юга и, описывая диковинные обычаи тех земель, где им довелось побывать, рассказывали в том числе и о религии. Чужеземцы, посещавшие северные торговые города, исполняли свои христианские обряды; да и своих рабов-христиан скандинавы едва ли принуждали поклоняться богам северного пантеона. Под влиянием английских и франкских мастеров скандинавские ремесленники стали использовать христианские мотивы в декоре. Карл Великий расширил пределы христианских земель до Эйлера; сын Карла Людовик Благочестивый направил вторую миссию в Данию. В 823 г. по его настоянию папский легат Эбон, архиепископ Реймсский, отправился спасать язычников. Проповеди Эбона принесли кое-какие результаты, и, возможно, благодаря его усилиям Харальд Клак и четыре сотни его дружинников, по цветистому выражению Жития Людовика, "омылись в водах святого крещения" в Ингельхейме, неподалеку от Майнца. Заручившись таким образом поддержкой императора, Харальд возвратился в Данию, и среди его спутников, согласно договоренности, был христианский миссионер. Выбор пал на Ансгара, монаха Нового Корвейского монастыря, двадцатипятилетнего клирика. Его биограф Римберт, возможно, изобразил Ансгара слишком уж юным и просветленным, но то, что этот человек был ревностным христианином и отличался недюжинным мужеством, не вызывает сомнений. Харальд, принимая крещение, больше думал о собственных выгодах в этом мире, чем о вечной жизни в мире ином, и для его покровителя это не было тайной. Ансгар пробыл в Дании недолго. Вместе со своим собратом, монахом Аутбертом, он основал маленькую школу для юношества, вероятно, в Хедебю; в ней было около дюжины учеников, судя по всему, уже христиан. Харальда Клака в Дании не особо жаловали из-за его связей с императором, и когда его изгнали, монахам пришлось уехать вместе с ним. В 829 г. Ансгар отправился с новой миссией, на сей раз в Швецию. По пути он и его напарник Витмар испытали много тягот. В море их корабль атаковали викинги, так что двое миссионеров чудом остались живы; после долгих мытарств они добрались, наконец, до озера Меларен и пришли в Бирку пешком, лишившись в результате своих священных книг. Бирка, как и Хедебю, была крупным торговым городом, и среди ее смешанного населения и многочисленных заезжих людей наверняка нашлось какое-то количество христиан, Конунг Бьёрн, не желая ссориться с империей, выказал миссионеру свое гостеприимство. Самым крупным достижением Ансгара стало обращение в христианство Херигара (Хергейра), «префекта» Бирки. Херигар выстроил и содержал церковь на своей земле и после того, как Ансгар вернулся в Германию, продолжал трудиться на благо истинной веры в Швеции.

В 831 г. Ансгар стал главой нового гамбургского архиепископства, и папа Григорий IV назначил его вместе с Эбоном Реймсским своими легатами к народам севера — шведам, данам, славянам и всем прочим. Исландская пословица гласит, что без битья из мальчика не получится епископа. В IX в. никто из северных миссионеров не мог стать архиепископом, не избивая других. Ансгар был, судя по всему, верным и бесстрашным слугой церкви. Но и в Дании, и в Швеции он встречал сильное сопротивление. Миссия Гаутберта в Бирке сначала достигла некоторых успехов, но в какой-то момент язычники взяли верх: Нитарда, напарника Гаутберта. убили, а его самого изгнали прочь из шведских земель. Конунг Хорик открыто выказывал Ансгару свою враждебность, хотя причиной тому были отнюдь не религиозные разногласия. После смерти Людовика Благочестивого, друга и покровителя Ансгара, империя стала ареной кровопролитной грызни троих его сыновей. Лотарь, Карл Лысый и Людовик с братским рвением дрались между собой, предоставив врагам империи полную свободу действий. Данам это было очень на руку, и они на радостях принялись с удвоенным рвением грабить соседние страны. В 845 г. шесть сотен датских кораблей подошли к Гамбургу. Город был разрушен. Ансгар сумел бежать и даже ухитрился спасти несколько священных реликвий, но церковь, школа и библиотека погибли (40). Людовик Немецкий, чтобы хоть немного смягчить последствия этих ужасных событий, объединил архиепископства Гамбурга и Бремена, поэтому в 849 г. Ансгар отправился с новой миссией в Данию уже как архиепископ бременский. В 850 г. Хорик, который, несомненно, ощущал политическую необходимость подобного шага и надеялся извлечь из него определенные выгоды, разрешил Ансгару построить церковь в Хедебю. В тот же год Ансгар послал новую миссию в Швецию. Сначала к Херигару в Бирку отправился отшельник Ардгар, а когда после смерти Херигара Ардгар вернулся, Ансгар сам посетил Швецию. Его и на этот раз принимали не слишком дружелюбно, но конунг Олав выказал себя человеком великодушным и терпимым. Возвращаясь в Бремен, Ансгар оставил в Швеции миссионером Эримберта.

Тем временем в Дании долгое и беспокойное правление Хорика подошло к концу. Конец этот был жесток. Родичи конунга, объединившись, отобрали у него часть его королевства, и в начавшейся кровавой распре, согласно легендам, из всех членов семьи уцелел только один — Хорик Младший, который и стал конунгом в 853–854 гг. Первым делом он, по настоянию подданных, закрыл церковь в Хедебю, но разрушать ее не стал, а после визита Ансгара все и вовсе вернулось на круги своя. В 854 г. церковь снова открыли, мало того, клирикам позволили звонить в колокол, чего прежде язычники не допускали. В Рибе заложили еще одну церковь, и со временем эти три скромных христианских храма — в Бирке, Хедебю и Рибе — стали форпостами новой веры в Скандинавии (41).

Что происходило в Дании в правление Хорика Младшего и далее — вплоть до середины X в. — мы не знаем. В 850 г. предводитель викингов Рорик, возможно, брат Харальда Клака, получивший от Лотаря в качестве лена остров Вальхерн, обосновался на юге Ютландии, в землях между Эйдером и морским побережьем, В 873 г. в Дании правили по меньшей мере два конунга — братья Сигифрид и Хальвдан, а если верить Адаму Бременскому, имелись и другие, пиратствовавшие у южных побережий. Похоже, в те времена вполне можно было стать конунгом и без королевства — нашлись бы только флот и войско. Мы знаем имена двух датских конунгов, погибших в битве при Лёвене в 891 г., — Сигифрид и Годфред, но нам ничего не известно о том, каковы были их владения и положение на родине. Преемник (и биограф) Ансгара Римберт какое-то время продолжал миссионерскую деятельность в Дании — в частности, известно, что он выкупал рабов-христиан на рынке в Хедебю, — но после его смерти в 888 г. все связи Бремена с северными землями прервались. С этого момента мы лишаемся даже тех скудных и предвзятых сведений, которые можно извлечь из христианских житий и хроник. Существовало ли на территории Дании хотя бы временами единое королевство? Найдется ли в перечне датских правителей между Хориком Старшим (850 г.) и Гормом Старым (936 г.) хотя бы один конунг, по праву считавшийся властителем всей страны? Где проходили границы мелких королевств? Неплохо было бы также понять взаимоотношения между северными и южными областями Ютландии, а заодно — между Ютландией и островами, особенно теми, что лежат к востоку от пролива Большой Бельт. Но ничего этого мы не знаем. Свидетельства норвежца Оттара (др. — англ, Охтхере), поведавшего английскому королю Альфреду о своем плавании вдоль западных побережий Скандинавии, вовсе не так убедительны, как кажется на первый взгляд. Рассказ Охтхере был включен в выполненный Альфредом перевод "Всемирной истории" Орозия, и, согласно этому источнику, норвежец описывал путешествие из Скирингссаля на западном берегу Ослофьорда в Хедебю следующим образом.

"По его словам, он плыл пять дней до порта, называемого Хедебю (?t Н??um), что расположен между землями вендов, саксов и Онгелем и принадлежит данам. Первые три дня пути из Скирингссаля по левому борту был Денмёрк (Denemearc, т. е. датские владения на территории Швеции), а по правому — открытое море, следующие два дня по правому борту лежали Ютландия (Готланд), Южная Ютландия (Sillende) и множество островов. В эти последние два дня по левому борту оставались острова, принадлежащие Дании".

О Хедебю Альфреду рассказывал и другой путешественник — англосакс (а возможно, норвежец) Вульфстан, который плавал из Хедебю в Трусо и потом в устье Вислы.

"Вульфстан поведал, что он проделал путь от Хедебю до Трусо за семь дней и ночей и что корабль все это время шел под парусами. Справа по борту лежал Вендланд, слева — Лангеланн и Лолланд, Фальстер и Сконе. Все эти земли принадлежат Дании (42). Затем мы оставили слева по борту Борнхольм, которым правит свой конунг, и далее — земли, что зовутся Блекинге, Мере, Эланд и Готланд, — все они принадлежат Швеции. А справа по борту на всем пути до устья Вислы оставался Вендланд".

В описании Европы, данном в том же источнике, сказано:

"К западу от земель старых саксов лежит устье реки Эльбы и Фризия, а к северо-западу — Онгель (Ongle), Южная Ютландия (Sillende) и часть Дании (Dene)… На западе земли южных данов омывает один из рукавов Океана — тот самый, что омывает берега Британии, а на_севере — морской залив, называемый Балтийским морем (Osts?); восточнее и севернее на материке и островах живут северные даны. Далее на восток лежат земли афредов, а на юг — устье Эльбы и земли старых саксов. С севера земли северных данов омывают воды морского залива Остсэ, к востоку от них живет народ остов, к югу — афредов".

Очевидно, что в этих фрагментах Данией именуется территориальное образование, в состав которого входят Ютландия и острова, а также относящийся сейчас к Швеции Сконе, но не входят Борнхольм и Блекинге. Вполне вероятно, что названные территории и политически представляли собой определенное единство — в том смысле, что населявшие их люди считали себя подданными некоего "правителя данов". Свидетельства Оттара относительно политической ситуации в Ютландии, строго говоря, представляют собой благодатнейший материал для разного рода спекуляций, но, по-видимому, следует признать, что в периоды раздробленности и распрь (а они были нередки) не только Борнхольм, но и другие области, в том числе на полуострове, имели своих собственных правителей. Но и северные, и южные, и все прочие даны принадлежали к одному народу и жили в своей земле. Правда, до того момента, как эта земля стала территорией датского королевства, ждать пришлось еще долго.

Ряд свидетельств, относящихся практически к тем же временам, что и описания Альфреда, подтверждают наши выводы. В 890-х гг. даны предприняли несколько военных походов, и все они оказались на редкость неудачными. После поражения при Лёвене в 891 г. конунгом в Дании стал Хельги. Адам Бременский, ссылаясь на своего покровителя, конунга Свейна Эстридсена, сообщает в одной фразе, что Хельги очень любили "за справедливость и святость". Но, судя по всему, Хельги достались уже только руины королевства, ибо после него правил Олав, который, по словам того же Адама Бременского, "явившись из Швеции, захватил датское королевство силой оружия". У Олава было много сыновей, и двое из них — Кноб и Гурд — наследовали ему в Дании. В конце концов, как сообщает наш источник, в бывших владениях Олава стал править конунг по имени Сигерих, но вскоре его сместил Хардегон сын Свейна, выходец из Нордманнии. Впрочем, Свейн Эстридсен (как и мы теперь) довольно смутно представлял себе последовательность событий: он сам признается, что не может сказать точно, властвовали все эти многочисленные конунги, которых правильнее назвать «тиранами», один за другим или одновременно.

Шведская интерлюдия в Дании занятна и показательна. Попросту говоря, шведские правители захотели получить в свои руки Южную Ютландию и Хедебю, ибо власть над этими землями сулила немалые выгоды, и воспользовались моментом. В начале X в. Швеция, в отличие от Дании, процветала и обладала большой военной мощью; по свидетельству Вульфстана, ей принадлежали крупные острова — Готланд и Эланд — и континентальный Блекинге. Шведские торговцы и пираты вовсю хозяйничали в восточной Прибалтике, в их руках, по сути, находились торговые пути, проходившие по русским рекам, и они же основали на востоке Киевское княжество. Распространив свою власть тем или иным способом на Южную Ютландию, где располагался знаменитый Хедебю, могущественные шведские правители могли бы беспрепятственно получать свою долю прибыли от интенсивного товарообмена между Византией, Русью, арабскими странами с одной стороны и Западной Европой и Скандинавией — с другой. Забавно, что некоторые шведские викинги и торговцы могли, наверное, вполне по-современному представлять себе, как их главные торговые пути пролегают в кольце вод, омывающих Европу, подобно Мировому Змею, что лежит в Океане, омывающем Срединный Мир Людей, и считать, что эти пути, как и Змей, останутся незыблемыми до северного Рагнарека (43). Но так или иначе, контроль над торговлей в Южной Ютландии или распространение шведского влияния на, выражаясь нашим языком, "мировые товаропотоки" были весьма заманчивыми целями для сильных, решительных и предприимчивых северных вождей.

Точные размеры королевства Олава нам неизвестны, но в него безусловно входил Хедебю с прилегающими землями и, вероятно, ряд «ключевых» областей на важнейших морских путях юга Дании. Два камня с руническими надписями, найденные в окрестностях Хедебю, подтверждают неопределенные и путаные свидетельства Свейна Эстридсена. Надпись на одном из них, обнаруженном между Селкер Hoop и Хедебю Hoop, отличается рядом особенностей, характерных для шведского рунического письма. Она гласит: "Асфрид воздвигла этот камень по Сигтрюггу, сыну своему и Гнупы". На другом, найденном в одном из бастионов Готорл Слот, к северу от Хедебю, написано: "Асфрид, дочь Одинкара, воздвигла этот камень по конунгу Сигтрюггу, сыну своему и Гнупы. Горм вырезал эти руны". Имя «Гнупа» вполне можно счесть северным аналогом «Кноб», а «Сигтрюгг» — имени Сигерих. Таким образом, мы знаем по крайней мере трех конунгов шведской династии — Олава, Гнупу и Сигтрюгга. Женой Гнупы была Асфрид, судя по имени ее отца, — датчанка, что, впрочем, вполне естественно. Кроме того, в "Res gestae Saxonicae" Видукинда, написанных в конце X в., и других германских хрониках упоминается о том, что Генрих Птицелов, желая отомстить «данам» за набеги на Фризию, в 934 г. пошел на них войной, наголову разбил их, обложил данью и вынудил датского конунга Кнуба принять крещение.

Когда и почему шведская династия утратила свою власть над Южной Ютландией, неизвестно. Однако это каким-то образом произошло, ибо в 935 г. посланцам архиепископа Унно, после долгого перерыва вновь отправившего миссионеров в Данию, пришлось, по свидетельству Адама Бременского, иметь дело не с покорным христианином Гнупой, а с упрямым язычником, конунгом Гормом. Что бы ни думал по сему поводу Унно, для историков это — большая удача. Ибо Горм, столь нехорошо обошедшийся с миссионерами, очевидно, был не кто иной, как Горм Старый, муж Тюры, отец прославленного конунга Харальда Синезубого и Гуннхильд Матери Конунгов — жены, а потом вдовы норвежского конунга Эйрика Кровавая Секира. Адам Бременский, впрочем, относит правление Горма к слишком ранним временам, и его гневные описания грешат предвзятостью. Следует также заметить, что рассказанная им история о том, как Хардегон сын Свейна из Нордманнии (Нормандия? Норвегия?) победил Сигериха-Сигтрюгга и тем самым положил конец шведскому правлению в Хедебю, противоречит северной традиции. Согласно "Большой саге об Олаве сыне Трюггви", Горм сын Хардакнута захватил Ютландию, убил конунга Гнупа и конунга Силфраскалли и в конце концов сокрушил всех конунгов до самого Шлее. Тем не менее в этой темной комнате какая-то кошка все же есть, и мы, не особо греша против истины, можем предположить, что в какой-то момент между 935-м и 950 г. Хардегон-Хардакнут сын Свейна и его сын Горм, даны с севера Ютландии, чья власть простиралась и на норвежскую территорию, изгнали потомков Олава с юга. Они обосновались в Еллинге и стали родоначальниками могущественной династии, к которой принадлежали Харальд Синезубый, Свейн Вилобородый, Кнут Могучий, Хардакнут и Свейн Эстридсен, правивший в Дании в конце эпохи викингов.

О самом Горме нам мало что известно. Если не принимать в расчет фантастическую "Сагу о Йомсвикингах", гневные сентенции Адама Бременского и явно ошибочные утверждения Саксона Грамматика и Свена Агессена о том, что он был стар и тяжел на подъем, остается следующее. Горм был конунгом, язычником и воздвиг камень по своей жене Тюре. В "Большой саге об Олаве сыне Трюггви" сообщается, что Горм не только сокрушил всех своих соперников в Ютландии, но и завоевал Вендланд. У Адама Бременского "Хардекнут Врм" ("свирепый змей, я вам скажу"), по всей вероятности, Горм сын Хардакнута, — язычник, ненавидящий и преследующий христиан, навлекший на себя праведный гнев Генриха Птицелова. Узнав о его делах, король Генрих пришел в такую ярость, что отправился с войной в Данию и вынудил своего трусоватого соперника молить о пощаде. В результате Генрих расширил пределы своего королевства до Шлезвига, который ныне зовется Хедебю, и поселил в этих приграничных землях саксов. Адам Бременский, судя по всему, спутал разные события и разных исторических персонажей, ибо известно, что Генрих воевал с Данией около 934 г., победил язычника Гнупу и умер в 936 г. Но так или иначе, во времена Горма Германия сильно теснила датчан, и едва ли у конунга хватало сил сопротивляться.

Хорошо известная, вызывающая многочисленные споры руническая надпись, вырезанная на меньшем из двух мемориальных камней в Еллинге, гласит: "Конунг Горм воздвиг этот камень в память о своей жене Тюре, строительнице (44) (или славе, или украшении) Дании". Сведения о Тюре еще более туманны и скудны, чем сведения о ее супруге. Возможно, она была дочерью ютландского ярла или принадлежала к английской королевской династии. В позднейших легендах говорится о ее красоте, мудрости и благочестии, а также о ее великих трудах на благо Дании. Буквальное и ошибочное прочтение надписи привело к тому, что Тюре приписывают иногда создание Даневирке. Высказывалось также мнение, что слова "строитель(ница) Дании" (tanmarkaR but или на древнескандинавском Danmarkar bot) относятся не к Тюре, а к самому Горму, объединившему мелкие королевства в единую или почти единую Данию и восстановившему старую южную границу, но это представляется маловероятным. Так или иначе, эта надпись — первый датский источник, в котором встречается название «Дания» (45).

Помимо двух рунических камней, упомянутых выше, многое в Еллинге напоминает нам о Горме. К югу и к северу от романской церкви XII в. возвышаются два больших кургана, которые традиция соотносит с именами Горма и Харальда Синезубого. Однако и это еще не все. Под хорами церкви были обнаружены остатки двух деревянных построек: сгоревшей деревянной церкви и непонятного сооружения, которое, в силу его древности и местоположения — как раз напротив северного кургана, считали языческим храмом. В действительности эта постройка, очевидно, также относится к более поздним, христианским временам. Наконец, при раскопках было обнаружено некое подобие «ограды» из вертикально поставленных камней. В плане она напоминает букву V, ось которой проходит точно через погребальную камеру северного кургана. Расстояние от вершины до камеры составляет 200 метров. Еллинг, судя по всему, строился в два этапа. Язычник Горм возвел каменную «ограду» и северный курган и поставил мемориальный камень по королеве Тюре. В кургане располагалась деревянная погребальная камера, предназначавшаяся для двух человек, но когда ее вскрыли, в ней не оказалось ни останков, ни погребального инвентаря.

Харальд сын Горма, наследовавший отцу, был христианином. Вероятно, он построил деревянную церковь — если не на руинах языческого святилища, то, по крайней мере, в некоем почитавшемся язычниками месте. Помимо этого, он возвел южный курган, семидесяти метров в длину и одиннадцати в высоту, занимающий большую часть пространства внутри каменной «ограды» (46).

Судя по всему, Харальд перенес останки своих родителей из погребальной камеры в новую церковь. Тюра была христианкой, что же касается Горма, то новообращенные адепты истинной веры часто хоронили в освященной земле своих языческих, но горячо любимых родичей. Южный курган изначально возводился не как гробница, а как памятник, или кенотаф, но кому он предназначался — мы не знаем (47). На его вершине, вероятно, стояла сторожевая башня. После всего этого Харальду оставалось только воздвигнуть мемориальный камень по образцу мемориального камня Горма. Он поставил возле церкви прекрасную стелу, покрытую рисунками и надписями с трех сторон: на одной стороне ее — изображение Христа (древнейшее в Дании); на другой — "большой зверь", борющийся со змеей; на третьей — руническая надпись: "Конунг Харальд воздвиг этот камень по своему отцу Горму и своей матери Тюре. Харальд подчинил себе всю Данию и Норвегию и обратил всех данов в христианскую веру".

В дальнейшем мы обсудим, имел ли Харальд право говорить о себе так и насколько обоснованными были эти заявления.

Глава 4. Дания и Норвегия от начала правления Харальда Синезубого до смерти Олава сына Трюггви (950-1000 гг.)

До середины X в. датское влияние в Норвегии, сколь бы существенным оно ни было, не оставило очевидных следов; лишь с этого момента оно прослеживается более явно и, можно сказать, наглядно — отчасти благодаря открытому стремлению Харальда Синезубого получить Норвегию, в придачу к Дании, в свою власть, отчасти благодаря обилию свидетельств (поздних и недостоверных) в западно-норвежских и особенно исландских письменных источниках. Собственно, о Харальде нам известно, что его отец Горм умер не позднее 950 г. и что в последние годы Харальд фактически делил с ним власть. Трезво оценив политическую ситуацию, в первую очередь в плане отношений с империей, он понял, какие выгоды сулит и ему, и всей стране принятие христианства, и разрешил публичные богослужения на территории Ютландии. С первых лет правления авторитет Харальда был велик. Если в X в. Годфреда и Хорика Старшего признавали единоличными властителями скорее из-за отсутствия достойных соперников, Харальд Синезубый действительно и несомненно правил страной один. Любое покушение на земли Ютландии, на острова, или Сконе он рассматривал как выпад лично против него и спешил противостоять угрозе, от кого бы она ни исходила.

Его могущество не раз испытывалось и не было безграничным. В 954 г. Хакон Добрый опустошил побережья Ютландии, Зеландии и датские земли в Швеции, а в конце правления датский конунг постоянно ощущал сильное дипломатическое, военное и религиозное давление со стороны Священной Римской империи. Однако и норвежцы, и германские императоры были внешними врагами; в своей же стране Харальд оставался единоличным правителем, как впоследствии и его сын, силой отнявший у него власть, Свейн Вилобородый, завоеватель Англии.

В 940-х гг. Хакон Добрый, сын Харальда Прекрасноволосого, воспользовавшись своим превосходством на море и точно выбрав момент, при поддержке ярла Сигурда из Хладира захватил власть в юго-западных фюльках Норвегии и изгнал своего брата, Эйрика Кровавая Секира. В его лице династия Инглингов получила достойного представителя. Позднейшие христианские историки порицали Хакона за богоотступничество; однако он оставил по себе память как решительный, но гуманный правитель, заботившийся о законности и стремившийся установить в стране порядок и мир. Хакон обладал трезвым умом и умел отказаться от собственных амбиций ради достижения желаемого результата. Он оставил Сигурда властителем всего Трёндалега и позволил двум своим племянникам — Трюггви сыну Олава и Гудрёду сыну Бьёрна — править практически самостоятельно в восточной Норвегии в качестве «вице-конунгов». Несмотря на все это, обширные наследственные земли в юго-западных фюльках и дружеское расположение ярла Сигурда из Трёндалега обеспечивали главенство Хакона. Политическое здравомыслие проявилось и в том, как он решил "религиозный вопрос". Воспитанный в христианской Англии Хакон, разумеется, был христианином и желал принести новую веру в свою страну. Однако, когда оказалось, что большинство его подданных не принимают нововведений, он сразу же вернулся к старому культу.

Прозвание «добрый» кое о чем говорит, и немногим правителям удалось войти в историю под таким именем, а Хакон, как сказано в "Откровенных висах" Сигвата сына Торда (1038 г.), получил его достаточно рано. Традиция приписывает ему славу творца законов и доблестного защитника родной земли. "Обзор саг о норвежских конунгах", "Красивая кожа" и "Круг Земной" сообщают, что Хакон Добрый составил "Законы Гулатинга" для фюльков Рогаланда, Хёрдаланда, Согна и Фьордов и вместе с Сигурдом из Хладира учредил Фростатинг, куда собирались жители Трёндалега, Северного Мера, Наумудаля, а позднее и Раумсдаля. "Откровенные висы" восхваляют его за эти законы и за справедливость. В похвалах, конечно, не все правда, но, похоже, Хакон вполне сознательно использовал "главные тинги" в качестве связующего звена между верховной властью и регионами, обеспечивающего легитимность и поддержку ее решениям на общенациональном и местном уровне. Объединение фюльков в более крупные территориальные образования, учреждение областных тингов с учетом местной географии, установление справедливых законов — все это обеспечивало конунгу статус более высокий, чем у любого местного правителя, но не позволяло ему превратиться в деспота. Областные тинги и власть конунга, обеспечивавшая их взаимодействие, вкупе служили гарантами того, что былая раздробленность больше не вернется; оба эти института функционировали вместе и нуждались друг в друге. Помимо всего прочего, говорится, что Хакон дополнил и исправил законы "главных тингов", приведя их в соответствие с нуждами времени и расширив сферу их действия, хотя детали нам неизвестны.

О его достижениях в области военного дела мы, к сожалению, знаем не больше. Харальд Прекрасноволосый пытался разработать свою систему созыва ополчения (корабельного и сухопутного) с помощью округов; не исключено, что он при этом опирался на опыт датских правителей, властвовавших в Вестфольде и на восточном берегу Ослофьорда. Скандинавы успели познакомиться и с нововведениями короля Альфреда, столь искусно защищавшего от них английские земли. Харальду Прекрасноволосому приходилось оборонять побережья от изгнанников-викингов, приплывавших из-за моря грабить свою бывшую родину. Хакон, как сообщают источники, продолжил начатое, но в его времена основная угроза исходила с юга, от Дании. Чтобы противостоять ей, Хакон ввел в действие схему оповещения с помощью сигнальных огней и разделил "все населенные земли от моря и так далеко, как поднимается лосось" на skiprei?ur, корабельные округа, подобные датским skip?n и шведским skipslag. Трудно сказать, насколько действенной была эта практика и насколько она обеспечивалась законами или политическими мерами. Очевидно, она складывалась постепенно, и хотя любой северный конунг, чьи честолюбивые замыслы выходили за рамки наследственных владений, мечтал созывать по своей воле флот и войско и собирать провизию и деньги для войны, реально такая возможность появилась лишь в начале XI в. Свейн и Кнут блестяще воспользовались ею для завоевания Англии. Также следует заметить, что термин «ледунг» (lei?angr, дат. leding), употребляемый в поздних источниках, применительно к эпохе викингов представляется большой натяжкой, а точнее, введенным по аналогии анахронизмом. То же касается и употребления слова «хирд» (hir?) для обозначения личной дружины конунга или знатного властителя.

Данов, однако, не смутили ни законы, ни сигнальные маяки, ни корабельные округа. Харальд Сйнезубый имел право претендовать на норвежские земли, а в 955 г. ему выпал случай этим правом воспользоваться. После того как Эйрик Кровавая Секира погиб в битве при Стейнморе в Нортумбрии (954 г.), его вдова Гуннхильд с сыновьями бежала в Ютландию, чтобы искать помощи у своего брата Харальда. С точки зрения матери, справедливость требовала вернуть Норвегию ее сыновьям, а дяде в этой ситуации разумно было поддержать племянников. К сожалению, о Гуннхильд мы практически ничего не знаем, поскольку ее образ в письменных источниках намеренно искажен: нам предстает расчетливая, жестокая, упорная в своей любви и ненависти женщина-разрушительница, чьи сыновья буйны, самовольны, вероломны и храбры. Самые нелицеприятные из этих эпитетов почерпнуты из сочинений исландских историков XII–XIII вв., в том числе Снорри Стурлусона. Возможно, описывая в "Круге Земном" и "Саге об Эгиле" Эйрика, Гуннхильд и их сыновей, Снорри просто мстил противникам своих любимых героев (48). Старший сын Эйрика, Харальд Серая Шкура, был, очевидно, человеком твердым и властным. Заручиться поддержкой Харальда Синезубого не составило труда; перспектива сместить сильного, дальновидного и порой весьма воинственного Хакона руками его соперников ему нравилась, тем более что приход к власти сыновей Эйрика сулил ему главенство над ними и над всеми их землями.

В первых раундах датско-норвежского конфликта, однако, победа осталась за Хаконом. Он отбил нападение на Вик и, оставив там сильного наместника, прошелся войной по землям Ютландии и Зеландии, а Сконе обложил данью. Следующие две попытки также закончились ничем. В третий раз (49) сыновья Эйрика подошли к острову Сторд в устье Лимафьорда, и здесь у Фитьяра удача изменила Хакону. Он получил смертельную рану, и королевство досталось его ближайшим родичам и злейшим врагам. Эйвинд Погубитель Скальдов сложил о нем песню, названную "Речи Хакона", и в строках ее звучит нечто большее, чем просто формальные выражения хвалы, сожаления и мрачных предчувствий:

Прежде пройдет,

Порвав оковы,

Фенрир Волк по землям,

Нежели равный

Хакону конунг

Его место заступит.

Мрут стада,

Умирают родичи,

Пустеют долы и домы,

С тех пор как пришел к Одину Хакон,

Народы многие попраны (50).

Хакона похоронили в Сэхейме в северном Хёрдаланде: его положили в большой курган "в полном вооружении и лучшей одежде". Его подданные снарядили его как подобает, и асы с радостью приняли бывшего христианина, восславленного за то, что он "чтил святилища", и ныне присоединившегося в Вальгалле к восьми своим братьям-язычникам.

Все это происходило примерно в 960–965 гг. Пять сыновей Эйрика вернулись в Норвегию вместе со своей матерью Гуннхильд, теперь с полным правом именовавшейся Гуннхильд Мать Конунгов. Племянник Хакона Трюггви сын Олава по-прежнему правил в восточных фюльках, Гудрёд сын Бьёрна — в Вестфольде. Трандхейм остался в руках ярла Сигурда. Харальду Серая Шкура достались только центральные и юго-западные фюльки, и при наличии еще четырех братьев, чье будущее также требовалось обеспечить, Норвегия вполне могла вернуться в то состояние, в каком она пребывала до Харальда Прекрасноволосого. Однако этого не случилось. Харальд Серая Шкура предпочитал завоевывать, а не договариваться, приобретать, а не раздавать, и, действуя, как уверяют источники, во многом под влиянием и по совету матери, находил понимание и поддержку у своих братьев. Тем не менее ему не суждено было повторить подвиги деда, и в истории за ним закрепилась репутация несчастливца: как и его отцу Эйрику, Харальду не хватило удачи или, возможно, рассудительности. Харальд Синезубый и ярлы Хладира расправились с ним ровно в тот момент, когда он стал достаточно силен, чтобы представлять опасность, но еще не настолько могуч, чтобы обезопасить себя. Харальд не был обделен талантами и достоинствами. Он первым из норвежских конунгов предпринял поход в дикие земли за границами Халогаланда и дальше, к Белому морю, куда прежде наведывались лишь дерзкие предводители северян. Кроме того, он сумел за несколько лет избавиться от главных своих врагов на западе и юге Норвегии. В чем же тогда причина его неудач?

Здесь нам придется удовольствоваться чистыми предположениями. Харальд и его братья получили власть при поддержке данов, и, возможно, тень Харальда Синезубого, маячившая за их спинами, мешала норвежцам признать новых правителей. Кроме того, Харальд, подобно Хакону Доброму, был христианином и ровно так же не сумел обратить в свою веру язычников-подданных; однако если Хакон смирился с неизбежностью, Харальд продолжал упорствовать. Вместе с братьями он разрушал святилища и не давал людям совершать жертвоприношения, чем вызвал недовольство норвежцев и гнев богов. Люди могли разве что ворчать и надеяться на перемены к лучшему, но асы мстили за себя скудными урожаями, плохим уловом и дурной погодой. Снег выпал на середину лета, и скот пришлось держать в стойлах, как делают финны, сообщает скальд, но, возможно, эти поэтические образы просто выражают тот нехитрый факт, что землепашцы и скотоводы во времена Харальда чувствовали себя обиженными и обойденными. Многие еще хранили память о добром конунге Хаконе, а закоренелые сепаратисты тренды по-прежнему почитали своими властителями ярлов Хладира — Сигурда, убитого сыновьями Эйрика, и его сына Хакона. Расправу с Трюггви и Гудрёдом, правившими в Вике, а тем более конфискацию их земель едва ли можно счесть разумным шагом, даже если братьям он таковым казался, ибо Харальд Синезубый пристально следил за всем, что происходит в традиционно «датской» области, и с того момента его любовь к Харальду Серая Шкура заметно охладела. Проходит совсем немного времени, и мы видим в качестве друга и союзника датского конунга не кого иного, как ярла Хакона из Хладира; результатом этой дружбы явилось то, что Харальд Серая Шкура нашел свою смерть: его захватили врасплох (предательски, как говорят источники) у Хальса, на северо-востоке Ютландии, в узком проливе на восточной оконечности Лимафьорда и он пал в битве.

Победители поделили самые благодатные области Норвегии: Хакон получил от конунга в качестве лена семь западных фюльков — от Рогаланда до Северного Мера — и остался единовластным правителем Трёндалёга, а сам Харальд взял себе восточные фюльки, Вик и Упплёнд. Хакон принес Харальду клятву верности, и после этого датский конунг мог смело претендовать на то, что Норвегия теперь его. Ему выплачивалась дань; в одном из кённингов Норвегию именуют "ястребиным островом Харальда" — красноречивое признание его главенства; однако и Хакон жил в роскоши. Гуннхильд и двое ее оставшихся в живых сыновей бежали на Оркнейские острова и еще пытались грабить норвежские побережья (Гудрёд, переживший всех своих братьев, погиб в набеге двадцать пять лет спустя, при конунге Олаве сыне Трюггви), но поддержки ни у кого не встречали. Хакон, до конца жизни носивший титул ярла, успешно правил в Западной Норвегии. На протяжении какого времени он выплачивал Харальду дань — неизвестно, но то, что он так и умер язычником, упорно поклоняясь старым богам, явно было для конунга как бельмо в глазу. Хакон восстановил разрушенные сыновьями Эйрика капища и не препятствовал жертвоприношениям, за что асы выказывали ему свое благоволение, посылая хорошую погоду и богатые урожаи; а в первую зиму его правления сельдь повсюду вдоль побережий просто шла косяком.

Несколько раз Хакон оказывал датскому конунгу военную помощь. Как мы уже говорили, Харальд испытывал мощное давление со стороны германских императоров. И Генрих I Птицелов, и Оттон I были активными поборниками христианства. В 948 г. папа Агапий направил буллу гамбургскому архиепископу Адальдагу: в ней подтверждалось, что Агапий является главой датской церкви и имеет право назначать епископов повсюду в датских землях. По свидетельству Адама Бременского, именно Оттон I учредил после этого три первые епископии в Хедебю, Рибе и Орхусе. Их епископы — Хорит, Лиафдаг и Регинбронд — в том же году присутствовали в Ингельхейме. Судя по именам, они были не датчане. В 965 г. Оттон I освободил эти три церкви от уплаты имперских податей с земель. Если грамота не поддельная (подобно многим церковным документам того времени), вероятно, подати по какой-то причине нельзя было собрать; либо Оттон хотел таким деликатным способом дать всем понять, что он рассматривает эти епископства (а значит, и Ютландию, если не всю Данию) как свои владения. Чтобы разобраться в происходящем, нам придется вернуться немного назад, в 960 г., когда Харальд формально принял христианство. В рассказах об этом событии смешаны дурная история и добрая легенда, но сам факт несомненен. Согласно путаному изложению Адама Бременского (II, III), такова была расплата за поражение в войне с императором. В Хронике Видукинда (III, 65) говорится, что однажды Харальд стал свидетелем долгого и яростного спора между его приближенными и миссионером Поппо. Даны признавали Христа богом, но утверждали, что асы куда могущественнее его. Поппо отвечал на это, что есть только один Бог, Отец, Сын его Иисус Христос и Святой Дух, а асы — это сонм демонов. Харальд предложил миссионеру доказать свою правоту ордалией, на что епископ, уверенный в успехе, сразу согласился. На следующий день Поппо прошел ордалию раскаленным железом, и конунг, убедившись, что на ладонях епископа нет и следа ожогов, естественно, тут же признал Христа единственным истинным Богом и согласился, что только Его следует почитать в Дании. Впрочем, совершать подобное чудо, честно говоря, не требовалось, ибо к тому времени христианство в Дании, особенно в гаванях и торговых центрах, получило достаточное распространение отчасти благодаря деятельности гамбургско-бременской миссии, отчасти под влиянием заезжих торговцев и путешественников, а также данов-христиан из Данело, сохранивших тесные связи с родиной.

Тем не менее амбиции и интересы датского конунга неизбежно должны были вступить в конфликт с устремлениями империи. Очевидно, епископ Поппо отправился в Данию с подачи Оттона I, и, скорее всего, когда Харальд принял христианство, в Германии сочли это, по крайней мере, изъявлением покорности, если не признанием верховной власти императора. Тогда, в начале 960-х гг. Харальд занимался норвежскими делами, не забывая о Швеции и одновременно пытаясь реализовать свои планы относительно Вендланда. На тот момент ему надо было обезопасить южную границу, и он разумно рассудил, что игра стоит свеч. Приняв христианство и старательно избегая прямых столкновений с империей, он лишил Оттона I двух главных поводов для агрессии. В течение следующего десятилетия Харальд мастерски вел свою линию.

В те времена на южном балтийском побережье жило славянское племя вендов: охотники, землепашцы и пастухи, они не слишком ладили со своими соседями германцами, видевшими в них дичь для охоты и потенциальных рабов. Харальд установил с вендами мирные и весьма выгодные отношения, а где-то около 965 г. взял в жены дочь местного правителя (это был его второй брак). Свидетельством тому служит надпись на руническом камне, найденном в западной стене церкви Сёндер Внесен (Ютландия): "Тови (или Това) дочь Мистивоя, жена Харальда Доброго сына Горма, воздвигла этот камень по своей матери". Две легенды связывают имя Харальда с Вендландом. В этих землях он укрылся под старость от своего сына Свейна и там же, в Вендланде, он якобы построил крепость Йомсборг, прибежище легендарных йомсвикингов. Если Йомсборг все же не чистая фантазия, он располагался, вероятно, в устье Одера, точнее, его восточного рукава — Дзвивны, там, где сейчас стоит маленький городок Волин, Юмне Адама Бременского. Вопреки уверениям Адама, Волин, конечно, никогда не был "самым большим городом Европы" и в окрестностях его не найдено ни гавани на 360 больших кораблей, ни останков крепости (если не считать таковыми расположенный неподалеку холм Сильберберг). Однако археологические находки свидетельствуют о том, что население города было смешанным скандинавско-славянским. Трудно, если не невозможно, поверить в существование Йомсборга, каким его описывают легенды: сообщество воинов от восемнадцати до пятидесяти лет, предлагавших свои услуги любому, кто больше платит, дававших клятву не сражаться друг против друга и мстить за смерть любого из своих соратников и владеющих собственной крепостью, куда не допускались женщины. А вот поверить в то, что Харальд Синезубый уговорами или силой добился у вендов разрешения разместить в их торговом городе датский гарнизон — в интересах ли торговли, или в качестве одной из мер своей экспансионистской политики, — не так уж немыслимо. Непонимание и псевдогероический (другими словами, романтический) антураж позднейших времен сделали остальное (51).

Традиция сохранила также смутные упоминания о военных кампаниях данов в Швеции. Стюрбьёрн Старки, племянник шведского конунга Эйрика Победоносного, женатый на Тюри дочери Харальда, собрал войско, в котором были, среди прочих, и викинги из Йомсборга-Волина или даны, и выступил в поход против своего дяди, желая отобрать у него власть. Он дошел до Уппсалы, но там потерпел сокрушительное поражение; судя по всему, даны предали его и бежали с поля боя. Несколько рунических камней в Сконе, на датской территории Швеции, прославляют воинов, сражавшихся до конца в Уппсале; возможно (хотя не обязательно), имеются в виду эти события. После этого сражения шведский конунг Эйрик получил прозвище Победоносный.

Все это время Харальд поддерживал с императором Оттоном I не то чтобы дружеские или союзнические, но вполне мирные отношения. Когда Оттон вернулся из Италии в Германию в 973 г., Харальд, в числе других правителей, принес ему оммаж в Кведлинбурге. Через несколько месяцев Оттон I умер, и датский конунг, не теряя времени, решил испытать силу его наследника, Оттона II. Это была ошибка. Оттон II собрал к себе саксов, франков, фризов и даже вендов и двинулся к Хедебю и укреплениям Даневирке. Харальд, воспользовавшись своим правом, призвал ярла Хакона; норвежцы пришли и держали часть укреплений. Норвежские скальды и авторы саг воспели их доблесть и стойкость, хотя германские источники ни словом о том не упоминают. В них говорится, что император прорвался через Даневирке и, преследуя врагов, прошел большую часть Ютландии, но в конце концов заключил мир с данами на своих условиях и построил крепость на границе — той самой, которую установил полувеком раньше Генрих Птицелов. Примерно в это время Харальд, вероятно, под давлением императора в очередной раз попытался христианизировать Норвегию. Но лучезарный медовый месяц в его отношениях с Норвегией уже миновал, язычник Хакон вернулся в свой языческий Трёндалёг, и в северо-западные фюльки новая вера так и не нашла дороги. В своих юго-восточных землях конунг Харальд, несомненно, преуспел больше.

Впереди у Харальда было еще десятилетие и еще один триумф, прежде чем клыки его окончательно притупились и его вышвырнули прочь, как старого пса. В 980 г. император Оттон I вступил в войну с сарацинами в Италии, которая закончилась для него жестоким поражением у мыса Колонне в Калабрии. Момент был слишком удобный, чтобы его упустить. Возможно, христианская совесть не позволила Харальду возглавить поход самому, а может быть, его власть в тот момент уже клонилась к закату, но, так или иначе, даны под командованием сына Харальда Свейна Вилобородого разрушили крепость Оттона в Шлезвиге и оттеснили германцев на юг. Одновременно тесть Харальда, король вендов Мистивой, захватил Бранденбург, а чуть позже Гольштейн и сжег Гамбург. Ни там, ни там захватчики не встретили особого сопротивления, и теперь наконец Харальд с полным правом мог говорить, что завоевал всю Данию. Однако через пару лет он потерял все и вынужден был бежать от своего собственного сына в Вендланд. Причина проста. Вероятно, к этому времени нововведения Харальда, касавшиеся религии, земельной собственности и верховной власти, настроили немалую часть богатых землевладельцев против него. Церковь и верховная власть действовали заодно ко взаимной выгоде, однако упорство, с каким Харальд насаждал христианство в Дании, многим пришлось не по вкусу. Далеко не все эти люди сумели уплыть, кое-кто остался и терпеливо выжидал до того момента, когда звезда Харальда стала клониться к закату на фоне сияющей славы воинственного Свейна и появилась возможность повернуть колесо фортуны в свою сторону. Не исключено, что многие местные властители также чувствовали себя ущемленными, ибо Харальд покушался на их исконное право распоряжаться своими землями, — как и в Норвегии, конунг хотел есть, а чем могущественней конунг, тем лучше у него аппетит. Харальду могли также ставить в вину то, что в его правление Дания испытывала постоянное давление; упрек абсолютно незаслуженный, поскольку в действительности он делал все, чтобы не дать этим притязаниям перерасти в нечто худшее. Но политические незрелые подданные едва ли могли оценить по достоинству его терпение и умелую тактику, сочетавшую регулярные демонстрации силы с возможностью при случае пойти на уступки. Не улучшало ситуацию и то, что церковь навязал данам император, и те продолжали относиться к ней как к выразительнице имперских интересов. Помимо всего прочего, Харальд утратил уважение норвежцев и ярла Хакона. И при всем том его бегство в Вендланд представляет для историков загадку. Согласно Адаму Бременскому и "Encomium Emmae", Харальд был ранен в битве со своим сыном Свейном, укрылся в славянских землях (ad civitatem Sclavorum quae lumne dicitur, пишет Адам) и через несколько дней умер. Его тело привезли в Данию и похоронили в построенной им церкви в Роскилле. Фантастическая "Сага о Йомсвикингах" приписывает Харальду куда менее правдоподобный, а Саксон Грамматик — куда более ужасный конец.

Позднейшая традиция также сообщает нам, что в эти последние годы Харальд попытался сместить своего бывшего союзника и нынешнего врага ярла Хакона (52). Он привел флот с юга к норвежским побережьям, вероятно в Хладир, и там, в заливе Хьёрунгаваг, разыгралась битва. Войско составляли даны и некоторое количество вендов, хотя легенды говорят, что это были йомсвикинги, чья крепость располагалась в Вендланде. Шестьдесят кораблей собралось в Лимафьорде, откуда они двинулись на север и вошли в Хёрундарфьорд, южнее современного Олесунна, Там в заливе Хьёрунгаваг их встретили уже стоявшие в боевом порядке корабли под командованием ярла Хакона и его сына, доблестного Эйрика. Если оставить в стороне все живописные подробности, которые во множестве преподносит нам позднейшая традиция, факты таковы, что битва закончилась сокрушительным поражением данов, и после нее ярлу Хакону уже ничто не грозило.

Ему, однако, не суждено было дожить свои дни с почетом, в мире с богами и людьми. Письменные источники приводят, очевидно, неправдоподобные объяснения того, почему ярл утратил поддержку и уважение своих подданных. Согласно Снорри, Хакон, подобно некоторым персонажам древних преданий, к старости сильно переменился. Он сделался заносчив и перестал прислушиваться к чужому мнению; с бондами ярл был груб и скуп; хёвдинги больше не чувствовали себя в безопасности, ибо он нарушал законы, о соблюдении которых ему следовало бы заботиться, а его увлечение женщинами (аскетом он никогда не считался) теперь выросло в настоящую страсть. Повсюду люди были недовольны. Даже тренды, всегда хранившие верность своим властителям, начали роптать. Память всех обращалась к династии Харальда Прекрасноволосого, от горестного настоящего к золотому прошлому. "А тут вдруг такая беда, что могучий конунг появился в стране, как раз когда между бондами и ярлом были раздоры".

Конунг, о котором здесь говорится, — один из самых впечатляющих персонажей эпохи викингов, правнук Харальда Прекрасноволосого, Олав сын Трюггви. Его отцом был Трюггви сын Олава, тот самый, который во дни Хакона Доброго правил землями в окрестностях Ослофьорда и погиб, предательски убитый сыновьями Эйрика, вскоре после рождения сына. Мать Трюггви Астрид, словно прекрасная и несчастная героиня народной сказки, уцелела в ужасном побоище и бежала на маленький остров посреди озера, где у нее немного погодя родился сын (согласно традиции, в 968-м или 969 г.) (53). Злобная сказочная колдунья, Гуннхильд Мать Конунгов, ревностно желала ее смерти, но Астрид с маленьким сыном, своим приемным отцом Торольвом Вшивая Борода и несколькими женщинами пряталась в разных местах на востоке Норвегии и в Швеции, пока мальчику не исполнилось три года. Ее брат Сигурд был видным человеком при дворе Вальдамара, короля Хольмгарда, то есть князя Владимира, с 972 г. правившего в Новгороде, а в 980 г. ставшего великим князем киевским, властителем Руси. Бесприютные скитальцы решили отправиться к нему, но, когда они плыли на восток через Балтийское море, их захватили в плен викинги-эсты и продали в рабство. Приемного отца Астрид (и Олава) они убили, поскольку он был слишком стар, чтобы работать. Шесть лет спустя Сигурд по поручению своего повелителя отправился в страну эстов и увидел там на рынке прекрасного юношу-чужеземца. Сигурд поинтересовался, кто он такой, а узнав — выкупил его и увез в Хольмгард-Новгород. Там Олаву случилось как-то раз встретить того, кто убил его приемного отца; мальчик немедленно выхватил свой топорик и размозжил этому человеку голову. Своим поступком Олав вызвал недолгий гнев горожан, предпочитавших мирную торговлю кровавым распрям, и привлек к себе внимание королевы, неравнодушной к красивым мальчикам. Вскоре она вместе с Сигурдом представила его королю, и тот хорошо его принял; Олав же, с ранней юности отличавшийся всеми мужскими достоинствами, славно послужил Вальдамару в битвах. В восемнадцать лет он отправился в свой первый викингский поход на Балтике. Для начала викинги напали на Борнхольм, после чего шторм принес их к берегам Вендланда, где Олав удостоился внимания еще одной благородной девы, Гейры, дочери короля Болеслава, которая стала его женой. Спустя три года она заболела и умерла, а Олав продолжил свою карьеру викинга. Большая часть этой истории, очевидно, являет собой переработку стандартного легендарного сюжета в соответствии с представлениями «биографов» о том, какова могла быть юность столь выдающегося властителя, однако то, что Олав провел детство на Руси, ходил в викингские походы на Балтике и побывал в Вендланде, похоже на правду. В 990-х гг. он участвовал в военных походах на Британских островах: с большой вероятностью — в битве при Мэлдоне (991 г.) и достоверно — как союзник датского конунга Свейна Вилобородого в военных кампаниях 994 г. Снорри сообщает, что Олав совершал набеги в Нортумбрию, Шотландию, Ирландию, Уэльс, Камберленд, на Гебриды, остров Мэн и — для ровного счета — во Францию (Валланд). Подробности нам неизвестны, но к двадцати годам Олав уже был прославленным предводителем викингов и делил со своими людьми богатый данегельд. Около 995 г. он принял христианство. Старательно выстроенная легенда рассказывает, как его обратил в истинную веру мудрец-отшельник на островах Силли; но гораздо более достоверным кажется свидетельство Англосаксонской хроники, что Олав принял крещение после неудачной попытки захватить Лондон, получив данегельд в 16 000 фунтов серебра. "Тогда король послал епископа Эльфхеаха и элдормена Этельверда, чтобы они привезли короля Анлафа (Олава), и отправил заложников к кораблям. Короля Анлафа препроводили с большим почетом к королю в Андовер, и король был его крестным отцом на конфирмации и поднес ему роскошные дары. А Анлаф дал ему слово, что никогда не придет больше с враждой в английские земли, и исполнил обещание".

После этого победоносный викинг решил вернуться в Норвегию. Он был богат, прославлен, удачлив, и его вело сознание двух возложенных на него задач: отвоевать землю предков и обратить ее в правую веру. Также до него дошли сведения о том, что Хакон утратил позиции в собственной стране и лишился уважения и поддержки трендов. Несмотря на то что автор сам предоставил нам полный перечень неправых деяний ярла, обстоятельства, при которых это произошло, все же требуют разъяснений. Впрочем, причина оказывается самой простой и вполне согласуется с основными закономерностями норвежской истории X в. Куда больше, чем беззакония и похоть, падению Хакона способствовало соперничество между северными ярлами и Инглингами, в котором Вестланд и Вик играли роль своеобразного балансира. Мы ничего не знаем о политических пертурбациях в последние годы его правления, но, очевидно, Хакону не на кого было опереться, когда Олав заявил свои притязания на власть. С могучим флотом, в сопровождении воинственных викингов и английских священников, претендент, завернув по дороге на Оркнейские острова, направился к родным берегам. Он пристал в Морстре, у одного из южных выходов Хардангра, и оттуда быстро двинулся на север. Ярл Хакон то ли позорно бежал, то ли (что представляется более вероятным) был захвачен врасплох. Олав практически нигде не встретил серьезного противодействия: слабые попытки сопротивления были тут же пресечены. В позднейших источниках говорится, что Хакон со своим рабом Карком укрылись в Гаулардале, у любовницы Хакона, Торы из Римуля, и как-то ночью перепуганный раб перерезал своему господину горло. Олава, как когда-то его прадеда Харальда Прекрасноволосого, провозгласили конунгом на тинге в Трандхейме. Позднее Упплёнд и фюльки Ослофьорда, долго находившиеся под властью датского конунга, также признали его своим правителем.

Но золотой век не наступил. Вопреки всем панегирикам позднейших почитателей Олава сына Трюггви, властвовал он недолго, и для страны это были не лучшие времена. Историки XIII в. с блеском расписывают красоту конунга, его доблесть, силу и мастерство в ратных делах, его труды на благо Норвегии и веры, события его жизни — от сказочного рождения до героической смерти; и тем не менее в действительности мы знаем об Олаве сыне Трюггви очень мало. Ибо он стал легендой — а кому нужна правда о легендарных героях? (54)

Даже когда дело касается его якобы христианского рвения, источники полностью противоречат друг другу. Адам Бременский, писавший в 1080 г., отзывается об Олаве сыне Трюггви с несвойственной ему желчностью: "Кое-кто говорил, что он был христианином, другие — что он отступился от веры, но все сходятся на том, что он был очень искусен в прорицаниях, предсказывал судьбу и верил в гадания по птицам. Оттого он и получил свое прозвище Кракабен (Воронья Кость). Также рассказывают, что он занимался колдовством и держал при себе колдунов, с помощью которых завоевал страну и своими заблуждениями вверг ее в ничтожество" (II, xl (38)). Норвежские и исландские источники говорят нечто прямо противоположное, и в данном случае, вероятно, правы. Едва ли Олав интересовался тонкостями христианского учения, и даже самые ревностные почитатели не приписывают ему стремления к духовным идеалам. Но подобно Хакону Доброму, сыновьям Эйрика, Харальду Синезубому и Свейну Вилобородому, он хорошо понимал, какие выгоды сулит его стране принадлежность к европейскому христианскому сообществу. Как и других викингов, посещавших чужие земли, его поражали величие и богатство церкви и великолепие христианской литургии. Но эти слава, роскошь и братское единение были недоступны для северных варваров. Поклоняться Тору и Одину в те дни значило делать себя изгоями. От принятия христианства немало выиграли бы и Норвегия, и ее конунг; кроме того, это был хороший способ подчинить себе труднодоступные и независимые северные фюльки.

Олав мог рассчитывать на успех в Вике, где почву подготовил еще Харальд Синезубый. Жители западных фюльков от Рогаланда до Фьордов — древней родины викингов — уже приобщились к христианству в своих походах в дальние страны, а также благодаря усилиям Харальда Серая Шкура, но обитатели Трёндалёга были ярыми и упорными язычниками, так же как и их соседи в северном Халогаланде. Возможно, исландские историки, следуя сомнительным преданиям о том, что Олав сын Трюггви принес христианство в их собственную землю, частично приписали ему рвение и заслуги другого конунга — Олава сына Харальда, названного впоследствии Олавом Святым. Они пишут, что все южные и юго-западные земли испытали на себе власть и гнев Олава сына Трюггви, что в Трандхейме он разрушал святилища и повергал наземь статуи богов, после чего повелел построить небольшой торговый город в устье реки Нид, поскольку Хладир, с его памятью о ярлах и идолах, не внушал ему теплых чувств. Спустя годы этот городок превратился в королевский город Нидарос, позднее переименованный в Трандхейм. Столь же могучий удар был нанесен язычеству в Халогаланде. Мало того, нам сообщают, что миссионерский пыл конунга обращался также на торговцев, путешественников и скальдов, которым выпало оказаться при его дворе, он убеждал или вынуждал их принять крещение, а затем отпускал на родину — проповедовать правую веру. С течением времени ему стали ставить в заслугу христианизацию Норвегии (что по меньшей мере преувеличение), Шетландских и Фарерских островов (о чем нам ничего не известно), Исландии (выказавшей небывалую покорность) и Гренландии (совершенно безосновательно). Так он и остался в глазах потомков кровожадным и жестоким ревнителем христианской веры, и исландские биографы охотно возвеличивают его в этой роли.

На самом же деле к 1000 г. положение у Олава сына Трюггви было хуже некуда. Он по-прежнему оставался "морским конунгом" и интересовался исключительно делами прибрежных западных и юго-западных фюльков. В обширные внутренние области Олав даже не заглядывал, и амбиции местных властителей, предоставленных самим себе, быстро и неуклонно росли. Но и на западе Олава не жаловали, ибо в своем показном христианском рвении он начисто забывал и об обязанностях конунга, и о благе подданных. Ситуация в Трёндалёге была еще более тяжелой. Чтобы держать трендов в повиновении и надзирать за их христианским благочестием, Олаву приходилось жить в их землях, и чем дольше он это делал, тем меньше они его любили. За пять лет этот человек, обладавший всеми качествами и талантами хорошего правителя, чей приход к власти, казалось бы, отвечал нуждам и чаяниям страны, сумел отвратить от себя всех подданных. Яростный лев, когда ему потребовались мудрый совет и помощь, оказался бессильным, словно выброшенная на берег рыба.

Между тем враги Олава не дремали. Его прежний соратник, датский конунг Свейн Вилобородый заглядывался не только на потерянные области Ослофьорда, но и на всю Норвегию; Олав Скётконунг, первый шведский конунг, признанный верховным властителем гаутов, жаждал присоединить к своим владениям выгодные в торговом отношении земли западных соседей; кроме того, еще оставался в живых сын ярла Хакона, умный и доблестный ярл Эйрик. Сложившийся союз представлял смертельную угрозу для Олава сына Трюггви, а возможностей для маневра у него практически не осталось. Надо было искать сторонников.

Наши сведения о датском конунге Свейне могли бы быть и полнее. Известно, что он стоял во главе заговора против Олава сына Трюггви, построил военные крепости — Треллеборг, Фюркат, Оденс и, возможно, Аггерсборг и, завоевав Англию, был признан там королем. Но при этом он напоминает некоего северного Лаокона, оплетенного клеветой и злословием своих моралистов-сородичей. Титмар Мерзебургский именует его rex tyrannus; Адам Бременский елейно, но не без яда превращает Свейна в персонажа ветхозаветной истории о грехе, наказании, покаянии и возрождении; "Хроника Роскилле" награждает его раздвоенной бородой и щедро цитирует Адама; Свен Аггесен спорит с Хроникой, но без каких-либо отсылок к источникам; "Сага о Йомсвикингах", как всегда, отличается безудержным полетом фантазии, а Саксон Грамматик пытается составить из всего этого грандиозную компиляцию, где судьба Свейна служит воплощением старой как мир темы mutatio morum aut fortunae. "Gesta Cnutonis" (1040 г.) исполнены восхищения, но не восхищают полным отсутствием фактов. Нам рассказывают о том, как Свейна ребенком похитили йомсвикинги, как шведский конунг Эйрик Победоносный изгнал его из своего королевства, как он скитался в Англии и Шотландии и взял в жены несуществующую Сигрид Гордую (55) — и ничему этому нельзя верить. Правда же заключается в том, что Свейн Вилобородый был выдающимся человеком, но, в отличие от Олава сына Трюггви, разумным и терпеливым. Он всячески способствовал распространению христианства, к которому сам не испытывал особой симпатии, и действовал при этом трезво, но эффективно. Он завоевал Англию исключительно благодаря тому, что поступал осмотрительней, чем его противники, и, опять же в отличие от Олава сына Трюггви, оставил сына более великого, чем он сам, продолжавшего его дело.

Между правящими династиями Скандинавии существовали тесные родственные связи. Шведский Олав Скётконунг был пасынком Свейна, Олав сын Трюггви — его шурином. Сестра Свейна Тюри сначала вышла замуж за Стюрбьерна, столь неудачно пытавшегося захватить Швецию, а после его смерти была отдана в жены Болеславу (Бурицлейву), королю вендов, которого она ненавидела, во-первых, за то, что он был язычником, во-вторых, за то, что он был стар. В отчаянии она бежала в Норвегию, где стала женой Олава сына Трюггви. Еще два брака заслуживают упоминания — сестра Олава сына Трюггви вышла замуж за Рёнгвальда, ярла Вестеръётланда, заклятого врага шведского конунга, и это толкнуло Олава Скётконунга к дальнейшему сближению со Свейном; кроме того, был заключен брачный союз между дочерью Свейна Гюдой и ярлом-изгнанником Эйриком, сыном норвежского ярла Хакона. Фигуры были расставлены, и игроки заняли свои места за доской. Норвежский конунг сделал первый ход.

Шаги Олава нам известны, хотя цели его до конца не ясны. В "Саге об Олаве сыне Трюггви" рассказывается, что летом 1000 г. конунг проплыл от Нидароса вдоль западного побережья Норвегии, собирая сторонников, так что к концу пути у него собрался флот в шестьдесят кораблей, включая Малого Змея и Великого Змея — самый большой корабль в северных морях. Они пересекли Каттегат, и по проливу Эресунн, миновав остров Хведн и оставив в стороне соблазнительные зеленые равнины Зеландии и Ско-не, вышли в Балтийское море. Далее флот двинулся на юг, к острову Рюген в устье Одера. Согласно Снорри, Олав направлялся к Болеславу, отцу его первой жены Гейры и бывшему мужу его нынешней жены Тюри. По настоянию Тюри он и пустился в путь, ибо она хотела вернуть свое имущество, которое осталось у Болеслава, когда она бежала из его опостылевших объятий. Олав и Болеслав встретились как друзья, и Болеслав выплатил полностью стоимость всего имущества Тюри и ее земель. Но, судя по всему, Олав и Тюри имели в виду и нечто другое. Норвежскому конунгу нужны были союзники куда больше, чем приданое. Титмар Мерзебургский упоминает о вражде Болеслава и Свейна; а тот, кто мог заплатить, всегда находил себе сторонников среди балтийских викингов. Снорри утверждает, что даны из Йомсборга-Волина, сопровождавшие Олава на обратном пути, предали его, когда он попал в засаду у острова Свольд, недалеко от Рюгена; в результате он оказался один с горсткой кораблей против огромного объединенного флота Свейна, Олава Скётконунга и ярла Эйрика. Однако Адам Бременский, писавший через семьдесят пять лет после этой битвы, излагает события иначе. По его версии, Олав сын Трюггви (чью память он старательно порочит за то, что тот предпочитал неоперившихся английских клириков избранникам гамбургско-бременской миссии) узнал, что шведский и датский конунги заключили против него союз; природная вспыльчивость, еще больше подогретая словами его жены Тюри, заставила конунга немедленно собрать флот и пойти войной на данов. Однако враги встретили его в Эресунне, там, где пролив "такой узкий, что с берегов Зеландии виден Сконе", и в этом излюбленном месте всех пиратов норвежцы были разбиты наголову, а конунг Олав, видя, что спасения нет, бросился в море и "нашел свою смерть ровно так, как он того заслуживал". Сражение происходило недалеко от современного Хельсингборга. С другой стороны, скальдические строки, посвященные этим событиям, подтверждают, что битва случилась, когда Олав возвращался домой откуда-то с юга (вероятно, из Вендланда). В связи с этим весьма заманчивой представляется следующая версия (хотя и она объясняет не все). Олав пытался противостоять объединенной силе данов, шведов и ярла Эйрика, заключив союз с давним врагом данов, королем вендов Болеславом. Норвежское ополчение, а возможно, недовольные кормчие не ответили на его призыв, и он отправился на встречу с Болеславом всего с одиннадцатью кораблями. Дальнейшее только подтверждает железное правило викингской политики: конунг без флота обречен. У Болеслава было шестьдесят кораблей, и командовал ими ярл-викинг Сигвальди. Не исключено, что Сигвальди действительно предал Олава или увел свой флот из битвы, повинуясь голосу благоразумия (легенда гласит, что он поступил так же и в Хьёрунгаваге), и предоставил Олава своей судьбе. Возможно, история о предательстве придумана для красоты и датско-шведскому союзу противостоял флот в семьдесят один корабль. Но так или иначе, разницы нет: превосходство противника было слишком велико, и Олав, хотя и сражался как герой, потерял и свою страну, и жизнь. Где происходило сражение, неясно; часть доводов говорит в пользу "некоего острова" в проливе Эресунн — Хвенда или древнего архипелага Армагер в районе нынешнего Копенгагена, другие — в пользу неизвестного Свольда неподалеку от Рюгена.

Снорри, который никогда не был рабом фактов, всю славу в этой битве отдал норвежцам (56). Даны и шведы просто помогли им ее заслужить. Адам Бременский, как уже говорилось, превозносит данов. Однако исход один: видя, что другого выхода нет, конунг, в красном плаще, бросился за борт, и больше никто никогда его не видел. Олав был отличным пловцом, и со временем возникли легенды, что он сумел под водой сбросить с себя кольчугу и спасся на одном из вендских кораблей. Многие говорили, что встречали его в разных странах, в том числе в Святой Земле, но "как бы там ни было, конунг Олав сын Трюггви так и не вернулся в Норвегию".

В истинности последнего утверждения не усомнится даже самый суровый критик Снорри, но тем не менее и оно не вполне верно. Ибо Олав вернулся. Спустя поколения в нем стали видеть некое воплощение "норвежского идеала". Но эта политика — дело далекого будущего. Непосредственным же результатом битвы при Свольде стало то, что датская династия вновь обрела права верховных правителей в Норвегии; Свейн взял себе во владение Вик, а Олаву Скётконунгу достались в награду юго-восточные земли и восточные области Трандхейма, часть из которых он передал брату ярла Эйрика — Свейну; сам же Эйрик получил в качестве лена все западное побережье. Это было, по существу, возвращение к традиционной схеме территориального разделения, с преобладанием местных интересов, которая просуществовала вплоть до 1015 г., до того самого момента, когда еще один Олав приплыл в Норвегию из Англии. Он правил пятнадцать лет, и в это время, а еще более после его смерти и канонизации представления о самостоятельной и независимой Норвегии обрели новую жизнь.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЭКСПАНСИЯ ВИКИНГОВ ЗА МОРЕ

Глава 1. Скандинавия, II: социальная организация

Ранее, в главе с тем же названием, мы показали, что, несмотря на разницу географических реалий и исторических обстоятельств, невзирая на соперничество, противостояние и войны, народы Дании, Швеции и Норвегии обнаруживают некое принципиальное единство. После подробного изложения политической и династической истории скандинавских стран в 750-1000 гг. и прежде чем перейти к обсуждению военных кампаний, экономической и колонизаторской деятельности викингов за морем, уместно рассмотреть некоторые характерные особенности жизни и организации скандинавского общества. Подобный анализ, кроме всего прочего, может предостеречь нас от слишком негативных или чересчур романтических оценок викингского севера.

Викингское общество, как классовое общество с четкой иерархией, в целом соответствует индоевропейской схеме. В нем можно выделить три класса: несвободные, свободные люди и правители. "Песнь о Риге", датируемая X в. (57), представляет собой выраженное в символической форме объяснение этого предписанного богами порядка. В прозаическом вступлении объясняется, что Риг (Rigr, ирл. ri, король; род. п. rig) — не кто иной, как бог Хеймдалль, отец человечества. Однажды ("Песнь" ссылается здесь на "древнюю сагу") бог-странник пришел в убогую хижину, где жили старик и старуха, Аи и Эдда, Прадед и Прабабка. Он представился Ригом. Риг ел с хозяевами черствый хлеб с отрубями и три ночи спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Эдда родила сына, описание которого мы уже приводили; он темноволос и некрасив, кожа у него на руках грубая и морщинистая, пальцы — узловатые и толстые, сутулая спина и широкие ступни. Его назвали Трэль-Раб (?r?ll), и в свой срок он женился на кривоногой загорелой девушке по имени Тир-Невольница (?ir). На соломенной подстилке они зачали кучу детей, в том числе мальчиков по имени Галдеж, Скотник, Бедокур и Слепень и девочек — Лежебоку, Жердь, Толстушку и т. п. Вместе с Рабом и Невольницей они делали всю грязную работу: таскали тяжести, собирали хворост, удобряли поля, пасли свиней и резали торф, и от них пошел род рабов.

Через какое-то время Риг снова пустился в странствие и пришел в другой дом, более просторный и удобный, где жили Афи и Амма, Дед и Бабка. Муж выстругивал вал, а жена пряла и ткала. Риг дал им добрые советы и три ночи спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Амма родила сына — рыжеволосого, румяного, с живыми глазами. Его назвали Кэрл-Пахарь (Karl), и в свое время он женился на девушке, которую звали Снёр-Невестка (Snor). Она родила ему сыновей — Мужа, Хозяина, Данника и Кузнеца и дочерей — Деву, Красотку, Мастерицу и т. п. Кэрл приручал быков, строил дома и сараи, мастерил повозки, пахал землю. Его жена вела хозяйство, носила на поясе ключи, кормила и одевала всю семью. От них пошел род свободных людей.

Еще раз Риг пустился в путь, и дорога привела его в роскошные палаты, где жила третья пара — Отец (Fa?ir) и Мать (Mo?ir). Хозяин плел тетиву, натягивал лук, ладил стрелы; светловолосая красавица хозяйка в богатых одеждах разглядывала свои руки, оправляла платье, поддергивала рукава. Риг дал им добрые советы, потом Мать накрыла стол льняной скатертью и подала белый пшеничный хлеб, свинину, дичь, кувшин с вином и серебряные кубки. Гость пил вино и беседовал с хозяевами до самого вечера. Три ночи Риг спал на ложе между ними. Потом он ушел, а через девять месяцев Мать родила сына — светловолосого, с румянцем на щеках и взглядом, пристальным, как у змеи. Его назвали Ярл-Воин (Jarl), и он, едва подрос, взял лук и стрелы, щит и копье; он скакал верхом и загонял дичь, учился владеть мечом и плавать. Спустя какое-то время Риг вернулся к избраннику-сыну, дал ему имя, научил его колдовству и знанию рун и сделал наследником своих владений. Так Ярл явился в мир и затеял войну: он мчался вперед на коне, убивал врагов, обагрял кровью поля, неся с собой беды и горе. У него было восемнадцать дворов, и он, как положено властителю, щедро делился богатствами со своими соратниками и друзьями. Он женился на благородной деве, Эрне-Затейнице (Erna), дочери Херсира-Господина (Hersir). Она была красива и мудра, с тонкими пальцами и родила ему двадцать сыновей, умелых и доблестных, ну и дочерей наверняка тоже. Среди них больше всех прославился юный Кон (Konr Ungr, konungr, конунг). Он не хуже других укрощал коней и владел оружием, но еще знал руны и с их помощью мог исцелять, тупить мечи, усмирять огонь, успокаивать море. В этом тайном знании он превзошел даже Рига. Кон был наделен силой и доблестью восьмерых и понимал птичий язык. И вот однажды, когда он охотился в зарослях на птиц, ворон сказал ему: "Юный Кон, зачем ты преследуешь птиц? Лучше бы ты сел на коня, взял меч и сокрушал врагов. У Дана и Данпа палаты и земли лучше, чем у тебя. Иди воевать, пусть они узнают, как остр твой клинок, наносящий раны…" (58) Этим кровожадным советом заканчиваются и речь ворона, и «Песнь».

Социальная структура, столь наглядно представленная автором "Песни о Риге" — человеком благородным и явно не бедствовавшим, прослеживается с небольшими вариациями во всех скандинавских странах, на протяжении всей эпохи викингов. В мелких королевствах Норвегии до правления Хальвдана Черного; в кипящем котле Дании до Годфреда, а возможно Горма; в Швеции со времен конунгов Венделя до Ивара Широкие Объятия, Бьёрна, Олава, Эйрика и еще одного Бьёрна, могущественного властителя IX в., — повсюду имелись каста правителей, сообщество свободных людей и рабы. Подобная иерархия сохранялась и в более-менее единых королевствах Харальда Прекрасноволосого, Хакона Доброго, Олава сына Трюггви в Норвегии; Харальда Синезубого и Свейна Вилобородого в Дании; Эйрика Победоносного и Олава Скётконунга в Швеции, и во времена Харальда Сурового, Свейна Эстридсена, Энунда Якоба и его брата Эмунда — последних конунгов эпохи викингов. В Исландии и Гренландии было одно существенное отличие: там не знали власти чужеземных "конунгов и разбойников". Но люди по-прежнему делились на могучих бондов, свободных бондов и рабов.

На самой нижней ступени социальной лестницы стояли рабы. Поскольку в Скандинавии до конца эпохи викингов не было писаного законодательства, у нас практически нет сведений об их статусе, но внимательный анализ обширного корпуса английских законов и большое количество упоминаний о рабах в исландской литературе позволяют сделать некоторые выводы. Рабом мог стать человек, не выплативший долг или присужденный к смерти; та же участь ждала сыновей и дочерей рабов, ибо они были собственностью хозяина, как был его собственностью теленок, рожденный от его коровы, или жеребенок принадлежавшей ему лошади. Но в основном рабов поставляли война, пиратство и торговля. Их привозили во множестве с Британских островов: это были пленники, захваченные во время набегов, жители завоеванных областей или специально купленный «товар». То же происходило и в других землях, куда добирались викинги, однако основным объектом «охоты» стали славянские племена, жившие по берегам Балтийского моря. Само латинское название славян Sclavus стали смешивать со средневековым латинским slavus — раб. Стада человеческого скота сгоняли в стойла Магдебурга и отправляли дальше на запад; другой перевалочный пункт позже возник в Регенсбурге, на Дунае, и ютландский Хедебю, в силу своего положения на северном морском пути, получал немалую прибыль от человеческого «товара». Горожане Лиона богатели на работорговле. Испания и далекие мусульманские страны были ненасытны: им требовались мужчины, девочки для работы и развлечений, евнухи. В 850-х гг. шведы проложили новые пути на восток — по Волге и Днепру. Работорговля была для викингов одной из важнейших статей дохода; а на родине весь их жизненный уклад строился на возможности использовать рабский труд. Согласно "Законам Фростатинга" наличие трех рабов считалось нормой для хозяйства, имеющего двенадцать голов скота и двух лошадей; в богатой усадьбе рабов могло быть и более тридцати. В глазах составителей законов рабы являлись некоей ценной разновидностью домашнего скота, рангом выше, чем конь или бык. Вира за раба не назначалась, но в Англии человек, убивший раба, должен был выплатить его хозяину стоимость восьми коров; в Исландии он выплачивал восемь унций серебра (полторы марки), и если это делалось в течение трех дней, хозяин не имел больше никаких претензий. Рабов продавали и покупали как любой другой скот. В "Саге о людях из Лаксдаля" рассказывается, что Хёскульд сын Колля из Долин заплатил в Бреннейяре торговцу в русской шапке три марки серебра за ирландскую деву — втрое выше, чем за обычную наложницу. В шатре, где происходила торговля, находились еще одиннадцать девушек. В теории раба, ставшего бесполезным, можно было убить, как ослабевшего коня или пса, и иногда такое действительно случалось. Рабов, особенно женщин, порой приносили в жертву или казнили, чтобы они последовали за своим умершим хозяином: свидетельствами этого служат знаменитое захоронение в Усеберге (Норвегия), где рабыня похоронена со своей госпожой, погребения в Бирке (Швеция), Баллатире (Мэн), "захоронение обезглавленного раба" в Лейре (Зеландия). О подобном обычае сообщает Ибн-Фадлан в своем описании русской погребальной церемонии на Волге. У раба не было никаких прав. Не имея собственности, он не мог выплачивать виру, вместо этого его били, калечили или убивали. Бунтовщику или беглецу нечего было ждать пощады — бонды скорее пощадили бы волка, пробравшегося в овчарню, — расправа оказывалась кровавой и быстрой. Жизнь рожденного рабом была тяжела. Воину, захваченному в плен в битве, или благородной деве, похищенной из своего горящего дома, подобная ситуация казалась просто невыносимой: в исландских источниках рассказывается об отчаянных попытках таких людей найти выход из безвыходного положения.

И все же северным рабам жилось лучше, чем их друзьям по несчастью в Средиземноморье или на Востоке. Непокорным или тем, кто попадал к злому хозяину, приходилось плохо; но факты говорят о том, что большинство хозяев вели себя приемлемо, а большинство рабов были готовы смириться со своей судьбой. Дурное обращение с рабами или со скотиной пятнало репутацию человека; и как любой из домочадцев раб мог рассчитывать на определенные проявления доброты. В конце эпохи викингов по мере распространения в Скандинавии христианства практика торговли и владения людьми стала вызывать все больше вопросов. Те, кто задавал их, обычно имели в виду исключительно своих соплеменников или собратьев по вере, но их беспокойные голоса влияли и на ситуацию в целом.

Иногда срабатывали экономические факторы. В реальности у раба обычно находились возможности и время, чтобы трудиться и на себя. У него было имущество, выделенное ему хозяином, и при благоприятных обстоятельствах он мог рассчитывать выкупить себя или заслужить свободу. Ему позволялось жениться, правда, дети его становились рабами.

В рассматриваемый нами период вольноотпущенник (leysingi, libertus) не был свободным в полном смысле слова. В течение нескольких поколений он сам и его потомки находились в зависимости от прежних хозяев, которые теперь выступали как их покровители и против которых они не могли затевать тяжбу. Подобный обычай имел смысл. Вольноотпущенник обладал всеми правами свободного человека, но эти права мало что давали, если некому было их отстаивать, а большинство вольноотпущенников не имели родичей-свободных. Он не мог обойтись без покровителя или законного господина, и закон это учитывал. В общественной жизни вольноотпущенники в то время еще не играли никакой роли.

Быть свободным считалось очень важным. Свободные крестьяне, земледельцы-собственники, мелкие держатели, бонды — называй как хочешь — составляли основу общества. Класс свободных людей по составу был очень разнороден — в него входили и бедные землепашцы, и люди, обладавшие огромным богатством и властью (особенно у себя в округе), но все они владели землей, имели законные права, и за них выплачивалась вира. Что касается земли, то здесь возможны были разные варианты. В идеале человек имел свое хозяйство, дом с постройками; но молодым людям часто приходилось жить с родителями или селиться на земле богатого покровителя. Однако на их статус это никак не влияло. Свободные земледельцы сеяли хлеб и пасли скот, свидетельствовали на тингах, выносили приговоры и говорили свое «да» или «нет», когда речь шла об общих делах (в том числе таких важных, как избрание конунга или смена религии). Они присутствовали на религиозных и светских церемониях, работали с деревом и металлом, делали и носили оружие, ходили в ополчение и собирали корабельные команды, — эти люди знали себе цену и умели убедить других в своем превосходстве. В Европе на них смотрели как на нечто совершенно особенное. Король Альфред, например, в договоре с норвежским конунгом Гутрумом (886 г.) установил за любого датского вольноотпущенника и английского крестьянина, сидящего на чужой земле, одинаковую виру в 200 шиллингов. Вира за датского свободного равнялась вире за английского кэрла, владеющего своей землей, и составляла восемь полумарок чистого золота (59).

Выше свободных людей стояли правители, аристократия, соратники конунга и потомки богов. В эту группу входили богатые семьи, имевшие землю и занимавшие определенное положение. В эпоху викингов отпрыски влиятельных родов становились полновластными (или почти полновластными) правителями той области, где они жили, получая титул конунга или ярла этих земель. Но хотя статус человека полностью зависел от титула и происхождения, к представителям правящей династии далеко не всегда относились как к истинно высшим. В идеале все подданные должны хранить верность конунгу, который занимает самую высокую ступень иерархии. Но реально за всю эпоху викингов едва ли найдется хотя бы несколько верховных властителей, поднявшихся на эту ступень. О Швеции мы знаем мало, но по крайней мере до начала X в. источники упоминают о множестве ютландских правителей, в Норвегии же ситуация еще хуже. Действительно, Харальд Прекрасноволосый выгнал огромное количество «конунгов» из их мелких королевств, но к старости наплодил почти столько же из своих собственных сыновей. Еще и в правление Олава Толстого, которого потом переименовали в Олава Святого, в не слишком обширной стране нашлось достаточно таких «конунгов»; впрочем, трудно ожидать, что властитель Хейдмёрка или Раумарике, благородный и ведущий свой род от Фрейра, с готовностью поддержит собрата-инглинга, который хочет лишить его власти и разрушить святилища в его земле. Он не станет этого делать — из гордости, из почтения к богам и исходя из собственных интересов. Власть норвежских конунгов всегда оставалась ограниченной, и не только потому, что у них постоянно находились соперники. Она зависела во многом от верности могучих бондов — глав областных "земледельческих республик" — и ярлов, в том числе могущественнейших ярлов Трёндалёга, которые временами, как это было при ярле Хаконе или ярле Эйрике, имели под своей рукой чуть ли не все фюльки, свободные от власти данов или шведов. Также она зависела от поддержки свободных людей. Претендент, чтобы его провозгласили конунгом, должен был явиться на тинг и получить одобрение будущих подданных. И в дальнейшем ему следовало, принимая решения, считаться с их мнением. Мы уже упоминали, что Хакон Добрый согласился с бондами, предпочитавшими старую религию. Другая история, не менее захватывающая, касается Швеции. Рассказ Снорри Стурлусона о том, как в 1020 г. шведские бонды и Торгнюр Законоговоритель на тинге в Уппсале вынудили конунга Олава сына Эйрика изменить принятое решение, безусловно грешит анахронизмом, но факт остается фактом: областные тинги существенно ограничивали власть верховного правителя. В Швеции конунгу требовалось признание всех тингов, и ради этого он совершал специальную поездку по стране — так называемую Eiriksgata. "Шведы, — гласит древний закон западных гутов (гаутов), — имеют право избирать и смещать конунга… Его должен признать тинг всех гутов. Конунг, придя на тинг, должен поклясться в верности гутам и в том, что будет соблюдать справедливые законы нашей земли". В XI в. северные королевства обрели большую целостность, что выразилось, в частности, в ослаблении власти аристократии по сравнению с конунгом. В Норвегии это происходило особенно явственно: старая буйная и своекорыстная викингская знать утратила свои позиции, и ей на смену пришли богатые землевладельцы из числа могучих бондов. Одновременно и весь класс бондов обретал дополнительное влияние, и эти процессы привели к очевидному изменению характера скандинавских королевств после 1035 г., знаменовавшему конец эпохи викингов.

Чем еще держался авторитет северных конунгов помимо божественного происхождения, участия в религиозных церемониях и личных качеств, внушавших окружающим уважение и обеспечивавших их покорность? В первую очередь и в основном владычеством на море, открывавшим путь к новым богатствам и землям, и умением использовать свое преимущество с наибольшей выгодой. Главенство на морских путях приносило доход в виде поборов и дани, а этот доход, в свою очередь, позволял конунгу покупать лояльность и поддержку подданных. Без этой возможности он оказывался совершенно беспомощным, что блестяще подтверждают трагические истории норвежских конунгов, начиная с Эйрика Кровавая Секира и до Олава Святого. Господство шведов в Хедебю в 900–935 гг., превратности первых лет правления Свейна Вилобородого, поражение Олава сына Трюггви, успех Магнуса Доброго в Дании служат наглядным доказательством того, какую силу давало конунгу превосходство на море.

Власть верховного правителя держалась также его богатством, ибо он, очевидно, был одним из самых крупных землевладельцев в королевстве, и большая часть военной добычи оседала в его сундуке. При отсутствии столицы, или городской резиденции, конунг со своими людьми ездил по собственным усадьбам. Иногда он пользовался гостеприимством великих и малых своих подданных, но в основном кормился с принадлежавших ему земель. Его сопровождал hir? дружина. Вступая в дружину, воин преклонял колено и, положив правую руку на рукоять меча, клялся конунгу в верности и готовности принять за него смерть. На войне дружинники составляли ядро войска, а в мирные дни исполняли повеления конунга, и без них он был, по существу, никто. В дружину собирались люди со всей страны, привлеченные рассказами о доблести, чистосердечии и щедрости конунга; но в ней могли служить и наемники, выбиравшие того, кто больше платит, как, скажем, даны в дружине английского короля или норвежцы и шведы в thingmannali? Кнута. Дружинники были ближайшими соратниками конунга, а правильнее сказать — своего повелителя, поскольку дружину мог собрать любой богатый, влиятельный и прославленный властитель, хотя конунги и стремились сделать это, как и многое другое, исключительно своей прерогативой. От дружинника требовалось куда больше, чем от прочих, но и давалось ему больше. Его ждали меч, шлем и доспехи из рук конунга, кольца и обручья, шелковые одежды, плащи из беличьих и соболиных шкурок, лучшая еда и мед из рога. Особо отличившиеся получали секиры, инкрустированные серебром; все, кто хотел, — женщин. И еще — воинское братство, музыка и веселье в королевских палатах, собаки в ошейниках и скальды, чьи уста размыкало золото. А когда приходило время — мирные посольства, месть, сбор податей и дани, набеги, служение за морем и дома, войны и раны, подвиги и иногда — смерть. "Сладок мед — горька плата!" То были две стороны медали, служение и награда, и чем дальше раздвигались границы того и другого, тем более славился конунг (60).

Главным источником доходов конунга являлись земельные владения. Возможно также, он получал некую прибыль от исполнения религиозных обрядов: нечто подобное говорится о шведском конунге, присутствовавшем в Уппсале. Но в любом случае ни то ни другое не покрывало всех трат. Конунг получал свою долю из собственности, конфискованной у преступников и изгоев или отвоеванной у противников и соседей. Он имел право в определенных случаях созывать подданных на общественные работы или в ополчение, а во время войн возглавлял войско.

Помимо всего прочего конунг извлекал немалую прибыль, покровительствуя торговцам и обеспечивая безопасную доставку грузов в условиях, когда торговля могла вестись только под защитой сильной власти. О налогах в современном смысле слова викинги, разумеется, понятия не имели, но властителю было выгодно, если его подданные процветали и богатели на своей земле, в результате развития торговли или привозя добычу из военных походов. Конунг и его сыновья сами могли принимать во всем этом участие. Свейн Вилобородый и Олав сын Трюггви не раз привозили огромный данегельды из Англии, Олав сын Эйрика получил прозвище Скётконунг, конунг дани, за поборы в чужих землях. "Книга об исландцах" (1120-е гг.) сообщает, что норвежские конунги, со времен Харальда Прекрасноволосого до Олава Святого, брали пошлину со всех, кто хотел уплыть в Исландию. Тот же Харальд Прекрасноволосый весьма заботился о развитии торговли с Финнмарком, и хотя Снорри Стурлусон в "Саге об Эгиле" (1220–1225) дает волю воображению, Харальд явно не случайно положил столько сил, чтобы покорить юго-западные фюльки, взимавшие свою дань с фризов, доставлявших с севера меха, шкуры, моржовый клык и пух. О сыне Харальда Бьёрне нам известно, что у него были торговые корабли, которые плавали в чужие земли и привозили ему оттуда драгоценности и иное добро. За это братья называли его Мореход или Купец ("Сага о Харальде Прекрасноволосом", XXXV). Свидетельство, правда, позднее, но в данном случае нет оснований в нем сомневаться.

О политике верховных властителей в отношении торговли мы уже имели случай поговорить, когда обсуждали строительство Даневирке и отношения Харальда Синезубого с вендами; а в дальнейшем мы коснемся деятельности шведских конунгов, щедро и с большой выгодой для себя покровительствовавших Хельгё и Бирке.

Помимо всего прочего, чеканка монеты и контроль за денежным обращением, хотя и стали прерогативами верховной власти достаточно поздно, существенно ее упрочили. В части II этой книги мы уже попытались проследить, каким образом северные королевства обретали некое подобие целостности. Обсуждение этого будет продолжено в части IV. Пока же следует только добавить, что на исходе эпохи викингов христианские конунги получали могучую поддержку со стороны церкви, в лице ее ученых служителей с немалым дипломатическим и административным опытом.

"Те, кто молится, те, кто воюет и те, кто трудится, — сказал наш король Альфред, — без них (король) не сможет исполнить ни одну из возложенных на него задач. Но с ними он воистину король!" Династии конунгов пользовались в трех скандинавских странах таким почтением, что ярлы Хладира, правившие в Норвегии много лет, не назывались конунгами, а удовольствовались (по своей ли воле или под нажимом) тем, что сохраняли древний титул ярлов.

Класс свободных людей, владевших землей и скотом, — бондов (др. — сканд. bondi, ранее: buandi, от bua — жить, обитать, иметь дом), включавший в себя весьма широкий спектр людей — от бедных держателей, сидевших на чужой земле, до крупных землевладельцев — был, как мы уже сказали, основой основ скандинавского общества. Как и повсюду в Европе, подавляющее большинство населения Скандинавии жило заботами об урожае, погоде, скоте или дичи. Там, где имелись обширные пахотные земли и пастбища, как в Дании или южной и центральной Швеции, многочисленные дворы часто объединялись в небольшие поселения. В остальных местах людей было мало, и отдельные хутора могли отстоять друг от друга на огромные расстояния, как практически везде в Норвегии и Исландии, на севере Швеции и на балтийских островах. Бонд порой занимался и иными делами: плавал по морям, торговал, ходил в викингские походы; в северных областях — охотился или ловил рыбу, но перво-наперво и в основном он оставался землепашцем, даже если из-за постоянных отлучек или из-за того, что владения его были слишком велики, ему приходилось использовать труд других людей — свободных и рабов. Давнее, грубое, но весьма наглядное определение северных поселенцев на атлантических островах как землепашца с рыболовной сетью иди рыбака, пашущего землю, короче, пахаря земли и моря, не столь уж далеко от истины, когда речь идет о жителях обширных побережий Скандинавского полуострова и близлежащих островов. Земля была для этих людей чем-то большим, чем просто собственность, дающая средства к существованию; исландская традиция называет в качестве одного из самых чудовищных деяний Харальда Прекрасноволосого то, что он покушался на наследные права o?alsma?r, владельцев одалей (наследственных земель) (61). Ощущение кровной связи со своей землей вполне естественно для тех, чьи отцы рубили леса, осушали болота, расчищали каменные завалы, осваивали безжизненные пустоши и горные пастбища, вгрызались в промерзшую землю, а когда инеистые великаны выступали в поход, обороняли свой крошечный мир от суровой зимы — настолько жестокой и долгой, что весной ослабевший скот приходилось на руках нести из загонов к дающим жизнь лугам. Нехватка земель и страстное желание получить их вели норвежцев в их странствиях на острова Атлантики и в Америку. В IX в. даны в Англии не только захватывали земли, но и, как утверждают некоторые, покупали их, расплачиваясь награбленным. Несколько дворов, имевших, кроме собственных, еще общие земли и пастбища, представляли собой исходную территориально-административную единицу. Число дворов и размеры общих земель могли варьироваться в достаточно широких пределах, и именовались такие образования в разных случаях по-разному, но люди в них были связаны общими интересами, помогали друг другу, имели определенные права и обязанности, исполняли общие законы и совместно совершали религиозные церемонии. Эти мелкие объединения вместе составляли провинции, совокупность провинций образовывала королевство. В результате бонд, живший на земле и имевший голос на местном и областном тингах, становился главной фигурой на всех уровнях — в собственном доме, поселении, области и королевстве.

В эпоху викингов существовал еще один мирный или почти мирный промысел — торговля. Ее роль в жизни скандинавского общества сравнима с ролью земледелия. С начала 2-го тысячелетия до н. э. в Скандинавии прослеживается та же последовательность культур, что и южнее в Европе, и объяснить это можно только наличием торговых связей. Юг с вожделением взирал на богатства севера, северу требовались товары с юга. Медь и олово доставляли по рекам из Центральной и Юго-Восточной Европы к морю. Главный путь пролегал по Эльбе и далее вдоль западных берегов Шлезвига в Ютландию, где только ленивый не отыщет сегодня мелкие, тусклые янтарики — все, что осталось от былых буро-желто-оранжевых сокровищ. Янтарь, ценившийся за красоту и магические свойства, везли морем и по суше в Британию, Францию, на Иберийский полуостров, в Италию, Средиземноморье и даже в Микены. Благодаря ему Ютландия оказалась форпостом культуры бронзового века в северных землях. Шли века, бронзовый век сменился железным, но северянам по-прежнему требовались золото и серебро, филигрань, стеклянная посуда, тонкие ткани, драгоценные камни и вино, а на юге ждали от них зимнего урожая медвежьих шкур, соболиных, беличьих и куньих шкурок и в придачу к ним — моржовый клык, оленью кожу, воск, корабельные канаты, рабов и все тот же янтарь. Эти торговые связи просуществовали неизменными до конца эпохи викингов. В ряде случаев трудно сказать, попали ли чужеземные сокровища и монеты на север как военная добыча, пиратский трофей или благодаря честной торговле. Но все же одними только грабежами невозможно объяснить присутствие ирландской бронзы в Усеберге, скандинавской и славянской керамики в Волине, арабских, германских и англосаксонских монет на Готланде, куфийского серебра, посуды с Рейна, фризских тканей и франкского оружия в Бирке и шведской железной руды и шлака в Хедебю. И в дополнение к этому — уже названные товары, которые, пожалуй, имеет смысл перечислить еще раз: рабы, оружие, меха, солод, вино, фрукты, моржовый клык, канаты, украшения, шелк, шерсть, рыба, дерево, орехи, оленьи рога, соль, мельничные жернова, скот, гребни, горшки, сало, монеты, даже европейское платье (его обнаружили в том числе в Гренландии), Весы и гирьки, встречающиеся в скандинавских захоронениях вместе с серебряными слитками, со всей очевидностью говорят о том, что их хозяин трудился на торговом поприще. Оценить удельный вес торговли в экономике скандинавского общества невозможно, но несомненно она занимала важное место. В письменных источниках содержится немало упоминаний о торговле и связанных с нею странствиях.

Король Уэссекса Альфред в 890-х гг. включил рассказ об одном из таких путешествий в свой перевод Орозия, благодаря чему это описание лучше других знакомо английскому читателю.

"Охтхере сказал своему лорду, королю Альфреду, что он жил далеко на севере Норвегии (62). Он жил, сказал он, на самом севере земель, раскинувшихся по берегам Норвежского моря. И еще он сказал, что эти земли тянутся дальше на север, но в тех краях никто не живет, кроме саамов, которые останавливаются то здесь, то там, зимой охотятся, а летом ловят рыбу.

Однажды, рассказал он, ему захотелось узнать, как далеко на север простираются земли и живет ли кто к северу от необитаемого края. Он отправился тогда на север вдоль берега. По правому борту все время пути были необитаемые земли, по левому первые три дня — открытое море. Охотники на китов не бывают севернее тех мест, но он продолжал плыть на север еще три дня, пока не достиг точки, где берег отклонялся к востоку или море вдавалось глубоко в сушу — что это за земли, он не знал (63). Он подождал там северо-западного ветра и затем плыл на восток вдоль берега как мог еще четыре дня. В том месте он подождал северного ветра, ибо берег отклонялся к югу или море вдавалось глубоко в сушу — что это за земли, он не знал. Оттуда он плыл на юг вдоль берега как мог еще пять дней. Там текла большая река. Они свернули туда, ибо не отважились пересечь реку из страха перед нападением, поскольку другой ее берег был весь обитаем. Ему не встречались обитаемые земли с тех пор, как он покинул дом; но на всем пути по правому борту был необитаемый край, где нет никого, кроме рыбаков, птицеловов и охотников (и все они саамы), а по левому — открытое море…

Он отправился туда, помимо прочего, ради охоты на моржей, ибо кость их клыков превосходна (несколько таких клыков привезли королю) и шкуры их очень хороши для корабельных канатов. Этот кит меньше других китов: не более семи элей в длину. Но на его (Оттара) родине охота на китов лучше: там они сорок и восемь элей в длину, а самые большие — пятьдесят. Он сказал, что вместе с пятью другими корабельщиками убил шестьдесят китов за два дня. Он очень богатый человек, а богатство у его сородичей составляют звери. Когда он был у короля, у него еще оставалось шесть сотен прирученных зверей, которых он еще не успел продать. Их называют оленями, а шесть из них были подставные. Такие олени очень высоко ценятся у саамов, ибо с их помощью они ловят диких оленей. Он один из первых людей в своей земле, но при том у него только двадцать голов скота, двадцать овец и двадцать свиней и свое маленькое поле, которое он пашет на конях. Но в основном их богатство слагается из той дани, которую платят им саамы звериными шкурами и пухом, китовым усом и корабельными канатами из китовых (т. е. моржовых) и тюленьих шкур. Каждый саам платит дань по своей знатности. Самые знатные должны давать пятнадцать куньих шкурок, пять оленьих шкур, одну медвежью и десять мер перьев, и одежды из медвежьих или выдровых шкур, и два корабельных каната по шестьдесят элей в длину — один из китовой шкуры, другой из моржовой…

Земля, где живут норвежцы, сказал он, очень длинная и очень узкая. Все поля и пастбища лежат по берегу моря, который местами очень каменистый. Дикие горы тянутся на востоке за полосой обжитых земель. Там живут саамы".

Оттар, надо думать, собирал меха, шкуры, пух не только для собственных надобностей. Вероятно, часть их он предоставлял в качестве дани норвежскому конунгу (в те времена — Харальду Прекрасноволосому), но не исключено, что именно желание сбыть эти сокровища заставило его предпринять месячное путешествие по древнему торговому пути вдоль западных берегов Норвегии в Каупанг (Скирингссаль) на западной стороне Ослофьорда, оттуда — в датский Хедебю и еще дальше — в Англию, ко двору Альфреда.

Именно таким маршрутом доставлялись товары с севера. Основные пути, по которым шел товарообмен с западом, определены косвенно в "Книге о взятии земли" Стурлы Тордарсона ("Книга Стурлы") и Хаука Эрлендсона ("Книга Хаука").

"Ученые люди утверждают, что от полуострова Стад в Норвегии семь дней пути до мыса Хорн на востоке Исландии. От полуострова Снэфелльснес надо плыть на запад четыре дня, чтобы попасть в Гренландию. Это самый короткий путь. Говорится также, что, если кто будет плыть от Бергена на запад в Хварв в Гренландии, корабль его пройдет примерно в семидесяти милях к югу от Исландии. ("Книга Хаука": с островов Хернар в Норвегии к Хварву в Гренландии надо плыть прямо на запад, при этом южнее останутся Шетландские острова, которые можно увидеть лишь в ясную погоду, потом севернее — Фареры, от которых видны лишь горы, наполовину выступающие из моря, и Исландия. Саму землю нельзя заметить, но можно видеть исландских птиц и китов.) Из Рейкьянеса на юге Исландии пять дней пути ("Книга Хаука": на юг) до Ялдулупа в Ирландии ("Книга Хаука": а из Ланганеса на севере Исландии) четыре дня пути на север до Свалборда в Полярном заливе ("Книга Хаука": и день пути до необитаемых частей Гренландии от Кольбейнсея (т. е. Мавенклинта) на севере)".

Автор "Повести временных лет" описывает торговые пути русов так:

"…тут был путь из Варяг в Греки и из Греков по Днепру, а в верховьях Днепра — волок до Ловоти, а по Ловоти можно войти в Ильмень, озеро великое; из этого же озера вытекает Волхов и впадает в озеро великое Нево, и устье того озера впадает в море Варяжское. И по тому морю можно плыть до Рима, а от Рима можно приплыть по тому же морю к Царьграду, а от Царьграда можно приплыть в Понт море, в которое впадает Днепр река. Днепр же вытекает из Оковского леса и течет на юг, а Двина из того же леса течет, и направляется на север, и впадает в море Варяжское. Из того же леса течет Волга на восток и впадает семьюдесятью устьями в море Хвалисское. Поэтому из Руси можно плыть по Волге в Болгары и в Хвалисы, и на восток пройти в удел Сима, а по Двине — в землю варягов, от варягов до Рима, от Рима же и до племени Хамова…" (64)

Когда Ансгар отправился в Бирку, с ним на корабле плыли торговцы: большая часть их товара досталась пиратам, а у самого святого отобрали сорок книг. Норвежцы снабжали исландцев лесом; исландцы обеспечивали Эйрика Рыжего мясом и зерном, которых не было в Гренландии; гренландцы поставляли цветные ткани широкоскулым обитателям Америки. Из Америки гренландцы и исландцы получали лес и шкуры и сами везли шерсть, тюлений жир, моржовый клык, сало, соколов и белых медведей (если не считать отдельных особей, унесенных в океан на льдинах, белые медведи встречались только в Гренландии) в скандинавские торговые города, откуда эти товары расходились по всей Европе. Через Ирландское море шла оживленная торговля с Уэльсом — рабами, лошадьми, медом, солодом, пшеницей и ирландскими (или привезенными в Ирландию) вином, мехами, шкурами, китовым жиром, маслом и грубыми шерстяными тканями (65). Соглашение между Олавом сыном Трюггви и королем Этельредом (991 г.) призвано было в том числе обеспечить безопасность чужеземных торговых кораблей у английских берегов и английских судов, столкнувшихся с викингами в чужих водах. Подтверждением того, что норвежские и «данские» торговцы (даны здесь собирательное имя) нередко посещали Лондон, могут служить установления XII в., в которых имеется отсылка к обычаям времен правления Кнута и Эдуарда Исповедника (66). Церковь тем временем пыталась, с позиций простого человеколюбия и христианского вероучения, как-то обуздать торговлю рабами. Мы читаем о русах из Киева, покупавших шелка в Византии и рабов и лошадей в Регенсбурге. "Хочу жить в Переяславце, — говорит князь Святослав, — ибо… туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы" (67). Читаем мы и о том, как ал-Тартуши, арабский торговец из Кордовы, в середине X в. посетил Хедебю, откуда полувеком раньше отправился в Трусо англосакс Вульфстан. Ал-Мусади и ал-Макудаси перечисляют товары, привезенные русами в земли Булгар на Волге, чуть ниже впадения в нее Камы: меха: соболь, белка, горностай, черная и белая лиса, куница, бобр; стрелы и мечи, воск и береста, янтарь, мед, козлиные и лошадиные шкуры, ястребы, желуди, земляные орехи, скот и славянские рабы. Кое-кто из русов пришел издалека, с холодного, мрачного севера, совершив трехмесячное путешествие из темной страны, где не бывает солнца, омываемой северным океаном. Ибн-Фадлан так описывает торговцев, увиденных им на Волге в 922 г.:

"Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились на реке Атиль. И я не видел людей с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, румяны, красны. Они не носят ни курток, ни хафтанов, но носит какой-либо муж из их числа кису (плащ), которой он покрывает один свой бок, причем одна из его рук выходит из нее. У каждого из них имеется секира, меч и нож, и он никогда не расстается с тем, о чем мы упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские… А что касается каждой женщины из их числа, то на груди ее прикреплено кольцо из железа, или из серебра, или из меди, или золота, в соответствии с денежными средствами ее мужа и с количеством их. И у каждого кольца коробочка (скорлупообразная фибула. — Примеч. А.К.), у которой нож также прикрепленный к груди. На шеях у них несколько рядов монистов из золота и серебра… Самое лучшее из украшений у них (русов) — это зеленые бусы… они нанизывают их как ожерелья для своих жен…

…Они прибывают из своей страны и причаливают свои корабли на Атиле, а это большая река, и строят на ее берегу большие дома из дерева, и собирается их в одном таком доме десять или двадцать, меньше или больше, и у каждого из них скамья, на которой он сидит, и с ним девушки — восторг для купцов. И вот один из них сочетается со своей девушкой, а товарищ его смотрит на него. Иногда же соединяются многие из них в таком положении один против других, и входит купец, чтобы купить у кого-либо из них девушку, и таким образом застает его сочетающимся с нею, и он не оставляет ее, или же удовлетворит отчасти свою потребность…

И как только приезжают их корабли к этой пристани, каждый из них выходит и несет с собою хлеб, мясо, лук, молоко, и набид, пока не подойдет к высокой воткнутой деревяшке, у которой имеется лицо, похожее на лицо человека, а вокруг нее — маленькие изображения, а позади этих изображений стоят высокие деревяшки, воткнутые в землю. Итак, он подходит к большому изображению и поклоняется ему, потом говорит ему: "О мой господин, я приехал из отдаленной страны и со мною девушек — столько-то и столько-то голов, и соболей — столько-то и столько-то шкур", пока не сообщит всего, что привез с собою из своих товаров; "и я пришел к тебе с этим даром"; потом он оставляет то, что было с ним, перед этой деревяшкой. "Вот, я желаю, чтобы ты пожаловал мне купца с многочисленными динарами и дирхемами и чтобы он купил у меня, как я пожелаю, и не прекословил бы мне в том, что я скажу" (68).

Однако, говоря о разнообразнейших внешних торговых связях скандинавов — с саамами Финнмарка и греками, с арабами, славянами и германцами, франками и фризами, ирландцами, англосаксами и жителями атлантических островов, — не следует забывать и о торговле между самими скандинавскими странами. Двенадцать зазубренных топоров с еловыми топорищами, найденных неподалеку от Грено в Ютландии, привезены в Данию из Норвегии или Швеции. О шведских железной руде и шлаке в Хедебю мы уже упоминали. И теперь самое время остановиться кратко на истории скандинавских торговых городов.

Эпоха викингов характеризуется возникновением и развитием значительного числа городов и торговых центров. В чужих землях норманнам — будь то захватчики, поселенцы или торговцы — нужны были гавани и базы. Иногда они использовали для этих целей уже существовавшие города, иногда основывали новые, скажем Лимерик на реке Шаннон или Киев на Днепре. О многих из этих городов мы уже имели случай упомянуть, о других речь еще впереди.

К городам, которые скандинавы основывали у себя на родине, предъявлялись два основных требования. Первое состояло в том, чтобы в город могли добраться торговцы, желавшие там торговать; второе — чтобы к нему не могли подойти пираты, желавшие его разграбить. Чем успешней идет торговля, тем больше соблазн для викингов (69). Долгое время юго-западные побережья Норвегии, пролив Эресунн и Балтийское море просто кишели пиратами.

Адам Бременский не устает возмущаться по этому поводу. На Зеландии, пишет он, много золота, награбленного пиратами у южных берегов Норвегии; где-то между Зеландией и Фюном расположено пиратское логово; Фемарн и Рюген — прибежища грабителей, не пропускающих ни одного корабля. Семби, или пруссы, славны тем, что они помогают корабельщикам, если на тех нападают пираты (70); и даже жители Гренландии, зеленые от морской воды (отчего страна и получила это название), нападают на проплывающие мимо суда.

В исландских сагах и "Круге Земном" можно найти десятки историй о викингах, пиратствовавших в Скагерраке, Каттегате и Балтийском море, совершавших набеги на прибрежные, а иногда и удаленные от моря города, и нападавших на торговые корабли в скандинавских водах.

В "Речах Высокого" — кратком своде холодной северной мудрости — землепашцу советуют и в поле держать при себе оружие. Торговцы-корабельщики не нуждались в подобных напоминаниях и видели в каждом встречном судне пиратский корабль, пока не убеждались в обратном. Города защищались по-своему. Торговые центры обычно располагались подальше от моря, в конце узких фьордов (Хедебю и Линдхольм Хёйе), на озерах (Бирка и Сигтуна) или вытекающих из них реках (Алдейгьюборг — Старая Ладога), либо в заливах со множеством островов и мелей, где кораблям волей-неволей приходилось продвигаться медленно и их приближение было заметно издалека (Вискиаутен, Кау-панг и, возможно, Трусо). Кроме того, вокруг городов часто возводились искусственные укрепления — примерами такого рода могут служить северная крепость, наблюдательный пост и полукруглый вал в Хедебю, каменная цитадель и городская стена в Бирке, земляные валы в Гробине.

Рост и развитие городов, особенно тех, где были свои монетные дворы, во многом зависели от внешних факторов, таких, как укрепление верховной власти и социальная стабильность. "На берегах Северного моря и в Прибалтике остались следы давно исчезнувших викингских городов, древних торговых центров севера, располагавшихся на всем долгом пути из устья Рейна, вдоль побережий Ютландии к озеру Меларен. Когда начинаешь рассуждать о торговых связях давних времен, сразу приходят на память эти города, ныне мертвые, но когда-то полные жизни: фризский Дорестад, Хедебю на юге Дании, Линдхольм Хёйе в Лимафьорде, Гробин латышей, Волин северных славян, эстонский Трусо, шведская Бирка и Скирингссаль (Каупанг) южной Норвегии" (71). И здесь приведен далеко не полный перечень. К концу эпохи викингов в Норвегии возникли Трандхейм-Нидарос, Берген и Осло; в Швеции — Скара, Лунд и Сигтуна; а в Дании к тому моменту уже существовали Рибе, Виборг, Орхус, Ольборг, Оденсе и Роскилле — часть из них как торговые или религиозные центры, часть — как королевские резиденции. С другой стороны, Старая Уппсала и Хельгё переживали упадок и Линдхольм Хёйе почти исчез под слоем песка, "передав дела" Ольборгу, располагавшемуся практически там же, в восточной оконечности Лимафьорда.

На месте древних торговых центров велись раскопки: шведские ученые Хьяльмар Стольпе и Хольгер Арбман изучали Бирку, немецкий историк профессор Янкун — Хедебю и норвежка Шарлот Блиндхейм — Каупанг. Им удалось узнать многое о планировке и истории этих городов, об их повседневной жизни и той роли, которую они играли в производстве и перераспределении товаров. Каупанг, судя по всему, функционировал как торговый центр только летом (его название означает "рынок"). Постоянные жилища разбросаны по его окрестностям и не защищены укреплениями. Многие торговые люди умерли в нем и похоронены в кораблях, со своими весами для золота и серебра. Каупанг, очевидно, имел тесные связи с Англией и Ирландией: в нем нашли украшения и оружие, привезенные из этих стран, равно как и керамику с берегов Рейна, западное стекло и несколько видов денег — монеты Людовика Благочестивого, мерсийские, арабские и, возможно, из Бирки. По мнению Ш.Блиндхейм, из Каупанга везли главным образом птичий пух. Ряд находок указывает на то, что жители Каупанга работали с металлом, мыльным камнем и ткали. Город располагался на территории богатого Вестфольда и, вероятно, обеспечивал его жителей всем необходимым, а заодно и предметами роскоши. Он мог служить также удобным перевалочным пунктом для торговцев, направлявшихся на юг в Хедебю или через Эресунн в Балтийское море. Как известно, торговые люди, страшась пиратов, предпочитали странствовать вместе.

Неведомые строители Бирки на острове Бьёркё в озере Меларен хорошо позаботились о том, чтобы в город легко могли добраться друзья и не могли попасть враги. Прежде чем пристать к острову, торговый корабль должен был пройти около пятидесяти километров по лабиринту островков и шхер восточнее Стокгольма, а потом еще тридцать по глади усеянного островами озера. Заросший травой Бьёркё ныне пустынен и тих, и трудно поверить, что когда-то здесь кипела жизнь и звучали голоса людей, говоривших на самых разных языках: гостей с запада — из Англии и Фризии, с востока — с берегов Ладожского озера и Волги, из северных охотничьих угодий и Уппсалы, с Готланда, из Трусо, Волина, Хедебю и далеких южных краев. Но именно такой была Бирка — один из главных торговых центров викингской Скандинавии. Ее местоположение определяется по "черной земле" — культурному слою в северо-западной части острова. Определить точную дату основания Бирки не представляется возможным, но она уже существовала и была хорошо известна во времена Ансгара, в 830-850-х гг. Первоначально укреплений вокруг города не было, но со временем со стороны берега насыпали земляной вал, семнадцатиметровый отрезок которого, около 20 метров в высоту и от 6 до 12 метров шириной, сохранился до сих пор. Он тянется вдоль невысокой гряды холмов к востоку от города: по верху вала, очевидно, стоял частокол, в многочисленных промежутках, ныне пустых, — деревянные башни. Сохранившийся участок стены был возведен, судя по всему, около 925 г. Поблизости от "черной земли" располагается небольшой холм. На этой "командной высоте" стояла крепость; со стороны суши ее защищала земляная насыпь, укрепленная камнями, а со стороны моря — отвесный тридцатиметровый обрыв. В плане крепость представляла собой овал, в насыпи имелось трое ворот. На участке между крепостью, городом и берегом озера когда-то зажигали сигнальный огонь, но со временем это возвышение сровняли с землей, а на его месте построили дома для гарнизона. Застройка была очень тесной, однако сразу за валом оставалась пустая полоса — разумная мера предосторожности на тот случай, если враги вздумают поджечь город. Среди домов большую часть составляли «мазанки», но встречались и постройки, которые раскопавший их Хольгер Арбман назвал «блокгаузами»: сооружения из толстых вертикальных бревен, промежутки между которыми заткнуты глиной и мхом. То, что на участке между городом и крепостью найдено во множестве оружие и не встречаются женские украшения, указывает, что основная часть гарнизона жила там, но «блокгаузы», судя по всему, были построены полукругом между городом и городским валом.

В любой приморский торговый город большинство товаров доставляется на кораблях. Берег в районе Бирки пологий, и судам того времени, небольшим и высоко сидевшим в воде, было удобно там швартоваться. Кроме того, на обнесенном укреплениями участке, очевидно, имелось несколько деревянных пристаней и волнорезов. На севере за валом располагались две бухты, Куггхамн, вероятно получившая свое название от фризского «ког», и Корсхамн, "крестовая гавань", изначально, судя по всему, "зерновая гавань". Немного дальше, к востоку от города была вырыта искусственная заводь Салвикгропен, выходившая в небольшую лагуну, ныне исчезнувшую. Это исчезновение связано с постепенным поднятием уровня суши, которое затронуло также Кугтхамн и Корсхамн, которые во времена викингов были куда более обширными и полноводными.

С севера, юга и востока от "черной земли" и с южной стороны крепости обнаружено более 2000 захоронений, большинство из которых представляют собой заросшие травой курганы разного размера, но встречаются и роскошные камерные погребения. По богатству погребального инвентаря Бирка не знает себе равных среди викингских поселений. Роскошные захоронения знатных людей, воинов, торговцев и их жен свидетельствуют о высоком уровне жизни горожан в IX–X вв. На рисунке представлена схема захоронения (Бирка, 581) воина. Здесь представлено все, что только может понадобиться умершему в ином мире: два щита (один у ног владельца, другой под его головой), секира, меч, кинжал, нож, две дюжины стрел (вероятно, в придачу к ним имелся лук), два копья, стремена, две лошади, гребень, чаша и прочие вещи. Под скелетом был обнаружен серебряный диргем, чеканки 913–933 гг., что позволяет датировать погребение 913–980 гг. Не столь роскошны, но не менее показательны захоронения торговых людей, в которых обязательно присутствуют гирьки и весы. Погребальный инвентарь и монеты, обнаруженные в прочих мужских и женских захоронениях, позволяют судить о торговых связях Бирки. Утверждение Римберта, что Бирка имела тесные контакты с Дорестадом и Западной Европой, подтверждается находками превосходной рейнской керамики и стекла, клочков шерстяной ткани, судя по отличному качеству, почти наверняка фризской, и множества западноевропейских монет, использовавшихся в качестве украшений. X.Арбман предположил, что Бирка функционировала как торговый центр не только летом, но и зимой, доказательством этого могут служить надетые на ноги некоторых умерших шипы, для хождения по льду, а также довольно часто встречающиеся в захоронениях топорики для рубки льда и костяные лыжи. Зимой мех у диких зверей более густой, поэтому такие шкуры дороже ценились, да и путь на север оказывался в каком-то смысле проще. Раскопки подтверждают, что в Бирку привозили медвежьи, лисьи, куньи, беличьи и бобровые шкуры, а в придачу к ним моржовый клык и оленьи рога.

Горожане, судя по всему, не занимались никаким ремеслом, кроме чеканки монет и изготовления украшений из металла, кости и стекла (в основном бус). Пахотных земель в округе было мало, поэтому благополучие города и само его существование целиком и полностью зависело от торговли. Важнейшими для Бирки были торговые связи с востоком, в первую очередь с Приволжьем. Арабские монеты встречаются в захоронениях всемеро чаще, чем западноевропейские. С востока поступали серебро и шелка, разукрашенная стеклянная посуда, кольца, ожерелья и другие предметы роскоши, пользовавшиеся спросом в процветающем городе. Биркское ожерелье может служить своеобразной картой деловых связей горожан. Оно состоит в основном из стеклянных, хрустальных и сердоликовых бусин, между которыми помещены своего рода сувениры или талисманы. Они-то и представляют для нас наибольший интерес. Перечислим их последовательно, сверху, по часовой стрелке: серебряная монета византийского императора Феофила (829–842); две хазарские подвески из низовий Волги; две серебряные проволочки, на которые надеты, соответственно, одна и пять бусин, вероятно скандинавских; обломок арабской серебряной чаши; еще две серебряные проволочки, каждая с одной бусиной, и далее серебряная проволока, скрученная спиралью, опять-таки, судя по всему, скандинавские; еще одна серебряная проволока с тремя бусинами; застежка от английского книжного оклада (трудно сказать, каким образом она сюда попала); две круглые подвески с выдолбленными центрами и, наконец, маленькая серебряная подвеска.

Но Бирка интересна нам не только тем, что ее разнообразные и дальние торговые связи весьма показательны для Скандинавии эпохи викингов. Мы уже говорили ранее, что концентрация военных, торговых и судебных функций в одном территориальном центре привела в конечном итоге к возникновению в "темные века" мелких королевств в Дании. Изучение Бирки позволяет проследить те же процессы в иной исторической ситуации. Очевидно, город не мог быть основан иначе как при поддержке конунга. Остров, где расположена Бирка, невелик, мало населен и находится на границе королевских владений — Упплёнда и Сёдерманланда. Чтобы добраться в город, путник должен был пересечь эти земли, и только покровительство конунга могло обеспечить ему безопасность. Что не менее важно — остров располагался на границе трех «хередов», так что вопрос о том, какие именно законы будут соблюдаться на Бьёркё, оказывался весьма животрепещущим. Кроме того, согласно дошедшим до нас свидетельствам, в Швеции исконные жители данной местности имели больше прав перед законом, нежели выходцы из других областей. Об этом говорят, в частности, древние законы Вестеръётланда. За жителя соседней провинции назначалась меньшая вира, чем за «своего», а за чужеземца возмещение не требовалось вовсе. Однако торговые люди едва ли приезжали бы в Бирку, не имея достаточных гарантий сохранности своей жизни и собственности. То, что соответствующие изменения в обычное право были внесены по инициативе шведского конунга, хотя сами законы принимались в городе на тинге, не вызывает сомнений. И действительно, Римберт сообщает нам, что в те времена, когда Ансгар посетил Бирку, верховной властью в городе обладал тинг под рукой pr?fectus regis. Должно быть, между конунгом и горожанами существовала некая договоренность и, поскольку обе стороны были заинтересованы в твердом соблюдении законов, им удавалось находить общий язык. У нас нет уверенности, что так называемые Bjarkeyjarrettr, Законы Бьярке, или Бьёркё, имеют отношение к Бирке на озере Меларен, но это кажется весьма вероятным. Фризам, данам, германцам, англосаксам, финнам, шведам, прибалтам, арабам и грекам (если таковые там бывали) гарантировались личная безопасность и определенные права; горожане богатели, а конунг, чья власть обеспечивала все это, укреплял свой авторитет и получал немалую прибыль. Главенство над Биркой приносило шведским конунгам хороший доход, что, в свою очередь, способствовало укреплению верховной власти в Центральной Швеции в IX–X вв.

В X в. Бирка переживает упадок, причем процесс этот шел очень быстро. Возможно, причина его в том, что к концу X в. озеро Меларен в южной своей части сильно обмелело; однако более вероятно, что виной здесь — разрыв в цепи торговых контактов с востоком, связанный с тем, что Святослав в 970-х гг. разгромил приволжское царство Булгара. Не было больше ни куфийского серебра, ни арабских монет. Горожане Бирки не сумели приспособиться к изменившейся ситуации и в торговых делах их вскоре потеснили неутомимые обитатели Готланда. К прошлому возврата не было; в начале XI в. центр скандинавской торговли перемещается к северу, в Сигтуну (72).

О Хедебю мы на редкость хорошо осведомлены. Город возник в VIII в., судя по всему, в результате слияния трех мелких поселений, имевших каждое свои места для погребения. Первое, вероятно, располагалось на ручье, к югу от (построенной позднее) стены; второе (с меньшей определенностью) — на другом ручье, к северу от стены, но южнее ныне заросшего деревьями Крепостного холма, Боргхёйде; третье — на берегу речки, той самой, что делила на две части обнесенный стеной город и обеспечивала его жителей чистой водой. Хедебю переживал бурный рост в первые десятилетия IX в. и не раз упоминается в источниках в связи с политическими и торговыми начинаниями конунга Годфреда в 800–810 гг. и миссиями Ансгара в 826, 850 и 854 гг. О нем упоминают также Оттар и Вульфстан, а куда более необычный гость — арабский путешественник аль-Тартуши — оставил нам его описание. Какое-то время город находился под властью шведов и германских императоров, и под его стенами Свейн Вилобородый одержал свою триумфальную победу в 983 г. В середине XI в. Хедебю разрушил до основания норвежский конунг Харальд Суровый, о чем скальд конунга сложил длинную хвалебную песнь (73). Аль-Тартуши не слишком восхищался городом, что, впрочем, неудивительно, если вспомнить изящество и блеск его родной Кордовы.

"Шлезвиг — большой город на самых дальних берегах мирового океана. В нем есть колодцы со свежей водой. Жители его поклоняются Сириусу, кроме тех немногих, кто исповедует христианскую веру и ходит в свою церковь. Аль-Тартуши рассказывал так (74):

Они устраивают праздники, во время которых чествуют своих богов, едят и пьют. Каждый, кто приносит в жертву животное, вывешивает его тушу на частоколе или на шесте перед домом, тем самым оповещая всех, что он совершил жертву богам. В качестве жертвенных животных используются быки, бараны, козы или боровы. Город беден и убог. Жители едят в основном рыбу, ибо ее много в этих краях. Новорожденного ребенка бросают в море, и если он не тонет — остается жить. Также он (аль-Тартуши) говорил, что женщина там имеет право расстаться с мужем, когда захочет. И мужчины, и женщины подкрашивают глаза, чтобы стать привлекательней. Еще он поведал, что нигде не слышал такого ужасного пения, как в Шлезвиге: эти звуки походят на рычание и лай, только еще грубее".

Описание, данное арабским путешественником, в целом не противоречит тому, что обнаружили при раскопках Хедебю немецкие археологи. В городе действительно были колодцы со свежей водой (75). Говоря, что горожане "поклоняются Сириусу", аль-Тартуши, вполне возможно, имел в виду, что они язычники; если это так, его свидетельство о том, что в Шлезвиге исповедуют две религии — языческую и христианскую, подтверждается наличием в городе языческих и христианских погребений и письменными источниками. Столь же справедливы его наблюдения, что в этих краях рыба составляла важную часть рациона и что северные женщины пользовались куда большей свободой, чем их сестры-мусульманки; не исключено, что он прав и в отношении «испытания», которому подвергались новорожденные. Заявлению, что местные жители подчеркивают свою красоту своеобразным «макияжем», веры не больше и не меньше, чем сетованиям Джона Уоллингфордского, что даны, оказавшиеся в Англии, расчесывали волосы, мылись по субботам и чаще меняли одежды, чтобы соблазнить высокородных английских леди. От обсуждения способностей шлезвигцев к пению и музыкальных вкусов арабов, пожалуй, лучше воздержаться.

Для своего времени Хедебю был построен очень основательно и отличался четкостью планировки. С севера, запада и юга его окружала стена протяженностью примерно в километр: по форме она представляла почти точный полукруг. С востока естественной границей служило море — город стоял в бухте Хедебю Hoop, вход в которую из фьорда Шлее преграждали (и, соответственно, охраняли) обширные мели. Изначально город защищал скромный земляной вал, чуть меньше метра высотой, с частоколом и рвом; но в X в. на его месте были возведены девятиметровая стена с деревянными укреплениями и глубокий ров с водой. Двое ворот вели в город с севера и с юга, третьи располагались в западной части стены, там, где ее пересекала река, которая несла свои воды через город, вдоль укрепленных сваями берегов, к фьорду. Ворота, предназначавшиеся для пеших путников, всадников и повозок, представляли собой проходы в стене, на входе примерно в два метра шириной и суживающиеся к концу. Стены и потолок туннелей были из бревен, а пол вымощен камнем, чтобы всадникам и повозкам легче было там проезжать. Город занимал площадь примерно в шестьдесят акров (Бирка — тридцать два). Повсюду между стеной и морем теснились дома; пустое пространство оставалось только вокруг «кладбищ», вдоль реки и на узкой и плоской прибрежной полосе, где причаливали корабли и лодки. Там, судя по некоторым находкам, имелись сходни для строительства и починки кораблей: ремесло корабелов явно пользовалось почетом в городе торговцев и мореходов. Крепкий деревянный мол начинался неподалеку от северного края стены: стопятидесятиметровая дуга рассекала воды Хедебю Hoop примерно в направлении на юго-восток. Мол служил защитой от приливов и использовался в качестве пристани. Раскопки в Хедебю ведутся недавно, но уже сейчас исследователи сходятся на том, что это был красивый, удобный и хорошо защищенный город; хотя, конечно, торговый центр, который развивался и застраивался постепенно, едва ли может соперничать совершенством архитектуры с военными крепостями — Фюркатом, Треллеборгом или Аггерсборгом. При первом знакомстве с планами Хедебю создается впечатление, что жилые дома, лавки, склады, амбары и конюшни располагались таким образом исключительно потому, что владельцы когда-то построили их здесь. Но некий порядок во всем этом все же присутствует. В городе имеются по крайней мере две улицы. Первую построенную стену нигде не пришлось переносить; город расширялся достаточно планомерно — за счет освоения новых участков к западу от первоначальных поселений и более тесной застройки. "Ремесленный квартал" с очевидностью идентифицируется как таковой. Размеры домов варьируются от 6,5x16 метров до 3x3 метров. Некоторые выстроены из вертикально поставленных бревен, некоторые — из горизонтальных; встречаются и каркасные «мазанки». Крыши крыли тростником, двери делали низкие; пол со времени "западной застройки" стали опускать ниже уровня земли. Большинство ломов располагались торцевой стороной к улице, хозяйственные пристройки размещались сзади, и если дом перестраивали, его возводили на прежнем месте. Дворы обносили изгородью или частоколом, во многих были вырыты колодцы. Некоторые жители Шлезвига держали собак и кошек.

Сельское хозяйство едва ли играло заметную роль в жизни Хедебю. Город, расположенный в конце фьорда Шлее, откуда нетрудно было добраться до Балтики, связанный через Холлингстед с Фризией, Западной Европой, Северным морем, ждала другая участь. В него привозили, чтобы продать или обменять, западноевропейские керамику и стекло, франкские мечи, базальтовые жернова с берегов Рейна, горшки и посуду из Норвегии и прибалтийские меха. Работорговцы поставляли из своих охотничьих угодий рабов-славян. И конечно же вино, драгоценные камни, роскошные одежды и ткани. Впрочем, ко всему этому изобилию и горожанам было что добавить. Хотя археологи поработали далеко не везде, уже обнаружен некий участок застройки, который сразу назвали "ремесленным кварталом" — столь многочисленны и очевидны указания на то, что там трудились гончары и ткачи, ювелиры и резчики по кости и рогу. Что касается горшков, то это было своего рода "массовое производство". Мастера Хедебю не пытались соперничать с чужеземцами; их изделия были не пытались соперничать с чужеземцами, их изделия были не столь роскошны, как лучшие из привозимых товаров, зато дешевле и рассчитаны на повседневные нужды не слишком богатых людей. В городе работали также с бронзой и железом и чеканили монеты, но где находился монетный двор, пока не выяснено. Не определено также и местоположение церкви Ансгара.

В начале XI в. Хедебю вступил в пору расцвета, но конец эпохи викингов стал и его концом. Харальд Суровый сжег его до основания в 1050 г., а в 1066 г. он пережил разрушительное нашествие славян. После этого город, который саксы называли Шлезвиг, "город на Шлее", даны — Хедебю, "город на вересковой пустоши", англосаксы, по свидетельству Оттара, — ?t H??um, "на пустошах", был заброшен, и его роль как торгового центра перешла вместе с именем к новому Шлезвигу, на северном берегу фьорда Шлее. Однако раскопки в Хедебю еще более наглядно, чем археологические исследования шведской Бирки, позволяют нам проследить основные этапы становления и развития викингских торговых городов.

Глава 2. Причины экспансии викингов за море

Скандинавы могли пахать землю или разводить скот, охотиться или ловить рыбу, заниматься ремеслом, покупать и продавать или воевать и грабить. Однако, невзирая на все, сказанное нами выше, викинги остались в чужеземных летописях не как землепашцы или торговцы; не об их искусстве, ремесле и домовитости писали монастырские историки в своих кельях. Это и неудивительно, боль и гнев чаще заставляют браться за перо, а война — более достойная тема для хрониста, нежели мирная торговля, поэтому упоминаний в источниках удостоились в основном те, кто из всех возможностей избрал последнюю. Прежде чем началась эпоха викингов, беспокойные, обездоленные и воинственные скандинавские народы на протяжении почти тысячелетия периодически тревожили своих южных соседей — на Британских островах, на территориях современных Франции, Германии, Испании и Италии. Во II в. до н. э. тевтоны и кимвры покинули родную Ютландию, чтобы помериться силами с Римом; и до самого конца эпохи переселений готы, лангобарды, бургунды и вандалы, обитавшие в Эстер- и Вестеръётланде, Скопе, на Борнхольме и в Вендсюсселе, оставались вечной головной болью римских императоров. Трехвековые скитания эрулов на юге, поход геатов на Фризию и участие англов в завоевании Британии могут служить примерами северной экспансии. Однако в VII и практически до конца VIII в., судя по всему, наступает затишье. Его можно, наверное, объяснить и тем, что в самой Скандинавии шла жестокая борьба за власть, перипетии которой уже обсуждались ранее (76), и тем, что проблема нехватки земель благодаря переселениям отчасти разрешилась. Кроме того, внимание северян в тот период было обращено исключительно к их северным и восточным соседям и заодно к прибалтийским землям. Но в основном вопрос упирался в технические средства. Чтобы ходить в викингские походы, первые из которых датируются 790-ми гг., а тем более заселить атлантические острова, скандинавы должны были отправляться в долгие, суровые морские странствия. Соответственно, для того и другого требовался определенный уровень развития кораблестроения. О том, что в Скандинавии этот уровень был достигнут, мы можем судить по великолепным кораблям, найденным к Гокстаде (Норвегия) и Скульделёве (Дания). Археологические находки и иные свидетельства указывают на то, что техника кораблестроения была разработана и освоена в нужной мере к середине VIII в. (77) Тут-то и пригодился навигационный опыт, накопленный за несколько столетий, в течение которых мореходы-северяне странствовали по фьордам Норвегии, узким проливам и отмелям, разделявшим островные и материковые владения Дании, шведским озерам и рекам, плавали к Готланду, Эланду и Аландским островам и бороздили воды Скагеррака, Каттегата и Балтийского моря (78).

Около 800 г. знатный и богатый человек при желании получал в свое распоряжение маневренный парусный корабль, годный для плавания в открытом море и прибрежных водах. Некое представление о размерах и конструкции викингских судов можно составить на примере гокстадского корабля (сер. IX в.).

Его длина — примерно 23 м от носа до кормы, максимальная ширина — 6 м, высота — от основания киля до планширя — чуть больше 2 м. Девятнадцатиметровый киль сделан из цельного дубового ствола (79), обшивка выполнена внакрой в 16 рядов. Толщина обшивки в разных местах разная: по ватерлинии — около 4 см; в девяти рядах ниже ватерлинии и трех сразу над ней — 2,5 см. Далее следует весельный пояс толщиной чуть больше 3 см и два верхних ряда — 2,2 см. Венчает борта массивный планширь — 11 x 8 см. Части обшивки соединяются железными заклепками, которые посажены круглыми головками наружу, а изнутри закреплены небольшими железными пластинками квадратной формы. Щели законопачены просмоленной шерстью или щетиной. Обшивка крепится к 19 шпангоутам и бимсам. Поперек бимсов положен палубный настил из сосновых досок — в гокстадском корабле доски не закреплены, чтобы можно было более эффективно использовать подпалубное пространство. Ниже ватерлинии обшивка соединена со шпангоутами креплениями, изготовленными из еловых корней (в корабле из Усеберга с этой целью применялись узкие полоски китовой кожи, в судне из Туне — лыко), — это обеспечивало конструкции необходимую гибкость. Еще больший эффект достигался тем, что верхние ряды обшивки крепились нагелями к деревянным кницам и к бимсам или, при наличии второй палубы, — к полушпангоутам, в свою очередь крепившимся к нижним рядам обшивки и соединявшимся встык с внутренней стороной планширя. Действенность этих мер была проверена на практике: в 1893 г. Магнус Андерсен совершил 28-дневный переход через Атлантику, из Бергена на Ньюфаундленд, на корабле, являвшем собой точную копию гокстадского судна. Во время плавания планширь смещался на 15 см относительно первоначального положения, но корабль не давал течь.

Благодаря жесткому массивному килю и подвижным соединениям корпуса викингские суда были прочными, но при этом гибкими. Они бороздили бурные моря и прекрасно подходили для набегов на побережья: осадка корабля редко превышала полтора метра, так что он спокойно мог войти в самую мелкую реку и пристать к берегу в любом месте, где его команде вздумалось высадиться. А в случае чего можно было спустить парус и идти против ветра на веслах, с легкостью ускользнув от преследователей с их неповоротливыми парусными судами.

Гокстадский корабль построен практически полностью из дуба. Шестнадцать пар сосновых весел подобраны по длине так, чтобы они касались воды одновременно. Весла не закреплены в уключинах, а вставлены в специальные отверстия в четырнадцатом ряду обшивки, которые при необходимости можно задраить. Мачта тоже из сосны, ее высота — примерно 11 м. Квадратный парус из тяжелого сукна, для прочности прошитый веревками, подвешен на двенадцатиметровой рее. Мачта держалась с помощью весьма сложного приспособления. Во-первых, к килю крепилась «старуха» (kerling) — прочный дубовый чурбан, перекрывавший четыре шпангоута; в нем была выдолблена система пазов, в которых помещалось основание мачты и которые позволяли ставить ее и убирать. Над этим первым чурбаном, опираясь на него и шесть (или больше) бимсов, помещался еще один, исполнявший роль партнерса; его массивная цельная передняя часть с трех сторон плотно прилегала к поднятой мачте, благодаря чему давление ветра, надувавшего парус, передавалось на корпус; в задней части был прорезан паз, необходимый для убирания мачты. На остальное время в него вставляли дубовые бруски или клинья. Судя по резным изображениям, обнаруженным на Готланде, площадь паруса регулировалась посредством рифов и линей, и многие современные исследователи полагают, что корабли викингов могли идти в галфвинд и даже в крутой бейдевинд. Такую возможность обеспечивал beitiass, съемный шест, вставлявшийся более тяжелым концом в паз на бимсе, а более легким упиравшийся в переднюю шкаторину паруса так, чтобы растягивать его, если корабль шел против ветра (80).

Управляли кораблем с помощью руля, установленного на корме по правому борту. Магнус Андерсен во время плавания через Атлантику оценил все преимущества такой конструкции: подобный руль оказался куда удобней обычного, расположенного на ахтерштевне, — в любую непогоду с ним легко справлялся один человек, перемещавший его с помощью короткого линя. Тем самым высочайшее мастерство северных корабелов и мореходов получило еще одно подтверждение.

Довольно часто на такого рода кораблях имелись шлюпки: их устанавливали на борту или буксировали сзади. В Гокстаде были найдены три превосходные, богато украшенные лодки, две парусные и одна весельная, длиной, соответственно, 10,5, 7,5 и 7 м. Возможно, впрочем, что две первые — не настоящие шлюпки и изначально предназначались к тому, чтобы служить погребальным инвентарем.

Воду вычерпывали вручную, ведром. Якоря делали железные, но привязывали их чаще канатом, а не цепью. Также при необходимости на корабле можно было спать.

Наконец, следует еще раз подчеркнуть тот немаловажный факт, что корабли, уносившие норманнов за моря — к Британским островам и франкским землям, а тем более к берегам атлантических островов, Исландии, Гренландии и Америки, задумывались и строились как парусники; весла служили лишь вспомогательным приспособлением, на случай штиля, какой-то крайней ситуации, либо для плавания в узких проливах, фьордах или реках, где требовалось постоянно маневрировать. Корабли для военных походов и для далеких странствий были устроены более-менее одинаково — в согласии с описанной выше схемой, только на военных кораблях при тех же размерах помещалось больше людей. Наиболее распространенный тип судна, морской труженик кнёрр (knorr) конструкцией своей в целом напоминает гокстадский корабль, только шире, глубже сидит в воде и надводная часть борта у него выше. Многочисленные свидетельства саг по этому вопросу получили подтверждение в 1962 г., когда в Пеберрендене со дна Роскиллефьорда (Дания) были подняты на поверхность останки пяти кораблей, из которых так называемый Остов 1, представляет собой кнёрр (81).

Впрочем, говоря о скандинавских кораблях, едва ли стоит ограничиваться только гокстадской находкой, даже если рассматривать это судно в качестве образца. В сагах встречается множество наименований для военных кораблей: skuta, snekkja (превратившееся во французское esneque — термин, которым обозначался любой норманнский пиратский корабль), skei? dreki (драконья голова — дракар), karfi, и как собирательное название langskip. Суда эти отличались размерами и внешним видом. Сторожевые или «длинные» корабли (lei?angrasskip, landvarnarskip) иногда действительно были очень большими и могли нести на себе более ста человек. О корабле Олава сына Трюггви, Великом Змее, говорится, что у него было по тридцать четыре весла на каждой стороне и во время битвы при Свольде на нем сражалось более 200 воинов. Впрочем, к свидетельствам Снорри Стурлусона, писавшего в XIII в., следует относиться с осторожностью. Великий Змей с его крепким штевнем, который украшали позолоченные голова и хвост дракона, с высокими бортами, "как у морского корабля", и умелой командой, собранной самим конунгом, походил на плавучую крепость и строился для того, чтобы защищать родные берега, а вовсе не для странствий в открытом море. Ни один из кораблей-великанов (говорят, что Кнут построил судно с шестьюдесятью скамьями) не сохранился, но в любом случае у нас нет свидетельств, что какой-либо из них плавал на запад или юго-запад и сумел уцелеть в бурных волнах Северного моря, а тем более в штормах Атлантики. То же можно сказать и об изящных судах типа усебергского корабля. В открытом море эта красавица обратилась бы в чудовище и принесла гибель доверчивому мореплавателю. Те корабли, которые в IX–X вв. являлись к берегам Европы и Британских островов, неся с собой ужас и разрушение, не походили ни на Великого Змея, ни на усебергское судно. Остается опять-таки гокстадский корабль вкупе со всем тем, что можно почерпнуть из находок в Ладбю и Пеберрендене: резных изображений и письменных источников. Корабли такого типа возникли в процессе долгих поисков, основные этапы которых прослеживаются вполне отчетливо, начиная с IV до VII в. н. э. В VIII в. были, наконец, найдены правильные варианты носа, кормы, киля, и что не менее важно — мачты и паруса. Гокстадский корабль пропорционален, все части его гармоничны, а конструкция полностью соответствует тем целям, для которых он строился. В самом конце эпохи викингов появились более крупные суда, и военные корабли стали сильно отличаться от торговых, но это уже выходит за рамки нашей темы.

Из всех кораблей наибольшее распространение получил, как уже говорилось, привычный, надежный кнёрр, поэтому, обсуждая северное искусство кораблевождения, следует иметь в виду в первую очередь суда такого типа. Все исследователи сходятся на том, что в IX–X вв. у норманнов, открывавших и заселявших новые земли в Атлантике, не было ни компасов, ни карт. Каким же образом норвежец, исландец или гренландец мог, скажем, в 1020 г. добраться из Бергена в Л'Анс-о-Медо на севере Ньюфаундленда. Очевидно, он пользовался некими ориентирами, часть из которых перечислена в том фрагменте "Книги о взятии земли", который мы уже приводили ранее.

Главным навигационным параметром была широта. Наш мореплаватель не странствовал наугад. От Бергена ему, для начала, предстояло проплыть пятьдесят километров на север до полуострова Стад, расположенного как раз на широте Гренландии, у побережья которой заканчивалась первая часть пути. Миновав Стад и держа курс прямо на запад, путешественник спустя известное время должен был пройти мимо Шетландских (на юге), а позднее — Фарерских (на севере) островов; расстояние до них было известно и могло служить первым ориентиром. Исландия оставалась южнее, и ее нельзя было увидеть, но в этом месте появлялись птицы и киты. При хорошем попутном ветре и ясной погоде путь занимал семь дней. Еще столько же времени уходило на то, чтобы достичь берегов Гренландии — примерно в ста тридцати километрах к северу от мыса Фарвель. Теперь следовало взять курс на юго-запад и, обогнув мыс или пройдя по проливу Принс-Кристианс, добраться до западного побережья Гренландии. Дальнейший путь описан в сагах: наш путешественник мог направиться сначала к мысу Херьольвснес (современный Икигат) — там была гавань и стояло несколько хуторов. Впереди лежал Хварв, а за ним гостеприимное Восточное поселение, располагавшееся в районе нынешнего Юлианехоба. Оттуда теплое прибрежное течение несло корабль по проторенному пути на север до Западного поселения, находившегося неподалеку от современного Годхоба. Скорее всего, мореплаватель и дальше следовал тем же путем, пока не оказывался в окрестностях теперешнего Хольстейнборга, куда в те времена заходили лишь охотники, или у острова Диксон. От Диксона он мог повернуть на юго-запад, к восточным берегам Канады, тем самым честно исполняя две главные заповеди норманнской навигации — пересекать открытое море по кратчайшему пути и пользоваться самыми наглядными из ориентиров. Повернув у Диско или Хольстейнборга, путешественник оказывался у южной оконечности Баффиновой Земли, береговой чельеф которой был ему знаком. Далее ему предстояло двигаться вдоль берега на юг, пересечь залив Фробишер и горловину гудзонова пролива, чтобы в положенный срок увидеть леса Лабрадора, где-то южнее современного Нейна. Миновав устье реки Гамильтон, мореплаватель уже мог высматривать белые пески Странда и мыс Поркьюпайн (Фурдустрандир или Кьяларнес в сагах), похожий на корабельный киль, а затем выйти в Баттл-Харбор и плыть, пока не покажется остров Белл, а оттуда уже недалеко до мыса Болд на самом севере Ньюфаундленда. Дальнейший путь уже не представлял никаких проблем.

Разумеется, это очень схематичное и неполное изложение тех сведений, которые реально приходилось держать в голове морякам, плававшим к западным берегам Гренландии и на Лабрадор. Впрочем, и корабельщик, странствующий через норвежский skaergaar или прокладывавший путь в лабиринте островов у западных берегов Шотландии, должен был помнить множество ориентиров. А помимо этого, ему требовалось еще знать море, знать настолько, чтобы ориентироваться по скоплениям облаков и цвету воды, по морским тварям и птицам, по ледяному отблеску, плавнику, водорослям и ветру. Мореходы тех далеких времен умели определять местоположение по солнцу и звездам и измерять глубину с помощью линя. В хорошую погоду они могли пройти за сутки до 200 километров.

Моряку, странствовавшему через Атлантику, важнее всего было определить широту. Норманны безусловно умели это делать, хотя мы не знаем точно, чем и как они пользовались. В источниках упоминается, например, об исландце Одди Звездочете, который жил на севере острова в конце X в. и в течение года еженедельно отмечал в специальной таблице полуденное склонение солнца. Вырезав зарубки на шесте в соответствии с этими сведениями и взяв шест с собой, мореплаватель мог в любой момент определить, находится ли он сейчас южнее или севернее места, где производились наблюдения. Навигационные наблюдения, пусть даже выполненные самыми грубыми методами, скажем определение длины полуденной тени или высоты Полярной звезды над горизонтом (за единицу измерения бралась длина руки, ладони, большого пальца), позволяли корректировать курс по широте, что и требовалось в основном при плавании на запад. Если морякам, попавшим в шторм (а такое случалось нередко), удавалось вернуться на нужную широту и избрать правильное направление, они рано или поздно добирались до цели. Плыть по широте было не слишком сложно, и, вероятно, именно поэтому в записанных в XIII в. сагах морские странствия выглядят вполне будничным и не слишком опасным занятием. Обычно говорится, что плавание, например, из Ослофьорда в Брейдафьорд в Исландии, или из Брейдафьорда в гренландское Восточное поселение, или из Восточного поселения в Лейфсбудир в Виноградной стране — Винланде, было благополучным, либо что ветер был благоприятным, либо что корабль отнесло в сторону, но в конце концов он достиг берега. Подобный беспечный тон становится еще понятней, если согласиться с тем, что мореплаватели эпохи викингов применяли кальцит или исландский шпат (solarsteinn, солнечный камень), обладающий способностью к поляризации света, чтобы определять местонахождение солнца даже в пасмурную погоду (82). Также представляется весьма вероятным, что норманны пользовались простейшим компасом, хотя единственным указанием на это служит половинка размеченного деревянного диска, обнаруженная в 1948 г. С.Вебайком при раскопках на месте Восточного поселения, в Сиглуфьорде (Гренландия). Всего на диске, судя по всему, располагалось тридцать две метки; такая подробность в определении направлений напоминает скорее о позднем Средневековье, нежели об эпохе викингов: у скандинавов существовали названия для восьми сторон горизонта, и естественней было бы увидеть на их компасе восемь делений (83).

Наконец, даже при таком беглом рассмотрении конструкции и качеств викингских кораблей мы не можем обойти вниманием еще одну деталь. Гокстадский корабль мог нести на борту от 32 до 35 человек, и крайне маловероятно, чтобы другие суда, использовавшиеся в викингских походах, превосходили его размерами и грузоподъемностью. Скорее они были меньше. Примерный вес корпуса гокстадского корабля со всеми дополнительными приспособлениями по оценкам составляет около 20 тонн; копия, построенная в 1893 г., имела грузоподъемность 32 тонны. Цифра не слишком впечатляющая, но этого хватало. Подобные суда идеально подходили для внезапных нападений.

Нежданный, молниеносный и кровавый налет на монастырь Линдисфарне в 793 г. грянул как гром с ясного неба и поверг в трепет не только линдисфарнских монахов, но и Алкуина, находившегося в то время при дворе Карла Великого (84). "Триста пятьдесят лет мы и наши отцы жили в этой прекрасной земле, и никогда прежде Британия не ведала такого ужаса, какой познала теперь, после появления язычников. Никто не подозревал, что грабители могут приходить из-за моря".

В течение пяти лет северные пираты принесли разорение и смерть в Линдисфарне и Ярроу в Нортумбрии, Морганг в Южном Уэльсе, на остров Ламбей к северу от Дублина, в Кинтайре, на остров Мэн и на осененный Божией благодатью остров Иона у западного побережья Шотландии. В 799 г. они навестили острова у берегов Аквитании. То была прелюдия к грядущим бедам, которые не замедлили последовать.

Можно указать несколько причин, всколыхнувших эту воинственную стихию. По мнению Алкуинн, руками разбойников, разрушивших Линдисфарне, вершилось божественное возмездие, постигшее народ за его грехи, но подобное объяснение если и правильно (Алкуин ссылается на Иер., 1:14), то не полно (85). Можно сказать, что в викингских походах нашли выход некие глубинные проявления человеческой натуры: у северных народов были свои нужды и свои амбиции, притом у них хватало решимости, сил и технических возможностей, чтобы воплотить свои требования в жизнь. Норманнам требовались земли, чтобы сеять хлеб и разводить скот, сокровища, чтобы жить с удобствами или просто выжить, а кое-кто жаждал величия и славы. И они получали, что хотели, — торгуя, заселяя новые земли, грабя и сражаясь. А если за это расплачивались их соседи, ближайшие и дальние, — что тут такого. Экспансия с севера, так изумлявшая современников, в наши дни никого не удивляет.

Многочисленные исторические свидетельства разных эпох указывают, что Скандинавия периодически страдала от перенаселения и нехватки земель. "Все эти страны ("народы, чьим взорам открыт север") были похожи на огромный улей; в определенные моменты вследствие естественного роста населения и здорового климата людей там становилось слишком много, и тогда очередной рой покидал родные земли и отправлялся на поиски новой родины, убивая или подчиняя себе прежних ее обитателей, чтобы самим занять их место" (86). Применительно к эпохе викингов развернутый анализ этой проблемы дает И.Стейнструп в своей многотомной «Normannerne» (87). Горы, море, темные зимы и холодный климат серьезно мешали развитию земледелия и скотоводства. Но при том на Скандинавском полуострове — в отрезанных от остального мира и открытых всем ветрам северных землях — жил сильный и плодовитый народ, численность которого на протяжении VII–X вв. существенно выросла. Этому способствовали в том числе и местные обычаи, хотя свидетельствам письменных источников о том, что на севере практиковалось многоженство, едва ли следует верить. То, что мужчинам нравилось развлекаться с девушками, сожительницами и любовницами, и те, кто мог себе это позволить, часто покупали себе женщин, еще ни о чем не говорит. Адам Бременский пишет, что шведские конунги, которые в силу своего положения могли содержать двух или трех богатых и высокородных жен, охотно этим пользовались. Но рассказ Ибн-Фадлана о грубых оргиях русов выглядит все же сильным преувеличением: некие зерна истины в нем безусловно есть, но чувствуется еще и удовлетворение человека, привыкшего у себя на родине проделывать нечто подобное с большим изяществом (88). У Харальда Прекрасноволосого было по крайней мере девять сыновей, доживших до зрелого возраста; у Эйрика Кровавая Секира — восемь, и каждого из них требовалось как-то обеспечить. Влиятельные люди заключали брачные союзы, а если хотели, заводили еще сожительниц. Каждый мужчина, кроме разве что последних бедняков, радовался рождению сына. Чем больше сыновей — тем лучше, ибо это считалось подтверждением мужского достоинства; при жизни отца сыновья помогали ему и исполняли его повеления, и в них, даже больше, чем в песнях и мемориальных камнях оставалась память о нем. Но сыновей надо было содержать и в первую очередь — кормить. В какой-то момент сыновей херсиров и бондов оказывалось слишком много и "прочь должны были они уйти, ибо земля не могла вместить их". Младшие отпрыски знатных и богатых родов всегда служили орудием верховной власти, а в Скандинавии их хватало.

Из всего сказанного отнюдь не следует, что скандинавы были очень многочисленным народом. Такого рода утверждения до сих пор можно услышать, и они всякий раз вызывают оживленные споры, но в данном случае речь идет только о том, что людских ресурсов в Скандинавии было достаточно. Достаточно для викингских походов — но не для того, чтобы установить свою власть в завоеванных землях или основать жизнеспособные колонии. Скандинавам не хватало места на родине, но их оказалось слишком мало, чтобы заселить, освоить и удержать за собой все территории, доставшиеся им в чужих краях.

Можно выделить еще одну категорию людей, у которых имелись веские причины покинуть родной дом. В первой трети IX в. Годфред, утверждая свое главенство в Дании, избавлялся от "морских конунгов"; затем его сыновья дрались за власть с сыновьями Харальда; в Норвегии на протяжении ста лет, предшествующих правлению Хальвдана Черного (840 г.), грызлись между собой властители мелких королевств — и всякий раз в подобных смутах проигравшие теряли все. Те, кому удавалось выжить, бежали — к обоюдному удовольствию «своих» и врагов. Мы мало что знаем о первых норвежских поселенцах, появившихся около 780 г. на Шетландских и Оркнейских островах, а чуть позднее на Гебридах, но, судя по всему, это были мирные люди: все, что им требовалось, — это пастбища для скота и возможность жить так, как они привыкли. Викинги, искавшие прибежище для себя и своих кораблей, появились позднее, в середине IX в., когда их потеснили дома. Большая часть вновь открытых земель была заселена после 860 г. У нас имеются сведения (не вполне достоверные) о сыновьях датского конунга, лишившихся своих владений на родине и обосновавшихся во Фризии, и викингах, не пожелавших принять власть Харальда Прекрасноволосого. При желании в этот перечень можно включить также Золотого Харальда и Олава сына Трюггви. Имена тех, кто возглавлял первые походы в Нортумбрию, Шотландию, Ирландию, нам неизвестны, но, весьма вероятно, это были люди того же сорта: изгнанники, которые не захотели подчиниться более сильному властителю и в результате оказались лишними в своей собственной стране.

В какой мере экспансия викингов была ответом на давление извне, оценить довольно сложно. Такой авторитетный исследователь, как И.Брёндстед, полностью отрицает подобную гипотезу. Действительно, ни одного прямого указания на то, что толчком к началу викингских походов послужили внешние обстоятельства, у нас нет, и первые походы на запад и юго-запад ничем не напоминают массовые движения эпохи переселений. Но поскольку ни одна из названных нами выше причин викингской экспансии не кажется достаточно веской, приходится хвататься за любое возможное объяснение, — и попытки Карла раздвинуть границы своей империи не самое безосновательное из них. Очевидно, к набегам норвежцев на Британию и заселению атлантических островов Карл не имел никакого отношения; однако военные кампании Дании против франков, фризов и ободритов, по сути спровоцированные императором, стали одним из эпизодов деяний первой фазы викингской экспансии, завершившейся к концу второго десятилетия IX в. Жить постоянно под пристальным и жадным взглядом могущественного и воинственного соседа в те далекие времена было так же неприятно, как и в нынешние, и мало кто осмелится утверждать, что английские и французские политики в 30-е гг. XX в. вели себя доблестней и мудрее, чем Годфред в начале IX столетия. Завоевание Саксонии не затронуло напрямую скандинавских интересов, но вынудило Данию наращивать свою военную мощь и обратить взоры на юг. После расправы с фризами северные границы империи оказались, но существу, открытыми, и даны, естественно, избрали эти земли в качестве наиболее подходящих угодий для грабежей. А вскоре политическая ситуация на континенте, в Англии и Ирландии сложилась таким образом, что норманнам просто не оставалось ничего другого, как прибрать к рукам брошенные на произвол судьбы побережья и раздираемые распрями богатые провинции с их даровыми сокровищами.

О торговле и ее оборотной стороне — пиратстве мы уже говорили. Обсуждая викингскую экспансию, следует иметь в виду оба этих занятия, ибо тому и другому норманны предавались весьма усердно. Они охотно торговали — когда обстоятельства располагали к этому, но, видя, что морские пути и прибрежные города плохо охраняются, предпочитали грабить. Весьма показателен эпизод, описанный в Англосаксонской хронике и — более подробно — в Хронике Этельверда как первое появление викингов в Англии. Королевский ставленник в Дорчестере, встретив чужеземцев из Хёрдаланда, очевидно, решил, что это торговцы, и хотел, согласно обычаю, препроводить их в королевскую усадьбу, чтобы уладить все формальности. На его беду, гости если и торговали, то скорее захваченным по пути добром, и по каким-то своим причинам, которых Хроника не объясняет, убили провожатого. Когда норвежцы появились в Англии в следующий раз, они приплыли грабить. Лавина пришла в движение, и остановить ее было невозможно. Добыча — это добыча, на каком языке ее ни называй, и в Западной Европе ее хватало на всех. Ирландия, Англия, Франция стали викингской Мексикой: их обитатели превосходили северных конкистадоров ученостью, богатством и уровнем цивилизации, но оказались бессильны, когда столкнулись с противниками, хотя и уступавшими им в численности, но более энергичными и обладавшими большей свободой передвижений. Вести о монастырях, населенных безобидными монахами, о торговых городах, выстроенных у моря или по берегам рек, о роскошных усадьбах и богатых домах распространились по всей Скандинавии, и их услышали. Жертвам еще была дана отсрочка: норвежцы осваивали горные пастбища на атлантических островах, внимание шведов занимала Русь с ее реками и лесами, а даны выясняли отношения с империей и друг с другом. Но штормовой колокол уже звонил, и в 834–835 гг. прилетела буря.

Следует обсудить и еще одно «обстоятельство», якобы побуждавшее норманнов отправляться в викингские походы. К началу IX в. у северных народов имелось все необходимое для развернутой экспансии в соседние земли. То, что произошло, стало естественным следствием обычной человеческой жадности, своекорыстия, стяжательства — называй как хочешь. Таково наиболее циничное объяснение. Другое объяснение гласит, что в викингских походах нашел свое воплощение северный "героический идеал", и оно столь же возвышенно, как и неверно. Пытаться представить себе эпоху викингов по романтическим произведениям — все равно что судить об итальянском Рисорджименто по оперным ариям или об американском Западе по приключенческим романам. Мы уже говорили, что викинги желали новых земель, богатства и славы, и три этих желания были тесно связаны. Их порождал определенный образ жизни и конкретные политические, географические и экономические условия. Жизненные принципы викингов мало чем отличались от жизненных принципов других людей, и они насколько могли следовали этим принципам. Едва ли стоит говорить о какой-то особенной доблести, тем более героизме викингов; англосаксы, которых им в конце концов удалось подчинить (с весьма неожиданными последствиями для себя), и валлийцы, оставшиеся свободными, были не менее доблестны. Другое дело — уверенность в себе, возникающая у тех, кто привык раз за разом побеждать или, по крайней мере, вести в счете. Возьмите подобную уверенность и воинское мастерство, добавьте к ним решительность, хитрость, презрение к смерти и страданиям (особенно чужим), а также разным глупостям вроде справедливости и чести — и вы получите отличного солдата. Поставьте во главе корабельной команды или конного отряда, составленного из таких людей, того, кто, по их мнению, умен, доблестен, опытен и удачлив, — и вы получите отличное воинское подразделение. Отдайте нужное количество таких подразделений под команду прославленного воина, Хальвдана-Хэстана, Хрольва Пешехода, или Олава сына Трюггви, или конунга типа Свейна Вилобородого и Кнута Могучего, — и вы сможете сокрушать королевства. Нет ничего удивительного в том, что экспансия викингов за море оказалась столь успешной, странно, что они не достигли большего. На это тоже имелись свои причины, которые мы обсудим в свое время. Пока же можно заключить, что начало эпохи викингов соотносится с определенной ситуацией, сложившейся в Скандинавии к концу VIII в. Слава, прибыль, риск, земли, женщины, опасность, разрушение, служение, братство, власть, безответственность — все стало доступным. И к тому же у норманнов теперь были корабли.

Кроме того, обстановка в Европе в этот период весьма располагала к тому, чтобы отправляться туда разбойничать. Отдельные мародеры и разрозненные отряды приходили, грабили и исчезали с необыкновенной легкостью. Об их приближении никто не догадывался, пока паруса их кораблей не возникали на горизонте у берегов Англии, Ирландии и Шотландии, и если все складывалось удачно, у их жертв оставалось на подготовку не больше часа. В селениях, где викинги запасались провизией (89), в монастырях и торговых городах они практически не встречали сопротивления, а когда приходило время, садились на весла, ловили попутный ветер и растворялись в морской дали.

Превосходство скандинавов обуславливалось и развитостью их государств. В Шотландии, Ирландии, Уэльсе (а тем более на Руси) процесс объединения еще только начался, франкская империя развалилась в 840 г. Шотландия представляла собой пеструю и беспорядочную смесь рас и народов: пикты к северу от Аргайл и Форта; валлийцы в Стратклайде и Камберленде и, вместе с пиктами, в Голловэе севернее Солуэй-Ферта; скотты в своем обширном королевстве Далриада (Аргилшир, Кинтайр и острова Бьют, Арран, Айлей, Джура); и англы в Бернисии. В Ирландии, правда, имелся верховный король в Таре, которому местные властители Коннахта, Мунстера, Лейнстера, Мита, Айлеха, Ульстера и Ориля приносили клятву верности, но это было скорее кажущееся, нежели реальное единство. Извечное соперничество между кельтскими севером и югом не прекращалось и в самые благополучные времена. В Уэльсе ситуация была не лучше, а в Англии — еще хуже. Нортумбрия, хотя и оставалась самым богатым из королевств, давно утратила свое величие; Мерсия, занимавшая ведущие позиции, пока в ней правили Этельбальд, rex Britanniae, и Оффа, rex Anglorum, теперь, через тридцать лет после смерти Оффы, превратилась просто в одно из королевств. Восточная Англия отделилась около 825 г. Уэссекс набирал силу, и королю Эгберту даже удалось подчинить Эссекс и Кент, но в 856 г., когда Этельвульфу пришлось разделить королевства, уэссекская династия потеряла Кент и юго-восточные земли. В Корнуолле валлийцы никак не могли смириться с владычеством англосаксов и даже неразумно попытались (правда, ненадолго) в 835 г. сменить его на датское. На другом берегу Английского канала обстоятельства также складывались в пользу викингов. В 840 г. умер Людовик Благочестивый. Его старший сын Лотарь, в течение десяти лет затевавший нескончаемые распри с отцом, теперь начал враждовать с двумя своими братьями Карлом Лысым и Людовиком Нецким. Те разбили его наголову у Фонтенуа, и заключенный в 843 г. Верденский договор положил конец империи Карла Великого. Лотарь формально еще именовался императором, но под его властью остались только Италия, Прованс и Бургундия, а также северные земли, включая Фризию и побережья Северного моря. Все области восточнее центрально-франкского королевства, то есть Бавария, Тюрингия, Франкония и Саксония, отошли Людовику Немецкому, который уже начинал поглядывать с интересом в сторону Дании. Карлу достались владения на западе, располагавшиеся на территории современных Франции и Испании, границами которых служили Рона, Сона, Маас, Рейн и Эбро. Даже Бретань и Аквитания стали претендовать на самостоятельность. То, что именно тогда в разных частях бывшей империи появились викинги, безусловно, нельзя считать случайностью или простым совпадением.

Глава 3. Экспансия на юг и юго-запад до 954 г.: Британские острова, франкские королевства, средиземноморье

Рассмотреть детально нашествия викингов, потрясавшие Европу на протяжении всего IX в., — достаточно сложная задача, к тому же противоречащая замыслу данной книги. Вместо того чтобы анализировать историю викингских походов по странам, по десятилетиям либо в рамках общепринятого деления на "отдельные набеги", "политические акции", "заселение новых земель" и "торговые предприятия", стоит, пожалуй, ограничиться беглым, но достаточно информативным очерком. Начнем с Ирландии 830-х гг.

Норвежцы, со времен первого набега на Ламбей в 795 г., периодически грабили ирландские побережья и порой уходили в глубь острова. Всякий раз это было тягостное испытание (90), но, в общем, преходящее, никак не затрагивавшее народ и страну в целом. Ситуация изменилась коренным образом в начале 840 г., когда из Норвегии явился некий Тургейс. Все наши сведения о нем, к сожалению, почерпнуты из легенд, сложенных христианскими историками несколько столетий спустя; в этих рассказах, полных преувеличений и одновременно презрительных, о Тургейсе говорится с отвращением и страхом. Можно, однако, принять, что у него был свой флот и амбиции, которые он собирался воплотить в жизнь. Он приплыл в Ирландию в точно выбранный момент и предполагал остаться там надолго. Согласно источникам, он высадился где-то на севере, провозгласил себя властителем всех чужеземцев в Эрин и, воспользовавшись междоусобицей, вспыхнувшей по вине короля Мунстера, покорил Ульстер. Захватив Армаг, являвшийся одновременно главным городом ирландского севера, важнейшим религиозным центром Ирландии и святыней западного христианства, он приобрел богатство, власть, известность и вполне определенную репутацию у ирландских хронистов. Считается, что Тургейс и его родичи построили крепости Анагассан, Дублин, Уэксфорд, Уотерфорд, Корк и Лимерик, тем самым внеся свою лепту в дальнейшую историю Северной Ирландии и Эйре. Также говорится, что он с большой выгодой для себя вмешался в очередную усобицу на юге, вышел к Шаннон и достиг Лох Ри, после чего Клонмакнойс и Клонферт уже лежали у его ног. Источники гневно сообщают, что некоторые ирландцы присоединились к Тургейсу, оставили христианскую веру и вместе с людьми Тора посещали языческие святилища, которые Тургейс строил на месте монастырей, церквей и монашеских скитов. Все это выглядит крайне неправдоподобно. Отступников называли галл-гойдел, "чужие гаэлы" или "чужие ирландцы", и хронисты с сожалением пишут, что, если чужеземцы были плохи, "чужие ирландцы" вели себя еще хуже (91). Христианские историки обвиняют Тургейса в первую очередь в том, что он осквернял святыни. Изгнав аббата Армага, он якобы сам обосновался там как верховный жрец, а его жена Ота (Ауд) пела языческие заклинания и пророчествовала перед алтарем Клонмакнойса. Возможно, Тургейс таким образом исполнял одну из обязанностей правителя, по норвежскому обычаю совершая жертвоприношения и обеспечивая своим подданным хороший урожай, добрый улов и удачную охоту. Но скорее всего, это просто выдумки ученых монахов. Христиане, однако, могли утешаться, вспоминая древнее пророчество о том, что язычники, чужеземцы придут из-за моря и семь лет будут смущать сердца ирландцев, и один из них станет аббатом, не зная ни молитв, ни символа веры, ни языка этой земли (92). Семь лет, похоже, истекли к 845 г., когда Маэль Сеахлин, король Мита, захватил Тургейса в плен и утопил в Лох Овеле в Уэстмите.

Для норвежцев наступили тяжелые времена. Они по-прежнему грабили и убивали, взимая с ирландцев свою кровавую дань, но череда проигранных сражений развеяла миф об их непобедимости. А поскольку в то время, как и в последующее тысячелетие, никак невозможно было оставить Ирландию ирландцам, настала пора для нового вторжения. Теперь за дело взялись даны, и отнюдь не из братской любви к своим сородичам «финнгалл», с которыми они немедленно принялись воевать. В 850 г. датские корабли вошли в Карлингфорд Лох, а на следующий год они выгнали норвежцев из Дублина, захватив богатую добычу — сокровища и женщин. Ирландцев «новые» чужеземцы устраивали больше, чем прежние, но, в общем, они не жаловали ни тех ни других. В 852 г. жаждавшие мщения норвежцы напали на датские корабли в Карлингфорде. Однако святой Патрик благоволил данам: немногие из норвежцев остались в живых после жестокого сражения, длившегося три дня. Победители честно поделились со святым золотом и серебром, после чего ирландцы ошибочно сочли, что они не чужды благочестия. Однако данам все это если и помогло, то ненадолго. В 853 г. норвежцы вернулись в Ирландию с королевским флотом, которым командовал Олав (Анлав), сын норвежского конунга. Что это был за сын и какого конунга, трудно сказать (93). Возможно, он принадлежал к тому же роду, что и Тургейс, и его семья считала завоевание Ирландии своим фамильным ремеслом. По крайней мере, все его действия указывают на то, что перед нами человек высокого рода. Даны и норвежцы признали его власть, и по крайней мере часть ирландцев платила ему дань, в том числе ему была уплачена вира за Тургейса. Те даны, которых подобная ситуация не устраивала, вернулись в Англию, откуда они, судя по всему, и приплыли в 850 г., а Олав обосновался в Дублине. Через какое-то время он возвратился в Норвегию (зачем, можно только гадать), оставив вместо себя в Ирландии своего брата Ивара. В 856–857 гг. Олав снова появился в Дублине и правил там до 871 г.; в тот год дела призвали его в Норвегию, где он пал в битве. Для его подданных это были не самые спокойные времена: смуты, непрочные союзы, налетчики, не щадившие ни прибежищ живых, ни обителей мертвых, а в 865–870 гг. — успешные военные кампании против пиктов и стратклайдского королевства в Шотландии. Ивар, властитель Лимерика, поддерживал своего брата и в 871 г. наследовал ему как rex Nordmannorum Totius Hiberni? et Britanni? — титул, указывающий на то, что дублинские конунги стремились распространить свою власть и на норвежцев, живших на северо-западе Англии. Если так, становятся понятными некие трения, возникавшие между Иваром и данами, обитавшими в Дейре, приведшие в итоге к тому, что Хальвдан (предположительно) и даны из Дейры попытались захватить Дублин. Попытка оказалась неудачной и стоила Хальвдану жизни — он погиб в Странгфорд Лох. Когда ведущие актеры этой северной драмы сошли со сцены, жизнь в Ирландии как-то наладилась и пошла своим чередом. Из Норвегии больше никто не приплывал, взоры норманнов в этот период были устремлены на запад, к Исландии. Король Лейнстера Кеарвалл, бывший союзник Ивара, воспользовался моментом и в 902 г. отбил Дублин у чужеземцев. Хотя Кеарвалл вскоре умер, Ирландия следующие двенадцать лет наслаждалась относительным покоем.

От упоминания о датском королевстве, существовавшем на территории Нортумбрии в последней четверти IX в., легко перейти к обсуждению викингской экспансии в Англии, а заодно и на континенте. Англия первой испытала на себе силу и ярость норманнов в 789-м и 793 гг., и если в кельтскую Ирландию приплывали в основном норвежцы, в германскую Англию незваными гостями являлись даны. Короткая запись в Англосаксонской хронике (835 г.; в Хронике неправильно указан 832 г.) открывает новую страницу английской истории: "В тот год язычники грабили на Шеппи".

В 834 г., после того как Людовик Благочестивый был временно отстранен от власти из-за козней изменников-сыновей, даны вторглись во Фризию. До того они последний раз тревожили империю в 820 г. Все это были отдельные эпизоды, но история викингских походов после 834–835 гг. оставляет устойчивое впечатление, что с этого момента они превращаются в своего рода "организованное мероприятие". В Англию и во Фризию норманны являются все чаще и действуют со все большим размахом; перед нами уже не случайные набеги: вторжения на острове и на континенте происходят согласованно, иногда единовременно, иногда поочередно, и порой одни и те же корабли, под командованием одних и тех же людей, участвуют в тех и в других. В 836–842 гг. сильный датский флот испробовал силу (а в случае Корнуолла еще и лояльность) жителей юго-западного побережья. Достижения норманнов на сей раз оказались довольно скромными, но в следующем году они отправились в Кент и Восточную Англию. По другую сторону канала те же даны развили бурную деятельность. В 834 г. они разграбили Дорестад — большой и богатый город, располагавшийся на слиянии Лека и одного из рукавов Рейна. Дорестад считался крупнейшим в Северной Европе торговым центром, в нем находился прославленный монетный двор, монеты которого часто копировали в Скандинавии; от врагов город защищали река, частокол и каролингские укрепления. Все оказалось бесполезно. Когда Каролинги по недостатку сил или по небрежению бросили Дорестад на произвол судьбы, он стал легкой добычей для данов, которые грабили его раз за разом до тех пор, пока спустя поколение природа не довершила то, что начали люди. В 864 г. жестокие штормы, сопровождавшиеся наводнениями, затопили побережья Нидерландов, русло Рейна сместилось в сторону Утрехта и Дорестад (точнее, то, что от него осталось) исчез с лица земли. Затем пришла очередь Нуармутье — этот город, располагавшийся на островке в устье Луары, славился своим монастырем, а также тем, что в нем с успехом торговали вином и солью. В 836-м и 837 гг. очередные удары были нанесены Фризии, а в 841 г. настал черед Руана. Некий Асгейр появился неизвестно откуда в устье Сены, поднялся вверх по реке до города, разграбил и сжег его, быстро и с пользой для себя прошелся по окрестностям и уплыл на своих кораблях, прежде чем местные жители сумели организовать хоть какое-то сопротивление. В следующем, 842 г. наступление велось и в Англии, и во Франции. "В тот год было убито много людей в Лондоне, в Квентовике и Рочестере", — сообщает Англосаксонская хроника. Квентовик, находившийся на другом берегу Дуврского пролива, как торговый центр соперничал с Дорестадом; там тоже был монетный двор. В силу своего местоположения город имел тесные и выгодные контакты с Англией, и викинги разумно воспользовались возможностью ударить с двух сторон. К 842 г. относится и первое письменное упоминание о норвежцах, навестивших французские берега (94). Их посещение забылось не скоро. Шестьдесят семь кораблей, на которых плыли вестфольдцы (вероятно, выходцы из Вестфольда, в тот раз явившиеся из Ирландии), вошли в устье Луары. На примере этого похода, надолго посеявшего страх среди франков, можно уяснить тактику викингов и некоторые внешние обстоятельства, способствовавшие их успеху. Аквитания входила в состав королевства Карла Лысого, но мятежный граф Ламберт жаждал заполучить Нант себе. Источники утверждают, что это он пригласил норманнов и что французские лоцманы провели корабли через все мели и водовороты: считалось, что в разгар лета ни один чужеземец не сумеет пройти по реке, и жители Нанта чувствовали себя в полной безопасности. Было 24 июня, день Иоанна Крестителя, множество людей собралось в город, чтобы почтить святого и повеселиться. Норвежцы действовали с ужасающей жестокостью. Они убивали на улицах и в домах, епископа и других священнослужителей убили в церкви. Побоище продолжалось целый день, а вечером грабители, захватив богатую добычу и множество пленников, увели груженые корабли вниз по реке. Наверное, граф представлял себе все несколько иначе, но, в общем, Нант достался ему. Вестфольдцы отправились к острову Нуармутье, откуда все монахи к тому времени уже разбежались, и, против обыкновения, остались там на зиму. "Будто бы они решили обосноваться здесь навсегда", — печально замечает хронист. Нуармутье вполне подходил на роль викингской базы. Во-первых, это был остров, и вода служила защитой от врагов. Во-вторых, на нем нашлись жилье для людей и удобная гавань для кораблей, так что викинги могли спокойно лечить раненых, а заодно собирать откупные за пленников. Наконец, Нуармутье снабжал всю Западную Европу солью и, попутно, славным луарским вином, поэтому скандинавские торговцы слетались туда как осы на мед.

Здесь мы первый раз сталкиваемся с тем, что викинги провели зиму в чужих краях. До этого момента они отправлялись в походы поздней весной или в начале лета, а осенью уплывали домой. «Викинг» был летним занятием: зимой плохо воевать и странствовать — что на суше, что по морю. Каждый участник похода, получив свою долю добычи, возвращался к родным, к жене, детям; и если он был бондом или сыном бонда, у него хватало времени подлатать крышу, вырезать игрушечный меч и зачать еще одного ребенка, прежде чем кормчий вновь призовет его к себе. Но зимовать за морем — как в 842 г. во Франции, а позднее — в 850 г. — в Англии, — это было для викингов нечто новое. Если остаться на одну зиму, то почему не на две или три? Зимы на юге теплее, море не замерзает, земля лучше — и обзавестись ею несложно. Зачем вообще возвращаться домой? Рядовым викингам доставались меньшие владения, чем их предводителям, но суть от этого не менялась. Норвежцы, уплывавшие на запад, селились на захваченных землях с самого начала. Дания — более благодатная страна, поэтому у данов подобные желания возникли спустя два поколения. Зимние поселения на Тенеге и на Шеппи — первые, еще робкие, тому свидетельства.

845 г. стал следующим шагом в развитии тактики и стратегии викингских походов. Гамбург был разрушен по повелению конунга, и любой, кто знаком хоть немного с принципами внешней политики и международных отношений, не станет считать эту акцию просто пиратским набегом. Дерзкий поход Рагнара вверх по Сене на Париж и беспомощность Карла Лысого породили третье, весьма прискорбное новшество. Рагнар, которого совершенно не обязательно отождествлять с его прославленным тезкой — Рагнаром Кожаные Штаны (95), вошел в устье Сены в марте, то есть, по обычным представлениям, очень рано, и двинулся к Парижу. Карл собрал войско и, разделив его на две части, поставил охранять берега реки. Любой викинг, которому довелось грабить развалившуюся империю, знал, как поступать в подобных случаях. Рагнар атаковал меньшее подразделение, наголову разбил его и захватил 111 пленников. Затем он повесил их на островке посреди Сены, на виду у оставшихся на другом берегу франков. Побежденное и сломленное морально войско Карла не могло держать оборону. Рагнар отправился дальше и в пасхальное воскресенье, 28 марта, разграбил Париж с той же нечеловеческой жестокостью, с какой вестфольдцы ранее опустошили Нант. Викинги находились теперь в 300 километрах от моря, и не требовалось особой изобретательности, чтобы попытаться подстеречь их корабли на обратном пути. Карл, однако, выплатил Рагнару 7000 фунтов серебра и позволил ему уйти с миром и со всей добычей. Это был первый данегельд (если использовать позднейший термин), и Карла впоследствии не раз сурово осуждали за подобный шаг. Но у франкского властителя тоже есть оправдание. В теории Карл, как и его братья, мог собрать войско, построить флот, направить гарнизоны в города, возвести крепости на побережье, перекрыть реки и выгнать викингов из своего королевства — и кто станет сомневаться, что он хотел бы это сделать. Но в реальности все выглядело иначе. Карлу и без викингов хватало бед — к внешней угрозе добавлялась враждебность братьев, скрытое недовольство сеньоров и открытый бунт крупных провинций. Он не мог рассчитывать ни на доблесть своих солдат, ни на патриотизм графов, которые отнюдь не стремились вести войска в бой. Появление Рагнара пришлось очень некстати, но все последствия случившегося видны только в исторической перспективе. Тогда же правитель франков походил на человека, который пытается сбросить вцепившегося ему в горло волка, и при этом его еще жалят осы; в представлении Карла викингам отводилась роль ос. В 845 г. при существующей угрозе с севера и перспективе войны с Бретанью на западе откупиться от них якобы навсегда (хотя в действительности на шесть лет) казалось разумным политическим маневром. Карл покупал время, а время давало надежду, что ситуация изменится к лучшему. Нам сейчас понятно, что ни времени, ни надежды у франкского властителя на тот момент не было, но Карл, в отличие от нас, пытался заглянуть в будущее, а не оценивал прошлое. Суммы выкупов кажутся огромными, но они слагались в основном из податей, а крестьяне, на плечи которых ложилась вся тяжесть поборов, ничем не могли выказать свое недовольство. Возможно, не все собранное серебро доставалось викингам, и король тоже получал с этого прибыль (96).

В те же годы викинги впервые встретились с испанскими маврами. Началось все с того, что флот, насчитывавший, по свидетельству источников, 150 кораблей, вошел в устье Гаронны и поднялся по ней до самой Тулузы, грабя и разоряя все поселения, которые попадались по пути. В стране тогда вспыхнула очередная усобица — на сей раз противником Карла стал юный Пипин, видевший себя королем независимой Аквитании. Возможно, целью похода было поддержать Пипина, по крайней мере, его резиденцию — Тулузу — викинги не тронули, а вернулись по реке назад. Далее говорится, что в скором времени они подошли к побережьям Астурии на севере Испании. Там захватчики встретили решительный отпор: их разбили на суше и на море, после чего сильно уменьшившаяся, хотя все еще внушительная викингская флотилия обогнула мыс Финистерре и двинулась на юг к Лиссабону. Две недели викинги грабили и убивали в городе и окрестностях, затем направились в сторону Гвадалквивира, с отвагой, граничащей с глупостью, поднялись вверх по реке и атаковали Севилью. Через семь дней весь город, кроме цитадели, был в их руках; мужчин они убили, а женщин и детей в качестве военной добычи увезли с собой на остров Кубтил (совр. Исла Менор), располагавшийся неподалеку от впадения Гвадалквивира в море. Оттуда они в течение полутора месяцев выходили грабить близлежащие земли. Но Западно-Франкское королевство Карла Лысого — это одно, а арабская Испания, которой правил эмир Абдуррахман, — нечто совсем другое. Мавры, оправившись от удивления и растерянности, предприняли ответные действия, в результате которых викинги, со всеми их сокровищами и пленниками, оказались в весьма затруднительном положении. Стоило им покинуть свое убежище, их атаковали и с суши, и с моря; они нигде не могли пристать к берегу, а несколько их судов подожгли с помощью лигроина. В довершении всех бед викинги потеряли тридцать кораблей с помощью лигроина. В довершение всех бед викинги потеряли тридцать кораблей в морском сражении у Тальята. В этой битве мавры захватили столько пленников, что темницы Севильи не могли вместить их всех, и вскоре в городе на пальмах появились необычные плоды. Дабы никто не усомнился в его победе, эмир послал двести голов казненных викингов в Танжер — своим союзникам, как молчаливое, но весьма наглядное подтверждение приятных вестей. Однако у викингов тоже оставались пленники, и мавры хотели их выкупить. Противникам удалось решить дело миром, и викинги взяли выкуп провизией и одеждой, а не золотом — очевидно, у них не было иной возможности пополнить запасы.

Общение норманнов и мавров продолжилось куда более мирно на следующий год (845 г.), когда Абдуррахман отправил к конунгу аль-маджус посольство во главе с придворным поэтом аль-Газалом. Он передал богатые дары конунгу и его жене: если в Гвадалквивир приплывали даны, эти подношения, вероятно, предназначались Хорику; если норвежцы — аль-Газал, скорее всего, посетил Тургейса в Ирландии. В общем, нам рассказывают, что северный конунг живет на большом острове посреди океана, радующем глаз своими садами и полноводными реками. На соседних островах тоже обитают аль-маджус, а в трех днях пути лежит "главная земля", или континент, и там также признают власть конунга. Жену конунга звали Нод или Нуд, и галантный, велеречивый пятидесятилетний аль-Газал с радостью заметил, что его нежные чувства к ней не остаются без ответа. Еще приятней ему было услышать уверения Нод, что он может не опасаться необузданной ярости ее мужа, ибо аль-маджус слишком просвещенный народ, чтобы давать волю ревности, и любая северная женщина может уйти от мужа, как только пожелает. О целях этого дипломатического визита нам ничего не сообщается, но можно с достаточной вероятностью предположить, что Абдуррахман хотел в первую очередь установления торговых связей — маврам требовались меха и рабы (97).

За этими в каком-то смысле «переломными» годами последовал довольно долгий период, отмеченный исключительно набегами и грабежами, главным образом во Фризии и Западно-Франкском королевстве. Нет нужды рассказывать о нем подробно, хотя Эрмантир из Нуармутье в 860-е гг. описывал происходящее очень патетически. Он, несомненно, преувеличивал, но кто обвинит в необъективности несчастную жертву?

"Кораблей становится с каждым разом все больше, и бесчисленные полчища викингов приходят снова и снова. Повсюду христианские народы страдают от разбоя и грабежей, повсюду христиан убивают и дома их жгут. Викинги разрушают все, что попадается на пути, и никто не в силах им противостоять. Они захватили Бордо, опустошили Перигё и Лимож, Ангулем, Тулузу, Анже, Тур, Орлеан. Бессчетное множество судов поднялось вверх по течению Сены, и зло в этих краях множится день за днем. Руан разграблен и сожжен. Париж, Бове и Мо оказались в руках врагов. Мелён сровняли с землей. В Шартре хозяйничают грабители, в Эврё и Байё не оставили ничего — и так повсюду".

Во всей этой сумятице разрушения всплывает одно имя — Бьёрн Железный Бок (Bier costae ferreae Гийома Жумьежского) сын Лотрока, короля Дакии (Дании), двойник Рагнара Кожаные Штаны. Как и его отец, он принадлежит скорее легенде, чем истории. Расцвет его славы (а она у него была немалая) приходится на середину 850-х — начало 860-х гг. В 856–857 гг. он поднимался вверх по Сене, и, судя по всему, злодеяния, о которых упоминает Эрмантир, частично его рук дело. Говорится, что он был одним из предводителей викингов, обосновавшихся на острове Уасель. Карл Лысый в конце концов запер их там, но, как это часто бывало, пал жертвой предательства: один из его баронов пригласил Людовика Немецкого, чтобы тот «помог» брату править в его королевстве. Предложение выглядело столь заманчиво, что Людовик не смог отказаться, в результате осаду с викингского острова через двенадцать недель пришлось снять. Затем появляется еще одно войско викингов под командованием некоего Веланда, которому Карл в итоге пообещал 3000 фунтов серебром, если тот избавит его от своих сородичей, все еще остававшихся на Уаселе. В итоге собранная сумма оказалась даже больше, что вполне устраивало и Веланда, и короля. Поборы взимались по принципу прогрессивного налога с владельцев земель, клириков и торговцев. Викингский правитель получил не 3000 фунтов, а 5000, и вдобавок зерно и скот, но даже после этого король внакладе не остался. Веланд сдержал слово, и викинги на Уаселе оказались в осаде во второй раз. Разных сокровищ у них хватало, но еда скоро кончилась, и они заплатили Веланду 6000 фунтов, чтобы он позволил им уйти (98).

Позднейшие легенды также приписывают Бьёрну четырехлетнее странствие в Испанию, Северную Африку и Италию, а возможно, еще дальше — в Средиземноморье. Это путешествие, которое он совершил вместе с Хэстеном на шестидесяти двух кораблях, — пожалуй, одно из самых замечательных предприятий эпохи викингов. Едва ли люди Бьёрна предполагали странствовать так долго: два их корабля, захваченные маврами у берегов Испании, уже были нагружены золотом, серебром и пленниками. Но то, что викинги могли добраться до Средиземного моря, по здравом размышлении кажется не столь уж невероятным. Бьёрн и Хэстен были знаменитыми флотоводцами и стремились поддержать свою репутацию: они вполне могли в какой-то момент решить, что плавание в "срединном море" принесет им и прибыль, и славу. Не исключено также, что подобная идея пришла им в голову по ходу дела. А если они грабили при первой возможности — так какой же пират упустит легкую добычу.

Эта часть истории начинается с того момента, когда викинги потерпели неудачу в Гвадалквивире, хотя сомнительно, чтобы они, как сообщают арабские источники, доходили до Севильи. После этого прискорбного события они пересекли Гибралтарский пролив, разграбили Альхесирас и высадились в Северной Африке в районе мыса Кабо-Тре-Форк. Обратив в бегство местных жителей, вышедших защищать свои владения, Бьёрн с Хэстеном и их люди неделю развлекались тем, что обменивали пленников на всевозможные местные сокровища. Некоторых несчастных, вероятно негров, они увезли с собой в качестве сувениров. Эти бедняги, fir gorm, синие люди, или blamenn, черные люди (либо просто люди с черной кожей), закончили свои дни в Ирландии. Военные корабли мавров не заглядывали в западные области Средиземноморья, поэтому викинги беспрепятственно вернулись в Испанию и прошли огнем и мечом побережья Мурсии. Следующую остановку они сделали на Балеарских островах, в первый раз испытавших на себе ярость норманнов. Оттуда Бьёрн с Хэстеном повели свои корабли к берегам южной Франции, прогулялись вдоль Русильона и, возможно, разграбили Нарбонн. Тут как раз подошло время подыскивать убежище на зиму, и они, по викингскому обыкновению, обосновались на острове — на сей раз на острове Камарг в дельте Роны. Викинги замечательно провели лето — им, наверное, надолго запомнились ослепительное солнце, ярко-синяя вода и диковинные земли, открывшиеся их взорам. Они навестили два великих королевства, прошли Геркулесовы столбы и ступили на землю легендарной Африки. При этом им достались богатая добыча и множество пленников, а собственные их потери были ничтожны. Во многих гаванях отныне станут узнавать корабли с драконьей головой на носу и щитами по борту, а пока викинги, отдыхая в безопасности на острове, обдумывали дальнейшие планы.

А вот их соседям франкам ни на что подобное рассчитывать не приходилось. Прежде чем в прибрежных областях успели опомниться, грабители продвинулись на полторы сотни километров в глубь страны и разорили Арль, Ним и Валенсию. Однако потом воинская удача им изменила: проиграв битву франкам Бьёрн с Хэстеном сочли за лучшее убраться и направились на восток вдоль Коте-д'Азур и Ривьера-ди-Леванте. О дальнейших их передвижениях мы знаем немногое, но, во всяком случае, они успели разграбить Пизу, прежде чем плыть дальше на юг. Говорится, что они добрались до Александрии, а в хрониках Дудо Сен-Квентинского и Бенуа из Сен-Мор сохранилась история о том, как Хэстен "грабил Рим". Разумеется, человек, считавший себя величайшим в мире викингом, хотел разорить величайший город. Поэтому Хэстен миновал Рону и плыл вдоль побережья до тех пор, пока не увидел огромный белый город, такой прекрасный и величественный, что, конечно, это мог быть только Рим. Однако город защищали неприступные стены, и Хэстен понял, что взять его приступом не удастся. Тогда викинги придумали хитрость: они отправили посланцев к горожанам и назвались изгнанниками, которым пришлось покинуть родные земли. Жесткая буря отнесла их корабли к этим далеким берегам, они голодны и измучены, а их предводитель болен и при смерти. Когда на следующий день «изгнанники» подошли к городу, выяснилось, что бедный предводитель уже оставил эту юдоль слез и нуждается лишь в том, чтобы его похоронили по христианскому обычаю. Горожане согласились отдать ему последний долг, и длинная процессия плачущих викингов последовала за гробом к городскому кладбищу. Но во время богослужения «умерший» Хэстен выскочил из гроба с обнаженным мечом, убил епископа и вместе со своими людьми учинил кровавую бойню на улицах города (99). Его ликование не знало границ, пока он не узнал, что грабят они вовсе не Рим, а Луну. После этого Хэстен повелел сжечь город и убить всех находившихся в нем мужчин. Женщин викинги запасливо увели с собой.

В 861 г. флотилия Бьёрна и Хэстена столкнулась неподалеку от Гибралтара с кораблями мавров. Норманны потерпели поражение, но не утратили вкуса к набегам и грабежам, ибо те, кому удалось уцелеть, бежали на север и, добравшись до Наварры, разорили Памплону. Они получили огромный выкуп за ее властителя и поплыли дальше в северном направлении, так что на следующий год их суда благополучно вернулись в устье Луары. Из шестидесяти двух кораблей у викингов осталась примерно треть, однако они, как обычно говорится в сагах, "добыли себе богатство и славу". Эта экспедиция, впрочем, не повлекла за собой значимых политических последствий, и, если не считать "синих людей" в Ирландии, мы ничего не знаем о судьбе захваченных викингами пленников. Кого-то из них, видимо, выкупили; те, кому повезло меньше, достались маврам.

Итак, мы подошли к 862 г. В 840-е гг. отдельные набеги под предводительством случайных людей уступили место организованным экспедициям, проводившимся с учетом местных реалий и продолжавшимся порой несколько лет. Теперь начался новый этап — этап завоеваний и освоения завоеванных земель. В 865 г. "огромное войско язычников" (100), насчитывавшее, по оценкам П.Сойера, 500-1000 человек, приплыло в Англию, чтобы начать широкое и планомерное наступление. Во главе войска стояли Ивар (Ингвар) по прозвищу Бескостный, Убби и Хальвдан. Согласно легенде, они приплыли из Скандинавии и Ирландии, чтобы отомстить за своего отца Рагнара. О судьбе Рагнара с того времени, как он покинул устье Сены, увозя с собой 7000 фунтов серебра и чуму, разразившуюся среди его людей, мы не знаем ничего, но говорится, что в какой-то момент он пришел с двумя кораблями в Англию, где его разбил и взял в плен нортумбрийский король Элла (101). Умирая в змеиной яме, куда его бросил Элла, Рагнар якобы произнес пророческие слова: "Кабанята зафыркают, узнав, что случилось с кабаном!" И вот «кабанята» пришли. Для начала викинги обзавелись лошадьми в Восточной Англии и двинулись к Йорку. В Нортумбрии, как обычно, шла усобица: нортумбрийцы только что изгнали своего короля Осберхта и посадили на его место Эллу — человека не королевской крови. Перед лицом общей опасности соперники сумели договориться, но было уже поздно. Когда они подошли со своим объединенным войском к Йорку, там уже хозяйничали даны. Нортумбрийцы потерпели сокрушительное поражение, оба короля погибли. Та же легенда, что повествует о смерти Рагнара в змеиной яме, говорит, что его сыновья вырезали на спине Эллы "кровавого орла" (102). Королевство Дейра перешло в руки данов.

Это было только начало. Совершив короткую вылазку в Мерсию (мерсийский король сначала пытался вяло сопротивляться, а затем купил мир), Ивар и Убби в 869 г. двинулись в Восточную Англию, разбили местное ополчение и зверски убили захваченного в плен короля Эдмунда. Их злодеяние надолго осталось в памяти англов, и даже в Скандинавии оно не прошло незамеченным. Эдмунда объявили святым. Его смерть до самого конца эпохи викингов ставили данам в вину, но в тот момент Восточная Англия разделила судьбу Дейры.

"Голодные волки рвут большие куски". В 870 г. Хальвдан с еще одним конунгом и множеством ярлов повел данов на Уэссекс. Они захватили важный в стратегическом отношении город Рединг, превратив его в свою базу, и оттуда совершали боевые вылазки в окрестные земли. "В тот год было девять жестоких сражений с язычниками к югу от Темзы; а сколько раз Альфред, брат короля, с элдорменами и королевскими танами встречал врагов и дрался с ними, сосчитать невозможно". Уэссекцы одержали одну знаменательную победу, разбив противника у Ашдауна. За год девять северных ярлов и один конунг пали в битвах. Даны, хотя и выиграли большинство сражений, охотно заключили с Уэссексом перемирие и направили свои усилия на Мерсию. Но не это было главным событием года. Вскоре после Пасхи умер король Этельред, и ему наследовали не его малолетние сыновья, а брат Альфред. То, что четвертый или пятый сын Этельвульфа все же стал королем, явилось, пожалуй, самой замечательной случайностью за всю историю Уэссекса.

Мерсия пала в 874 г., и войско данов, с 865 г. действовавшее единым фронтом, разделилось. Хальвдан вернулся в Дейру и там воевал с пиктами и бриттами из Стратклайдского королевства, отстаивая ее северные границы, а Гутрум и два других конунга отправились в Восточную Англию, в Кембридж. Теперь даны прочно обосновались на захваченной английской территории. В 876 г. Хальвдан "поделил земли Нортумбрии между своими людьми, и они стали пахать ее, чтобы с нее жить". Средства к существованию им давала также торговля. Сделав этот важный шаг, Хальвдан вслед за своим братом Иваром исчезает со страниц истории. Возможно, он выступил против дублинских норвежцев и пал в сражении в 877 г.

В том же 877 г. продолжилось заселение английских земель. Тремя годами ранее викинги оставили "неразумного королевского тана" Кеолвульфа присматривать за покоренной Мерсией, пока у них руки не доходили ею заняться. За свои труды Кеолвульф получил половину королевства, остальные земли поделили между собой захватчики. Отныне обширнейшая территория, включавшая в себя нынешние графства Йоркшир, Ноттингем, Линкольн, Дерби, Лестер и, возможно, часть земель южнее реки Уэлланд, уже не принадлежала Англии, по крайней мере, с точки зрения политики. Однако англосаксонское население этих областей в основном осталось на своих землях. Даны основывали поселения двух типов: первый — по времени возникновения и по значению — представлял собой военную крепость. Но многие переселенцы (судя по более поздним данным) обосновались на целинных землях по берегам ручьев и речек, в местах с песчаными или каменистыми почвами, так напоминавшими родную Данию, — и это, скорее всего, были мирные землепашцы. Они строили дома и осваивали земли под защитой воинов "пяти бургов", в течение двух поколений оборонявших Уотлинг-стрит, по которой проходила граница между датской и английской Англией. Однако вопрос о том, в каких масштабах и насколько интенсивно происходило заселение Мерсии в последней трети IX в., требует дальнейшего исследования.

Гутрум тем временем дважды атаковал Уэссекс и оба раза получал достойный отпор. В первые недели 878 г. он предпринял очередную попытку, и это зимнее наступление застигло уэссексцев врасплох. Ополчение не успело собраться. Гутрум без боя захватил Чиппенгем, Альфред бежал, и все говорило за то, что Уэссексу суждено пасть. Многие сочли за лучшее подчиниться Гутруму, немало уэссексцев покинули свои земли и отправились за море. Но если Альфред, прятавшийся на острове Ателней к западу от Селвуда, и пришел в какой-то момент в отчаяние, нам об этом неизвестно. С маленьким отрядом он постоянно совершал боевые вылазки против данов, и постепенно под его командование собрались люди из Сомерсета, Уилтшира и, частично, из Гемпшира. Помогло также и то, что наступление на Девон, организованное в Южном Уэльсе, вероятно, загадочным Убби, провалилось благодаря мужеству защитников города и военной удаче, которая на сей раз была на их стороне. Так или иначе, Альфред мог теперь не опасаться нападения с тыла: на седьмой неделе после Пасхи он дал бой викингам у Эдингтона и преследовал отступавшее датское войско до самого Чиппенгема. Две недели Альфред осаждал город, после чего Гутрум заключил с англосаксонским королем соглашение. Согласно Уэдморскому договору, Гутрум должен был увести войско из Уэссекса и сам принять крещение. Реально это означало, что он добавил еще одного бога к своему норманнскому пантеону и в собственных владениях сохранил за христианскими клириками все их привилегии. Однако в данном случае речь идет, судя по всему, о более глубоких переменах. Предводитель данов при крещении принял имя Этельстан, и это имя (Эделья, Эделтан), которое дал ему его крестный отец Альфред, выбито на монетах Гутрума, отчеканенных в конце 880-х гг. Судя по всему, крещение Гутрума сыграло важную роль в процессе христианизации данов, поселившихся в Англии. В 879 г. он вернулся в Восточную Англию, чтобы провести очередной передел английских земель. Нортгемптон, Хантингдон, Кембридж, Бедфорд, а также Норфолк, Суффолк, Эссекс и (на короткое время) даже Лондон отошли к захватчикам, как ранее стали датскими северные англосаксонские королевства. Эта обширная область на востоке Англии, простиравшаяся от Тиса до Темзы, была прообразом будущего Данело, своего рода Данией за морем, завоеванной, заселенной и обустроенной данами на свой манер. Она, очевидно, отличалась от остальной Англии законами, языком, именами людей, названиями мест и, не в последнюю очередь, социальной организацией. Такова была политическая реальность, с которой Альфреду пришлось смириться. Поначалу правители уэссекской королевской династии могли, самое большее, держать ситуацию под контролем, затем им удалось привести Данело под свое владычество, но до самого конца эпохи викингов и англо-датские, и англо-нормандские правители, утверждая свои законы, вынуждены были учитывать специфику датской части Англии.

После заключения договора викинги на целых четырнадцать лет оставили Уэссекс в покое. Датские поселенцы в Нортумбрии, Восточной Мерсии и Восточной Англии не то чтобы особенно стремились перековать свои мечи на орала, но Уэссекс оказался крепким орешком, а у них у самих теперь хватало забот — и усадьбой управлять, и землю пахать, и ухаживать за скотиной, а еще вдобавок родичей перевезти в новый дом. В краях, где прежде процветали грабежи, ныне люди мирно трудились, и профессиональным пиратам, не имевшим земли и не желавшим ею обзаводиться, пришлось искать себе развлечений где-нибудь в другом месте. Франкская империя предоставляла их в изобилии, и те четырнадцать лет, на которые Англия получила передышку, ознаменовались массовыми нашествиями викингов во Франции и Нидерландах. Под ударом оказались все области по берегам рек, по которым могли подняться викингские корабли, а таких было немало. Карл Лысый, обязанный своей дурной славой настолько же клевете, насколько собственным неудачам, умер в 877 г., и его сын и наследник Людовик Заика пережил его на восемнадцать месяцев. Западно-Франкское королевство поделили между собой два сына Людовика Заики, а Прованс достался Бозону, который, очевидно, не имел на эти земли никаких прав, но при том был единственным достойным кандидатом. К 884 г. оба брата умерли, и королевство прибрал к рукам Карл Толстый, к тому времени уже завладевший большей частью Восточно-Франкского и не меньшей долей Центрально-Франкского королевства. Но все надежды на то, что вновь объединившаяся империя сможет избавиться от надоедливых викингов (а заодно и от сарацинской угрозы), оказались пустыми иллюзиями. Карл Толстый не был сильным властителем. Он в полной мере проявил свою беспомощность уже в 882 г., когда не только позволил объединенному войску данов под командованием Годфреда, Сигфреда и Орма беспрепятственно уйти из Эльслу с 2800 фунтами серебра в качестве памятного подарка, но и повел очень опасную игру, сделав Годфреда практически полновластным правителем части Фризии. Годфред как политик мыслил весьма ограниченно, поэтому Карлу не пришлось расплатиться сполна за подобный промах. После организованного им в 885 г. убийства Годфреда ситуация даже обернулась к его выгоде, но подданные доверяли Карлу еще меньше, чем его предшественникам. Разорительные викингские набеги тех лет перечислять можно долго. Шельда, Маас, Сомма, Марна, Сена, Луара, Майенн, Эна и Уаза служили викингам прекрасными дорогами; Кельн, Аахен, Трир, Льеж, Руан, Париж, Суассон, Байе, Сен-Ло — таков далеко не полный перечень городов, познавших жестокость пиратов. Самым значительным из событий этого периода стала осада Парижа, начавшаяся в конце ноября 885 г. и продолжавшаяся целый год. Тогда, поистине, многое решалось и для данов, и для франков, поэтому неудивительно, что обе стороны держались с яростным упорством. Париж не был столицей ни при Карле Великом, ни при Карле Лысом, но теперь значение этого города на политической и географической карте империи открылось в полной мере. Он был ключом ко всей Франции и архиепископ реймсский не сильно преувеличивал, когда писал в своем известном письме к Карлу Толстому, что, потеряв Париж, тот потеряет все, ибо враги смогут контролировать Марну, Сену и Йонну и весь север, до самого Реймса, будет лежать у их ног. Даны изначально попытались пробиться через парижские мосты просто в надежде на богатую добычу, но ситуация сложилась так, что для них стало уже делом принципа добиться своего. Для защитников Парижа — графа Эда и аббата Жоселина — решение всех проблем — политических, религиозных, династических — свелось в конечном счете к одному: к тому, чтобы преградить путь норманнам. Даны пообещали, что не тронут город, если им разрешат свободно подниматься вверх по Сене, но предложение было отвергнуто. Мощные атаки в январе 886 г. не имели успеха. Мосты, частично разрушенные при помощи специальных орудий, вдобавок пострадали от паводков, так что по реке теперь можно было пройти. Огромное войско окружило Париж и начало грабить окрестные земли. Но после всего случившегося город казался восточным франкам настолько лакомым кусочком, что они пожелали отбить его, и Карл Толстый принял в этом участие. Датскому конунгу Сигфреду надоело все это предприятие, и он, взяв смехотворные откупные в 60 фунтов серебра, уплыл вниз по Сене, но осада продолжалась. Жоселин заболел и умер, и граф Эд теперь руководил обороной в одиночку. Он проявлял немалое рвение и мужество: в частности, он сумел выбраться из города и передать Карлу просьбу действовать незамедлительно, после чего с боем пробился назад, чтобы поддержать боевой дух горожан вестью о приближении императорского войска. Карл действовал лениво и неумело, но в октябре он был на Монмартре — в достаточно выгодной позиции. Однако Эд и его доблестные сподвижники напрасно надеялись на скорое возвращение домой. Вместо того чтобы нанести, наконец, решительный удар, Карл начал переговоры с данами, милостиво позволил им разорить земли не слишком лояльной Бургундии, пообещал пропустить их вверх по Сене, тем самым сведя на нет все героические усилия парижан, и, чтобы скрепить сделку, выплатил викингам 700 фунтов серебра. Возможно, с точки зрения государственной политики это был правильный шаг, но франки сочли его просто трусостью. В начале 888 г. они низложили Карла и империя, сотворенная когда-то усилиями Карла Великого, была поделена в очередной раз. Правителем западного королевства, Нейстрии, стал Эд, защитник Парижа. В 889 г. после жестокого сражения он выплатил данам 700 фунтов, которые обещал им Карл, и норманнские корабли никогда больше не нарушали покой парижан.

Обитателям других областей империи не так повезло, но после массовой смены правителей у людей появились возможность и желание сопротивляться. В 891 г. доблестный Арнульф, побочный сын Карломана и король восточных франков, разбил викингов при Левене, и те, кто остался в живых из огромного норманнского войска, направились на запад, в Булонь, и на 250 кораблях отплыли в Англию, в Кент, захватив с собой женщин, детей, коней и весь скарб. В разграбленных землях негде было запастись провизией, и это также заставило викингов поторопиться. Одновременно наш старый знакомый Хэстен, которому жизнь в Бретани пришлась не по душе, появился в устье Темзы с 80 кораблями. Внешне в Англии мало что изменилось с тех пор, как викинги были здесь последний раз. Однако перемены произошли, и не к выгоде данов. Кеолвульф еще чеканил свою монету в восточной Мерсии после 880 г., но к 883 г. там пришел к власти твердый и решительный эрл по имени Этельред, без колебаний поддержавший Альфреда в его борьбе с захватчиками. Он взял в жены старшую дочь короля Этельфлед и до конца дней хранил верность уэссекскому королевскому дому. В 886 г., в год осады Парижа, Альфред отбил у данов Лондон и великодушно отдал этот мерсийский город под власть Этельреда. В Англосаксонской хронике сообщается, что после этого "все англы приняли его (Альфреда) владычество, кроме тех, кто был пленниками данов". Таким образом, Альфред стал теперь королем не только Уэссекса, но и всех свободных англосаксов. В качестве такового он заключил в 886 г. еще один договор с Гутрумом, в котором определялась система штрафов, защищавшая жизнь и собственность англосаксов, оказавшихся во власти данов. Это был договор двух равных и правомочных властителей, но Альфред прекрасно знал, что никакие соглашения не помешают обитателям Данело поддержать своих родичей и соплеменников, если те вернутся с континента и снова примутся грабить Англию. В 892 г. он заручился клятвами, гарантировавшими нейтралитет Нортумбрии и Восточной Англии, и взял в Восточной Англии заложников, однако все эти меры ничего не дали — в тот же год началась война, и в течение четырех лет нортумбрийские и восточноанглийские даны предоставляли убежище своим сородичам, присылали им подкрепление и всячески помогали им на суше и на море. Без их поддержки огромному войску Хэстена пришлось бы плохо. Англосаксы действовали быстрее и намного успешней, чем раньше, ибо Альфред сумел решить одну из главных проблем, возникающих при сборе ополчения: кэрлы-землепашцы не слишком хотели воевать подолгу вдали от дома. "Король, — говорится в Англосаксонской хронике, — поделил свое войско на две части, так что всегда половина воинов была дома, а половина несла службу, не считая тех людей, которые держали бурги". Выход не идеальный, но организованное таким образом ополчение стало действовать гораздо эффективней. Кроме того, Альфред ввел в действие целую сеть крепостей — бургов, покрывавших всю территорию его королевства. Каждый бург защищал определенную область: ее жители могли укрыться за его стенами в случае опасности; в обмен на это они должны были поддерживать укрепления в порядке и при необходимости присылать нужное количество людей для обороны стен. Наследник Альфреда Эдвард установил норму в четыре человека на пять метров стены или земляного вала, и с каждой гайды земли должен был быть выделен один человек. И наконец Альфред построил корабли — большие суда, служившие для обороны, которые "не были похожи ни на фризские, ни на датские, а были такими, какими задумал их сам король, когда решал, как лучше". Эти корабли на шестьдесят скамей не часто принимали участие в сражениях, но сама возможность настичь врага и дать ему отпор в его родной стихии поднимала дух войска. От сообщений Англосаксонской хроники и Хроники Этельверда о военных кампаниях 892–896 гг. остается общее ощущение, что даны, как обычно, пользовались полной свободой передвижений и инициатива оставалась в их руках, но англосаксы сопротивлялись более планомерно, реагировали быстрее и их действия в совокупности оказывались столь успешными, что даны уже не чувствовали себя победителями. Альфред и его главные военачальники — Эдвард и Этельред — вели оборонительную войну, но, говоря современным языком, использовали тактику ответных ударов: они принимали бой, когда его им навязывали, и причиняли изрядный ущерб противнику, прежде чем тот успевал скрыться. Нападавшие, если не были разбиты, с нетерпением ждали сигнала к отступлению. Два датских войска действовали иногда вместе, иногда по отдельности, а в промежутках совершали грабительские набеги в окрестностях своих укрепленных лагерей. Как обычно, они опустошали все, что могли, и собирали большую добычу, но дважды награбленное у них отняли. Один раз англосаксы захватили датский лагерь у Бенфлита — со всеми кораблями, женщинами и детьми, которые оставались там под охраной, — Альфред проявил тогда редкостные человечность и милосердие. В нескольких случаях наступление данов удавалось остановить на довольно длительное время. Англосаксонский король вдумчиво постигал военную науку: в 893 г. он изгнал честерских данов из Мидленда, уничтожив все посевы и забрав весь скот, которые были в их досягаемости, после чего тем волей-неволей пришлось отправиться в Уэльс. В 895 г. он отрезал врагов от их лагеря на Ли, в 30 километрах от Лондона, перекрыв реку и выстроив укрепления на обоих ее берегах, так что викинги не могли вывести свои корабли. В 896 г., когда война практически закончилась и большая часть викингского войска вернулась в Данело или уплыла за море, Альфред выслал девять своих новых кораблей вдогонку за шестью кораблями из Нортумбрии и Восточной Англии, грабившими Девон и остров Уайт. Этот эпизод на первый взгляд кажется незначительным, но Хроника не зря уделяет ему внимание. В первом столкновении пали все люди с двух датских кораблей, а на третьем уцелело всего пять человек. Во второй схватке команды трех других кораблей понесли такие потери, что два из них не могли идти на веслах и их выбросило на берег в Суссексе. Когда пленников доставили в Винчестер к королю, он немедля приказал их повесить, словно это были не воины, а обычные разбойники. Несколько израненных людей на последнем корабле принесли в Восточную Англию весть об этом горестном поражении.

Альфред умер три года спустя — один из немногих в мировой истории властителей, по праву носящий титул «великий». Если говорить о нем в рамках нашей темы, то именно он помешал данам в 870-х гг. завоевать Англию целиком — со всеми вытекающими отсюда последствиями. Со смерти Карла Великого (810 г.) викинги нигде в Европе не встречали столь умелого и решительного противника. Дело Альфреда продолжил его сын и наследник Эдвард, получивший прозвание Старший. К концу его правления (924 г.) все области Данело южнее Хамбера приняли власть англосаксонской династии. Время, когда Эдвард стал королем, очень подходило для великих деяний. Натиск норманнов ослабел — и ослабел повсюду: в Ирландии, в Англии и на территории бывшей империи, где нападения викингов привели к весьма неожиданным и важным последствиям. Речь идет о передаче в 911 г. Нормандии in alodo et in fundo Ролло и его людям — последней по времени, но не по значимости попытке франков использовать одного из викингских предводителей в качестве орудия против остальных (а в данном конкретном случае и против бретонцев также). Мы не знаем, был ли Ролло норвежцем или даном. Исландские источники, в том числе "Круг Земной" Снорри Стурлусона, отождествляют его с Хрольвом Пешеходом (прозванным так за то, что он, подобно Хьюглауку, правителю гаутов, был столь могуч, что ни один конь не мог его нести) сыном Рёгнвальда из Мера. Говорят, что Хрольв, несмотря на запрет Харальда Прекрасноволосого, творил разбой в Вике, был объявлен в Норвегии вне закона, жил какое-то время в Шотландии, а оттуда перебрался во Францию, где основал герцогство Нормандия. Эта красочная история, возможно, правдива в одном и главном: в том, что Ролло — выходец из Норвегии. Но нормандские источники не упоминают ни о каком норвежце Хрольве, а единодушно указывают, что Ролло был родом из Дании; единственным косвенным свидетельством в пользу «исландской» версии можно счесть то, что его дочь, согласно тем же источникам, носила норвежское имя Герлок (Герлауг) (103). Строго говоря, все имеющиеся у нас сведения насчет национальности Ролло одинаково недостоверны, ибо у истоков «датской» традиции стоит печально известный Дудо Сен-Квентинский. Однако на более важный вопрос — выходцы из какой земли составляли войско будущего герцога Нормандии — мы можем ответить вполне определенно: это были даны (104). Наши сведения о деяниях Ролло до 910 г. столь же смутны, как и данные о его происхождении, но он, очевидно, воевал во Франции в течение нескольких лет и успел стать заметной фигурой. В 911 г. он со своим войском безуспешно осаждал Шартр, после чего вернулся в низовья Сены. К тому времени даны стали практически полновластными хозяевами этих разоренных земель. Но главное сокровище здешних мест — плодородные почвы — осталось нетронутым, и в тот момент датское войско больше всего желало именно такого богатства. Вероятно, король Западно-Франкского королевства попытался сговориться с Ролло, и у того хватило ума принять его предложения. Согласно договору, Ролло получил во владение обширную и важную в стратегическом отношении область, включающую в себя современные департаменты Эр, Кальвадос, Манш, Орн и Сена Приморская (105).

Предварительно Ролло принес вассальную клятву королю Карлу Простоватому и пообещал защищать даруемые ему земли. В 912 г. он принял крещение, и хотя его приближенные по-разному отнеслись к этому шагу, с точки зрения политики решение, несомненно, было разумным. Ролло также разделял в полной мере характерное для норманнов уважение к праву и умел заставить других соблюдать порядок: вскоре он ввел в подвластных ему землях четкие законы, гарантировавшие почтение к человеческой жизни и собственности. Он отстроил заново городские укрепления и дал мир сельским жителям. В общем, все говорит о том, что Ролло заботился о процветании своих владений. Он раздал земли самым именитым из своих соратников, а те разделили их между воинами, но в Нормандии общественная иерархия изначально строилась как аристократическая и феодальная, чего нельзя сказать ни о Дании, ни о Данело. О тингах или сотнях здесь даже речи не было. Нормандские правители немало заботились о том, чтобы оставаться единовластными хозяевами в своих землях.

Норманны быстро заселили доставшиеся им обширные территории, и свидетельством этого служат не только хроники и легенды, повествующие о событиях тех времен, но и сотни названий (например, с суффиксом — be c (др. — сканд. bekkr), — bu (bu), — digue (dik), — tot (topt, toft) и т. п.) и множество скандинавских личных имен, к которым добавлен суффикс — ville. Первые два поколения поселенцев еще говорили на своем языке, но в силу внешних обстоятельств он едва ли мог сохраниться дольше, поэтому любопытная история, рассказанная Дудо, о том, что нормандский герцог Вильгельм Длиннобородый (ум. 942 г.) посылал своего сына из Руана в Байё учить язык предков, может быть проинтерпретирована двояко. Однако отзвук donsk tunga остался в словах, связанных с морем, и уловим даже в современном французском (106), примерно так же, как мы порой замечаем среди волн блестящую Спину резвящегося дельфина.

Не только язык, но и социальные институты и менталитет нормандцев на протяжении X в. сильно изменились. После смерти Вильгельма Длиннобородого была предпринята попытка вернуться к прошлому, но нормандцы к тому времени перестали чувствовать даже внутреннюю связь с Данией, и эти начинания провалились. Таким образом, блистательные военные экспедиции XI в., завершившиеся завоеваниями Сицилии и Англии, хотя они и черпали свою мощь в той же гремучей смеси политики, честолюбия, жадности, национального характера и бытовых проблем, вызванных перенаселением, уже не могут считаться продолжением викингской экспансии (107) и должны рассматриваться в контексте истории Западной и Южной, а не Северной Европы.

В 910–911 гг., в течение которых Ролло превратился из предводителя викингов в верховного правителя Нормандии, в Англии также произошли важные события. Первое десятилетие нового века было достаточно спокойным, невзирая на неблаговидное поведение Этельвольда, двоюродного брата короля Эдварда. Этельвольд выказывал открытое неповиновение королю, надругался над монахиней, после чего бежал в Восточную Англию и, собрав войско, принялся грабить английскую Мерсию и северный Уэссекс. Это последнее предприятие стоило ему жизни — он погиб в 902 г. Тот факт, что даны с такой легкостью вернулись к своему прежнему разбойничьему ремеслу, свидетельствует об их политической недальновидности. Они уже более тридцати лет жили в Англии и не могли не понимать, что Уэссекс и Мерсия, объединенные под властью сильных правителей и достаточно могущественные в военном отношении, — не самые безобидные противники. В такой ситуации данам следовало бы создать собственное королевство, избрать конунга и отстаивать совместно свои интересы. Осознавали они это или нет, но при условии, что в первой четверти X в. на их земли притязали английская королевская династия и норвежцы из Ирландии, то была их единственная надежда выжить. Данов Восточной Англии и Мерсии сокрушили бы уже давно, не будь за их спиной Нортумбрии, однако и нортумбрийцы вели себя столь же неразумно, как их южные соседи. В 910 г., узнав, что король Эдвард отправился с войском и флотом в Кент, они напали на Мерсию и дошли до Теттенхолла в Стаффордшире, где их встретило и разбило наголову уэссекско-мерсийское ополчение. После этого все пути были открыты для завоевания южного Данело. Смерть верного Этельреда (911 г.) ничем не помогла данам: эрлу наследовала его жена, сестра короля Эдварда, Этельфлед, Леди Мерсии, в чьей натуре проявились в полной мере целеустремленность, дальновидность и организаторский талант, которые были свойственны Альфреду. Наравне с Гуннхильд Матерью Конунгов (дочерью Горма Старого, сестрой Харальда Синезубого, женой и вдовой Эйрика Кровавая Секира и матерью Харальда Серая Шкура), и, возможно, даже с большим основанием, Этельфлед можно назвать одним из самых замечательных женских персонажей викингской эпохи. Она лучше других понимала (возможно, в силу собственного опыта), какую важную роль в борьбе с данами могут сыграть выстроенные в надлежащих местах крепости-бурги. При этом она, как и ее муж, была всей душой предана Эдварду и оказывала ему реальную помощь.

Первым делом Эдвард присоединил к своим владениям Лондон и Оксфорд со всеми окрестными землями, прежде входившие в состав Мерсии, и выстроил для их защиты бурги в Херфорде и Уитеме. В следующие два года внимание короля было занято стычками в Мидленде. Кроме того, он изгнал из Англии могучий викингский флот, направлявшийся из Бретани в Ирландию и завернувший в устье Северна. Но после этого Эдвард повел непрестанные атаки на Данело. К 916 г. брат с сестрой закончили строительство бургов, которые не только защищали английскую границу (от данов, а заодно и от валлийцев, и ирландских норвежцев из Уиррела), но и использовались в качестве плацдармов в военных кампаниях 917–918 гг. На всем протяжении Уотлинг-стрит, от устья Мерси через Уитем до Мэддона в Эссексе, крепостям данов отныне противостояли почти два десятка бургов, захватить которые было столь же трудно, как и обойти. Десять из них построила Этельфлед — Бремесбург (910 г.), Скергеат и Бриднорд (912 г.), Тамворт и Стаффорд (913 г.), Эддисбури и Уорвик (914 г.), Чисбури, Уэрдбург и Ранкорн (915 г.). Позади них проходила вторая линия укреплений, созданная Эдвардом: Херфорд (911–912 гг.), Уитем (912 г.), Бакингем (два бурга, на двух берегах реки, 914 г.), Бедфорд (915 г.), Мэлдон (916 г.). Надо заметить, что для ведения военных действий с использованием этих крепостей требовалось отличное владение стратегией и тактикой.

Взять бурги было очень сложно, и предпринятые данами атаки на Таучестер, Бедфорд, Уигингамере и Мэлдон не имели успеха. Кроме того, в силу местного рельефа англосаксам удавалось по мере продвижения всякий раз строить укрепления на господствующих высотах тех местностей, по которым предполагалось нанести удар, поэтому Нортгемптон, Хантингдон, Кембридж, Лестер, Ноттингем и Линкольн даже не потребовалось штурмовать. Возможно, Дерби пал в 917 г. по той же причине, либо следует предположить, что, пока датское войско совершало набег в южные земли, в крепости оставался малочисленный и слабый гарнизон.

Под командованием Эдварда и Этельфлед англосаксы действовали согласованно и по заранее разработанному плану; у их противников не было ни предводителя, ни общей цели. Даны, с их опытом «налетчиков» и въевшимся в плоть и кровь индивидуализмом, оказались бессильны перед решительным и планомерным наступлением: они ничего не могли противопоставить "стратегии бургов" и у них едва ли хватало мужества для долгой войны. Обошлось даже без особого кровопролития: англосаксонское войско теснило врагов, нанося им удар за ударом, и летом 918 г. настал момент для последнего натиска в самом сердце мерсийского Данело. В середине июня Эдвард подошел к Стемфорду и немедля построил укрепление на высоком южном берегу Уэлланда, так что датская крепость по другую сторону реки лежала перед ним как на ладони. В очередной раз даны смирились с неизбежным. Путь к Ноттингему и Линкольну был открыт, но 12 июня, когда уже виделся конец всем трудам, Леди Мерсии умерла и ее брат вернулся домой, чтобы присмотреть за выбором наследника. Эдвард позволил дочери Этельфлед Эльфвюн формально править в Мерсии в течение полугода, после чего принял королевство под свою руку. Не все мерсийские эрлы были этим довольны, но выступить против уэссекского властителя никто не посмел; валлийцы же охотно признали нового короля, явно больше им благоволившего, чем их давние враги-мерсийцы. Пока все это происходило, даны пребывали в печали и ничтожестве под бдительным взором англосаксонских гарнизонов. Когда Эдвард вновь обратил на них внимание, они благоразумно решили сдаться. После такого триумфа король мог позволить себе милосердие: он предложил христианскому населению Данело стать его подданными и пообещал защищать их интересы, особенно если они будут совпадать с его собственными. Но тем временем на севере явилась новая сила, равно враждебная и Данело, и Эдварду.

Силой этой были норманны, мало-помалу проникавшие в земли к северу от Уиррела, в основном из Ирландии. Как мы уже упоминали, в начале X в. в Дублине стала править ирландская королевская династия, и это событие, безусловно, могло дать толчок к переселению; доказательством того, что переселение действительно происходило, служат географические названия северо-западной Англии и юго-западной Шотландии и каменные изваяния, обнаруженные в данных местностях. У нас нет никаких сведений о том, что творилось на севере до 915 г., но политическая ситуация в Нортумбрии и на северо-западе Англии в 920-х гг. в какой-то мере позволяет это представить. Нам известно, что Ингимунд (Игмунд валлийского «Брута» и Хингамунд ирландских "Трех фрагментов") покинул Ирландию после падения Дублина и отправился в Северный Уэльс. Однако его оттуда выгнали, и он поднялся вверх по течению Уиррела и атаковал Честер. Рёгнвальд (др. — англ. Raegnald), ставший заметной фигурой в истории Нортумбрии 914–921 гг. (921 г. — год его смерти), и его преемник Сигтрюгг (др. — англ. Sihtric) в разное время появлялись в Ирландии: Рёгнвальд — в качестве мародера, прошедшего стажировку в Шотландии и на острове Мэн; Сигтрюгг же отвоевал Дублин, убив верховного короля Ньяля и властителя норманнов, живших по берегам Лиффи. Оба они были в родстве с Рагнаром и на этом основании претендовали на королевскую власть в датской Нортумбрии (бывшей англосаксонской Дейре). В какой-то момент внешние обстоятельства — переселение норвежцев из Ирландии на северо-запад Англии, разгром нортумбрийского войска у Теттенхолла в 910 г., равно как и то, что внимание Эдварда и Этельфлед было приковано к южному Данело (жители которого в свою очередь видели брата и сестру главными своими противниками), — показались Рёгнвальду вполне благоприятными для того, чтобы захватить власть в Йорке, невзирая на неприкрытую враждебность Шотландии, стратклайдских бриттов, англосаксонской Бернисии (хотя некоторые жители Бернисии сражались на его стороне) и все тех же Эдварда и Этельфлед. В 919 г. Рёгнвальд захватил Йорк и объявил себя королем. Так завершилось противоборство между данами и норвежцами, длившееся более пятидесяти лет.

Впрочем, королю Эдварду случившееся никак не повредило. Он ожидал, что рано или поздно приплывшие из Ирландии норвежцы попробуют подняться вверх по Мерсею, и построил несколько бургов, чтобы воспрепятствовать этому. В 920 г. на сцене появляется Сигтрюгг. Однако мощные укрепления, которые король возвел на слиянии рек у Ноттингема, служили предупреждением Нортумбрии, а новый бург у Бакуэлла защищал отвоеванные земли. Труды Эдварда триумфально завершились, когда в тот же год, как сообщает Англосаксонская хроника, "король шотландцев и все шотландцы признали его (Эдварда) своим отцом и лордом; и Рёгнвальд, и сыновья Эадульфа, и все жители Нортумбрии — англы, даны, норманны (норвежцы) и все прочие, и стратклайдский король и все стратклайдские бритты поступили так же". Для всех перечисленных в этом перечне признание верховного главенства Эдварда означало нечто свое. Рёгнвальд, например, утвердил таким образом собственную власть в недавно захваченном королевстве и гарантировал себя от того, что англосаксы придут на помощь его новым подданным — данам или христианам, если те задумают против него восстать. В 921 г. Рёгнвальд умер и ему наследовал Сигтрюгг, его родич. Эдвард Старший тоже умер, в 924 г., в расцвете своей славы; королем после него стал его сын Этельстан, который укрепил союз с Нортумбрией, отдав в жены Сигтрюггу свою сестру. Год спустя Сигтрюгг умер, и Этельстан получил возможность действовать. Нортумбрийцы избрали наследником Сигтрюгга его малолетнего сына от первого брака — Олава, и дядя мальчика, Гутфрид, принявший после Сигтрюгга власть в Дублинском королевстве, приехал в Нортумбрию как регент. Этельстан немедля изгнал их обоих: Гутфрида — в Шотландию, а Олава — в Ирландию. Нам нет необходимости разбираться во всех хитросплетениях, случившихся в последующие десять лет событий, равно как и вникать во все красочные узоры, которые наплели вокруг них английские и исландские историки последующих трех столетий, отметим только, что в результате длительных махинаций возник норманнско-кельтский союз, противостоявший Этельстану в битве при Брунанбурге в 937 г. (108).

В данном случае сговориться было не так сложно, как кажется. Действия Этельстана не понравились не только побежденным дублинским норвежцам. Ни шотландцы, ни бритты из Стратклайдского королевства не жаждали получить могущественного англосаксонского властителя в соседи, да и в самой Нортумбрии, даже среди англосаксонского населения, нашлось немало тех, кто считал, что их королевство всегда было независимым и не к лицу им теперь подчиняться какому-то южному правителю. Гутфрид умер в 934 г., после чего его сын, еще один Олав, решительный и честолюбивый викинг, собрал в Дублине большой флот, чтобы отвоевать свое наследное, как он полагал, королевство в Йорке. И вот при Брунанбурге (местоположение которого исследователи до сих пор не могут определить) войска Уэссекса и Мерсии под командованием Этельстана и его брата Эдмунда сошлись в битве с дублинскими норвежцами под предводительством Олава, шотландцами под предводительством Константина и стратклайдскими бриттами под предводительством Евгения (109). После долгого жесткого сражения северное войско бежало. Пять юных вождей, и семь ярлов, и бессчетное множество викингов и шотландцев (среди них — сын Константина) остались на поле брани.

Гвоздями скрепленные

ладьи уносили

дротоносцев норманнов

через воды глубокие,

угрюмых, в Дюфлин

по Дингес-морю,

плыли в Ирландию

корабли побежденных.

И братья собрались

в путь обратный,

державец с наследником,

и дружина с ними

к себе в Уэссекс,

победе радуясь;

на поле павших

лишь мрачноперый

черный ворон

клюет мертвечину

клювом остреным,

трупы терзает

угрюмокрылый

орел белохвостый,

войностервятник,

со зверем серым,

с волчиной из чащи.

Не случалось большей

сечи доселе

на этой суше,

большего в битве

смертоубийства

клинками сверкающими,

как сказано мудрецами

в старых книгах,

с тех пор, как с востока

англы и саксы

пришли на эту

землю из-за моря,

сразились с бриттами,

ратоборцы гордые

разбили валлийцев,

герои бесстрашные

этот край присвоили (110).

Неизвестный поэт прославляет доблесть англосаксов, пользуясь традиционными формулами хвалебной песни, но, поистине, золотоволосый Этельстан был блистательным королем, и многие его деяния, помимо победы при Браненбурге, достойны панегирика. Его контакты со скандинавским миром не ограничивались соперничеством с дублинскими претендентами на трон в Йорке. Этельстан честно защищал интересы данов, населявших Данело к югу от Хамбера. Среди его приближенных, свидетельствовавших королевские грамоты, встречается довольно много людей с северными именами, судя по всему служивших королю верой и правдой. Младший сын Харальда Прекрасноволосого, Хакон воспитывался при его дворе, и с самим Харальдом у Этельстана установились вполне дружеские отношения. Его авторитет на родине, равно как и в Западной Европе и Скандинавии, был очень высок. Однако этот авторитет держался исключительно личными качествами короля, поэтому не минуло и двух месяцев после его смерти, как дублинский Олав со своими норвежцами вернулся в Йорк. Это случилось осенью 939 г., а в 940 г. норманны прошли победоносно через весь Мидленд, захватив богатую добычу. Этельстану наследовал его брат, восемнадцатилетний Эдмунд. Доблестный воин, он был, пожалуй, слишком молод для того, чтобы стать королем, а Олав сын Гутфрида умел воспользоваться случаем. Эдмунд с войском пришел, в Лестер, но там, видимо, его постигло некое несчастье, потому что битва так и не состоялась. Вместо этого усилиями архиепископов Кентербери и Йорка между Эдмундом и Олавом было заключено соглашение, по которому Олаву отходили территории современных Лестершира, Дербишира, Ноттингемшира и Линкольншира. Из-за этой позорной уступки Эдмунда верные уэссекской династии даны и англосаксы Данело оказались в руках своих извечных врагов норвежцев, и Олав на радостях немедленно принялся грабить земли Нортумбрии, лежавшие за Тисом. Новое столкновение казалось неизбежным, но прежде, чем это случилось, Олав умер, и власть перешла в руки другого Олава, сына Сигтрюгга, человека храброго и дерзкого, но в Англии роковым образом всегда терпевшего неудачи. Не минуло и года, как он уступил Эдмунду все земли ныне проанглийского и христианского Данело, которые удалось заполучить его тезке. Небольшая аллитерационная поэма, посвященная возвращению Пяти Бургов, включена в статью 942 г. Англосаксонской хроники. В ней говорится, что король Эдмунд завоевал ту часть Мерсии, что лежит между Дора, ущельем Уитвелл и рекой Хамбер, то есть территорию Пяти Бургов, где располагались Лестер, Линкольн, Ноттингем, Стемфорд и Дерби; и даны, жившие там прежде, страдали под властью язычников.

В следующие десять лет правители в Йоркском королевстве сменялись как картинки в калейдоскопе. В 943 г. жители Йорка изгнали Олава сына Сигтрюгга и избрали королем брата Олава сына Гутфрида, которого звали Рёгнвальд. Оба правителя по очереди посещали Эдмунда и приняли крещение. В начале 944 г. Олав сын Сигтрюгга вернулся, но в тот же год Эдмунд изгнал и его, и Рёгнвальда. Он провозгласил себя королем Нортумбрии и оставался им до своей смерти в мае 946 г.; затем корону наследовал его брат Эадред. В 948 г., как уже говорилось ранее, Эйрик Кровавая Секира, самый доблестный и жестокий из сыновей Харальда Прекрасноволосого, любимец отца, изгнанный из родных земель, явился в Нортумбрию и объявил себя ее властителем. Магия имени, происхождения и славы сделала свое дело — норвежцы его признали. Эадред немедленно принял меры, и под его нажимом нортумбрийцы изгнали Эйрика: в 949 г. к власти опять вернулся Олав сын Сигтрюгга. Однако Эйрик появился снова, изгнал Олава и правил довольно долго — целых два года. Никогда еще борьба за власть на севере не выглядела настолько бессмысленной. Королевства Дублина и Йорка никоим образом не могли объединиться, и дублинские претенденты мотались туда-сюда через Ирландское море, как привязанные на резинку дергунчики. У них едва хватало времени отчеканить собственную монету и удостоверить тем самым свое королевское достоинство, как пора было складывать пожитки. Самый известный эпизод, относящийся ко временам правления в Йорке Эйрика Кровавая Секира — апокрифическая история о появлении при дворе Эйрика его заклятого врага, исландского скальда и воина Эгиля сына Скаллагрима, который сложил тогда в честь Йоркского короля хвалебную драпу, цинично названную "выкуп головы". Описание двора Эйрика грешит явным анахронизмом — в нем слишком много языческого и слишком мало английского. В последний раз Эйрик был изгнан в 954 г., и, возможно, его гибель у Стейнмора — результат предательства. Бог воинов — Один всегда благоволил ему, и он пал доблестно. Эйрик пришел в Вальгаллу, и его встречали сами герои-вёльсунги, Сигмунд и Синфьётли. "Кто из героев, — спросили они, — сопровождал тебя в битве?" — "Там было пять конунгов, — ответил Эйрик, — я назову их имена. Шестой — я сам" ("Речи Эйрика").

Бестолковая грызня двух Олавов, Рёгнвальда и язычника Эйрика, во всем величии его героической смерти и бессмертной славы, завершает очередной этап викингской истории. Уставший от бесконечных войн Уэссекс, разделенная Мерсия, оккупированные данами земли к югу от Хамбера и, наконец, вечный источник смуты Йорк ныне вошли в состав единого королевства. Это королевство не ведало викингских набегов на протяжении почти тридцати лет, а когда после «пробных» налетов 980-х гг. над Англией снова нависла угроза, действующие лица и сама суть происходящего были уже иными.

Глава 4. Экспансия на восток: Прибалтика, Русь, Византия

Установившееся довольно рано, но прочно, главенство конунгской династии Центральной Швеции, хотя и не отражено в достаточной мере в письменных источниках, судя по всему, было решающим фактором в истории Скандинавии в довикингский период и эпоху викингов. Уже в VIII в. в Упплёнде и прилегающих к нему северных, а особенно, южных территориях существовало единое, сильное и богатое королевство, которое в силу своего местоположения могло стать центром колониальной и торговой экспансии за море. В данном случае самыми естественными направлениями этой экспансии представлялись восток и юго-восток: для начала Готланд и Прибалтика — от Гданьского залива до северной оконечности Финского залива; а после знакомства с этими изобильными землями — дальше, к русским рекам, Черному и Каспийскому морям и в Византию.

Точную дату появления шведов в восточной Прибалтике определить трудно, но, несомненно, она относится к довикингской эпохе. "Сага об Митингах" упоминает о шведских и других северных конунгах, которые ходили войной в те края, в частности в Эстляндию, вскоре после смерти Адильса и Хрольва Жердинки. Как мы уже замечали выше, Снорри, рассказывая о полулегендарном Иваре Широкие Объятия, приписывает ему не только власть над Швецией, Данией и Нортумбрией, но и завоевание чуть ли не всей Германии и некоей Восточной Державы, включавшей в себя восточную Прибалтику и русские земли в районе Ладоги. Говорится также, что Ивар утонул во время похода на Русь. Все эти истории мало что нам дают, так же как и те сомнительные сведения, которые можно извлечь из саг о древних временах и "Перечня Инглингов". Первое документальное свидетельство содержится в Житии Ансгара, написанном Римбертом в 870 г.: там сообщается, что жители Курляндии (современная Латвия) в прежние времена были шведскими подданными, но потом сбросили ярмо, ибо считали его постыдным. Они разбили данов в 850 г., однако Олав, конунг Бирки, повел на них шведов, сжег и сровнял с землей их крепость Зеебург и подчинил себе второй курляндский город — Апулию. В результате, как можно понять из рассказа Римберта (и перепевов этой истории, которые мы находим у Адама Бременского), Курляндия снова стала выплачивать шведам дань.

Упоминание о двух курляндских городах неплохо проясняет картину. Оно сразу отсылает нас к важнейшим центрам готландского и шведского влияния в восточной Прибалтике, Гробину и Апуоле, и указывает на то, что скандинавы проявляли некую активность в отношении них, по крайней мере в середине IX в., а то и столетием раньше. Готландцы и шведы, судя по всему, здесь сотрудничали, а не соперничали. В какой именно момент Готланд стал — и политически, и экономически — надежным союзником шведов, неизвестно (111). Остров, расположенный на перепутье между Данией, Швецией, восточной Прибалтикой и славянскими племенами, обитавшими на северо-германском побережье, был очень богат и совершенно беззащитен (112); Швеция, как можно предположить, издавна бросала на него жадные взгляды и в итоге захватила его. Когда Вульфстан в конце IX в. рассказывал Альфреду о своем плавании, Готланд принадлежал шведам, и, судя по всему, принадлежал уже довольно давно. Но в те времена, когда процветали Гробин и Апуоле, культура готландцев, тогда еще независимых и богатых, несколько отличалась от культуры их соседей-шведов: отличие было не слишком сильным, но археологические находки, относящиеся к тому или другому народу, возможно различить.

Гробин ныне — маленький городок в нескольких километрах от Лиепаи. Древний город, однако, немногим уступал Хедебю или Бирке. Он был обнесен стеной и защищен с трех сторон рекой — Аланде. Поблизости обнаружены три довольно обширных «кладбища». Некоторые захоронения принадлежат выходцам из Центральной Швеции: умершие похоронены с оружием, сверху насыпан курган. В то же время найдено немало мужских и женских погребений готландцев (или, по крайней мере, людей, как-то связанных с Готландом). Шведские находки с центрального участка указывают на военную элиту, готландские — на «штатских» людей, и исходя из этого можно предположить, что шведы занимались в Гробине "делами войны", к примеру собирали дань. Готландцы же не воевали и не пиратствовали; они поселились в городе со своими женами и занимались мирной торговлей. Первые захоронения датируются около 650 г., и сожжения продолжались до 800 г. Какое отношение Гробин имеет к упомянутому Римбертом Зеебургу, пока точно не установлено.

В 40 километрах к юго-востоку, на северо-западе Литвы, располагался другой крупный скандинавский город — Апуоле, Апулия Римберта. Он стоял на реке Барте; при раскопках выстроенной рядом с ним крепости обнаружено множество наконечников стрел, явно не прибалтийского и, вполне возможно, шведского изготовления: некоторые ученые (весьма смело) предполагают, что эти стрелы были выпущены шведским войском, атаковавшим город в 855 г. Судя по захоронениям, готландцы жили в Апуоле примерно в то же время, когда и в Гробине. Находки, говорящие о присутствии шведов, встречаются и в других местах в окрестностях Гробина.

Примерно в 150 километрах на юг по побережью, в юго-западном конце длинного, мелкого, перегороженного песчаными отмелями Куршского залива укрывался Вискаутен, типичный скандинавский торговый центр с собственным гарнизоном. Вероятно, он был основан приблизительно в те же годы, когда перестал функционировать Гробин, и просуществовал две сотни лет, главным образом за счет того, что в IX–X вв. получал свою долю прибыли с товаров, доставлявшихся по Днепру с Черного моря. Еще в 130 километрах к юго-западу, на берегу Фришского залива помещался город, который Вульфстан назвал Трусо (Эльбинг, нынешний Эльблаг). Существование Трусо приходится признавать только гипотетически, ибо в окрестностях Эльблага никаких следов города пока не обнаружено, зато найдено много норманнского оружия и обширное «кладбище» эпохи викингов, опять-таки со шведскими и готландскими погребениями. Западнее, в землях вендов и ободритов, торговлей, сбором податей и грабежом занимались даны, а не шведы.

Все вышеперечисленные документальные и археологические свидетельства указывают на то, что скандинавское влияние в латышских, литовских и славянских землях восточной Прибалтики имело место, хотя едва ли оно было очень сильным, тем более господствующим. Эти связи приносили шведам немалую выгоду — богатства славянских племен стекались сначала в Хельгё, а потом, когда город пришел в упадок, — в Бирку, и так продолжалось до конца X в. Активность шведов в Прибалтике заслуживает внимания и сама по себе, как наглядное подтверждение их мощи и предприимчивости, но нас она интересует в большей степени как прелюдия к их появлению на Руси, о котором сейчас пойдет речь.

Начнем мы с известного отрывка из "Повести временных лет" (113) о "призвании варягов".

"В год 6360 (852), индикта 15, когда начал царствовать Михаил, стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе приходила Русь на Царьград, как пишется об этом в летописании греческом…

В год 6367 (859). Варяги из заморья взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с кривичей. А хазары брали с полян, и с северян, и с вятичей по серебряной монете и по белке от дыма…

В год 6370 (862). Изгнали варяг за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали себе: "Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву". И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы, а еще иные — готландцы, — вот так и эти. Сказали руси чудь, словне, кривичи и весь: "Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами". И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, — на Белоозере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Новгородцы же — те люди от варяжского рода, а прежде были словене. Через два же года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и стал раздавать мужам своим города — тому Полоцк, этому — Ростов, другому Белоозеро".

Эта наивная, нравоучительная легенда о происхождении киевских князей в разных редакциях летописи выглядит по-разному, и все ее варианты были тщательно изучены. Однако помимо всех домыслов, наверченных вокруг этой истории фольклористами, филологами, историками и шовинистами, и невзирая на то что в откровенно тенденциозной "Повести…" содержится немало ошибок и неточностей, факт остается фактом: традиция связывает основание Новгорода и Киева (114) с именами людей скандинавского происхождения — теми, кого называли варягами или русами (115). Едва ли стоит придавать значение рассказу о трех братьях, пришедших из-за моря (обычный мотив для такого сорта легенд), равно как и сообщению о том, что их якобы пригласили страдающие от войн и распрь обитатели изобильной земли (еще один «бродячий» сюжет); и вряд ли мы сумеем когда-либо выяснить, точно был ли Рюрик тем самым Хрёриком-Рориком, которого мы знаем по его подвигам во Фризии и Южной Ютландии в 850-х гг. (у нас нет никаких указаний на то, что русы впервые появились на Руси в 850-е гг., факты скорее говорят в пользу более ранней даты). Однако все это не дает нам повода отрицать полностью легенду или пытаться представить русов славянами, хазарами, крымскими готами или кем-либо еще.

То, что скандинавы бывали на Руси еще до Рюрика, подтверждается и свидетельствами источников, и археологическими находками. Но прежде, чем обсуждать этот вопрос, следует познакомиться вкратце с другими народами, населявшими земли к западу от Волги в начале IX в. В Эстляндии и по берегам Ладожского и Онежского озер жили финны — «чудь» по "Повести временных лет", и они же расселились в окрестностях Ростова и Мурома. С этим народом шведы были достаточно хорошо знакомы.

На юге Русь граничила с двумя могущественными государствами — Византией, власть которой простиралась на всю Юго-Восточную Европу и Причерноморье, и Арабским халифатом, владычествовавшим на южном Кавказе. Их сила служила могучим сдерживающим фактором, препятствовавшим распространению русского влияния в этом направлении, в то время как географическая удаленность, военная мощь, богатство, равно как и дальновидность их правителей, делали их недосягаемыми для дерзких русов. Границы Византии и Халифата положили естественный предел продвижению шведов на юго-восток.

Среди народов, живших к северу от этой границы, важную роль играли хазары и булгары. Хазары, азиатское племя, говорившее по-турецки, хозяйничали на территории от Кавказа и северного Прикаспия чуть ли не до Урала, и Крым также принадлежал им. Их столица — Итиль — располагалась в дельте Волги, примерно там, где сейчас находится Астрахань. Хазары имели особый талант к торговле, а их нравы и религиозные обычаи отличались редкостной для азиатских народов умеренностью, и благодаря этим своим качествам они снискали расположение византийских императоров. Хазарские земли географически служили своеобразным буфером между Византией и воинственными азиатскими племенами, в том числе кочевниками-печенегами (116). В 834–835 гг. император Феофил повелел своим зодчим возвести для хазар прекрасную крепость — Саркель, "белый дом"; камень для ее строительства привезли из Византии. Саркель прикрывал донской волок на пути из устья Волги в Константинополь.

К западу от хазарских земель и к северу от Византии жили западные булгары — сильный, агрессивный народ, часто воевавший с империей. Современная Болгария названа по имени первых завоевателей этого края, но исконное его население было славянским, и захватчики со временем полностью растворились в нем. На Волге обитал тюркский народ, также именовавшийся булгарами, — между их землями с главным городом Булгар и землями западных булгар лежали хазарские территории. Булгар и Итиль были главными торговыми центрами волжского региона. На широких просторах центральной Руси, к тому времени сильно разоренных аварами, жили славянские племена, но они существовали разрозненно и не могли объединиться в достаточно крепкий союз, чтобы противодействовать каганату, хазарам и булгарам или помешать русам осваивать речные пути с Балтики на Черное море и из Финского залива к Каспию.

"Бертинские анналы" дают нам вполне правдоподобные сведения о русах. В них сообщается, что в 839 г. ко двору франкского императора Людовика Благочестивого прибыли послы от византийского императора Феофила. Они привезли с собой письмо и дары, и Людовик принял гостей с почетом в Ингельхейме, неподалеку от Майнца. С посольством приехали также несколько чужестранцев, которые "назвали себя русами, по имени своего народа (qui se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant) и сказали, что их король хакан направил их к Феофилу в знак дружбы". Феофил просил Людовика оказать всю возможную помощь русам и позволить им проехать через франкские земли, ибо византийский император не мог допустить, чтобы гости возвращались домой тем же путем, каким прибыли в Константинополь, — по диким местам, населенным свирепыми и грубыми народами. Заинтригованный Людовик принялся расспрашивать русов, кто они и откуда, и выяснил, что это шведы (compent eos gentis esse Sueonum); а поскольку в его представлении все скандинавы были разбойниками, он продержал их при себе какое-то время, пока не убедился, что они действительно честные люди, а не соглядатаи, подосланные во франкское королевство с севера. Император даже наводил по этому поводу справки у Феофила (117).

В исторической литературе предлагалось много хитроумных и порой противоречивых переводов "gentem suam Rhos" и "gentis Sueonum", встречающихся в статье 839 г., но в целом эти определения вполне согласуются с тем, что говорят нам о русах другие источники и археологические данные. Русы, появившиеся при дворе Людовика Благочестивого, были шведами, но жили они не в Швеции. Они отправились с дружеским посольством на юг и, миновав благополучно населенные дикими племенами области по берегам Днепра, прибыли в Константинополь. Теперь посланцы кружным путем возвращались домой, в русские земли, где существовало некое поселение, колония, королевство — называй как хочешь, — властитель которого был настолько силен и свободен от власти шведского конунга, что мог именоваться (по крайней мере, в устах византийского императора) «хакан»: так называли верховных властителей хазар и булгар. Почти столетие спустя араб Ибн-Русте писал, что русы называют своего правителя «каган-рус».

Наиболее ранние археологические свидетельства шведского присутствия обнаружены у южной оконечности Ладожского озера. Город, известный по скандинавским источникам как Алдейгьюборг, по обычаю, располагался не на самом берегу, а в десяти с лишним километрах вверх по течению Волхова, там, где сейчас находится небольшой городок Старая Ладога. Алдейгьюборг, занимавший площадь в 2,5 квадратного километра, помимо прикрывавших его реки и оврага, был защищен земляным валом. Еще до появления шведов на месте города существовало финское или (что менее вероятно) славянское поселение. Его обитатели, судя по всему, приняли чужеземцев вполне дружелюбно, ибо им было выгодно иметь в соседях воинов и торговцев. Археологические данные указывают на то, что шведы жили в Алдейгьюборге с начала IX до начала XI в., и Снорри Стурлусон неоднократно о нем упоминает. Однако расцвет шведско-финского города приходится на X в. При раскопках останки квадратных бревенчатых домов, определенно не славянского типа, были найдены во втором по древности слое, тогда как в следующем, еще более новом, определяются маленькие, в одну комнату, русские избы с кухней в углу. Этот верхний слой, очевидно, славянский, и мы вправе полагать, что шведы, как и во многих других подобных случаях, в итоге полностью ассимилировали с финнами и славянами, среди которых так долго жили. Самая замечательная «викингская» находка из Алдейгьюборга представляет собой деревянный обломок — очевидно, часть лука, — на котором рунами вырезаны аллитерационные строки, являющие собой прекрасный образец высокой скальдической поэзии. Обломок датируется IX в.

Многие загадки Алдейгьюборга, вероятно, разрешатся, когда будут обнаружены и раскопаны его ранние погребения. Пока приходится довольствоваться курганами, встречающимися во множестве в окрестностях Онеги и Ладоги, по берегам Волхова, Сяся, Пашы, Ояти и Свири. Примерно в четырехстах раскопанных курганах похоронены финские или шведские поселенцы и торговые люди. Присутствие их в таком количестве именно в этой области становится понятным, если проследить, куда и какими маршрутами продвигались шведы, готландцы или финны, покидавшие родину в поисках богатства, пропитания или даже нового дома. Жители Швеции, Готланда и Аландских островов были хорошими мореходами, и изначально их путь лежал через Балтийское море (118). Направляясь на восток, путешественник мог пересечь Финский залив и по Неве без особого труда попасть в огромное Ладожское озеро. Оттуда не так долго было плыть до впадения Волхова и, соответственно, до Алдейгьюборга. Как правило, гости не слишком задерживались в городе. Некоторые из них селились неподалеку, чтобы разводить скот, пахать землю и растить детей, но большинство все же приезжало ради других целей. Это были не земледельцы, а торговцы, и в Алдейгьюборге им предстояло выбрать маршрут, которым они станут добираться до Днепра или Волги — главных водных артерий Руси. Чтобы достичь Днепра, наш торговец мог отправиться на юг по Волхову и приплыть в Новгород, стоявший на берегу озера Ильмень. Затем он пересекал озеро и двигался дальше на юг по реке Ловать, чтобы в конце концов по небольшим речкам, миновав краткий волок, выйти к истокам Днепра. Другой путь к Днепру пролегал из Балтийского моря через Рижский залив и Западную Двину (119). Если же торговец хотел попасть на Волгу, у него было на выбор два пути. Первый, более легкий и чаще использовавшийся, вел из Ладоги по реке Сясь, а потом, после волока, по Мологе, впадавшей в Волгу чуть севернее Ростова. Второй пролегал из Ладоги по Свири в Онегу, оттуда к Белому озеру, на западном берегу которого стоял торговый город Белоозеро, принадлежавший брату Рюрика со странным именем Синеус, и из Белого озера по Шексне к Волге. В этих болотистых местах встречалось множество речек и проток и у каждого, кто странствовал там не в первый раз, наверняка были свои излюбленные маршруты — в зависимости от размеров и осадки его корабля и имевшихся на судне приспособлений для маневрирования и волока. Наконец, желающий мог добраться из Старой Ладоги до Волги но южному пути — через Новгород, Ловать и Днепр. Археологические данные со всей убедительностью подтверждают, что финны и шведы плавали по рекам из Ладоги в Гнездово-Смоленск и из Онеги в Ростов и Муром.

В последнее десятилетие IX в. шведы и русы играли важную роль в жизни Руси. Они вели торговлю с Хазарским и Булгарским каганатами, с арабами к югу от Каспия и переплывали Каспийское море в районе Итиля, чтобы потом на верблюдах везти свой груз через пустыню в Багдад. Там они встречали торговцев, доставлявших товар из полумифического Китая, лежащего где-то у восточных пределов мира. Арабское серебро, персидское стекло, китайский шелк, узкогорлые бронзовые сосуды из восточного Прикаспия, разукрашенные индийские кошели, специи и вино находили дорогу в Новгород, на Готланд, в дома и захоронения шведской Уппсалы, пока на юг везли рабов, оружие, воск, мед и меха. Но на Днепре скандинавы занимались не только торговлей. У них был собственный город-государство — Новгород и перевалочный пункт в Старой Ладоге. Они прочно обосновались в Гнездово-Смоленске и Чернигове и, захватив власть в Киеве, могли диктовать свою волю окрестным славянским племенам. В конце IX в. Киев, в котором княжил Олег, стал подлинным оплотом русов в этих землях. Арабские и византийские источники следующего столетия сообщают нам массу живописных подробностей о русах, "которых иначе называют нордманнами" (Rusios quos alio nos nomine Nordmannos appellamus) (120).

Ибн-Русте (первая половина X в.) рассказывает, что русы живут на большом острове (или мысе) посреди озера. Остров этот заболочен и зарос густыми лесами, и климат там нездоровый. Занимаются они в основном тем, что ловят людей и продают их в рабство. "Они не сеют сами хлеб и живут тем, что могут получить с земель сахалибов (121)… У них нет своих угодий или полей, их единственный товар — соболиные и беличьи шкурки, и иные меха, а вырученные за них деньги они зашивают в пояса". Русы путешествуют и сражаются на кораблях, они чрезвычайно храбры и при этом коварны, красивы, чистоплотны и хорошо одеваются (Ибн-Русте сообщает, что русы носят широкие штаны, стянутые у колен; фигуры, одетые в такие одежды, действительно изображены на скандинавских резных камнях или в сохранившихся фрагментах северных гобеленов, однако, возможно, здесь сказалось влияние восточной моды — викинги всегда были skartsma?r mikill, почти денди). Они чтят законы гостеприимства; постоянно враждуют между собой и часто прибегают к поединку, чтобы решить распрю, однако перед лицом общего врага забывают все раздоры и действуют заодно. У русов есть свои жрецы, которые приносят в жертву богам мужчин, женщин и скот. Традиционный способ убиения жертвы — повешение. Русы нигде не чувствуют себя в безопасности и даже выходя по нужде берут с собой оружие и верного человека. Когда умирает кто-либо из их предводителей, они строят гробницу — настоящий большой дом, и приносят туда одежды, золотые обручья, запас еды, сосуды с водой и вином и монеты. Наконец, они кладут рядом с ним его любимую жену (женщину, наложницу) и, замуровав дверь, хоронят живую вместе с умершим.

Судя по всему, Ибн-Русте имеет в виду русов из Новгорода (122); впрочем, описывая большой торговый город-крепость, существующий среди чуждого окружения, он мог иметь в виду и любой другой из перечисленных выше центров скандинавского влияния на Руси. То, что русы действительно хоронили своих умерших в бревенчатых погребальных камерах, подтверждается археологическими данными: такие камеры найдены в Гнездово (123), Чернигове и Киеве. Довольно много аналогичных погребений обнаружено в Бирке: в некоторых похоронены вместе мужчина и женщина, иногда — еще и конь. В приднепровских захоронениях не обнаружено ни одной женской скандинавской фибулы, из чего следует, что женщины были, вероятно, из местных — жены, а скорее наложницы умерших. Другой арабский путешественник — Ибн-Фадлан — также описывает жестокий ритуал русов, свидетелем которого он стал на Волге: согласно обычаю, девушка-рабыня последовала за своим господином в смерти, как она сопровождала его повсюду в жизни (124).

Дальнейшие сведения относительно русов нам сообщает не больше не меньше как византийский император Константин Багрянородный в своем трактате "Об управлении империей" (950 г.) (125). Он рассказывает, как караван судов шел с русского Севера по Днепру к острову Березань в Черном море и оттуда — в столицу империи. Корабли из Дальней Руси (то есть из земель, лежащих севернее Киева) отправились в путь из Новгорода, где правит князь Святослав, сын князя Игоря, атаковавшего Константинополь в 941 г., из Смоленска и Чернигова, из Телиуца (Любеч) и Вусегарда (Вышгород) и сошлись в Киеве. Киевским русам приходится изрядно трудиться (их жизнь, пишет Константин, была тяжела), ибо зимой они объезжают окрестные славянские племена — вервианов, другувитов, кривичей, севериев и прочих — и собирают с них дань. Некоторые платят монетой, другие — мехами и иными товарами, и все — рабами. В апреле, когда тает снег, они возвращаются в Киев. Город стоит на обрывистом западном берегу Днепра, поэтому весенние паводки ему вредят. Во время паводка Днепр, обычная ширина которого в этом месте составляет меньше километра, разливается в восемь, а то и в десять раз, а уровень воды в нем повышается порой метров на пять. С апреля до июня русы по Днепру не плавают; за эти месяцы они успевают переставить важные приспособления и детали со своих старых кораблей-однодревок на новые, которые строят для них славяне, и привести все в порядок. В июне река становится судоходной: уровень воды в ней еще чуть выше обычного, но это только к лучшему. Когда настал июнь, караван проплыл вниз по Днепру, до крепости-пактиота Витичев (в те годы, когда писал Константин, русы контролировали весь Днепр) и, помедлив еще пару дней, отправился дальше навстречу опасностям. Эти опасности были двоякого рода: естественные преграды, худшая из которых пороги и быстрины (самыми грозными считались пороги в районе современного Днепропетровска) и засады печенегов, подстерегавших путников на самом трудном отрезке пути. Пройти этот участок, где могучая река с шумом несется вперед между гранитных стен, можно только по высокой июньской воде, и Константин описывает все перипетии 64-километрового перехода через днепровские пороги очень красочно. Русы раздевались и лезли в воду: кто-то осторожно нащупывал путь, остальные волокли корабль, крепко держа его за нос, борта и корму. В какой-то момент им пришлось переносить весь груз и переводить рабов на десять километров вниз по течению. При этом надо было еще выставлять часовых — иначе путешественников могла постичь та же печальная участь, какая постигла в 972 г. князя Святослава: печенеги убили его на быстринах и сделали кубок из его черепа. Император записал названия семи известных ему порогов в славянской и скандинавской формах (126). Скандинавские названия таковы: Эссупи (supa) Пьяница, или Проглот, или (ei sofi) "He спи!"; Улворси (holmfors), Островок порога; Геландри (gjallandi), Шум порога; Айфор (eifors), Вечно яростный, Вечно шумящий, или Непроходимый, или (edfors), Узкая быстрина, или Волок; Варуфорос (barufors), Сильная волна, или, возможно (varufors), Высокая скала; Леанди (hl?jandi, leandi), Смеющийся или Кипение воды; Струкун (struk, strok), Малый порог. Это языковое свидетельство столь же убедительно, сколь и неожиданно. Имя одного из порогов, Айфора, присутствует в рунической надписи на пилгардском камне (Готланд): "Хегбьёрн и его братья Родвисль, Остен и Эмунд разукрасили и воздвигли этот камень. Еще они воздвигли камни по Хравну к югу от Рувстейна. Они ходили далеко к Айфору. Вифиль так повелел". Хравна, очевидно, поглотила ненасытная бурливая река.

Пройдя пороги, продолжает свой рассказ император, караван пришел на остров Святого Георгия, где растет гигантский дуб, и русы принесли там жертвы. Через какое-то время путешественники прибыли на остров Березань в Черном море — его название, наверное, напоминало русам о Бирке и Бьёркё, Березовом острове на озере Меларен в далеком Упплёнде. А здесь, на южном острове, некий Грани воздвиг камень по своему сотоварищу, неведомому Карлу, — самый восточный из рунических камней.

На Березани караван оставался недолго: заключая договор 945 г., император ясно дал понять, что он не позволит русам обосноваться на острове — они должны были каждую осень возвращаться домой. Да и сами корабельщики не медлили, ибо большинство из них направлялись в Константинополь, в Царьград, самый прекрасный, величественный и богатый город на свете, которому на севере дали простое и самое почетное из имен — Миклагард, Великий город. Примерно представляя по археологическим данным, как выглядели шведские или русские поселения — Старая Уппсала, Бирка или Киев, нетрудно вообразить себе, с каким восторгом, изумлением и завистью северные варвары смотрели впервые на Царицу городов, встававшую перед ними из вод Босфора, Мраморного моря и бухты Золотой Рог. Торговым людям такие рынки разве что снились; и, конечно, норманнов потрясали нравы и обычаи цивилизованных византийцев, не говоря об их культуре и искусстве. Неизменное и неоспоримое могущество Греции наглядно воплощалось в соборах и башнях, верфях и тридцатикилометровых укреплениях, скульптурах, дворцах и пакгаузах Константинополя, города с полумиллионным населением, подобного которому нельзя было найти не только в Скандинавии, но и во всей Европе. Торговцы-русы считались в Византии приятными и даже желанными гостями. Императора вполне устраивала ситуация, когда киевское княжество имело сил достаточно, чтобы держать в узде местные племена, но при том слишком мало, чтобы бросить вызов империи.

Но и при таких условиях отношения русов с Византией не всегда были безоблачными. В начале 860-х гг. флот под командой якобы Аскольда и Дира, разграбив побережья Черного моря и Пропонтиды, подошел к Константинополю. Императора в этот момент не было в городе, и победу над русами византийцам принесло не военное превосходство, а молитвы к Богородице и ужасный шторм, разметавший русские корабли. В 907 г. в поход на Константинополь отправился Олег, князь новгородский и киевский. Сообщения о том, что его войско насчитывало 80 000 человек, что плыли они на 2000 кораблях и, когда византийцы перегородили Босфор, он поставил корабли на колеса и под парусами подъехал к Константинополю, едва ли требуют каких-то комментариев. Однако за всеми этими фантазиями стоит некий реальный конфликт, который закончился в 911–912 гг. заключением договора между Византией и Русью. Вступление к нему, согласно "Повести временных лет", гласит: "Мы от рода русского — Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид (127) — посланные от Олега, великого князя русского, и от всех, кто под рукою его, — светлых и великих князей, и его великих бояр, к вам, Льву, Александру и Константину, великим в Боге самодержцам, царям греческим, для укрепления и для удостоверения многолетней дружбы, бывшей между христианами и русскими…" Дальше перечисляются пункты договора на случай грабежа и убийства, воровства или кораблекрушения, о выплате выкупа, получении наследства и т. п. Более раннее соглашение 907 г., по которому византийцы обязаны были устраивать русам баню, "когда те захотят", снабжать их едой и снаряжать при необходимости их корабли, вызывает в памяти сделки, заключавшиеся далеко на западе, в землях франкской империи. Начиная с 911 г. на целых тридцать лет установился мир, однако в 941 г. князь Игорь, неизвестно по какой причине, повел через Черное море свою флотилию, в которой, как сообщается в "Повести временных лет", было 10 000 кораблей, хотя более скромный в своих оценках Лиутпранд Кремонский называет цифру в 1000 судов. Так или иначе, Игорю это не помогло, некая жестокая реальность кроется за рассказом о том, как флот Игоря был сожжен "греческим огнем". Поражение не обескуражило князя: три года спустя он вновь подошел к городу со множеством кораблей и большим войском наемников, чтобы отомстить за свою неудачу. Однако на сей раз "греческий огонь" не понадобился — его успешно заменила греческая дипломатия. Игоря подкупили дарами и обещаниями; его союзники печенеги ко всеобщему удовольствию отправились разорять Болгарию, а сам князь со своими русами вернулся в Киев. В преамбуле к соглашению 945 г. перечислено не менее полусотни представителей русов: характерно, что многие из них носят славянские имена. В части пунктов повторялись условия прежнего договора, но добавились и новые: русам позволялось теперь жить летом в окрестностях Константинополя, при этом они должны были входить в город безоружными и не более чем по 50 человек. Они не имели права покупать шелк дороже, чем по 50 золотников, а покидая город, им следовало наложить на отрезы шелка особые печати — безусловно, император пытался бороться таким образом с местным "черным рынком". Русы могли торговать "сколько им нужно", приезжая, получали месячину, а возвращаясь домой (обязательно, каждую осень) — запас еды и все, что требовалось в дорогу. Наконец, они должны были сражаться с булгарами и поддерживать хазар, в соответствии с внешнеполитическими нуждами Византии. Когда византийские послы возвращались домой, Игорь одарил их мехами, рабами и воском.

У нас имеются и другие сведения о военных походах русов, ибо они, по своему обыкновению, при первом удобном случае меняли мирную профессию торговца на столь же прибыльное ремесло грабителя. Аль-Масуди рассказывает о нападении викингов на Баку в 912 г. В 943 г. русы поднялись на своих кораблях по реке Куре, южнее Баку, подошли к городу Берд на притоке Куры — Тертере и убили почти всех жителей. Однако вскоре арабы и дизентерия обратили победителей в бегство. Преследователи раскапывали могилы и воровали у мертвых русов прекрасное оружие, погребенное вместе с ними; в тех же могилах по русскому (и, вероятно, славянскому) обычаю были похоронены рабыни или жены умерших. Все это происходило во времена Игоря. Сын Игоря, Святослав (его рождение от семидесятипятилетнего отца и шестидесятилетней матери — прославленной Ольги — залог грядущих чудес, или, правильнее сказать, выдумок) постоянно воевал с хазарами, вятичами и булгарами, а незадолго до того, как печенеги превратили его череп в чашу в 972 г., в очередной раз бросил вызов Константинополю. Но не только славянское имя указывало на его разрыв с викингским наследием. Он "не возил с собою ни возов, ни котлов" и спал без шатра, подкладывая под голову седло. Лев Диакон так описывает его наружность, когда он в 971 г. подписывал соглашение с императором Иоанном на Дунае:

"Показался Сфендослав, приплывший по реке на скифской ладье; он сидел на веслах и греб вместе с его приближенными, ничем не отличаясь от них. Вот какова была его наружность: умеренного роста, не слишком высокого и не очень низкого, с мохнатыми бровями и светло-синими глазами, курносый, безбородый, с густыми, чрезмерно длинными волосами над верхней губой. Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок волос — признак знатности рода; крепкий затылок, широкая грудь и все другие части тела вполне соразмерные, но выглядел он угрюмым н диким. В одно ухо у него была вдета золотая серьга, она была украшена карбункулом, обрамленным двумя жемчужинами. Одеяние его было белым и отличалось от одежды его приближенных только чистотой" (128).

Год спустя Святослав умер, и его три сына передрались между собой, ибо каждый желал расширить свою треть киевских владений за счет других. Ярополк убил Олега, но вскоре сам погиб, и третий сын Святослава, Владимир, с помощью войска, набранного якобы в Швеции, подчинил себе все земли русов. Впрочем, этим его достижения не ограничились. Он успешно ходил войной на славянские племена, распространил свое влияние на север — на эстов и их соседей, разбил единожды полян и дважды булгар и покарал дерзких печенегов. В 988 г. он был крещен в православие и принялся с великим рвением строить церкви и обращать в правую веру своих разношерстных подданных, загоняя их в Днепр. Как и другие скандинавские правители (а Владимир, похоже, ощущал свою связь с севером сильнее, чем его отец и дед), он прекрасно сознавал, какие политические и экономические выгоды сулит ему и его стране принадлежность к монотеистической религии. Не слишком достоверная история повествует о том, что Владимир знакомился с исламом, иудаизмом и католической римской церковью, прежде чем остановить свой выбор на Византии. Его помощь императору Василию II Болгаробойце в борьбе с узурпатором Бардой Фокой вполне укладывалась в русло сложной и дальновидной политики единения Новгорода и Киева с христианским миром. В качестве награды император отдал Владимиру в жены свою сестру — весьма сомнительное удовольствие для девы, если учесть, что князь содержал 800 наложниц и рабынь в разных русских городах. Другое решение князя также имело далеко идущие последствия — он повелел вести богослужение на славянском, а не на греческом или северном языке. Что касается северного языка, на Руси он к тому времени уже давно вышел из употребления. Между тем византийское влияние, проникавшее в русские земли вместе с религией и ученостью, культурой и произведениями искусства и укреплявшееся благодаря военным союзам и торговым связям, становилось все более ощутимым.

Ярослав, пришедший к власти после смерти Владимира, сыграл в истории Руси еще более заметную роль. Из всех киевских князей эпохи викингов он, наверное, лучше всего известен скандинавистам. Как и Владимир, он был человеком деятельным, разумным и прозорливым и ясно представлял себе, что нужно делать, чтобы еще больше поднять авторитет киевско-новгородского княжества в глазах соседей. Он также ощущал свою связь с севером: Ярослав женился на дочери Олава Скётконунга, принимал у себя и поддерживал низложенного норвежского конунга Олава сына Харальда (Олава Святого), а после поражения Олава у Стикластадира дал приют его сводному брату Харальду — будущему конунгу Харальду Суровому. Харальд участвовал в военных походах Ярослава и признавал его своим повелителем. Позднее он взял в жены дочь князя — Елизавету. Две другие дочери Ярослава стали супругами венгерского короля Андрея I и французского короля Генриха I, а четыре его сына породнились со знатнейшими родами Византии и Германии.

Сердцу Ярослава были равно любезны военные подвиги и мирные ремесла. Сокрушив в 1030-х гг. своих давних врагов — печенегов, князь повелел во славу этой победы и в благодарение Богу, пославшему ее, построить храм Святой Софии, первый русский собор — настолько прекрасный, что его долгое время ошибочно считали копией Софии Константинопольской. Ярослав сумел привести в повиновение чудь и присоединил к киевским владениям весьма обширные территории на севере и западе. Киев теперь безраздельно господствовал на торговом пути по Днепру; городская казна с трудом могла вместить стекавшиеся в нее сокровища, и город, ставший теперь столицей, процветал. Его центр был обнесен земляным валом, со множеством ворот и бастионов; строились церкви, монастыри и школы. Имея перед глазами пример Константинополя, Ярослав сознавал, что главный город большой державы должен быть не только хорошо защищен, но и красив, поэтому он приглашал художников и архитекторов, творивших городское убранство. Как уэссекский король Альфред за полтора века до него, он призвал ученых людей, чтобы они перевели на славянский язык священные книги и иные важные сочинения, и также, как Альфред, он привел в систему и записал законы.

Ярослав достиг многого. В исторической литературе неоднократно указывалось на то, что при нем Киевская Русь вышла на арену европейской политики. Но если судить непредвзято, в это время ее уже нельзя считать норманнским государством. За две сотни лет смешанные браки, смена языка и религии, признание славянских обычаев привели к постепенной ассимиляции «русов» с местным населением, а с усилением византийского влияния этот процесс пошел еще быстрее. В правление Ярослава (1019–1054 гг.) мир с Византией был нарушен один раз: в 1043 г. князь опрометчиво пожелал продемонстрировать империи свою силу и послал сына с флотом к Константинополю. Как ни печально, флот он на этом потерял, но одновременно утратил всякие иллюзии относительно могущества Киева в сравнении с империей — и это было к лучшему. Ибо от связей с Византией зависело теперь не только благоденствие, но и само существование Киевского княжества. Киев стал проводником византийского влияния и тем самым определил многое в дальнейшей судьбе Руси.

Однако вклад норманнов в русскую историю не ограничивается только созданием киевского княжества. Им можно поставить в заслугу, правда, не "основание русского государства" (что шведам часто и незаслуженно приписывают), но основание торговых городов, которые продолжали жить и процветать благодаря их усилиям. Самые крупные и влиятельные из этих городов — Новгород, Белоозеро, Изборск, Полоцк, Ростов, Смоленск, Чернигов — сыграли решающую роль в становлении славянской государственности на территории от Ладожского озера до Черного моря. Формирование русского государства происходило постепенно, весьма сложными путями, и русы были заметной и важной, но не единственной задействованной при этом силой. Вопрос о том, с какого момента историю Киевского княжества уже нельзя рассматривать в рамках истории викингов, остается открытым. По строгим оценкам граница проходит по IX в.; еще более суровые критики утверждают, что никакой тесной связи между Русью и Скандинавией не было изначально. Беспристрастный наблюдатель с легкостью заметит, что большинство скандинавских историков ревностно отстаивают «норманистскую» теорию, в то время как российские историки не менее ревностно пытаются ее опровергнуть. В законах, обычаях, социальных установлениях и формах денежного обращения Киевского княжества, говорят они, так же как в языке, искусстве, верованиях и преданиях скандинавские истоки едва ли прослеживаются достаточно отчетливо; а все сообщения арабских и византийских источников можно соотнести со «скандинавскими» норманнами, и только с ними. К основанию русского государства восточнославянские народы и Византия имеют куда больше отношения, чем норманны, хотя при этом не следует полностью сбрасывать со счетов арабское и тюркское влияние.

Так или иначе, некий разрыв произошел во времена Владимира. Обращение в православную веру, притом что шведы оставались язычниками, и принятие в качестве «официального» славянского языка совпали по времени с резким уменьшением импорта арабского серебра в Скандинавию (129). Некоторый спад наметился уже во времена Святослава; его связывают с приостановкой волжской торговли, последовавшей за нападением Святослава на Булгарский каганат, но вызванной также нехваткой серебра в арабских странах. Нас, однако, в данном случае больше интересует сам факт, а не причины. Скандинавы привыкли к серебру, им требовалось серебро, и когда оно перестало поступать через Русь с востока и из Польши, норманны обратили свои взоры к Германии и Англии. Серебро гарцких копей попадало на север вместе с другой военной добычей, а со временем, все больше за счет торговли, серебряные английские монеты входили в данегельд. Бирка переживала упадок начиная с 970 г., ибо ее благополучие зиждилось на торговле с Русью. Теперь интересы Швеции и Киевского княжества далеко не во всем совпадали, а в каких-то областях оказались прямо противоположными (130). Русы преследовали свои цели с оглядкой на Византию, и пропасть, разделившая Швецию и "Большую Швецию", становилась все шире. Во времена Ярослава это отстранение было не столь заметно благодаря откровенным норманнским симпатиям князя, но и он не сумел повернуть время вспять. После смерти Ярослава в 1054 г. история Востока уже не содержит в себе ничего, имеющего отношение к нашей теме.

Или почти ничего. Скандинавские «верингские» дружины просуществовали еще по крайней мере двадцать лет. Нет ничего удивительного в том, что предприимчивые и отважные норманны поступали на службу к византийским императорам: та же неистребимая жажда славы и богатства приводила их сородичей в дружину Хигелака в начале VI в., Харальда Прекрасноволосого — в конце IX в. и Кнута Могучего — в начале XI в. Война была выгодным и уважаемым ремеслом. А где еще военная служба могла быть столь почетной и вознаграждаться так щедро, как в великолепном, богатейшем городе на Босфоре? Известно, что отряды, а иногда и целые небольшие армии русов нередко выходили на битву с врагами империи. Источники сообщают довольно много об их военных походах в X в.: они высаживались на Крите и южном побережье Италии, сражались в Месопотамии и Далмации, умирали в песках Прикаспия. Их корабли бороздили воды разных морей. Около 1000 г. веринги получили статус личной гвардии императора. "Варвары с секирами" несли службу при императорском дворе до начала XIII в., но после 1066 г. состав этих дружин качественно изменился. Во времена славных, порой чудовищных и по большей части ничем не подтвержденных подвигов Харальда Сурового в 1034–1042 гг. веринги были в основном выходцами из Скандинавии, но после нормандского завоевания Англии множество англосаксов и «английских» данов, бежавших из родной земли, стали наемниками в Константинополе. Там они встретили немало так и не нашедших своего счастья французов и нормандцев. Вскоре верингская гвардия стала по преимуществу английской, а не норманнской — забавный пример взаимосвязи викингской экспансии на западе и на востоке.

Еще один аспект русско-шведских связей заслуживает того, чтобы рассмотреть его здесь, — многочисленные рунические надписи, рассказывающие о путешествиях и гибели сынов шведской земли на востоке. "Рёгнвадьд вырезал эти руны по Фастви, своей матери, дочери Онема. Она умерла в Эде, упокой Господи ее душу. Рёгнвальд вырезал эти руны: он был в греческой земле предводителем войска". "Тола воздвиг этот камень по своему сыну Харальду, брату Ингвара. Они отправились далеко за золотом и на востоке стали пищей орлов. Они умерли на юге, в Сёркланде" (Грипсхольм, Сёдерманланд). Странствие Ингвара Путешественника на восток стало достоянием легенды, но и истории тоже — двадцать пять мемориальных камней восточной Швеции воздвигнуты в середине XI в. в память о тех, кто ушел в Сёркланд с войсксгл Ингвара и не вернулся. Впрочем, не все путешествовали так далеко. О некоем Сигвиде говорится: "Он погиб в Хольмгарде, кормчий, со своими людьми" (Эстаберг, Сёдерманланд). О Спьяльбоди: "Он упокоился в Хольмгарде, в церкви Святого Олава" (Сьюста, Упплёнд). Среди погибших были не только воины: камень в Мервалле воздвигла любящая жена по своему мужу, торговавшему в Прибалтике. "Сигрид воздвигла этот камень по своему мужу Свейну. Он часто плавал в Семгали на своем красивом корабле вокруг Доменсеса". Порой на камнях были вырезаны скальдические стихи, как, скажем, на камне, воздвигнутом по Торстейну в Тюрине (Сёдерманланд). Содержание их таково: "Кетиль и Бьерн воздвигли этот камень по Торстейну, своему отцу, и Энунд по своему брату, и дружинники по своему вождю, и Кетилауг по своему мужу. Эти братья были лучшими из людей и доблестнейшими из воинов. Они обходились с дружинниками как подобает. Он пал в битве на востоке, на Руси, во главе войска, лучший из людей этой земли". Иногда надписи были очень краткими, как на камне в Тимансе (Готланд): "ormiga: ulfuair: krikiaR: iaursaliR: islat: serklat" — "Ормика, Улфир, Греция, Иерусалим, Исландия, Сёркланд".

Но, наверное, самая впечатляющая из рунических надписей, относящихся к странствиям шведов на восток, находится в городе, который викинги никогда не тревожили. В Венеции, у входа в Арсенал стоят четыре стража-льва. Две из этих скульптур привезены были в конце XVII в. из Пирейской гавани в окрестностях Афин. Самая большая статуя, в 3,5 метра высотой, высечена из белого мрамора. Могучий зверь, сотворенный греческим художником, сидит суровый и настороженный, а на его спине видны полустертые руны, высеченные шведскими воинами во второй половине XI в. Шведы вырезали надпись недостаточно глубоко: прочесть ее нельзя. А жаль, ибо, как писал Брёндстед, "любопытно было бы знать, что шведский викинг желал сообщить греческому льву". Можно было бы превратить этого льва в своего рода символ вечного греческого начала и преходящего могущества викингов в контексте Византии, но когда стоишь и смотришь на прекрасную статую, не хочется думать о подобных вещах.

Глава 5. Экспансия на запад: Исландия, Гренландия, Америка

Безбрежный, неизведанный океан к западу от Норвегии и Британских островов словно бросал вызов викингам Скандинавии, искателям новых земель, жадным до богатства и славы. Они приняли этот вызов, едва научились строить корабли, пригодные для океанских плаваний. Главной движущей силой, побуждавшей норманнов продвигаться на запад, заселять мелкие острова Атлантики, затем Исландию и Гренландию и, наконец, попытаться основать поселения на Американском континенте, была нехватка земель и пастбищ. При этом Исландия, ставшая второй родиной для многих норвежских поселенцев, единственная из всех «чистонорманнских» заморских колоний, успешно просуществовала долгое время, и потому она заслуживает нашего особого внимания.

Основной предпосылкой открытия и заселения Исландии, начавшегося в 860-870-е гг., было освоение Фарерских островов. Первыми поселенцами там, как и в Исландии, стали ирландские отшельники, "отвергшие Ирландию" и искавшие уединения за бурными водами северных морей. Ирландский монах Дикуил описывает острова, окружающие Британию, в трактате "Об измерении круга Земли" (825 г.).

"В океане к северу от Британии есть много других земель, коих можно достичь за два дня и две ночи морского плавания, если выйти в море с самого северного из Британских островов при постоянном и сильном попутном ветре. Один святой муж (presbyter religiosus) уведомил меня, что, проведя в море два летних дня и ночь между ними, он добрался до тех островов в небольшой лодке на две скамьи. Почти все острова отделены друг от друга узкими проливами, и некоторые очень малы. Около сотни лет они служили прибежищем для отшельников из нашей Скотий (Ирландии). Ныне же, из-за набегов пиратов с севера, они стали безлюдны, как то и было от начала мира, и отшельников там нет, лишь пасутся несчетные стада овец да гнездится великое множество разных морских птиц. Мне никогда не встречалось упоминаний о тех островах в ученых книгах".

Большинство исследователей полагают, что в приведенном отрывке Дикуил описывает Фарерские острова (Ферейяр, или Овечьи острова). Далее он упоминает Исландию:

"Прошло уже тридцать лет с той поры, как монахи, жившие на этом острове [Туле] с первого дня февраля по первый день августа, рассказывали мне, что там не только во время летнего солнцестояния, но также и во дни до него и после него в вечерний час заходящее солнце скрывается лишь на краткое время, словно за небольшим холмом, и темноты не бывает, так что, каким бы делом человек ни желал заниматься, он справится с ним без труда, как при свете дня, даже если он возьмется выискивать вшей у себя в одеждах. А если кто поднимется на высокую гору, то он будет видеть солнце постоянно…

Заблуждаются те, кто писал, будто сей остров окружен замерзшим морем и будто с весеннего равноденствия по осеннее там всегда день и нет ночи, и, наоборот, будто с осеннего равноденствия по весеннее всегда ночь; ибо люди, плававшие туда зимою, в самые холода, все же достигли его берегов и, пока жили на острове, все время, за исключением дней зимнего солнцестояния, наблюдали смену ночи и дня. Но в одном дне плавания от этого острова на север они обнаружили замерзшее море" (131).

Опираясь на свидетельства Дикуила, можно предположить, что ирландские отшельники появились на Фарерских островах вскоре после 700 г. Монахи оставались единственными тамошними поселенцами около сотни лет, пока их не вытеснили норманны. О первых фарерцах-скандинавах нам практически ничего не известно. Самым влиятельным человеком среди них был, по-видимому, некий Грим Камбан, который явился, вероятней всего, из Ирландии или с Гебридских островов (а не прямо из Норвегии, как утверждается в "Саге о фарерцах"). Не исключено, что он был христианином, но, тем не менее, когда Грим умер, фарерские поселенцы стали поклоняться ему и приносить жертвы.

Как и в Норвегии, основой хозяйства на островах было овцеводство. Овец выпасали в долинах, прорезавших крутые горные кряжи; кроме того, фарерцы при помощи сетей и багров охотились на гнездившихся на отвесных утесах птиц, ловили рыбу и забивали китов (охота на китов и тысячу лет назад, скорее всего, выглядела так же, как и сейчас: китов и дельфинов загоняли на мелководье, а затем убивали, разделывали и потрошили на залитых кровью отмелях). Кроме того, всякий викинг мог получить небольшой дополнительный доход от морского разбоя или торговли.

Ни изрезанные глубокими фьордами берега, ни мелкие проливы меж островами, проходимые лишь по высокой приливной воде, ни яростные приливно-отливные течения, ни постоянные дожди, ни туманы и бури, угрожавшие мореплавателям во всякое время года, ни даже исключительная удаленность от других земель (320 километров от Шетландских островов, 400 километров от Исландии), — иными словами, ничто из того, что делало Фарерские острова столь привлекательными для ирландских отшельников и монахов, селившихся здесь небольшими религиозными общинами, не помешало норманнам, в конце концов, утвердить тинг в Торсхавне и обосноваться на островах, полностью сохранив и привычный жизненный уклад, и старинные обычаи, включая свою излюбленную кровную месть.

Норманны, пришедшие на Фарерские острова, получили всевозможные сведения об этих землях на Оркнейских и Шетландских островах и в Ирландии. Известно, что ирландские монахи достигли Исландии около 790 г., и нет сомнений, что вести об открытии нового острова вскоре разнеслись повсюду, причем охотней других им, разумеется, внимали именно скандинавы, чьи помыслы неизменно были направлены на обретение новых земельных владений, новых пастбищ для своих овец, гаваней для своих кораблей, а также на любые выгодные предприятия, обещающие какой-то доход или добычу. От Фарерских островов до Исландии просто рукой подать, и в целом остается лишь удивляться, отчего первые корабли скандинавов подошли к этому острову лишь около 860 г. Возможно, внимание викингов отвлекали набеги на побережья Западной Европы, участившиеся после 830 г., но не исключено также, что первые плавания к берегам Исландии окончились неудачно или сведения о них просто до нас не дошли.

Так или иначе, норманнское «открытие» Исландии, отраженное в письменных памятниках, связано с именами троих людей (хотя Ари Мудрый сын Торгильса ни словом не упоминает о них в своей "Книге об исландцах", написанной около 1125 г.). Двое из них попали в Исландию случайно, сбившись с курса из-за плохой погоды, третий — следуя за священными воронами (правда, использование священных птиц — прием явно нехарактерный для навигации эпохи викингов и скорее являет собой примету более древних времен). Два из трех первых посещений Исландии ознаменовались одинаковым неприятным инцидентом: порвался трос, с помощью которого за кораблем буксировали лодку с одним или несколькими членами команды, но впоследствии всех удалось отыскать и спасти. Двое из трех первопроходцев поднимались на гору, чтобы как следует осмотреться (нелишняя предосторожность для открывателя новых земель), и обоим не слишком понравилась панорама, представшая их взору. Каждый из трех мореплавателей дал острову имя. Итак, три человека, три плавания, три имени: и теперь, памятуя, что все вышесказанное должно послужить нам предупреждением против излишнего легковерия, мы отправимся в путь по их следам.

Имена мореплавателей, о которых пойдет речь, таковы: швед Гардар; норвежский викинг Наддод и еще один норвежец, Флоки из Рогаланда. "Книга о взятии земли" (в версии Стурлы Тордарсона) называет первооткрывателем Исландии Наддода, но доскональный анализ имеющихся свидетельств заставляет предположить, что первенство все-таки принадлежит Гардару. Источники сообщают, что Гардар покинул Скандинавию не то по воле своей матери-провидицы (согласно "Книге Стурлы"), не то для того, чтобы вытребовать у тестя, жившего на Гебридских островах, наследство своей жены (согласно "Книге Хаука"), В море корабль Гардара сбился с курса; однако, поскольку плаванию сопутствовала удача (и сильный ветер), в конце концов Гардар достиг берегов Исландии у восточного мыса Хорн. Он двинулся вдоль побережья, обогнул почти всю Исландию, зазимовал в Хусавике в заливе Скьяльфанди, а следующим летом окончательно убедился в том, что обнаруженная им земля — это остров (не исключено, что до Гардара и прежде доходили из Ирландии какие-нибудь слухи о нем). Недолго думая, он назвал новую землю своим именем — Гардарсхольм (Остров Гардара) — и по возвращении домой всячески ее расхваливал.

Второй мореплаватель, Наддод, по свидетельству источников, был "большой викинг", по-видимому, наживший себе немало врагов и в Норвегии, и в заморских норманнских поселениях. Он оказался в Исландии по чистой случайности. Шторм пригнал его корабль в Рейдарфьорд в Восточных фьордах. Наддод сошел на берег и поднялся на гору Рейдарфьялль в надежде увидеть дым или другие признаки человеческого жилья. Он ничего не увидел и пустился в обратный путь. Когда викинги покидали Исландию, налетела снежная буря, и снег укрыл склоны горы. Соответственно, они нарекли новую землю Снэланд, Земля Снега, а по возвращении домой, на Фарерские острова, тоже расхваливали ее на все лады.

Третий мореплаватель, Флоки, также был "большим викингом". Он направился к берегам Гардарсхольма-Снэланда с явным намерением там поселиться. Флоки совершил подобающие случаю жертвоприношения, взял с собой скот и прочее добро, а заодно трех священных воронов, которые должны были указать ему путь, "ибо в те времена на севере мореходам был неизвестен магнит". Флоки добрался до Шетландских островов, где потерял одну из своих дочерей, которая утонула в море; затем до Фарерских островов, где оставил другую дочь, выдав ее замуж; и, наконец, направился в сторону Исландии, уповая на своих воронов. Вскоре он выпустил первого ворона: тот взмыл ввысь и полетел назад, к оставшимся за кормой Фарерским островам. Чуть погодя Флоки выпустил второго ворона: тот поднялся высоко в небо, оглядел пустынный горизонт и благоразумно возвратился обратно на корабль. Спустя какое-то время Флоки выпустил третьего ворона: тот устремился вперед, и Флоки, следуя в указанном направлении, вскоре достиг восточного побережья Исландии. Как и Гардар, Флоки обогнул Исландию с юга, вошел в Брейдафьорд и высадился на его северной стороне, в Ватнсфьорде, на побережье, именуемом Бардарстранд. Все лето Флоки и его люди рыбачили и охотились на тюленей, не помышляя о грядущей зиме. Но зима тем не менее наступила в свой срок — холодная и снежная. Весь скот погиб, поскольку Флоки не позаботился заготовить сено. Наступившая весна тоже была очень холодной. Как-то раз Флоки решил подняться на гору, чтобы осмотреться, и, к своему полному разочарованию, обнаружил, что один из южных заливов Арнарфьорда забит льдом. Поэтому Флоки дал острову третье имя, то самое, которым его называют и по сей день, — Исланд, Земля Льда.

Вдобавок ко всем своим злоключениям Флоки задержался с отплытием из Исландии. Из-за сильного юго-западного ветра он не смог обогнуть мыс Рейкьянес и в конце концов пристал к берегу и провел зиму в Боргарфьорде. Херьольву, спутнику Флоки, пришлось пережить леденящие кровь приключения: у лодки, в которой он плыл, оборвался буксирный трос, Херьольва унесло в море, и он чудом не утонул в огромном заливе Факсафлои. Тем не менее он остался жив и смог рассказать о случившемся. По возвращении в Норвегию Флоки не нашел для Исландии ни одного доброго слова, в то время как Херьольв, от которого трудно было бы ожидать беспристрастности, напротив, рассказывал, что в Исландии кое-что хорошо, а кое-что плохо. Третий из спутников Флоки, Торольв, которого не смутило ни наличие льда, ни отсутствие сена, утверждал, будто земли на острове до того благодатны, что каждая травинка источает из себя масло, из-за этого — то ли от восхищения, то ли в насмешку — Торольва прозвали Торольв Масло.

Со следующего десятилетия отсчитывается "век заселения" Исландии. Ари Мудрый описал прибытие на остров первопоселенца Ингольва сына Арна в нескольких десятках слов, с которых, собственно, и начинается история Исландии (132). В "Книге о взятии земли" этот эпизод описан более развернуто — в таком виде он, собственно, и вошел в исландскую историографию.

Итак, около 870 г. двое норвежцев, молочные братья Ингольв сын Арна (или Бьёрнольва) и Лейв сын Хродмара, рассорились со своими давними союзниками и друзьями, троими сыновьями ярла Атли Тощего из Гаулара. Причина ссоры была проста: зимой на пиру один из сыновей ярла сгоряча поклялся, что не женится ни на какой другой женщине, кроме Хельги, сестры Ингольва и невесты Лейва. Следующей весной безрассудный юноша поплатился жизнью за необдуманные слова, и в тот же год под горячую руку был убит один из его братьев. Затем последовала расплата: молочные братья лишились своих владений в Норвегии, после чего немедля снарядили корабль и отбыли на поиски той земли, которую, по слухам, недавно открыл Флоки с воронами. Ингольв и Лейв исследовали окрестности Альптафьорда в Восточных фьордах, зазимовали на острове, а затем вернулись домой в Норвегию с твердым намерением перебраться в Исландию навсегда. Спустя три или четыре года они отправились в путь на двух кораблях вместе со своими родичами, сподвижниками, слугами и несколькими рабами-ирландцами. Ввиду исландского побережья набожный Ингольв бросил за борт столбы почетной скамьи и поклялся, что поселится там, где Тор сочтет нужным пригнать их к берегу. Первую зиму Ингольв провел на южном побережье, на высоком мысу Ингольвсхофди. Корабль, на котором плыл Хьорлейв (то есть Меч-Лейв: он получил приставку к своему имени после того, как вынес сверкающий меч из некоего подземелья или погребального кургана в Ирландии), отнесло примерно на сотню километров к западу, к другому мысу, соответственно получившему название Хьорлейвсхофди. Здесь ирландские рабы взбунтовались и предательски убили Хьорлейва и его соратников-норвежцев, а затем, забрав с собой женщин и то добро, какое смогли унести, бежали на лодке на скалистые острова, видневшиеся неподалеку в море на юго-западе. Там беглых ирландцев настиг Ингольв и перебил их всех до последнего человека, из-за чего, согласно "Книге о взятии земли", острова стали называться Вестманнейяр, острова западных людей, то есть ирландцев. Тем временем рабы Ингольва отыскали столбы почетной скамьи — их выбросило на берег в том месте, где ныне стоит Рейкьявик, — и следующей весной Ингольв перебрался туда, выстроил дом и взял себе землю, по площади большую, чем иные из норвежских королевств. Часть своих новых владений Ингольв раздал спутникам и друзьям. Таким образом, уже в самом начале исландской истории возникла практика занятия и раздачи земли, которая впоследствии привела к образованию локальных сообществ поселенцев под предводительством представителей местной знати. В "век заселения" подобная практика распространилась в Исландии повсеместно, и тем самым были созданы необходимые предпосылки для возникновения в будущем удивительной исландской республики с ее законами и общенародными тингами.

Колонизация острова продолжалась. На юго-востоке, точнее, где-то между островом Папей и Папафьордом, и дальше к западу, на лугах Сиды, норманнам встретились папар — ирландские монахи и отшельники, но их было немного, они не имели никакого желания проповедовать пришельцам свою веру и вскоре сочли за лучшее покинуть Исландию. Больше на острове не нашлось никого, так что сражаться было не с кем и не за что — разве что биться с самой землей за право выжить.

Пять шестых площади Исландии оказались непригодны для жизни: огромные пространства, опустошенные вулканическими извержениями, бесконечные лавовые поля, исторгнутая из кратеров порода, пепел, черные пески, скалы, морены и осыпи, трясины и топи, гейзеры и кипящие грязевые источники, безжизненные горы и непроходимые ледники. Реки, берущие свое начало где-то в недоступных центральных областях, с ревом мчали к морю бурные воды — реки яростные и неукротимые, как Тьорса, глубокие и полноводные, как северная или восточная Йокульса, — и почти на всем протяжении их нельзя было ни перейти вброд, ни перекрыть мостами. Первопоселенцам досталась во владение суровая и неприветливая страна. Огонь вырывался из подземных глубин, и временами земли корчилась в судорогах землетрясений, словно желала сбросить с себя людей. И тем не менее на острове можно было выжить и обрести убежище. На равнинах, на плоскогорьях, в ущельях и на склонах холмов, обращенных к морю, в изобилии росла трава, а в светлые летние месяцы поселенцы выгоняли овец на хейди, высокогорные пастбища. Между горами и морем рос березняк и кустарник. К осени вызревали ковры разноцветных ягод: голубика, черника, брусника. Кроме того, во времена первопоселенцев, когда климат был мягче, на землях, пригодных для пахоты, сеяли хлеб. На берега выбрасывало много прибойного леса. Озера и реки кишели форелью и лососем, в окрестных морях ходили огромные косяки рыбы, водились тюлени и киты, на островах и прибрежных утесах гнездились бесчисленные стаи морских птиц. Добыча сама шла в руки охотников: то был край непуганых птиц и зверей, незнакомых с повадками человека.

Приблизительно к 930 г. все земли в Исландии, пригодные для жизни, оказались заняты. Основную часть поселенцев составляли выходцы из юго-западных областей Норвегии — из Согна, Хёрдаланда и Рогаланда, с родины викингов. Многие приплыли из самой Норвегии, другие — кружным путем через Шотландию, Оркнейские и Шетландские острова, некоторые — через Ирландию или Фарерские острова. Норвежцы принесли в Исландию свой язык, законы, религию и жизненный уклад. Некоторые из первопоселенцев, до того побывавшие в западных заморских колониях, были христианами, причем довольно набожными, что дало возможность их потомкам, принявшим христианство, рассказывать о своих предках поучительные истории. (Примером может служить история Ауд Мудрой, которая велела воздвигнуть кресты на холмах Кроссхолара подле Хвамма в Хваммсфьорде и ходила туда молиться, а после смерти была похоронена на просоленном, заливаемом приливом берегу, ибо не желала покоиться в неосвященной земле, как ее соседи-язычники. Однако не все проявляли подобное благочестие. Хельги Тощий, к примеру, "веровал в Христа, но перед тем, как выходить в море, а также в любую трудную минуту и во всех случаях, которые казались ему важными, приносил клятвы Тору" (133).

Но в большинстве своем первопоселенцы поклонялись богам северного пантеона, и среди них тоже попадались люди, ревностно исповедовавшие свою веру. (В качестве примера можно привести рассказ о Торольве Бородаче с Мостра, который якобы так почитал священное место — гору Хельгафелль (Святая гора), что не позволял причинять там никакого зла ни человеку, ни зверю, а также не позволял никому глядеть в сторону горы, не омыв лица.) К своим соседям-христианам язычники относились вполне терпимо, на чье-либо желание исповедовать христианство смотрели сквозь пальцы, "ибо она (христианская вера) редко приживалась у кого бы то ни было в роду, и часто случалось, что сыновья христиан основывали капища и совершали жертвоприношения; и вся страна оставалась языческой еще много лет".

В "Книге о взятии земли" упомянуты имена примерно четырех сотен поселенцев. Мнения исследователей относительно того, какой процент среди них составляли кельты, расходятся, но, вероятно, мы не слишком погрешим против истины, предположив, что примерно каждый седьмой имел примесь кельтской крови (чаще всего незначительную). Кроме того, у многих исландцев были рабы и наложницы кельтского происхождения (и иногда довольно высокого рода). Вопрос о значимости кельтского (что, как правило, означает ирландского) влияния на историю и культуру Исландии и по сей день остается излюбленной темой долгих и бесплодных дискуссий в кругах историков, этнографов и литературоведов. Но даже самые ревностные приверженцы "кельтских теорий" не могут не согласиться с тем, что колонизация Исландии всецело является заслугой викингов, хотя трудно устоять перед искушением объявить, что многие отличия исландской культуры от норвежской (и в первую очередь расцвет исландской литературной традиции) обусловлены именно ирландским влиянием.

Итак, как мы уже говорили, все земли в Исландии, пригодные для поселения, были заняты примерно к 930 г., по авторитетному свидетельству Ари Мудрого, первого из исландских историков. Колонизации Исландии немало способствовала общая ситуация, сложившаяся около 900 г. Во многих странах экспансия викингов была остановлена: норманны потерпели поражение в Бретани и при Лёвене, были вынуждены, сложив оружие, уйти из Уэссекса и Мерсии, покинуть Дублин, Англси и Гебридские острова, они остались без предводителей в Шотландии и на Оркнейских островах и уже не могли беспрепятственно грабить любое приглянувшееся побережье. С другой стороны, на родине в Норвегии викингам теперь противостояла новая сила: конунг Харальд Прекрасноволосый, объединивший королевство под своей рукой. Исландские источники XII и XIII вв. единогласно утверждают, что Исландия была заселена "из-за той тирании, которую установил (в Норвегии) конунг Харальд" после победы при Хаврсфьорде, и подробно описывают случившееся в прозе и стихах (134). Но мы вряд ли ошибемся, добавив, что и обычные причины — нехватка земель, рост народонаселения, жажда приключений и славы, надежда на удачную торговлю или легкую добычу — также сыграли при колонизации Исландии немаловажную роль.

Харальд Прекрасноволосый, очевидно, проявлял значительный интерес к освоению Исландии и даже пытался как-то регулировать переселение, желая в определенной степени сохранить свою власть и влияние в новооткрытой стране. Ари Мудрый утверждает, что конунг ввел особую пошлину, которую должен был заплатить всякий, кто собирался отправиться в Исландию со своими домочадцами. "Книга о взятии земли" сообщает, что, стремясь помешать поселенцам брать себе слишком большие наделы земли и для того, чтобы предотвратить ссоры из-за земельных угодий, Харальд объявил, что никто не должен брать себе больше земли, чем может обойти вместе со своими людьми за один день, держа в руке факел. В двух версиях "Книги о взятии земли" — в "Книге Стурлы" и "Книге Торда" — содержится, кроме того, любопытная история о датчанине Уни сыне Гардара, первооткрывателя Исландии, который якобы отправился в Исландию по повелению Харальда Прекрасноволосого, дабы сделать весь остров своим (или королевским) владением. Трудно сказать, правда ли это; но как бы то ни было, норвежские конунги продолжали оказывать Исландии и исландцам снисходительное покровительство, одновременно ревнивым взглядом следя за тем, что там происходит. Это продолжалось несколько веков — до полного подчинения острова норвежской короне при Хаконе Хаконарсоне в 1262–1264 гг.

Сведения о поселенцах и занимаемых ими землях представлены в исландских источниках с удивительной подробностью. Разумеется, не все эти сведения верны, но в целом перед нами предстает достаточно убедительная картина заселения Исландии. Находчивые и отважные мореплаватели пересекают северные моря на крепких, привычных к морским плаваниям кораблях, подходят к острову и высаживаются на берег, исследуют безлюдное побережье и его окрестности, оценивают их привлекательность с точки зрения ведения хозяйства, а затем самовластно присваивают приглянувшуюся землю по праву первооткрывателей, наделяют дворами и земельными наделами своих верных сподвижников и начинают жить, не признавая над собой ничьей власти и полагая равными себе лишь немногих других предводителей поселенцев.

Некоторые из них, по свидетельству источников, основывали капища, где поклонялись своим богам, чаще всего Тору, иногда Фрейру, реже — Ньёрду, Бальдру и Тюру. Приверженцев культа Одина было немного, хотя во втором поколении Одина почитал своим небесным патроном один из самых выдающихся людей Исландии, Эгиль сын Скаллагрима. Сохранилось подробное описание святилища (существование которого тем не менее пока не подтверждено раскопками), построенного Торольвом Бородачом с Мостра в Хофстадире в Брейдафьорде (135).

К сожалению, археологические раскопки, проводившиеся в Исландии в тех местах, где, согласно сагам, располагались большие капища, не дали никаких результатов. Почти все (если не сказать, все до единого) свидетельства существования таких святилищ, полученные при раскопках, больше говорят об энтузиазме трудившихся в Исландии археологов XIX в., нежели о религиозном рвении исландских поселенцев. Наверное, рано еще утверждать, что в Исландии (или даже в Скандинавии в целом) вообще не было отдельных, особым образом оборудованных святилищ, однако раскопки пока не подтвердили ни одно из свидетельств, оставленных создателями саг. Не исключено, что отправление религиозных обрядов, жертвоприношения и жертвенные пиры в Исландии происходили по большей части непосредственно на хуторах у богатых людей. Некоторые, вероятно, выделяли для этого в своем доме особое помещение. Можно предположить, что знаменитый «храм» в Хофстадире в Мюватнссвейте принадлежал именно к этому типу, но, поскольку раскопки в Хофстадире не проводились, эта гипотеза пока остается предметом бесплодных дискуссий.

Не подлежит сомнению, что только хёвдинг. то есть богатый и знатный человек, мог позволить себе выделить на своем хуторе место для отправления (пусть даже не слишком частого) ритуалов, не говоря уже о том, чтобы предоставлять быков и коней для жертвоприношений. Это было по силам лишь самым влиятельным людям в округе и, в свою очередь, способствовало повышению их авторитета. Неудивительно, что вскоре хёвдинги, содержавшие капища, получили особый титул — их стали называть годи (godi, "достойный"). До 930 г. в Исландии не было ни центральной исполнительной власти, ни общенародного законодательного органа, и потому реальная власть на местах принадлежала годи. Звание годи не определялось тем, что в собственности человека находился какой-то конкретный земельный участок. Должность годи можно было получить, купить, разделить с кем-либо, потерять или продать; но, по сути дела, и звание, и обязанности годи всегда оставались прерогативой состоятельных и могущественных людей. Другие поселенцы сами решали, кого из годи они будут поддерживать, рассчитывая, что в трудной ситуации он в свою очередь окажет им необходимую помощь. Они могли свободно переходить из общины в общину, но при этом, ослабляя позиции одного годи, неизбежно увеличивали могущество другого, и в целом годи ничего не теряли. Поэтому в 930 г., когда были названы тридцать шесть человек, призванных устанавливать законы и вершить суд, — все эти люди, разумеется, носили звание годи.

Попытка утвердить на острове единые правовые нормы совпала с окончанием "века заселения". К тому времени в исландском обществе возникла настоятельная потребность в разработке определенных механизмов, регулирующих взаимоотношения людей друг с другом, и предводители поселенцев поручили Ульвльоту из Лона дать стране свод законов. Ульвльот отправился в Норвегию, где с помощью своего дяди, Торлейва Мудрого, приспособил к исландским нуждам законы Гулатинга, то есть законы западных областей Норвегии. "И после того, как он вернулся в Исландию, был учрежден альтинг, и с этого времени по всей стране был один закон.

Свод, составленный Ульвльотом, сохранился только в отрывках, причем имеющиеся в нашем распоряжении фрагменты не заслуживают особенного доверия (136). Разумеется, в первых строках закона оговаривались принципы, жизненно важные для переселенцев: "Вот с чего начинался закон язычников: выходя в море, люди не должны помещать на носу корабля никакого изваяния, а если оно у них есть, то они должны его убрать, как только завидят землю. Они не должны подходить к берегу, неся на корабле голову с разинутой пастью, чтобы не испугать духов этой земли.

Тридцать шесть годи, которые возглавляли альтинг, или народное собрание, каждые три года проводили выборы председателя, именовавшегося законоговорителем, и ему предписывалось за эти три года произнести перед альтингом весь свод законов. Законоговорителями были многие выдающиеся люди своего времени: сам Ульвльот, создатель исландской «конституции»; Торгейр с Льосаватна, остававшийся законоговорителем семнадцать лет и провозгласивший введение христианства в Исландии, хотя сам был язычником; Скафти сын Тородда, который был законоговорителем двадцать семь лет и в 1005 г. основал Пятый суд, а впоследствии провел другие важные реформы исландского законодательства. Позднее обязанности законоговорителя исполняли прославленные историки Снорри Стурлусон и Стурла Тордарсон.

Законоговоритель был знатоком законов и в каком-то смысле их воплощением. Он пользовался большим авторитетом, но не обладал никакой властью. Реальная власть принадлежала годи. Разумеется, альтинг представлял собой законодательное народное собрание, в делах которого могли принимать участие все без исключения свободные жители страны, выступая как от себя лично, так и от имени других свободных поселенцев; но при этом он оставался главным образом инструментом аристократического правления в руках знати. Годи могли контролировать все решения альтинга; а вне альтинга, в своем округе, власть любого годи не подвергалась сомнению. Поэтому неудивительно, что годи стремились сохранить существующее положение вещей, и после реформ, проведенных на альтинге 965 г., удержали за собой ключевые позиции в управлении страной. По новому закону Исландия была разделена на четыре четверти: Северную, Южную, Восточную и Западную, а количество годи увеличено до тридцати девяти. В каждой четверти были учреждены местные тинги, созывавшиеся дважды в год, весной и осенью; на весенних тингах, как правило, разбиралось большинство мелких тяжб. В Южной, Восточной и Западной четвертях было по три местных тинга, в Северной — четыре, и каждый из местных тингов возглавляли три годи. Законодательная и судебная власть в рамках альтинга были теперь разделены. Законодательная власть на альтинге принадлежала лагретте, то есть законодательному совету, состоявшему из 142 членов (после принятия христианства в лагретту вошли еще два епископа, и число ее членов достигло 144). Поскольку в Северной четверти было на три годи больше, чем в остальных, то на время альтинга от каждой из остальных четвертей избиралось по три человека, которые могли исполнять в лагретте обязанности годи; таким образом, всего в лагретту входило 48 годи. Каждый годи выбирал себе трех советников (не имевших права голоса). Только лагретта имела право принимать новые законы, а также трактовать старые и вносить в них поправки. Лагретта выдавала официальные «лицензии», даровала прощение при прекращении тяжбы; к мнению лагретты прислушивались при вынесении приговоров. Судебную же власть по новому закону представляли суды четвертей, каждый из которых разбирал тяжбы в своей области страны. Суд вершила судебная коллегия (состоявшая, скорее всего, из 36 судей), она же выносила приговор. Судей назначали годи, председательствовавшие на тингах данной четверти. При разборе тяжбы судьи должны были вынести единогласное решение (решение считалось единогласным, если против него высказывались не больше шести судей). Естественно, судьям не всегда удавалось добиться подобного единодушия, и настоятельная необходимость дополнить судебную процедуру возможностью оспорить приговор в конце концов привела к тому, что около 1005 г. по инициативе Скафти сына Тородда был учрежден апелляционный суд: он именовался Пятым судом, и в состав его входило 48 судей, назначенных годи (для чего общее число годи в Исландии также было увеличено с 39 до 48). Введение Пятого суда было последним значительным изменением, внесенным в исландское законодательство до того, как Исландия утратила независимость в 1262–3264 гг. Таким образом, совершенно очевидно, что, поскольку годи избирали законоговорителя, выносили решения в лагретте, председательствовали на местных тингах, назначали судей, заседавших в судах четвертей и в Пятом суде, и, кроме того, ведали отправлением религиозных обрядов, притом что сами являлись хевдингами, то есть весьма состоятельными людьми, владевшими обширными землями в своих округах, они обладали полной и непререкаемой властью в Исландии в течение всего времени существования исландской республики, то есть от начала заселения страны до конца "эпохи народовластия".

История Исландии хронологически лежит по большей части за рамками эпохи викингов, и потому мы ограничимся только кратким ее обзором. "Век заселения" закончился около 930 г. За ним последовал так называемый "век саг", длившийся до 1030 г., — то самое время, когда в Исландии происходили (или, по мнению тех, кто писал об этом впоследствии, должны были происходить) те события, которые так подробно описаны в исландских родовых сагах. Затем наступил довольно длительный период стабильности и мира, который можно условно назвать "веком расцвета учености", а после него — эпоха Стурлунгов, XIII в. Эта последняя «эпоха» осталась в памяти потомков, во-первых, как период соперничества нескольких борющихся за власть влиятельных исландских родов, приведшего в конце концов (наряду с другими политическими и экономическими факторами) к тому, что Исландия утратила независимость и попала под власть норвежской короны, и, во-вторых, как время, когда были записаны саги, которые и по сей день составляют славу исландской истории и культуры.

Некоторые факты из истории Исландии заслуживают более пристального рассмотрения. Исландское общество изначально было языческим: это обстоятельство имело первостепенное значение для развития исландского законотворчества, а также исландской литературы. Тем не менее, когда христианство пришло на север, христианская проповедь достигла и берегов Исландии. Опираясь на материал саг, исследователи традиционно связывают христианизацию Исландии с миссионерским рвением норвежского конунга Олава сына Трюггви. Тем не менее в данном случае свидетельства саг, скорее всего, вводят нас в заблуждение. Влияние англосаксонских и германских миссионеров в Исландии было слишком заметным, чтобы считать вмешательство норвежского конунга необходимым условием для христианизации острова. Первым христианским проповедником, прибывшим в Исландию, был немецкий клирик Тангбранд. Он пользовался столь же прямолинейными и доходчивыми аргументами, к каким прибегал Эжен в Скаре (137) или англосаксонский миссионер Вульфред в Уппсале (138). Тангбранд крестил нескольких влиятельных хёвдингов, затеял пару ссор, вдохновил ирландцев на сочинение хулительных стихов, убил двух-трех человек из своих противников, после чего отправился восвояси и, вернувшись на родину, заявил, что остров населяют закоренелые язычники. Вторую попытку принести в Исландию христианскую веру предпринял священник Тормод (согласно "Kristni Saga", он прибыл из Англии, скорее всего из Данело). По свидетельству Ари Мудрого, деятельность Тормода в конце концов привела к расколу на альтинге: оказавшиеся в меньшинстве христиане (среди которых было по крайней мере три годи) и язычники, представлявшие большинство населения, заявили, что не желают жить по общим законам. Казалось, исландцы неминуемо разделятся на два враждебных лагеря (139). "Тогда христиане выбрали своим законоговорителем Халля из Сиды, а тот пошел к годи Торгейру из Льосаватна и дал ему три марки серебра за то, чтобы тот выступил как законоговоритель. Это было небезопасно, потому что Торгейр был язычником. Торгейр пролежал весь день, накрыв голову плащом, так что никто не мог заговорить с ним. На следующий день народ пошел к Скале Закона. Торгейр потребовал тишины и сказал: "Мне думается, что дела наши запутаются безнадежно, если у нас не будет одних законов для всех. Если закон не будет один, то и мира не будет, а этого нельзя допускать. Теперь я хочу спросить язычников и христиан, согласны ли они, чтобы у них были общие законы, которые я сейчас скажу?" Все сказали, что согласны". После этого Торгейр объявил свое решение, которое, наверное, оказалось полной неожиданностью для язычников: он постановил, что отныне все люди в Исландии должны стать христианами, приняв крещение холодной или теплой водой. Некоторые старые языческие обычаи было разрешено сохранить: в частности, дозволялось есть конину, выносить из дома новорожденных детей и тайно совершать жертвоприношения языческим богам (140). Впрочем, через несколько лет все эти оговорки были отменены (141).

Исландия оставалась языческой страной с 870-го по 1000 г., и это значит, что ее история дает нам детальное (хотя далеко не бесспорное) представление о том, как происходило становление северной языческой народности. Но кроме того, это означает, что почти вся исландская литература, как поэзия IX и X вв., так и родовые саги, записанные в XIII столетии, прямо или косвенно (поскольку в сагах находит свое отражение интерес ученых-историков XIII в. к своему языческому прошлому) связана со старой религией. В дополнение к родовым сагам в Исландии сохранились так называемые саги о древних временах — повествования о древней истории Норвегии, Дании и Швеции, в которых смешаны мифы, легенды, народные сказки и псевдоисторические предания. Замечание Саксона Грамматика, утверждавшего, что исландцы "каждое мгновение своей жизни посвящают обогащению наших знаний о деяниях чужеземцев (то есть неисландцев)", следует, разумеется, счесть риторическим преувеличением, — в конце концов, кто-то в Исландии временами все-таки косил сено и сбивал масло, а кто-то еще успевал проводить в жизнь северный кодекс доблести, — но Саксон, конечно, имел полное право восхищаться тем усердием и прилежанием, какое проявляли исландцы, "собирая и препоручая своей памяти" всевозможные исторические и мифологические сведения, которые он впоследствии щедрой рукой разбросал по страницам "Деяний данов". С неменьшим рвением они восстанавливали генеалогии и историю своих предков, с неприкрытой гордостью возводя собственную родословную к язычникам, поклонявшимся Тору или Фрейру, а то и прямо к Высокому, к самому Одину. Исландская литература, как и повседневная жизнь Исландии, уходит корнями глубоко в языческое прошлое. Несомненно, именно стремление сохранить память об этом прошлом заставило Снорри Стурлусона написать тот общий обзор северной мифологии и скальдического искусства, который мы сейчас называем Младшей или Снорриевой Эддой. Но и христианизация острова стала не менее важным фактором для становления исландцев как народа. После принятия христианства упрочились и расширились связи Исландии с Европой: из далекого оплота язычества на Крайнем Севере она сразу же превратилась в полноправного члена христианского европейского сообщества. Вся европейская наука последующих столетий была христианской по своей сути; и именно в Исландии преимущества христианской учености сказались в полной мере. Поначалу священнослужителей на острове было очень мало. Эту роль, как и в других скандинавских странах, брали на себя чужеземцы, в основном выходцы с Британских островов или из Германии. Возможно, именно они принесли в Исландию латинский алфавит. Но спустя всего одно поколение после принятия христианства среди клириков появляются отпрыски известных исландских родов: самый знаменитый из них — Ислейв, сын знатного хёвдинга Гицура Белого.

Согласно источникам, Гицур был среди тех первых исландских годи, которых крестил Тангбранд. Просвещенный и образованный человек, Ислейв первым из исландцев получил епископский сан (1056–1080 гг.). После него епископом стал его сын, Гицур, сын Ислейва: он ввел на острове церковную десятину, позаботился о раздаче пропитания беднякам, утвердил имущественный ценз налогообложения бондов и создал в Исландии два епископства — одно в Скалхольте, на юго-западе страны, другое в Холаре, на севере. Не исключено, что именно по его указанию были частично записаны исландские законы. Двое современников Гицура, Сэмунд Мудрый (1056–1133) и Ари Мудрый сын Торгильса (1067–1148), стоят у истоков исландской историографической традиции, хотя нынешние исследователи, как правило, единодушно отдают первенство за Ари, ибо он, в отличие от Сэмунда, писавшего по-латыни, использовал родной язык. Принятые ими (к двум названным именам следует добавить также имя Кольскегга Мудрого, умершего около 1130 г.) (хотя не вполне научные) принципы историописания стали достоянием последующих поколений исландских историков. В XIII в. теми же методами пользовался Снорри Стурлусон при написании "Круга Земного", и они же легли в основу подробного рассказа о кровавых событиях, предшествовавших падению исландской республики, известного нам как "Сага о Стурлунгах".

В XIII в., как уже говорилось выше, были записаны также исландские родовые саги. Более ста двадцати родовых саг и кратких рассказов (так называемых "прядей об исландцах") вкупе представляют собой весьма вольное изложение истории Исландии X — первой трети XI в. Основное их содержание составляют распри между представителями знатных исландских родов. Разумеется, рассказчики, авторы и переписчики вносили в эти повествования немало своего, порой давая волю собственной фантазии. В целом родовые саги — это и больше, и меньше, чем история. В основе лучших из них, — а вернее, почти всех, — лежат реальные события, но содержание саг во многом определялось общими представлениями о природе исторического процесса, существовавшими в головах у их авторов и рассказчиков. Для рассказчика саги история — это повествование об отношениях человека с предопределенной ему судьбой. Сага не содержит точного и беспристрастного изложения известного фактического материала: она представляет собой авторскую версию событий и потому может быть произвольно сокращена, дополнена новыми подробностями, изменена или даже искажена — случайно или по недопониманию. Так, разные версии "Книги о взятии земли" приписывают первенство в открытии Исландии разным людям, дополняя повествование о первых трех плаваниях в Исландию такими художественными деталями, как сбившийся с курса корабль или разорвавшийся буксирный трос. Две саги, описывающие плавания в Виноградную страну, как мы увидим ниже, существенно противоречат друг другу в тех местах, где на первый взгляд ошибиться совершенно невозможно. Но если мы подойдем к оценке исландских саг с другой стороны, если мы будем рассматривать их как литературные произведения, в которых поступки людей исследуются средствами художественного повествования, то у нас не останется ни малейших сомнений в том, что "Сага о Ньяле", "Сага об Эгиле" и "Сага о Греттире" (назовем только три шедевра, принадлежащих к исландской саговой традиции) не только обогащают, но и в значительной мере изменяют все наши представления о средневековой европейской прозе.

Но в сам "век саг" славу исландцев составляла поэзия. В те времена она поистине обрела статус национальной индустрии, и исландские поэты-скальды с успехом торговали своим искусством за рубежом. Грандиозное "Прорицание вёльвы", входящее в состав "Старшей Эдды", было сложено в Исландии около 1000 г. Величайший из скальдов, Эгиль сын Скаллагрима из Борга, родился около 910 г., а умер примерно в 990 г. Кормак, Халльфред Трудный Скальд и Гуннлауг Змеиный Язык — три скальда с подозрительно похожими биографиями — прославились как творцы любовной поэзии у себя дома и как придворные поэты в чужих краях. Друг Эгиля, Зйнар Звон Весов, стал придворным скальдом ярла Хакона из Хладира, правившего Норвегией до 995 г.; Сигват сын Торда был не только скальдом, но и другом, советником и послом Олава Святого; племянник Сигвата, Оттар Черный, демонстрировал свое искусство в Швеции, при дворе Олава сына Эйрика, и в Норвегии, при дворе Олава Святого; Тормод Скальд Черных Бровей пал вместе с Олавом Святым в битве при Стикластадире в 1030 г. С тех пор как норвежец Эйвинд Погубитель Скальдов после смерти своего повелителя Хакона Доброго (около 960 г.) отошел от дел и до конца XII в. должность придворного поэта при дворе норвежских конунгов оставалась в монопольном владении исландских скальдов.

В самой Исландии скальдов было еще больше. Многие простые бонды умели искусно складывать скальдические стихи, или висы. Поводом для создания висы мог послужить любой случай, например немудреная перебранка с хозяином соседнего хутора, приобретавшая, таким образом, значимость и величие. Некоторые со временем становились настоящими мастерами, знатоками своего дела, как, например, Торарин Черный, чьи висы сохранились в составе "Саги о людях с Песчаного Берега", или Вига-Глум, о котором была сложена отдельная сага, где рассказывается о его жизни, о совершенных им убийствах и о сложенных им стихах. Разумеется, не следует думать, что скальды в своих стихах всегда говорили правду: сочиняя хвалебную или хулительную вису, придворные поэты могли руководствоваться самыми разными соображениями. Эгиль сын Скаллагрима сложил хвалебную драпу из двадцати куплетов об Эйрике Кровавая Секира, все содержание которой сводится к утверждению, что Эйрик был храбр и щедр. Кроме того, поскольку повод, по которому была сказана та или иная виса, часто нам неизвестен, мы не всегда можем до конца уяснить ее содержание; также нельзя поручиться за то, что скальдические строки, сохранившиеся в составе саг, стоят на своем месте в первоначальном контексте или что они действительно принадлежат эпохе викингов, а не были дописаны позже. Финнар Джонсон когда-то заявил, что готов пойти в огонь, отстаивая тезис об историчности исландских саг и скальдической поэзии, и остаться невредимым. Едва ли кто из нынешних исследователей разделяет его точку зрения. Тем не менее можно только поражаться тому, как сумела эта суровая и неприютная земля, этот далекий холодный остров, население которого никогда не превышало 60 000 человек, породить такое богатство — десятки поэтических и исторических произведений и саг. Inopiam ingenio pensant. "Они бедность свою разумом обращают во благо". Едва ли мы согласимся с этим изречением Саксона Грамматика, но если признать, что славу нации составляет ее духовное наследие, то исландские поэты IX–X вв., историки XII–XIII столетий и безвестные сказители, передававшие саги из уст в уста, сделали для своей родины больше, чем законоговорители и судьи, языческие жрецы и христианские епископы, предприимчивые хёвдинги и зачинатели родовых распрей. Ибо именно их творчество составляет основной вклад Исландии в историю эпохи викингов и последующих столетий.

Однако не меньшую славу в глазах потомков исландцам принес другой эпизод их истории. Именно исландские мореплаватели пересекли Атлантический океан, основали поселения в Гренландии и в конце концов высадились на восточных берегах Северной Америки. Из всех морских походов эпохи викингов эти плавания более всего поражают наше воображение.

История океанских плаваний начинается в 982 г., когда некто Эйрик Рыжий, уроженец Ядра на юго-западе Норвегии, объявленный у себя на родине вне закона за убийство, был по сходной причине изгнан из Хаукадаля в Исландии. Он переехал на запад острова, там затеял новую распрю, и его объявили вне закона на три года на тинге мыса Торсес в Брейдафьорде. Поскольку Эйрик не мог оставаться в Исландии и не мог вернуться в Норвегию, он решил плыть на запад, чтобы разыскать и исследовать новую землю, которую примерно пятьдесят лет назад видел один норвежец по имени Гуннбьёрн, когда его унесло штормом на юг, а потом далеко на запад от побережья Исландии (142). Эйрик вышел в море у ледника горы Снэфелль (расположенной на 65° северной широты) и достиг побережья Гренландии у Ангмагссалика. Оттуда он направился на юг вдоль берега, миновал мыс Фарвель и высадился на западном побережье острова. Вероятно, Эйрик весьма порадовался тому, что открыл новую землю. Остров казался ему весьма привлекательным; в глазах Эйрика он имел много преимуществ перед Исландией, главным из которых было отсутствие людей — вся эта земля оказалась ничейной. Пустынные каменистые острова, мысы и фьорды, холмы у подножия ледниковой шапки, озера и реки и — самое важное — зеленые склоны с густой травой и побережья, заросшие кустарником, — все это Эйрик мог объявить своим, и, он, не теряя времени, так и сделал.

Три года Эйрик со своими людьми исследовал земли, лежащие между мысом Херьольвснес и Эйриксфьордом, и подыскивал удобные места для будущих хуторов. Он отметил, что на острове водится много диких зверей: медведи, лисы, олени-карибу. В море, в озерах и реках кишела рыба, у побережья резвились киты и тюлени, на скалах гнездились птицы, никогда не видевшие человека, незнакомые с силками или охотничьей сетью. Как только истек срок изгнания, Эйрик поспешил обратно в Исландию, чтобы подготовиться к переселению в открытую им землю. Он не слишком погрешил против истины, назвав ее Гренландией, то есть Зеленой страной: берега ее фьордов, особенно на юго-западе, действительно были зелеными; вдобавок Эйрик считал, что хорошее имя острову не помешает.

За десять лет до этого Исландия пережила жесточайший голод, и в любом случае все пригодные для поселения земли на острове давно были заняты. И богатым и бедным исландцам приходилось затягивать пояса. Поэтому в 986 г., когда Эйрик снова поплыл в Гренландию, с ним отправилось 25 кораблей. Четырнадцать доплыли благополучно — и в Гренландии было основано первое поселение, так называемое Восточное поселение в районе современного Юлианехоба. В пору его расцвета в состав поселения входило 190 хуторов, 12 приходских церквей, епископская резиденция в Гардаре (Игалико), мужской и женский монастыри. Через десять лет после того, как были построены первые хутора Восточного поселения, исландцы основали Западное поселение в районе современного Готхоба. В XIV в. в Западном поселении насчитывалось примерно 90 хуторов и 4 церкви (143). Чуть севернее Восточного поселения, возле современного Ивигтута, располагалось еще около 20 хуторов. Практически все первые поселенцы приплыли из Исландии. Их было не более 450 человек, но в конечном итоге население Гренландии возросло до 3000 человек.

Общественные институты в Гренландии были организованы по исландскому образцу: народная республика со своим национальным тингом и сводом законов. Гренландцы исследовали окрестные земли, охотились, торговали и благоденствовали. Они предлагали на продажу меха и шкуры, веревки, шерстяные ткани, тюлений жир, моржовую кость и клыки, а также белых медведей и соколов. Взамен они получали зерно, изделия из железа (в том числе оружие), строевой лес, одежду европейского образца и предметы роскоши. Почти все эти товары поступали в Гренландию из Норвегии. В 1261 г. Гренландия утратила свою независимость (на год раньше Исландии) и стала норвежской колонией — самым Дальним из норвежских владений, самой далекой, забытой колонией норвежского королевства, потерявшего свое былое могущество и раздираемого династическими распрями.

Но в 1000 г. скандинавы еще не утратили страсти к освоению и исследованию новых земель. Они продвигались к северу в поисках природных богатств, пригодных для жизни территорий новых пастбищ для своих овец. Автор "Королевского зерцала" середины XIII в., описывая Гренландию, сообщает, что гренландцы "часто совершали путешествия в глубь страны и поднимались на высокие горы, чтобы осмотреть местность и выяснить, нет ли поблизости каких-нибудь пригодных для жизни земель, свободных от ледников. Но нигде не было видно таких земель, кроме тех, которые они уже заняли на узкой прибрежной полосе" (144). К северу от Западного поселения гренландцы обнаружили прекрасные охотничьи и рыболовные угодья. Здесь же, между Хольстейнборгом и мысом Нугсуок, на берега выбрасывало много прибойного леса. Гренландцы называли эти места Нордсета, Северные угодья: здесь они охотились на моржей, нарвалов, белых куропаток, северных оленей и знаменитых гренландских белых медведей. Еще дальше на север, возле Упернавика, на острове Кингигторсуак (около 73° северной широты) в 1824 г. был обнаружен камень с рунической надписью, гласящей, что в 1333 г. трое скандинавов-гренландцев зимовали на этом острове. Раньше, в 1267 г., гренландцы из Восточного поселения добрались до залива Мелвилл (76° северной широты), обнаружили следы скрэлингов на Кроксфьярдархейди, на побережье залива Диско и благополучно возвратились домой. В нашем распоряжении имеются свидетельства того, что гренландцы плавали на северо-запад. На островах Канадского Арктического архипелага было обнаружено несколько каменных сооружений: два — на берегах пролива Джонс (76°35′ северной широты) и еще два — на острове Вашингтона Ирвинга (79° северной широты); но, скорее всего, эти плавания были неудачными или безрезультатными и потому не удостоились упоминаний в анналах и сагах (145). Как и Нордсета, все остальные отдаленные и бесплодные земли не интересовали хозяйственных бондов, составлявших большинство среди колонистов. Им нужны были пастбища для овец — а их в Гренландии можно было найти главным образом по берегам фьордов вокруг двух основных поселений. Лучшими землями на острове считались окрестности Эйриксфьорда и Эйнарсфьорда вплоть до Ватнахверви. Здесь располагались самые богатые хутора и луга "с сочной и благоуханной травой", по утверждению "Королевского зерцала". В этих местах жили Эйрик Рыжий и его сын Лейв, а затем — Торкель сын Лейва; столетие спустя там стоял хутор самых влиятельных людей Гренландии, Сокки сына Торда и его сына Эйнара. Ивар Вардассон сообщает, что губернатор острова жил на хуторе Браттахлид в Эйриксфьорде. В окрестностях Эйриксфьорда Тьодхильд, жена Эйрика Рыжего, выстроила первую в Гренландии христианскую церковь — небольшое здание, крытое дерном, обнаруженное в ходе недавних раскопок. Рядом с церковью располагалось христианское кладбище. Не так далеко от церкви Тьодхильд находилась резиденция гренландских епископов — Гардар, где и сегодня можно увидеть развалины церковных построек. И наконец, именно из Эйриксфьорда поселенцы выходили в море, отправляясь в дальние плавания, — к восточному побережью нынешней Канады, к берегам Баффиновой Земли, Лабрадора и Северного Ньюфаундленда.

Первый корабль, доставивший европейцев к берегам Северной Америки, попал туда случайно. Корабль принадлежал исландцу Бьярни, сыну Херьольва. С Бьярни произошло то же самое, что с Гардаром, Наддодом и Флоки, открывателями Исландии, или с Гуннбьёрном, впервые увидевшим Гренландию, или с Лейвом сыном Эйрика, достигшим Виноградной страны (если следовать версии об истории открытия Виноградной страны, изложенной в "Саге об Эйрике Рыжем"). Все они сбились с курса во время бури и неожиданно оказались ввиду незнакомых берегов; хотя, скорее всего, скандинавы эпохи викингов располагали некоторыми географическими сведениями, указывавшими на возможность существования этих земель.

В 985 г. исландец Бьярни сын Херьольва остался на зиму в Норвегии, а летом 986 г. решил возвратиться домой, к своему отцу, однако, прибыв в Исландию, он с удивлением обнаружил, что Херьольв продал свой хутор и переселился в Гренландию вместе с Эйриком Рыжим. Бьярни решил последовать за Херьольвом. Он, несомненно, постарался выяснить все, что тогда было известно о пути в неведомую Гренландию, и, заручившись согласием своей команды, поспешил выйти в море. Бьярни и его люди понимали, что им предстоит опасное путешествие: у них не было ни компаса, ни карт; и никто из них прежде не плавал в гренландских морях. Спустя три дня после отплытия, когда горы и ледники Исландии скрылись за горизонтом, корабль Бьярни попал в густой туман. Затем подул сильный северный ветер, и много суток мореплаватели не знали, куда плывут. Наконец, они снова увидели солнце и смогли определить стороны света. Они подняли парус и плыли еще целый день, пока не увидели землю — но не гористую, а лесистую, с низкими холмами. Никто из людей Бьярни не знал, что это за земля. Сам Бьярни тоже понятия не имел, куда они попали, однако был совершенно уверен, что они приплыли не туда, куда направлялись: эта земля не могла быть побережьем Гренландии. Поэтому Бьярни не стал терять времени, а может, просто решил не рисковать понапрасну, и, не высаживаясь на сомнительный берег, сразу развернул корабль и повел его дальше на север. Они плыли еще двое суток и снова увидели землю — плоскую и тоже заросшую густым лесом. Бьярни опять отказался пристать к берегу. Он продолжал путь и плыл с попутным юго-западным ветром еще трое суток. Тут из моря встала высокая и гористая земля, над побережьем которой виднелась ледниковая шапка. Но Бьярни счел, что в этой земле нет ничего хорошего, и в третий раз повернул корабль в море. Ветер крепчал, и корабль шел очень быстро. Через четыре дня мореплаватели достигли Гренландии и высадились на мысе Херьольвснес. Таким образом, Бьярни, не подвергая излишней опасности ни корабль, ни команду, доплыл именно туда, куда собирался. Можно считать, что "Сага о гренландцах" представляет собой, по сути, его корабельный журнал — повествование о морском путешествии практически мыслящего человека.

"Сага об Эйрике Рыжем", напротив, ни единым словом не упоминает о Бьярни. Та ее часть, в которой описывается первое путешествие в Америку, особенно запутана и противоречива. Честь открытия новых земель сага приписывает старшему из сыновей Эйрика Рыжего, Лейву. В "Саге о гренландцах" говорится, что Лейв первым высадился на берегах Нового Света и первым из скандинавов поселился в Виноградной стране. У нас имеются достаточно веские основания полагать, что так и было, хотя доказать это довольно сложно (146).

В течение пятнадцати лет гренландские поселенцы не предпринимали никаких попыток исследовать новые земли на побережье Канады, обнаруженные Бьярни. У колонистов были другие заботы. Разумеется, они вполне доверяли рассказу Бьярни, ибо средневековые географические представления вполне допускали возможность существования заморских земель к западу от Гренландии. Более того: если гренландцы поднимались на горы, высившиеся за их поселениями (как о том сообщает "Королевское зерцало"), они могли разглядеть у самого горизонта не то очертания берегов, не то облака, собирающиеся над неведомыми землями. Они знали, что в море на западе что-то есть.

Следующим, кто повел корабль к берегам Нового Света, был Лейв сын Эйрика. Он поехал из Браттахлида на юг, к мысу Херьольвснес, чтобы встретиться с Бьярни, купил его корабль, взял к себе в команду нескольких людей Бьярни и отправился на поиски новых земель. Лейв повторил плавание Бьярни в обратном порядке. Трижды он высаживался на берег и давал имена новооткрытым странам. Места его высадки поддаются более-менее очевидной идентификации. Хеллуланд, Страна каменных плит, гористая, с большими ледниками, голая и бесплодная, — это, по мнению большинства исследователей, южное побережье Баффиновой Земли. Маркланд, Лесная страна, плоская, покрытая лесом земля, где "всюду по берегу был белый песок, и берег отлого спускался к воде", — скорее всего, побережье Лабрадора (южнее современного Нейна; в Средние века граница лесного пояса проходила чуть севернее). И наконец, Винланд, Виноградная страна. Идентификация Виноградной страны всегда вызывала и по-прежнему вызывает длительные и временами чрезвычайно горячие споры, однако ее северная оконечность — это почти несомненно северная оконечность острова Ньюфаундленд.

В "Саге о гренландцах" сообщается, что Лейв сначала высадился на остров, лежащий северней материкового мыса, тянущегося на север. Лейв и его люди решили зазимовать в Виноградной стране и построили себе дома. Соответственно, их поселение называлось Лейфсбудир, Дома Лейва. Дни и ночи в Виноградной стране не так различались по длине, как в Исландии или Гренландии, и в самый короткий зимний день солнце стояло над горизонтом с девяти часов утра до трех часов дня. Следующим летом Лейв вернулся в Гренландию и поведал о благодатных землях Виноградной страны: он говорил, что зимой там не бывает морозов, рассказывал, сколько в новой стране травы, винограда и леса, какие лососи водятся в озерах и реках и какая сладкая роса на лугах. Эйрик Рыжий к этому времени умер, и Лейв унаследовал его хозяйство. Теперь Лейву нужно было заботиться о благополучии своего рода — и у него не осталось времени на заморские плавания. Однако непоседливые люди не перевелись в роду Эйрика Рыжего: вскоре Торвальд, брат Лейва, собрался в поход, чтобы получше разведать новую землю. Следуя указаниям Лейва, Торвальд добрался до Лейфсбудира в Виноградной стране и отправил нескольких своих людей на запад вдоль берега на разведку. Сам Торвальд поплыл на север и миновал мыс, который он назвал Кьяларнес, Килевой мыс, поскольку возле этого мыса во время бури у корабля Торвальда поломался киль. Починив корабль, Торвальд поплыл дальше и вошел в большой фьорд, уходивший на запад. Здесь гренландцы впервые встретили местных жителей и напали на них. Торвальд был убит индейской стрелой, но больше никто из его команды не пострадал. Гренландцы возвратились в Лейфсбудир и провели там зиму. Следующей весной они вернулись в Эйриксфьорд с горестной вестью о смерти своего предводителя. До сей поры гренландцы не помышляли о колонизации Виноградной Страны. Бьярни даже не сошел здесь на берег, Лейв и Торвальд совершали разведывательные плавания, и не более того. Следующим в Виноградную страну отправился исландец Торфинн Карлсефни, который привел в Браттахлид корабль с товаром и женился на Гудрид, вдове Торстейна сына Эйрика Рыжего. "Сага о гренландцах" и "Сага об Эйрике Рыжем" по-разному описывают плавание Карлсефни, но в целом свидетельства этих саг наводят на мысль, что он пустился в путь, собираясь пожить в Виноградной стране подольше или даже обосноваться там насовсем. Некоторые из людей Карлсефни отправились в плавание вместе с женами, и, кроме того, по свидетельству "Саги о гренландцах", "они взяли с собой всякого скота, потому что думали там поселиться, если это окажется возможным". По поводу того, сколько людей отправилось в Виноградную страну вместе с Карлсефни, и о том, каким курсом Карлсефни добирался до ее берегов, саги сообщают противоречивые сведения. В "Саге о гренландцах" говорится, что Карлсефни взял с собой шестьдесят мужчин и приплыл в Лейфсбудир тем же путем, каким плыли Лейв и Торвальд. "Сага об Эйрике Рыжем" предлагает более подробное описание плавания. В ней рассказывается, что с Карлсефни отправилось 160 человек на трех кораблях. Из Браттахлида в Эйриксфьорде они поплыли сперва в Западное поселение и дальше на север вдоль западного побережья Гренландии, к не поддающимся идентификации островам Бьярнейяр (Медвежьим островам). С северным ветром они за два дня пересекли Девисов пролив и оказались у южной оконечности Баффиновой Земли, которую, как говорит сага, Карлсефни назвал Хеллуланд. Далее корабли направились на юг, к лесистому Лабрадору, которому Карлсефни дал имя Маркланд. В саге также говорится, что люди Карлсефни дали названия мысу Кьяларнес (Килевой мыс), на котором они нашли обломок корабельного киля, и побережью Фурдустрандир (Удивительные берега), которое было таким длинным, что кораблям пришлось плыть очень долго, чтобы его миновать. Таким образом, утверждения "Саги об Эйрике Рыжем" совершенно не совпадают с тем, что рассказано о наименовании новых земель в "Саге о гренландцах". Мы можем с уверенностью сказать, что "Сага об Эйрике Рыжем" предоставляет нам неверные сведения, но дело в том, что у ее автора просто не было другого выхода. В его изложении из истории плаваний в Виноградную страну исчез первопроходец Бьярни сын Херьольва; первым, кто случайно увидел издали новые земли, назван Лейв сын Эйрика (причем его знакомство с Новым Светом, по версии "Саги об Эйрике Рыжем", было весьма поверхностным); и более того — Торвальд сын Эйрика, по свидетельству этой саги, отправился в Виноградную страну только вместе с Карлсефни, так что в распоряжении сказителя не осталось никого, кроме Карлсефни, кто мог бы дать имена новым берегам.

Другое серьезное расхождение между свидетельствами саг заключается в том, что, согласно "Саге об Эйрике Рыжем", в отличие от "Саги о гренландцах", люди Карлсефни, приплыв в Новый Свет, обосновались не в Лейфсбудире, а сначала на берегу Страумфьорда (Сточного фьорда), который, как и Лейфсбудир, похоже, находился где-то на севере Ньюфаундленда. Затем они перебрались дальше на юг и основали второе поселение, которое назвали Хоп (это слово означает устье реки или небольшой закрытый залив). В новых землях гренландцы обнаружили дикий виноград, самосеяную пшеницу и высокий строевой лес. Зимой в Хопе совсем не выпало снега (в Страумфьорде зима была более суровой). Отношения с местными жителями у гренландцев были довольно натянутыми. В "Саге об Эйрике Рыжем", как и в "Саге о гренландцах", рассказывается о том, что Торвальд сын Эйрика принял смерть от стрелы где-то на побережье к северо-западу от Страумфьорда, хотя обстоятельства его гибели представлены более фантастическим образом.

Туземцев Северной Америки саги именуют скрэлингами (слово неопределенного, но несомненно унизительного значения «заморыш», "слабец"). Карлсефни сразу отнесся к скрэлингам недружелюбно. Гренландцы затеяли торг с туземцами, но все закончилось открытой враждой.

"Сага о гренландцах" повествует о торговле со скрэлингами так:

"Прошла первая зима, и наступило лето. Тут они встретились со скрэлингами. Целая толпа их вдруг появилась из леса. Поблизости пасся скот, и бык начал грозно мычать и реветь. Скрэлинги испугались и бросились со своей кладью — а это были беличьи и собольи шкурки и всякая другая пушнина — к домам Карлсефни и стали ломиться в них, но он велел запереть двери изнутри. Ни те, ни другие не понимали языка друг друга. Тогда скрэлинги сняли с плеч кладь, развязали тюки и стали предлагать свой товар. В обмен они просили оружие, но Карлсефни запретил своим людям продавать оружие. Он вот что придумал: велел женщинам вынести молочные скопы, и, увидев их, скрэлинги уже не захотели ничего другого. Тем и кончилась торговля скрэлингов, что они унесли свои покупки в животах, а их тюки и пушнина остались у Карлсефни и его людей" (147).

В "Саге об Эйрике Рыжем" о торге Карлсефни со скрэлингами рассказывается несколько иначе:

"Однажды рано утром, осматриваясь, они увидели девять кожаных лодок. С лодок махали палками, трещавшими, подобно цепам, и палки вращались по движению солнца.

Карлсефни сказал:

— Что бы это могло значить?

Снорри отвечает:

— Возможно, что это знак мира. Возьмем белый щит и пойдем им навстречу.

Так они и сделали. Незнакомцы подплыли к ним и, рассматривая их с удивлением, вышли на берег. Они были низкорослы и некрасивы, волосы у них были грубые, глаза — большие, скулы — широкие. Они постояли некоторое время дивясь, а затем уплыли на своих лодках на юг за мыс.

Карлсефни и его люди построили себе жилье на склоне у озера. Некоторые дома были близко к озеру, другие — подальше. Они там прожили зиму. Снега не выпало совсем, так что весь скот был на подножном корму.

Когда началась весна, однажды рано утром они увидели, что с юга из-за мыса выплывает такое множество кожаных лодок, что казалось, будто уголь рассыпали по заливу. Также и на этот раз с каждой лодки махали палками.

Люди Карлсефни подняли щиты, и начался торг. Всего охотнее скрэлинги брали красную ткань. Они просили также мечи и копья, но Карлсефни и Снорри запретили продавать им оружие. В обмен на ткань они давали пушнину. Они брали пядь ткани за шкурку и повязывали этой тканью себе голову. Торг продолжался так некоторое время. Когда ткани стало мало, ее стали разрезать на полоски не шире пальца. Но скрэлинги давали за них столько же, даже больше" (148).

Вражда, вспыхнувшая в конечном итоге между скрэлингами и норманнами, свела на нет успехи скандинавских мореплавателей. Закрепиться в Виноградной стране им не удалось. Норманны не имели особого военного превосходства, а их родные земли остались слишком далеко. К тому же поселенцы все равно не могли получить из Гренландии достаточных подкреплений. Карлсефни провел в Новом Свете три зимы. Ему и его людям пришлось нелегко, и в конце концов Карлсефни решил возвратиться в Гренландию. В "Саге об Эйрике Рыжем" говорится, что поселенцы стали враждовать друг с другом из-за немногих женщин, которые были на кораблях, и в любом случае Карлсефни оказался достаточно рассудительным предводителем, чтобы понять, что "хотя земли здесь отличные для поселения, жизнь на них всегда будет небезопасна и тревожна из-за туземцев". "Сага о гренландцах" сообщает, что после Карлсефни было предпринято еще одно плавание в Лейфсбудир — по настоянию Фрейдис, дочери Эйрика, сестры Лейва и Торвальда. Но это плавание завершилось, по свидетельству саги, в духе плохой мелодрамы — кровавой расправой над половиной участников экспедиции, что вряд ли добавило энтузиазма другим искателям новых земель. Таким образом, можно заключить, что после 1020 г. никаких попыток заселить берега Виноградной страны более не делалось (149).

У нас нет поводов сомневаться, что норманны действительно достигли Североамериканского континента, но вопрос, как далеко на юг вдоль побережья прошли их корабли, до сих пор не решен. Ныне все больше находится подтверждений тому, что Хеллуланд — это южное побережье Баффиновой Земли, а Маркланд — это побережье Лабрадора к югу от современного Нейна; но локализация Винланда, Виноградной страны, где скандинавы нашли дикий виноград и самосеяную пшеницу, и по сей день остается спорной (150). Красноречиво и убедительно отстаивая свою точку зрения, ученые помещали Виноградную страну то в устье реки Святого Лаврентия, то в юго-восточные канадские провинции — в Нью-Брансуик или в Новую Шотландию, то в Новую Англию, то в Массачусетс, то на остров Лонг-Айленд, то в Виргинию, Джорджию или во Флориду. Одно-единственное заслуживающее доверия археологическое свидетельство, обнаруженное в любом из названных мест, может в единочасье изменить все наши представления об экспедициях норманнов. Быть может, легенды о Виноградной стране, о ее мягких зимах, о пшенице и дикой виноградной лозе хранят в себе сведения о дальних разведывательных плаваниях вдоль побережья — на юг от тех мест, где высаживался Лейв и пытался обосноваться Карлсефни; быть может, после Лейва и Карлсефни к берегам Нового Света подходили и другие кормчие, совершавшие плавания далеко на юг, но сведения об их экспедициях впоследствии вошли как составная часть в более ранние саги. Время покажет. А пока будем довольствоваться тем немногим, что мы имеем. Почти никто из исследователей ныне не сомневается, что скандинавы достигли берегов пролива Белл-Айл; доказано, что название Promontorium Winlandiae на картах Сигурда Стефанссона (ок. 1590 г.) и Резена (ок. 1604 г.), скорее всего, соотносится с северной оконечностью острова Ньюфаундленд; и, наконец, предположение, что Торвальд сын Я Эйрика, отправившись из Лейфсбудира на север, миновали Странд (Фурдустрандир) и мыс Поркьюпайн (Кьяларнес) и встретил свою смерть в заливе Гамильтон, возможно, на берегах Инглиш-Ривер, которая течет на запад и впадает в озеро Мелвилл, подтверждается не только указаниями саг, но и — косвенно — археологическими свидетельствами. Известно, что в своих странствиях скандинавы встречали и эскимосов, и индейцев. Но даже по карте Виноградной страны невозможно установить, где эта страна находилась (151). У нас недостаточно доказательств, чтобы утверждать, что норманны называли Виноградной страной северную оконечность Ньюфаундленда, но в настоящее время нам не остается ничего другого. Канадский Арктический архипелаг на севере — область необоснованных фантастических предположений. Новая Англия или Мэриленд на юге — область надежд и неподтвержденных догадок. Связь с Виноградной страной не была полностью утрачена и после того, как завершилась эпоха великих плаваний 1000–1020 гг. Епископ Эйрик посещал Виноградную страну, скорее всего, в 1121 г. (менее достоверными являются датировки, относящие это событие к 1112, 1113 или 1117 гг.), но результаты его странствия нам неизвестны. Даже в середине XIV в. мореплаватели еще продолжали водить корабли к берегам Нового Света, откуда они, вероятно, вывозили лес и пушнину. В исландских анналах сообщается, что в 1347 г. к берегам Исландии бурей прибило корабль с семнадцатью или восемнадцатью гренландцами на борту, которые возвращались домой из странствия в Маркланд. Но это свидетельство — последнее. О том, что было дальше, источники молчат.

Около 1347 г. на Гренландию обрушились беды, в конце концов приведшие к гибели скандинавских поселений. Эти события уже не относятся к эпохе викингов. Однако в каком-то смысле они представляют собой ее горький эпилог. Сейчас, глядя из нашего времени на всю эпоху викингов в целом (ибо мы находимся на достаточной для беспристрастного анализа временной дистанции), мы ясно видим, сколь маргинальны для скандинавского мира и сколь недолговечны были гренландские поселения. Осматривая ныне гренландские фьорды и пастбища, мы сразу же осознаем два неопровержимых факта: во-первых, что зеленые оазисы с густой травой на юго-западе острова наверняка казались невероятно привлекательными исландским поселенцам, выстроившим здесь свои дома и связавшим свои судьбы с гренландскими берегами; и, во-вторых, что колонисты-скандинавы не могли удержаться в Гренландии, когда обстоятельства на острове изменились к худшему. С одной стороны, они жили слишком далеко от Европы, "на краю мира", по словам папы Александра VI. Связи с Европой всегда были насущной необходимостью для гренландских колоний, но после 1200 г., когда изменился климат, зимы стали суровыми и холодными, моря — бурными и опасными, а льды начали наступать, эти связи с каждым годом делались все более ненадежными. С другой стороны, в Гренландию стали возвращаться эскимосы, коренные обитатели этих мест, которые были гораздо лучше приспособлены к борьбе за выживание в трудных условиях севера, нежели скандинавы. И наконец, колонистов оказалось слишком мало, чтобы восполнить убыль населения, вызванную долгой чередой бедствий и неурожайных лет. В результате скандинавские поселения становились нежизнеспособными и в конце концов вымирали.

Некоторые исследователи считают, что утрата Гренландией независимости (это произошло в 1261 г.) имела самые плачевные последствия для норманнских колоний на острове. Действительно, в те времена могущество Норвегии, как морской державы, уже клонилось к закату, и, как следствие, долгие и опасные плавания к гренландским берегам предпринимались все реже и реже. Общее положение дел в Скандинавии — результат столкновения интересов влиятельных политиков всех трех скандинавских государств в середине XIII в. — складывалось не в пользу Гренландии. Но, с другой стороны, к кому еще могла Гренландия обратиться за помощью, когда настали тяжелые и бедственные времена? Что еще могли предпринять колонисты для спасения своих поселений? Причины, приведшие к гибели европейских колоний в Гренландии, были столь многочисленны и настолько взаимосвязаны, ситуация столь безысходна, что у историка, изучающего последний период истории скандинавских поселений на острове, не может не появиться ощущения, что дело здесь не только в неверно выбранном политическом курсе, не только в неправильном управлении делами колоний, не только в длительной череде случайных ошибок и неудач. Словно сама судьба — а вместе с ней безжалостная природа и неминуемая историческая неизбежность — была против гренландцев.

Как неотвратимый ход звезд сулил погибель Сисаре, так неумолимое течение времени и смена столетий несли гибель и поражение норманнам Гренландии. Великим странствиям Эйрика Рыжего, Лейва и Карлсефни благоприятствовал относительно мягкий климат, установившийся на севере в те времена. Но после 1200 г. наступило похолодание. К середине XV в. оно достигло своего пика. Ледники наступали, северная граница лесной зоны отходила все дальше на юг, неурожайные годы, обусловленные холодными зимами, следовали один за другим, заваленные снегом горные дороги и перевалы подолгу оставались непроходимыми. Пояс плавучих льдов у северного побережья И