/ / Language: Русский / Genre:love_sf

Куда она ушла

Гейл Форман

Прошло три года после той ужасной аварии… три года, с тех пор, как Миа ушла из жизни Адама навсегда. Теперь они живут на противоположных берегах. Миа — восходящая звезда Джуллиарда, а Адам — объект всех бульварных изданий Лос-Анжелеса, благодаря его новому статусу рок-звезды и знаменитому имени подруги. Но однажды, когда Адам оказывается в Нью-Йорке один, судьба предоставляет ему шанс и вновь сводит пару вместе, всего лишь на одну ночь. За эту ночь ему предстоит познакомиться с городом, который стал для Мии домом, Адам и Миа должны будут пересмотреть своё прошлое и вновь открыть свои сердца друг другу.

Гейл Форман

Куда она ушла

Моим родителям:

За то, что поверили в меня

Возможно, час тяжелый впереди,

Тоска и боль меня стеной окружат

 

И вынудят сказать тогда: уйди

 

Твоей любви, один покой мне нужен.

 

Иль память о ночах за хлеб я вдруг отдам.

 

Возможно. Но своим не верю я словам.

 

(литературный перевод Ирины Палий)

 

Отрывок из «Love is not all:

 

it is not meat nor drink»

 

Эдны Сент-Винсент Миллей

 

 

Глава первая

Просыпаясь, каждое утро я начинаю с того, что говорю себе: «Это всего лишь еще один день, всего лишь очередные двадцать четыре часа, которые нужно пережить». Не знаю точно, с каких пор или почему я начал давать себе по утрам такие наставления. Звучит как какая-то пошаговая двенадцатиступенчатая терапия, а я уж точно не отношусь ни к одной категории Анонимных Чего-либо[1], хотя, читая всю ту хрень, что пишут обо мне, вполне можно было бы так подумать. За то, чтобы хотя бы прикоснуться к той жизни, которой я живу, многие продали бы свою почку. И все же мне приходится напоминать себе о том, что и этому дню наступит конец; убеждать себя, что, если я смог пережить вчерашний день, то смогу пережить и сегодняшний.

Дав себе этот каждодневный, но такой необходимый «пинок», я бросаю взгляд на заурядные цифровые часы на отельной прикроватной тумбочке. Они показывают 11:47, что вполне соответствует моему понятию о том, что значит вставать ни свет ни заря. Но с ресепшена звонили уже дважды, пытаясь разбудить меня, за чем последовал вежливый, но вполне настойчивый звонок нашего менеджера, Олдоса. Сегодня, быть может, и всего лишь еще один день, но он уже весь расписан по минутам.

Точно по расписанию я должен появиться в студии, чтобы записать несколько последних гитарных треков для какой-то исключительно Интернет-версии первого сингла с нашего только что вышедшего альбома. Ох, уж эти их рекламные трюки. Та же песня, новое звучание гитары, несколько вокальных дополнений — и люди уже готовы платить за это несколько лишних долларов. «В наши дни нужно получать доллар с каждого десятицентовика», — как часто любят напоминать нам работники лейбла.

После записи в студии у меня ланч с каким-то репортером из «Shuffle»[2]. Эти два мероприятия, и есть, собственно то, что теперь представляет собой моя жизнь: создавать музыку — что я люблю, и говорить о музыке — что я терпеть не могу. Но это две стороны одной монеты. Когда Олдос звонит во второй раз, я, наконец, откидываю одеяло и беру с прикроватного столика пузырек с лекарством, которое мне выписали. Это какая-то седативная фигня, которую мне надлежит принимать каждый раз, когда я ощущаю тревожность.

Тревожно — это то, как я себя обычно чувствую. К тревожности пришлось привыкнуть. Но с тех пор, как мы выступили с тремя шоу на Мэдисон-сквер-гарден, я начал чувствовать себя иначе. Словно меня в любую минуту засосет во что-то невероятно мощное и болезненное. Водоворотно.

«Разве есть такое слово?» — спрашиваю я себя.

«Ну, раз уж ты разговариваешь сам с собой, то какая, к чертям, разница?» — отвечаю я, глотая пару таблеток. Я натягиваю боксеры и иду к двери в комнату, где меня уже ждет полный кофейник с горячим кофе. Его там оставил какой-нибудь работник отеля, которому, безусловно, дали четкие указания — не попадаться мне на пути.

Я допиваю свой кофе, одеваюсь, спускаюсь по служебному лифту, и выхожу через черный вход, ключ со специальным доступом от которого мне услужливо предложил менеджер по работе с гостями, дабы мне не приходилось проходить через лобби отеля, где меня постоянно поджидала толпа фанатов. Едва я переступаю за порог, в мои легкие стремительно врывается нью-йоркский воздух — достаточно тяжелый, но мне даже нравится, что здешний воздух такой влажный. Он напоминает мне Орегон, с его нескончаемыми дождями, где даже в самый жаркий летний день по небу плывут воздушные кучевые облака, чьи тени постоянно напоминают, что лето скоротечно и дожди вскоре вернутся.

В Лос-Анджелесе, где я на данный момент живу, дождей практически не бывает. И жара стоит почти круглый год. Но это засушливая жара. И люди там прикрываются этой засушливостью перед всеми преимуществами жарких, но покрытых смогом городов. «Может быть, у нас сегодня и сорок один градус, но, по крайней мере, у нас сухой климат», — хвастаются они.

А в Нью-Йорке климат влажный, и к тому времени, когда я подхожу к студии, что находится в десяти кварталах от отеля, в унылом местечке на Западных пятидесятых улицах, волосы, которые я прячу под кепкой, уже насквозь мокрые. Я достаю сигарету из кармана и зажигаю ее трясущимися руками. Этот легкий тремор у меня уже год или около того. После обширных медицинских обследований врачи заявили, что это всего лишь нервы, и посоветовали мне заняться йогой.

Когда я подхожу к студии, Олдос уже ждет меня снаружи под навесом. Он оглядывает меня, мою сигарету и снова смотрит мне в лицо. Судя по тому, как он это делает, я могу сказать, что он пытается решить, какого копа сыграть — хорошего или плохого. И очевидно, выгляжу я весьма дерьмово, потому что он выбирает первое.

— Доброе утро, солнышко, — весело говорит он.

— Да? И что доброго в этом утре? — говорю я, стараясь, чтобы это звучало как шутка.

- Вообще-то, уже день. И мы опаздываем.

Я тушу сигарету. Олдос, почти ласково, кладет свою гигантскую ладонь мне на плечо.

— Нам просто нужен один гитарный трек для «Sugar», чтобы мы могли немного изменить эту композицию, и тогда фанаты с радостью раскупят ее по-новой, — он смеется, качая головой на то, во что превратился этот бизнес. — Потом у тебя ланч с репортером Shuffle, около пяти — фотосессия всей группой для той акции — Fashion Rocks — что устраивает Times, затем несколько коктейлей с «денежными мешками» с лейбла и после этого я отправлюсь в аэропорт. Завтра у тебя короткая встреча с общественностью. Просто улыбайся и много не болтай. После этого будешь предоставлен сам себе до самого Лондона.

«Предоставлен сам себе? Это, типа, противоположность тому, чтобы находиться в теплом кругу семьи, когда мы все вместе?» — говорю я. Но только я говорю это про себя. Кажется, в последнее время я все больше и больше разговариваю именно с самим собой. Хотя, если подумать, это, наверное, даже хорошо.

Но на этот раз я действительно буду принадлежать самому себе. Олдос и остальная часть нашей группы сегодня улетают в Англию. Я должен был лететь вместе с ними, но потом сообразил, что сегодня пятница тринадцатое, и решил, — к чертям этот полет! Я и без того страшился этого тура, поэтому, чтобы не сглазить его еще больше, я решил, что не полечу в день, который официально провозглашен Днем Неудачи. Поэтому я заставил Олдоса забронировать мне билет на следующий день. В Лондоне мы снимаем клип и перед началом европейской части нашего тура у нас пройдет целая куча пресс-конференций, так что я вовсе не пропускаю концерт или что-то в этом роде — только встречу с режиссером нашего клипа. А мне до лампочки его творческое видение. Когда начнем снимать, просто буду делать, что он скажет.

Я следую за Олдосом в студию и вхожу в звуконепроницаемую кабину, где есть только я и ряд гитар. По другую сторону стекла сидит наш продюсер, Стим, и звукооператоры. Олдос присоединяется к ним.

— Так, Адам, — говорит Стим, — еще один трек для проигрыша и припева. Просто чтобы сделать этот хук[3] еще более приставучим. А мы поиграем с вокалом, когда будем миксовать.

— Цепляющий. Приставучий. Понял. — Я надел наушники и взял в руки гитару, чтобы настроить ее и разогреться. Я стараюсь не замечать, что не смотря на то, что Олдос сказал мне несколько минут назад, я уже чувствую, словно я предоставлен только самому себе. Я в одиночестве в звуконепроницаемой кабинке. «Не передергивай, а», — говорю я себе. — «В технологически оснащенных студиях именно так и записывают музыку». Единственная проблема в том, что я чувствовал себя точно также несколько дней назад в Гарден. Там, на сцене, перед восемнадцатью тысячами фанатов, рядом с людьми, которые когда-то были моей семьей, я чувствовал себя таким же одиноким, как в этой кабинке.

И все же, могло быть и хуже. Я начинаю играть, пальцы проворно скользят по грифу, я встаю со стула, бью по струнам, нещадно истязаю гитару до тех пор, пока она не начинает визжать и кричать именно так, как я того хочу. Ну или почти так, как я того хочу. В этой комнате возможно подборка гитар на сотню тысяч долларов, но ни одна из них не звучит так же хорошо, как моя старенькая Ле Пол Джуниор — гитара, которая была со мной с незапамятных времен, та, с которой я записал наши первые альбомы. Та, которую я в порыве глупости или высокомерия или еще чего, позволил выставить на благотворительный аукцион. Блестящие дорогостоящие заменители никогда не звучали и не чувствовались так, как надо. И все же, когда я выжимаю из них оглушительные ноты, я забываюсь на секунду-другую.

Но все заканчивается слишком быстро. И вот Стим и звукооператоры уже по очереди пожимают мне руку и желают удачи в туре, а Олдос провожает меня к двери и усаживает в машину, и мы мчимся по Девятой Авеню к SoHo, отелю, в ресторане которого, как посчитал публицист с нашего звукозаписывающего лейбла, будет здорово провести интервью. Неужели они думают, что если мы засядем в таком дорогом публичном месте, будет меньше шансов, что я ляпну что-то не то? Я еще помню те времена в самом начале, когда интервьюеры писали для журналов или в блог, и по большей части были нашими фанатами, они в основном хотели говорить с нами о рок-музыке — обсуждать саму музыку — и говорить они хотели со всеми нами. Чаще всего это превращалось в обычную беседу, когда все выкрикивают свои мнения, стараясь перекричать друг друга. В то время мне никогда не приходилось следить за тем, что я говорю. А сейчас репортеры допрашивают меня и остальных участников группы по отдельности, словно они копы, которые держат нас в разных камерах и пытаются заставить нас сдать друг друга.

Мне нужно покурить перед тем, как я войду, поэтому мы с Олдосом стоим перед отелем под палящим полуденным солнцем, а вокруг нас собирается небольшая толпа людей, которые претворяются, что вовсе не пялятся на меня. Вот в чем разница между Нью-Йорком и всем остальным миром. Люди здесь сходят с ума по звездам точно так же, как и везде, но нью-йоркцы — или, по крайней мере, те, кто считают себя людьми с утонченным вкусом и слоняются по таким вот кварталам возле отелей SoHo, как тот, где сейчас стою я, — делают вид, что им это по барабану, даже при том, что они так откровенно пялятся на меня из-под своих трехсотдолларовых солнечных очков. И конечно, они выражают свою крайнюю презрительность, когда кто-нибудь из иногородних нарушает это неписанное правило и подходит, спрашивая автограф, как, например, только что сделали две девушки в кофтах с надписью «Университет Мичигана», к огромному раздражению стоящего неподалеку трио снобов, которые наблюдают за девушками, периодически закатывая глаза и посылая в мою сторону взгляды, полные сочувствия. Словно это девушки являются проблемой.

— Нам нужно тебя лучше маскировать, Дикарь, — говорит Олдос, как только девушки, хихикая от восторга, удаляются. Он теперь единственный, кому позволено так меня называть. Раньше это было распространенным прозвищем, по сути произошедшим из-за моей фамилии, Уайлд. (прим. пер.: игра слов, фамилия Адама — Wilde, Дикарь в оригинале — Wilde Man) Но однажды я разгромил номер в отеле, и после этого таблоиды всерьез окрестили меня «Дикарем».

Затем словно по сигналу появляется фотограф. Невозможно простоять и трех минут перед таким фешенебельным отелем, чтобы не появились папарацци.

— Адам! Брин внутри? — Совместное фото с Брин стоит четырех фото с одной моей персоной. Но после того как сверкнула первая вспышка, Олдос закрывает одной рукой объектив парня, а другой — мое лицо.

Пока он проталкивает меня внутрь, он снабжает меня основной информацией.

— Эту репортершу зовут Ванесса ЛеГранд. Она не ворчливого типа, что ты так люто ненавидишь. Она молоденькая. Не моложе тебя, думаю, ей около двадцати. Раньше писала для блога, но затем ее переманили в Shuffle.

— Для какого блога? — прерываю я его. Олдос редко так детально описывает репортеров, разве что на это есть причина.

— Не уверен. Кажется, Gabber.

— О, Олд, это же дерьмовый сайт, который только сплетни и распространяет.

— А Shuffle не распространяет. И к тому же это эксклюзив для обложки.

— Ладно. Пофигу, — отвечаю я, толкая двери, ведущие в ресторан. Внутри все столики из стекла и метала, и пуфы, обитые кожей, как и в куче прочих мест, где я бывал. Все эти рестораны думают, что они представительского класса, а на самом деле это просто чересчур стилизованные Макдольнадсы с завышенными ценами.

— Вон она, за столиком в углу, блондинка с темными прядями, — говорит Олдос. — Она милашка. Не то чтобы у тебя недостаток в милашках. Черт, не говори Брин, что я это сказал. Хорошо, забудь об этом. Я буду здесь, в баре.

Олдос останется на интервью? Вообще это работа публициста, только вот я отказался от сопровождения публицистов. Должно быть, я действительно кажусь странноватым.

— Будешь моей нянькой? — спрашиваю я.

— Нет. Просто подумал, что тебе может понадобиться поддержка.

Ванесса ЛеГранд симпатичная. Или скорее даже подойдет термин "сексуальная". Неважно. Судя по тому, как она облизывает губы и откидывает назад волосы, она осознает сей факт, а это как раз и разрушает должный эффект. Вверх по запястью извивается тату в виде змеи, и я готов поставить наш платиновый альбом на то, что у нее и на копчике есть тату. И конечно, когда она тянется за сумочкой, чтобы достать оттуда свой цифровой диктофон, из-за пояса ее джинсов с заниженной талией показывается маленькая набитая стрела, указывающая вниз. Классика жанра.

— Привет, Адам, — произносит Ванесса, заговорщически глядя на меня, словно мы старые приятели. — Можно я для начала скажу, что я ваша огромная фанатка? «Возмещение Ущерба» помог мне пережить кошмарный год после разрыва на выпускном курсе колледжа. Поэтому, спасибо.

— Эм, не за что.

— И поэтому я хочу отплатить добром за добро, написав самую лучшую статью о Shooting Star когда-либо видевшую свет. Так что как насчет того, чтобы сразу перейти к сути дела и покончить с этим.

Перейти к сути дела? Интересно, люди понимают хоть половину той чуши, что иногда слетает с их уст? Ванесса, кажется, хочет казаться дерзкой или развязной или пытается заполучить мое доверию с помощью откровенности или показать какая она настоящая, что бы это ни было, я не купился.

— Конечно, — все что я отвечаю.

Подходит официант, чтобы принять наш заказ. Ванесса заказывает салат, я — пиво. Ванесса листает свой молескин.

— Я знаю, что мы должны говорить о «Милом Кровопийце»… — начинает она.

И я мгновенно хмурюсь. Это именно то, о чем мы и должны говорить. Поэтому я здесь. Не для того, чтобы быть друзьями. Не для того, что делиться секретами, а потому, что это часть моей работы, рекламировать альбомы Shooting Star.

Ванесса вновь включает коварную соблазнительницу.

— Я слушала этот альбом неделями, а я из тех непостоянных девушек, которым трудно угодить, — смеется она. Я слышу, как Олдос недалеко от меня прочищает горло. Я перевожу взгляд на него. Он натянуто улыбается и показывает мне два поднятых вверх больших пальца. Он выглядит нелепо. Я поворачиваюсь к Ванессе и заставляю себя улыбнуться в ответ.

— И теперь, когда вышел ваш второй альбом на таком крупном лейбле, и я думаю, мы все можем согласиться, что ваше звучание определенно стало жестче, я жажду написать сравнительный анализ. О том, как вы эволюционировали из группы, играющей эмо-кор, в потомков агита-рока.

Потомков агита-рока? Подобная самолюбовательная исследовательская хрень вначале серьезно вводила меня в заблуждение. Что касается меня, я писал песни: аккорды, ритм, слова, куплеты, проигрыши и хуки. Но затем, покуда мы становились популярнее, люди начали препарировать наши песни, как лягушек в классе биологии, до тех пор, пока не остались лишь кишки — маленькие кусочки, гораздо меньшие чем то, что было в начале.

Я закатываю глаза, но Ванесса сосредоточена на своих записях.

— Я слушала некоторые невыпущенные вещицы из вашего самого раннего репертуара. Они такие миленькие, я бы даже сказала сентиментальные, если сравнивать с тем, что вы играете сейчас. И я читала абсолютно все когда-либо написанное о вас, ребята, каждую запись в блогах, каждую статью в журналах. И почти все говорят о так называемом периоде «черной дыры» у Shooting Star, но никто, по сути, не раскрывает, что это. Да у вас была небольшая популярность во время вашего инди периода, все было хорошо, вам пророчили большое будущее, а затем этот промежуток тишины. Ходили слухи о том, что вы распались. А затем выходит «Возмещение Ущерба». И, пуф! — Ванесса делает движение руками, имитирующее взрыв.

Довольно театральный жест, но он не так уж далек от истины. Альбом «Возмещение Ущерба» вышел два года назад, и в течение месяца со дня выхода, сингл «Живой» ворвался в национальные чарты и распространился с невероятной скоростью. Мы даже шутили, что не было и часа в радиовещании без этой песни. Затем в чарты метнулась композиция «Мост», и вскоре уже весь альбом взбирался по лестнице к первому месту в чарте iTunes, что в свою очередь подвигло каждый Валмарт[4] в стране забить прилавки нашими дисками, и вот мы уже спихивали с первого места в Биллборде Леди Гагу. Какое-то время казалось, что наш альбом был в айподе каждого представителя молодежи в возрасте от двенадцати до двадцати четырех. Уже через несколько месяцев, наша почти забытая группа из Орегона была на обложке журнала Time с заголовком «Нирвана этого Тысячелетия».

Но ничто из этого не новость. Все это было задокументировано множество раз, просто до тошноты, об этом писал и Shuffle. Поэтому я не очень понимаю, куда ведет Ванесса.

— Знаешь, всем кажется, что ваше более жесткое звучание заслуга Гаса Алена, который спродюсировал «Возмещение Ущерба».

— Ну да, — говорю я, — Гас любит зажигать.

Ванесса делает глоток из своего стакана с водой. Я слышу звон ударяющегося о стекло металлического пирсинга.

— Но это не Гас написал песни, лежащие в основе всей этой шумихи. Это ты их написал. Вся эта грубая энергия и эмоции — все твое. Думаю, можно сказать, что «Возмещение Ущерба» самый яростный альбом десятилетия.

— Подумать только, мы планировали его как самый счастливый.

Ванесса смотрит на меня и сужает глаза.

— Это был комплимент. Этот альбом стал отдушиной для многих, включая меня саму. И вот к чему я веду. Все знают, что что-то произошло во время той «черной дыры». Это все равно когда-нибудь всплывет, так почему бы не проконтролировать выход этой информации? На кого ссылается «Возмещение Ущерба»? — спрашивает она, делая в воздухе кавычки. — Что с вами, ребята, случилось? Или лучше спросить, что случилось с тобой, Адам?

Наш официант приносит салат Ванессы. Я заказываю второе пиво и не отвечаю на нее вопрос. Просто не произношу ни слова, опустив глаза вниз. Потому что в одном Ванесса права. Мы действительно контролируем выход информации. В самом начале нам задавали этот вопрос постоянно, но мы просто давали весьма расплывчатые ответы, вроде «просто у нас заняло время, чтобы найти наше звучание, написать песни». Но теперь наша группа настолько широко известна, что у наших публицистов есть список тем, вопросы на которые репортерам запрещено задавать: это отношения Лиз и Сары, мои и Брин, проблемы Майка с наркотиками, и конечно период «черной дыры» у нашей группы. Но Ванессе, кажется, забыли напомнить об этом. Я кидаю взгляд в сторону Олдоса, в поисках хоть какой-то помощи, но он погружен в занимательную беседу с барменом. Да уж, хороша поддержка.

— Название относится к войне, — говорю я. — Мы уже объясняли это раньше.

— Ну да, — отвечает она, закатывая глаза. — Ведь слова в твоих песнях та-акие политические.

Ванесса смотрит на меня своими большими голубыми глазищами. И это одна из репортерских уловок: создать неловкую, напряженную тишину и подождать, когда объект расколется, не выдержав. Со мной это не срабатывает. Я могу переглядеть кого угодно.

Вдруг взгляд Ванессы становится холодным и жестким. Она, очевидно, сняла свою беззаботную, кокетливую маску, и теперь смотрит на меня с твердым намерением. Она выглядит почти голодной, но это определенное улучшение, потому что теперь она хотя бы показала свою натуру.

— Что случилось, Адам? Я знаю, что там есть какая-то история, та самая история «Shooting Star», и я буду той, кто ее расскажет. Что такого случилось, что превратило инди-поп группу в новый рок-феномен?

Я чувствую, как в животе все завязывается тугим узлом.

— Жизнь случилась. И нам потребовалось время, чтобы написать новый материал…

— Тебе понадобилось, ты хочешь сказать, — прерывает меня Ванесса. — Ведь это ты написал оба ваших последних альбома.

Я только пожимаю плечами.

— Ну же, Адам! «Возмещение Ущерба» — твое детище! Это же шедевр. Ты должен гордиться им. И я так же знаю, что за этим стоит какая-то история, история группы, твоя история. И этот огромный шаг вперед от малоизвестного инди квартета до всемирно известных заводил панков — это твоя заслуга. Ведь это же ты стоял на сцене, получая статуэтку Грэмми за лучшую песню. Как ты себя при этом чувствовал?

Дерьмово.

— Если ты забыла, вся группа выиграла в номинации Лучший Новый Артист. И это было больше года назад.

Она кивает.

— Послушай, я не пытаюсь занизить чьи-то заслуги или теребить старые раны. Я просто пытаюсь понять эту перемену. В звуке. В словах. В динамике группы, — она одаривает меня знающим взглядом. — Все знаки указывают на то, что это ты был катализатором.

— Не было никакого катализатора. Мы просто искали новый звук. Такое случается повсеместно. Как, например, Дилан, ставший электронщиком. Или как Лиз Фэйр, которая перешла на коммерческое телевидение. И людям свойственно сходить с ума, когда что-то не соответствует их ожиданиям.

— Я просто уверена, что в вашем случае — это нечто другое, — продолжает Ванесса, подаваясь вперед над столиком так сильно, что он врезается мне ребра, из-за чего мне приходится применить силу, чтобы отодвинуть его назад.

— У тебя, очевидно, есть своя теория, так что не позволяй правде встать на пути.

В ее глазах на секунду что-то сверкает, и я думаю, что по-настоящему разозлил ее, но затем она поднимает руки. У нее обгрызены ногти.

— Хочешь услышать мою теорию? — протягивает она.

Не особенно.

— Валяй.

— Я разговаривала с некоторыми людьми, с которыми ты ходил в среднюю школу.

Я чувствую, как застывает все мое тело, каменея буквально за секунду. Всю свою концентрацию я направляю на то, чтобы поднести к губам стакан и претвориться, что делаю из него глоток.

— Я не знала, что ты ходил в ту же школу, что и Миа Холл, — легко говорит она. — Знаешь ее? Виолончелистка? Она начинает создавать шумиху в их мире. Ну, или как можно назвать шумиху в мире классической музыки. Возможно гул.

Стакан трясется в руке. Мне приходится задействовать вторую, чтобы опустить его на стол, не расплескав содержимое на себя. «Все, кто действительно знают, что тогда произошло, не стали бы с ней говорить», — напоминаю я себе. — «Сплетни, даже если они правдивые, они как пламя: перекрой им воздух, и они погаснут и умрут».

— В нашей школе отличная программа по изучению искусства. Своего рода рассадник музыкантов, — объясняю я.

— Ну да, это логично, — кивая, отвечает Ванесса. — Там также ходят слухи, что вы с Мией в бытность старшеклассников являлись парой. Что довольно забавно, учитывая, что об этом нигде ранее не писалось, а ведь это заслуживающая внимания деталь.

Образ Мии вспыхивает перед моими глазами. Семнадцатилетняя, с темными глазами, полными любви, энергии, страха, музыки, секса, магии, горя. Ее ледяные руки. Мои собственные ледяные руки, которые сейчас вцепились в стакан, с ледяной жидкостью.

— Да, это была бы весьма заслуживающая внимания деталь, если бы она была правдой, — отвечаю я, заставляя себя говорить ровным тоном. Я делаю еще один глоток и подаю официанту знак, принести еще один стакан пива. Уже третий, хороший десерт за ланчем.

— Так это неправда? — скептически спрашивает она.

— Принятие желаемого за действительное, — отвечаю я. — В школе мы едва ли и парой слов перекинулись.

— Да, я не нашла ни одного человека, который достаточно хорошо знал бы кого-нибудь из вас, чтобы подтвердить это. Но затем мне в руки попал один старый школьный альбом, и там была милая фотография с изображением вас двоих. Вы вполне были похожи на сладкую парочку. Вот только загвоздка в том, что под фото нет имен, только странная подпись. Так что, если не знаешь, как выглядит Миа, запросто можешь пропустить его.

Ну, спасибо тебе, Ким Шейн: лучшая подруга Мии, королева школьных альбомов и местная папарацци. Мы не хотели, чтобы она использовала ту фотографию, но Ким тайком вклеила ее, не подписывая наших имен, а лишь эту глупую кличку.

— «Красавец и Чудачка»? — спрашивает Ванесса. — У вас даже было прозвище.

— Используешь школьный альбом в качестве своего источника? Что дальше? Википедия?

— Ну, ты то вряд ли надежный источник. Ты сказал, что вы «едва ли парой слов перекинулись».

— Послушай, правда в том, что, может, мы встречались пару недель, как раз когда делались снимки. Но, у меня, между прочим, было полно девушек в средней школе, — говорю я, одаривая ее своей лучшей усмешкой плейбоя.

— Значит, ты не видел ее с самой школы?

— С тех самых пор, как она уехала в колледж, — говорю я. По крайней мере, эта часть — сущая правда.

— Так как же получилось, что когда я задавала этот же вопрос остальным участникам группы, в ответ получала только «без комментариев»? — спрашивает она, жестко глядя на меня.

Потому что, какое бы дерьмо с нами не произошло, мы все равно остаемся преданными друг другу. По крайней мере, в этом. А вслух заставляю себя произнести:

— Потому что там нечего рассказывать. Я думаю, таким людям, как ты, нравится этот сериальный аспект, ну знаешь, когда два знаменитых музыканта, которые учились в одной школе, были парочкой.

— Таким людям, как я? — уточняет Ванесса.

Стервятникам. Кровопийцам. Душегубам.

— Репортерам, — отвечаю я. — Вы ведь без ума от сказок.

— А кто нет? — говорит Ванесса. — Хотя, жизнь той девушки вряд ли можно даже попытаться назвать сказкой. Она потеряла всю свою семью в автокатастрофе.

Ванесса притворно передергивает плечами, как обычно делают люди, когда говорят о чьих-то бедах, которые никак не связаны с ними, которые их не коснулись, и никогда не коснуться. Я никогда в своей жизни не бил женщину, но на секунду мне хочется хорошенько ей врезать, чтобы заставить почувствовать хоть часть той боли, о которой она так легко рассуждает. Но я сдерживаюсь, и она, ничего не заметив, продолжает.

— Кстати о сказках, у вас с Брин Шредер будет ребенок? Я то и дело вижу, что таблоиды упоминают её растущий живот.

— Нет, — отвечаю я. — Мне, по крайней мере, ни о чем таком не известно.

Я уверен, что Ванесса в курсе, что вопросы о Брин также под запретом, но если разговоры о предполагаемой беременности Брин отвлекут ее, да будет так.

— Тебе, по крайней мере, о таком не известно? Вы ведь все еще встречаетесь? — Боже, ну и голод в ее глазах. Все эти ее разговоры о том, что она хочет написать сравнительный анализ о нас, все эти ее навыки сыщика — ничто. Она, так же как и все журналисты и преследующие нас фотографы, хочет первой откапать сенсацию, будь то о рождении: «У Адама и Брин будет двойня?», или смерти: «Брин говорит своему Дикарю: "Все кончено!”». Ни одна из историй не является правдивой, но иногда я вижу эти заголовки на различных желтых газетенках буквально в одно и то же время.

Я думаю о доме в Лос-Анджелесе, в котором мы с Брин вместе живем. Или скорее совместно населяем. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мы были вместе больше недели. Она снимается в двух-трех фильмах в год, и только что открыла свою продюсерскую контору. Поэтому между ее съемками, промоушн-кампаниями к фильмам, поисками материала для продюсирования и тем временем, что я провожу в студиях или в туре, у нас, кажется, совсем не осталось времени друг на друга.

— Да, мы с Брин все еще вместе, — отвечаю я Ванессе. — И она не беременна. Ей просто сейчас нравятся эти летящие кофточки, и все почему-то считают, что она скрывает свой живот. Это не так.

По правде говоря, я иногда думаю, что Брин надевает эти кофточки специально, чтобы все наблюдали за ее животом, словно она хочет подразнить судьбу. Она серьезно хочет детей. И хоть общеизвестно, что ей двадцать четыре, на самом деле ей двадцать восемь, и она утверждает, что ее часы тикают и все такое. Но мне двадцать один, и мы с Брин вместе всего лишь год. И мне плевать, что Брин говорит, будто моя душа гораздо старше, словно я уже прожил целую жизнь. Даже если бы мне было сорок один, и мы с Брин только что отпраздновали двадцать лет совместной жизни, я бы все равно не хотел ребенка от нее.

— Она присоединится к тебе в туре?

Когда она упоминает тур, я чувствую, как начинает свербеть у меня в горле. Тур, длиной в шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я мысленно поглаживаю свою баночку с таблетками, и становлюсь спокойнее, зная, что она там, но я не так глуп, чтобы доставать таблетку перед Ванессой.

— Что, прости? — спрашиваю я.

— Вы с Брин собираетесь встретиться во время тура?

Я представляю Брин в туре, со всеми ее стилистами, инструктором по пилатесу, с ее последней диетой.

— Возможно.

— Тебе нравится жить в Лос-Анджелесе? — спрашивает Ванесса. — Ты совсем не похож на парня калифорнийского типа.

— По крайней мере, там сухой климат.

— Что?

— Ничего. Просто шутка.

— А, понятно, — Ванесса скептически осматривает меня. Я давно уже перестал читать интервью о себе, но когда занимался этим, слова вроде непостижимый часто проскальзывали там. Так же как и высокомерный. Неужели люди видят меня таким?

К счастью, наш запланированный час истекает. Она закрывает свою записную книжку и просит принести счет. Я ловлю полный облегчения взгляд Олдоса и показываю ему, что мы заканчиваем.

— Было приятно познакомиться с тобой, Адам, — говорит она.

— Да, с тобой тоже, — вру я.

— Должна сказать, ты человек-загадка, — она улыбается, и ее зубы светятся ненатуральной белизной. — Но я люблю загадки. Как и твои песни, все эти вызывающие ужас картинки, которые всплывают при прослушивании «Возмещение Ущерба». Да и слова песен с нового альбома тоже весьма загадочные. Ты знаешь, некоторые критики задаются вопросом, может ли «Милый Кровопийца» соответствовать уровню напряженности в «Возмещение Ущерба»…

Я знаю, что за этим последует. Слышал много раз до этого. Стандартная уловка репортеров. Намекают на мнения других критиков, чтобы косвенно выразить свое мнение по этому поводу. И я знаю, что на самом деле она спрашивает, даже если она сама не догадывается: «Как чувствуешь себя, осознавая, что единственное стоящее твое творение появилось благодаря самой ужасной потере?»

Это уже чересчур. Брин с ее животом. Ванесса с моим школьным альбомом. Сама мысль о том, что ничто не свято. Все идет в ход. И что моя жизнь принадлежит всем кроме меня самого. И шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь, шестьдесят семь. Я с силой толкаю столик так, что стаканы с водой и пивом проливаются ей на колени.

— Какого…?

— Интервью окончено, — рычу я.

— Я знаю это. Что ты бесишься-то?

— Потому что ты всего лишь очередной стервятник! Это ни хрена не имеет отношения к музыке. А только к тому, чтобы все разодрать в клочья.

Глаза Ванессы нервно бегают, пока она нащупывает свой диктофон. Прежде чем у нее появляется шанс снова включить его, я беру устройство и швыряю об стол, разбивая в дребезги, а затем опускаю в стакан с водой для надежности. Моя рука трясется, а сердце громыхает в груди, и я чувствую, как начинается паническая атака, та самая, когда мне кажется, что я умру.

— Что ты наделал? — кричит Ванесса. — У меня же нет запасного.

— Хорошо.

— И как я теперь должна писать статью?

— Ты называешь это статьей?

— Да. Некоторым из нас приходиться работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь, ты изнеженный, несдержанный засра-

— Адам! — Олдос мгновенно оказывается возле меня, и кладет три стодолларовые купюры на стол. — Это вам на новый диктофон, — говорит он Ванессе, перед тем, как вытолкать меня из ресторана и посадить в такси. Он сует очередную стодолларовую купюру водителю, не заостряя внимания на моей выходке. Олдос достает из моего кармана бутылочку, прописанную врачом, вытряхивает таблетку себе на ладонь и говорит:

— Открой рот, — словно он моя мамочка.

Он ждет, пока мы не окажемся в нескольких кварталах от моего отеля, пока я не выкурю две сигареты, и не проглочу еще одну успокоительную таблетку.

— Ну и что там произошло?

Я рассказываю ему. О ее вопросах про «черную дыру». Про Брин. Про Мию.

— Не волнуйся. Мы можем позвонить в Shuffle. Пригрозим, что откажемся от эксклюзива, если они не заменят журналиста для этой статьи. Может, это и попадет в таблоиды или в Gabber на несколько дней, но там не о чем переживать. Все забудется.

Олдос говорит все это спокойным голосом, словно: «Эй, это всего лишь рок-н-ролл», но я вижу беспокойство в его глазах.

— Я не могу, Олдос.

— Не волнуйся об этом. Тебе не нужно. Это всего лишь статья. Мы все уладим.

— Я не только об этом. Я просто больше не могу.

Олдос, который, я думаю, ни разу полноценно не выспался с тех пор, как впервые отправился в тур с Aerosmith, на секунду позволяет усталости отразиться в его чертах. Затем снова он переключается в режим менеджера.

— У тебя просто предгастрольное истощение. Со всеми великими случалось, — уверяет он меня. — Как только окажешься в пути, перед толпой фанатов, почувствуешь их любовь, адреналин, музыку, ты зарядишься этой энергией. В смысле, тебя, конечно, там поджарит, но это будет по-хорошему. А там наступит ноябрь, и когда все закончится, сможешь расслабиться, поехать на какой-нибудь необитаемый остров, где никто тебя не знает, где всем пофигу на то, кто такие Shooting Star. Или кто такой дикий Адам Уайлд.

Ноябрь? Сейчас только август. Это целых три месяца. А тур длится шестьдесят семь ночей. Шестьдесят семь. Я повторяю это как молитву, за исключением того факта, что эффект это производит с точностью обратный от того, какой должны производить молитвы. Мне хочется зажать волосы в кулаках и с силой дернуть.

И как я могу рассказать Олдосу и всем остальным, что музыка, адреналин, любовь и все то, что должно облегчить трудности, уже не помогает? И все что осталось — это водоворот. И я в самом его центре.

Все тело сотрясает дрожь. Я теряю контроль. День может и длится всего лишь двадцать четыре часа, но иногда прожить даже один из них кажется столь же невозможным, как покорить Эверест.

Глава 2

Иголка и нитка, плоть и скелет
Орудие и сила, печальней нас нет
Бриллиантами сверкает твоих швов переплетенье
Яркие звезды, чтобы осветить мое заточенье
«ШВЫ» ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 7

Олдос оставляет меня на пороге отеля.

- Эй, я думаю, тебе просто нужно немного времени, чтобы прийти в себя. Так что слушай сюда: я расчищу оставшееся на сегодня расписание и отменю завтрашнюю встречу. Твой вылет завтра не раньше семи, а в аэропорту тебе надо быть не раньше пяти, — он смотрит на свой телефон. — А это значит, у тебя есть больше двадцати четырех часов, чтобы делать все, что тебе вздумается. Обещаю, ты почувствуешь себя лучше. Просто вкуси свободы.

Олдос глядит на меня с четко рассчитанной заботой в глазах. Он мой друг, но я также являюсь его обязанностью.

- Я поменяю свой билет, — объявляет он. — И полечу завтра с тобой.

Я смущен внезапно охватившей меня благодарностью. Лететь первым классом с группой — не превеликая радость. Каждый из нас сидит, уткнувшись в свой дорогущий плеер, но, по крайней мере, когда я лечу с ними, я не одинок. Когда же я лечу один, кто знает, кто окажется моим соседом? Однажды рядом со мной сидел японский бизнесмен, который не затыкался, болтая со мной все десять часов полета. Я хотел, чтобы меня пересадили, но не хотел выглядеть как эти высокомерные рок-звезды, которые просят, чтобы их отсадили, поэтому я сидел там и кивал, не понимая и половины из того, что он говорил. И все-таки гораздо хуже было тогда, когда мне приходилось переносить эти многочасовые перелеты в абсолютном одиночестве.

Я знаю, у Олдоса много работы в Лондоне. Более того, пропуск завтрашней встречи с остальными участниками группы и с режиссером клипа будет еще одним маленьким землетрясением. Пофигу. Уже слишком много промахов, чтобы их сосчитать. К тому же, никто не будет винить его, все будут винить меня.

Так что очень накладно позволить Олдосу остаться в Нью-Йорке еще на один день. Но я все же принимаю его предложение, хотя и приуменьшаю ценность его благородного жеста, пробормотав невнятное:

- Хорошо.

- Отлично. Проветри мозги. Я оставлю тебя одного, даже звонить не буду. Тебя тут подобрать или в аэропорту встретимся? — Остальные участники группы остановились в центре города. С прошлого нашего тура у нас вошло в привычку останавливаться в разных отелях, и Олдос дипломатично чередует: то останавливается в одной гостинице со мной, то с ними. В этот раз он с ними.

- В аэропорту. Встретимся в фойе, — говорю я ему.

- Ну, и отлично. Закажу тебе такси на четыре. До тех пор просто расслабляйся.

Он пожимает мне руку, другой похлопывает меня по спине, и затем садится обратно в такси, исчезая по своим делам, вероятнее всего отстраивать те мосты, что я сегодня разрушил.

Я обхожу здание, чтобы зайти со служебного входа, и направляюсь в свой номер. Я принимаю душ с мыслями о том, что сейчас обратно лягу спать. Но в последнее время сон не приходит ко мне, даже не смотря на все те психофармакологические медикаменты, что я принимаю. Из окон на восемнадцатом этаже я вижу, как полуденное солнце купает город в своем теплом сиянии, заставляя Нью-Йорк выглядеть уютным, а мой номер — душным и тесным. Я надеваю пару чистых джинс и свою счастливую черную футболку. Я хотел приберечь ее для завтрашнего дня, когда отправлюсь в тур, но чувствую, что сейчас без капли удачи мне никак не обойтись, так что ей придется выполнить свои обязанности вдвойне.

Я включаю айфон. Там пятьдесят девять новых электронных писем и семнадцать голосовых сообщений, включая несколько от теперь наверняка разгневанного публициста с лейбла и несколько от Брин, интересующейся, как все прошло на студии и на интервью. Я могу позвонить ей, но какой в этом смысл? Если я расскажу ей о Ванессе ЛеГранд, она расстроится, что я не сдержался, да еще перед репортером. Она пытается отучить меня от этой дурной привычки. И говорит, каждый раз, когда я теряю контроль перед прессой, я только возбуждаю их аппетит.

- Адам, создай себе скучную репутацию, и они перестанут так много писать о тебе, — постоянно советует она мне. Проблема в том, что я чувствую, если расскажу Брин, какой именно вопрос меня взбесил, она, скорее всего, сама выйдет из себя.

Я вспоминаю слова Олдоса о том, чтобы отдохнуть от всего этого, и, выключив телефон, бросаю его на ночной столик. Затем беру кепку, солнечные очки, таблетки, кошелек и выхожу из комнаты. Я огибаю памятник Колумбу и направляюсь в Центральный парк. Мимо проезжает пожарная машина с воющими сиренами. Голову не забудь почесать, если не хочешь умирать. Я даже не помню, где я впервые услышал этот детский стишок или скорее афоризм, требующий почесать голову каждый раз, когда слышишь вой сирены, чтобы следующая сирена не выла по твою душу. Но я помню, с каких пор я начал действительно ей следовать, и теперь она стала моей второй натурой. Правда, в таком месте как Манхэттен, где сирены воют практически постоянно, это становится довольно утомительным занятием.

Сейчас ранний вечер, агрессивная жара спала, и все, словно почувствовав, что на улице стало безопасно, заполонили пространство: устраивая пикники на лужайках, бегая по дорожкам с прогулочными трехколесными колясками, катаясь на лодках по озеру, заполненному лилиями.

И как бы мне не нравилось наблюдать за всеми этими людьми, это заставляет меня чувствовать себя незащищенным. Я не понимаю, как другие публичные люди справляются с этим. Иногда я вижу фотографии Брэда Питта с его выводком детей в Центральном парке, где он просто играет с ними на детской площадке, явно преследуемый папарацци, но все же создает впечатление человека, проводящего обычный день со своей семьей. А может, и нет. Фотографии могут быть обманчивыми.

Думая обо всем этом и проходя мимо счастливых людей, наслаждающихся летним вечером, я начинаю чувствовать себя мишенью, хотя кепка низко опущена, а на глазах солнечные очки, и к тому же я без Брин. Когда мы с Брин вместе, почти невозможно остаться незамеченными. Я охвачен этой паранойей, даже не столько по поводу того, что меня сфотографируют или что на меня нападет целая куча охотников за автографами — хотя это явно не относится к тому, с чем мне хотелось бы сейчас иметь дело — а по поводу того, что меня обсмеют за то, что я единственный во всем парке, кто гуляет в одиночестве, даже если мне не хочется сейчас быть с кем-либо. И все же, я чувствую, что в любую секунду кто-нибудь начнет показывать на меня пальцем и смеяться. 

Так вот во что все превратилось? Вот во что я превратился? Ходячее противоречие? Я окружен людьми и при этом чувствую себя одиноким. Я требую хоть немного нормальности, но когда получаю ее, я словно не знаю, что мне с ней делать, я больше не знаю, как быть нормальным человеком.

Я бреду в сторону Рэмбла[5], где единственные, на кого я могу натолкнуться, такие же, как я, люди, желающие скрыться от посторонних глаз. Я покупаю пару хот-догов и проглатываю их в два счета, и только тогда осознаю, что совсем ничего не ел сегодня, что заставляет меня вспомнить о ланче и о фиаско с Ванессой ЛеГранд.

 «Что там произошло? В смысле, ты и раньше был вспыльчивым с репортерами, но это было просто дилетантское поведение», — говорю я себе.

 «Я просто устал», — оправдываюсь я. — «Перенапрягся». Я думаю о туре и чувствую, будто мшистая земля подо мной разверзается и начинает жужжать.

Шестьдесят семь ночей. Я пытаюсь следовать логике. Шестьдесят семь ночей — это ничто. Я пытаюсь разделить число, поделить его на части, чтобы оно казалось меньше, но шестьдесят семь ни на что не делится. Так что я бросаю это занятие. Четырнадцать стран, тридцать девять городов, несколько сотен часов в автобусе. Но эта математика только усиливает жужжание, и я чувствую, что меня начинает подташнивать. Я хватаюсь за ствол дерева и пробегаюсь руками по коре, что напоминает мне об Орегоне и позволяет земле закрыться хотя бы ненадолго.

Я не могу не думать о том, как, когда я был младше, я читал о множестве артистов, которые сломались под давлением обстоятельств: Моррисон, Джоплин, Кобейн, Хендрикс. Они вызывали во мне отвращение. Они получили, что хотели, и что они сделали? Обкололись до смерти. Или пустили пулю себе в голову. Что за сборище идиотов. 

А теперь посмотри на себя. Ты, конечно, не наркоман, но не намного лучше их.

Я бы изменился, если бы мог, но до сих пор самоличные приказания заткнуться и наслаждаться жизнью не возымели должного эффекта. Если бы окружающие меня люди узнали, что я чувствую, они бы рассмеялись. Нет, это не правда. Брин не стала бы смеяться. Она была бы сбита с толку моей неспособностью наслаждаться тем, над чем я так упорно трудился.

Но трудился ли я так уж упорно? Есть предположение, которое разделяет моя семья, Брин, остальные участники группы, — ну, по крайней мере, раньше они разделяли, — что я каким-то образом заслужил все это, что признание и богатство — это моя расплата. Я никогда не верил в это. Карма не работает как банк. Сделайте вложение, получите возмещение. Но все больше и больше я начинаю подозревать, что это и есть расплата — только не сулящая ничего хорошего.

Я протягиваю руку за сигаретой, но пачка пуста. Я встаю, отряхиваю джинсы и выхожу из парка.

Солнце начинает садиться на западе, яркий горящий шар, склоняющийся к устью Гудзона и оставляющий коллаж из персиковых и пурпурных полос на небе. Зрелище и в самом деле очень красивое, и на секунду я заставляю себя полюбоваться им.

На Седьмой улице я поворачиваю на юг, останавливаюсь в гастрономическом магазине, покупаю пачку сигарет и отправляюсь в центр города. Я вернусь в отель, закажу еды в номер и, может, хоть разок лягу спать пораньше. К главному входу Карнеги Холла подъезжают такси, высаживая людей, пришедших на сегодняшнее выступление. Пожилая женщина в жемчуге и на каблуках, пошатываясь, выбирается из такси, ее ссутулившийся кавалер, придерживает ее под локоть. Наблюдая за тем, как они ковыляют вместе под руку, я чувствую, как что-то в моей груди пошатывается. «Посмотри на закат», — говорю я себе. — «Посмотри на что-нибудь красивое». Но когда я смотрю обратно на небо, предзакатные полосы уже окрасились в цвет кровоподтека.

Изнеженный, несдержанный засранец. Так назвала меня репортерша. Она, конечно, сама та еще штучка, но в этом оказалась права.

Мой взгляд возвращается на землю, и когда это происходит, я вижу ее глаза. Не так как я видел их раньше: за каждым поворотом, за собственными веками на рассвете каждого дня. Не так как я представлял их в глазах каждой девушки, лежащей подо мной. На этот раз это действительно ее глаза. На фото, где она в черном платье, а виолончель прислонилась к ее плечу, словно уставшее дитя. Волосы собраны в пучок, который кажется неотъемлемой частью образа любой исполнительницы классической музыки. Она всегда их так собирала, когда давала сольные концерты или концерты камерной музыки, но несколько вьющихся прядей всегда выбивались из прически, смягчая строгость ее взгляда. На этом фото нет никаких завитков. Я вглядываюсь в слова на плакате. «Серия концертов молодых исполнителей представляет Мию Холл».

Несколько месяцев назад Лиз, нарушив табу, наложенное на все, связанное с Мией, прислала мне статью из журнала All About Us. «Думаю, тебе стоит это увидеть», — было написано на прилагавшейся записке. Статья называлась «Двадцатка не достигших еще двадцати», содержащая в себе перечень вундеркиндов. Там была и страница про Мию, включавшая фото, на которое я с трудом заставил себя посмотреть, и конечно статью о ней, которую, после нескольких глубоких вдохов, я все-таки удосужился пробежать глазами. В статье ее называли «несомненным преемником Йо-Йо Ма».

Несмотря ни на что, я улыбнулся. Миа всегда раньше говорила, что люди, совершенно не смыслящие в виолончели, всегда описывали виолончелистов как следующего Йо-Йо Ма, потому что он был единственно известным ориентиром. «А как же Жаклин Дю Пре?» — всегда вопрошала она, ссылаясь на своего собственного идола, талантливую и темпераментную виолончелистку, которую в возрасте двадцати восьми лет поразил рассеянный склероз, и спустя пятнадцать лет она умерла.

Статья в All About Us назвала игру Мии «потусторонней» и затем весьма красочно описала автокатастрофу, убившую ее родителей и младшего брата более трех лет тому назад. Это меня удивило. Миа ни за что не стала бы говорить об этом, чтобы не вызвать сочувствия. Но когда я заставил себя просмотреть статью повторно, я понял, что там были приведены только цитаты из старых газет, но ни слова от самой Мии.

Я несколько дней хранил эту вырезку, периодически вытаскивая, чтобы вновь пробежаться по ней глазами. Носить ее в своем кошельке было, словно таскать с собой сосуд с плутонием. И конечно, если бы Брин увидела меня со статьей про Мию, за этим определенно последовали бы взрывы ядерного характера. Поэтому через несколько дней я выкинул ее, заставив себя забыть о ней.

А теперь я пытаюсь досконально вспомнить, упоминалось ли там, что Миа собирается бросить Джуллиард или о том, что она собирается играть в Карнеги Холле.

Я вновь поднимаю взгляд. Ее глаза все еще там, все еще смотрят на меня. И я просто знаю с полной уверенностью, что она играет сегодня. Я знаю это даже раньше, чем нахожу дату на плакате, и вижу, что выступление действительно тринадцатого августа.

И прежде чем я понимаю, что делаю, прежде чем успеваю отговорить себя от этого, убедить, что это ужасная затея, я иду к кассе. «Я не хочу видеть ее», — говорю я себе. — «Я и не увижу ее. Я только хочу услышать ее». На кассе висит табличка «Все продано». Я могу объявить, кто я такой или позвонить консьержу в отеле или Олдосу и достать билет, но вместо этого я решил положиться на судьбу. Я представляюсь анонимным, не одевшимся по случаю, молодым человеком и спрашиваю, остались ли еще хоть какие-нибудь места.

- Вообще-то, мы только что пустили в продажу последние билеты. У меня тут есть последний ряд на балконе, сбоку. Не идеальный вид, конечно, но это все что осталось, — говорит девушка, сидящая за кассой.

- Я же туда не смотреть иду, — отвечаю я.

- Я тоже всегда так думаю, — смеется она. — Но людям почему-то важен еще и этот аспект. С вас двадцать-пять долларов.

Я протягиваю кредитку и затем направляюсь в прохладный, темный театр. Я сажусь на свое место и закрываю глаза, вспоминая последний раз, когда я ходил на виолончельный концерт в подобное заведение. Пять лет назад на наше первое свидание. И как тем вечером я чувствую эту волну сумасшедшего предвкушения, хотя знаю, что сегодня, в отличие от того вечера, я ее не поцелую. И не прикоснусь к ней. И даже не увижу вблизи.

Сегодня вечером я буду слушать. И этого будет достаточно.

Глава третья

Миа пришла в сознание через четыре дня, но мы не говорили ей до шестого. Это было неважно, потому что, казалось, она уже знает. Мы сидели вокруг больничной койки в ОИТ, скупой на слова дедушка Мии, наверное, вытащил короткую соломинку, потому что именно его выбрали, чтобы сообщить печальную весть о том, что её родители, Кэт и Дэнни, мгновенно погибли в автокатастрофе, в результате которой сама она оказалась здесь. И что её младший брат, Тедди, скончался в реанимационном отделении местной больницы, куда его и Мию доставили до того, как её перевезли в Портленд. Никто не знал причину аварии. Были ли у Мии какие-то воспоминания об этом? 

Миа лежала, моргая и держась за мою руку, вонзившись в неё ногтями так крепко, что казалось, никогда меня не отпустит. Она качала головой и тихо произносила «нет, нет, нет» снова и снова, но без слёз, и я не был уверен, отвечает ли она на дедушкин вопрос или просто отрицает ситуацию в общем. Нет!

Но потом, приняв деловой вид, вмешалась социальная работница. Она рассказала Мие об операциях, которым та подверглась на данный момент, «установление очерёдности операций, на самом деле просто чтобы поддержать твою решимость, ты же прекрасно справляешься», а затем рассказала о хирургических вмешательствах, с которыми Мие, вероятно, предстоит иметь дело в ближайшие месяцы: первая операция — восстановление кости в левой ноге при помощи металлических стержней. Потом, через неделю или около того, следующая операция — заготовка кожи с бедра неповрежденной ноги. Затем ещё одна — пересадка этой кожи на изувеченную ногу. Две эти операции, к сожалению, оставят несколько «неприятных шрамов». Но, по крайней мере, раны на лице, могут исчезнуть без следа после пластической операции через год. «После внеплановых операций, в том случае, если не будет никаких осложнений — инфекций после удаления селезёнки, пневмонии, сложностей с ногами — мы заберём тебя из больницы на реабилитацию, — сказала социальная работница. — Физическую, профессиональную, речевую и любую другую, которая тебе потребуется. Через несколько дней мы оценим, в каком ты состоянии». Я был ошеломлён этим перечнем, но Миа, казалось, неотрывно следила за каждым словом, уделяла больше внимания деталям операций, чем вестям о семье.

Позже тем днём социальная работница отвела остальных в сторону для разговора. Мы — бабушка и дедушка Мии и я — беспокоились о её реакции или, точнее, об отсутствии таковой. Мы ожидали крика, вырывания волос, чего-то бурного, соответствующего ужасу новостей, соответствующего нашему собственному горю. Мрачное безмолвие Мии заставило всех нас подумать об одном и том же: травма мозга. 

— Нет, это не травма мозга, — незамедлительно заверила социальная работница. — Мозг — уязвимый инструмент, и мы, возможно, в течение нескольких недель не узнаем, какие конкретные области повреждены, но молодые настолько выносливы, и её невропатолог настроен довольно оптимистично. Регуляция моторики у Мии, в целом, на хорошем уровне. Её речевые способности, кажется, не слишком пострадали. Правая половина тела ослаблена, и у неё нарушено чувство равновесия. Если таков общий масштаб травмы её мозга, то Мие повезло. 

Мы все съёжились при этом слове. Повезло. А социальная работница посмотрела на наши лица. «Очень повезло, потому что всё это обратимо. Что же касается реакции, — сказала она, указывая на ОИТ, — это типичный ответ на столь экстремальную психологическую травму. Мозг может справиться со стольким, лишь если обрабатывает информацию понемногу за раз, усваивает её медленно. Миа всё осознает, но ей нужна помощь». Затем она поведала нам о стадиях скорби, нагрузив брошюрами по посттравматическому стрессовому расстройству, и порекомендовала, чтобы психотерапевт из больницы осмотрел Мию. «Возможно, это неплохая идея и для остальных», — заявила она.

Мы оставили её слова без внимания. Бабушка и дедушка Мии не из тех, кто согласится на такую терапию. Что же касается меня, то я беспокоился о реабилитации Мии, а не о своей собственной.

Практически сразу же начался следующий цикл операций, который я считал мучительным. Едва Миа вернулась с грани жизни и смерти, едва ей сообщили, что её семья погибла, как сейчас ей вновь пришлось лечь под нож. Разве они не могли дать девушке передышку? Но социальная работница объяснила, что, чем скорее ногу Мии восстановят, тем скорее она сможет ходить и тем скорее сможет по-настоящему начать выздоравливать. Поэтому её бедренную кость скрепили штифтами и взяли кожу для пересадки. И так скоро, что я и опомниться не успел, её выписали из больницы и отправили в реабилитационный центр, который походил на кондоминиум с ровными тропинками, пересекающими парк, в котором к приезду Мии только начали расцветать весенние цветы.

Она пробыла там меньше недели, полной решимости, ужасающей недели, собрав всю силу духа, когда пришёл конверт.

Джуллиард. Так много было в этом слове для меня прежде. Заранее принятое решение. Предмет гордости. Соперничество. А потом я об этом просто забыл. Думал, мы все забыли. Но вне реабилитационного центра кипела жизнь, и где-то там, на свете, другая Миа — у которой были родители, брат и здоровое тело — по-прежнему продолжала существовать. И в том, другом, мире какие-то эксперты несколько месяцев назад прослушали игру Мии и продолжали рассматривать её заявление, и оно прошло различные формальности, пока не было принято окончательное решение, и это окончательное решение находилось сейчас перед нами. Бабушка Мии слишком разволновалась, чтобы открыть конверт, поэтому дождалась нас дедушкой, прежде чем разрезать его перламутровым ножом для вскрытия конвертов.

Миа поступила. Разве были какие-то сомнения?

Мы все считали, что поступление стало бы для неё хорошей новостью, светлым пятном на безрадостном в других отношениях горизонте.

— И я уже поговорила с деканом, заведующим приёмом студентов, и объяснила твою ситуацию, и меня заверили, что ты можешь отложить начало обучения на год-два, если нужно, — рассказала бабушка Мии, делясь с ней новостями о поступлении и щедрой стипендии, которой сопровождалось зачисление. Джуллиард действительно предложил отсрочку, желая удостовериться, что Миа в состоянии играть в соответствии со строгими стандартами школы, если она решит посещать занятия.

— Нет, — произнесла Миа в унылой комнате отдыха реабилитационного центра тем безжизненно-тихим голосом, каким она разговаривала с момента аварии. Никто из нас не был полностью уверен, являлось ли это следствием эмоциональной травмы или же это было нынешней эмоциональной реакцией, способом изъяснения её по-новому устроенного мозга. Несмотря на продолжающиеся заверения социальной работницы, несмотря на оценки психотерапевтов, по которым у Мии наблюдался ощутимый прогресс, мы всё ещё беспокоились. Мы обсудили это приглушёнными голосами после того, как покинули её на ночь, когда я не мог остаться.

— Что ж, не принимай поспешных решений, — ответила бабушка. — Мир, возможно, станет выглядеть иначе год или два спустя. Может быть, ты всё-таки захочешь пойти в Джуллиард.

Бабушка думала, что Миа отказывается от Джуллиарда. Но я понимал её лучше. Я лучше знал Мию. Она отказывалась именно от отсрочки.

Бабушка спорила с Мией. Сентябрь наступал через пять месяцев. Слишком скоро. И у неё были трудности. Нога Мии всё ещё была в гипсе, и она только что снова начала ходить. Она не могла сама даже банку открыть, потому что её правая рука была слишком слабой, и её часто ставили в тупик названия таких простых предметов, как ножницы. Всё, что говорили психотерапевты, — ждать и, возможно, всё само пройдёт — со временем. Но пять месяцев? Это был непродолжительный срок. 

В тот день Миа попросила свою виолончель. Её бабушка нахмурилась, обеспокоенная тем, что это безрассудство замедлит выздоровление Мии. Но я соскочил со стула, бросился к своей машине и к закату вернулся с виолончелью.

После этого виолончель стала её терапией: физической, эмоциональной, психической. Врачи были потрясены силой верхней части тела Мии — которую её старая преподавательница музыки, профессор Кристи, называла «телом виолончелистки», широкими плечами, сильными руками — и тем, как её игра возвращала эту силу назад, которая заставила пройти слабость правой руки и укрепила повреждённую ногу. Виолончель помогла справиться и с головокружением. Играя, Миа закрывала глаза, и утверждала, что это, наряду с опущенными на пол ногами, помогало сохранять равновесие. Через игру Миа раскрывала оплошности, которые старалась скрыть в повседневных разговорах. Если она хотела кока-колы, но не могла вспомнить слово, то утаивала это и просто просила апельсиновый сок. Но с виолончелью она была честной относительно того, что помнит сюиту Баха, над которой работала несколько месяцев назад, а не только этюд, который выучила ещё ребёнком; как-то раз профессор Кристи, которая приезжала раз в неделю позаниматься с Мией, показала ей сюиту, и она выбрала именно её. Это дало логопедам и невропатологам подсказки относительно быстрого способа воздействия на её мозг, и они специально разработали соответствующее лечение. 

Но главным образом виолончель улучшала настроение Мии. Она давала ей ежедневное занятие. Она перестала говорить монотонно и начала разговаривать как прежняя Миа, по крайней мере, когда рассказывала о музыке. Её психотерапевты внесли изменения в план реабилитации, позволив Мие проводить больше времени, занимаясь музыкой. 

— Мы толком не понимаем, как музыка исцеляет мозг, — сказал мне один из её невропатологов однажды днём, слушая, как Миа играет перед группой пациентов в комнате отдыха, — но мы знаем, что она исцеляет. Просто взгляни на Мию. 

Она покинула реабилитационный центр через четыре недели, на две недели раньше срока. Миа могла ходить с тростью, открыть банку арахисового масла и чертовски хорошо сыграть Бетховена. 

* * *

Эта статья, «Двадцать младше двадцати», из All About Us, которую мне показала Лиз, я помню из неё один факт. Помню не-просто-подразумевающуюся, а открыто высказанную связь между «трагедией» Мии и её «неземной» игрой. И я помню, как меня это взбесило. Потому что было в этом что-то обидное. Как будто единственным способом объяснить талант Мии было приписать его каким-то сверхъестественным силам. Словно они думали, что её погибшая семья вселилась в её тело и исполняет небесный хор посредством её пальцев. 

Но факт остаётся фактом, случилось что-то загадочное. Я знаю, потому что был там. Я был свидетелем этого: я видел, как Миа прошла путь от очень талантливого музыканта к чему-то совершенно иному. В течение пяти месяцев что-то волшебное и фантастическое преобразило её. Так что, да, всё это было связано с её «трагедией», но Миа из тех, кто работает, прикладывая максимум усилий. Она всегда такой была. 

* * *

Миа уехала в Джуллиард на следующий день после Дня труда. Я отвёз её в аэропорт. Она поцеловала меня на прощание. Сказала, что любит меня больше жизни. Потом она прошла контроль безопасности.

Чтобы уже больше никогда не вернуться.

Глава четвертая

Смычок так стар, что его конский волос слипся

Сдай в архив, как меня и тебя

Так как они поддерживают твоё исполнение?

Зрители встречают его бурными овациями

"DUST" «ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА», ТРЕК 9

Когда после концерта зажигается свет, я чувствую себя опустошённым, словно из меня выкачали кровь и заменили её смолой. Когда стихают аплодисменты, люди вокруг меня встают, они говорят о концерте, о красоте Баха, о мрачности Элгара, о риске импровизации – который окупился – в современной пьесе Джона Кейджа. Но именно Дворжак поглощает весь кислород в помещении, и я могу понять, почему.  

Обычно когда Миа играла на виолончели, её сосредоточенность всегда оставляла след на всём её теле: на лбу пролегала морщинка; губы, были сжаты так плотно, что иногда теряли свой цвет, будто вся её кровь устремлялась к рукам.

Маленькая толика этого происходила и сегодня вечером при исполнении предшествующих пьес. Но когда Миа перешла к Дворжаку, финальной части сольного концерта, что-то овладело ею. Не знаю, достигла ли она совершенства исполнения или это была её визитная карточка, но вместо того, чтобы согнуться над виолончелью, её тело, казалось, раскрылось, расцвело, и музыка заполнила открытое пространство подобно цветущей виноградной лозе. Движения Мии были свободными, опьянёнными музыкой и уверенными, и звук, наполнивший зал, казалось, передавал это чистое чувство, словно истинный замысел композитора спиралью раскручивался в помещении. И глядя на лицо Мии с обращённым вверх взглядом, с играющей на губах скромной улыбкой, я не знаю, как описать это так, чтобы не прозвучать подобно одной из этих шаблонных журнальных статей, но она кажется единым целым с музыкой. Или, может быть, просто счастливой. Наверное, я всегда знал, что она способна на такого уровня мастерство, но наблюдать это собственными глазами – это чертовски меня восхищало. Меня и всех остальных в этом зале тоже, судя по бурным аплодисментам, которыми одарили Мию.

Теперь освещение становится ярче, блистая и отражаясь от стульев светлого дерева и геометрических стенных панелей, заставляя пол плыть перед глазами. Я опускаюсь на ближайший стул и пытаюсь не думать о Дворжаке – или о другом: о том, как между пьесами она вытерла руку об юбку, о том, как она ритмично вскидывала голову, обращаясь к какому-то невидимому оркестру, обо всех жестах, которые тоже хорошо мне знакомы.

Схватившись за стоящий напротив стул, чтобы сохранить равновесие, я снова встаю. Убеждаюсь, что мои ноги действуют, и пол не вращается, и только тогда заставляю одну ногу следовать за другой по направлению к выходу. Я надломлен, измотан. Всё, чего мне хочется, – вернуться в свой отель, чтобы проглотить пару таблеток Амбиена или Лунесты, или Занакса[6] или чего-то, что есть в моей аптечке, – и завершить этот день. Я хочу лечь спать, проснуться, и чтобы всё это осталось позади.

– Извините, мистер Уайлд.

Вообще-то у меня пунктик насчёт замкнутых пространств, но если есть в городе место, где я рассчитывал бы на безопасность анонимности, то это Карнеги Холл во время концерта классической музыки. На протяжении всего концерта и антракта никто не одарил меня и секундным взглядом, кроме парочки старушек божьих одуванчиков, которых, наверное, всего лишь ужаснули мои джинсы. Но этот парень примерно моего возраста, он капельдинер, единственный человек в радиусе пятидесяти футов моложе тридцати пяти, единственный здесь, у кого, вероятно, есть альбом Shooting Star.

Я лезу в карман за ручкой, которой у меня нет. Капельдинер выглядит смущённым, качает головой и машет руками одновременно.

– Нет-нет, мистер Уайлд. Я не прошу автограф, – он понижает голос. – Вообще говоря, это против правил, меня могли бы уволить.

– Ох, – произношу я, отрезвлённый и смущённый. На мгновение я задаюсь вопросом, не получу ли нагоняй за свой внешний вид.

Капельдинер говорит:

– Мисс Холл хотела бы, чтобы Вы прошли за кулисы.

Из-за гула толпы после представления шумно, поэтому на секунду я решаю, что неправильно его расслышал. По-моему, капельдинер говорит, что она хочет, чтобы я пришёл за кулисы. Но этого не может быть. Он, должно быть, говорит о холле, а не о Мие Холл.

Но прежде чем я успеваю прояснить ситуацию, он, поддерживая под локоть, ведёт меня к лестнице, и мы спускаемся в главное фойе, проходим через набольшую дверь позади сцены и идём по лабиринту коридоров со стенами, облицованными обрамлёнными в рамы партитурами. И я позволяю себе быть ведомым; это напоминает то время, когда в десять лет меня отправили в кабинет директора за то, что я бросил в класс наполненный водой воздушный шарик, и всё, что я мог, – следовать за миссис Линден по коридору и гадать, что же меня ждёт за дверьми директорского кабинета. Сейчас у меня то же чувство. Что у меня неприятности из-за того, что в действительности Олдос не дал мне свободный вечер, и я вот-вот получу взбучку за опоздание на фотосессию или за то, что раздражаю репортёра или за то, что я асоциальный волк-одиночка, из-за которого группе грозит распад.

И поэтому я толком не участвую в происходящем, не позволяю себе слушать это или поверить в это, или думать об этом, пока капельдинер ведёт меня в крохотную комнату, отворяет дверь и закрывает её, и вдруг Миа оказывается здесь. Действительно здесь. Человек из плоти и крови, а не призрак.

Мой первый порыв – не схватить её, не поцеловать, не закричать на неё. Я хочу лишь коснуться её щеки, ещё пылающей после вечернего представления. Хочу пробиться через разделяющее нас пространство, измеряемое в футах – не в милях, не в континентах, не в годах – и поднести мозолистый палец к её лицу. Мне хочется коснуться Мии, чтобы убедиться, что это и правда она, а не один из тех снов, которые бывали у меня так часто после её отъезда, когда я видел её ясно как божий день, готовый поцеловать её или забрать её с собой, лишь бы проснуться рядом с Мией вне пределов досягаемости.

Но я не могу прикоснуться к ней. Это привилегия, которую аннулировали. Против моей воли, но всё же аннулировали. Говоря о воле, мне приходится мысленно удерживать руки на месте, сдерживать дрожь, чтобы не превратиться в отбойный молоток.

Пол вращается, водоворот зовёт, и я испытываю непреодолимое желание проглотить одну из своих таблеток, но сейчас у меня нет такой возможности. Я делаю несколько успокаивающих вдохов, чтобы предотвратить приступ паники. И борюсь со своей челюстью в безуспешной попытке заставить губы произнести несколько слов. Такое чувство, словно я один на сцене, без группы, без оборудования, не помню ни одной их наших песен, а на меня смотрит миллион людей. Кажется, целый час прошёл с тех пор, как я стою здесь, напротив Мии Холл, безмолвный как младенец.

Когда мы впервые встретились в старшей школе, я заговорит первым. Я спросил Мию, что за пьесу для виолончели она только что сыграла. Простой вопрос, с которого всё и началось.

В этот раз именно Миа задала вопрос:

– Неужели это ты?

И её голос, он точно такой же. Не знаю, почему я ожидал, что он будет другим, разве что потому, что теперь всё другое.

Её голос выбрасывает меня обратно в реальность. В реальность последних трёх лет. Так много нужно сказать. Куда ты ушла? Думаешь ли ты когда-нибудь обо мне? Ты меня погубила. Ты в порядке? Но, конечно же, ничего из этого я не могу произнести.  

Я начинаю ощущать биение своего сердца, звон в ушах, и что сейчас потеряю самообладание. Но странно, как только паника начинает достигать наивысшей точки, активизируется какой-то спасительный инстинкт, который позволяет мне выходить на сцену перед тысячами незнакомцев. Спокойствие постепенно овладевает мной, когда я отхожу от себя самого, выталкивая себя на задний план и позволяя другому Адаму взять верх.

– Собственной персоной, – отвечаю я в том же духе. Будто для меня это самая обычная в мире вещь – присутствовать на её концерте, а для неё – позвать меня к себе в святая святых. – Хороший концерт, – добавляю я, потому что, кажется, это нужно сказать. И ещё потому, что это правда.

– Спасибо, – отвечает она. А потом съёживается от страха. – Я просто… не могу поверить, что ты здесь.

Я думаю о трёхлетнем «запретительном постановлении», которое она, по сути, на меня наложила и которое я нарушил сегодня вечером. Но ты же сама позвала меня, хочется сказать мне.

– Ага. По ходу всякой старой шпане позволено находиться в Карнеги Холле, – шучу я. Впрочем, из-за моей нервозности острота выходит мрачной.

Миа разглаживает руками ткань своей юбки. Она уже переоделась из официального чёрного платья в длинную струящуюся юбку и блузку без рукавов. Она качает головой и совершенно заговорщически склоняет своё лицо к моему.

– Не совсем. Панкам вход запрещён. Разве ты не видел предупреждение на навесе над входом? Я удивлена, что тебя не арестовали, едва ты ступил в фойе.

Я понимаю, что Миа пытается ответить на мою плохую шутку одной из своих, и часть меня благодарна за это и за возможность видеть проблеск её прежнего чувства юмора. А другая, грубая, часть хочет припомнить ей все концерты камерной музыки, струнные квартеты и сольные концерты, на которых я в своё время досиживал до самого конца. Из-за неё. С ней.

– Как ты узнала, что я здесь? – спрашиваю я.

– Шутишь? Адам Уайлд в Занкель Холле[7]. В антракте все рабочие сцены судачили об этом. Видимо, в Карнеги Холле работает много фанатов Shooting Star.

– Я думал, что сохраняю инкогнито, – говорю я. Обращаясь к её ногам. Единственный способ спасти этот разговор – вести его с босоножками Мии. Ногти пальцев её ног накрашены бледно-розовым лаком.

– Ты? Исключено, – отвечает она. – Ну, как ты?

Как я? Ты серьёзно? Я заставляю свой взгляд подняться и впервые взглянуть на Мию. Она по-прежнему красива. Не так очевидно красива как Ванесса ЛеГранде или Брин Шрёдер. А красива неброской красотой, что всегда меня потрясало. Её волосы, длинные и тёмные, сейчас распущены, влажно струясь по голым плечам, всё таким же молочно-белым и покрытым скоплениями веснушек, которые я прежде целовал. Шрам на её левом плече, тот, который раньше был воспалённым красным рубцом, теперь серебристо-розовый. Почти как тату-аксессуар по последнему писку моды. Почти красивый.  

Взгляд Мии встречается с моим, и мгновение я боюсь, что моё напускное спокойствие рассыплется в прах. Я отвожу взгляд.

– О, ну знаешь… Хорошо. Работаю, – отвечаю я.

– Ясно. Разумеется. Работаешь. У тебя турне?

– Ага. Завтра улетаю в Лондон.

– О, а я завтра улетаю в Японию.

Противоположные направления, думаю я и удивляюсь, когда Миа на самом деле произносит это вслух.

– Противоположные направления.

Слова повисают в воздухе, не предвещая ничего хорошего. Внезапно я ощущаю, как водоворот снова начинает бурлить. И он поглотит нас обоих, если я не уйду.

– Ну, мне, пожалуй, пора идти.

Я слышу, как хладнокровная личность, выдающая себя за Адама Уайлда, говорит словно в нескольких футах от меня.

По-моему, я вижу, как выражение лица Мии чем-то омрачилось, но не могу с уверенностью сказать, потому что каждая частичка моего тела испытывает волнение и, клянусь, меня может вывернуть прямо здесь. Но когда я избавляюсь от этого ощущения, тот другой Адам по-прежнему деятелен. Он протягивает Мие руку несмотря на мысль о том, что деловое рукопожатие с Мией Холл – это, возможно, одна из самых грустных вещей, какую я когда-либо мог представить.

Миа смотрит на мою протянутую руку, открывает рот, чтобы что-то сказать, но затем лишь вздыхает. Её лицо превращается в маску, когда она протягивает руку, чтобы пожать мою.

Дрожь в руке стала столь привычной, столь безостановочной, что вообще для меня незаметна. Но как только мои пальцы обхватывают пальцы Мии, я замечаю, что дрожь прекращается и вдруг затихает, словно шквал ответной реакции внезапно стихает, когда кто-то выключает усилитель. И я мог бы остаться здесь навечно.

Вот только это лишь рукопожатие, ничего больше. И через несколько секунд моя рука прижата к телу, но я как будто передал небольшую часть своего сумасшествия Мие, потому что, похоже, её собственная рука дрожит. Но я не могу знать наверняка, потому что уношусь, подхваченный быстрым потоком.

И вот я понимаю, что слышу, как дверь в её гримёрку щёлкает у меня за спиной, оставляя меня здесь, на краю водоворота, а Мию возвращая на берег.

Глава пятая

Я знаю, глупо — и даже грубо — сравнивать то, что меня бросили, с аварией, убившей семью Мии, но ничего не могу поделать с этим. В любом случае для меня последствия ощущались так же. В первые несколько недель я просыпался в тумане неверия. Это ведь не произошло на самом деле? О, черт, произошло. Потом меня сгибало пополам. Словно я получил удар под дых. Понадобилось несколько недель, чтобы осознать все это. Но в отличие от аварии — когда я должен был быть там, присутствовать, помогать, поддерживать — после того, как Миа ушла, я остался один. Не было никого, кто бы взял на себя ответственность. Поэтому я пустил все на самотек, а потом все просто закончилось.

Я вернулся в дом своих родителей. Просто схватил кучку вещей из комнаты в Доме Рока и уехал. Оставил все. Школу. Группу. Свою жизнь. Внезапный и немой уход. Я сжался в комок на своей детской кровати. Я переживал, что все будут барабанить в дверь и заставлять меня объяснится. Но в этом особенность смерти: слух о ее наступлении распространяется быстро и повсеместно, и люди наверняка уже знали, что я превратился в труп, потому что никто даже не пришел осмотреть тело. Ну, кроме неустанной Лиз, заезжавшей раз в неделю, чтобы оставить CD с миксом какой-то новой музыки, которая ей понравилась. Не унывая она клала диск поверх того нетронутого, который оставила неделю назад.

Родители, казалось, пребывали в недоумении из-за моего возвращения. Но, впрочем, недоумение было вполне типичным для всего, связанного со мной. Мой отец был лесорубом, а когда предприятие обанкротилось, он получил работу у конвейера на заводе электроники. Мама работала в университетском отделе общественного питания. Для обоих этот брак стал вторым, первые же попытки семейной жизни у обоих оказались неудачными, бездетными и никогда не обсуждались; я узнал об этом от тети и дяди, когда мне было десять. Я появился на свет, когда родители были уже зрелыми, и явно стал для них сюрпризом. И мама любила говорить, что все, что я делал: начиная самим моим существованием, и заканчивая тем, что я стал музыкантом, что влюбился в девушку вроде Мии, что пошел в колледж, что моя группа стала такой популярной, что бросил колледж, что бросил группу — все было неожиданным. Родители восприняли мое возвращение домой без вопросов. Мама приносила мне в комнату небольшие подносы с едой и кофе, словно заключенному.

На протяжении трех месяцев я лежал в своей детской кровати, мечтая впасть в кому как Миа. Так было бы проще. Но, в конце концов, меня пробудило чувство стыда. Мне было девятнадцать, я был исключен из колледжа, жил в доме родителей, не работал, бездельничал — как банально. Родители относились ко всему спокойно, но от затхлости собственной безнадежности меня начинало тошнить. И, наконец, сразу после Нового года, я спросил у отца, есть ли какая-нибудь работа на заводе.

— Уверен, что ты этого хочешь? — спросил он меня. Нет, я этого не хотел. Но того, чего хотел, я иметь не мог. Я просто пожал плечами. Я слышал, как они с мамой спорили по этому поводу, как она пыталась заставить отца отговорить меня.

— Разве ты не хочешь для него чего-то большего? — слышал я снизу ее громкий шепот. — Разве не хочешь, чтобы он хотя бы продолжил учиться?

— Речь не о том, чего хочу я, — ответил он.

Так что он навел справки о вакансиях, устроил мне собеседование, и спустя неделю я начал работать в отделе ввода данных. С шести тридцати утра до трех тридцати по полудню я сидел в комнате без окон, вводя числа, которые для меня не имели никакого значения.

В мой первый рабочий день мама встала пораньше, чтобы приготовить мне плотный завтрак, который я не смог съесть, и чашку кофе, едва ли достаточно крепкого. Она стояла надо мной в своем потрепанном розовом халате с обеспокоенным выражением лица. Когда я встал из-за стола, она покачала головой.

— Что? — спросил я.

— Ты работаешь на заводе, — ответила мама, мрачно глядя на меня. — Это меня не удивляет. Этого я бы ожидала от своего сына. — Я не мог сказать, была ли горечь в ее голосе адресована мне или ей самой.

Работа была отстойной, но это неважно. Ума для нее не требовалось. Я приходил домой, спал после обеда, потом просыпался, читал и дремал с десяти вечера до пяти утра, когда нужно было вставать на работу. График шел вразрез со всем живущим миром, и для меня это было нормально.

Несколькими неделями раньше, перед Рождеством, во мне еще горел огонек надежды. Изначально именно на Рождество Миа собиралась прилететь домой. Билет, который она купила до Нью-Йорка, был билетом туда-обратно, и датой возвращения значилось девятнадцатое декабря. И хоть я знал, что это глупо, я почему-то думал, что Миа навестит меня, даст какое-нибудь объяснение — или, что еще лучше, принесет извинения. Или мы обнаружим, что все это было каким-то огромным и ужасным недоразумением. Что Миа каждый день писала мне на электронную почту, но письма не доходили, и она появится у моей двери, разозленная тем, что я не отвечал на ее письма, как прежде она злилась на меня из-за всяких глупостей вроде моего хорошего, или, наоборот, плохого отношения к ее друзьями.

Но декабрь настал и закончился, однообразно серый, с приглушенными рождественскими песнями, доносящимися снизу, а я так и остался в кровати.

И только в феврале ко мне домой пришла гостья из колледжа с далекого Восточного побережья.

— Адам, Адам, к тебе гостья, — сказала мама, осторожно постучав в дверь. Было время обеда, и я спал: для меня это была полночь. Спросонья я подумал, что это Миа. Я вскочил, но по маминому страдальческому выражению лица понял: она знала, что доставляет неутешительные новости. — Это Ким! — произнесла она с неестественной радостью.

Ким? Я ничего не слышал от лучшей подруги Мии с августа, с того времени, как она уехала учиться в Бостон. И внезапно до меня дошло, что ее молчание было таким же предательским, как и молчание Мии. Мы с Ким никогда не были закадычными друзьями, пока мы с Мией были вместе. По крайней мере, до аварии. Но после мы как-то сдружились. Я не осознавал, что Миа и Ким были словно в комплекте друг с другом: теряешь одну, теряешь и другую. Но, впрочем, разве могло быть иначе?

Но сейчас Ким была здесь. Это Миа отправила ее как своего рода разведчика? Ким неловко улыбалась, обнимая себя, чтобы защитится от влажной вечерней прохлады.

— Привет, — сказала она. — Трудно же тебя найти.

— Я там, где был всегда, — ответил я, сбрасывая одеяло. Увидев мои боксеры, Ким отвернулась, пока я не надел джинсы. Я потянулся за пачкой сигарет. Курить я начал несколько недель назад. Оказалось, на заводе все курили. Ведь это было единственным предлогом сделать перерыв. Глаза Ким расширились от удивления, как будто я только что достал пистолет. Я положил сигареты обратно, так и не закурив.

— Я думала, ты будешь в Доме Рока, поэтому поехала туда. Видела Лиз и Сару. Они угостили меня обедом. Было приятно их повидать, — Ким замолчала, оценивая мою комнату. Мятое мрачное одеяло, закрытые жалюзи. — Я тебя разбудила?

— У меня необычный график.

— Да. Твоя мама рассказала мне. Ввод данных? — она не утрудила себя попыткой скрыть удивление.

У меня не было настроения для светских разговоров или снисходительности.

— Итак, в чем дело, Ким?

Она пожала плечами.

— Ни в чем. Я в городе на каникулах. Мы приехали в Джерси навестить бабушку и дедушку на Хануку, так что это мой первый приезд, и просто хотела зайти поздороваться.

Ким выглядела взволнованной. Но еще она выглядела обеспокоенной. Это было выражение, которое я легко узнал. Оно говорило, что теперь я пациент. Где-то вдали я услышал сирену. И непроизвольно почесал голову.

— Ты все еще видишься с ней? — поинтересовался я.

— Что? — голос Ким стал выше от удивления.

Я уставился на нее и медленно повторил вопрос.

— Ты все еще видишься с Мией?

— Д-да, — запнулась Ким. — То есть нечасто. Мы обе заняты учебой, а Нью-Йорк в четырех часах езды от Бостона. Но да. Конечно, вижусь.

Конечно. Именно уверенность сделала это. Заставила что-то убийственное воскреснуть во мне. Я был рад, что поблизости нет ничего тяжелого.

— Она знает, что ты здесь?

— Нет. Я пришла, как твой друг.

— Как мой друг?

Ким побледнела от сарказма в моем голосе, но эта девушка всегда была выносливее, чем казалась. Она не отступилась и не ушла.

Да, — прошептала она.

— Тогда скажи мне, друг: Миа, твоя подруга, твоя лучшая подруга, говорила тебе, почему бросила меня? Без единого слова? Она вообще упоминала это при тебе? Или я не всплывал в разговоре?

— Адам, пожалуйста… — взмолилась Ким.

— Нет, скажи, пожалуйста, Ким. Пожалуйста, а то я так этого и не понял.

Ким сделала глубокий вдох и встала ровно. Я мог буквально видеть, как решимость придает жесткости ее спине, позвонок за позвонком, являя мне ее преданность.

— Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о Мие. Я пришла увидеться с тобой, и не думаю, что должна обсуждать с тобой Мию или наоборот.

У Ким появился тон социального работника, беспристрастного третьего лица, и мне захотелось дать ей пощечину. За все. Но вместо этого я просто взорвался.

— Тогда какого хрена ты здесь делаешь? Какой от тебя толк? Да кто ты такая? Кто ты без нее? Ты ничто! Никто!

Ким смутилась было, но когда она подняла взгляд, то не выглядела раздраженной, она смотрела на меня глазами, полными нежности. От этого мне захотелось придушить ее еще сильнее.

— Адам… — начала она.

— Убирайся отсюда к чертовой матери, — прогремел я. — Не хочу больше тебя видеть!

Ким не нужно было говорить дважды. Она ушла без единого слова.

* * *

Той ночью вместо сна или чтения я часа четыре мерил шагами свою комнату. Пока я расхаживал туда-сюда, непрерывно протаптывая углубления в дешевом пушистом ковролине своих родителей, то чувствовал, как что-то лихорадочное растет во мне. Оно казалось ясно ощущаемым и неизбежным, как это иногда бывает с тошнотой после крутой гулянки. Я чувствовал, как оно зудело внутри меня, проделывая путь наружу, просясь на свободу, пока, наконец, не начало вырываться из меня с такой силой, что сначала я ударил кулаком в стену, а потом, не почувствовав достаточно боли, — в оконное стекло. Осколки стекла врезались мне в суставы с доставляющей удовлетворение болью, а за ней пришел холодный ветер февральской ночи. Казалось, шок разбудил что-то дремавшее глубоко внутри меня.

Потому что той ночью я впервые за год взял гитару.

И той ночью я снова начал писать песни.

За две недели я написал больше десяти песен. Через месяц Shooting Star воссоединились и сыграли их. Через два месяца мы подписали контракт с крупной звукозаписывающей компанией. Через четыре месяца мы уже записывали альбом «Возмещение Ущерба», состоящий из пятнадцати песен, которые я сочинил в бездне своей детской комнаты. Через год «Возмещение Ущерба» был в чартах Billboard, а Shooting Star — на обложках национальных журналов.

Выходило, что я должен извиниться перед Ким или поблагодарить ее. Или и то, и другое. Но к тому времени, как я осознал это, казалось, что уже слишком поздно. И, признаться, я до сих пор не знаю, что сказал бы ей.

Глава шестая

Я стану твоей проблемой, ты будь моей,

Так прописано в сделке наших кровей,

Спецкостюм, перчатки, противогаз,

Чтоб уберечь нас от едких зараз,

Но теперь я один в этом мире боец,

Созерцаю жизни безупречный конец.

«БЕСПРЕДЕЛ» ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 2

Выходя на улицу, я чувствую неуемную дрожь в руках, а внутренности сжимаются так, будто кто-то там готовит переворот. Я достаю таблетки, но баночка пуста. Черт! Должно быть, в машине Олдос дал мне последнюю. Есть ли таблетки у меня в отеле? Мне необходимо принять их перед завтрашним полетом. Я лезу за телефоном, но вспоминаю, что оставил его в отеле в какой-то глупой попытке оказаться вне досягаемости.

Люди снуют вокруг меня как пчелиный рой, некоторые задерживают на мне свой взгляд чересчур долго. Если меня сейчас узнают, я не смогу с этим справиться. Сейчас я не смогу справиться ни с чем. Мне не хочется этого. Мне вообще ничего не хочется.

Я лишь хочу найти выход. Выход за рамки своего существования. Я ловлю себя на том, что часто мечтаю об этом в последнее время. Не о смерти. Не о самоубийстве. Или о какой-то подобной глупости. Я не могу не думать о том, что если бы я вообще не родился, то мне не пришлось бы влачить жалкое существование на протяжении этих шестидесяти семи ночей, не стоял бы я здесь и сейчас, едва пережив разговор с Мией. Сам виноват, что пришел сегодня сюда, говорю я себе. Тебе следовало давно оставить ее в покое.

Я закуриваю сигарету и надеюсь, что она придаст мне достаточно сил, чтобы вернуться в отель, а там я позвоню Олдосу, разберусь во всем и, быть может, посплю пару часов и раз и навсегда оставлю этот ужасный день позади.

— Тебе следует бросить курить.

Звук ее голоса повергает меня в шок. И в то же время каким-то образом успокаивает. Я поднимаю взгляд. Передо мной стоит Миа, ее лицо пылает, но на нем играет странная улыбка. Она тяжело дышит, словно только что бежала. Может быть, и ее преследуют фанаты. Я представляю, как за ней ковыляет пожилая пара в вечерних нарядах и жемчугах.

Я даже не успеваю почувствовать смущение, потому что Миа снова здесь, стоит передо мной, словно мы по-прежнему разделяем на двоих одно пространство и время и столкнулись друг с другом, пусть и по счастливому стечению обстоятельств, и в этом нет ничего необычного, ничего удивительного. На мгновение мне вспоминается реплика Богарта из «Касабланки»: «Из всех притонов мира она зашла в мой. Но затем я напоминаю себе, что это я зашел в ее притон».

Миа медленно преодолевает разделяющее нас расстояние, будто бы я пронырливый кот, которого нужно поймать. Она смотрит на сигарету в моих руках.

— С каких это пор ты куришь? — спрашивает она. И разделявшие нас годы словно исчезают, а Миа как будто позабыла, что у нее нет больше прав отчитывать меня.

Даже если и заслуженно в данном конкретном случае. Когда-то я был решительно против всего содержащего никотин.

— Знаю, это банально, — признаю я.

Она смотрит на меня, на сигарету.

— Можно и мне одну?

— Тебе?

Когда Мие было шесть или около того, она прочитала какую-то детскую книжку про то, как одна девочка уговорила своего папу бросить курить, и после этого Миа решила переубедить свою маму, беспрестанно начинающую и бросающую курить, и тоже заставить ее бросить. У Мии ушли месяцы на то, чтобы убедить Кэт, но она смогла это сделать. К тому времени, когда я познакомился с ними, Кэт совсем не курила. Отец Мии, Дэнни, курил трубку, но, казалось, он делал это, в основном, напоказ.

— Ты теперь куришь? — спрашиваю я ее.

— Нет, — отвечает Миа. — Но у меня только что было очень яркое переживание, а говорят, что сигареты успокаивают нервы.

Напряженность концерта иногда оставляет меня подавленным и нервным.

— Иногда я чувствую что-то подобное после шоу, — кивая, отвечаю я.

Я вытряхиваю из пачки сигарету для Мии, ее рука все еще дрожит, так что я промахиваюсь зажигалкой мимо кончика сигареты. На секунду я задумываюсь о том, чтобы схватить ее за запястье, чтобы успокоить. Но не делаю этого. Я просто пытаюсь поймать сигарету до тех пор, пока ее кончик не вспыхивает и пламя не отражается в глазах Мии. Она вдыхает и выдыхает, немного покашливая.

— Я говорю не о концерте, Адам, — произносит она прежде, чем сделать еще одну затяжку. — Я говорю о тебе.

Искорки взрывом петарды наполняют мое тело. Просто успокойся, говорю я себе. Ты всего-навсего пугаешь ее, появившись вот так неожиданно. И все же мне льстит мысль, что я имею для Мии значение — пусть даже его хватает лишь на то, чтобы напугать ее.

Некоторое время мы курим в тишине. Потом я слышу какое-то урчание. Миа в смятении качает головой и смотрит на свой живот.

— Помнишь, как я раньше вела себя перед концертами?

В былые времена Миа слишком нервничала перед концертом, чтобы поесть, так что потом она обычно была дико голодна. И в те времена мы отправились бы отведать мексиканской еды в наше любимое местечко или совершили бы набег на придорожную забегаловку за картошкой фри с соусом и пирогом — для Мии это было идеалом еды.

— И когда ты в последний раз ела? — спрашиваю я.

Миа снова смотрит на меня и тушит свою наполовину выкуренную сигарету. Качает головой.

— Занкель Холл? Я не ела несколько дней. Мой желудок урчал на протяжении всего концерта. Я была уверена, что его слышат даже зрители в верхней галерее.

— Нет. Слышно было только твою виолончель.

— Это утешает. Пожалуй.

Мгновение мы стоим в тишине. Желудок Мии опять урчит.

— Картошка фри и пирог — все еще лучшее угощение? — спрашиваю я. И представляю Мию сидящей в нашей кафешке в Орегоне, как она, размахивая вилкой, критикует свое выступление.

— Нет, без пирога. Только не в Нью-Йорке. Здесь пироги на обед — это сплошное разочарование. Фрукты в них почти всегда консервированные, а марионберри (гибрид двух сортов ежевики, выведен и выращивается в штате Орегон — прим. ред.) здесь и в помине нет. Как это возможно, что фрукты просто исчезают по мере перемещения с одного побережья на другое?

Как это возможно, чтобы день ото дня твой бойфренд переставал быть твоим бойфрендом?.

— Не знаю.

— Но картошка фри здесь вкусная, — она дарит мне полуулыбку, в которой таится надежда.

— Мне нравится картошка фри, — говорю я. Мне нравится картошка фри? Да я говорю, как заторможенный ребенок в каком-нибудь телесериале.

Миа поднимает взгляд, и наши глаза встречаются.

— Ты голоден? — спрашивает она.

Как никогда.

* * *

Я следую за Мией по Пятьдесят седьмой улице, а потом вдоль Девятой авеню. Она идет быстро — без малейшего намека на хромоту, которая была у нее, когда она уехала — и целеустремленно, как ходят ньюйоркцы, тут и там указывая на достопримечательности, словно профессиональный гид. И мне приходит в голову, что я даже не знаю, по-прежнему ли она живет здесь или сегодняшний вечер был всего лишь очередной датой в гастрольном туре.

Ты можешь спросить ее, говорю я себе. Это совершенно обычный вопрос.

Ага, но он до такой степени обычный, что странно его задавать.

Тебе же все равно надо о чем-то с ней разговаривать.

Но как только я собираюсь с духом, из ее сумки раздаются звуки Девятой симфонии Бетховена. Миа прерывает свой монолог о Нью-Йорке, достает телефон, смотрит на экран и морщится.

— Плохие новости?

Она качает головой и смотрит на меня с таким выражением боли на лице, что складывается впечатление, будто она его неоднократно репетировала.

— Нет. Но я должна ответить.

Она щелчком раскрывает телефон.

— Алло. Я знаю. Пожалуйста, успокойся. Я знаю. Послушай, можешь подождать секундочку?

Она поворачивается ко мне, теперь ее голос совершенно спокойный и полон профессионализма.

— Знаю, это недопустимо грубо, но не мог бы ты дать мне пять минут?

Я понимаю. Она только что отыграла грандиозный концерт. Ей звонят люди. Но, тем не менее, несмотря на извиняющееся выражение ее лица, я чувствую себя подобно поклоннику, которого попросили подождать у автобуса, пока рок-звезда не будет готова. Но как это всегда и делают поклонники, я спокойно соглашаюсь. Рок-звезда в данном случае — Миа. Что еще мне остается делать?

— Спасибо, — говорит она.

Я позволяю Мие отойти от меня на несколько шагов, чтобы дать ей немного личного пространства, но все-таки улавливаю обрывки разговора. Я знаю, это важно для тебя. Для нас. Обещаю, я сделаю это для всех. Она даже вскользь не упоминает меня. Более того, кажется, она вообще забыла о том, что я стою позади нее.

И все бы ничего, если не считать того, что Миа не замечает и ажиотажа, создаваемого моим присутствием на Девятой авеню, полной баров и околачивающихся рядом с ними курящих людей. Людей, чьи взгляды становятся удивленными, когда они узнают меня, и которые вытаскивают свои телефоны и цифровые камеры, чтобы сделать парочку снимков.

Интересно, попадут ли какие-то из этих фото к Габберу или в один из таблоидов. Это было бы мечтой для Ванессы ЛеГранде. И кошмаром для Брин. Она и так ревнует к Мии, хотя ни разу ее не видела, а только знает о ее существовании. И хотя Брин знает, что я несколько лет не виделся с Мией, она все равно выражает недовольство: «Тяжело соперничать с призраком». Как будто бы Брин Шредер приходится с кем-то соперничать.

— Адам? Адам Уайлд? — Это настоящий папарацци с профессиональной камерой на расстоянии примерно в полдома от меня. — Эй, Адам, можно сделать снимок? Всего один снимок, — голосит он.

Иногда это срабатывает. Ты поворачиваешься к ним на одну минуту, показываешь лицо, и они отстают. Но гораздо чаще это не срабатывает и напоминает убийство одной пчелы, которое влечет за собой целый разгневанный рой.

— Эй, Адам, а где Брин?

Я надеваю темные очки, ускоряю шаг, но, впрочем, для этого уже слишком поздно. Я останавливаюсь и делаю шаг на Девятую авеню, забитую такси. Миа же продолжает идти вдоль квартала, что-то бормоча в телефон. Прежняя Миа ненавидела мобильные телефоны, ненавидела людей, разговаривающих по ним у всех на виду, ненавидела людей, которые пренебрегали компанией одного человека, чтобы ответить на телефонный звонок другого. Прежняя Миа никогда бы не произнесла фразу недопустимо грубо.

Я задумываюсь над тем, чтобы позволить ей идти дальше. Мысль о том, чтобы просто запрыгнуть в такси и вернуться в свой отель к тому времени, как Миа осознает, что я больше не иду позади, доставляет мне ощутимое удовлетворение. Дать ей испытать удивление, для разнообразия.

Но все такси заняты, и, словно почуяв вдруг, что я попал в переплет, Миа оборачивается и видит меня и приближающегося ко мне фотографа, размахивающего своей камерой как мачете. Она оглядывает море машин на Девятой авеню. Просто продолжай идти, иди вперед, мысленно говорю я Мие. Если тебя сфотографируют со мной, твоя жизнь превратиться в проходной двор. Просто продолжай идти.

Но Миа уверенно шагает ко мне, хватает за запястье, и, несмотря на то, что она на фут ниже и на шестьдесят фунтов легче, я внезапно ощущаю себя в безопасности, под ее опекой мне спокойнее, чем с телохранителем. Она идет прямо через забитую автомобилями авеню, останавливая движение простым поднятием свободной руки. Перед нами раскрывается проход, словно мы израильтяне, пересекающие Красное море. Как только мы оказываемся на противоположной стороне, этот проход исчезает, и все машины приходят в движение при зеленом сигнале светофора, оставляя моего папарацци на другой стороне улицы.

— Сейчас практически невозможно поймать такси, — говорит мне Миа. — На Бродвее только что закончились все представления.

— Я выиграл у того парня пару минут форы. Но даже если я сяду в такси, он все равно сядет на хвост.

— Не беспокойся. Он не сможет пройти туда, куда мы идем.

Миа идет по авеню, медленно пробираясь через толпу, одновременно подталкивая меня вперед и прикрывая как защитник в американском футболе. Она сворачивает на темную улицу с многоквартирными домами. Примерно на полпути по дороге через квартал городской пейзаж, состоящий из многоквартирных кирпичных домов, внезапно уступает место низине, засаженной деревьями и окруженной высокой железной оградой с массивным замком, к которому у Мии волшебным образом оказывается ключ. Со звяканьем замок открывается.

— После тебя, — говорит она, указывая на ограду и беседку позади нее. — Устраивайся в беседке. А я закрою калитку.

Я делаю, как она сказала, и через минуту Миа присоединяется ко мне. Здесь темно, единственный источник света — рассеянное сияние ближайшего уличного фонаря. Миа прикладывает палец к губам и жестом призывает меня пригнуться.

Я слышу, как кто-то на улице кричит:

— Куда, черт побери, он делся?

— Он пошел сюда, — отзывается женщина с нью-йоркским акцентом. — Я клянусь.

— Ну, и где он?

— Может, в парке? — высказывает предположение женщина.

Громыхание калитки эхом разносится по саду.

— Закрыто, — произносит парень. В темноте я вижу ухмылку Мии.

— Может, он ее перепрыгнул.

— Здесь футов десять, — отвечает парень. — Через такой забор так просто не сиганешь.

— Думаешь, у него способности супермена? — спрашивает женщина. — Можно забраться туда и проверить.

— И порвать мои новые штаны от Армани об этот забор? Люди не всесильны. И, похоже, там никого нет. Наверное, ему удалось поймать такси. И нам следует сделать то же самое. Один мой источник сообщил, что Тимберлейк сейчас в Breslin (ресторан ¬— прим. ред.).

Я слышу, как звук шагов отдаляется, но некоторое время продолжаю молчать просто для безопасности. Миа первой нарушает молчание.

— Думаешь, у него способности супермена? — спрашивает она, абсолютно точно подражая голосу женщины, а затем начинает смеяться.

— Я не собираюсь рвать свои новые штаны от Армани, — подыгрываю я. — Люди не всесильны.

Миа смеется еще громче. Напряжение у меня внутри ослабевает. Я почти уже улыбаюсь.

Отсмеявшись, Миа поднимается, отряхивает спину от грязи и садится на скамейку в беседке. Я делаю то же самое.

— Должно быть, это случается с тобой постоянно.

Я пожимаю плечами.

— Хуже всего в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. И в Лондоне. Хотя сейчас везде так. Даже фанаты продают свои фото таблоидам.

— Все в игре, да? — говорит Миа. Теперь она больше похожа на Мию, которую я когда-то знал, а не на известную виолончелистку с благородным лексиконом и европейским акцентом, как у Мадонны.

— Каждый хочет урвать кусок, — отвечаю я. — К этому привыкаешь.

— Привыкаешь ко многим вещам, — признает Миа.

Я киваю в темноте. Мои глаза привыкли к ней, так что я могу разглядеть, что сад довольно большой, траву пересекают мощеные дорожки, а кое-где встречаются цветочные клумбы. Время от времени в воздухе вспыхивают крохотные огоньки.

— Это светлячки? — спрашиваю я.

— Да.

— В центре города?

— Ага. Раньше меня это тоже удивляло. Но если есть хоть клочок зелени, эти малыши найдут его и осветят. Они прилетают всего на пару недель в году. Мне всегда интересно, где они находятся все остальное время.

Я задумываюсь над этим.

— Может быть, они продолжают жить здесь, но им просто нечего освещать.

— Возможно. Этакая версия зимней депрессии для насекомых, хотя букашки должны попробовать жить в Орегоне, если и правда хотят узнать, что такое унылая зима.

— Как ты достала ключ от этой калитки? — интересуюсь я. — Живешь где-то неподалеку?

Миа качает головой, потом кивает.

— Да, для того чтобы получить ключ, ты должен жить в этом районе, но я здесь не живу. Этот ключ принадлежит Эрнесто Касторелю. Или принадлежал ему. Когда Эрнесто был приглашенным дирижером в филармонии, он жил недалеко отсюда, и ключ от сада перешел к нему на правах аренды. В то время у меня были проблемы с соседкой по комнате — эта проблема постоянно меня преследует — поэтому я часто заявлялась к нему без приглашения, а после того, как он съехал, я «нечаянно» оставила ключ у себя.

Не знаю почему, но я вдруг ощущаю себя таким дураком. После Мии у тебя было столько девушек, что ты сбился со счета, взываю я к своему разуму. Не похоже, чтобы ты маялся от воздержания. Думаешь, она хранила тебе верность?

— Ты когда-нибудь видел, как он дирижирует? — спрашивает Миа. — Он всегда чем-то напоминал мне тебя.

Не считая сегодняшнего вечера, мне не приходилось слушать так много классической музыки с тех пор, как ты уехала.

— Я понятия не имею, о ком ты говоришь.

— Касторель? О, он великолепен. Он родом из венесуэльских трущоб, и благодаря программе, помогающей детям с улицы овладевать музыкальными инструментами, к шестнадцати годам стал дирижером. В двадцать четыре он уже был дирижером в Пражской Филармонии, а сейчас он художественный руководитель Чикагского Симфонического Оркестра и работает в той самой программе в Венесуэле, которая позволила ему выбиться в люди. Он из тех, кто дышит музыкой. Совсем как ты.

Кто говорит, что я дышу музыкой? Кто говорит, что я вообще дышу?

— Вау, — произношу я, стараясь утихомирить ревность, на которую у меня нет прав.

Миа смотрит на меня и внезапно смущается.

— Прости. Я иногда забываю, что не весь мир посвящен в мельчайшие делали классической музыки. В нашем мире он весьма знаменит.

Ага, а моя девушка знаменита в остальном мире, думаю я. Но знает ли она обо мне и Брин? Чтобы не слышать о нас, нужно зарыться головой в песок. Или вам придется намеренно избегать новостей обо мне. Или, может, вы просто известная виолончелистка, которая не читает газет.

- Похоже, он ас, — говорю я.

Даже Миа не может не почувствовать сарказм.

— Конечно, я имею в виду, что он не так знаменит, как ты, — говорит она, но ее порывистость исчезает, превращаясь в неловкость.

Я не отвечаю. В течение нескольких секунд стоит тишина, если не считать звуков потока машин на улице. А затем желудок Мии опять урчит, напоминая нам, почему мы остановились в этом саду. Потому что на самом деле мы направляемся куда-то еще.

Глава седьмая

Каким-то странным извращенным образом мы с Брин познакомились из-за Мии. Через одно рукопожатие[8], полагаю. На самом деле мы встретились благодаря певице и автору своих песен, Брук Вега. Планировалось, что Shooting Star будет выступать на разогреве у Bikini — бывшей группы Брук — в день аварии Мии. Когда мне не разрешили навестить Мию в ОИТ, Брук пришла в больницу, чтобы попытаться создать отвлекающий маневр. Ей не удалось. И это был последний раз, когда я видел Брук, вплоть до тех сумасшедших времен, когда «Возмещение Ущерба» стал дважды платиновым.

Shooting Star были в Лос-Анджелесе на MTV Movie Awards. Одна из наших ранее записанных, но не выпущенных песен, стала саундтреком к фильму «Привет, убийца» и была номинирована на Лучшую песню. Мы не выиграли.

Впрочем, это неважно. MTV Movie Awards была последней в веренице церемоний, и в плане наград была просто необычайно урожайна. Всего за несколько месяцев до этого мы завоевали Грэмми за Лучшего нового артиста и за Песню года с треком «Живой».

Но вот, что странно. Можно подумать, платиновый диск, пара Грэмми, несколько наград за клипы сделают тебя счастливым, но чем больше всего этого накапливалось, тем больше сцена наводила на меня жуть — аж мурашки бежали по коже. Были девушки, наркотики, жополизство, и лицемерие, постоянное лицемерие. Люди, которых я впервые видел — и не поклонники, но связанные с шоубизнесом — подбегали ко мне, будто старые друзья, целовали в обе щеки, называли меня «деткой», совали визитки, нашептывая что-то о ролях в фильмах или рекламах японского пива, однодневных съемках, которые принесут миллионы баксов.

Я не мог это выносить, именно поэтому, как только мы выполнили отведенную нам роль на Movie Awards, я ускользнул из Амфитеатра Гибсона в зону для курения. Я планировал побег, когда увидел, как Брук Вега шагает в мою сторону. За ней шла симпатичная, кажущаяся смутно знакомой девушка с длинными темными волосами и зелеными глазами размером с блюдца.

— Кого я вижу! Адам Уайлд! — воскликнула Брук, увлекая меня в энергичные объятия. Брук недавно начала сольную карьеру, и ее дебютный альбом, «Поцелуй Сюда», тоже собирал награды, поэтому мы постоянно сталкивались на различных церемониях. — Адам, это Брин Шредер, но ты наверняка знаешь ее как красотку, номинированную на Лучший поцелуй. Ты видел, как она потрясающе целовалась в фильме «Как влюбляются девчонки»?

Я покачал головой.

— Извини.

— Я проиграла поцелую вампира и оборотня. Лесбийская любовь уже не имеет такого эффекта, как раньше, — сказала Брин невозмутимо.

— Вас засудили! — вставила Брук. — Вас обоих. Это вопиющее безобразие. Но я оставлю вас зализывать раны или просто знакомиться. Мне нужно вернуться на мероприятие. Адам, надеюсь, увидимся. Тебе стоит приезжать в Лос-Анджелес почаще. Может, загоришь немного. — Она ушла, подмигнув Брин.

Секунду мы стояли там в тишине. Я предложил Брин сигарету. Она покачала головой, потом посмотрела на меня этими своими глазами, обескураживающе зелеными.

— Это было спланировано, если тебе вдруг интересно.

— Да, я так и думал.

Она пожала плечами, ничуть не смущенная.

— Я сказала Брук, что нахожу тебя интригующим, и она взяла дело в свои руки. В этом мы с ней похожи.

— Понятно.

— Тебя это беспокоит?

— С чего вдруг?

— Многих парней здесь это беспокоило бы. Актеры обычно очень неуверенны в себе. Или геи.

— Я не отсюда.

Она улыбнулась. Потом посмотрела на мою куртку.

— Ты в самоволке, что ли?

— Думаешь, они пустят собак по моему следу?

— Возможно, но мы в Лос-Анджелесе, так что это будут крошечные чихуахуа, запиханные в дизайнерских сумочках, так что какой от них вред? Нужна компания?

— Серьезно? А разве тебе не нужно остаться и оплакивать свой проигрыш в лучшем поцелуе?

Она заглянула мне прямо в глаза, будто поняла шутку, и тоже была в теме. И я оценил это.

— Я предпочитаю праздновать или скорбеть над своими поцелуями в уединенной обстановке.

У меня в планах было только вернуться в гостиницу на лимузине, который ждал группу. Вместо этого я пошел с Брин. Она дала водителю выходной, взяла ключи от своего громадного внедорожника, и мы направились прочь из городка Юниверсал[9] к побережью у подножия холма.

Мы промчались вдоль Тихоокеанской магистрали к северному пляжу города с красивым названием Пойнт Дьюм. По пути мы остановились, чтобы купить бутылку вина и готовые суши. К тому времени, как мы добрались до пляжа, на чернильную воду опустился туман.

— Июньские ночи, — произнесла Брин, поежившись в своем коротком зелено-черном платье без бретелек, — всегда мерзну в это время.

— Ты не взяла ничего, чтобы накинуть на плечи? — спросил я.

— Ничто не сочеталось с платьем.

— Держи. — Я отдал ей свою куртку.

Она удивленно подняла брови.

— Джентльмен.

Мы сидели на пляже, по очереди распивая вино прямо из бутылки. Она рассказала мне о фильме, в котором только что закончила сниматься, и о фильме, в котором она начнет сниматься в следующем месяце. И она пыталась решить, какой из двух сценариев выбрать для недавно основанной ею компании.

— Итак, ты просто неисправимо ленива? — спросил я.

Она рассмеялась.

— Я выросла в маленьком городке Аризоны, где всю жизнь мама мне твердила, какая я красавица, и что я должна стать моделью или актрисой. Она никогда не разрешала мне играть на улице на солнце — и это в Аризоне! — потому что не хотела, чтобы я испортила кожу. Будто все, что у меня было — это смазливое личико. — Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и я видел ум в ее глазах, которые, надо сказать, находились на весьма привлекательном лице. — Ну и ладно, моя внешность была билетом оттуда. Но теперь в Голливуде всё так же: на меня повесили ярлык молоденькой и глупенькой, еще одной смазливой девчонки. Но мне-то лучше знать. Так что если я хочу доказать, что у меня есть мозги, если хочу играть на солнце, так сказать, только я смогу найти проект для своего прорыва. Мне кажется, что будет лучше это сделать, если я буду и продюсером. Все дело в контроле. Думаю, я хочу все контролировать.

— Да, но некоторые вещи мы не можем контролировать, как бы мы ни старались.

Брин устремила взгляд на темный горизонт, зарывая босые пальцы ног в холодный песок.

— Знаю, — тихо сказала она. Затем повернулась ко мне. — Сожалею на счет твоей девушки. Миа, верно?

Я поперхнулся вином. Это имя я не ожидал сейчас услышать.

— Извини. Просто когда я спросила Брук о тебе, она рассказала, как вы познакомились. Она не сплетничала или что-то в этом роде. Просто она была там, в больнице, поэтому знала.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я просто кивнул.

— Папа ушел от нас, когда мне было семь. Это было худшим, что со мной когда-либо случалось, — продолжала Брин. — Поэтому я не представляю, что значит потерять кого-то вот так.

Я снова кивнул, сделав большой глоток вина.

— Сожалею, — сумел сказать я.

Она слегка кивнула в благодарность.

— Но они хотя бы умерли все вместе. То есть, в каком-то роде это благословение. Я знаю, что не хотела бы проснуться, если бы вся моя семья умерла.

Вино брызнуло из носа и рта одновременно. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы восстановить дыхание и способность говорить. Когда я это сделал, я объяснил Брин, что Миа не умерла. Что она пережила аварию и полностью поправилась.

Брин выглядела искренне напуганной, мне даже стало жаль ее, а не себя.

— Боже, Адам. Мне так стыдно. Я просто предположила. Брук сказала, что не слышала больше ни слова о Мии, и я бы пришла к тому же заключению. Shooting Star вроде как исчезает, а потом выходит «Возмещение Ущерба», я имею в виду, слова настолько полны боли, злости и предательства оставленного человека…

- Да, — произнес я.

Потом Брин посмотрела на меня, зелень ее глаз поблескивала в лунном свете. И я знал, что она все поняла, а я даже слова не сказал. То, что мне не понадобилось ничего объяснять, было огромнейшим облегчением.

— О, Адам. Это даже хуже, не так ли?

Когда Брин сказала это, произнесла вслух то, что я, на свой бесконечный стыд, иногда испытывал, я немного влюбился в нее. И подумал, что этого достаточно. Что это безмолвное понимание и те первые ростки будут распускаться, пока мои чувства к Брин не станут такими же поглощающими, как когда-то была моя любовь к Мие.

Той ночью я остался у Брин. И на протяжении всей весны я навещал ее на съемочной площадке в Ванкувере, потом в Чикаго, затем в Будапеште. Все, что угодно, лишь бы выбраться из Орегона, уйти от неловкости, которая, как толстое стекло аквариума, образовалась между мной и остальной частью группы. Когда она вернулась тем летом в Лос-Анджелес, она предложила мне переехать в ее дом на Голливудских холмах.

— Я никогда не пользуюсь гостевым домом на заднем дворе, мы могли бы сделать из него студию для тебя.

Мысль о том, чтобы уехать из Орегона, подальше от группы, от всей той истории, жизнь с нуля, дом, полный окон и света, будущее с Брин — все это казалось таким правильным в то время.

Вот как я стал половинкой знаменитой пары. Теперь нас с Брин фотографируют, когда мы ведем мирскую жизнь: покупаем кофе в Старбаксе[10] или гуляем по парку Раньон Каньон.

Я должен быть счастлив. Я должен быть благодарен. Но проблема в том, что я никак не могу отделаться от чувства, что моя слава — не моя заслуга, а их. «Возмещение Ущерба» был написан с кровью Мии на моих руках, и этот диск продвинул меня. А действительно известным я стал потому, что сплю с Брин, так что дело не столько в моей музыке, сколько в девушке, с которой я встречаюсь.

И сама девушка. Она чудесна. Любой парень убил бы, чтобы быть с ней, гордился бы, если бы она забеременела от него.

Но даже в начале, когда мы были в фазе «не могу насытиться тобой», между нами будто высилась невидимая стена. Поначалу я пытался сдвинуть ее, но даже пробить трещины стоило огромных усилий. А потом я устал пытаться. Потом я нашел оправдание. Таковы взрослые отношения, такова любовь после нескольких боевых шрамов.

Может, поэтому я не могу позволить себе наслаждаться тем, что у нас есть. Почему посреди ночи, когда я не могу уснуть, я выхожу на улицу, чтобы послушать плеск фильтра в бассейне, и почему зациклен на тех мелочах в Брин, что сводят меня с ума. Ведь я осознаю, что в сущности, это пустяки — то, как она спит с Блэкбэри у подушки, как тренируется часами, как записывает абсолютно все, что ест, как отказывается отклоняться от плана или расписания. И я знаю, у нее есть много плюсов, которые уравновешивают все плохое. Она щедрая, как нефтяной магнат, и верная, как питбуль.

Я знаю, что со мной жить непросто. Брин говорит, что я замкнутый, уклончивый, холодный. Она обвиняет меня, в зависимости от настроения, то в зависти к ее карьере, то в том, что я с ней по чистой случайности, то в том, что я ей изменяю. Это неправда. Я не прикасался к поклонницам с тех пор, как мы вместе — мне просто не хотелось.

Я всегда говорю ей, что отчасти проблема в том, что мы редко бываем вдвоем в одном и том же месте. Если я не записываюсь и не гастролирую, то Брин на съемочной площадке или на одной из своих бесконечных пресс-конференций. Чего я ей не говорю, так это того, что я не могу представить нас вместе чаще. Потому что проблема не исчезает, стоит нам оказаться в одной комнате.

Иногда после пары бокалов вина Брин жалуется, что это Миа стоит между нами.

— Почему бы тебе просто не вернуться к своему призраку? — говорит она. — Я устала соревноваться с ней.

— Никто не может соревноваться с тобой, — отвечаю я ей, целуя в лоб. И я не вру. Никто не может соревноваться с Брин. И потом я говорю ей, что дело не в Мии или какой-либо другой девушке. Мы с Брин живем в пузыре, в свете прожекторов, в скороварке. Это было бы тяжело для любой пары.

Но, думаю, мы оба знаем, что я лгу. А правда в том, что невозможно убежать от призрака Мии. Мы с Брин даже не были бы вместе, если бы не она. В этом извращенном, кровосмесительном повороте судьбы, Миа — часть нашей истории, а мы осколки ее наследия.

Глава восьмая

Все то, что было у меня,

Я отдал бедным в одночасье

Будто с вершины бытия

Я в прошлое отправил счастье

Не будет в доме процветанья

Здесь только жизни прошлой крах

Где о тебе воспоминанья

На веки обратятся в прах

«ОТКЛЮЧЕНИЕ» ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 10

Вы когда-нибудь слышали о той собаке, которая всю свою жизнь гонялась за машинами, а когда, наконец, словила одну, не знала, что с ней делать? Я — та собака.

Потому что вот он я, наедине с Мией Холл, как и фантазировал на протяжении трех с лишним лет, и я задаюсь вопросом: что теперь?

Мы направляемся к забегаловке, которая, по-видимому, была ее пунктом назначения — довольно непримечательное место на западной окраине города.

— Здесь есть парковка, — говорит Миа, когда мы подходим ближе.

— Ага, — все, что я могу ответить.

— Никогда раньше не видела ресторан на Манхеттене с парковкой, и именно поэтому я впервые здесь остановилась. Потом я заметила, что здесь едят все таксисты, а они, как известно, отличные ценители хорошей кухни, но тогда я была не совсем уверена в этом, ведь тут есть парковка, а бесплатная парковка более востребована, чем хорошая, дешевая еда.

Теперь Миа бормочет без умолку. А я думаю: «Неужели мы, и правда, говорим о парковке? Тогда, как ни у кого из нас, насколько я могу судить, нет здесь машины». И меня снова поражает удушающая мысль, что я больше ничего о ней не знаю, ни малейшей детали.

Официант провожает нас до кабинки, и вдруг лицо Мии искажает гримаса раскаяния.

— Мне не стоило приводить тебя сюда. Ты, наверное, больше не ешь в таких местах.

В общем, она права, но не потому что я предпочитаю затемненные слишком дорогие эксклюзивные рестораны, а потому что меня обычно туда отводят и обычно там меня оставляют в покое. Но в этом месте полно пожилых седых нью-йорковцев и таксистов, вряд ли меня кто-то узнает.

— Нет, это место подходит, — говорю я.

Мы устраиваемся в кабинке у окна, рядом с хваленой парковкой. Спустя пару секунд перед нами возникает невысокий приземистый мохнатый парень.

— Маэстро, — обращается он к Мие. — Давно не виделись.

— Привет, Ставрос.

Ставрос со шлепком приземляет меню на стол и поворачивается ко мне. Поднимает густую бровь.

— Ты наконец-то решила познакомить нас со своим парнем!

Миа становится пунцово-красной, и хотя смущение от того, что ее окрестили моей девушки, кажется оскорбительным, меня успокаивает вид ее румянца. Эта стеснительная девушка больше похожа на ту, которую я знал, которая никогда бы не стала заглушать разговор по телефону.

— Он старый друг, — говорит Миа. Старый друг? Это понижение или повышение в должности?

— Старый друг, значит? Ты ни с кем раньше сюда не приходила. Такая красивая талантливая девушка. Ефимия! — кричит он. — Выйди сюда. Маэстро с парнем!

Лицо Мии практически побагровело. Когда она поднимает глаза, то произносит одними губами: «Жена».

Из кухни выкатывается женский эквивалент Ставроса: низенькая женщина квадратной формы с большим количеством макияжа на лице, половина которого, кажется, растаяла на ее толстой шее. Она вытирает руки о свой жирный белый фартук и улыбается Мие, показывая золотой зуб.

— Я знала! — вскрикивает она. — Я знала, что ты прячешь парня. Такая красивая девушка, как ты. Теперь я понимаю, почему ты не хочешь встречаться с моим Джорджи.

Миа поджимает губы и изгибает одну бровь, глядя на меня; она одаривает Ефимию делано-виноватой улыбкой. Подловила.

— А теперь иди, оставь их, — вставляет Ставрос, шлепая Ефимию по бедру и пробираясь мимо нее. — Маэстро, тебе как обычно? — Миа кивает.

— А твоему парню?

Миа действительно ежится, и молчание за столом затягивается, словно внезапный обрыв вещания, что до сих пор случается на радиостанциях колледжа.

— Мне бургер, картошку фри и пиво, — наконец говорю я.

— Чудесно, — восклицает Ставрос, хлопнув в ладоши, будто я только что поведал ему секрет излечения от рака. — Двойной чизбургер. С кольцами лука. Твой молодой человек слишком тощий. Как и ты.

— У вас никогда не будет здоровых детей, если не появится мясо на костях, — прибавляет Ефимия.

Мия обхватывает лицо ладонями, будто буквально пытается исчезнуть в собственном теле. Когда они уходят, она переводит взгляд на меня.

— Боже, это было так неловко. Они явно не узнали тебя.

— Но они узнали тебя. Не подумал бы, что они любители классической музыки. — Я смотрю на свои джинсы, черную футболку, изношенные кроссовки. Когда-то давным-давно я тоже был фанатом классики, так что тут не угадаешь.

Мия смеется.

— О, они не любители. Ефимия знает меня по игре в переходе.

— Ты играла в переходе? Трудные времена? — и тут я понимаю, что только что ляпнул, и хочу перемотать обратно. Таких, как Миа, не спрашивают про трудные времена, хоть я и знал, что в финансовом плане все было нормально. Денни взял дополнительную страховку на жизнь к той, что у него была благодаря сообществу учителей, и это дало возможность Мии чувствовать себя вполне комфортно, хотя поначалу никто и не знал о второй страховке. Это стало одной из причин того, что после аварии несколько городских музыкантов дали ряд благотворительных концертов и собрали около пяти тысяч долларов для Джуллиардского фонда Мии. Подобное проявление чувств тронуло ее бабушку и дедушку, как впрочем, и меня, но Мию привело в бешенство. Она отказалась брать пожертвования, называя их кровавыми деньгами, а когда ее дедушка сказал, что само по себе принятие щедрости других людей — уже акт щедрости, который может помочь согражданам почувствовать себя лучше, она с насмешкой заявила, что в ее обязанности не входит забота о чужих чувствах.

Но Миа просто улыбается.

— Это был сиюминутный порыв. И на удивление прибыльный. Ефимия увидела меня, и когда я пришла сюда, чтобы поесть, она вспомнила меня со станции Коламбус Сёркл. Она с гордостью сообщила мне, что положила в мой кейс целый доллар.

Звонит телефон Мии. Мы оба замолкаем, прислушиваясь к едва уловимой мелодии. Бетховен все играет и играет.

— Ты ответишь?

Она качает головой со смутно виноватым видом. Не успевает телефон перестать звонить, как начинает заново.

— Ты сегодня в почете.

— Не столько в почете, сколько в беде. Я должна была быть на ужине после концерта. Там куча «шишек». Агенты. Спонсоры. Я уверена, это либо профессор из Джуллиарда, либо кто-то с Концерта Юных Артистов, либо мой менеджер, который звонит, чтобы накричать на меня.

— Либо Эрнесто? — говорю я настолько беспечно, насколько возможно. Потому что Ставрос и Ефимия наверняка не просто так заговорили о манерном сосунке Мии, которого она не приводит в их Греческую забегаловку. Просто он не я.

Миа снова выглядит стесненной.

— Возможно.

— Если тебе нужно пообщаться с важными людьми или там посетить какое-то мероприятия, не откладывай все только из-за меня.

— Нет. Я просто выключу его. — Она достает из сумочки телефон и отключает его.

Ставрос приносит кофе со льдом для Мии и Будвайзер для меня и оставляет за собой еще одну неловкую паузу.

— Итак, — начинаю я.

— Итак, — повторяет Миа.

— Итак, у тебя в этом месте есть «как обычно». Часто здесь бываешь?

— Я прихожу, чтобы поесть спанакопиту[11] и наггинсы. Это недалеко от кампуса, так что раньше я часто бывала здесь.

Раньше? И уже в двадцатый раз за вечер я принимаюсь за расчеты. Миа уехала в Джуллиард три года назад. Значит, этой осенью она перейдет на последний курс. Но она играет в Карнеги Холл? У нее есть менеджер? Внезапно мне хочется, чтобы я тогда внимательнее прочел статью.

— Почему сейчас не бываешь? — мое разочарование разносится эхом сквозь шум.

На лице Мии отражается крайняя сосредоточенность, и тревожная морщинка складывается над ее переносицей.

— Что? — спрашивает она быстро.

— Ты ведь все еще учишься?

— А, ты об этом, — говорит она, с облегчением расправим брови. — Я должна была объяснить раньше. Я выпустилась этой весной. У Джуллиарда есть трехгодичная программа для…

— Виртуозов. — Я подразумеваю это как комплимент, но сквозящая в голосе досада, от того, что у меня нет бейсбольной карточки на Мию Холл — с перечнем полной статистики, основных фактов и музыкальных достижений — окрашивает фразу в резкий тон.

— Одаренных студентов, — поправляет Миа, почти извиняющимся тоном. — Я выпустилась рано, поэтому вскоре смогу начать гастролировать. В общем-то, уже сейчас. Все начинается сейчас.

— Вот как.

Мы сидим в неловкой тишине, пока не появляется Ставрос с едой. Я и не думал, что голоден, пока мы заказывали, но как только слышу запах бургера, чувствую, как урчит желудок. Я соображаю, что за весь день съел только пару хот-догов. Ставрос ставит перед Мией кучу тарелок: с салатом, с шпинатным пирогом, с картошкой фри, с рисовым пудингом.

Это твое обычное? — удивляюсь я.

— Я же говорила. Я не ела два дня. И ты знаешь, сколько я могу смести. То есть, знал…

— Если тебе что-то нужно, Маэстро, просто крикни.

— Спасибо, Ставрос.

После того как он уходит, мы оба убиваем несколько минут, топя картошку и разговор в кетчупе.

— Итак… — начинаю я.

— Итак… — повторяет она. Потом добавляет: — Как там все? Как группа?

— Хорошо.

— Где они сегодня?

— В Лондоне. Или на пути туда.

Миа наклоняет голову набок.

— Ты вроде говорил, что улетаешь завтра.

— Да, ну, мне надо разобраться с некоторыми вопросами. Логистика и все такое. Так что я остался еще на день.

— Ну, это к счастью.

Что?

— В смысле… это хорошо, ведь иначе мы бы не встретились.

Я смотрю на нее. Она это серьезно? Десять минут назад она выглядела так, словно у нее случится инфаркт от самой малой вероятности быть моей девушкой, а сейчас говорит, хорошо, что я выследил ее сегодня. Или это просто вежливая светская беседа сегодняшнего вечера?

— А как Лиз? Она все еще с Сарой?

Да, это и впрямь светская беседа.

— О, да, у них все серьезно. Хотят пожениться и спорят о том, стоит ли проводить церемонию в штате, вроде Айовы, где свадьба легальна, или подождать, пока это станет законным в Орегоне. Все эти проблемы с окольцеванием. — Я качаю головой в неверии.

— Что, ты не хочешь жениться? — спрашивает она, в голосе намек на вызов.

Трудно взглянуть ей в глаза, но я себя заставляю.

— Никогда, — отвечаю я.

— О, — выдает она почти с облегчением.

Не паникуй, Миа. Я не собирался делать предложение.

— А ты? Все еще в Орегоне? — спрашивает она.

— Не-а. Я теперь в Лос-Анджелесе.

— Еще один беглец от дождя спасается на юге.

— Да, что-то вроде того. — Не обязательно говорить ей, как возможность ужинать снаружи даже в феврале быстро перестала быть в новинку, и как теперь отсутствие времен года казалось в корне неправильным. Я вроде как противоположность тем людям, которым нужно сидеть под лампами солнечного света в пасмурные дни зимы. В середине солнечной зимы Лос-Анджелеса мне нужно сидеть в темной коморке, чтобы чувствовать себя хорошо. — Родители тоже переехали. Жара полезнее для папиного артрита.

— Да, с дедушкиным артритом тоже дела плохи. В бедре.

Артрит? Это больше похоже на новости на рождественской открытке: И Билли завязал с уроками плаванья, девушка Тодда забеременела, а тете Луизе удалили бурситы.

— Это ужасно, — говорю я.

— Ты знаешь, какой он. Стойко все переносит. Фактически, они с Ба собираются путешествовать, чтобы по дороге посещать меня, сделали себе паспорта. Ба даже нашла студента-садовода, чтобы присмотрел за ее орхидеями, пока ее не будет.

— И как поживают орхидеи бабули? — спрашиваю я. Прекрасно. Теперь мы перешли на цветы.

— По-прежнему завоевывают призы, поэтому, думаю, они поживают неплохо. — Миа смотрит вниз. — Я давно не была в ее оранжерее. Я не возвращалась домой с тех пор, как уехала сюда.

Я одновременно и удивлен, и нет. Вроде я знал об этом раньше, хоть и думал, что как только я уехал из города, Миа может вернуться. И снова я переоценил свою важность.

— Тебе нужно как-нибудь заехать к ним, — говорит она. — Они были бы счастливы услышать, как хорошо у тебя идут дела.

— Как хорошо у меня идут дела?

Когда я смотрю на нее, она выглядывает из-под водопада своих волос, удивленно кивая головой.

— Да, Адам, как у тебя все прекрасно. Я имею в виду, ты добился этого. Ты рок-звезда!

Рок-звезда. Эти слова пускают столько дыма в глаза, что за ними невозможно разглядеть настоящего человека. Но я и вправду рок-звезда. У меня есть банковский счет рок-звезды, платиновые диски рок-звезды и девушка рок-звезды. Но я, черт возьми, терпеть не могу этот ярлык, и от того, как беззаботно Миа прикалывает его ко мне, уровень моей ненависти взлетает до стратосферы.

— У тебя есть фотографии группы? — спрашивает она. — Может, на телефоне?

— Да, фотографии. У меня полно их на телефоне, но он остался в гостинице. — Полная чушь, но она все равно не узнает. И если она хочет фотографии, я могу купить ей в газетном киоске на углу журнал «Spin».

— У меня есть фотографии. Они бумажные, потому что телефон у меня древний. Думаю, даже есть с бабушкой и дедушкой и, о, есть отличные фото с Генри и Уиллоу. Они даже взяли своих детей, когда навещали меня на фестивале Мальборо прошлым летом, — говорит она мне. — Беатрикс, или Трикси, как они называют ее, помнишь их маленькую девочку? Ей теперь пять. И у них есть еще маленький мальчик, Тео, назван в честь Тедди.

При упоминании Тедди живот скручивает узлом. В плане чувств никогда нельзя точно знать, как отсутствие одного человека больше сказывается на тебе, чем отсутствие другого. Я любил родителей Мии, но мне как-то удалось принять их смерть. Они ушли слишком быстро, но в правильном порядке, перед детьми, ну, если не смотреть с точки зрения дедушки и бабушки Мии. Но у меня все еще каким-то образом не укладывается в голове, что Тедди навсегда останется восьмилетним. Каждый год я становлюсь старше, и думаю, сколько Тедди исполнилось бы. Ему было бы сейчас почти двенадцать, и я вижу его в лице каждого прыщавого подростка, который приходит на наш концерт и выпрашивает автограф.

Я никогда не говорил Мие, как сильно меня опустошила смерть Тедди, когда мы были вместе, так что теперь я точно не собираюсь ей этого говорить. Я потерял свое право обсуждать такие вещи. Я оставил или меня освободили от моего места за столом семьи Холл.

— Я сделала фотографию прошлым летом, так что она немного старая, но ты увидишь хотя бы приблизительно, как все теперь выглядят.

— Это ничего.

Миа уже перерывает свою сумочку.

— Генри все еще выглядит так же, как ребенок-переросток. Где же мой кошелек? — Она вываливает содержимое сумку на стол.

— Я не хочу смотреть твои фотографии! — мой голос резкий, как осколок льда, громкий, как выговор от родителей.

Миа перестает копаться.

— А. Ладно. — Она выглядит так, будто ее наказали и дали пощечину. Она закрывает сумочку и задвигает ее назад в кабинку, но в процессе переворачивает мою бутылку пива. Она начинает бешено хватать салфетки из автомата, чтобы собрать жидкость, как будто по столу разливается аккумуляторная кислота. — Проклятье! — ругается она.

— Ничего страшного.

— Все страшно. Я тут месиво устроила, — произносит Миа, почти не дыша.

— Ты вытерла почти все. Просто позови своего приятеля, и он соберет остальное.

Она продолжает маниакально все вытирать, опустошив автомат с салфетками и использовав каждую сухую бумажку в поле зрения. Затем скатывает в комок грязные салфетки, и я думаю, что она уже готова вытирать стол собственной рукой. Я наблюдаю за всем этим немного озадаченно. Пока у Мии не заканчивается энергия. Она останавливается, повесив голову. Потом смотрит на меня этими своими глазами.

— Прости.

Я знаю, что правильно будет сказать «я в порядке, ничего страшного, пиво даже не попало на меня». Но внезапно я уже не уверен, говорим ли мы все еще о пиве, не подразумевает ли Миа некоторые запоздалые извинения.

За что ты извиняешься, Миа?

Даже если бы я мог спросить ее об этом — а я не могу — она выскакивает из кабинки и бежит в туалет, чтобы смыть с рук пиво, будто она — Леди Макбет.

Ее долго нет, и пока я жду, та двусмысленность, которую она оставила в кабинке, продирается своими когтями в самую потаенную часть моей души. Потому что я прокручивал в голове кучу сценариев за эти три года. Большинство из них представляли все это, как Огромную Ошибку, гигантское недоразумение. И в моих фантазиях Миа ползает на коленях, вымаливая у меня прощение. Извиняется за то, что ответом на мою любовь было жестокое молчание. За то, что вела себя так, будто два года жизни — те два года нашей жизни — ничего не значили.

Но я всегда останавливаюсь на фантазии, где она просит прощение за то, что ушла. Потому что, хоть она сама и не знает об этом, она всего-навсего сделала то, что я разрешил ей сделать.

Глава девятая

Ведь были знаки. Возможно, намного больше, чем я смог заметить, даже после осознания реальности. Но я пропустил их все. Наверное, потому что я не пытался их увидеть. Постоянно оглядываясь назад на тот ужасный пожар, через который мне пришлось пройти, я не обратил ни малейшего внимания на бездонную пропасть, зияющую впереди.

Когда той осенью Миа решила ехать в Джуллиард, и когда поздней весной стало ясно, что она будет в состоянии это сделать, я сказал, что поеду вместе с ней. А она только одарила меня тем самым взглядом, говорящим «ни за что».

— Мы никогда не договаривались об этом, — сказала она, — зачем сейчас что-то менять?

Потому что прежде ты была полноценным человеком, а сейчас у тебя нет селезенки. И родителей. Потому что Нью-Йорк может проглотить тебя целиком и не подавится, — подумал я. Но вслух ничего не сказал.

— Пора нам вернуться к своим нормальным жизням, — продолжила она. Я учился в университете на заочном отделении, и после аварии вообще там не появлялся, поэтому теперь у меня накопился целый семестр «хвостов». Миа тоже так и не вернулась в школу. Она слишком много пропустила, и теперь занималась с репетитором, чтобы сдать выпускные экзамены и уехать в Джуллиард без отлагательств. Все это было скорее ради проформы, так как учителя все равно бы выпустили ее, даже если бы она не сдала очередное задание.

— И как же группа? — спросила она. — Я ведь знаю, что они ждут тебя.

Тоже верно. Прямо перед несчастным случаем мы записали на Улыбающемся Саймоне, сиэтловском независимом лейбле, одноименную пластинку. Альбом вышел в начале лета, и, хотя мы не организовывали тура в его поддержку, диск активно распродавался, при этом не покидая эфира университетских радиостанций. В результате вокруг Shooting Star стали маячить лейблы посерьезней, заинтересовавшись подписанием контракта с группой, что существовала только в теории.

— Твоя бедная гитара просто умирает от нехватки внимания, — заметила она, грустно улыбаясь.

Да уж, она не покидала свой кейс со дня сорвавшегося выступления на разогреве у Bikini.

Так я и согласился на «отношения на расстоянии». Частично потому, что с Мией спорить бессмысленно. Частично потому, что я совсем не хотел уходить из Shooting Star. Но признаться, я самонадеянно отнесся к этому расстоянию. То есть, прежде я беспокоился о том, что может сделать с нами континентальный разрыв. Но теперь? Какого черта нам могут сделать какие-то две с половиной тысячи миль теперь? Кроме того Ким поступила в Нью-Йоркский университет, что располагается всего в нескольких милях от Джуллиарда. Она присмотрит за Мией.

Вот только в последнюю минуту Ким поменяла решение и приняла приглашение университета Брандейса в Бостоне. Я был в бешенстве. После аварии мы частенько обсуждали состояние Мии в кратких беседах и передавали ее бабушке с дедушкой всю относящуюся к делу информацию. Все наши разговоры мы держали в секрете, понимая, что Миа прибьет нас, узнай она, что мы сговорились за ее спиной. Но теперь и я, и Ким были в Команде Мии. И если я сам не мог поехать в Нью-Йорк, я чувствовал, словно это была обязанность Ким — быть рядом с ней.

Я побесился еще какое-то время, пока одним жарким июльским вечером, где-то за месяц до их совместного отъезда, Ким не заглянула в дом дедушки и бабушки Мии, чтобы посмотреть с нами фильм. Миа рано ушла спать, поэтому мы вдвоем досматривали какое-то претенциозное зарубежное кино. Ким все пыталась поговорить со мной о Мии, о том, как хорошо продвигалось ее выздоровление, и просто кудахтала о фильме, как назойливая курица. Наконец, я не выдержал и велел ей заткнуться. Сузив глаза, она начала собирать свои вещи.

— Я знаю, что ты расстроен, и это вовсе не из-за идиотского фильма, поэтому, почему бы тебе уже не наорать на меня, чтобы мы могли покончить с этим? — заявила она и… разрыдалась. Я ни разу не видел, чтобы Ким плакала, а тем более так — навзрыд. Даже на похоронах она оставалась спокойной, поэтому я сразу же почувствовал себя последним ублюдком, извинился и неловко приобнял ее.

Закончив распускать сопли, она вытерла глаза и рассказала, как Миа заставила ее выбрать Брандейс.

— Я, правда, хотела туда поступить, понимаешь? После всех этих лет в анти-иудейском Орегоне, мне хотелось поступить в еврейскую школу. Нью-Йоркский университет, конечно, неплохой вариант, и там много евреев. Но она разозлилась. Сказала, что ей «не нужны няньки». Ее точные слова. Она поклялась, что если я поеду в Нью-Йоркский университет, она поймет, что мы сговорились присматривать за ней. Она заявила, что порвет со мной все отношения. Я сказала, что не верю ей, но в ее глазах был взгляд, который я никогда прежде не видела. Она говорила серьезно. Поэтому я послушалась. А ты знаешь, какие связи мне пришлось подключить, чтобы вернуть свое место перед самым началом занятий? Вдобавок я потеряла деньги, внесенные за обучение в Нью-Йоркском университете. Но все это неважно. Главное Миа счастлива, а, как ты знаешь, не так уж много вещей радуют ее в последнее время. — Ким печально улыбнулась. — Не знаю, почему я чувствую себя такой несчастной. Возможно, из-за чувства вины. — И она снова начала плакать.

Просто оглушительный знак. Наверное, я заткнул уши в тот момент. Но сами финальные аккорды подкрались совсем бесшумно.

Миа уехала в Нью-Йорк. Я вернулся в Дом Рока. Возобновил занятия в колледже. Жизнь продолжалась. Первые пару недель мы с Мией обменивались содержательными письмами по электронной почте. Ее были о Нью-Йорке, учебе, музыке, школе. Мои — о встречах со звукозаписывающими студиями. Лиз запланировала для нас ряд концертов ближе ко дню Благодарения — и, учитывая, что я несколько месяцев не держал в руках гитару, нам предстояли серьезные репетиции — но, по настоянию Майка, мы решили сначала уладить рабочие вопросы. Мы ездили в Сиэтл и Лос-Анджелес, встречались с представителями лейблов. Несколько парней из Нью-Йоркских студий приезжали в Орегон послушать нас. Я рассказывал Мие об их обещаниях отполировать наше звучание и сделать из нас суперзвезд. Мы отчаянно пытались держать себя под контролем, но было немыслимо трудно не поддаться их романтике.

Мы с Мией так же регулярно созванивались каждый вечер перед сном. Она обычно была выжатой как лимон, поэтому разговоры были недолгими. Всего лишь возможность услышать голоса друг друга, сказать «я люблю тебя» в реальном времени.

Однажды вечером где-то на третьей неделе с начала семестра я позвонил позже обычного, так как мы ужинали в Портленде в ресторане Le Pigeon с представителями студии, и встреча немного затянулась. Когда звонок переключился на голосовую почту, я решил, что она уже спит.

Но на следующий день от нее не было письма.

«Прости, что припозднился. Ты злишься?» — отправил я ей смс-сообщение.

«Нет» — пришел ответ. И от сердца отлегло.

Но тем вечером я позвонил вовремя, а звонок снова перебросило на голосовую почту. И на следующий день имейл от Мии содержал лишь пару сжатых предложений о том, что репетиции с оркестром становятся все более напряженными. Я находил этому простые объяснения. Учеба требовала много времени. В конце концов, она же поступила в Джуллиард. У ее виолончели не было WiFi. И ведь это Миа — девушка, которая играет по восемь часов в день.

Но затем я начал звонить в разное время: просыпаясь с утра пораньше, чтобы застать ее перед занятиями, дозваниваясь во время обеда. И мои звонки постоянно отсылались на голосовую почту. Она ни разу не перезвонила. Ни разу не ответила на смс-сообщения. Я все еще получал от нее имейлы, но далеко не каждый день. И хотя мои письма содержали кучу вопросов, отражающих мою крайнюю степень отчаяния — «Почему ты не берешь трубку?», «Ты потеряла телефон? Ты в порядке?» — ее ответы безупречно отмалчивались по этому поводу. Она просто утверждала, что слишком занята.

Я решил навестить ее бабушку с дедушкой. Я практически жил у них все те пять месяцев ее реабилитации и пообещал, что буду часто к ним захаживать, но я не сдержал слово. Без Мии мне трудно было находиться в этом старом доме с его фото-галереей призраков — свадебное фото Дэнни и Кэт, душераздирающий снимок двенадцатилетней Мии, читающей устроившемуся на ее коленях Тедди. Но мне нужно было понять, почему Миа теряет со мной контакт.

Когда я пришел впервые той осенью, бабушка Мии пыталась заболтать меня, расписывая свой сад, а потом удалилась в теплицу, оставив меня на кухне с дедом. Он сварил нам крепкого кофе. Мы не особо много говорили, поэтому единственными звуками в доме были потрескивания дров в печи. Он всего-навсего взглянул на меня, безмолвно и печально, и мне вдруг захотелось сесть у его ног и устроить голову у него на коленях.

Я наведывался к ним еще пару раз, даже после того, как Миа окончательно оборвала со мной все контакты, и всегда было одно и то же. Мне было неловко приходить к ним под предлогом обычного разговора, справляясь об их здоровье, когда на самом деле я надеялся услышать какие-нибудь новости или объяснения. Нет, в действительности, я надеялся, что я не изгой. Мне хотелось услышать: «Миа перестала звонить нам. Связывалась ли она с тобой в последнее время?» Но, конечно же, этого не происходило, потому что подобное никогда не произойдет.

Дело даже в том, что мне не нужно было подтверждение ее бабушки или дедушки. Я и сам знал, с той самой ночи, когда мой звонок во второй раз попал на голосовую почту, что для меня это конец.

Разве не сам ли я сказал ей? Разве не я стоял над ее бессознательным телом, обещая, что сделаю все на свете, если она останется? Даже если мне придется ее отпустить? Но то, что она была в коме, когда я это произнес, и очнулась только через три дня, то, что никто из нас никогда не вспоминал об этих словах — все это, казалось, не имело значения. Я носил все в себе.

Единственное, что не укладывалось у меня в голове, то, как она это сделала. Я никогда не поступал с девушками так жестоко. Даже когда я развлекался с фанатками, я всегда провожал очередную девушку до двери из номера или лимузина, чмокал в щеку и бросал на прощание «Спасибо, это было здорово». И то были фанатки. А мы с Мией встречались больше двух лет. Да, это был школьный роман, но все же это был роман, в который я вкладывал всего себя, который хотелось растянуть на всю жизнь, который, скорей всего, и продлился бы всю жизнь, если бы мы встретились лет на пять позже, если бы она не была выдающейся виолончелисткой, если бы я не был в группе, находящейся на пике своей популярности, — или если бы наши пути не разошлись из-за всего этого.

Однажды я понял, что между осознанием происшедшего, и даже осознанием того, почему это произошло, и принятием этого — огромная пропасть. Потому что когда она перестала общаться со мной, да, я знал, что произошло. Но мне потребовалось довольно много времени, чтобы поверить в это.

Порой мне кажется, я все еще не поверил.

Глава десятая

Она вращает барабан револьвера: раз, два, три

И говорит, что должна выбрать: «я или ты»

Металл у виска, оглушительный взрыв

Слижи кровь с моего лица

Она остается жить

«РУЛЕТКА» ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 11

Выйдя из закусочной, я начинаю нервничать. Из-за того, что мы так неожиданно встретились. Мы были крайне любезны друг с другом, слонялись поблизости, делясь последними новостями, так что же осталось, кроме прощания? Я не готов к нему. Что-то мне подсказывает, что не будет другого постскриптума от Мии, и мне придется жить на запале от сегодняшней ночи до конца своей жизни, поэтому я хотел бы вынести из нее значительно больше, нежели разговоры о парковках, артрите и неуместные извинения.

Именно поэтому каждый пройденный квартал, в котором Миа не ловит такси, не извиняется и не говорит «Прощай!», воспринимается как оттягивание смертной казни. В звуке собственных шагов, шлепающих по тротуару, я почти слышу слово «отсрочка, отсрочка», эхом проносящееся по ночным улицам.

Молча мы проходим более тихий и грязный участок Девятой авеню. Под сырой эстакадой кучка бездомных устраивает ночлег. Один просит мелочи. Я бросаю ему десятку. Мимо проезжает автобус, обдавая нас облаком дизельного выхлопа.

Миа показывает куда-то через дорогу.

- Это Автобусный терминал Портового управления, — говорит она.

Я просто киваю, гадая, собирается ли она обсуждать автовокзалы так же подробно, как парковки, или планирует отправить меня куда подальше.

- Внутри есть боулинг, — добавляет она.

- На автовокзале?

- Невероятно, правда? — восклицает Миа, внезапно оживленно. — Я тоже поначалу не могла поверить, когда обнаружила его. Однажды я навещала Ким в Бостоне, поздно возвращалась домой и заблудилась на выходе, так и наткнулась на него. Это напомнило мне поиски пасхальных яиц. Помнишь, как мы с Тедди играли?

Я помню, как это делала Миа. Она любитель любых праздников, имеющих отношение к сладостям, особенно по части доставления радости Тедди. Однажды на Пасху она старательно раскрасила вручную вареные яйца и спрятала их по всему заднему двору, чтобы следующим утром Тедди отправился на поиски. Но всю ночь лил дождь, как из ведра, и все ее раскрашенные яйца стали пятнисто-серыми. Миа расстроилась до слез, а Тедди чуть не уписался от радости — яйца, как он заявил, не пасхальные, а яйца динозавров.

- Да, помню, — подтверждаю я.

- Все любят Нью-Йорк по совершенно разным причинам, будь то: культура, разношерстное население, скорость, еда. Но для меня это будто одни большие пасхальные поиски. Здесь на каждом углу поджидают крошечные сюрпризы. Как тот сад. Как боулинг на гигантской автобусной станции. Знаешь… — она запинается.

- Что?

Она качает головой.

- У тебя, наверное, есть планы на эту ночь. Клуб. Встреча со свитой.

Я закатываю глаза.

- У меня нет свиты, Миа. — Выходит немного жестче, чем я предполагал.

- Я не хотела оскорбить тебя. Просто я предположила, что все рок-звезды, знаменитости, ходят со свитой.

- Брось свои предположения. Я — это я.

Вроде того.

Она, кажется, удивлена.

- Ладно. Значит, ты сейчас никуда не спешишь?

Я качаю головой.

- Уже поздно. Тебе разве не нужно поспать?

- Я не очень много сплю в последнее время. Могу подремать в самолете.

- Тогда… — Миа отбрасывает носком туфли камушек, и я понимаю, что она все еще нервничает. — Как на счет городских пасхальных поисков. — Она замолкает и всматривается в мое лицо, чтобы увидеть, понимаю ли я, о чем она говорит, и, конечно же, я в точности представляю, о чем речь. — Я покажу тебе мои самые любимые потайные уголки города.

- Почему? — спрашиваю я. И как только я задаю вопрос, мне хочется отвесить себе пинка. Ты получил свою отсрочку, вот и заткнись! Но часть меня действительно хочет знать. Пусть я неуверен, по какой причине пошел на ее концерт сегодня вечером, но я в полном замешательстве относительно того, почему она позвала меня к себе, почему я все еще здесь.

- Потому что мне хотелось бы показать тебе, — просто отвечает она. Я продолжаю сверлить ее взглядом, ожидая уточнений. Она хмурит брови, подбирая объяснение. Затем, кажется, сдается. Просто пожимает плечами. И через минуту пробует снова:

- К тому же я не совсем уезжаю из Нью-Йорка, как бы частично. Завтра я улетаю в Японию, чтобы дать там два концерта, и потом еще один в Корее. После этого я возвращаюсь сюда где-то на неделю, а вот потом начинается настоящий тур. Буду в дороге около сорока недель в году, поэтому…

- Не так уж много времени на пасхальные поиски?

- Что-то в этом роде.

- Значит, это будет прощальная прогулка?

С Нью-Йорком? Со мной? Немного поздновато для прощания со мной.

- Полагаю, можно сказать и так, — отвечает Миа.

Я молчу, будто действительно обдумываю ее предложение, будто взвешиваю все «за» и «против», будто еще не определился с ответом на ее приглашение. Затем пожимаю плечами и стараюсь не ударить в грязь лицом:

- Конечно, почему бы и нет?

Но я все еще с сомнением отношусь к автовокзалу, поэтому прежде чем войти внутрь, надеваю солнечные очки и кепку. Миа ведет меня вдоль отделанного оранжевой плиткой холла, аромат хвойного дезинфицирующего средства едва перебивает запах мочи, затем вверх по эскалатору мимо закрытых ставнями газетных лотков и ресторанов быстрого питания, снова вверх по эскалатору к неоновой вывеске БОУЛИНГ НА ДОСУГЕ.

- Мы на месте, — произносит она робко, но с гордостью. — После того, как я его случайно обнаружила, у меня вошло в привычку заглядывать сюда каждый раз, как я была на станции. А потом я стала приходить сюда, просто чтобы хорошо провести время. Порой сижу в баре, заказываю начос и смотрю, как люди играют.

- А почему сама не играешь?

Она слегка наклоняет голову на бок и стучит пальцем по локтю.

Ах, да, локоть. Ее ахиллесова пята. Одна из немногих частей тела, которая, казалось, не пострадала при аварии, не была замурована в слои пластыря, не была затронута ни иголками, ни швами, ни пересадкой кожи. Но когда она снова начала играть на виолончели в своей безумной попытке наверстать упущенное, в локте появились боли. Делали рентген и магнитно-резонансную томографию. Врачи не нашли никаких отклонений, сказали, что, возможно, это лишь ушиб или защемлённый нерв, и посоветовали ей сократить репетиции, что вывело Мию из себя. Она сказала, что если не сможет играть, у нее не останется ничего. А как же я? Помню, как подумал об этом, но так и не спросил. В любом случае, она проигнорировала врачей и продолжила играть через боль, и та либо отступила, либо Миа к ней привыкла.

- Несколько раз я пыталась затащить сюда ребят из Джуллиарда, но они не заинтересовались. Но это и не важно, — делится она со мной. — Я люблю само место. Как оно укрыто здесь от посторонних. Мне не нужно играть, чтобы понять его ценность.

Значит, твой дружок из Райского сада несоизмеримо выше засаленных забегаловок и кегельбанов?

Раньше мы с Мией часто ходили в боулинг, иногда вдвоем, иногда со всей ее семьей. Кэт и Денни были большими любителями боулинга, важная часть всего ретро-имиджа Денни. Даже Тедди мог выбить восемьдесят очков. Нравится тебе это или нет, Миа Холл, но в твой ДНК вплетена частичка гранжа[12], благодаря твоей семье. И, возможно, благодаря мне.

- Мы могли бы сыграть партию, — предлагаю я. Миа улыбается, а затем снова постукивает по локтю. Качает головой.

- Тебе не нужно бросать шар, — объясняю я. — Я буду бросать. А ты будешь смотреть, чтобы почувствовать весь кайф. Или даже я могу бросать шары за нас обоих. Мне кажется, тебе следует сыграть хотя бы одну партию здесь. Ведь это твой прощальный тур.

- Ты сделаешь это для меня? — И именно удивление в ее голосе изумляет меня.

- Да, почему нет? Я уже целую вечность не играл в боулинг.

Это не совсем правда. Несколько месяцев назад мы с Брин ходили в боулинг на какое-то благотворительное мероприятие. По некой достойной и важной причине мы отвалили двадцать тысяч баксов, чтобы снять дорожку на час, а к шарам даже не притронулись. Только пили шампанское, пока Брин активно сплетничала. То есть, кому в голову взбредет пить шампанское в боулинге?

Внутри «Боулинга на досуге» пахнет пивом и воском, и хот догами, и обувным дезинфектором. Именно так и должен пахнуть кегельбан. Дорожки с лихвой набиты необычайно непривлекательными компашками ньюйоркцев, которые, кажется, играют в боулинг ради самого боулинга. Они не смотрят дважды на нас, они даже и разу на нас не взглянули. Я бронирую нам дорожку и беру по паре туфель. Полное обслуживание.

Миа практически светится от счастья, обувая свою пару, и даже пританцовывает, выбирая дамский розовый шар-восьмерку, чтобы я кинул за нее.

- Что на счет имен? — спрашивает она.

Раньше мы всегда подписывались музыкантами: она выбирала панк-рок певицу ранней эпохи, а я — классического музыканта. Джоан и Фредерик. Или Дебби и Людвиг.

- Выбирай ты, — отвечаю я, потому что не совсем уверен, как много из прошлого нам разрешено воскресить. Пока не вижу, что за имена она вводит. И чуть не грохаюсь в обморок. Кэт и Денни.

Увидев выражение моего лица, она смущается.

- Они тоже любили играть в боулинг, — поспешно объясняет она, второпях меняя имена на Пэт и Ленни. — А так? — интересуется она немного чересчур воодушевленно.

На две буквы менее болезненно, думаю я. Рука снова трясется, когда я подхожу к дорожке с розовым шаром «Пэт», что, возможно, объясняет, почему я сбил только восемь кеглей. Мию это не волнует. Она визжит от восторга.

- Спэа[13] будет мой, — выкрикивает она. Затем берет себя в руки и смотрит вниз на ноги. — Спасибо, что взял мне туфли. Мило с твоей стороны.

- Нет проблем.

- Почему же никто здесь не узнает тебя? — спрашивает она.

- Зависит от обстановки и окружения.

- Может, ты тогда снимешь очки. Трудно разговаривать с тобой, когда ты в них.

Я и забыл, что они все еще на мне, и почувствовал себя глупо. Прежде всего, глупо за то, что мне приходится их надевать. Я снимаю очки.

- Так-то лучше, — произносит Миа. — Я не понимаю, почему классические музыканты считают боулинг «белой швалью»[14]. Это же так весело.

Не знаю, почему это глупое соревнование под лозунгом «Джуллиардские снобы против всех нас» порождает во мне волну бурлящего трепета, но что есть, то есть. Я сбиваю оставшиеся две кегли Мии. Она громогласно ликует.

- Так, он тебе понравился? Джуллиард? — интересуюсь я. — Оправдал он твои ожидания?

- Нет, — отвечает она, и снова я испытываю это странное чувство победы. Пока она не уточняет. — Превзошел.

- Вот как.

- Хотя поначалу все было не так гладко, я бы даже сказала — паршиво.

- Ну, это не удивительно, знаешь ли, учитывая все обстоятельства.

- В этом и заключалась главная проблема. «Учитывая все обстоятельства». Слишком уж много обстоятельств. Когда я только приехала, обстановка оказалась такой же, как и везде: люди были очень внимательны ко мне. Моя соседка по комнате была настолько внимательна, что не могла смотреть на меня без слез.

Сердобольная девица — ее я помню. Несколько недель мои звонки попадали именно на нее.

- Все мои соседки были истинными королевами драмы. Я сменила кучу сожительниц за первый год, пока, наконец, не съехала с общежития. Представляешь, я успела пожить в одиннадцати разных местах! Думаю, это своего рода рекорд.

- Рассматривай это, как практику жизни в дороге.

- А тебе нравится быть в дороге?

- Нет.

- Серьезно? А как же возможность увидеть различные страны? Я думала, ты обожаешь это.

- Все, что я вижу, это отель, место концерта и смазанная полоса сельского пейзажа за окном автобуса.

- И ты никогда не посещаешь достопримечательности?

Группа посещает. Они ходят на всевозможные персональные VIP туры, забираются в Римский Колизей до открытия и все в этом духе. Я бы тоже мог увязаться, но это означало бы — пойти вместе с ними, поэтому я каждый раз просто отсиживаюсь в отеле.

- Обычно не хватает времени, — я нагло вру. — Итак, ты говорила, что у тебя были проблемы с соседками.

- Да, — продолжает Миа. — Перегрузка сочувствия. И так было с каждым, включая преподавательский состав, который чуть ли не на цыпочках передо мной ходил, когда должно быть наоборот. На факультете есть традиция, своего рода обряд посвящения: когда ты впервые играешь с оркестром, потом получаешь раскрытый анализ своего выступления — другими словами, придирчивый разнос — прямо перед всем оркестром. Все проходили через это. Кроме меня. Будто я невидимка. Никто не осмеливался критиковать меня. И поверь мне, это не потому, что моя игра безупречна.

- Может, ты себя недооцениваешь, — говорю я и придвигаюсь ближе, чтобы посушить руки около воздуходува.

- Нет, дело не в этом. На первом курсе у нас был предмет, который назывался «Теория струнного квартета». Преподавал его профессор Лемский. Он — большая «шишка» на кафедре. Русский. Представь себе все самые дикие стереотипы о русских — это он. Противный, щупленький мужичонка. Прямо из Достоевского. Папе бы он понравился. Через несколько недель меня вызвали в его кабинет. Это считается недобрым знаком.

Так вот сидит он за своим деревянным столом, на котором полнейший беспорядок: бумаги вперемешку с нотными листами. И начинает рассказывать мне о своей семье. Евреи из Украины. Пережили погромы. Потом Вторую мировую. Затем он говорит: «У каждого в жизни бывают трудности. У каждого бывает боль. Преподаватели и дальше будут нянчиться с тобой из-за того, что ты пережила. Я, однако, придерживаюсь того мнения, что если мы продолжим в том же духе, то тебя могли бы и не спасать из той автокатастрофы, потому что мы задушим твой талант. Ты этого хочешь?»

И я не знаю, что ему ответить, поэтому просто стою там, как истукан. А затем он как заорет на меня: «Хочешь? Хочешь, чтобы мы задушили тебя?» И я умудряюсь выдавить «нет». Он говорит: «Хорошо». Потом берет свою дирижерскую палочку и взмахами выпроваживает меня.

Я уже знаю пару мест, куда бы засунул эту его палочку. Хватаю шар и с силой запускаю его по дорожке. Смачным ударом он поражает центральную кеглю, остальные разлетаются во всех направлениях, словно крошечные людишки, разбегающиеся от Годзиллы. Когда я возвращаюсь к Мии, я спокойнее.

- Хороший бросок, — говорит она, в то время как я выдаю:

- Твой профессор — козел!

- Что правда, то правда. Не самый социально одаренный тип. Помню, я так взбесилась однажды, но теперь, оглядываясь назад, я думаю, то был один из самых важных дней в моей жизни. Потому что он был первым человеком, кто не поставил мне зачет.

Я отворачиваюсь, радуясь подвернувшейся возможности отойти от нее, чтобы она не видела моего лица. Бросаю ее розовый шар на дорожку, но крутящий момент быстро затухает, и шар заносит вправо. Он сбивает только семь кеглей, а оставшиеся три стоят по разные стороны от центра. Следующим ударом я убираю всего лишь одну. Дабы сравнять счет, я нарочно заваливаю свой фрейм[15], сбивая только шесть кеглей.

- Так что, несколько дней спустя, в оркестре, — продолжает Миа, — мой глиссандо[16] разнесли в пух и прах.

Она улыбается, погрузившись в счастливые воспоминания своего унижения.

- Ничего общего с публичной поркой.

- Точно! Это было великолепно. Словно лучшая в мире терапия.

Я озадачено смотрю на нее. Некогда слово «терапия» было запретным. В больнице и реабилитационном центре Мии было предписано посещение психотерапевта, однако, вернувшись домой, она отказалась от его услуг, не смотря на наши с Ким протесты. Миа заявила, что часовое обсуждение умершей семьи не имело никакого терапевтического эффекта.

- После того случая все на факультете будто смогли вздохнуть с облегчением рядом со мной, — рассказывает она мне. — Лемский изводил меня по высшему разряду. Ни минуты отдыха. Ни мгновения жизни без виолончели. Каждое лето я играла на фестивалях. Аспен. Потом Мальборо. Затем оба Лемский и Эрнесто настояли, чтобы я прошла прослушивание на программу Молодых Артистов, что, по сути, было безумием. По сравнению с этим поступление в Джуллиард — плевое дело. Но я согласилась. И прошла. Именно поэтому я сегодня была в Карнеги. Не так часто двадцатилетки дают сольные концерты в Зенкель-холле. Поэтому передо мной широко распахнулись все двери. Теперь у меня есть менеджмент. Мной интересуются агенты. И Лемский настоял на окончании школы экстерном. Сказал, я готова отправляться в гастрольный тур, хотя я не уверена, что он прав.

- Судя по тому, что я слышал сегодня вечером, он прав.

Ее лицо вдруг преобразилось, так ярко излучая энергию и молодость, что больно было смотреть.

- Ты, правда, так думаешь? Я и раньше исполняла номера, выступала на фестивалях, но теперь все будет по-другому. Я буду совсем одна или буду играть соло с оркестром или квартетом или ансамблем камерной музыки. — Она качает головой. — Порой я думаю о том, что надо найти постоянное место в оркестре, чтобы иметь некую целостность в жизни. Как у тебя с группой. Должно быть, так уютно всегда быть рядом с Лиз, Майком и Фитци.

Сцена меняется, игроки остаются те же.

Я думаю о группе, несущейся через Атлантику на самолете, пока мы тут разговариваем: океан — меньшее, что нас сейчас разделяет. Потом я думаю о Мии, о том, как она отыграла Дворжака, о том, что говорили люди в театре, когда она ушла со сцены.

- Нет, не делай этого. Ты угробишь свой талант.

- Ну, вот. Теперь ты говоришь в точности как Лемский.

- Супер.

Миа смеется.

- Знаю, он производит впечатление большой занозы в заднице, но я подозреваю где-то в глубине души, он делает это, потому что считает, что, дав мне карьерный толчок, он поможет мне заполнить пустоту.

Миа замолкает и поворачивается ко мне, ее глаза встречаются с моими, взгляд пронзительный, ищущий.

- Но ему не обязательно было строить мне карьеру. Это не то, что заполнит пустоту. Ты же понимаешь, правда? Ты всегда это понимал.

Внезапно, все то дерьмо, накопившееся за день, рикошетом бьет назад — Ванесса и Брин, и ее надуманный живот, и Shuffle, и маячащие на горизонте шестьдесят семь дней отдельных отелей, неловкого молчания и концертов с группой за спиной, которая больше не прикроет эту спину.

И хочется сказать: «Миа, неужели ты не понимаешь? Музыка и есть пустота. И ты тому причина».

Глава одиннадцатая

«Shooting Star» всегда были группой с моральным кодексом — сначала чувства, потом бизнес — поэтому я совершенно не задумывался о ребятах, не учел их переживаний или их обиды по поводу моего продолжительного отсутствия. Я посчитал, что они поймут мой уход без лишних объяснений.

Выйдя из своей туманной апатии и написав те первые десять песен, я позвонил Лиз, и она организовала обед-собрание группы. Обедали мы за круглым Клубным Столом — названным так, потому что Лиз взяла тот уродливый деревянный стол семидесятых годов, что мы нашли на обочине, и обклеила его флаерами с изображением группы и покрыла сотнями слоев лака, чтобы он соответствовал интерьеру клуба. Во-первых, я извинился за то, что пропал без вести. Затем достал ноутбук и поставил им записи, над которыми работал в последние дни. У Лиз и Фитци глаза на лоб полезли. Овощная лазанья так и застыла в воздухе перед их ртами, не достигнув своей цели, пока они слушали трек за треком: «Мост», «Пыль», «Швы», «Рулетка», «Живой».

- Чувак, мы думали, ты совсем ушел, надрываешь задницу на нудной работе и чахнешь в свободное время, но ты плодотворно потрудился, — воскликнул Фитци. — Это полный улет!

Лиз кивнула.

- Точно. Песни прекрасны. Должно быть, это была отдушина, — сказала она, протянув руку и сжав мою ладонь. — Мне бы очень хотелось почитать тексты песен. Они у тебя с собой на компьютере?

- На бумаге дома. Я перепечатаю их и пришлю тебе по электронке.

- Дома? А разве это не дом? — поинтересовалась Лиз. — Твоя комната — неприкосновенный музей. Почему бы тебе не въехать обратно?

- Да, собственно, все мои вещи здесь. Если вы их не продали.

- Пытались. Но они слишком пыльные. Никто не позарился, — объяснил Фитци. — Однако мы складировали шляпы на твоей кровати. — На его лице растянулась самодовольная ухмылка. Я совершил огромную ошибку, рассказав Фитци о своих опасениях, будто превращаюсь в своего покойного прадеда со всеми его странными суевериями, вроде непоколебимой веры в то, что шляпы на кровати приносят несчастья.

- Не переживай, мы сожжем шалфей, — добавила Лиз. Ясно: Фитци растрезвонил на всю округу.

- Так, что, это все? — спросил Майк, барабаня пальцами по ноутбуку.

- Чувак, это целых десять песен, — влез Фитци, кусок шпината застрял у него между зубов. — Десять крышесносящих песен. Это почти альбом. Да, мы уже сейчас можем идти в студию.

- Это только те, что закончены, — прервал я его. — На подходе еще штук десять. Я не знаю, что происходит, они словно льются у меня из головы, будто они уже написаны и записаны, и кто-то просто нажал «play». Я постараюсь все сделать, как можно быстрее.

- Слушайся музу, — проговорила Лиз. — Она так изменчива.

- Я не о песнях сейчас говорю, — снова подал голос Майк. — Мы даже не знаем, будет ли у нас альбом. Хотят ли студии до сих пор записывать нас. У нас был великолепный шанс пробиться вперед, и он загубил его на корню.

- Ничего он не загубил, — заступилась за меня Лиз. — Во-первых, прошло всего несколько месяцев, а, во-вторых, наш альбом «Улыбающийся Саймон» неплохо прорывался наверх в инди чартах и тысячи раз проигрывался на университетских радиостанциях. А я тщательно подогревала университетскую сферу, — продолжила Лиз, — различными интервью и тому подобным, поддерживая огонь в углях.

- И, чувак, песня «Совершенный Мир» пробилась дальше — ее включают на спутниковых радиостанциях, — сказал Фитци. — Я уверен, студийные рекрутеры будут счастливы видеть нас, в кровь подерутся, чтобы услышать это.

- Много ты знаешь, — фыркнул Майк. — У них есть свои направления. Квоты. Предпочтительные группы. Я к тому, что он, — Майк ткнул в меня пальцем, — бросает группу, не говоря не слова, а потом просто заявляется на пороге, не парясь о последствиях.

С одной стороны, Майк прав, но с другой стороны — я их не держал.

- Слушай, я прошу прощения. У всех порой бывают срывы. Но вы могли бы заменить меня, если бы пожелали. Получили бы нового гитариста и контракт с крупной студией.

Судя по мимолетному взгляду, проскочившему между ними тремя, такой вариант обсуждался и, скорей всего, был отклонен Лиз. «Shooting Star» был демократичным коллективом: мы всегда принимали решения вместе. Но если речь заходила о том, кому принадлежит группа, ответ был один — Лиз. Она основала ее и наняла меня в качестве гитариста, увидев однажды, как я бренчал в каком-то кафе. Затем она заарканила Фитци и Майка, поэтому, что касается смены состава, последнее слово за ней. Возможно, поэтому Майк начал выступать с еще одним барабанщиком, назвавшись «Ranch Hand».

- Майк, я не пойму, чего ты хочешь? — спросил Фитци. — Коробку конфет? Ты хочешь, чтобы Адам подарил тебе букет цветов с извинениями?

- Отвали, Фитц, — огрызнулся Майк.

- Я куплю тебе цветов, — предложил я. — Желтые розы. Кажется, они символизируют дружбу. Что бы то ни было, я сделаю, ты только скажи.

- Тебя устроит это? — продолжил Фитци. — Потому что, какого хрена, чувак? У нас есть потрясающие песни. Хотел бы я быть их автором. Но автор Адам. Он прошел через все. И вернулся к нам. Так что может мы уже начнем играть нашу улетную музыку и посмотрим, куда нас это заведет. И может, знаешь, позволим парню вернуть радость в его жизнь. Так что, чувак, кто старое помянет, тому глаз долой.

Беспокойства Майка оказались безосновательными. Часть крупных звукозаписывающих студий, что пытались заполучить нас осенью, поостыли к нам, но некоторые все еще выказывали интерес, и, когда мы отослали им демо-версии песен, которые впоследствии станут альбомом «Возмещение Ущерба», они словно с цепи сорвались, а мы подписали контракт и очутились в студии с Гасом прежде, чем успели опомниться.

Какое-то время все было отлично. Фитци и Лиз оказались правы. Запись «Возмещение Ущерба» стала отдушиной. И принесла удовлетворение. Сотрудничество с Гасом стало весьма насыщенным. Благодаря ему мы были у всех на устах, он научил нас не бояться своей неограниченной власти, и мы быстро втянулись. Было здорово проводить время в Сиэтле, записывая альбом, живя в корпоративной квартире и ощущая себя на вершине мира. Все казалось круче некуда.

Вскоре после выхода пластинки начался гастрольный тур. Изнурительное пятимесячное путешествие через Северную Америку, Европу и Азию, которое вначале казалось самым захватывающим в мире приключением. На первых порах так и было. Но приключение оказалось также изматывающим. И вскоре меня не покидало чувство усталости. И одиночества. У меня вдруг появилось слишком много свободного времени, чтобы скучать по ней. Я стал прятаться в гостиничных номерах, отсиживаться на задних сидениях наших автобусов. Я оттолкнул от себя всех. Даже Лиз. Особенно Лиз. Она не дура. Она понимала, что происходило со мной — и почему. Но в то же время она не была какой-нибудь хрустальной вазой. Она не принимала отказа. И я зарывался до тех пор, пока, думаю, ей не надоело пытаться откапать меня.

Тур продолжался, и альбом достиг невиданных высот. Сначала платиновый. Затем дважды платиновый. Билеты на концерты расходились как горячие пирожки, и учредители, дабы удовлетворить спрос, назначали дополнительные даты гастролей. Все было поставлено на коммерцию: футболки, кепки, постеры, наклейки с изображение группы, даже специально выпущенный телескоп Shooting Star. Пресса не давала проходу. Каждодневные интервью, что поначалу тешило самолюбие. Мы были не безразличны людям, они жаждали прочесть то, что мы хотим им сказать.

Но странные вещи стали происходить во время интервью. Репортер усадит группу вместе, обратится ко всем нам с какими-нибудь формальными вопросами, а затем разворачивает микрофон и камеру на меня. Я всячески пытался переводить внимание на других членов группы, предоставляя им возможность ответить. Тогда репортеры стали запрашивать индивидуальные беседы со мной, я неизменно отклонял их просьбы, пока однажды это не стало единственным способом для нас дать интервью.

После четырех месяцев гастролей мы были в Риме. «Rolling Stone»[17] приставили к нам своего репортера на несколько дней. Однажды вечером после выступления мы сидели в закрытом баре отеля, расслаблялись в спокойной обстановке, потягивая граппу. Но вдруг репортер начал грузить меня заковыристыми вопросами. То есть в помещении было более десяти человек — я, Лиз, Фитци, Майк, Олдос, парни из техперсонала, несколько фанаток — но он вел себя так, будто там не было никого, кроме меня. «Адам, воспринимаешь ли ты «Возмещение Ущерба» как альбом, повествующий отдельную историю? И если да, мог бы ты рассказать об этом подробнее?» «Адам, считаешь ли ты, что эта пластинка символизирует твой рост как поэта-песенника?» «Адам, ты как-то упоминал в ранних интервью, что не хочешь скатиться на тот темный путь рок-звезд, но как тебе удается не задохнуться от своих собственных приступов гнева?»

Майк просто вышел из себя.

- Ты похитил группу! — закричал он на меня, будто мы были одни в комнате, будто перед нами не сидел репортер. — Знаешь, это ведь не только Шоу Адама Уайлда. Мы — группа. Союз. Нас четверо. Или ты забыл об этом на своем темном пути рок-звезды?

Он развернулся к репортеру.

- Хотите узнать о знаменитом Адаме Уайлде? У меня есть несколько отборных подробностей. Вроде того, как эта наша рок-звезда выделывает свои гребанные шаманские заморочки перед каждым выступлением, и он настолько высокомерен и заносчив, что если вы свистните за кулисами перед концертом, он закатит истерику, потому что, видите ли, свист — к несчастью и неудачам…

- Майк, перестань, — Лиз резко прервала его. — У всех артистов есть особые суеверия.

Репортер тем временем живенько конспектировал, проглатывая все это дерьмо, пока Олдос дипломатично не заявил, что все устали, и выпроводил всех, кроме членов группы, из бара. Он попытался примирить нас с Майком. Но тот словно с цепи сорвался и стал засыпать меня оскорблениями по второму кругу, говоря, каким тщеславным ублюдком я стал. Я взглянул на Лиз, в надежде, что она снова встанет на мою защиту, но она упорно смотрела на свой бокал. Я повернулся к Фитци, но он лишь покачал головой и добавил:

- Никогда не думал, что именно я это скажу, но… вы двое, повзрослейте уже.

И ушел. Я умоляюще посмотрел на Лиз. Она одарила меня сочувствующим, но уставшим взглядом.

- Майк, ты вышел за рамки, — произнесла она категорично. Но затем повернулась ко мне и покачала головой. — Но, Адам, брось. Ты должен попытаться взглянуть на эту ситуацию с его стороны. С наших сторон. Довольно трудно оставаться великодушными, тем более, когда ты отдаляешься от нас. Я понимаю, почему ты это делаешь, но от этого не легче.

Они — все они — были против меня. Я взмахнул руками в знак капитуляции и вышел из бара, готовый разреветься. В вестибюле модель-итальянка по имени Рафаэлла, что развлекалась вместе с нами, дожидалась такси. Она улыбнулась, увидев меня, а когда подъехала машина, кивком головы пригласила меня внутрь. И я поехал. На следующий день я заселился в другую гостиницу.

Вся эта история почти сразу же появилась на RollingStone.com, а через несколько дней — на таблоидах. Наша студия была в бешенстве, как, впрочем, и учредители тура. Все они предупреждали нас о различных видах адских расплат, если мы не соблюдем все концертные обязательства. Олдос прислал профессионального примирителя, поговорить со мной и Майком. Но от нее не было никакого толка. Ее гениальной идеей, наследием, доживших до этих дней, стало то, что Фитци назвал «Разводом». Другими словами я продолжаю жить в одном отеле до конца тура, а группа — в другом. И наши пресс-агенты решили, что безопасней будет разделять нас с Майком на время интервью, поэтому теперь репортеры чаще беседуют со мной тет-а-тет. Да, эти изменения очень помогли!

Когда мы вернулись из гастролей, я почти ушел из группы. Я съехал из дома, что мы снимали с Фитци в Портленде, на свою квартиру. Я избегал ребят. Я был зол и пристыжен. Не знаю как, но я определенно все разрушил. Я уже хотел бросить группу тогда, но однажды вечером Лиз заехала ко мне на новую квартиру и попросила меня устроить себе перерыв на несколько месяцев и посмотреть, как я буду себя чувствовать после этого.

- Любой бы психанул после пары лет, что были у нас, особенно после пары лет, что были у тебя, — это все, что было позволено сказать, упоминая Мию. — Я не прошу тебя что-то предпринять. Я лишь прошу тебя ничего не предпринимать и посмотреть, как ты будешь себя чувствовать через пару месяцев.

Затем альбом стал завоевывать различные награды, а потом я встретил Брин и переехал в Лос-Анджелес, и мне не приходилось с ними много контактировать, поэтому все кончилось тем, что меня втянули в очередной раунд.

Брин — единственный человек, который знает, как близко к критической отметке меня подтолкнул тот тур, и с каким ужасом я ожидал предстоящего.

- Уйди из группы, — это ее решение. Она думает, у меня некий комплекс вины из-за моего скромного происхождения, и поэтому я не хочу начинать сольную карьеру. — Слушай, я понимаю. Трудно принять тот факт, что ты заслуживаешь шумных оваций, но так оно и есть. Ты написал все песни и большую часть музыки, именно поэтому тебе достается все внимание, — говорит она мне. — Ты талант! А не просто смазливая мордашка. Если бы это было кино, ты был бы звездой с двадцатимиллионным гонораром, а они — лишь актерами второго плана, но вместо этого вы получаете равные доли, — продолжает она. — Они не нужны тебе. Особенно, учитывая все то горе, что они тебе причиняют.

Но дело не в деньгах. И никогда не было. А сольная карьера совсем не кажется выходом из ситуации. Все равно, что из огня да в полымя. И я опять же никуда не денусь от гастролей, одна лишь мысль о которых причиняла физический дискомфорт.

- Почему бы тебе не позвонить доктору Уайсблуту? — предложила Брин по телефону из Торонто, где она заканчивала съемки своего последнего фильма. Уайсблут — психофармаколог, которого студия навязала мне несколько месяцев назад. — Может, он выпишет тебе что-нибудь посильнее. А когда вернешься, нам надо будет посидеть с Брук и серьезно обсудить твою сольную карьеру. Но ты должен отыграть этот тур. Иначе испортишь себе репутацию.

Можно испортить что-нибудь посерьезней, нежели репутацию, не так ли? Так я подумал. Но не сказал. Я просто позвонил Уайсблуту, взял рецепт и настроил себя на гастроли. Полагаю, Брин поняла, как понял я, как поняли все, кто знает меня, что, не смотря на репутацию засранца, Адам Уайлд делает так, как ему говорят.

Глава двенадцатая

Кусок свинца там, где должно сердце биться

Врачи твердят: «Достанешь и умрешь!

Оставь его на месте, а рану ты не тронь»

Он в тело врос, и только чудо свыше

Поможет в аэропорту пройти контроль

«ПУЛЯ» ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 12

Миа скрывает от меня, что значится следующим пунктом назначения. Говорит, что это ее тайный тур по Нью-Йорку, поэтому он должен и дальше оставаться тайным, а затем первая выходит из автовокзала, спускается все ниже и ниже, и заходит в лабиринт тоннелей метро.

И я следую за ней. Хотя не люблю секреты и думаю, что в настоящее время между мной и Мией и так предостаточно секретов, и что метро является чем-то вроде кульминации всех моих страхов. Закрытое пространство. Толпа людей. Некуда бежать. Я пытаюсь намекнуть ей на это, но она бросает через плечо ту самую фразу, которую я произнес ранее в боулинге:

- Кто ожидает увидеть Адама Уайлда в метро в три часа ночи? Без своей свиты? — на ее губах появляется озорная улыбка. — К тому же, в это время там глухо. И в моем Нью-Йорке я всегда езжу на поезде.

Но оказавшись у станции метро на Таймс-сквер, мы наблюдаем совершенно иную картину: площадь забита людьми так, словно сейчас четверг пять часов вечера. Тревожный колокольчик в мозгу начинает настойчиво звенеть. И звон усиливается, когда мы добираемся до переполненной платформы. Я напряженно шагаю обратно к одному из столбов. Миа смотрит на меня.

- Это плохая идея, — бормочу я, но мои слова глушит подъезжающий поезд.

- По ночам поезда ходят нечасто, поэтому наверняка всем пришлось ждать какое-то время, — Миа перекрикивает шум. — Но взгляни, вот уже один едет, все хорошо.

Когда мы садимся на ветку «N», мы оба видим, что Миа была неправа. Вагон набит людьми. Пьяными людьми.

Я ощущаю на себе любопытные взгляды. Я знаю, что не могу принять таблетку, но мне нужна сигарета. Прямо сейчас. Я достаю пачку.

- Нельзя курить в поезде, — шепчет Миа.

- Мне надо.

- Это запрещено.

- Мне плевать. Если меня арестуют, то я, по крайней мере, буду в безопасности под стражей.

Внезапно она взрывается.

- Если твоя цель в том, чтобы не привлекать к себе внимания, тебе не кажется, что огонь от зажигалки приведет к обратному результату? — она тянет меня в угол. — Все нормально, — говорит она нараспев, а я почти жду, что она погладит меня по шее, как всегда раньше делала, если я был напряжен.

- Мы просто гуляем. Если вагон не опустеет на Тридцать четвертой улице, мы выйдем.

На Тридцать четвертой улице основная масса народа покидает вагон, и я чувствую себя немного лучше. На Четырнадцатой выходит еще больше людей. Но потом вдруг на Канале наш вагон заполняется группой хипстеров. Я забиваюсь в самый дальний угол, рядом с местом кондуктора, и поворачиваюсь спиной к пассажирам.

Большинству людей трудно понять, в какой ужас меня теперь приводят большие скопления людей в ограниченных замкнутых пространствах. Три года назад я и сам бы не понял. Но тому мне не приходилось сталкиваться в маленьком музыкальном магазинчике в Миннеаполисе с опознавшим меня фанатом, который к тому же выкрикивал мое имя на весь магазин. А все, что произошло дальше, было похоже на то, как лопаются ядра кукурузы в кипящем масле: сначала появился один, потом другой, потом они оба взорвались, и так пока толпа праздно шатающихся посетителей магазина вдруг не окружила меня и не начала щупать. Я не мог дышать. Я не мог двигаться.

Это отвратительно, потому что в действительности я люблю своих фанатов, когда встречаю их по-отдельности. Но когда они собираются в группу, включается стадный инстинкт, и они, кажется, забывают, что ты простой смертный: из плоти и крови, хрупкий и испытывающий страх.

Но, кажется, в углу мы в безопасности. Пока я не совершаю роковую ошибку, кидая контрольный взгляд через плечо, чтобы убедиться, что никто на меня не смотрит. И в эту долю секунды происходит то, чего я надеялся избежать — я натыкаюсь на чей-то взгляд. И вижу, что в глазах загорается блеск узнавания, как чирканье спичкой. Я почти чувствую в воздухе запах фосфора. Все последующее, кажется, происходит в замедленном темпе. Сначала я слышу, что становится противоестественно тихо. А потом раздается низкий гул, при котором распространяются новости. Я слышу свое имя, шепотом передающееся по шумному поезду. Я вижу, как пассажиры толкают друг друга локтями. Вынимают сотовые телефоны, хватаются за сумки, собираются с силами, шаркают ногами. Все это происходит за считанные секунды, но это всегда мучительно, как и момент, когда первый удар уже нанесен, но еще не достиг цели. Парень с бородкой готовится выйти вперед, открыв рот, чтобы назвать мое имя. Я знаю, он не хочет причинить мне вред, но как только он обратится ко мне, весь поезд уставится на меня. Тридцать секунд до того как врата Ада распахнутся.

Я хватаю Мию за руку и дергаю к себе.

- Ай!

Дверь между нашим вагоном и соседним открыта, и я тащу ее во второй.

- Что ты делаешь? — вопрошает она, едва поспевая за мной, но я не слушаю.

Я тяну ее в другой вагон, потом в следующий, пока поезд не замедляется на станции, после чего выскакиваю с ней на перрон, тащу вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки. Какая-то часть мозга посылает смутные предупреждения относительно моей грубости, другая плевать на это хотела. Мы оказываемся на улице, и я тяну ее с собой на протяжении нескольких кварталов, пока не убеждаюсь, что за нами никто не идет. Только тогда я останавливаюсь.

- Ты пытаешься убить нас? — кричит она.

На меня накатывает чувство вины. Но я бумерангом отсылаю его в ее сторону.

- Ну, а как насчет тебя? Ты пытаешься натравить на меня толпу?

Я опускаю взгляд вниз и понимаю, что все еще держу ее за руку. Миа тоже смотрит. Я отпускаю ее.

- Какую толпу, Адам? — спрашивает она тихо.

Сейчас она говорит со мной, будто я сумасшедший. Так же, как ведет себя со мной Олдос во время моих панических атак. Но Олдос, по крайней мере, никогда бы не обвинил меня в том, что я выдумываю нападение фанатов. Он очень много раз видел, как это бывает.

- Меня узнали, — бормочу я, а затем иду прочь от нее.

Миа колеблется секунду, затем бежит вдогонку.

- Никто не знал, что это ты.

Она заблуждается — как удобно так заблуждаться!

- Весь вагон знал, что это я.

- О чем ты говоришь, Адам?

- О чем я говорю? О фотографах, что разбили лагерь напротив моего дома. О магазинах звукозаписи, которые я не посещаю уже почти два года. О невозможности пройтись по улице, не чувствуя себя оленем в день открытия охотничьего сезона. Я говорю о том, что каждый раз, когда я простужен, газеты пишут, что я наркоман.

Я смотрю на нее, стоящую в полумраке спящего города, ее волосы спадают на лицо, и я могу видеть, как она пытается определить, не сошел ли я с ума. А я вынужден бороться с желанием взять ее за плечи и шарахнуть о стену здания, чтобы почувствовать проходящие между нами волны вибрации. Потому что внезапно мне хочется услышать, как будут трещать ее кости. Хочется почувствовать мягкость ее податливой плоти, услышать ее стон, когда кость моего бедра вжимается в ее. Мне хочется запрокинуть ее голову, чтобы открыть доступ к ее шее. Мне хочется запустить пальцы в ее волосы, чтобы у нее перехватило дыхание. Мне хочется заставить ее плакать, а затем слизывать ее слезы. А потом я хочу припасть к ее губам, поглотить ее целиком и передать все то, что она не может понять.

- Это полный бред! Куда ты, черт возьми, меня тащишь? — Адреналин ударяет в голову, заставляя меня рычать.

Миа выглядит смущенной.

- Я же уже объясняла. Я веду тебя по тайным уголкам Нью-Йорка.

- Да, хорошо, но мне чуточку надоели тайны. Не соизволишь сказать мне, куда мы идем? Или я, черт возьми, прошу слишком многого?

- Господи, Адам, когда ты стал таким…

Эгоистом? Мудаком? Самовлюбленным? Я мог бы накидать список из миллиона слов. Все они уже были произнесены раньше.

- …парнем? — заканчивает Миа.

На долю секунды я почти готов был рассмеяться. Парнем? Это лучшее, что она может сказать? Это напомнило мне историю, которую любят рассказывать мои родители, что когда я был маленьким ребенком, и меня что-то не устраивало, то я выходил из себя и кричал на них словами: "Вы, вы, вы… письки!", словно это было худшим ругательством из всех.

Но потом я вспоминаю кое-что еще, старый разговор, который мы с Мией вели как-то поздним вечером. У них с Ким была привычка классифицировать все в диаметрально противоположных категориях, и Миа постоянно изобретала что-то новое. Однажды она сказала мне, что они решили, что представители моего пола делятся на две четкие группы: Мужчины и Парни. Попросту говоря: все святые мира — Мужчины. А придурки, игроки, любители женских боев в мокрых футболках? Они были Парнями. Я же, конечно, был Мужчиной.

А сейчас, значит, я Парень? Парень! На секунду я позволяю своей обиде вырваться наружу. Миа смотрит на меня растерянно, но не вспоминает о том разговоре.

Кто бы ни сказал, что прошлое не мертво[18], определенно ошибался. Это будущее заранее мертво, заранее отыграно.

Вся эта ночь была ошибкой. Она не поможет мне все вернуть. Или исправить ошибки, которые я совершил. Или забрать обещания, которые я давал. Или вернуть ее. Или вернуть себя самого.

Что-то изменилось в лице Мии. Мелькнуло что-то похожее на понимание. Потому что она пускается в объяснения, почему назвала меня Парнем. Потому что парни всегда должны быть в курсе всех планов, знать, куда направляются. И что она ведет меня на паром Стейтен-Айленд, который, на самом деле, никакая не тайна, но немногие Манхэттенцы катаются на нем. Что просто позор, потому что с него открывается потрясающий вид на Статую Свободы, а в довершение всего, за паром не нужно платить, а в Нью-Йорке нет ничего бесплатного! Но если я переживаю из-за большого количества народа, мы можем забыть о нем. Но все же нам следует просто проверить, и если он не окажется пустым — а она почти уверена, что там никого не будет в этот час ночи — мы можем сойти с него до отплытия.

И я так и не понимаю, помнит ли она тот разговор о различиях между Мужчиной и Парнем или нет, но это уже не имеет особого значения. Потому что она права. Сейчас я — Парень. И я с абсолютной точностью могу назвать ночь, когда стал им.

Глава тринадцатая

Фанатки начали появляться сразу же. Или, может, они были всегда, просто я не замечал. Но как только мы стали гастролировать, они разжужжались, как колибри, сующие свои клювики в весенние цветы.

Первое, что мы сделали, как только подписали контракт со звукозаписывающим лейблом — наняли Олдоса, вести наши дела. "Возмещение ущерба" должен был выйти в сентябре, и студия запланировала на конец осени скромный тур, но у Олдоса было иное мнение.

- Вам, ребята, нужно вернуть уверенность в себе, — сказал он, когда мы закончили миксовать альбом. — Вам нужно вновь начать колесить по стране.

И когда альбом вышел, Олдос подписал нас на серию из десяти концертов по всему западному побережью, в клубах, в которых мы уже играли раньше, чтобы вернуть своих фанатов — или напомнить им, что мы до сих пор существуем — и чтобы снова чувствовать себя комфортно, выступая перед публикой.

Студия арендовала для нас классный минивэн Эконолайн[19], оборудованный кроватью в задней части кузова и прицепом для перевозки наших инструментов и прочего скарба. За исключением этого шикарного транспорта гастрольный тур ничем не отличался от тех концертов, что мы давали раньше.

Но при этом все было совершенно иначе. Во-первых, непонятно почему, сингл "Живой" сразу же стал хитом. Даже на протяжении двухнедельного тура нарастала его популярность, и ее отголоски мы чувствовали на каждом последующем выступлении. Сами концерты проделали путь от площадок с неплохой заполняемостью до полных залов, до аншлаговых шоу, до того, что очереди уже огибали здания, до того, что пришлось появиться ребятам из пожарной охраны. И все это в течение двух недель.

И энергетика. Она была словно живой огонь, будто все в зале знали, что мы уже на грани, и хотели стать частью этого, частью нашей истории. Казалось, что мы все вместе принимали участие в каком-то таинстве. Может быть, поэтому то были лучшие, самые безумные, самые потрясные концерты, которые мы когда-либо давали — бесчисленное количество ныряний со сцены в толпу, публика, которая громко подпевала, хотя никто из них прежде не слышал ни одной из наших новых песен. И я чувствовал себя великолепно, я чувствовал себя оправданным, потому что, не смотря на то, что успех группы был просто подвернувшейся удачей, я хотя бы ничего не запорол в этот раз.

Поклонницы представлялись частью этой мощной энергетики, этакой разрастающейся фанатской опухолью. Сначала я даже и не думал о них как о поклонницах, потому что многих девушек смутно помнил еще по прошлым выступлениям. За исключением того, что раньше они вели себя дружелюбно, а сейчас нагло флиртовали. После одного из наших первых выступлений в Сан-Франциско, за кулисы пришла девица по имени Вив, которую я знал уже несколько лет. У нее были глянцевые черные волосы и жилистые руки, покрытые гирляндами из татуировок. Она крепко обняла меня, а затем поцеловала в губы. Всю ночь она тусила рядом со мной, а ее рука покоилась на моей пояснице.

К тому моменту я уже более года был в «зачехленном» состоянии. Мы с Мией, в общем, сначала она лежала в больнице, потом в реабилитационном центре, и даже если бы она не была вся покрыта швами, гипсом и фиксирующими повязками, мне бы все равно ничего не обломилось. Все эти сказочки об эротичных обтираниях больничной губкой — вранье, не существует места наименее возбуждающего, чем больница. Один только запах гниения вызывает совершенно противоположное желание.

Когда она вернулась домой, ее поселили в комнату на первом этаже, которая служила ее бабушке швейной мастерской и которую мы переделали под спальню для Мии. Я спал на ближайшем диване, стоящем в гостиной. На втором этаже были свободные комнаты, но Миа по-прежнему передвигалась с помощью трости и первое время не могла подниматься и спускаться по лестнице, а я не хотел быть так далеко от нее.

Хоть я и проводил каждую ночь в доме Мии, официально я так и не переезжал из Дома Рока, и однажды ночью, спустя несколько месяцев после того, как Миа вернулась к своим бабушке и дедушке, она предложила пойти туда. После обеда вместе с Лиз и Сарой, Миа потащила меня в мою комнату. В ту же секунду, когда дверь за нами захлопнулась, она накинулась на меня и начала целовать, широко открыв рот, словно пыталась проглотить меня целиком. Я был потрясен и ошарашен этой внезапной вспышкой страсти, опасаясь, что для нее это может быть болезненно, а также ничуть не желая смотреть на красный выпирающий шрам на ее бедре, откуда ей трансплантировали кожу или натыкаться на шрам на другой ноге, на ощупь напоминающий змеиную кожу, даже если она не станет снимать с него фиксирующую повязку.

Но когда она начала целовать меня, тело отозвалось на ее зов, а вместе с этим ускользнул и разум. Мы легли на футон. Однако в самый ответственный момент она начала плакать. Я не сразу это заметил, потому что ее тихие всхлипы звучали так же, как и стоны, которые она издавала несколько мгновений назад. Но потом ее рыдания стали громче, из горла вырывался какой-то ужасный и звериный рык. Я спросил, не причинил ли ей боль, она ответила, что дело не в этом, и попросила меня оставить ее одну. Когда она вышла, полностью одетая, то попросила отвезти ее домой.

После этого случая однажды она вновь решилась повторить попытку. Одной летней ночью, за несколько недель до того как она уехала в Джуллиард. Бабушка с дедушкой уехали навестить ее тетю Диану, так что дом был в нашем полном распоряжении на всю ночь, и Миа предложила лечь спать в одной из спален наверху, так как к тому времени уже не испытывала проблем с подъемом по лестнице. Было жарко. Мы открыли все окна, сбросили антикварное одеяло и легли под простыней. Я помню, мне было неловко лежать с ней в одной постели после всего, что произошло. Поэтому захватил для себя книгу и подложил горку подушек под ногу Мии, как она любила делать по ночам.

- Я еще не готова лечь спать, — сказала она, проводя пальчиком по моей обнаженной руке.

Она наклонилась, чтобы поцеловать меня. И не обычным легким поцелуем в губы, а глубоким, ненасытным, ищущим. Я ответил на ее поцелуй. Но потом вспомнил ту ночь в Доме Рока и те животные звуки, и выражение ужаса в ее глазах, когда она вышла из спальни. Я бы ни за что не хотел, чтобы она снова пережила подобное. Я и сам бы ни за что не хотел еще раз это пережить.

Однако, в ту ночь в Сан-Франциско, когда рука Вив лежала на моей пояснице, я жаждал продолжения. Я провел с ней ночь в ее квартире, и наутро она вышла со мной к завтраку вместе с группой, после чего мы отправились к следующему пункту назначения.

- Позвони мне, когда снова будешь в городе, — шепнула она мне на ухо на прощание.

- Эй, мужик, снова в седле, — похвалил Фитци, протягивая мне пятерню, когда наш минивэн двинулся на юг.

- Да, мои поздравления, — сказала Лиз с легкой грустью. — Только не хвастайся этим.

Сара недавно закончила юридическую школу и работала в организации по правам человека. В списке участников тура на имя Лиз больше не значилось "плюс один".

- Только потому, что вы с Майки навеки связаны обязательствами, не причитай над нами, — сказал Фитци. — Тур — это время развлекаться, верно, Дикарь?

- Дикарь? — переспросила Лиз. — Так вот как следует тебя называть?

- Нет, — возразил я.

- Эй, если имя подходит… — возмутился Фитци. — Хорошо хоть перед отъездом я развел Фреда Мейера на дешевую коробку презервативов.

В Лос-Анджелесе меня ждала еще одна девушка. И еще одна в Сан-Диего. Но это отнюдь не казалось отвратительным. Элли, девушка в Лос-Анджелесе, была давней подругой, а Лайна, которая из Сан-Диего, была аспиранткой: умной, сексуальной и взрослой. Ни одна из них не питала никаких иллюзий насчет того, что эти ночи перерастут в серьезный роман.

Так и было вплоть до нашего предпоследнего концерта, где я встретил девушку, чье имя я так и не узнал. Я заметил ее со сцены. Она все выступление не сводила с меня глаз, откровенно пялясь. Это приводило меня в замешательство, но и воодушевляло. В том смысле, что она практически раздевала меня глазами. Я не мог не чувствовать прилив сил и возбуждения, и было приятно вновь осознавать, что тебя хотят.

Наш лейбл обязал нас явиться после концерта на вечеринку по случаю выхода диска, на которую пускали только по приглашениям. Я не ожидал встретить ее там. Но спустя несколько часов увидел ее, направляющуюся ко мне, в одежде, частично напоминающей наряд проститутки, частично — супермодели: коротенькая юбочка и сапоги, которые с тем же успехом могли быть частью военной амуниции.

Она подошла прямо ко мне и заявила, не особо пытаясь говорить тихо:

- Я проделала долгий путь из Англии, чтобы трахнуть тебя.

С этими словами она схватила меня за руку и повела сначала к выходу, а потом в свой гостиничный номер.

Следующее утро было таким неловким, каким прежде не было ни одно утро. Я стыдливо удрал в ванную, поспешно оделся и попытался незаметно ускользнуть, но она уже тоже проснулась, оделась и была готова к выходу.

- Что ты делаешь? — спросил я.

- Собираюсь поехать с тобой, — сказала она, как если бы это было очевидно.

- Поехать со мной куда?

- В Портленд, любовь моя.

В Портленде должен был состояться наш последний концерт и своего рода возвращение домой, так как именно там мы все теперь базировались, а не в коммунальном Доме Рока. Лиз и Сара жили отдельно. Майк переехал к своей подружке. А мы с Фитци снимали дом на двоих. Но мы по-прежнему жили в одном районе, в нескольких минутах ходьбы друг от друга и от нового зала для репетиций, которой там арендовали.

- Мы разъезжаем в минивэне. А не в туристическом автобусе, — сказал я ей, глядя на свои конверсы. — И в Портленде наше последнее выступление, что-то вроде частного концерта для семьи и друзей. Ты не должна приходить. И ты не моя любовь.

Она нахмурилась, и я выскользнул за дверь, подумав, что на этом все закончилось. Но когда я явился на саундчек в Портленде, она уже была там, ожидая меня в клубе Сатирикон. Я не очень вежливо попросил ее уйти. В духе: твоему поведению есть название — это домогательство. Я знаю, что вел себя как мудак, но я устал. Я просил ее не приезжать. И она изрядно меня достала. И не только она. Четыре девчонки за последние две недели были моей головной болью. Мне нужно было побыть одному.

- Да пошел ты, Адам. Ты еще даже не признанная рок-звезда, так что перестань вести себя как самовлюбленный мудак. И в постели ты не блещешь, — прокричала она на глазах у всех.

В общем, мне пришлось попросить администраторов вышвырнуть ее. Она кричала и сыпала оскорблениями в адрес меня, моих сексуальных талантов и моего эго.

- Вот уж действительно дикарь, — кивнула Лиз, вскинув бровь.

- Да уж, — сказал я, чувствуя себя совсем не диким, а как раз наоборот, и желая лишь прошмыгнуть в свой номер и спрятаться там.

Тогда я этого еще не знал, но как только начался настоящий тур — тот, на который лейбл послал нас после того, как новый альбом набрал обороты, пятимесячный промотур с изматывающими аншлаговыми выступлениями и толпами поклонниц — все, чего я хотел, это спрятаться. Учитывая мои затворнические наклонности, можно было подумать, что этот случай научил меня отныне и навсегда держаться подальше от бесплатной любви. Но после шоу я желал почувствовать кого-нибудь рядом с собой. Жаждал ощутить вкус пота и мягкость кожи другой женщины. И если это не могла быть ее кожа, значит пусть будет любая другая… лишь на несколько часов. Но один урок я усвоил твердо — больше никаких ночевок.

Может та ночь в Сиэтле и была первой, когда я стал Парнем. Но точно не последней.

Глава четырнадцатая

На твоей половине спит страшный Бука

«Лучше б ты сдох!», шепчет он в ухо

Наполняет мир грез слепым сожаленьем

Целует мой лоб на заре пробужденья

"БУКА!" ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА,ТРЕК 3

Я все равно отправляюсь с Мией на паром. А что еще мне остается делать? Устроить скандал только из-за того, что она не хранит каталог с пометками о каждом разговоре, который у нас когда-либо был. Это называется двигаться дальше.

И она права — на пароме действительно никого нет. В полпятого утра Статен-Айленд спросом не пользуется. На палубе всего около дюжины человек. Трио полуночных гуляк дрыхнет на скамейке, очевидно решив разнообразить вечер. Но когда мы проходим мимо, одна из девушек поднимает голову и смотрит прямо на меня. Затем она спрашивает своего друга:

- Эй, это случаем не Адам Уайлд?

Друг смеется.

- Ага. А рядом с ним Бритни Спирс. Какого черта Адам Уайлд забыл на этом пароме?

Я задаю себе тот же вопрос. Но подобные прогулки вполне очевидно в стиле Мии, и, в конце концов, это ее прощальный-с-Нью-Йорком-хоть-она-и-не-навсегда-уезжает тур. Поэтому я следую за ней наверх к ограждению на носу судна.

Когда мы отчаливаем от Нью-Йорка, горизонт остается позади, с одной стороны от нас разливается Гудзон, а с другой растягивается порт. Здесь на воде очень спокойно и тихо, за исключением пары оптимистичных чаек, пронзительно кричащих в надежде раздобыть еду, а может они просто решают составить нам компанию. Не смотря ни на что, я начинаю расслабляться.

И уже через несколько минут мы приближаемся к Статуе Свободы. Ночью она вся подсвечена, и ярче всего горит ее факел, словно там действительно полыхает пламя, приветствуя собравшихся людей. Йоу, дамочка, а вот и я.

Я никогда не был у Статуи Свободы. Слишком многолюдно. Олдос как-то раз пригласил меня на частный вертолетный тур, но я не приближаюсь к «вертушкам». Однако сейчас, когда я стою прямо перед ней, я понимаю, почему она находится в списке Мии. На фотографиях статуя всегда кажется немного свирепой, полной решимости. Но вблизи она гораздо мягче. У нее такое выражение лица, словно она знает что-то, чего не знаешь ты.

- Ты улыбаешься, — говорит мне Миа.

И я понимаю, что так и есть. Может, кто-то свыше сжалился надо мной, наградив тем, что, я думал, мне уже не доступно. А может, просто выражение лица статуи заразительно.

- Это хорошо, — говорит Миа. — Давненько я тебя таким не видела.

- Забавно, потому что я только что думал о ней, — говорю я, указывая в сторону статуи. — Она словно знает какой-то секрет. Секрет жизни.

Миа смотрит наверх.

- Да-а. Понимаю, о чем ты.

Я шумно выдыхаю.

- Я бы не прочь воспользоваться этим секретом.

Миа откидывает голову назад, за бортик.

- Да? Ну, так спроси ее о нем.

- Спросить ее?

- Ну, она прямо перед тобой. И здесь никого нет. Нет толп туристов, мельтешащих словно муравьи у ее ног. Спроси у нее об этом секрете.

- Не буду я спрашивать.

- Хочешь, чтобы я это сделала? Я могу, но это ведь твой вопрос, так что я думаю, ты сам должен это сделать.

- У тебя новое хобби — разговаривать со статуями?

- Ага. И с голубями. Ну, будешь задавать свой вопрос?

Я смотрю на Мию. Скрестив руки на груди, она выглядит немного нетерпеливой. Я поворачиваюсь обратно к бортику.

- Ммм. Статуя? О, Статуя Свободы, — тихонько зову я. Никого поблизости нет, но все же это очень смущает.

- Громче, — подстрекает Миа.

А и черт с ним.

- Эй, простите, — кричу я, — в чем ваш секрет?

Мы оба подставляем ладони к ушам, склонившись над водой, словно действительно собираемся услышать ответ.

- Что она ответила? — спрашивает Миа.

- Свобода.

- Свобода, — повторяет Миа, согласно кивая. — Нет, погоди, мне кажется там что-то еще. Секундочку, — она опять свешивается над бортиком, пошире открыв глаза. — Хм. Хм. Ага, — затем она поворачивается ко мне. — Очевидно, под этой тогой на ней нет никакого белья, вот она и дрожит от того, что бриз поддувает.

- Леди Свобода, да еще и без белья, — говорю я. — Это та-ак по-французски[20]!

На этом Миа взрывается хохотом.

- Думаешь, она светит перед туристами?

- Ни за что! Почему, думаешь, у нее такое выражение лица, будто она хранит тайну? Все эти святоши-республиканцы проплывали мимо на лодках, и никто ни разу не заметил, что Старушка Свобода без трусиков. У нее, наверное, еще и Бразильская депиляция там сделана.

- Боже, не стоило давать такую волю воображению, — простонала Миа. — И позволь напомнить, что мы сами из республиканского штата, ну или частично.

- Орегон — разделен пополам, — отвечаю я. — Республиканцы на востоке, хиппи на западе.

- Кстати, к слову о хиппи и том, как ходят без белья…

- Ой, нет. Моему воображению не нужна эта картинка.

- День Свободы Груди! — хохочет Миа, вспомнив об одном праздновании, пережитке шестидесятых, который все еще имеет место быть в нашем городке. Раз в год сборище женщин проводят день топлес в протест той несправедливости, что позволяет мужчинам законно разгуливать без рубашек, когда женщин за подобное могут оштрафовать. Они проводят его летом, но в Орегоне, который всегда верен своим температурным критериям, даже летом бывает жуть как холодно, поэтому в этот день можно нарваться на парад обвисшей сморщенной плоти. Мама Мии частенько грозилась присоединиться к протесту; папа Мии всегда отговаривал ее, подкупая ужином в дорогом ресторане.

- Уберите свои протоколы о правонарушении второго класса от моих чашечек второго размера! — хохоча произносит Миа, цитируя один из нелепых лозунгов, которыми пестрят в тот день плакаты. — В этом же нет никакого смысла! Если ты оголяешь свои сиськи, при чем тут размер лифчика?

- Смысла? Да весь этот протест — результат идеи каких-то обкурившихся хиппи. И ты еще в этом логику пытаешься усмотреть?

- Ох, уж этот День Свободы Груди, — вздыхает Миа, стирая слезы. — Старый добрый Орегон! Кажется, прошла целая вечность.

Так и есть. Но тогда почему от ее слов у меня ощущение, будто мне отвесили звонкую пощечину?

- Как так вышло, что ты больше не возвращалась туда? — спрашиваю я. Конечно, узнать я хочу, почему она оставила вовсе не Орегон, но прикрыться большим зеленым покрывалом нашего штата кажется гораздо безопаснее.

- А зачем? — спрашивает Миа, не отрывая взгляда от водной глади.

- Не знаю. Там ведь люди…

- Люди могут приехать ко мне и сюда.

- Навестить их. Твою семью. На… «О, черт, что я несу?»

- Ты имеешь в виду могилы?

В ответ я только киваю.

- По правде говоря, они и есть причина, по которой я туда не возвращалась.

Я вновь киваю:

— Слишком больно.

Миа смеется. Естественный и легкий смех, звук которого столь же ожидаем, как автомобильный гудок посреди джунглей.

- Нет, все совсем не так, — она качает головой. — Ты действительно думаешь, что место, где захоронено тело, имеет хоть какое-то значение для того, где живет твой дух?

«Где живет твой дух?»

- Хочешь узнать, где живут духи моей семьи?

Вдруг я чувствую, что сам разговариваю с духом. С призраком разумной Мии.

- Они здесь, — говорит она, постукивая по своей груди. — И здесь, — добавляет, прикасаясь к своему виску. — Я слышу их все время.

Я не имею ни малейшего понятия, что ответить. Разве не мы прикалывались над современными хиппи из нашего городка всего пару минут назад?

Но Миа больше не шутит. Она сильно нахмурилась и качает головой.

- Не бери в голову.

- Нет. Прости.

- Не надо, я все понимаю. Я говорю как наркоша. Чудачка. Псих.

- Вообще-то, ты говоришь как твоя бабушка.

Она пристально смотрит на меня.

- Если я расскажу тебе, ты позвонишь ребятам со смирительными рубашками.

- Я оставил свой телефон в номере.

- Точно.

- И к тому же мы на пароме.

- Верно подмечено.

- И если они по какой-то причине здесь появятся, я сам им сдамся. Так что, они вроде как тебя преследуют?

Она делает глубокий вдох, и ее плечи опускаются так, словно на нее навалился непосильный груз. Она тянет меня к одной из пустующих скамеек. Я присаживаюсь рядом с ней.

- «Преследуют» не совсем верное слово. Оно заведомо с негативной окраской. Но я слышу их. Все время.

- Ясно.

- Не просто их голоса, не воспоминания о них, — продолжает она. — Я слышу, как они говорят со мной. Вроде как прямо сейчас. В настоящем времени. О моей жизни.

Наверное, я очень странно на нее посмотрел, потому что она краснеет.

- Я знаю. Я слышу мертвых людей. Но это не совсем так. Не как та сумасшедшая бездомная, которая раньше все время ошивалась возле студенческого городка, заявляя, что она слышит голоса в ее тележке для покупок, помнишь? — я киваю. Миа на мгновение замолкает.

- По крайней мере, я думаю, что я не как она, — говорит она. — А может быть я именно такая и есть. Может, я уже съехала с катушек, и просто не понимаю этого, ведь сумасшедшие люди никогда не думают, что они сумасшедшие, да? Но я действительно их слышу. Будь то ангельская сила, в которую верит бабушка, и они где-то в раю, на прямой линии со мной, или это просто частицы их души, которые живут во мне. Я не знаю. И я даже не знаю важно ли это. Важно то, что они со мной. Все время. И я знаю, что выгляжу как сумасшедшая, когда иногда тихонько бормочу себе под нос что-нибудь, но я просто разговариваю с мамой, советуясь по поводу юбки, или с папой о концерте, из-за которого очень нервничаю, или с Тедди о новом фильме, который недавно посмотрела.

И я слышу, как они мне отвечают. Словно они находятся со мной в одной комнате. Словно они никогда и не покидали меня. И вот что действительно странно: я не слышу их в Орегоне. После аварии мне казалось, я начинаю забывать их голоса. Я думала, что скоро совсем забуду, как они звучали. Но как только я уехала, я могла слышать их все время. Поэтому я никогда больше туда не возвращалась. Ну, по крайней мере, это одна из причин. Я просто боюсь, что потеряю эту связь.

- А сейчас ты тоже их слышишь? — Она замолкает, прислушиваясь, и затем кивает. — Что они говорят?

- Они говорят, что очень рады видеть тебя, Адам.

Я знаю, что она вроде как шутит, но мысль, что они могут меня видеть, никак не отпускает меня, а, зная, чем я занимался последние три года, она и вовсе заставляет меня содрогнуться.

Миа видит, как меня передернуло, и опускает взгляд.

- Я знаю, это сумасшествие. Поэтому я никогда никому не рассказывала этого. Ни Эрнесто. Ни даже Ким.

Нет, хочу я ей сказать. «Ты все неправильно поняла. Это совсем не сумасшествие». Я думаю обо всех этих голосах, что звучат в моей голове, голосах, которые, я почти уверен, являются более взрослыми или молодыми или попросту лучшими версиями меня самого. Было время — когда мне совсем хотелось на стену лезть — я пытался докричаться до нее, вызвать ее на разговор, но она никогда не отвечала. Каждый раз я натыкался на свой собственный голос. Если я хотел услышать ее, приходилось рассчитывать только на воспоминания. Их, по крайней мере, у меня было предостаточно.

Не могу представить, каково было бы иметь ее компанию в своей голове, какое успокоение бы мне это принесло. От мысли, что все это время у нее были они, становится приятно. К тому же это вполне объясняет, почему из нас двоих, именно она выглядит более разумной.

Глава пятнадцатая

Могу с полной уверенностью заявить, что когда новорожденные дети в штате Орегон покидают больницу, вместе со свидетельствами о рождении им выдают крошечные спальные мешки. В этом штате в походы ходят все. Хиппи и южане, охотники и защитники окружающей среды. Богатеи и бедняки. Даже рок-музыканты. Особенно рок-музыканты. Наша группа предпочитала искусство панк-рок кемпинга: мы закидывали кучу барахла в фургон, начав собираться буквально за час до отъезда, и просто ехали в горы, где мы пили пиво, готовили еду на костре, играли на наших инструментах и спали под открытым небом. Иногда, будучи в туре, в те далекие дни, когда нам еще все доставалось с большим трудом, мы даже предпочитали кемпинг в качестве альтернативы очередному перенаселенному дому рок-н-ролла, который к тому же облюбовали тараканы.

В какой бы части штата вы не жили, дикая природа так и норовит пробраться к вам на задний двор. Может, это и стало главной причиной такой тесной связи людей с окружающей средой, но в любом случае, все жители Орегона ходили в походы.

Все, за исключением Мии Холл.

- Я сплю в кроватях, — был ответ Мии, когда я впервые пригласил ее в поход на выходные. На что я предложил взять с собой надувной матрас, но она все равно отказалась. Кэт услышала, как я пытался уговорить Мию, и рассмеялась.

- Удачи тебе с этим, Адам, — сказала она. — Мы с Дэнни взяли как-то Мию в поход, когда она была маленькой. Мы планировали провести неделю на берегу, но она беспрестанно кричала и плакала на протяжении двух дней, так что нам пришлось вернуться домой. У нее аллергия на кемпинг.

- Это правда, — подтвердила Миа.

- Я пойду! — предложил Тедди. — Мне разрешают разбить палатку только на заднем дворе.

- Дедушка берет тебя с собой каждый месяц, — возразил Дэнни. — И я тоже. Просто у тебе нет возможности пойти в семейный поход, — сделав ударение на слове «семейный», он строго посмотрел на Мию. На что она только закатила глаза.

Поэтому я был поражен, когда она, наконец, согласилась выбраться со мной в лес. Это было летом перед ее выпускным классом в школе и моим первым курсом в колледже, и мы крайне редко виделись. Дела в группе начали налаживаться, поэтому мы много времени проводили в турах, а Миа сначала была в своем музыкальном лагере, а затем гостила у родственников. Наверное, она действительно соскучилась по мне. По крайней мере, я не мог найти другого объяснения тому, что она, наконец, уступила.

Я знал, что наш панк-рок кемпинг — не вариант. Поэтому взял палатку на прокат. И парочку туристических ковриков, чтобы спать не на земле. Забил едой переносной холодильник. Я хотел, чтобы все прошло гладко, хотя, по правде говоря, совершенно не понимал самой причины такой нелюбви к кемпингу у Мии. Она ни в коей мере не была изнеженной особой; эта девчонка могла полночи проиграть в баскетбол с местной шпаной. Поэтому я понятия не имел, будет ли толк от всего этого комфорта.

Когда я подъехал за ней, вся семья в полном составе вышла посмотреть, как мы отправляемся, словно мы собирались в поездку на другой конец страны, а не в поход на один день. Кэт подозвала меня к себе.

- Что ты взял с собой из еды? — спросила она.

- Сэндвичи. Фрукты. На сегодня — гамбургеры, печеные бобы и зефир для костра. Хочу воссоздать для нее подлинный походный опыт.

Кэт серьезно кивнула.

- Хорошо, хотя тебе, наверное, придется накормить ее зефирами с самого начала, если она начнет вредничать. Еще я упаковала для тебя кое-какую провизию, — она протянула мне пакет. — В случае крайней необходимости воспользуйся.

- Что там такое?

- Жевательный конфеты «Now and Laters», «Starburst», «Pixie Stix». Если станет совсем стервозной, просто скорми ей эту дрянь. Пока она будет под воздействием сахара, ты и дикая природа должны быть в безопасности.

- Что ж, спасибо.

Кэт покачала головой.

- Ты храбрее меня. Удачи!

- Да уж, она тебе понадобится, — ответил Дэнни. Затем они с Кэт переглянулись и разразились хохотом.

В часе езды от дома было полно отличных мест для кемпинга, но я хотел отвезти нас в какое-нибудь особенное место, поэтому направлялся все дальше вглубь гор, в одно местечко недалеко от лесовозной дороги, где я часто бывал еще ребенком. Когда я съехал с трассы на гравийную дорогу, Миа спросила:

- А где площадка для кемпинга?

- Площадки — для туристов. Мы будем в свободном походе.

- В свободном походе? — ее голос повысился на октаву.

- Расслабься, Миа. Мой отец раньше работал здесь на лесозаготовках. Я знаю эту местность. А если ты беспокоишься о душе и прочем…

- Я не беспокоюсь из-за душа.

- Хорошо, потому что у нас будет свой собственный бассейн.

Я заглушил двигатель и указал Мие на место нашей стоянки. Оно находилось прямо на берегу реки, где образовалась небольшая бухточка, и вода была спокойной и кристально чистой. А вид во всех направлениях просто дышал свободой, ничего кроме сосен и гор, словно гигантская открытка, рекламирующая штат ОРЕГОН!

- Здесь красиво, — нехотя заметила Миа.

- Погоди, пока не увидишь панораму вон с того горного хребта. Не против прогуляться?

Миа кивнула. Я взял несколько сэндвичей, воды и две упаковки арбузных конфет «Now and Later», и мы отправились по тропе на вершину, устроились под кроной дерева, читали, ели, болтали. К тому времени, когда мы вернулись, на землю опустились сумерки.

- Пожалуй, лучше приняться за палатку, — сказал я.

- Тебе нужна помощь?

- Нет. Ты — гость. Просто расслабляйся. Почитай книжку или поделай еще что-нибудь в этом духе.

- Как скажешь.

Я вывалил части арендованной палатки на землю и начал устанавливать каркас. Вот только палатка была одной из тех новомодных версий, когда все дуги представляют собой один большой паззл, вместо тех простых в установлении палаток, с которыми я умел обращаться. По прошествии получаса я по-прежнему не мог похвастаться никаким результатом. Солнце скрылось за горой, и Миа опустила книжку. Она наблюдала за мной с немного удивленной улыбочкой на лице.

- Наслаждаешься? — спросил я, умудрившись покрыться испариной даже в вечерней прохладе.

- Определенно. Если бы я знала, что будет так весело, я бы давно согласилась пойти.

- Рад, что тебя это веселит.

- Да, вполне. Но тебе точно не нужна помощь? Провозишься еще немного, и мне придется держать для тебя фонарик.

Я вздохнул и поднял руки в знак капитуляции.

- Меня уделал какой-то несчастный кусок ткани из отдела спортивных товаров.

- У твоего противника имеется инструкция?

- Ну, когда-то она, наверняка, была.

Она покачала головой, встала и взяла верхушку палатки.

- Хорошо, возьмись за этот конец. А я за возьмусь за этот. Думаю, та часть, что длиннее, должна быть наверху.

Десять минут спустя у нас стояла палатка с вбитыми в землю колышками. Я собрал несколько камней и немного щепок для кострового места, и развел костер из принесенной древесины. Приготовил нам бургеры в сковородке над костром и запек бобы прямо в жестяной банке.

- Я впечатлена, — сказала Миа.

- Так тебе нравится кемпинг?

- Я этого не говорила, — сказала она, но улыбнулась.

Позже, только после того, как мы поужинали, съели поджаренный зефир и помыли за собой посуду в освещенной луной реке, после того, как я поиграл на гитаре у костра, а Миа сжевала «Starburst», запивая чаем, я, наконец, узнал, в чем заключалась суть проблемы с кемпингом.

Было уже около десяти вечера, но по-походному это все равно, что два часа ночи. Мы залезли в палатку и забрались в двухместный спальный мешок. Я прижал Мию к себе.

- Хочешь узнать, что самое лучшее в походах?

Я почувствовал, как она напряглась, но вовсе не из-за моего столь близкого присутствия.

- Что это было? — прошептала она.

— Что было что?

- Я что-то слышала.

- Наверное, просто какое-нибудь животное, — ответил я.

Она включила фонарик.

— Откуда ты это знаешь?

Я забрал у нее фонарик и навел его на нее. Ее глаза были размером с блюдца.

— Ты боишься?

Она опустила голову и едва заметно кивнула.

- В этой местности нужно беспокоиться только о медведях, а их интересует только еда, поэтому мы и убрали ее в машину, — успокаивал я ее.

- Я не боюсь медведей, — презрительно ответила Миа.

- Тогда чего?

- Я… я просто чувствую себя здесь живой мишенью.

- Мишенью для кого?

- Не знаю, для людей с ружьями. Для охотников.

- Глупости. Половина Орегона охотится. Вся моя семья охотится. Они охотятся за животными, а не за туристами.

- Я знаю, — тихонько сказала она. — И это не то, что я имела в виду. Я просто чувствую себя… уязвимой. Просто… я не знаю, мир кажется таким огромным, когда ты находишься посреди открытой местности. Словно в нем нет для тебя места, если у тебя нет дома.

- Твое место вот здесь, — прошептал я, уложив ее и прижав к себе.

Она устроилась поуютнее в моих объятиях.

— Я знаю, — вздохнула она. — Что за чудачка! Внучка ушедшего на пенсию биолога Лесной Охраны, которая боится кемпинга.

- Это только малая часть того, кем ты являешься. Также ты виолончелистка, чьи родители панк-рокеры. Ты абсолютная чудачка. Но ты моя чудачка.

Некоторое время мы лежали в тишине. Миа выключила фонарик и прижалась ко мне еще сильнее.

- Ты охотился, когда был маленьким? — прошептала она. — Никогда не слышала, чтобы ты упоминал это раньше.

- Когда-то ходил с отцом, — прошептал я в ответ. Даже учитывая, что мы были единственными людьми на много миль вокруг, что-то в этой ночи заставляло говорить в приглушенных тонах. — Он всегда говорил, когда мне исполнится двенадцать, он подарит мне винтовку и научит, как стрелять. Но когда мне было девять или около того, я пошел на охоту со своими старшими кузенами, и один из них одолжил мне свое ружье. Наверное, новичкам и правда везет, потому что я подстрелил кролика. Мои кузены словно с ума посходили. Кролики маленькие и быстрые, они даже матерым охотникам даются с трудом, а я подстрелил одного с первого же раза. Они пошли за ним, чтобы забрать его домой и показать всем, и возможно даже сделать из него чучело. Но когда я увидел его всего в крови, я расплакался. Затем я начал кричать и требовать, чтобы мы отвезли его к ветеринару, но, конечно же, уже было поздно, он был мертв. Я не позволил им привезти его домой. Заставил похоронить его в лесу. Когда мой отец услышал об этом, он сказал мне, что смысл охоты состоит в том, чтобы извлечь какую-то пользу из животного, будь то мясо в пищу или шкура, иначе это просто пустая трата жизни зверя. Но я думаю, он понимал, что я не создан для охоты, потому что, когда мне стукнуло двенадцать, я получил на день рождение не винтовку, а гитару.

- Ты никогда не рассказывал мне этого раньше, — сказала Миа.

- Наверное, не хотел, чтобы это подорвало мою репутацию панк-рокера.

- Думаю, это только наоборот укрепило бы ее, — сказала она.

- Неа. Но я ведь играю в жанре эмокор, так что мне это подходит.

В палатке установилась непринужденная тишина. Снаружи раздавалось отдаленное уханье совы. Миа ткнула меня локтем в ребра.

— А ты оказывается слабачек!

- И это говорит девушка, которая боится кемпинга!

Она рассмеялась. Я обнял ее, стараясь не оставить между нашими телами ни сантиметра пространства. Я убрал волосы с ее шеи и потерся об нее носом.

- Теперь ты должна мне смущающую историю из своего детства, — прошептал я ей на ухо.

- Все мои смущающие истории происходят до сих пор, — ответила она.

- Ну, должна же там быть хоть какая-то, которую я не знаю.

Некоторое время она молчала, но затем произнесла:

- Бабочки.

- Бабочки?

- Я до ужаса боялась бабочек.

- Да что за проблемы у тебя с природой?

Она затряслась от беззвучного смеха.

- Я знаю, — сказала она. — И есть ли хоть какое-нибудь менее пугающее существо, чем бабочка? Они живут-то всего около двух недель. Но я приходила в ужас каждый раз, когда видела их. Родители делали все, что было в их силах, чтобы уменьшить мой страх: покупали книжки с бабочками, одежду с бабочками, даже наклеили постеры с бабочками в моей комнате. Ничего не помогало.

- Тебя что, атаковала стая бабочек-данаид? — поинтересовался я.

- Нет. У бабушки была теория по поводу моей фобии. Она говорила, что это было потому, что когда-нибудь я должна буду пройти такую же метаморфозу как гусеницы, которые превращаются в бабочек, и это пугало меня, поэтому бабочки пугали меня.

- Звучит вполне в духе твоей бабушки. Как ты преодолела свой страх?

- Не знаю. Я просто решила однажды больше не бояться их.

- Играй роль, пока роль не станет тобой?

- Да, что-то в этом роде.

- Ты могла бы попробовать это и с кемпингом.

- А я должна?

- Нет, но я рад, что ты согласилась пойти.

Она повернулась лицом ко мне. В палатке стояла тьма кромешная, но я все же видел, как светились ее глаза.

- Я тоже. А нам обязательно спать? Может, просто полежим вот так немного?

- Хоть всю ночь, если захочешь. Посвятим темноту в наши секреты.

- Хорошо.

- Итак, давай послушаем еще про какие-нибудь твои иррациональные страхи.

Миа схватила меня за руки и прижалась к моей груди, словно зарываясь в мое тело.

- Я боюсь потерять тебя, — произнесла она едва различимо.

Я отстранился так, чтобы видеть ее лицо и поцеловал ее в лоб.

- Я же сказал иррациональных страхов. Этого уж точно не произойдет.

- И все же это пугает меня, — прошептала она. Но затем она продолжила перечислять различные вещи, которые до чертиков пугали ее, и я делал тоже самое, и мы продолжали шептаться друг с другом, делясь историями из детства до поздней-поздней ночи, пока Миа не забыла про свой страх и не заснула.

Через несколько недель уже основательно похолодало, и именно той зимой произошел тот роковой несчастный случай с Мией. Поэтому наша вылазка на природу оказалась моим последним походом. Но даже если бы это было не так, я уверен, этот поход все равно был бы лучшим в моей жизни. Каждый раз, когда я вспоминаю его, я представляю нашу палатку, словно маленький кораблик, светящийся в темноте, и отголоски нашего с Мией шепота, словно колыбельная заполняющая тишину, плывущая по залитому лунным светом морю.

Глава шестнадцатая

Бросив меня на берегу, ты упорхнула за океан

Чуть не убив меня, ты смаковала обман

Как безумный террорист, ты взорвала мосты

Посылая поцелуи с нежных рук беды

Я поспешил за тобой, но осознал слишком поздно

Что под ногами моими только лишь воздух

«МОСТ»

ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 4

Любопытные лучи света начинают осторожно показываться на ночном небосклоне. Скоро поднимется солнце, и неизбежно начнется новый день. День, когда я уезжаю в Лондон. А Миа в Токио. Я слышу обратный отсчет часов, тикающих как бомба замедленного действия.

Сейчас мы на Бруклинском мосту, и хотя Миа не сказала этого вслух, я чувствую, что это наша последняя остановка. В смысле, мы покидаем Манхэттен — и это не то, что наша поездка туда и обратно на Стэйтен-Айленд. А еще Миа видимо решила, что, раз она была откровенна, теперь моя очередь. На середине моста она вдруг останавливается и поворачивается ко мне.

- Так что происходит между тобой и группой? — спрашивает она.

Дует теплый ветер, но мне вдруг становится холодно.

— В каком смысле, что происходит?

Миа пожимает плечами.

- Что-то происходит. Я вижу. Ты почти не говорил о них всю ночь. Раньше вы были неразлучны, а теперь ты даже живешь в другом штате. И почему вы не едете в Лондон вместе?

- Я же говорил тебе — организационные вопросы.

- Что такого важного случилось, что они не могли подождать тебя одну ночь?

- Я… у меня были кое-какие дела. Надо было появиться в студии и записать несколько гитарных треков.

Миа смотрит на меня скептически.

— Но у тебя тур с новым альбомом. Почему ты вообще записываешься?

- Промо-версия одного из наших синглов. Больше из-за этого, — говорю я, хмурясь и потирая пальцами, имитируя шелест денег.

- Но разве вам не нужно записываться вместе?

Я качаю головой.

— По правде говоря, больше так не получается. Кроме того, я должен был дать интервью «Shuffle».

- Интервью? Не с группой? Только с тобой?

Я вспоминаю вчерашний день. Ванессу ЛеГранд. Внезапно в голове всплывает текст песни «Мост», и я понимаю, что обсуждать это с Мией над темными водами Ист-Ривер не самая удачная идея. Хорошо хоть, сегодня не пятница тринадцатое.

- Ага. С интервью теперь тоже только так получается, — отвечаю я.

- Почему они хотели поговорить только с тобой? О чем они хотят знать?

Я действительно не хочу говорить об этом. Но Миа как ищейка, учуявшая запах, и я знаю ее достаточно хорошо, чтобы быть уверенным: или я брошу ей кусок мяса, или позволю самой вынюхивать дорогу к зловонным трупам. Я выбираю отвлекающий маневр.

- Вообще-то, это самая интересная часть. Журналист, она спрашивала о тебе.

- Что? — Миа оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

- Она брала у меня интервью и спросила о тебе. О нас. О средней школе. — Я наслаждаюсь шоком на ее лице. И думаю о том, что она говорила о своей жизни в Орегоне, будто бы прошла целая вечность. Что ж, возможно, не так уж и давно это было! — Такое случилось впервые. Вроде какое-то странное совпадение, учитывая все обстоятельства.

- Я больше не верю в совпадения.

- Я ничего ей не сказал, но она заполучила старый ежегодник — Кугуар. Тот с нашей фотографией — Красавец и Чудачка.

Миа качает головой.

— Да, мне так нравились эти прозвища.

- Не волнуйся. Я ничего не сказал. И на всякий случай я разбил ее диктофон. Уничтожил все улики.

- Не все, — она уставилась на меня. — Ежегодник все еще существует. Я уверена, Ким будет рада узнать, что ее ранний снимок может появиться в национальном журнале. — Она качает головой и смеется. — Однажды попав в объектив Ким, ты застреваешь там навсегда. Так что было бессмысленно разбивать диктофон.

- Знаю. Я просто немного вышел из себя. Она провоцировала меня, пыталась вывести из себя всеми этими издевками, завуалированными под комплименты.

Миа понимающе кивает.

— Меня тоже это бесит. Это самое ужасное! «Я очарован Шостаковичем, которого Вы играли сегодня. Он настолько мягче Баха», — говорит она надменно. — Перевод: Шостакович отстой.

Я не могу представить себе Шостаковича отстоем, но не буду отрицать эту точку соприкосновения.

- Так, что она хотела знать обо мне?

- Видимо, у нее был план большого разоблачения того, на чем держится «Shooting Star». Она порылась в нашем городке и поговорила с людьми, которые ходили с нами в среднюю школу. И они рассказали ей о нас… о… о том, кем мы были. О тебе и о том, что произошло… — Я замолкаю. Смотрю вниз на реку, на проплывающую мимо баржу, судя по запаху, перевозящую мусор.

- И что же произошло на самом деле? — Спрашивает Миа.

Я не уверен, был ли это риторический вопрос, поэтому я заставляю свой голос звучать шутливо и медленно произношу:

- Ага, именно это я до сих пор и пытаюсь выяснить.

У меня промелькнула мысль, что это, возможно, самое честное, что я сказал за всю ночь. Но то, как я это сказал, превратило все в ложь.

- Знаешь, мой менеджер предупреждал, что несчастный случай может привлечь большое внимание, но я не думала, что наши отношения могут быть проблемой. В смысле я думала в начале. Я вроде как ожидала, что кто-нибудь найдет меня — ну знаешь, призраки девушек из прошлого — но мне казалось, что я не представляю особого интереса по сравнению с твоими другими, эм, приложениями.

Она думает, что никто не приставал к ней именно потому, что она не так интересна, как Брин, о существовании которой, уверен, она знает. Если бы она только знала, как члены группы изощрялись, чтобы не называть ее имени, чтобы не коснуться раны, которая вскрылась бы от простого упоминания. Что даже сейчас есть поправки в контрактах на интервью с целым списком запрещенных вопросов, которые хоть и не называют ее конкретно, но нацелены на то, чтобы вычеркнуть ее из записи. Защитить ее. И меня.

- Наверное, средняя школа — это действительно древняя история, — добавляет она.

Древняя история? Ты действительно относишь нас к куче тупых школьных романов? И если это так, какого черта я не могу сделать то же самое?

- Ага, ну мы с тобой, мы как MTV и Lifetime (*телеканал для женщин), — говорю я как можно веселее. — Другими словами, приманка для акул.

Она вздыхает.

— Что ж, думаю, даже акулам нужна еда.

— И как это понимать?

- Ну, просто, я не очень-то хочу выносить историю своей семьи на публику, но если это та цена, чтобы ты мог заниматься любимым делом, я готова ее заплатить.

И опять туда же. Я хотел бы верить в идею, что музыка достойна всех усилий. Но я не верю. Я даже не уверен, что когда-либо верил. Это не музыка заставляет меня просыпаться каждый день и делать еще один вдох. Я отворачиваюсь от нее к темной воде под мостом.

- Что, если это не твое любимое дело? — Говорю я негромко, но мой голос заглушают ветер и машины. По крайней мере, я сказал это вслух. Для меня это уже много.

Мне нужна сигарета. Я прислоняюсь к перилам и смотрю в сторону трех мостов, расположенных в жилых кварталах. Миа встает рядом, пока я вожусь с зажигалкой.

- Тебе стоит бросить, — говорит она, нежно дотрагиваясь до моего плеча.

На секунду я думаю, что она имеет в виду группу. Будто она слышала, что я только что сказал, и говорит мне уйти из «Shooting Star», оставить вообще всю музыкальную индустрию. Я все время жду, что кто-нибудь посоветует мне бросить музыкальный бизнес, но никто этого не делает. Тогда я вспоминаю, как она сказала мне то же самое чуть раньше, когда сломала сигарету.

- Это не так просто, — говорю я.

- Чушь, — самодовольно заявляет Миа, моментально напомнив свою маму, Кэт, которая носила свою уверенность как потрепанный кожаный жакет и могла одним словом заставить менеджера группы покраснеть. — Бросать не трудно. Решить бросить — трудно. Если ты примешь такое решение, остальное будет легко.

- Правда? Так же было, когда ты бросила меня?

И вот так, даже не подумав, не проговорив это сначала в своей голове, не споря с самим собой сутками, я просто сказал это.

- Итак, — говорит она, как бы обращаясь к слушателям под мостом. — Он, наконец, сказал это.

- А не должен был? Я должен был просто забыть всю эту ночь, не обсудив то, что ты сделала?

- Нет, — говорит она мягко.

- Так, почему? Почему ты ушла? Из-за голосов?

Она качает головой.

— Дело не в голосах.

- Тогда, в чем? Что это было? — Я слышу отчаяние в собственном голосе.

- Много было причин. Например, то, что ты сам не свой рядом со мной.

- О чем ты говоришь?

- Ты перестал со мной разговаривать.

- Это смешно, Миа. Я говорил с тобой все время!

- Ты говорил со мной, но на самом деле нет. Я же видела все эти двухсторонние разговоры. То, что ты хотел сказать. И то, что в действительности произносил.

Я вспоминаю обо всех двояких разговорах, что я веду. Со всеми. Когда это началось?

- Ну, ты не такой уж простой собеседник, — возражаю я. — Что бы я ни сказал, все было неправильным.

Она смотрит на меня с печальной улыбкой.

- Знаю. Дело не только в тебе. Это ты и я. Дело в нас.

Я просто качаю головой.

— Не правда.

— Правда. Но не переживай. Все ходили на цыпочках передо мной. Но мне было больно оттого, что ты не мог быть собой в моем присутствии. В смысле, ты едва касался меня.

И как бы в подтверждение этому она кладет два пальца мне на запястье. Если бы из-под них с шипением вырвались облачка дыма, и отпечатки клеймом остались бы на моей коже, я бы ни капли не удивился. Мне пришлось одернуть руку, чтобы сохранить равновесие.

- Ты приходила в себя, — был мой жалкий ответ. — И насколько я помню, когда мы все-таки попробовали, у тебя чуть истерика не случилась.

- Один раз, — говорит она. — Один раз.

- Я просто хотел, чтобы ты была в порядке. Я просто хотел помочь тебе. Я бы сделал все, что угодно.

Она опускает голову вниз.

- Да, я знаю. Ты хотел спасти меня.

- Черт, Миа. Ты говоришь так, как будто это ужасно.

Она смотрит на меня. В ее глазах все еще читается сочувствие, но есть что-то еще: жестокость. От этого мой гнев становится страхом.

- Ты был так занят моим спасением, что оставил меня в полном одиночестве, — говорит она. — Я знаю, ты пытался помочь, но иногда мне казалось, что ты отталкиваешь меня, скрываешь что-то от меня для моего же блага и делаешь из меня еще большую жертву. Эрнесто говорит, что благие намерения людей могут привести к тому, что мы оказываемся в тесных коробках, похожих на гроб.

— Эрнесто? Что, черт возьми, он знает об этом?

Пальцем ноги Миа исследует щель между досками мостового настила.

— Вообще-то, много. Его родителей убили, когда ему было восемь. Его растили бабушка с дедушкой.

Я знаю, что должен испытывать сострадание. Но на меня нахлынула ярость.

— Это какой-то клуб? — Спрашиваю я, мой голос надламывается. — Клуб, убитых горем, в который я не могу вступить?

Я жду, что она скажет «нет». Или что я тоже член этого клуба. В конце концов, я тоже их потерял. Хотя даже тогда между нами была большая разница, как будто какой-то барьер. Вот чего никогда не ожидаешь от горя — что это тоже соревнование. И неважно, как близки они были для меня, неважно, как люди сочувствовали мне, Денни, Кэт и Тедди не были моей семьей. И отчего-то эта незначительная деталь оказалась важна.

Очевидно, до сих пор ничего не изменилось. Потому что Миа останавливается и обдумывает мой вопрос.

— Может, и не клуб, убитых горем. А клуб виноватых. Тех, кого оставили.

О, не рассказывай мне о вине! От этого моя кровь закипает. И сейчас, на мосту, я чувствую, как подступают слезы. Единственный способ сдержать их — это найти одолевающий меня гнев и засунуть его подальше.

— Ты могла хотя бы сказать мне, — говорю я, срываясь до крика. — Вместо того, чтобы бросать меня, как игрушку на одну ночь, ты могла хотя бы ради приличия расстаться со мной правильно, а не оставлять в смятении на три года.

- Я не планировала это, — говорит она, ее голос тоже повышается. — Я садилась на тот самолет и не думала, что мы расстанемся. Ты был всем для меня. Несмотря на то, что это происходило, я не верила в это. Но так случилось. Находиться здесь, вдалеке от тебя, было настолько легче, что я даже не ожидала. Я и не думала, что моя жизнь еще может быть такой. Я испытала огромное облегчение.

Я думаю обо всех девушках, которых я не хотел видеть. Когда пропадали их запахи и голоса, я делал глубокий выдох. Большую часть времени даже Брин попадает под эту категорию. Чувствовала ли Миа то же самое в мое отсутствие?

- Я собиралась сказать тебе, — продолжает она, теперь ее слова были беспорядочны, — но сначала я была растеряна. Я даже не понимала, что случилось, только то, что без тебя мне было лучше, и как бы я смогла объяснить это тебе? Потом время шло, ты не звонил. И когда ты не стал добиваться объяснений, мне показалось, что ты, ты единственный из всех людей, ты понял меня. Знаю, я была трусихой. Но я думала… — Миа сбивается на секунду, но потом берет себя в руки. — Думала, что ты позволил мне это. Что ты все понял. В смысле, так мне казалось. Ты написал: «Она говорит, что должна выбрать: «я или ты». Она остается жить». Я не знаю. Когда я услышала «Рулетку», подумала, что ты все понял. Что ты злишься, но все знаешь. Я должна была выбрать себя.

- Это твое оправдание за то, что бросила меня, не сказав ни слова? Это трусливо, Миа. А еще жестоко! Так вот кем ты стала?

- Может быть, мне нужно было стать такой на время, — кричит она. — И мне жаль. Я знаю, что должна была связаться с тобой. Все объяснить. Но ты был не так уж доступен.

- Не говори ерунды, Миа. Я недоступен большинству людей. Но тебе? Два телефонных звонка и ты могла бы меня отыскать.

- Мне так не показалось, — говорит она. — Ты стал, — она затихает, имитируя взрыв так же, как Ванесса Легранд сегодня. — Феноменом. А не просто человеком.

- Это все чушь собачья, и ты знаешь об этом. Кроме того, прошло больше года с тех пор, как ты ушла. Год. Год, в течение которого я превратился в жалкий комок страданий, валяющийся в доме родителей, Миа. Или ты забыла и их номер, тоже?

- Нет. — Ее голос был безжизненным. — Но я не могла позвонить тебе.

- Почему? — Кричу я. — Почему нет?

Миа смотрит мне в лицо. Ветер хлещет ее волосы так, что она похожа на какую-то мистическую ведьму, красивую, сильную, и пугающую одновременно. Она качает головой и начинает отворачиваться.

О, нет! Мы зашли так далеко на этом мосту. Она может разрушить все, если хочет. Но ей придется все меня рассказать. Я хватаю ее и поворачиваю лицом к себе.

- Почему? Скажи. Ты должна мне это!

Она смотрит на меня огромными глазами. Прицеливаясь. И затем спускает курок.

— Потому что я ненавидела тебя.

Ветер, шум, все это исчезает на секунду, и я остаюсь со звоном в ушах, как после шоу, как тогда, когда кардиомонитор показывает прямую линию.

- Ненавидела? Почему?

- Ты заставил меня остаться. — Она говорит это тихо, и я не уверен, что услышал ее из-за ветра и машин. Но затем она повторяет уже громче. — Ты заставил меня остаться.

И вот она. Пустота в моем сердце, подтверждающая то, в чем часть меня никогда не сомневалась.

Она знает.

Атмосфера в воздухе изменилась. Будто можно почувствовать, как пляшут ионы в пространстве.

— Я все еще просыпаюсь по утрам и на секунду забываю, что их больше нет, — говорит она мне. — А потом вспоминаю. Ты знаешь, каково это? Снова и снова. Было бы намного легче… — И вдруг ее показное спокойствие раскалывается, и она начинает плакать.

- Пожалуйста, — я убираю свои руки. — Пожалуйста, не надо…

- Нет, ты прав. Ты должен позволить мне выговориться, Адам! Ты должен услышать это. Было бы легче умереть. Не то, чтобы я хочу быть мертвой сейчас. Нет. У меня есть много того, что радует меня в жизни, того, что я люблю. Но когда-то, особенно в начале, было так тяжело. И я не могла не думать, что было бы намного проще уйти вместе с ними. Но ты — ты попросил, чтобы я осталась. Ты умолял меня остаться. Ты стоял надо мной, и давал обещание, такое же нерушимое, как любая клятва. И я могу понять, почему ты злишься, но ты не можешь винить меня. Ты не можешь ненавидеть меня за то, что я поверила тебе.

Теперь Миа рыдает. Мне стыдно, что я довел ее до этого.

И внезапно меня озаряет. Я понимаю, почему она вызвала меня к себе в театре, почему она пошла за мной, когда я вышел из ее гримерки. Так вот для чего весь этот прощальный тур — Миа завершает тот разрыв, что начала три года назад.

Отпустить. Все говорят об этом, как о самой простой вещи. Разогни свои пальцы один за другим, пока твоя ладонь не будет открыта. Но моя рука сжималась в кулак в течение последних трех лет, теперь она намертво закрыта. Я весь намертво закрыт. И собираюсь закрыться полностью.

Я смотрю на воду. Минуту назад она была спокойной и гладкой, но теперь, похоже, что река вскрывается, вспенивается, образуя сильный водоворот. И эта воронка угрожает проглотить меня целиком. Я утону в ней, и никого рядом со мной в этой кромешной тьме.

Я обвинил ее во всем этом, в том, что она бросила меня, что сломала меня. И может, это было всего лишь семечко, но из одного маленького семечка выросло цветущее растение. И я — тот, кто лелеет его. Я поливаю его. Я забочусь о нем. Я защищаю его от сорняков. Я позволяю ему обвивать мою шею и душить меня. Я сделал это. Сам. Своими руками.

Я смотрю на реку. Похоже, волны теперь высотой в полтора метра, рявкают на меня, пытаются перетянуть меня через перила в свои воды.

- Я больше так не могу! — Кричу я, потому что хищные волны пришли за мной.

И снова кричу:

- Я больше так не могу! — Кричу волнам, и Лиз, и Фитцу, и Майку, и Олдосу, и нашим звукозаписывающим директорам, и Брин, и Ванессе, и папарацци, и фанаткам, и тусовщикам в метро, и всем, кто хочет урвать кусок меня, хотя меня на всех не хватит. Но главным образом я кричу это самому себе.

- Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ МОГУ! — Я кричу громче, чем когда-либо в своей жизни, так громко, что мое дыхание гнет деревья на Манхэтенне, клянусь. И пока я борюсь с невидимыми волнами, воображаемыми воронками и демонами, которые по-настоящему реальны и сотворены мной самим, я на самом деле чувствую, как что-то вскрылось у меня в груди. Ощущение настолько сильное, как будто сердце вот-вот взорвется. И я отпускаю его. Просто отпускаю.

Когда я поднимаю взгляд, река снова выглядит рекой. И мои руки, которые сжимали перила моста так сильно, что побелели костяшки, теперь разжались.

Миа уходит, направляясь к другому концу моста. Без меня. Теперь я это понял.

Я должен выполнить свое обещание. Отпустить ее. На самом деле отпустить. Отпустить нас обоих.

Глава семнадцатая

Я начал играть в своей первой группе, «Infinity 89», когда мне было четырнадцать. Дебют состоялся на домашней вечеринке недалеко от университетского городка. Наше трио — я на гитаре, мой друг, Нейт, на бас-гитаре, и его старший брат, Джона, на барабанах — сильно облажалось. Мы только недавно начали играть, и после концерта узнали, что Джона подкупил хозяина вечеринки, чтобы мы могли выступить. Мало кто знает о том, что первая попытка Адама Уайлда играть рок-музыку перед слушателями могла даже не состояться, если бы Джона Гамильтон не внес свою долю в копилку.

Это оказалось единственным плюсом вечеринки. Мы так сильно нервничали, что накрутили усилитель слишком громко, создавая какое-то безумие звуков, на что потом жаловались соседи. А еще мы перестарались с низкими частотами и не слышали инструменты друг друга.

Зато во время пауз между песнями я мог слышать звуки вечеринки: звон пивных бутылок, бессмысленную болтовню, смех людей, и, клянусь, в дальней комнате люди смотрели «Американского Идола». Суть в том, что я мог слышать все это потому, что мы были настолько ужасны, что люди не запаривались над тем, чтобы выразить нам благодарность за игру. Мы были не достойны приветствия. Нас даже никто не освистал. Нас просто проигнорировали. Когда мы закончили играть, вечеринка продолжилась так, будто нас там и не было.

Мы исправились. Не намного, но все-таки исправились. Однако кроме домашних вечеринок мы так нигде и не играли. Потом Джона уехал в колледж, и мы с Нейтом остались без барабанщика. «Infinity 89» перестала существовать.

Так началась моя недолгая карьера в качестве одинокого барда-певца, играющего в основном в кофейнях. Работа в сфере кафе было немногим лучше игры на домашних вечеринках. Только я и гитара. По крайней мере, не было необходимости увеличивать громкость, и слушатели в большинстве своем относились ко мне уважительно. Но когда я играл, меня все равно отвлекали посторонние звуки: шипение кофе-машины, тихие беседы студентов-интеллектуалов о Самом Важном, смешки девушек. После выступления они хихикали громче, когда подходили поговорить со мной, спросить, что меня вдохновляет, предложить мне свои диски, а иногда и кое-что другое.

Одна девушка отличилась от других. У нее были сильные мускулистые руки и решимость во взгляде. Первые ее слова в мою сторону были:

- Топишь свой талант.

- Да, я трезв, как стеклышко, — ответил я.

- Не в этом смысле, — сказала она, поднимая свою проколотую бровь. — Ты многое теряешь из-за акустики. Я видела, как ты играл в своей ужасной группе, но ты был крут, несмотря на свой детский возраст.

- Спасибо. Наверное.

- Не за что. Я здесь не для лести. Я вербую людей.

- Извини. Я пацифист.

- Смешно! Я из тех лесбиянок, которые любят болтать и задавать вопросы, так что я непригодна для армии. Нет, я собираю группу. И думаю, что ты безумно талантливый гитарист, так что я здесь для совращения младенца, образно говоря.

Мне только исполнилось шестнадцать, и меня немного напугала эта напористая девица, но я ответил, почему бы и нет.

- Кто еще в группе?

- Я на барабанах. Ты на гитаре.

- И?

- Это самое важное, не так ли? Потрясающие барабанщики и поющие гитаристы не растут на деревьях, по крайней мере, не в Орегоне. Не волнуйся, я восполню пробелы. Кстати, я Лиз, — она протянула руку, покрытую мозолями. Всегда хороший знак для барабанщика.

В течение месяца Лиз отыскала Фитци и Майка, мы окрестили себя «Shooting Star» и вместе начали писать песни. Спустя месяц у нас состоялся первый концерт. Еще одна домашняя вечеринка, но она не имела ничего общего с теми, на которых я играл в составе «Infinity 89». С самого начала все было по-другому. Когда я взял свой первый аккорд, как будто кто-то выключил свет. Все просто затихли. Люди обратили на нас внимание, и мы его удержали. В перерывах между песнями люди хлопали и снова затихали в ожидании следующей песни. Со временем они начали выкрикивать названия песен. Еще через какое-то время они знали наши тексты так хорошо, что могли сами подпевать. Это было в тему, когда я пропускал слова.

Довольно скоро мы доросли до выступлений в крупных клубах. Иногда я мог слышать звуки бара на заднем фоне — звон стаканов, громкие заказы бармену. А еще я впервые услышал, как люди выкрикивают мое имя. — Адам! Мы здесь! — Большинство тех голосов принадлежали девушкам.

Девушкам, которых я чаще всего игнорировал. В то время я зациклился на девчонке, которая никогда не ходила на наши концерты, но я видел ее играющей на виолончели в школе. И когда Миа стала моей девушкой и начала приходить на мои выступления — к моему удивлению, похоже ей действительно нравилось, если не сами концерты, то, по крайней мере, наша музыка — я иногда пытался услышать ее. Я хотел услышать ее голос, выкрикивающий мое имя, даже если знал, что она никогда этого не сделает. Она была вынужденным «плюс один». Ей больше нравилось зависать за кулисами и напряженно наблюдать за мной. Даже когда порой она расслаблялась и смотрела концерт как все люди из зала, она оставалась очень сдержанной. Но я все равно прислушивался к ее голосу. Казалось, для меня неважно, что я его не слышу. Мне нравилось просто прислушиваться к ней.

Поскольку росла группа и, соответственно, концерты, аплодисменты тоже становились громче. Но затем на какое-то время наступила тишина. Никакой группы. Никаких фанатов. Никакой Мии.

Когда все вернулось — музыка, концерты, толпы — все звучало иначе. Даже во время того двухнедельного тура вдогонку выпущенному «Возмещение ущерба» я мог сказать, насколько все изменилось лишь только по одному звучанию. Когда мы играли, стена звука окутывала группу, как если бы мы играли в пузыре, сделанном только из нашего собственного шума. В перерывах между песнями были слышны крики и вопли. Скоро, гораздо быстрее, чем я мог себе представить, мы стали играть на этих огромных площадках: на аренах и стадионах, перед пятнадцатью тысячами фанатов.

Там так много людей и так много звука, что почти нереально услышать какой-то определенный голос. Все, что я слышу, кроме наших инструментов, ревущих теперь из самых мощных динамиков, это дикий крик толпы, когда мы за кулисами, и огни гаснут прямо перед нашим выходом. И как только мы оказываемся на сцене, непрекращающийся ор становится похожим на разъяренный вой урагана. Бывали ночи, когда я, клянусь, мог почувствовать дыхание этой пятнадцатитысячной толпы.

Мне не нравится этот звук. Я считаю, он дезориентирует. Для нескольких концертов мы заменили наши акустические мониторы наушниками. Звук был прекрасным, как будто мы находились в студии, рев толпы был изолирован. Но в какой-то степени стало еще хуже. Я чувствую себя разделенным с толпой и без этого, благодаря расстоянию между нами, огромных размеров сцене и армии охранников, сдерживающих фанатов от прыжков на сцену и желания потрогать нас. Но больше всего мне не нравится, что так сложно выделить какой-нибудь один пробивающийся из толпы голос. Не знаю. Может, я все еще хочу услышать тот единственный.

Периодически во время концерта, когда я или Майк делаем паузы, чтобы настроить наши гитары, или кто-то делает глоток воды, я останавливаюсь и стараюсь выделить отдельный голос от толпы. И иногда это получается. Получается услышать, как кто-то выкрикивает название какой-нибудь песни или вопит «я люблю тебя». Или скандирует мое имя.

Стоя здесь на Бруклинском мосту, я вспоминаю обо всех этих концертах на стадионах, об этом ураганном вое. Потому что все, что я могу сейчас слышать, это гул в голове, немой крик. Ибо Миа исчезает, и я пытаюсь ее отпустить.

Но есть что-то еще. Слабый голосок, пытающийся прорваться, пробиться сквозь шум небытия. Голос становится сильнее и сильнее, на сей раз это мой голос, и он спрашивает: Откуда она знает?

Глава восемнадцатая

Ты довольна своим несчастьем?

Нашла покой в отрешении?

Это последняя связь между нами,

Единственный источник моего утешения.

«СПЛИН»

ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 6

Миа ушла.

Мост похож на корабль-призрак из другого времени, даже когда наполняется вполне соответствующими двадцать первому веку людьми, утренними бегунами.

И я опять один.

Но я все еще стою. Все еще дышу. И каким-то образом я в порядке.

Тем не менее, вопрос «откуда она знает?» продолжает набирать силу и громкость. Потому что я никогда никому не говорил о том, что просил ее остаться. Ни медсестрам. Ни ее бабушке с дедушкой. Ни Ким. Ни даже самой Мие. Так откуда она знает?

Если ты останешься, я сделаю все, что угодно. Я брошу группу, поеду с тобой в Нью-Йорк. Но если ты захочешь, чтобы я ушел, я сделаю и это. Возможно, возврат к прежней жизни будет слишком болезненным, может, тебе будет проще вычеркнуть нас из памяти. Это будет хреново, но я приму это. Я смогу лишиться тебя подобным образом, если не потеряю сегодня. Я отпущу тебя. Если ты останешься.

Такой была моя клятва. Она стала моим секретом. Моим бременем. Моим позором. То, что я попросил ее остаться. То, что она послушалась. Потому что после того, как я пообещал ей это и включил часть виолончельной партии Йо-Йо Ма, она как будто услышала меня. Она сжала мою руку, и я подумал, что все будет, как в кино. Но она просто сжала мою ладонь, и осталась без сознания. Но то пожатие стало ее первым сознательным мышечным рефлексом. За ним последовали другие пожатия, потом она моргнула глазами раз или два, и, наконец, открыла их. Одна из медсестер объяснила, что мозг Мии похож на птенца, пытающегося разбить скорлупу. А то пожатие было началом вылупления, которое продолжалось несколько дней, пока она не проснулась и не попросила воды.

Всякий раз, когда речь заходила о несчастном случае, Миа говорила, что вся та неделя как размытое пятно. Она не помнила ничего. И я не собирался говорить ей о своем обещании. Обещании, которое я, в конце концов, вынужден был сдержать.

Но она знала.

Неудивительно, что она ненавидит меня.

Странно, но я чувствую облегчение. Я так устал носить этот секрет в себе. Я так устал чувствовать вину за то, что заставил ее жить. И злобу за то, что она живет без меня. Я так устал чувствовать себя лицемером за все это.

Я стою на мосту какое-то время, позволяя ей уйти, а потом прохожу оставшуюся сотню метров к пешеходному переходу. Я видел десятки такси проносящихся внизу по шоссе, так что, даже если я понятия не имею, где нахожусь, я больше чем уверен, что поймаю такси, которое отвезет меня обратно в отель. Но когда я перехожу пешеходный переход, то оказываюсь не на проезжей части, а на площади. Я машу рукой, останавливаю запыхавшегося бегуна, парня средних лет, спрашиваю, где я могу поймать такси, и он указывает мне на группу зданий.

- В будни там обычно очередь. Не знаю, на счет выходных, но уверен, вы найдете где-нибудь там такси.

Он слушает Айпод и вытаскивает наушники, чтобы поговорить со мной, но музыка все еще играет. И это «Fugazi». Парень бегает под «Fugazi», под заключительную часть композиции «Победитель оспы». Затем песня переключается, и теперь это «Дикие кони» в исполнении «Rolling Stones». Музыка как будто, не знаю, свежий хлеб на пустой желудок или камин в промозглый день. Она вылетает из наушников и манит меня.

Парень продолжает смотреть на меня.

- Вы Адам Уайлд? Из «Shooting Star»? — Спрашивает он. Не как фанат, а просто из любопытства.

Через силу я прекращаю слушать музыку и обращаю свое внимание на него.

— Да. — И протягиваю ему руку.

- Не хочу показаться грубым, — говорит он после пожатия, — но что вы делаете в Бруклине в семь тридцать субботним утром? Вы заблудились или что-то вроде того?

- Нет. Теперь нет, во всяком случае.

Приглушенно поет Мик Джаггер, и мне приходится практически прикусить губу, чтобы удержаться от подпевания. Раньше я никуда не выходил без своего плеера. А потом эта привычка ушла, как и все остальное. Но теперь я возьму его. Он нужен мне.

— Могу я попросить вас о безумно громадной и просто безумной услуге? — Спрашиваю я.

- Тааак?

- Могу я одолжить ваш Айпод? Только на один день? Если вы дадите мне свои имя и адрес, его доставят вам обратно. Обещаю, к завтрашней пробежке он снова будет у вас.

Он качает головой и смеется.

— Одной пробежки с утра пораньше для меня достаточно, но да, я одолжу вам его. Звонок у меня дома не работает, так что просто оставьте его в кафе «Саут-Сайд» на Шестой авеню в Бруклине, для Ника. Я бываю там каждое утро.

- Ник. Кафе «Саут-Сайд». Шестая авеню. Бруклин. Я не забуду. Обещаю.

- Я верю вам, — говорит он, сматывая наушники. — Боюсь только, вы не найдете там ни одной песни «Shooting star».

- Тем лучше. Я верну вам плеер к вечеру.

- Не волнуйтесь об этом, — говорит он. — Батарея была полностью заряжена, когда я выходил, так что все должно быть в порядке, по крайней мере… в течение часа. Эта штука древнее динозавров. — Он тихо смеется. А затем убегает, махнув мне даже не оборачиваясь.

Я включаю Айпод, он действительно потрепанный. Мысленно делаю заметку подарить ему новый, когда верну этот. Я просматриваю его коллекцию — все от Чарли Паркера до «Minutemen» и «Yo La Tengo». У него тут целые плейлисты. Я выбираю один под названием «Хорошие песни». И когда появляются звуки фортепьяно в начале песни «Зачинщики» группы «New Pornographers», я понимаю, что доверился нужному человеку. Затем что-то из репертуара Эндрю Берд, за ним крутой Билли Брэгг и Wilco, песня которую я не слышал много лет, и следом композиция «Чикаго» Суфьяна Стивенса, которую я раньше очень любил, но перестал слушать потому, что она слишком сильно будоражила меня. Но сейчас она в тему. Это как после изнуряющей жары принять холодную ванну и успокоить все те зудящие и не имеющие ответа вопросы, которыми я больше не в силах мучить себя.

Я включаю громкость на всю, так что музыка бьет даже по моим пережившим многое перепонкам. Вместе с шумом просыпающегося центрального Бруклина — грохотом железных ворот и пыхтящими автобусам — это чертовски громко. Поэтому когда голос проникает сквозь этот шум, я практически его не слышу. Но это он, голос, к которому я прислушивался все эти годы. — Адам! — Кричит он.

Сначала мне не верится. Я выключаю Суфьяна. Озираюсь вокруг. А затем вижу ее перед собой, ее мокрое от слез лицо. Она повторяет мое имя, как будто это единственное слово, которое я когда-либо слышал.

Я отпустил ее. Я на самом деле отпустил. Но она здесь. Прямо передо мной.

- Я думала, что потеряла тебя. Я вернулась и искала тебя на мосту, но, не увидев тебя, подумала, что ты пошел обратно в сторону Манхэттена, и меня осенила эта глупая идея обогнать тебя на такси и поймать с другой стороны. Знаю, это эгоистично. Я слышала, что ты говорил там, на мосту, но мы не можем оставить все, как есть. Я не могу. Только не снова. Мы должны попрощаться по-другому. Лучше…

- Миа? — Прерываю я ее. Мой голос — одновременно вопросительный и нежный. Это заставляет ее замолчать. — Как ты узнала?

Вопрос возникает как гром среди ясного неба. Хотя, кажется, она точно знает, о чем я спрашиваю. — А, это, — говорит она. — Это сложно.

Я начинаю пятиться назад. Я не имею никакого права спрашивать ее, и она не обязана мне отвечать. — Ладно. Теперь все нормально. Теперь я в порядке.

- Нет, Адам, остановись, — говорит Миа.

Я останавливаюсь.

- Я хочу рассказать тебе. Я должна рассказать тебе все. Просто мне нужно немного кофе, чтобы собраться с мыслями и все объяснить.

Мы покидаем центр города и отправляемся в булочную в старом квартале с мощеными улицами. В ее окнах темно, дверь заперта, по всем признакам заведение закрыто. Но Миа стучит, и через минуту человек с густой шевелюрой и с мукой в непослушной бороде распахивает дверь, кричит Мие «бонжууур» и целует ее в обе щеки. Миа представляет меня Хассану, который исчезает в булочной, оставив дверь открытой так, что теплый аромат масла и ванили плывет по утреннему воздуху. Он возвращается с двумя большими чашками кофе и коричневым бумажным пакетом, уже потемневшим от масла. Она вручает мне мой стаканчик, я открываю его и вижу дымящийся черный кофе — так как я люблю.

Наступило утро. Мы находим скамейку на Бруклинском Высотном променаде, еще одном любимом Нью-Йоркском местечке Мии, по ее словам. Он находится на правой стороне Ист-Ривер, Манхэттен так близко, что ты можешь практически коснуться его. Мы сидим в уютной тишине, потягивая кофе, поедая все еще теплые круассаны Хассана. И нам так хорошо, прямо как в старые добрые времена, что мне хочется нажать на кнопку волшебных часов, остаться в этом моменте навсегда. Только нет никаких волшебных часов, зато есть вопросы, на которые нужны ответы. Однако Миа вовсе не торопится. Она пьет маленькими глотками, жует, осматривает город. Наконец, покончив с кофе, она поворачивается ко мне.

- Я не лгала тебе, когда сказала, что ничего не помню о несчастном случае и после него, — начинает она. — Но затем я стала вспоминать кое-что. Не то, чтобы вспоминать, скорее, слышать какие-то детали, которые казались до странности знакомыми. Я убеждала себе: это оттого, что мне тысячи раз рассказывали все эти истории, но это не так. Перемотаем на полтора года вперед. У меня тогда был седьмой или восьмой психотерапевт.

— Так ты ходишь к психотерапевту?

Она косится в мою сторону.

— Конечно, хожу. Я меняла их как перчатки. Они все говорили одно и то же.

— Что именно?

- Что я злилась. Злилась из-за несчастного случая. Злилась, что была единственной выжившей. Что я злилась на тебя. — Она поворачивается ко мне с извиняющимся выражением лица. — Все остальное имело смысл, но про тебя я не понимала. В смысле, почему на тебя? Но я действительно злилась. Я могла чувствовать… — она умолкает на секунду, — ярость внутри себя, — договаривает она спокойно. — Было очевидно, как ты отдаляешься от меня, как несчастный случай изменил нас обоих. Но это не вязалось с той беспощадной злостью, которую я внезапно почувствовала после своего ухода. Думаю, на самом деле, где-то глубоко внутри, я, должно быть, всегда знала, что осталась из-за тебя — намного раньше, чем я по-настоящему вспомнила это. Понимаешь?

Да. Нет. Не знаю.

— Не очень, — говорю я.

— Знаю. В общем, я злилась на тебя. И не понимала, почему. Я злилась на весь мир. Причину этой злости я знала. Я ненавидела всех своих врачей за их бесполезность. Я была чем-то вроде маленького комка саморазрушающей злости, и никто из них не мог ничего сделать, кроме как сообщить мне это. Пока я не нашла Ненси, никто из них не помог мне больше, чем мои преподаватели из Джуллиард. В смысле, эй, я знаю, что я злюсь. Пожалуйста, скажите мне, что с этим делать. Так или иначе, Эрнесто предложил терапию гипнозом. Думаю, это помогло ему бросить курить. — Она толкает меня локтем в бок.

Конечно, мистер Совершенство не курит. И, конечно, он единственный, кто помог Мии понять причину ее ненависти ко мне.

- Это было немного рискованно, — продолжает Миа. — Гипноз может открыть забытые воспоминания. Иногда твое сознание не может справиться с какой-то травмой и помещает ее глубоко под замок. Итак, я согласилась на несколько сеансов. Это было не то, что я себе представляла. Никакого качающегося амулета, никакого метронома. Это было больше похоже на те визуальные упражнения, которые иногда проводили для нас в лагере. Сначала ничего не происходило, а потом я уехала в Вермонт на лето и бросила сеансы.

Но несколько недель спустя начались эти вспышки. Беспорядочные вспышки. Например, я могла вспомнить операцию, могла по-настоящему услышать музыку, которую включали врачи в операционной. Я хотела позвонить им и спросить, было ли это на самом деле, но прошло так много времени, сомневаюсь, что они вспомнили бы. Кроме того, мне на самом деле не нужно было спрашивать об этом. Папа говорил, что при рождении я казалась ему такой знакомой, и он был поражен этим чувством, будто бы знал меня всю свою жизнь. Это было забавно, потому что я совсем не похожа внешне ни на него или ни на маму. Но когда появились эти первые воспоминания, я была точно так же уверена, что они мои и они реальны. Все эти воспоминания не складывались воедино, пока я не начала работать над партией виолончели Гершвина «Andante con moto e poco rubato». Большинство воспоминаний возникали во время игры.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то, но сначала ничего не выходит.

- Я включал тебе ее, — говорю я, наконец.

- Знаю. — Она вовсе не кажется удивленной моим подтверждением.

Я наклоняюсь вперед, кладу голову на колени и делаю глубокий вдох. Я чувствую, как рука Мии нежно касается моего затылка.

- Адам? — Ее голос звучит робко. — Это еще не все. И с этого момента все становится немного бредово. Складывается ощущение, что мой мозг как-то запомнил все то, что происходило вокруг меня, пока я была без сознания. Но есть и кое-что другое, другие воспоминания…

- Какие, например? — Мой голос превратился в шепот.

- Почти все они туманны, но есть очень точные воспоминания о вещах, которые я не могла знать, если бы меня там не было. Это касается тебя. На улице темно. Ты стоишь у входа в больницу в свете фонарей, в ожидании увидеть меня. На тебе кожаная куртка, и ты смотришь вверх. Как будто ищешь меня. Ты делал это?

Миа берет меня за подбородок и поднимает мое лицо, на сей раз явно нуждаясь в каком-то подтверждении, что тот момент действительно реален. Я хочу сказать ей, что она права, но я полностью потерял дар речи. Однако мое выражение лица красноречивей всяких слов. Она чуть заметно кивает головой.

— Как? Как, Адам? Откуда я могу это знать?

Я не совсем уверен, риторический это вопрос или она думает, что у меня есть ключ к разгадке ее сверхъестественной тайны. Так или иначе, я не в состоянии ответить ей, потому что я плачу. Я не осознаю этого, пока не ощущаю вкус соли на губах. Не помню, когда я вообще последний раз плакал, но, как только я позволяю себе расплакаться как ребенок, шлюзы открываются, и я рыдаю у Мии на глазах. На глазах у всего чертового мира.

Глава девятнадцатая

Впервые я увидел Мию Холл шесть лет тому назад. В нашей школе была особая программа по искусству, поэтому, если в качестве факультатива, вы выбирали музыку, то вам разрешалось либо ходить на уроки музыки, либо заниматься самостоятельно в студиях. Мы с Мией выбрали второе.

Пару раз я видел, как она играет на виолончели, но не заострил на этом внимания. В смысле она миленькая и все такое, но не совсем в моем вкусе. Она была исполнительницей классической музыки. Я был рокером. Масло и вода, или как там говорят.

Я практически не замечал ее вплоть до того дня, когда увидел, как она не играет. Она сидела в одной из звуконепроницаемых кабинок для практических занятий, виолончель лениво прислонилась к ее коленям, смычок застыл несколько ниже подставки. Ее глаза были закрыты, а брови слегка нахмурены. Она была настолько неподвижной, что, казалось, ее дух решил взять отпуск и отдохнуть от тела. И хотя она не шевелилась, хотя ее глаза были закрыты, я каким-то образом знал, что в тот момент она слушала музыку, выхватывала ноты из тишины, словно белка, собирающая желуди на зиму. И затем она приступила к игре. Я стоял там, как прикованный, пока она не очнулась и не начала играть с воистину невероятной сосредоточенностью. Когда же она, наконец, взглянула на меня, я сбежал.

После этого я, можно сказать, стал пленен ею и ее, надо полагать, способностью слышать музыку в тишине. В то время я сам мечтал о таком. Поэтому я начал наблюдать за ее игрой. И пусть я говорил себе, что причиной моего столь трепетного внимания являлась ее преданность музыке — в этом мы с ней были похожи — и может даже ее миленькая внешность, настоящая правда заключалась в том, что я жаждал постичь, что же она слышит в этой тишине.

И за все то время, что мы были вместе я, кажется, так и не смог этого узнать. Но как только я начал встречаться с ней, эта надобность просто отпала. Мы оба были одержимы музыкой, каждый по-своему. Нам было неважно, если мы не совсем осознавали одержимость другого, потому что мы понимали свою собственную.

Я точно знаю, о каком моменте говорит Миа. Мы с Ким приехали на розовом Додже Дарте Сары. Я не помню, как просил девушку Лиз одолжить мне машину. Я не помню, как вел ее. Не помню, как ехал в сторону холмов, где находилась больница, или как я вообще узнал дорогу. Просто в одну минуту я был в клубе в Портленде, на саундчеке перед вечерним шоу, когда появилась Ким и сообщила те ужасные известия. А в следующую минуту я уже стоял на пороге больницы.

Ситуация, которую Миа необъяснимо помнит, была своего рода первый проблеском определенности во всей той мешанине звуков и образов между моментом, когда я услышал новости, и тем, когда прибыл в отделение травматологии. Мы с Ким только что припарковались, и я вышел из подземного гаража первым. Мне нужно было пару секунд, чтобы собраться с силами, приготовить себя к тому, что я собирался увидеть. И я помню, как посмотрел на массивное здание больницы, думая, была ли Миа где-то там внутри, и чувствуя нарастающую панику при мысли, что она умерла, пока Ким ездила за мной. Но затем на меня нашла волна чего-то, не совсем надежды, не совсем облегчения, а словно знания того, что Миа все еще там. И этого было достаточно, чтобы заставить меня двигаться дальше.

Говорят, всему в мире есть своя причина, но не думаю, что я когда-либо велся на эту чушь. Не думаю, что я хоть когда-нибудь увижу причину тому, что произошло с Кэт, Дэнни и Тедди. Но мне потребовалась целая вечность, чтобы увидеть Мию. Из отделения интенсивной терапии меня выпроводили медсестры Мии, а затем мы с Ким разработали целый план, чтобы проскользнуть внутрь. Думаю, тогда я этого еще не понимал, но я неосознанно тянул время. Я собирался с силами. Я не хотел сломаться перед ней. Пожалуй, часть меня каким-то образом осознавала, что Миа, даже будучи в коме, сможет это узнать.

Конечно, все закончилось тем, что я все равно сломался перед ней. Когда я, наконец, смог увидеть ее в первый раз, меня чуть не вырвало. Ее кожа была настолько бледной, почти прозрачной как бумажная салфетка. Глаза заклеены лентой. Трубки торчали почти из всех частей тела, восполняя кровь или откачивая жидкость и прочую жуткую хрень из ее организма. Стыдно признаться, но когда я впервые зашел туда, мне захотелось убежать.

Но я не мог. Я бы не стал. Поэтому вместо этого, я просто сфокусировался на тех частях ее тела, что все еще выглядели как раньше — ее кисти. Да, к ее пальцам были подключены датчики, но сами кисти все еще выглядели по-прежнему. Я прикоснулся к кончикам пальцев ее левой руки, на ощупь они были потертыми и гладкими, как старая кожа. Я погладил мозоли на ее больших пальцах. Ее руки были ледяными, впрочем, как всегда, поэтому я решил согреть их, как всегда.

И как раз, когда я растирал ее руки, меня пронзила мысль о том, как же хорошо, что они не пострадали. Потому что без рук, не было бы музыки, а с потерей музыки, она бы потеряла абсолютно все. И я помню, как подумал, что Мии тоже следовало бы это понять. Ей нужно напомнить, что ей есть к чему возвращаться — к музыке. Я выбежал из ОИТ, частично опасаясь того, что я могу уже больше никогда не увидеть ее живой, но, зная, что я обязан это сделать. Вернувшись, я поставил ей Йо-Йо Ма.

И тогда же я дал ей обещание. Обещание, которое она вынудила меня сдержать.

Я все сделал верно. Сейчас я это осознаю. И всегда должен был осознавать, но было так трудно разглядеть это сквозь пелену своей злости. И если она злится, ничего страшного. Даже если ненавидит меня, тоже ничего. То, что я попросил ее сделать, было эгоистично, даже если, в конечном счете, стало самым бескорыстным поступком, который я когда-либо совершил. Самым бескорыстным поступком, который я совершаю до сих пор.

И я бы сделал это вновь. Сейчас я это тоже осознаю. Я бы дал ей это обещание еще тысячу раз и потерял бы ее еще тысячу раз, только чтобы услышать ее вчерашнюю игру или чтобы увидеть ее в утреннем зареве. Или даже без этого. Просто чтобы знать, что она где-то там. Живая.

Миа наблюдает, как я теряю последние остатки самообладания пред лицом всего променада. Она является свидетелем того, как разверзается расщелина, из которой вытекает лава, мощный взрыв того, что по ее мнению, наверное, выглядит как скорбь.

Но это не слезы скорби. Это слезы благодарности.

Глава двадцатая

Все закончилось, меня поднимают

Тишины вечерней настало время

Ковер клевера подо мной расстилают

Иначе не вынести мне это бремя

«ТИШИНА»

«ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА», ТРЕК 13

Взяв себя в руки и успокоившись, я вдруг ощущаю, что руки и ноги словно одеревенели. Глаза начинают слипаться. Я только что выпил гигантскую кружку крепкого кофе, а такое чувство, что туда подсыпали снотворного. Я мог бы прилечь прямо здесь, на этой скамейке. Я поворачиваюсь к Мии и говорю, что мне нужно поспать.

- Моя квартира в нескольких кварталах отсюда, — отвечает она. — Можешь поспать там.

У меня сейчас такое пассивно-спокойное состояние, какое обычно бывает после того, как основательно проплачешься. Последний раз я испытывал нечто подобное, когда был ребенком, очень чувствительным ребенком, который мог реветь из-за какой-нибудь несправедливости до тех пор, пока мама не уложит спать. Я представляю Мию, укладывающую меня в детскую кроватку и накрывающую одеялом с изображением База Светика до самого подбородка.

Утро уже в полном разгаре. Люди проснулись и торопятся по своим делам. По мере нашего продвижения тихий жилой квартал сменяется торговым, заполненным бутиками и кафе, и, конечно, хипстерами, облюбовавшими их. Меня узнали. А я не задумываюсь даже об элементарной конспирации — будь то солнечные очки или кепка. Я вообще не пытаюсь скрываться. Миа умело лавирует меж заполоняющими тротуар людьми и затем резко сворачивает на покрытую листьями улочку, пестрящую роскошными особняками и кирпичными зданиями. Она останавливается у небольшого домика из красного кирпича.

- Дом, милый дом. Его мне сдает в аренду один профессиональный скрипач, который сейчас играет в Венской Филармонии. Здесь я живу уже целых девять месяцев — для меня это рекорд!

Вслед за ней я вхожу в самый компактный домик на моей памяти. Первый этаж включает в себя небольшую гостиную и кухню с раздвижными стеклянными дверями, ведущими в сад, который вдвое больше самого дома. Здесь же стоит белый угловой диван, и она приглашает меня прилечь на него. Я сбрасываю обувь и плюхаюсь на одну из секций, погружаясь в это плюшевое великолепие. Миа приподнимает мою голову, кладет под нее подушку и накрывает меня одеялом, подоткнув его так, как я и хотел. Я жду, когда раздастся звук шагов по лестнице, ведущей, скорее всего, в ее спальню. Но вместо этого я чувствую легкое колебание обивки по мере того, как Миа забирается на вторую половину дивана. Она ворочает ногами, устраиваясь поудобнее, и ее стопы оказываются всего в нескольких сантиметрах от моих. Затем она тяжело вздыхает, после чего ее дыхание выравнивается. Она заснула. Спустя несколько минут засыпаю и я.

Открыв глаза, я вижу, что комната залита светом, и я чувствую себя таким отдохнувшим, будто проспал десять часов кряду и пропустил свой вылет. Но беглый взгляд на кухонные часы говорит мне, что время только два часа дня и по-прежнему суббота. Я спал всего несколько часов и должен буду встретиться с Олдосом в аэропорту в пять.

Миа все еще спит, глубоко дыша, и чуть посапывая. Некоторое время я наблюдаю за ней. Она выглядит такой умиротворенной, такой знакомой. Даже до того, как я стал страдать бессонницей, у меня всегда были проблемы с тем, чтобы заснуть по ночам, в то время как Миа могла пять минут почитать книгу, повернуться на бок и мгновенно забыться сном. Прядь волос упала ей на лицо, и с каждым вздохом засасывается в рот, а с каждым выдохом взлетает вверх. Без раздумий я наклоняюсь к ней и убираю непослушный локон с лица, палец нечаянно задевает ее губы. Прикосновение ощущается таким естественным, словно не было последних трех лет, и я чуть не поддаюсь желанию провести рукой по ее щеке, подбородку, лбу.

Чуть. Но все же я сдерживаюсь. Я словно вижу Мию сквозь призму, и в основном она такая же, как и прежде, но что-то изменилось, и все иначе, поэтому теперь мысль о том, чтобы дотронуться до спящей Мии не кажется милой или романтичной. Теперь это отдает помешательством.

Я потягиваюсь, разминая затекшие конечности. Хочу разбудить ее, но никак не могу решиться. Вместо этого, осматриваю дом. Я был настолько отрешен, когда мы пришли несколько часов назад, что был не в состоянии что-либо заметить. Теперь же я вижу, что дом до странности похож на тот, в котором выросла Миа. На стене такая же разномастная коллекция картинок — Элвис на бархате, постер 1955 года, рекламирующий игру Мировой серии между «Бруклин Доджерс» и «Нью-Йорк Янкиз», — те же декоративные элементы, вроде гирлянды в виде перчиков чили, украшающей дверной проем.

И фотографии. Они повсюду: висят на стенах, покрывают буквально каждый сантиметр всех полок и столов. Сотни фотографий ее семьи, кажется, даже включая те, что когда-то висели в их старом доме. Среди них свадебный портрет Кэт и Дэнни; снимок, где Дэнни в шипованной кожанке держит на руках малютку Мию; восьмилетняя Миа с широченной улыбкой на лице, прижала к себе виолончель; Миа и Кэт держат краснолицего Тедди, всего через несколько минут после его рождения. Здесь даже тот душераздирающий снимок, на котором Миа читает Тедди, тот самый, на который я не мог заставить себя смотреть в доме бабушки и дедушки Мии, хотя здесь, дома у самой Мии, он не так больно бьет по оголенным нервам.

Я прохожу по маленькой кухне, и моему взору открывается целая галерея снимков бабушки и дедушки Мии перед множеством различных оркестровых ям, снимков тетушек, дядюшек и кузенов Мии, лазающих по горам Орегона или сидящих за столом с поднятыми кружками эля. Здесь же куча снимков Генри, Уиллоу, Трикси и маленького мальчика, должно быть, Тео. Есть фотографии Мии и Ким со старшей школы и один снимок, где они позируют на вершине Эмпайр-стейт-билдинг, который является колющим напоминанием о том, что их отношения не прекратились, что у них есть история, о которой я не имею ни малейшего понятия. Здесь есть еще снимок Ким, где она в бронежилете, ее волосы запутаны и развеваются на пыльном ветру.

Здесь также имеются фотографии музыкантов в торжественной одежде, с бокалами шампанского в руках. Есть снимок парня с горящими глазами в смокинге, с копной курчавых волос, и дирижерской палочкой в руках. Затем этот же парень дирижирует кучей ребятишек в потрепанной одежде, и вновь он, рядом с красивой темнокожей женщиной, целующий ребенка, не в потрепанной одежде. Должно быть это Эрнесто.

Я выхожу на задний дворик, чтобы получить свою утреннюю дозу никотина. Похлопав себя по карманам, я обнаруживаю лишь кошелек, солнечные очки, одолженный Айпод, и обычный набор медиаторов, которые, кажется, всегда при мне. Затем я вспоминаю, что должно быть оставил свои сигареты на мосту. Никакого никотина. Никаких таблеток. Полагаю, сегодня идеальный день для того, чтобы избавиться от всех вредных привычек.

Я возвращаюсь внутрь и вновь осматриваюсь. Дом совсем не такой, каким я ожидал его увидеть. После всех разговоров о ее переездах, я представлял себе комнаты, заваленные не распакованными коробками, что-то безликое и необжитое. И, несмотря на то, что она сказала о духах, я бы никогда не подумал, что она так плотно закутается в одеяло, сотканное из воспоминаний.

За исключением воспоминаний обо мне. Здесь нет ни единого снимка со мной, не смотря на то, что Кэт просила меня присоединиться ко многим их семейным фотографиям. Она даже повесила в рамку фото со мной, Мией и Тедди в хэллуиновских костюмах над их старой каминной полкой в гостиной — место, олицетворявшее своеобразную «доску почета» в семье Холл. Но здесь этого фото нет. Здесь нет ни одного из тех глупых снимков, которые мы с Мией любили делать, снимая друг друга или делая совместные фото во время поцелуя или объятий, когда кто-то из нас держал фотоаппарат на вытянутой руке. Я любил эти снимки. Она всегда были или с обрезанными головами, или наполовину прикрытые чьим-нибудь пальцем, но они, казалось, запечатлели нечто настоящее.

Я не в обиде. Раньше, возможно, меня бы это задело. Но сейчас я понимаю. Какое бы место я не занимал в жизни Мии, в ее сердце, оно было безвозвратно утеряно в тот день в больнице, три с половиной года назад.

Подведем черту. Ненавижу это выражение. Мозгоправы же его просто обожают. Брин любит его. Она говорит, что я так и не подвел черту в отношениях с Мией.

- Более пяти миллионов людей купили и прослушали эту черту, — мой стандартный ответ.

Стоя здесь, в этом тихом доме, где слышен щебет птиц, доносящийся снаружи, я думаю, я наконец осознал весь смысл этой фразы. Подведение черты не означает драматическое разделение на «до» и «после». Это больше похоже на то меланхоличное чувство, которое возникает в конце очень хорошего отпуска. Нечто особенное подходит к концу, и тебе грустно, но ты не можешь грустить, ведь… эй, было здорово, и будут еще отпуска, и снова будет хорошо. Только уже не с Мией, и даже не с Брин.

Я смотрю на часы. Мне нужно вернуться на Манхэттен, собрать вещи и ответить на самые срочные имейлы, которых, я уверен, набралось уже не мало. А затем отправляться в аэропорт. Надо будет вызвать сюда такси, но прежде необходимо разбудить Мию и подобающе попрощаться.

Я решаю приготовить кофе. Раньше было достаточно одного только его аромата, чтобы поднять ее. Иногда по утрам, когда я оставался у нее с ночевкой, я просыпался пораньше, чтобы поиграть с Тедди. Позволив ей достаточно выспаться, я относил кофейник прямо в ее спальню и разносил запах кофе по всей комнате до тех пор, пока Миа не отрывала голову от подушки, глядя на меня заспанными глазами.

Я захожу на кухню и, кажется, инстинктивно знаю, где что находится, словно это моя собственная кухня, и я готовил здесь кофе уже тысячу раз. Металлический кофейник — в шкафчике над раковиной. Кофе — в банке на дверце холодильника. Я насыпаю насыщенный темный порошок в ситечко на вершине кофейника, заполняю его водой и ставлю на плиту. Раздается шипящий звук, за которым следует появление роскошного аромата. Я почти вижу его, словно мультяшное облачко плывет по комнате, побуждая Мию проснуться.

Конечно же, не успел завариться полный кофейник, как она потягивается на диване, втягивая немного воздуха, как она всегда делает, когда просыпается. Она видит меня на кухне, и на ее лице отражается сиюминутное замешательство. А я не знаю, то ли это из-за того, что я веду себя как порядочная домохозяйка, то ли из-за того, что я вообще все еще здесь. Затем я вспоминаю, что она говорила о своем ежедневном чувстве потери по утрам.

- Снова все вспоминаешь? — задаю я вопрос. Вслух. Потому что я хочу знать, и потому что она попросила спрашивать.

- Нет, — отвечает она. — Этим утром нет. — Она зевает и вновь потягивается. — Я подумала, что вчерашний вечер мне приснился. А затем я почуяла запах кофе.

- Прости, — шепчу я.

Она улыбается и скидывает одеяло.

- Ты действительно думаешь, что, если не будешь упоминать мою семью, я их забуду?

- Нет, — признаюсь я. — Полагаю, нет.

- И, как ты можешь видеть, я и не пытаюсь их забыть, — говорит Миа, указывая на фотографии.

- Да, я рассматривал их. Впечатляющая у тебя здесь галерея. Со всеми.

- Спасибо. Они составляют мне компанию.

Я смотрю на фотографии, представляя, как однажды собственные дети Мии заполнят еще больше рамок на этой стене, создавая для нее новую семью, новое поколение, частью которого мне уже не быть.

- Я знаю, что это просто фотографии, — продолжает она, — но иногда они действительно помогают мне вставать по утрам. Ну, они и кофе.

Ох, точно, кофе. Я возвращаюсь на кухню и открываю шкафчик, в котором, уверен, найду кружки. Хотя я немного ошарашен, что даже они — это та же коллекция керамических кружек 1950х и 60х годов, которой я не раз пользовался, и удивлен, что она таскала их с собой из общаги в общагу, из квартиры в квартиру. Я осматриваюсь в поисках моей любимой кружки, с изображением танцующих кофеварок на ней, и так чертовски счастлив, когда обнаруживаю, что она все еще здесь. Такое чувство будто нашел фотографию с собой на стене. Маленькая частичка меня все еще существует, даже если для частички побольше места уже нет.

Я наливаю кружку кофе себе, а затем Мии, добавляя чуточку молока и сливок в равных пропорциях, как она любит.

- Мне нравятся фотографии, — говорю я. — Они отлично вписываются. — Миа кивает, дуя на свой кофе. — И я тоже по ним скучаю. Каждый день.

Она выглядит удивленной. Не потому что я скучаю по ним, а потому, полагаю, что я в этом, наконец, признался. Она мрачно кивает.

- Я знаю, — отвечает она. Она идет по комнате, проводя рукой по рамкам с фотографиями. — У меня уже не хватает места. Пришлось повесить кучу последних снимков Ким в ванной. Ты с ней в последнее время говорил?

Должно быть, она знает, что я сделал Ким.

- Нет.

- Правда? Тогда ты, наверное, не знаешь про скандал? — В ответ я качаю головой.

- Она бросила колледж в прошлом году. Когда разгорелась война в Афганистане, Ким решила, пошло все к черту, хочу быть фотографом, а лучшее обучение происходит на практике. Поэтому она просто взяла свои фотоаппараты и уехала. Она начала продавать все эти снимки в АП[21] и в New York Times. Она там разъезжает в парандже и все свое фотооборудование прячет под туниками и выхватывает в нужный момент, чтобы сделать снимок.

- Могу поспорить, Миссис Шейн в восторге от этого. — Мама Ким известна своей чрезмерной опекой над дочерью. Последнее что я о ней слышал, то, что у нее чуть не случился нервный срыв из-за того, что Ким уезжала учиться на другой конец страны, в чем, по словам Ким, и была вся суть.

Миа смеется.

- Поначалу, Ким сказала семье, что она просто взяла академический отпуск, но теперь, когда она на волне успеха, она окончательно бросила учебу, и у Миссис Шейн действительно случился нервный срыв. Плюс ко всему, Ким — примерная еврейская девушка — находится в мусульманской стране. — Миа вновь дует на свой кофе и делает глоточек. — Но с другой стороны, теперь Ким печатается в New York Times, и она только что получила заказ от National Geographic, так что у Миссис Шейн есть чем похвастаться.

- Ну, матери без этого никак не могут обойтись, — говорю я.

- Она, между прочим, большущий фанат «Shooting Star», ты знал?

- Миссис Шейн? Я всегда думал ей больше нравится хип-хоп.

Миа улыбается.

- Нет. Она тащится от дэт-метал. Хардкора. Влияние Ким. Которая, кстати, видела ваш концерт в Бангкоке. Сказала, что нещадно лил дождь, а ты играл несмотря ни на что.

- Она была на том шоу? Что же она не пришла за кулисы поздороваться? — говорю я, хотя прекрасно понимаю, почему она этого не сделала. Хотя она все же пришла на концерт. Должно быть, она все-таки простила меня хоть немного.

- Я сказала ей тоже самое. Но ей надо было срочно уезжать. Она была в Бангкоке на отдыхе, и тот дождь, под которым вы играли, был вызван циклоном откуда-то еще, и ей нужно было ехать, чтобы осветить его в прессе. Она теперь чертовски крутой фотограф.

Я представляю себе Ким, преследующую боевиков «Талибана» и уклоняющуюся от пролетающих мимо деревьев. И, надо сказать, картинка весьма живо вырисовывается.

- Забавно, — отмечаю я.

- Что именно? — спрашивает Миа.

- То, что Ким стала военным фотографом. Она словно одна из «Опасных девушек[22].

- Да уж, просто обхохочешься.

- Нет. Это не то, что я имел в виду. Просто: Ким, ты, я. Мы все выходцы из никому неизвестного городка в штате Орегон, и посмотри на нас сейчас! Мы трое достигли просто заоблачных вершин. И, надо признать, это довольно странно.

- Это совсем не странно, — отвечает Миа, насыпая в миску кукурузных хлопьев. — Все мы прошли через серьезные испытания. А сейчас, давай, поешь немного хлопьев.

Я не голоден. Я даже не уверен, что могу съесть хоть одну ложку хлопьев, но я сажусь, потому что мое место за столом в семье Холл только что было восстановлено. Время имеет вес, и прямо сейчас я чувствую, как оно всей своей тяжестью нависло надо мной. На часах почти три. Еще один день уже наполовину прошел, и сегодня вечером я отправляюсь в тур. Я слышу тиканье старинных часов на стене Мии. Позволяю минутам одной за другой ускользнуть в небытие, прежде чем произношу:

- У нас обоих сегодня рейсы. Мне, пожалуй, уже следует отправляться. — Мой голос звучит словно издалека, но сам я до странности спокоен. — Здесь где-нибудь можно поймать такси?

- Нет, до Манхэттена мы добираемся на плоту через реку, — шутит она. — Ты можешь вызвать машину, — добавляет она спустя мгновение.

Я встаю, и подхожу к конторке, на которой стоит телефон.

— Какой номер?

- Семь-один-восемь, — начинает Миа. Но затем перебивает саму себя. — Погоди.

Сначала я думаю, она остановилась в попытке вспомнить окончание телефонного номера, но я вижу ее взгляд, моментально ставший неуверенным и умоляющим.

- Есть одна вещь, — нерешительно продолжает она. — У меня есть кое-что, что в действительности принадлежит тебе.

- Моя футболка с изображением группы «Wipers»?

Она качает головой.

- От нее, боюсь, уже давно ничего не осталось. Пойдем. Это наверху.

Я следую за ней по скрипучим ступеням. На верху, стоя на узком пролете, справа от себя я вижу дверь, ведущую в ее спальню с косым потолком. Слева от меня закрытая дверь. Миа открывает ее, представляя взору маленькую студию. В углу стоит шкафчик с кнопочной панелью. Миа набирает код и дверца отворяется.

Когда я вижу, что она достает из шкафчика, моя первая мысль: «А, ну да, моя гитара». Потому что здесь, в маленьком доме Мии в Бруклине, моя старая электрогитара, мой Ле Поль Джуниор. Гитара, которую я купил в ломбарде на деньги, заработанные доставкой пиццы, когда был совсем еще юнцом. Гитара, с которой я записал песни, что привели нас к альбому «Возмещению ущерба», как собственно и сам этот альбом. Гитара, которую я отдал на благотворительный аукцион, и о чем жалел с тех самых пор.

Она лежит в своем старом чехле, с моими старыми наклейками групп «Fugazi» и «K Records» на ней, даже с наклейками группы отца Мии. Все точно такое же: ремень, трещина, которая образовалась, когда я уронил ее со сцены. Она даже пахнет также.

Я стою там, вбирая все эти мелкие детали, и только несколько секунд спустя меня, наконец, озаряет. Это же моя гитара. У Мии моя гитара. Миа была тем, кто купил мою гитару за какую-то непомерную цену, что означает, Миа в принципе знала, что она выставлялась на аукцион. Я пробегаюсь взглядом по комнате. Помимо огромного количества нотных листов, разбросанных по всей студии, я вижу еще и стопку разнообразных журналов, каждый из которых с моим лицом на обложке. И тогда я вспоминаю сцену на мосту, где Миа оправдывала причину своего ухода словами из песни «Рулетка».

И вдруг, у меня такое ощущение, что я всю ночь провел в наушниках, которые теперь кто-то вынул, и все, что было заглушено, наконец, стало предельно ясно. И это не просто чистый звук, это оглушительный рев.

У Мии моя гитара. Это настолько незамысловатый жест, и в то же время я бы, наверное, меньше удивился, если бы Тедди сейчас выскочил из шкафа. Я чувствую, словно сейчас грохнусь в обморок. Поэтому присаживаюсь. Миа стоит прямо напротив меня с моей гитарой в руках, предлагая мне взять ее.

- Ты? — все, что я смог выдавить из себя.

- Всегда я, — отвечает она тихо, почти застенчиво. — А кто же еще?

Мой разум явно покинул тело. И словарный запас понизился до крайнего минимума. — Но… почему?

- Кто-то же должен был спасти ее от Хард Рок Кафе, — смеясь, говорит Миа. Но в ее голосе я тоже слышу надрыв.

- Но… — я пытаюсь ухватиться за слова, словно утопающий, который хватается за обломки корабля, — …ты сказала, что ненавидишь меня?

Миа тяжело вздыхает.

— Я знаю. Мне нужно было кого-то ненавидеть, а так как я люблю тебя больше всех, эта доля выпала тебе.

Она поднимает гитару, протягивая ее мне. Она хочет, чтобы я взял ее, но я сейчас и ватный тампон не поднял бы.

Она продолжает смотреть на меня, продолжает протягивать.

- А что насчет Эрнесто?

Выражение абсолютного недоумения на ее лице сменяется изумлением.

- Он мой наставник, Адам. Мой друг. Он женат. — Она на секунду опускает взгляд. Когда она поднимает его вновь, изумленное выражение уже сменилось выражением, в котором читается ее оборонительная позиция. — И к тому же, с чего бы это стало тебя заботить?

«Возвращайся к своему призраку», — слышу я голос Брин в голове. Но ведь именно Брин жила с призраком — призраком мужчины, который никогда не переставал любить другую.

- Не было бы никакой Брин, если бы ты не решила, что тебе нужно ненавидеть меня, — отвечаю я.

Миа принимает этот каре стойко.

- Я не ненавижу тебя. И не думаю, что когда-либо действительно ненавидела. Это была обычная злость. И как только я приняла ее, как только поняла ее, она исчезла, — она опускает взгляд, делает глубокий вдох и выдыхает целое торнадо. — Я знаю, что задолжала тебе извинения, я пыталась сказать их всю ночь, но эти слова — извинения, сожаления — они словно слишком ничтожны, по сравнению с тем, чего ты заслуживаешь, — она качает головой. — Я знаю, что то, как я поступила с тобой, было неправильно, но в то время это казалось таким нужным для моего выживания. Я не знаю, могут ли обе эти вещи быть правдой, но именно так и было. Если тебе станет легче, после того, как разрыв перестал казаться таким нужным, когда я поняла, насколько это было неправильным, все что мне осталось — созерцать размеры своей ошибки, осознавать тот факт, что я потеряла тебя. И мне пришлось наблюдать за тобой издалека, наблюдать за тем, как ты воплощаешь все свои мечты в реальность и живешь, как казалось, такой идеальной жизнью.

- Она не идеальна, — отвечаю я.

- Теперь я это понимаю, но откуда я могла это знать? Ты был так, так далеко от меня. И я приняла это. Приняла как свое наказание за то, что я наделала. И затем… — она замолкает.

- Что?

Она делает вдох и кривится.

- И затем Адам Уайлд появляется в стенах Карнеги Холла, в самый важный вечер в моей карьере, и мне казалось это больше, чем простое совпадение. Словно это был подарок. От них. На мое самое первое сольное выступление они подарили мне мою виолончель. А на это — они подарили мне тебя.

Каждый волосок на моем теле встает по стойке «смирно!», все мое тело пробивает озноб.

Она торопливо вытирает слезы тыльной стороной ладони и делает глубокий вдох.

- Ты собираешься взять ее у меня или нет? Я уже давненько ее не настраивала.

Раньше мне снились подобные сны. Будто Миа вернулась, стоит передо мной, живая для меня. Но в этих снах все было слишком гладко, я знал, что они нереальны, и дожидался, когда прозвенит будильник. Поэтому сейчас я прислушиваюсь, ожидая, когда же он начнет разрываться. Но этого не происходит. И когда я обхватываю гитару, дерево и струны настолько реальны, что возвращают и меня в реальность. Они будят меня. Но она все еще здесь.

Она смотрит на меня, на мою гитару, на свою виолончель и затем на часы на подоконнике. И я понимаю, чего она хочет, ведь я сам хотел этого уже много лет, но я не могу поверить, что именно сейчас, когда у нас почти не осталось времени, она просит этого. Но я все же едва заметно киваю. Она втыкает усилитель в розетку, кидает шнур мне и включает устройство.

- Дай мне «ля», — прошу я. Миа дергает соответствующую струну. Я настраиваюсь на ту же тональность и затем ударяю по струнам в ля-миноре, аккорд отскакивает от стен, и я чувствую всплеск энергии, который пробирает все тело, и который я уже так давно не ощущал.

Я смотрю на Мию. Она сидит напротив меня, зажав виолончель между ног. Ее глаза закрыты, и я уверен, она вновь прислушивается к чему-то в тишине. И затем внезапно, Миа, кажется, услышала то, что хотела. Глаза распахнуты и смотрят на меня, словно никогда и не прекращали. Она поднимает смычок, указывает им на гитару, слегка наклонив голову.

- Готов? — спрашивает она.

Я столько всего хочу ей сказать, а главное — я всегда был готов. Но вместо этого, я включаю усилитель посильнее, достаю из кармана медиатор и просто отвечаю «да».

Глава двадцать первая

Кажется, мы играем несколько часов, или дней, или даже лет. А может, прошло всего несколько секунд. Я уже и не знаю. Мы ускоряемся, а затем неминуемо замедляемся, инструменты ревут в наших руках. То мы серьезные. То мы смеемся. То затихаем. То снова кричим. Сердце колотится в груди все быстрее, будоража кровь, все мое тело в унисон вибрирует с каждой струной, и в памяти всплывает неписаная истина: концерт — вовсе не значит быть стоячей мишенью перед тысячами незнакомцев. Он символизирует единение. Он подразумевает гармонию.

Когда мы, наконец, делаем перерыв, с меня пот течет в три ручья, а Миа дышит так тяжело, будто только что пробежала кросс в десятки миль. Мы сидим в тишине, отзвуки нашего частого дыхания синхронно замедляются, удары сердец выравниваются. Я смотрю на часы. Начало шестого. Миа ловит мой взгляд и кладет смычек.

- Что теперь? — Спрашивает она.

- Шуберт? Рамоунз? — Предлагаю я, хотя понимаю, она имела в виду не заявки. Но я не могу думать ни о чем другом, кроме игры, потому что впервые за столь долгое время пальцы жаждут струн больше всего на свете. И я боюсь неизвестности, скрывающейся там, где кончается музыка.

Миа указывает на цифровые часы, зловеще мигающие с подоконника.

- Думаю, ты не успеешь на свой рейс.

Я пожимаю плечами. Есть еще, по крайней мере, с десяток других рейсов до Лондона этой ночью.

- Ты успеваешь на свой?

- Я не хочу на свой рейс, — произносит она застенчиво. — У меня есть один свободный день перед началом концертов. Я могу улететь завтра.

И вдруг яснее ясного я представляю себе, как Олдос мечется по залу ожидания авиакомпании Верджин Американ, удивляется, где меня черт носит, названивает на мой мобильник, который все еще отлеживается на гостиничном ночном столике. Я вспоминаю о Брин в Лос-Анджелесе, не догадывающейся о том, какой силы землетрясение разворачивается здесь в Нью-Йорке и уже посылает настоящий цунами в ее направлении. И понимаю, что прежде, чем планировать будущее, необходимо разобраться с настоящим.

- Мне надо сделать пару звонков, — говорю я Мии. — Моему менеджеру, который сейчас ждет меня… и Брин.

- Ах, да, конечно, — произносит она с поникшим лицом, опрометью вскакивая на ноги и в суматохе чуть не роняя свою виолончель. — Телефон внизу. И мне тоже надо позвонить в Токио, правда, у них там сейчас середина ночи, поэтому я просто отправлю электронное письмо, а позвоню позже. И мой агент…

- Миа, — прерываю ее я.

- Да?

- Мы справимся.

- Правда? — Она выглядит не совсем уверенной.

И хотя сердце все еще оглушительно колотится в груди, а кусочки мозаики продолжают неопределенно вращаться, я киваю, когда она вкладывает в мою руку беспроводной телефон. Я выхожу в тихий, уединенный сад, залитый вечерним светом, под взволнованное стрекотание цикад.

Олдос поднимает трубку после первого гудка, и в то мгновение, как я слышу его голос и начинаю говорить, заверяя, что со мной все в порядке, с губ начинают слетать совершенно готовые пункты плана, будто я их долго и кропотливо обдумывал накануне. Я объясняю, что сегодня не поеду в Лондон, что не буду сниматься в клипе, и не буду давать никаких интервью, но я прилечу в Англию к началу нашего европейского тура и отыграю концерты, все до единого. О последней части плана, складывающегося у меня в голове — о той части, что в своей расплывчатой форме прочно укоренилась во мне еще ночью на мосту — я умалчиваю, но, думаю, Олдос чувствует это.

Я не вижу его, поэтому не могу знать наверняка, моргает он или вздрагивает или выглядит потрясенным, но он держит оборону.

- Ты точно сдержишь все свои гастрольные обязательства? — повторяет он.

- Точно.

- Что мне передать группе?

- Если хотят, они могут снимать клип без меня. Я встречу их на Гилфордском Фестивале, — отвечаю я, ссылаясь на крупный музыкальный фестиваль в Англии, с которого начинается наш тур. — Там я им все и объясню.

- Где ты будешь все это время? На случай, если ты кому-нибудь потребуешься?

- Скажи этому кому-нибудь не требовать меня, — поясняю я.

Следующий звонок труднее. И почему я не выбрал другой день, чтобы бросить курить?! Сделав несколько глубоких вдохов, как мне показывали врачи, я просто набираю номер. Дорога в тысячу миль начинается с десяти цифр, верно?

- Так и думала, что это ты, — говорит Брин, услышав мой голос. — Ты снова потерял телефон? Где ты?

- Я все еще в Нью-Йорке. В Бруклине, — я делаю паузу. — С Мией.

На том конце повисает мертвая тишина, и я заполняю эту тишину монологом, который является — чем?… Я не знаю: кратким экскурсом в прошлую ночь, случившуюся по чистой случайности, признанием того, что между нами никогда не было все гладко, гладко в том смысле, как она этого хотела, и в результате, я оказался ужасным парнем. Я озвучиваю ей свою надежду, что она еще встретит свою любовь.

- Да уж, несомненно, — хмыкает она, стараясь звучать равнодушно, но выходит не очень. Следует долгая пауза. Я ожидаю ее гневной тирады, встречных обвинений и прочего. Но она молчит.

- Ты еще здесь? — спрашиваю я.

- Да, просто думаю.

- О чем?

- Думаю о том, предпочла бы я, чтобы она умерла тогда.

- Господи, Брин!

- Заткнись! Ты не в праве играть в оскорбленного. В любом случае, не сейчас. И ответ — нет. Я не желаю ей смерти. — Она замолкает. — Чего не могу сказать на счет тебя. — И вешает трубку.

Я стою там, по-прежнему прижимая телефон к уху, вбирая последние слова Брин, гадая, был ли в ее враждебности хоть намек на прощение. Не знаю, важно ли это, потому что как только я чувствую прохладный воздух, я испытываю облегчение, и спокойствие разливается по телу.

Наконец, я поднимаю голову. Миа выглядывает из-за раздвижных дверей, ожидая прояснений. Все еще пребывая в ошеломленном состоянии, я машу ей рукой, и она медленно подходит к выложенному кирпичом патио, где я и стою, вцепившись в телефон. Она хватается за верхушку трубки, будто та — эстафетная палочка, ждущая передачи.

- Все в порядке? — спрашивает она.

- Я освобожден, скажем так, от моих прежних обязательств.

- От гастролей? — удивляется она. Я качаю головой.

- Нет, не от гастролей, но от всей хрени, предшествующей им. И от других, эм… осложнений.

- Ясно.

Мы просто стоим там какое-то время, лыбясь как идиоты и вцепившись в телефон. Наконец, я отпускаю его, осторожно вызволяю трубку из ее захвата и кладу ее на металлический столик, ни на секунду не выпуская ладони Мии из своей руки.

Я провожу пальцем по мозоли на ее большом пальце, поочередно по каждой костяшке и вверх вокруг запястья. В одно мгновение это стало так естественно, это стало привилегией. Я прикасаюсь к Мии. И она это позволяет. И не просто позволяет, а закрывает глаза и тянется к моему прикосновению.

- Это все реально? Неужели мне позволено держать эту руку? — спрашиваю я, поднося ее ладонь к своей небритой щеке.

Улыбка Мии словно тающий шоколад. Словно убойное гитарное соло. Словно все прекрасное, что есть в этом мире.

- Ммм, — единственный ее ответ.

Я притягиваю ее к себе. Тысячи солнечных лучей вырываются из груди.

- Позволено ли мне сделать так? — спрашиваю я, беря ее за руки и кружа по двору в медленном танце. Ее лицо озаряет улыбка.

- Позволено, — шепчет она.

Я пробегаю пальцами вверх и вниз по ее обнаженным предплечьям. Вальсирую с ней вокруг кашпо, пестрящих благоухающими цветами. Зарываюсь носом в ее волосы, вдыхаю ее аромат, аромат Нью-Йоркской ночи, впитавшийся в нее. Прослеживаю ее взгляд, устремленный вверх, к небесам.

- Значит, ты думаешь, они смотрят на нас? — интересуюсь я, даря шраму на ее плече мимолетный поцелуй и чувствуя, как жаркие стрелы пронзают каждую часть моего тела.

- Кто? — спрашивает Миа, прижимаясь ко мне и слегка дрожа.

- Твоя семья. Ты вроде считаешь, они присматривают за тобой. Думаешь, они видят это? — Я обхватываю ее вокруг талии и целую прямо за ушком. Раньше это сводило ее с ума, и, судя по резкому вдоху и ноготкам, впившимся мне в бока, сводит до сих пор. До меня вдруг доходит, что есть что-то жуткое во всех этих вопросах, но для меня это не кажется таковым. Прошлой ночью мне было стыдно от мысли о том, что ее родители знают о моих поступках, но сейчас я не то чтобы хочу, чтобы они видели это, но хочу, чтобы они знали об этом, о нас.

- Предпочитаю думать, что они предоставляют мне немного уединенности, — говорит она, открываясь словно подсолнух поцелуям, которыми я осыпаю ее скулы. — Но мои соседи определенно все видят.

Она проводит руками по моим волосам, и у меня такое ощущение, что она пропустила электрический ток по черепу — если бы казнь на электрическом стуле была такой приятной.

- Привет, соседушки, — протягиваю я, пальцем выводя ленивые узоры вокруг основания ее ключицы.

Ее руки ныряют под мою футболку, мою грязную, старую, счастливую черную футболку. Прикосновения уже вовсе не кроткие. Скорее исследующие, а подушечки пальцев начинают посылать сигнал о крайней необходимости азбукой Морзе.

- Если это продлится чуть дольше, мои соседи станут зрителями незабываемого шоу, — шепчет она.

- Мы артисты, в конце концов, — отвечаю я, проскальзывая руками под ее блузку и проводя ими вверх вдоль всей длины торса, затем обратно вниз. Наша кожа просится наружу, словно магниты, слишком долго лишенные своих разноименных зарядов.

Я провожу пальцем вдоль ее шеи, линии скул, обхватываю рукой подбородок. И останавливаюсь. На мгновение мы замираем, всматриваясь друг в друга, смакуя момент. И затем внезапно обрушиваемся друг на друга. Миа отрывает ноги от земли и оборачивает их вокруг моего торса, зарываясь пальцами в волосы. Мои собственные руки запутываются в ее прядях. И наши губы. Недостаточно кожи, недостаточно слюны, недостаточно времени для тех потерянных лет, что наши губы пытаются компенсировать, найдя друг друга. Мы целуемся. Электрический поток достигает своего максимума. Должно быть, по всему Бруклину перебои со светом.

- В дом! — Миа наполовину приказывает, наполовину умоляет, и с ее ногами все еще обернутыми вокруг меня я несу ее обратно в крошечный дом, обратно на диван, где всего несколько часов назад мы спали вместе, но порознь.

В этот раз сна ни в одном глазу. И мы вместе, как единое целое.

Мы засыпаем, просыпаясь посреди ночи от голода. Заказываем еду на дом. Едим наверху на ее кровати. Это похоже на сон, и его самая невероятная часть — пробуждение на рассвете. Рядом с Мией. Я вижу ее спящий силуэт и чувствую себя самым счастливым человеком на земле. Притягиваю ее ближе к себе и снова засыпаю.

Но когда я снова просыпаюсь несколько часов спустя, Миа сидит на стуле у окна, поджав ноги и укутавшись в старое шерстяное одеяло, связанное ее бабушкой. Она выглядит несчастной, и страх, пулей пронзающий сердце, несравним ни с чем, что я испытывал прежде. А это о многом говорит. Единственная мысль, пульсирующая в голове: «Я не могу потерять тебя снова. В этот раз это и правда убьет меня».

- Что случилось? — спрашиваю я, пока не струсил и не совершил какую-нибудь глупость, вроде того, чтобы убежать прежде, чем сердце превратится в кусок пепла.

- Я просто вспоминала школу, — произносит она печально.

- Да, это любого вгонит в тоску.

Миа не попадается на удочку. Она не смеется. Она сползает на стуле.

- Я думала о том, что мы снова оказались в той же лодке. Как когда я собиралась в Джуллиард, а ты… туда, где ты сейчас. — Она опускает голову, накручивает кусочек шерстяной нитки от одеяла на палец, пока кожа на кончике не бледнеет. — За одним исключением: тогда у нас было больше времени, чтобы поразмыслить над этим. А сейчас у нас есть только день, точнее был день. Прошлая ночь была удивительной, но это только одна ночь. Мне и, правда, нужно улетать в Японию через каких-то семь часов. А тебя ждет группа. Гастроли.

Она вытирает глаза основанием ладоней.

- Миа, перестань! — Мой голос эхом отскакивает от стен спальни. — Мы больше не в школе!

Она смотрит на меня в замешательстве, вопрос незримо парит в воздухе между нами.

- Послушай, у меня тур начинается только через неделю.

Искра надежды начинает заряжать пространство между нами.

- И знаешь, я тут подумал, я так давно не ел суши.

На ее лице печальная и грустная улыбка, не совсем то, чего я ожидал.

- Ты бы поехал в Японию со мной? — спрашивает она.

- Я уже там.

- Это было бы замечательно. Но тогда что… то есть, я понимаю, мы можем как-нибудь приноровиться, но ведь я столько времени буду в дороге и…?

Ну, почему она никак не может понять, когда для меня все ясно как Божий день?

- Я буду твоим «плюс один», — поясняю я. — Твоим фанатом. Твоим техперсоналом. Твоим чем угодно. Куда едешь ты, туда и я. Если ты сама хочешь. Если нет, я пойму.

- Нет, я хочу. Поверь мне, очень хочу. Но как это будет работать? С твоим расписанием? С твоей группой?

Я замолкаю. Ведь стоит произнести это вслух, и это, наконец, станет реальным.

- Больше нет группы. По крайней мере, для меня. После гастролей я ухожу.

- Нет! — Миа с такой силой машет головой, что длинные пряди ее волос с шумом ударяются о стену позади нее. Я очень хорошо знаком с этим решительным взглядом на ее лице, поэтому чувствую, как внутри у меня все опустилось. — Ты не должен делать этого ради меня, — добавляет она, голос смягчается. — Я не приму больше не единой уступки.

- Уступки?

- За последние три года каждый, возможно, за исключением преподавателей Джуллиарда, пичкал меня уступками. Еще хуже: я сама делала себе уступки, и это ничуть мне не помогло. Я не хочу быть таким человеком, который только берет. Я достаточно забрала у тебя. Я не позволю тебе забросить то, что ты так любишь, лишь ради того, чтобы быть моим опекуном или носильщиком.

- Понимаешь, — шепчу я. — Я как бы разлюбил музыку.

- Из-за меня, — унывает Миа.

- Из-за жизни, — поправляю я. — Я всегда буду играть. Возможно, даже снова буду записываться, но сейчас мне нужно время наедине с гитарой, чтобы вспомнить, почему я вообще когда-то увлекся музыкой. Я ухожу из группы не зависимо от того, являешься ли ты частью этого уравнения или нет. Что касается опекунства, если уж на то пошло, я тот, кто в этом нуждается. Именно я с багажом.

Я стараюсь повернуть это, как шутку, но Миа всегда видела меня насквозь, и последние двадцать четыре часа это лишний раз доказали.

Она смотрит на меня тем своим пронзающим взглядом.

- Знаешь, я много думала об этом последние пару лет, — произносит она сдавленным голосом. — О том, кто был рядом с тобой. Кто держал твою руку, пока ты оплакивал тех, кого ты потерял?

Ее слова надавливают на спусковой крючок, и по моему лицу вновь катятся чертовы слезы. За три года я не проронил ни слезинки, а теперь плачу второй раз за день.

- Теперь моя очередь поддерживать тебя, — шепчет она, подходя ближе и закутывая меня в свое одеяло, в то время как я снова теряю всякое самообладание. Она обнимает меня, пока я привожу в чувства свою Y хромосому. Затем она поворачивается ко мне, в глазах рассеянный взгляд.

- Твой фестиваль в следующую субботу, верно? — спрашивает она.

Я киваю.

- У меня два выступления в Японии и одно в Корее в четверг, поэтому в пятницу я уже буду свободна, к тому же выигрываешь день, когда перелетаешь на запад. После этого мне нужно быть в Чикаго только через неделю. Поэтому если мы полетим прямиком из Сеула в Лондон…

- О чем ты говоришь?

Она так смущается, когда спрашивает, будто есть хоть крошечный шанс, что я скажу «нет», будто это не то, о чем я всегда мечтал.

- Можно мне поехать на фестиваль с тобой?

Глава двадцать вторая

— Как так вышло, что я ни разу не был на концерте? — Спросил Тедди.

Мы все сидели за столом: Миа, Кэт, Денни, Тедди, и я, третий ребенок, которого пригласили к столу. Не осуждайте меня. Денни готовил куда лучше, чем моя мама.

- Что случилось, мой мальчик? — Спросил Денни, накладывая Тедди в тарелку порцию пюре рядом с жареным лососем и шпинатом, от которого тот попытался отказаться, но безуспешно.

- Я листал старые альбомы с фотографиями. И Миа постоянно ходила на все эти концерты. Даже когда она была очень маленькой. Мне не довелось побывать даже на одном. А ведь мне уже почти восемь лет.

- Тебе исполнилось семь пять месяцев назад. — Захохотала Кэт.

- Все равно. Миа посещала их еще до того, как научилась ходить. Это не справедливо!

- А кто тебе сказал, что жизнь справедлива? — Спросила Кэт, поднимая бровь. — Точно, не я. Я придерживаюсь суровой школы жизни.

Тедди повернулся к более легкой цели.

- Пап?

- Миа ходила на концерты, потому что они были моими, Тедди. Это было наше семейное времяпрепровождение.

- И на самом деле ты ходишь на концерты, — добавила Миа. — Ты приезжаешь на мои выступления.

Тедди сморщился так же, как когда Денни положил ему шпинат.

- Это не считается. Я хочу ходить на громкие концерты и надевать маффлеры. — Маффлеры это огромные наушники, которые Миа носила в детстве, когда ее брали на концерты старой группы Денни. Он был участником панк-группы, очень громкой панк-группы.

- Боюсь, маффлеры уже на пенсии, — сказал Денни. Папа Мии давно оставил свою группу. Теперь он был учителем средней школы, носил старомодные костюмы и курил трубку.

- Ты мог бы прийти на один из моих концертов, — предложил я, накалывая кусочек лосося на вилку.

Все за столом прекратили есть и уставились на меня, каждый взрослый член семьи одарил меня своим неодобрительным взглядом. Денни, судя по всему, надоел этот ящик Пандоры, что я открыл. Кэт выглядела раздраженной оттого, что кто-то подрывает ее родительский авторитет. И Миа, которая по какой-то причине возвела эту гигантскую стену между своей семьей и моей группой, метала молнии. Только Тедди, сидя на коленях на своем стуле и хлопая в ладоши, был все еще в моей команде.

- Тедди должен ложиться спать вовремя, — сказала Кэт.

- Вы разрешали Мии не ложиться спать допоздна, когда она была маленькой, — парировал Тедди.

- Мы должны ложиться спать вовремя, — повторил Денни устало.

- И я думаю, что это неуместно, — обиженно заявила Миа.

В тот же момент я почувствовал знакомое раздражение в животе. Потому что именно этого я никогда не понимал. С одной стороны, музыка связывала меня и Мию, и именно музыка и мой образ рокера должны были привлекать ее. Мы оба знали, что точки соприкосновения, которые мы нашли в доме ее родителей — где мы болтались все время — сделали это место приютом для нас. Но она чуть ли не запретила своей семье посещать мои концерты. За весь год, что мы были вместе, они ни разу не пришли. Несмотря на намеки Денни и Кэт, что они хотели бы сходить, Миа всегда находила отговорки, почему тот или иной концерт им не подходит.

- Неуместно? Ты только что заявила, что для Тедди «неуместно» посетить мой концерт? — Спросил я, пытаясь контролировать свой голос.

- Да, заявила. — Ее слова не могли бы звучать более грубо или оборонительно, даже если бы она постаралась.

Кэт и Денни переглянулись. Какое бы раздражение они не чувствовали по отношению ко мне, оно превратилось в сочувствие. Они знали, что значит неодобрение Мии.

- Ладно, прежде всего, тебе шестнадцать. Ты не библиотекарь. Так что тебе не позволено говорить слово «неуместно». И, во-вторых, какого черта это неуместно?

- Так, Тедди, — сказала Кэт, подхватывая его тарелку. — Ты можешь поесть в гостиной перед телевизором.

- Ни за что, я хочу это видеть!

- Губка Боб? — Предложил Денни, потянув его за локоть.

- Между прочим, — сказал я, обращаясь к Денни и Кэт, — концерт, о котором я подумал, это большой фестиваль, который будут проводить на побережье в следующем месяце. Это будет днем, в выходные, и на свежем воздухе, так что будет не так уж громко. Именно поэтому я подумал, что для Тедди это было бы здорово. Для всех вас, на самом деле.

Выражение лица Кэт смягчилось. Она кивнула.

- Это действительно звучит здорово. — Затем она сделала жест в сторону Мии, как будто говоря: Но у тебя есть дела и поважнее.

Они все разбрелись по кухне. Миа как будто вжалась в стул, выглядя одновременно виноватой и непробиваемой.

- В чем проблема? — Спросил я. — Что у тебя за пунктик насчет своей семьи и моей группы? Думаешь, мы так ужасно играем?

- Нет, конечно, нет!

- Тебе не нравится, что мы с твоим отцом все время говорим о музыке?

- Нет, я не против разговоров о роке.

- Тогда что, Миа?

Крошечные предательские слезинки появились в уголках ее глаз, и она сердито смахнула их рукой.

- Что? В чем дело? — Спросил я более мягко. Для Мии было не свойственно плакать крокодильими слезам или вообще плакать, на самом деле.

Она покачала головой. Губы плотно сжаты.

- Может, просто скажешь мне? Это не может быть хуже того, о чем я подумал, а именно, что ты стыдишься «Shooting Star» и думаешь, что мы катимся в ад.

Она снова покачала головой.

- Ты знаешь, что это не так. Просто… — она сделала паузу, как будто принимала важное решение. Потом вздохнула. — Группа. Когда ты с группой, мне уже приходится делить тебя со всеми. Я не хочу делить тебя еще и со своей семьей. — Затем она проиграла сражение и начала плакать.

Все мое раздражение улетучилось.

- Вот глупышка, — промурлыкал я, целуя ее в лоб. — Ты не делишь меня. Ты владеешь мной.

Миа сдалась. Вся ее семья приехала на фестиваль. Это были фантастические выходные, двадцать групп с северо-западного региона, ни облака на небе. Все это безобразие породило диск с живой записью концерта и серию фестивалей, которые продолжаются по сей день.

Тедди настоял на том, чтобы надеть маффлеры, так что Кэт целый час ворчала и рылась в коробках в подвале, пока не нашла их.

Мие в общем понравилось сидеть за кулисами, но когда играла «Shooting Star», она была прямо перед сценой, там где не было толпы, все время танцевала с Тедди.

Глава двадцать третья

Сначала ты изучаешь меня

Затем ты вскрываешь меня

Потом отвергаешь меня

А я жду того дня

Когда ты воскресишь меня

"ЖИВОЙ"

ВОЗМЕЩЕНИЕ УЩЕРБА, ТРЕК 1

Когда мы приземляемся в Лондоне, не переставая, моросит дождь, так что мы оба чувствуем себя, как дома. На часах пять часов дня. Мы должны быть в Гилдфорде сегодня вечером. Следующей ночью мы выступаем. Так что пошел обратный отсчет до полной свободы. Мы с Мией составили свои графики на следующие три месяца так, что, находясь в турах, мы могли бы иногда делать перерывы, чтобы пересечься, приехать, увидеть друг друга. Восхитительным это вряд ли назовешь, но по сравнению с прошлыми тремя годами, все равно похоже на рай.

Мы добираемся до отеля уже после восьми вечера. Я попросил, чтобы Олдос поселил меня вместе с группой не только на время фестиваля, но и на весь тур. Независимо от того, что они подумают о моем уходе из «Shooting Star», проживание на расстоянии двух миль ничего не изменит. Я не упоминал Мию в разговорах с Олдосом или с кем-то другим, и чудесным образом нам до сих пор удавалось не допустить появления ее имени в таблоидах. Никто, кажется, не знает, что я провел всю прошлую неделю с ней в Азии. Все были слишком заняты, обсуждая новое любовное увлечение Брин, какого-то австралийского актера.

На ресепшене для меня оставлена записка о том, что группа обедает в атриуме и приглашает меня присоединиться. У меня вдруг возникает чувство, будто меня ведут на казнь, а после пятнадцатичасового перелета из Сеула мне хочется первым делом попасть в душ, и, может быть, только завтра увидеть всех. Но Миа останавливает меня:

- Нет, ты должен пойти.

- Ты тоже пойдешь? — Я чувствую угрызения совести, спрашивая ее. Она только что отыграла три грандиозных концерта в Японии и Корее, которые получили безумно положительные отклики, и затем пролетела пол земного шара, чтобы попасть прямиком в мою психодраму. Но, если она будет рядом, я вынесу все.

- Ты уверен? — Спрашивает она. — Я не хочу мешать.

- Поверь мне, если кто-то и будет мешать, так это я. — Носильщик хватает наши вещи, чтобы отнести их в комнату, а консьерж ведет нас через лобби. Отель находится в старом замке, но он переполнен рокерами и кучкой разных музыкантов, которые кивают и приветствуют меня, но я слишком взвинчен, чтобы отвечать. Консьерж приводит нас к слабо освещенному атриуму. Вся группа в сборе за огромным шведским столом, сервированным в лучших английских традициях.

Первой оборачивается Лиз. Отношения между нами изменились еще со времени тура в поддержку «Возмещения ущерба», но я не знаю, как описать тот взгляд, которым она сейчас на меня смотрит. Как будто я ее самое большое разочарование в жизни, но она пытается ставить себя выше этого, подавить это в себе, вести себя как обычно, как будто я всего лишь один из фанатов, один из нахлебников — один из многих, кто хочет получить от нее то, что она не обязана давать.

- Адам, — говорит она, сопровождая свои слова холодным кивком.

- Лиз, — начинаю я осторожно.

- Эй, задница! Очень мило, что ты присоединился к нам! — Неугомонный голос Фитци звучит одновременно саркастично и приветливо, как будто он не может определиться, как себя вести.

Майк ничего не говорит. Он просто притворяется, что меня нет.

И затем я чувствую прикосновение плеча Мии, когда она выступает из-за моей спины.

- Привет, ребята, — говорит она.

Какое-то мгновение лицо Лиз остается абсолютно ровным. Как будто она не знает, кто перед ней. Затем появляется испуг, как будто она увидела призрака. А потом у моей сильной, жесткой барабанщицы-лесбиянки начинает дрожать нижняя губа, и затем ее лицо меняется.

- Миа? — Спрашивает она дрожащим голосом. — Миа? — Повторяет немного громче. — Миа! — Кричит сквозь слезы, текущие по ее лицу, и стискивает мою девочку в объятьях.

Она все еще держит Мию руками, даже освободив от объятий, и смотрит поочередно на нее, затем на меня и снова на нее.

- Миа? — Произносит она, одновременно спрашивая и отвечая на свой собственный вопрос. Потом она поворачивается ко мне. И если она еще не простила меня, то, по крайней мере, поняла.

Дождь не прекращается весь следующий день.

— У нас прекрасное английское лето, — шутят все. У меня вошло в привычку ограждаться от всех на подобных масштабных фестивалях. Но, понимая, что это, возможно, мой последний фестиваль на какое-то время, по крайней мере, в роли участника, я хожу по территории, слушаю некоторые группы за сценой, общаюсь с какими-то старыми друзьями и знакомыми, и даже разговариваю с несколькими рок-репортерами. Я достаточно осторожен, чтобы не упоминать о распаде группы. Это всплывет со временем, и я позволю всем остальным решать, как сообщить эти новости. Однако я коротко комментирую наш с Брин разрыв, который и так уже обсуждается во всех желтых газетенках. На вопрос о моей новой загадочной женщине я просто отвечаю "без комментариев". Знаю, что в скором времени все выплывет наружу, и я хочу защитить ее от всего этого цирка, но в то же время мне все равно, если весь мир узнает о том, что мы вместе.

К девяти часам вечера, когда подходит наша очередь выступать, дождь превращается в мягкий туман, танцующий в поздних летних сумерках. Толпа давно уже смирилась со слякотью. Эта грязь повсюду, и люди крутятся в ней, как будто это Вудсток или что-то вроде того.

Перед выступлением все в группе нервничали. Стандартная реакция на фестиваль. На кон поставлено больше, чем на обычных концертах, даже на стадионных выступлениях — фестивали собирают гораздо более многочисленные толпы, а также толпы наших конкурентов. Только вот сегодня вечером я спокоен. Все мои фишки обналичены. Мне нечего терять. Или, быть может, я уже потерял и снова нашел, и даже если бы у меня еще было, что терять, оно не имело бы никакого отношения к этой сцене. Наверное, частично поэтому я так славно провожу здесь время, гоняя наши новые песни на моей старой гитаре Ле Поль Джуниор, еще одной части истории, возвращенной из небытия. Лиз взглянула на меня и, не успев отвернуться, снова уставилась на меня, осознав, что я достал из чехла свою старую гитару.

- Я думала, ты избавился от нее, — удивилась она.

- Да, я тоже, — тайно улыбнувшись Мие, ответил я.

Мы прогоняем новый альбом, а затем бросаем толпе несколько костей из «Возмещения ущерба» и прежде, чем я осознаю это, наше выступление подходит к концу. Я смотрю на список песен, который приклеен скотчем к сцене.

Там небрежным почерком Лиз написана последняя песня перед тем, как мы уйдем со сцены, чтобы неизбежно вернуться на бис. "Живой". Наш гимн, так назвал ее наш старый продюсер Гас Аллен. Самый тревожный клочок альбома «Возмещение ущерба», так назвали ее критики. Возможно, наш самый большой хит. В турах толпа очень любит эту песню из-за припева, который она очень любит подпевать.

Также это одна из немногих песен, в которой мы использовали обработку, струнную партию скрипок прямо поверх записанного трека, хотя в концертной версии этого нет. Когда мы начинаем играть, вместо нарастающего воя возбужденной толпы я слышу звук ее виолончели, играющий в моей голове. На секунду у меня перед глазами встает образ нас двоих в каком-то неизвестном гостиничном номере: она со своей виолончелью, я со своей гитарой, играем эту песню, которую я написал для нее. И будь я проклят, если этот образ не поднимает меня до седьмого неба от счастья.

Я пою песню, выкладываясь на полную. Дело доходит до припева: Ненавидь меня. Уничтожь меня. Раздави меня. Оживи меня. Оживи меня. Можешь, можешь, можешь оживить меня?

На альбоме припев повторяется много раз, умножая гнев и потерю, и часто во время концертов я прекращаю петь, поворачиваю микрофон к публике и позволяю им доминировать. Так и сейчас я поворачиваю микрофон в сторону поля, и толпа просто сходит с ума, напевая мою песню, мою мольбу.

Я оставляю все, как есть, и иду вдоль сцены. Остальные члены группы видят, что происходит, и просто повторяют припев. Когда я подхожу близко к краю сцены, то вижу ее там, где она всегда чувствовала себя комфортно. Хотя в ближайшем обозримом будущем именно она будет в центре внимания, а я буду тем, кто ждет за кулисами. И это тоже кажется правильным.

Толпа продолжает петь, продолжает делать это за меня, и я просто продолжаю играть, пока не подхожу достаточно близко, чтобы видеть ее глаза. И затем я начинаю петь припев. Перед ней. И она улыбается мне, как будто больше никого нет вокруг нас, как будто только мы знаем, что происходит. Знаем, что эта песня, которую мы поем все вместе, переписывается заново. Это больше не гневная мольба, брошенная в пустоту. Прямо здесь на этой сцене, перед восьмьюдесятью тысячами человек, она становится чем-то большим.

Это наша новая клятва.