/ / Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Семья Найт

Влюбленный Герцог

Гэлен Фоули

Самая прекрасная, самая изысканная, самая скандальная из лондонских куртизанок — такова была Белинда Гамильтон, женщина, которая еще в ранней юности поклялась не доверять ни единому мужчине. Однако когда неотразимый герцог Хоуксклиф предлагает Белинде свое покровительство, холодная обольстительница понимает: нет на земле женщины, что втайне не мечтала бы ЛЮБИТЬ И БЫТЬ ЛЮБИМОЙ, наслаждаться ночами страсти — и днями счастья…

Влюбленный герцог АСТ Москва 2002 5-17-012616-6 Gaelen Foley The Duke

Гэлен Фоули

Влюбленный герцог

Глава 1

Лондон, 1814 год

Много лет назад, кудрявым юношей, совершая длительное путешествие по Италии, он увлекся живописью и остался во Флоренции, чтобы время от времени брать уроки у одного известного итальянского мастера. Романтичный, с глазами, похожими на звезды, он последовал за легкокрылыми музами на юг, к заливу Сорренто, где впервые услышал старинную сицилийскую поговорку: «Месть — это блюдо, которое лучше подавать остывшим». И вот теперь он уже старик, утративший все иллюзии, холодный и осторожный, как римский папа, у которого на уме одни интриги. Прошли десятилетия; он давно забросил живопись, но вот сицилийская поговорка здесь, в Англии, в серый, ненастный день, неожиданным и странным образом доказала свою правоту.

Изысканный аристократ с немощным телом, Джеймс Брекинридж, граф Колдфелл, сжал шишковатыми, скрюченными ревматизмом пальцами набалдашник прогулочной трости, выточенный из слоновой кости. Одному лакею он позволил помочь ему спуститься на землю из роскошной черной городской кареты, а второй лакей держал над ним в это время раскрытый зонтик.

Дремотный покой этого места напоминал бы церковь, если бы не барабанящий дождь. Колдфелл медленно повернулся, устремил взгляд мимо невозмутимых лиц своих слуг, мимо зубчатой чугунной ограды на кладбище Святого Георгия, расположенное на Эксбридж-роуд, к северу от Гайд-парка. Три недели назад он похоронил здесь свою молодую жену. Там, где зеленел склон холма, под леденящей моросью, словно гневная игла, возносился к серым, унылым небесам ее мраморный памятник. Рядом с ним, как и предполагал Колдфелл, виднелся неясный силуэт высокого, сильного, погруженного в задумчивость человека; обдуваемый ветром, он стоял удрученный, опустив широкие плечи; ветер развевал полы его черного плаща.

Хоуксклиф.

Губы Колдфелла растянулись в тонкую линию. Он взял у лакея зонт.

— Я не задержусь.

— Да, милорд.

Опираясь на трость, он медленно поплелся по усыпанной гравием дорожке.

Тридцатилетний Роберт Найт, девятый герцог Хоуксклиф, казалось, не заметил его приближения и стоял каменно неподвижно, как памятник из черного мрамора. Мокрые волнистые черные волосы прилипли ко лбу, холодные струйки дождя бежали по окоченелым щекам, обтекая суровый профиль, а он, не отрываясь, смотрел на желтые нарциссы, посаженные на ее могиле.

Колдфелл поморщился, понимая, что сейчас он не по-джентльменски вторгнется в горе другого человека. Он мог бы оправдать себя тем, что из всех представителей более молодого поколения Хоуксклиф был единственным, кого он уважал. Некоторые тори старого образца, в париках с косичками, считали взгляды молодого магната настораживающе либеральными, но никто не мог отрицать, что Хоуксклиф был в два раза более стоек в своих убеждениях, чем его слабовольный отец.

Роберт стал герцогом в семнадцать лет, твердой рукой управлял тремя огромными имениями и вырастил четверых буйных младших братьев и маленькую сестру практически самостоятельно. Не так давно Роберт произнес речь в палате лордов, и в ней звучало столько силы и красноречия, что все повскакивали со своих мест. Честность Хоуксклифа даже не ставилась под сомнение: его честь можно было сравнить с колоколом лучшего литья. Многие представители нынешней молодежи, например родной племянник Колдфелла и его наследник, дуралей сэр Долф Брекинридж, считали так называемого образцового герцога надменным придирой, но, по мнению более мудрых людей, Хоуксклиф был безупречен во всем.

Горестно было видеть, что сделала с ним смерть Люси.

Ах, все это вздор… Мужчины видят в женщине то, что хотят в ней видеть.

Колдфелл покашлял. Хоуксклиф вздрогнул от неожиданности и повернулся к нему. Буря чувств полыхала в его темных глазах. Здесь была и боль утраты, и тоска, и покорность судьбе — и смущение, когда он увидел Колдфелла. Благородную натуру герцога мучило сознание того, что он возжелал жену своего старого друга. Самому Колдфеллу подобные рыцарские чувства никогда не были свойственны.

Джеймс кивнул молодому человеку.

— Прошу прощения, граф, я уже собирался уходить, — виновато пробормотал герцог, опустив голову.

— Ни в коем случае, ваша светлость, — возразил Колдфелл, пытаясь сгладить неловкость ситуации. — Разделите одиночество старого человека в такой ужасный день.

— Как вам будет угодно, сэр. — Прикрыв глаза от дождя, Хоуксклиф смущенно отвернулся и оглядел неровную линию надгробий.

Колдфелл доплелся до края могилы, проклиная свои ноющие суставы. В хорошую погоду он может без устали охотиться целый день. Но для Люси, похоже, у него не хватает сил…

Ну что ж, у нее были роскошные похороны, именно такие, какие ей понравились бы. Закончив свои дни рядом с Лондоном, она обрела место на самом знаменитом кладбище в городе, прославившемся надгробными памятниками работы Флэксмена, этими образцами изысканного вкуса, каждый из которых стоил целое состояние. И конечно, именно он должен был заплатить за свою самую дорогостоящую ошибку — за стариковскую глупость, с горечью подумал он. Воистину красота — это его слабость. Не имевшая никаких рекомендаций, кроме замечательной копны волос цвета пламени и самых роскошных бедер в христианском мире, двадцатишестилетняя леди Люси О'Мэлли позировала художнику в Шеффилде до того, как околдовала своими чарами Колдфелла и ему пришлось повести ее под венец. Он взял с нее слово, что она будет молчать о своем прошлом, и придумал ей другую биографию. Свое слово она сдержала, поскольку ей больше всего на свете хотелось принадлежать к высшему обществу.

Колдфелл был очень рад, что ему не пришлось хоронить Люси рядом с Маргарет, его первой женой, которая с достойными ее титула почестями упокоилась в фамильном склепе в поместье «Семь дубов», что в Лестершире. Ах, умница Маргарет, супруга его души, чьим единственным недостатком было то, что она не смогла подарить ему сына!

— Я… я весьма сожалею о вашей утрате, граф, — чопорно проговорил Хоуксклиф, избегая встречаться с ним взглядом.

Колдфелл покосился на герцога, вздохнул и кивнул.

— Трудно поверить, что ее действительно больше нет. Такой молодой. Такой полной жизни.

— Что вы теперь будете делать?

— Завтра я уезжаю в Лестершир. Уверен, несколько недель в деревне помогут мне успокоиться. — Посещение «Семи дубов» к тому же избавит его от подозрений, когда этот человек сделает за него все, что нужно.

— Не сомневаюсь, что там вы скорее придете в себя, — произнес Хоуксклиф принятую в их кругу формулу вежливости.

Оба надолго замолчали. Хоуксклиф погрузился в печальные думы. Колдфелл размышлял о том, что теперь ему будет не по себе в роскошном поместье в южном Кенсингтоне — месте, где умерла Люси.

— «Опускайте гроб! Пусть из ее не оскверненной плоти вырастут фиалки!»[1] — еле слышно процитировал Хоуксклиф.

Колдфелл посмотрел на него с жалостью:

— Слова Лаэрта на могиле Офелии.

Герцог молча смотрел на буквы, высеченные на памятнике, — имя Люси, даты ее рождения и смерти.

— Я никогда не касался ее! — наконец заговорил он и повернулся к Колдфеллу, сжавшись от внезапной боли. — Даю вам слово джентльмена! Она вас никогда не обманывала.

Колдфелл спокойно выдержал его взгляд, затем кивнул, по-видимому, удовлетворенный, но вообще-то он и так все знал.

— Ах, Роберт, — произнес он после долгой паузы, — это так странно — как они ее нашли! Она каждый день ходила на наш пруд рисовать лебедей. Как могла она оступиться? Быть может, в голове у меня путается от горя, но все это для меня полная бессмыслица.

— Она никак не могла оступиться, — убежденно заявил Хоуксклиф. — Она была осторожна… очень осторожна.

Его пыл поразил Колдфелла. Прекрасно, значит, все будет намного проще, чем он думал.

— Позвольте вас спросить, граф, — продолжал герцог, — не докладывали ли ваши слуги о чем-нибудь необычном в тот день?

— Не докладывали.

— Никто ничего не заметил? Не слышал? Она ведь была недалеко от дома. Неужели они не слышали, как она звала на помощь?

— Может быть, она ушла под воду, не успев закричать…

Хоуксклиф отвернулся, его твердые губы были крепко сжаты.

— Граф, меня обуревают самые черные подозрения.

Колдфелл помолчал, глядя на него.

— Хотелось бы мне успокоить вас, но, к сожалению, меня также терзают жестокие сомнения, — наконец проговорил он.

Хоуксклиф повернулся и испытующе уставился на него. В его темных глазах пылал огонь.

— Продолжайте.

— Понимаете, что-то здесь не так. На камне, где она, как они говорят… разбила голову, крови не было. Что мне делать? Я старый человек. Мои конечности отказываются мне служить. У меня нет сил, — он сделал ударение на этих словах, — разбираться в этой истории, хотя именно я, ее муж, должен выяснить подробности ее смерти.

— Я займусь этим, — пообещал Хоуксклиф.

Граф почувствовал, как его иссохшая душа задрожала от решимости, горевшей в глазах молодого человека.

— Кого вы подозреваете? — спросил Хоуксклиф, едва сдерживаясь, чтобы не броситься прямо сейчас на поиски убийцы.

Никогда в жизни Колдфелл не видел человека в такой ярости и бешенстве. Он с трудом скрывал свою радость. Единственное, что ему следовало сделать, — это назвать имя, направить в нужное русло этот взрывоопасный гнев, а дальше… дальше все пойдет своим чередом: Хоуксклиф будет драться на дуэли, и гадюка, напавшая на него, Колдфелла, будет раздавлена. Он не постесняется натравить обожателей Люси друг на друга, чтобы спасти себя и свою очаровательную, но неполноценную дочь Джульет. А что еще ему остается? Ему под семьдесят, и он слабеет с каждым днем. Долф сейчас в самом расцвете лет; это жестокий, умелый охотник, который уже в нежном девятилетнем возрасте запятнал себя кровью своего первого убитого оленя.

Дрожь сотрясла его немощное тело.

— Да простит меня Бог, — прошептал еле слышно Колдфелл.

— Колдфелл, вам что-то известно? Я знаю, это не был несчастный случай, пусть даже следователь, производивший дознание, и уверяет всех, что это так. Мы с вами не дураки, — пылко добавил Хоуксклиф. — Она находилась в этом пруду четыре дня, прежде чем ее нашли. Ни к чему говорить, что с ней могли сделать, перед тем как убить.

— Вижу, наши мысли идут в одном направлении. Подумать только, что она могла быть… изнасилована! О Боже! — Колдфелл покачнулся и оперся о Хоуксклифа, который помог ему удержаться на ногах. — Это даже хуже, чем ее смерть.

Точеный подбородок Хоуксклифа затвердел.

— Граф, умоляю вас, расскажите, что вам известно.

— Мне ничего не известно. У меня есть только подозрения. Однажды Люси сказала мне…

— Да?

Колдфелл замолчал. Как же ему хочется кого-то покарать, кого-то обвинить, подумал он, бросив проницательный взгляд на лицо Роберта, вглядываясь в него так пристально, точно собрался рисовать его портрет. Это было мужественное, благородное лицо воина. Волосы цвета воронова крыла были откинуты назад, открывая высокий лоб; под широкими, разлетающимися угольно-черными бровями горели пронзительные глаза, выражающие железную волю; нос с горбинкой, как у орла или у сокола; губы твердые, резко очерченные, но в их рисунке была некая мягкость, которая привлекала женщин.

— Она говорила, что есть один человек и он… пугает ее.

— Кто? — требовательно спросил Хоуксклиф. Колдфелл вздохнул, отвел глаза, понимая, что сейчас подпишет смертный приговор. Он был рад этому.

— Мой племянник, ваша светлость, — ответил он холодно, как истинный итальянец. — Мой наследник, Долф Брекинридж.

— А вот апельсины! Пенни за штуку, сэр. Благодарю вас, и всего вам хорошего! Кто следующий?

Среди шума и толчеи серого дня в Сити она казалась такой же неуместной, как и яркие сладкие апельсины, которые она продавала на оживленном углу Флит-стрит и Чан-серилейн, протягивая их, как маленькие солнышки, одетым в темное джентльменам, которые носились между миром правительства и миром финансов — между Вестминстером и Сити соответственно. Банковские клерки и адвокаты, городские поденщики, журналисты, писаки, портные, почтенные хозяева лавок, даже проходивший мимо священник, спешивший по направлению к собору Святого Павла, резко притормаживали при виде ее, и никто из них не мог устоять перед соблазном.

Если мисс Белинда Гамильтон и задавалась вопросом, было ли в ней что-то такое, что заставляло останавливаться проходивших мимо мужчин, она никак этого не показывала. Она была воплощением деловитости и ловкости, когда пересчитывала сдачу покрасневшими от холода пальцами, торчавшими из рваных перчаток, словно решила отнестись к своему появлению в этом мире с терпеливой снисходительностью истинной леди.

Несколько месяцев назад она готовила хихикающих дебютанток к их первому сезону в Лондоне, занимаясь этим в «Пансионе миссис Холл для благородных девиц»; а вот теперь оказалась здесь, и только гордость удерживала ее от падения в пропасть.

Прядь пшенично-светлых волос упала на ее розовую щечку, когда она подняла глаза на очередного покупателя и протянула ему сдачу, улыбаясь устало, но радостно.

— А вот апельсины! Кто следующий, подходите!

После того как ушел последний покупатель, она наклонилась над огромной корзиной и принялась укладывать апельсины аккуратными рядами. Затем выпрямила спину, потерла поясницу и огляделась по сторонам. И вдруг увидела, что маленького Томми, уличного подметальщика, чуть не переехал наемный экипаж. Его брат Эндрю мгновенно схватил его за шиворот и оттащил назад.

— Энди! Томми! — позвала Белинда.

— Привет, мисс Бел! — Пара жуликоватых оборванцев помахала ей рукой.

Она поманила их к себе. Чуть не угодив под колеса телеги, мальчики благополучно перебрались через улицу, и она побранила их, велев вести себя осторожнее, потом дала каждому немного мелочи и апельсин. С тревогой она наблюдала за тем, как они возвращались на свое место на другой стороне улицы.

Бел считала свою участь горестной до того, как нашла этих ребят. Она восторгалась их благородством и беспечностью, не оставляющей их, несмотря на чудовищные условия жизни. Улицы кишели такими, как они, — бездомными, босоногими, полуголыми и голодными. Она осознала истинную, ужасающую значимость этой проблемы как-то в январе, морозной ночью, когда небывалая метель укрыла Лондон снегом. В то время как богатые устроили на замерзшей Темзе зимний праздник, она бродила в поисках Эндрю и Томми, намереваясь привести их в свою единственную комнату, которую снимала в районе лондонских трущоб. По крайней мере у них будет крыша над головой. Она искала повсюду, и в конце концов какая-то угрюмая девица направила ее в ветхое строение, напоминающее заброшенный склад. Войдя туда, Бел подняла фонарь и обнаружила множество дрожащих детей, жмущихся друг к другу. Их, наверное, было человек семьдесят.

Это воровской притон, объяснил ей Эндрю, когда она отыскала его в этой свалке. Подростку незачем было рассказывать ей то, что она уже поняла своим взрослым разумом: здесь мальчики обучались воровству, а девочки — проституции. За все двадцать три года ее жизни она не испытывала подобного потрясения. Она и вообразить не могла подобного кошмара в те дни, когда была благовоспитанной сельской аристократкой Оксфордшира.

Самым ужасным во всем этом было то, что она не могла ничем помочь детям. У нее не хватало духа запретить им воровать, поскольку им было нечего есть. А самым большим преступлением, с ее точки зрения, был бессердечный уголовный кодекс, утвержденный парламентом, согласно которому ребенок старше семи лет приговаривался к повешению за кражу пяти ничтожных шиллингов. Все, что она могла сделать, — это дарить несчастным детям нежность, заботиться о них, насколько это было возможно, и заставлять их ходить в церковь.

Она смотрела, как Томми чистил апельсин и отправлял в рот сладкие дольки. Вздохнув, она отвернулась — именно в тот момент, когда яркий, хорошо знакомый ей фаэтон вывернул из-за угла и покатил прямо к ней.

Она побледнела. Пустой желудок сжало словно тисками. Она быстро наклонилась и подняла корзину, а грохот копыт становился все громче.

«Господи, прошу тебя, не дай ему меня увидеть!»

Едва она успела выпрямиться, держа в руке корзину, как роскошный фаэтон остановился рядом с ней. Она застыла на месте, зная, что ее мучитель получит удовольствие, если она побежит. Лучше остаться и дать ему отпор, как бы ни была ей неприятна их затяжная война. Она обернулась и приготовилась к сражению, когда сэр Долф Брекинридж соскочил на землю и направился, к ней.

Он был высок, смугл и мускулист, с коротко подстриженными волосами песочного цвета. Ухмыляющийся, наглый, он был воплощением того, что в свете называли «отталкивающим человеком». Именно таких мужчин должны были бояться девицы из «Пансиона миссис Холл».

— Не приближайтесь ко мне! — вскрикнула она, отступая.

— Хорошо, мэм, — ответил он, по-видимому, решив сегодня позабавиться тем, что будет ей подчиняться.

Он пошел к ней медленно — именно так, как делал это последние восемь месяцев. Еще в начале прошлой осени сэр Долф обнаружил, что она навсегда покорила его сердце. Бел не понимала, почему его выбор пал на нее. Возможно, таково было свойство его натуры — преодолевать сопротивление своей избранницы, а потом овладеть ею или уничтожить ее. Одно она знала наверняка: во всем, что с ней случилось, виноват только он.

Она отвернулась с независимым видом и пошла вперед, вцепившись в корзину с апельсинами. По запаху она чуяла, что Долф идет за ней следом: он всегда злоупотреблял одеколоном.

— Куда-то направляетесь, сердце мое?

Бел бросила на него испепеляющий взгляд и крикнула, обращаясь к прохожим:

— А вот апельсины!

Его дерзкая улыбка стала шире, обнажив сломанный зуб — такой же результат одной из его бесчисленных ссор, как и свернутый набок нос.

Долф гордился своими «боевыми» отметинами. Напрочь лишенный всяких комплексов, он сбрасывал с себя одежду при возникновении любой самой незначительной ссоры, чтобы дать обидчику возможность застыть в благоговейном восторге при виде его знаменитых шрамов. Но особенно Долф гордился тремя яркими рубцами, пересекающими его мускулистую грудь. Этот след оставил напавший на него в Альпах медведь, которого Долф так и не смог убить. Бел видела этот шрам. Он показал ей его в первый же вечер, когда они встретились. Она была изумлена и унижена — ведь они находились на балу у Ханта. Она тогда очень пожалела, что медведь не довел свое дело до конца.

Долф потер руки, делая вид, что дрожит.

— Сегодня прохладно. Спорю, что вы голодны.

— Апельсины! Сладкие апельсины, прямо из солнечной Италии!

— Это ваш последний шанс передумать и отправиться со мной в Брайтон. Я уезжаю завтра. Там будут и другие леди, если это вас беспокоит. — Он подождал, но она по-прежнему не обращала на него внимания. — Любовница принца-регента устраивает прием в фермерском доме на берегу моря. Приглашен я и мои друзья…

— Апельсины, пенни за штуку! Он вскричал в отчаянии:

— Неужели вам безразлично, что из всех женщин в мире, которыми я могу обладать, я выбрал именно вас?

— Если вы намереваетесь каждый день являться сюда и надоедать мне, могли бы по крайней мере купить апельсин.

— Одно пенни, верно? Извините, я не ношу при себе мелочи, — бросил он с презрительным смешком. — К тому же от апельсинов у меня крапивница, и потом, с чего это я стану вам помогать? Вы капризное создание и вечно от меня убегаете. Сколько еще времени вы собираетесь меня отталкивать?

— Пока это помогает, — проворчала она.

Долф плотоядно засмеялся. Грум вел за ними лошадей, впряженных в разукрашенный фаэтон, держась на почтительном расстоянии.

— Бел, милочка, вы благородная добыча, но пора кончать эту комедию. Вы доказали, что так же находчивы, как и упрямы, и так же умны, как и красивы. Каждое мое поползновение вы отвергали с восхитительной решимостью. Я аплодирую вам. А теперь, ради Бога, кончайте с этой чепухой, и я провожу вас домой. Вы сами себя позорите.

— Это честная работа, — ответила она гордо. — А вот апельсины!

— Вы сомневаетесь в моей привязанности?

— Привязанности? — Она повернулась к нему и поставила корзину на землю так резко, что апельсины рассыпались по тротуару. — Вспомните, что вы сделали со мной и моим отцом! Если человек вам дорог, вы не станете разрушать его жизнь!

— Я отнял у вас ту жизнь, чтобы дать вам лучшую! Я намерен сделать вас графиней, неблагодарная вы девчонка!

— Я не хочу быть графиней, Долф. Я хочу одного — чтобы вы оставили меня в покое.

— Ах, как мне надоело ваше жеманство! — фыркнул он, хватая ее за руку. — Вы моя. Это просто вопрос времени.

— Оставьте меня в покое сию же минуту!

Он сжал ее руку сильнее.

— Ничто не остановит меня, и со временем я вас завоюю, Бел. Неужели вы этого еще не поняли? Мои поступки говорят о моей любви.

— Ваши поступки говорят о том, что вы себялюбивы сверх меры.

От злости его глаза сузились, превратившись в щелки.

— Будьте же справедливы…

— Справедлива? — воскликнула она. Он отпустил ее руку, и она отпрянула. — Вы сделали так, что моего бедного отца бросили в тюрьму! Вы сделали так, что меня уволили из учебного заведения. Вы сделали так, что мы остались без крыши над головой!

— И все это вы можете обрести снова — и очень легко! — Он щелкнул пальцами, обтянутыми кожаными перчатками, с вожделением глядя на нее. — Сдавайтесь. Скажите, что будете моей женой. На этот раз вам не удастся так просто от меня отделаться, Бел. Ведь больше я не делаю вам неприличных предложений, — добавил он с легким неудовольствием.

— Вы намеревались жениться на дочери лорда Колдфелла.

— Что я буду делать со слабоумной глухонемой женой? Осмелюсь заметить, я заслуживаю лучшего.

— Вы недобрый, Долф. Вы знаете, что я помолвлена с капитаном Брейденом. — Она несколько преувеличила истинное положение дел, поскольку их долгая влюбленность не привела пока к официальной помолвке.

— Брейден! Не называйте при мне этого имени. Он ничто! Его, может, и в живых уже нет.

— Он жив. Я просматривала список в «Тайме» после битвы под Тулузой.

— Тогда где же он, Бел? Где ваш герой? В Париже? Празднует с французскими шлюхами возвращение короля Людовика? Почему я не вижу его здесь, если он вас так любит?

— Он приедет, — произнесла она с убежденностью, которой на самом деле не испытывала.

— Вот и славно, потому что я жду не дождусь, когда встречусь с этим малым и поколочу его. Вы не выйдете за него.

— Я не выйду за вас! Я слишком хорошо знаю, что вы за человек. — И, взяв корзину под мышку, она вздернула подбородок и пошла дальше.

— Ах, какая гордая девчонка! — сердито фыркнул он. — Ладно. Вы все еще не хотите покориться мне. Но скоро это произойдет. Я уверен.

— Никогда. Вы напрасно теряете время.

— Милая, глупая, красивая мисс Гамильтон, — он окинул ее фигуру взглядом собственника, — вы утверждаете, что знаете мой характер. Неужели вы не видите, что чем упорнее вы бежите от меня, тем сильнее меня распаляет эта погоня?

Она отступила на шаг, схватила апельсин, собираясь швырнуть им в этого человека, чтобы отогнать его, как отгоняют собаку.

Долф с гаденькой ухмылочкой достал сигару.

— До следующей встречи, дорогая. Я уезжаю в Брайтон и пробуду там пару недель, но не сомневайтесь — я вернусь.

Он разжег сигару, выдохнул дым в лицо Бел и уселся в фаэтон. С громким хохотом он стегнул кнутом лошадей, и они пустились в галоп.

Когда Бел наконец продала оставшиеся апельсины, оказалось, что настало время ежедневного посещения отца во «Флите», куда он был заключен с самого Рождества за долг, примерно равный трем тысячам фунтов. Дорога до массивного здания из красного кирпича на Фарингтон-стрит была долгой. Бел озябла, и ноги ее в дырявых туфлях промокли и замерзли. По дороге она вспоминала уютный, удобный, увитый розами домик, в котором жила в Келмскоте, старинной деревушке на Темзе, в нескольких милях от Оксфорда.

Ее отец был ученым и, по общему мнению, довольно эксцентричным человеком. Ничто так не любил Альфред Гамильтон, как проводить дни, погрузившись в старинные манускрипты, украшенные цветными рисунками, или сидеть часами в вызывающей благоговейный восторг Бодлиановской библиотеке Оксфордского университета. Они с отцом жили спокойно и безмятежно, жизнь их протекала с неторопливостью речного течения, но потом появился Долф запугав их кредиторов, вынудил их начать преследование ее отца за долги. Папа всегда был беспомощен в житейских делах. Бел попыталась разобраться, как у них обстоит дело с финансами, но ее отец, будто напроказивший ребенок, скрыл от нее, что почти все имеющиеся у них средства тратил на старинные иллюстрированные манускрипты, отказаться от которых было выше его сил. В результате он оказался во Флитской тюрьме.

Быстро перебравшись в Лондон, чтобы быть поближе к нему, Бел нашла работу в шикарном «Пансионе миссис Холл для благородных девиц». Она надеялась как-то уладить их неприятности, но тут Долф ухитрился сделать так, что ее уволили. Он хотел, чтобы она оказалась беспомощной и лишенной средств к существованию, и тогда ей ничего не останется, как только обратиться за помощью к нему. Нет, решила она, этого не будет никогда.

Подойдя к воротам Флитской тюрьмы, Бел еще раз мысленно прорепетировала просьбу к надзирателю предоставить ей кредит всего лишь на две недели, чтобы она смогла накопить денег и расплатиться за камеру отца.

Чем ближе она подходила к огромным дверям, тем неувереннее себя чувствовала. Трезвый ум подсказывал ей, насколько мала вероятность, что какая-либо мольба в состоянии разжалобить этого увальня с лицом, покрытым шрамами. Сам Господь, распятый на кресте, наверное, не смог бы растрогать надзирателя Флитской тюрьмы, ожесточившегося, как она слышала, за те годы, когда он работал в каторжной колонии Нового Южного Уэльса. Говорят, он даже управлял женской тюрьмой, так что Бел и не надеялась, что с ней будут обращаться по-рыцарски, исходя из ее статуса благородной леди.

Многие тюремщики и сторожа уже знали Бел и привыкли к ее ежедневным посещениям. Один из них провел ее через длинный вестибюль. Когда они проходили мимо кабинета надзирателя, она услышала его низкий грубый голос через открытую дверь — он деловито отчитывал кого-то из подчиненных, ссылаясь на кодексы и устав, а провинившийся стоял перед ним навытяжку, не смея вздохнуть. При мысли о том, что придется отдаться на милость такого человека, она задрожала от страха.

Съежившись, она шла за сторожем к камере отца, хотя теперь уже и сама знала туда дорогу. Подойдя к крепкой деревянной двери, она устало протянула сторожу положенную плату. Он сунул ее в карман и, хмыкнув, повернул ключ и впустил ее внутрь.

Войдя, она увидела, что ее отец, Альфред Гамильтон — мечтатель, скрипач, ученый, специалист по средневековью, — полностью поглощен одной из редких и ценных рукописей, которую он взял с собой в долговую тюрьму. На носу у него примостились круглые очки. Снежно-белые волосы, густые и кудрявые, торчали во все стороны из-под его любимой бархатной фески.

— Добрый день! — окликнула его Бел.

Услышав ее приветствие, он посмотрел на нее взглядом человека, которого резко вырвали из сладкого сна. Потом его морщинистое розовощекое лицо расплылось в улыбке, словно он не виделся с дочерью всего лишь накануне.

— Что за свет проникает в мое окно? Да ведь это же Линда-Бел!

— Ах, папа! — Она подошла к нему и обняла. Он звал ее Линда-Бел с тех пор, как она была ему по колено, и это было так типично для него, потому что он, кажется, всегда все делал наоборот. Он снова сел на свой стул. Она встала рядом и нежно погладила его по плечу. — Как сегодня с вами обращались? Вам приносили обед?

— Да, тушеную баранину. Боюсь, что скоро я превращусь в ирландца, так много я ем баранины! — фыркнул он, хлопнув себя по бедрам. — Как бы мне хотелось съесть славный английский бифштекс! Ах, тушеная говядина и несколько булочек на обед вроде тех, что ты пекла, — пища богов!

— Ну что ж, если самая большая из ваших горестей — отсутствие говядины, значит, все на так уж плохо.

— Все отлично, моя дорогая, хотя не каждый здесь может сказать такое. Знаешь, еще сегодня я спустился во двор и увидел столько вытянутых физиономий, что взял скрипку и развлекал весь квартал мелодиями севера. И некоторые даже принялись отплясывать кадриль. Не постесняюсь сказать, что меня наградили бурными аплодисментами!

— Замечательно! — засмеялась Бел. Она знала, что ее старый отец очаровал большую часть сторожей и заключенных своим жизнерадостным, благородным нравом, игрой на скрипке и рассказами о подвигах прежних времен, о драконах и рыцарях, о девичьей красоте, помогая заключенным коротать часы бесконечной скуки.

Теперь заключенные посильнее и кое-кто из сторожей подобрее присматривали за ним, но «Флит» не клуб для джентльменов, и ее джентльмен-отец никогда еще не оказывался в таком месте. Эти мысли постоянно отягощали ее голову, и смех ее замер.

Отец спустил очки на нос и уставился на дочь.

— Ну-ну, знаю я этот взгляд. Тебе не следует тревожиться из-за меня, благородная девица. Тучи рассеются. Так всегда бывает. Заботься о себе и своих юных подопечных. Учительство — самая благородная профессия в цивилизованном мире. Помни, что, после того как твои глупышки научатся правильно держаться и ходить, им нужно рассказать, что еще ни одна юная леди не умерла в тот момент, когда сняла книгу со своей головы и ради разнообразия раскрыла ее и начала читать. Именно так я обучал тебя.

— Да, папа. — Она отвела взгляд.

Отец ее был неисправимым оптимистом, но, разумеется, он не был бы так весел, если бы она не скрывала от него правду. Твердо решив не тревожить его, она все время притворялась и напускала на себя храбрый вид. Она не сказала ему, что ее уволили из пансиона.

— Не забывай о Мильтоне, — добавил он. — «Разум сам по себе, и он сам может обратить рай в ад, а ад в рай». Ты смотришь на эти четыре стены и видишь тюремную камеру, а вот я вижу кабинет чародея, — сообщил он и улыбнулся. — Ах, папа! Просто… просто я не знаю, что мне сделать, чтобы вызволить тебя отсюда. Такая большая сумма! Ты мой отец, и я никогда не стану тебя упрекать, но порой я думаю… что лучше бы ты продал эти манускрипты, вместо того чтобы дарить их Бодлиановской библиотеке.

Кустистые белые брови сошлись на переносице.

— Продать? Стыдись, дочь моя! Подумай, что ты говоришь! Это бесценные произведения искусства, которые я спас из рук бессовестных торгашей. Можно ли продать красоту? Можно ли продать истину? Эти книги — достояние всего человечества.

— Но чтобы купить их, ты потратил деньги, предназначенные на квартирную плату, экипаж и питание, папа!

— И поэтому я и должен пострадать за свои убеждения, верно? Я считаю, что нахожусь в прекрасном обществе — рядом со мной святой Павел, Галилей. А ты имеешь все необходимое, не так ли? В пансионе у тебя есть комната, стол и прекрасное общество.

— Ну да, только…

— Так не тревожься же о моем благополучии. В этой жизни нужно сделать свой выбор и платить за это. Я не боюсь, что бы ни сулила мне судьба.

— Да, папа, — пробормотала она, опустив голову. Его лекция, основанная на самообмане, измучила ее, но ей и в голову не пришло попрекнуть его тем, что за его удобную жизнь в «кабинете чародея» заплачено ее тяжелым трудом. Она быстро с ним распрощалась. Ее отцу, без сомнения, не терпелось вернуться к работе над старинным текстом. Она поцеловала его в щеку и пообещала, что зайдет завтра. Он ласково погладил ее по голове, и тюремщик открыл ей дверь.

Спускаясь вслед за ним по лестнице, она собиралась с духом. Сейчас ей предстояло встретиться с надзирателем. Дверь в конце длинного вестибюля была открыта. Она видела, как заключенные не спеша возвращались в свои камеры. Снова пошел дождь. Бел горько вздохнула, вспомнив о своих дырявых башмаках и долгой дороге домой.

Она дотронулась до плеча сторожа:

— Могу я поговорить с надзирателем наедине?

— Ну конечно, барышня. Он будет счастлив повидаться с вами наедине, — ответил сторож с понимающей улыбкой.

Бел нахмурилась, услышав это, но сторож уже открывал дверь конторы. Когда она вошла, надзиратель встал и сурово посмотрел на нее. Сторож вышел и аккуратно закрыл дверь.

— Спасибо, что разрешили мне повидаться с вами, — взволнованно начала она: — Я мисс Гамильтон. Мой отец, мистер Альфред Гамильтон, находится в камере 1-12-Б. Вы не возражаете, если я сяду?

Он кивнул ей четко, по-военному. Она села на стул, стоявший рядом с его столом. Оглядела маленькую, тесную, мрачную контору. Здесь была прикрепленная к стене подставка для ружей, ящик с амуницией, а на стене висел свернутый в кольцо кнут.

— Какое у вас дело? — спросил он отрывисто и нетерпеливо; в его грубом голосе слышался австралийский акцент.

— Видите ли, сэр… дело в том… боюсь, что в этом месяце я не смогу заплатить за камеру отца. Мне… мне очень жаль, и я обещаю, что такого никогда больше не повторится, но если бы вы согласились подождать недели две, я смогла бы позже выплатить все сразу…

Она запнулась, увидев, как посуровело его лицо с обветренной кожей. Судя по его скептическому взгляду, он, наверное, подумал, что она потратила деньги на джин или на что-то столь же недостойное.

— Здесь не ссудная касса, мисс.

— Я знаю, но… неужели ничего нельзя сделать? — Она попыталась улыбнуться ему очаровательной улыбкой. — Я уже устроилась на работу, но моим юным друзьям понадобились зимние башмаки… — Она замолчала и взглянула на него. — Я в отчаянном положении, сэр. Вот и все, что я могу сказать.

— А что, у вас нет родственников-мужчин, чтобы вам помочь? Братьев? Дядьев? Мужа?

— Нет, сэр, я совсем одна.

Его взгляд скользнул вниз.

— Ну что ж, давайте глянем. — Он сел за стол и пролистал конторскую книгу, а потом нашел нужный столбец. — Вроде бы у вас никогда не было задолженности в платежах.

— Я делала все возможное, — сказала она с надеждой.

— М-м-м… — Он бросил на нее взгляд, и в его холодных стеклянных глазах мелькнуло нечто такое, отчего она даже отпрянула назад. — Ну ладно. — Он погладил шрам на щеке. — При таких обстоятельствах, надеюсь, мы сможем достичь соглашения, которое удовлетворит нас обоих. Дайте-ка мне подумать. Джонс! — внезапно рявкнул он, призывая своего помощника. — Вызовите мой экипаж для этой девушки.

— Сэр? — изумленно посмотрела на него Бел.

Когда помощник вышел, надзиратель повернулся к ней.

— Вы каждый день приходите пешком, мисс Гамильтон, я это заметил. На улице льет как из ведра. Мой помощник отвезет вас домой.

— Благодарю вас, сэр, вы очень добры, но в этом нет необходимости…

— Нет, есть. Всего хорошего. — Кивнув ей, надзиратель вернулся к работе.

— Всего хорошего, — растерянно ответила она и встала. Поеживаясь от смущения, Бел пошла к выходу. Ей не хотелось ехать в экипаже этого человека. Это было неприлично. Но с другой стороны, ей также не хотелось обижать его, поскольку он держал в своих руках судьбу ее отца. Стоя под сводчатым входом, она нерешительно закусила губу. Шел дождь, холодный и унылый. Она была весьма практичной девушкой. Что, если она заболеет, добираясь до дому в такую погоду? Она не может позволить себе ни одного дня без работы. И потом, ведь этого человека не будет в экипаже рядом с ней.

Подъехал обшарпанный экипаж, его тянула старая кляча с проваленной спиной. Возница в промокшем цилиндре поманил ее к себе. Поколебавшись мгновение, она пересекла тротуар, села в экипаж и сказала вознице свой адрес. Воплощенная наивность!

Герцог Хоуксклиф, приезжая в Лондон, жил в роскошном городском дворце с видом на Грин-парк. Окруженный каменной стеной, увенчанной чугунными пиками, Найт-Хаус — «Рыцарский дом» — сверкал огнями среди черной сырой апрельской ночи, великолепный, равнодушный, неприступный и холодный.

Длинные тени фонарей обрисовывали элегантную симметрию его безупречного фасада; черные ньюфаундленды и злобные мастифы мягко ступали по ухоженному саду, вынюхивая незваных гостей, хотя вокруг огромного особняка все было спокойно. Полная тишина царила везде, начиная с парадной двери, ведущей в богатый просторный вестибюль с хрустальными люстрами, а оттуда дальше, в отделанные мрамором коридоры.

Слуги, проворные и молчаливые, убирали со стола, за которым их хозяин только что отобедал — как всегда, в полном одиночестве.

Теперь он сидел у великолепного фортепьяно, стоящего в углу просторной библиотеки. Будучи в какой-то мере коллекционером и ценителем музыки, он владел несколькими подобными инструментами. В бальном зале у него стоял рояль работы Клементи, в гостиной — большой «Бродвуд», в музыкальной комнате — «Вальтер» и милый старинный клавесин; но «Граф», король фортепьяно, был его гордостью и радостью. Впрочем, никто этих инструментов не видел: он держал их запертыми в комнатах, куда никогда никого не приглашал. Любой другой, заплативший такие деньги за фортепьяно, конечно же, выставил бы их напоказ в одном из своих великолепных салонов, но Хоуксклиф считал музыку очень личным делом, и, кроме того, слушать мощный голос Графа было просто некому.

Он нежно прикасался к клавишам рояля одной рукой и думал о том, что теперь не может обрести утешение даже в музыке. Все развлечения были забыты. Сегодня вечером в палате лордов состоится заседание, но он не мог заставить себя пойти даже туда.

Ссутулившись, он смотрел на блестящие клавиши. На лице его играли слабые отсветы огня, горевшего в камине, но этот огонь не мог растопить лед в его сердце, воцарившийся там три недели назад, когда он узнал, что Люси исчезла.

Сжимая в руке серебряный медальон с ее портретом, он с трудом оторвал от него тоскующий взгляд и протянул руку за бокалом бренди, стоявшим на крышке фортепьяно. Подняв бокал, он стал рассматривать цвет пламени сквозь бренди. Это цвет ее волос, подумал он. Но нет, ее длинные пряди были краснее, не розово-белокурыми, а глянцевито-каштановыми.

Кем, чем и где он был до того, как Люси Колдфелл вошла в его жизнь и забрала себе его сердце? Ах да, он искал себе жену.

Он пил бренди, вспоминая, как впервые увидел молодую супругу Колдфелла. «Вот женщина, на которой я должен был жениться», — сказал он себе тогда.

Но было слишком поздно.

Слишком поздно, чтобы любить ее. Слишком поздно, чтобы ее спасти.

Внезапно он встал и со всей силы швырнул бокал в огонь. Бокал разбился, и от остатков алкоголя огонь в камине ярко вспыхнул.

Дрожа от ярости из-за той информации, которую он получил сегодня от Колдфелла, он зашагал по комнате, без всякой жалости топча обюссонский ковер. Подойдя к камину, он оперся о резную каминную полку и задумчиво потер губы кулаком.

Когда-то он был представлен сэру Долфу Брекинриджу, грубому похотливому хвастуну, племяннику Колдфелла. Он, разумеется, был наслышан об охотничьих приключениях Долфа. Баронета знали как первоклассного стрелка. Еще его знали как светского человека, живущего не по средствам, и по этой причине Хоуксклиф полагал, что Долф очень хочет войти в права наследства в качестве нового графа Колдфелла.

Хоук не знал и вряд ли осмелился задаваться вопросом, может ли Джеймс в его годы зачать ребенка, — ведь библейский Авраам сумел это сделать, не так ли? Единственное, что он знал, — что если Люси понесет от Колдфелла, их сын, а не Долф будет графским наследником. И вот, имея возможность свободно появляться на землях своего дяди, Долф вполне мог встретиться с Люси наедине; будучи отличным охотником, он, естественно, прекрасно умел убивать; и поскольку он опасался беременности графини, значит, у него были веские мотивы удалить Люси с дороги, ведущей к богатству и титулу.

Хоук подумал, не нанять ли сыщика с Боу-стрит, чтобы тот расследовал это дело, но решил, что оно слишком личное и не следует поручать его постороннему.

Он ненадолго заехал в «Уайте» и после нескольких небрежно заданных вопросов выяснил, что принц-регент устраивает в Брайтоне очередной прием. Все прожигатели жизни, которые стараются не отставать от обитателей Карлтон-Хауса — резиденции принца, — последуют туда за ним, и среди них будет Долф со своими приятелями.

Он сойдет с ума, если не узнает правду, но нельзя же просто пойти и излить свою ярость, бросаться дикими обвинениями, не имея доказательств, — обвинениями, которые затрагивают жену другого человека. Такое необдуманное поведение с его стороны породит в обществе водоворот сплетен, а скандалы, видит Бог, — это единственное, чего он терпеть не может.

Он обязан постоянно помнить об имени, которое носит, о своей репутации и о репутации братьев и младшей сестры. Через год или около того Джасинда начнет выезжать, и он не хотел, чтобы ее коснулось даже пятнышко скандала.

Нельзя также ставить под удар свои политические Цели. Сейчас Хоук входил в советы целой дюжины парламентских комиссий; его репутация честного человека переросла во власть и влияние, позволяющие проталкивать законопроекты через обе палаты. Кроме того, если он преждевременно выступит со своими обвинениями, Долф проскользнет у него сквозь пальцы и в результате он останется в дураках.

Скрестив руки на груди, он задумчиво смотрел на ковер. Рассудок утверждал, что один шанс из ста за то, что смерть Люси последовала в результате несчастного случая, как об этом говорили в полиции. Будучи человеком справедливым, он рассматривал любую проблему беспристрастно и объективно.

Придется идти обходным путем. Сначала следует изучить Дол фа, быть может, для виду даже подружиться с ним, пока не отыщется способ загнать его в угол. Слабости есть у всех. Он узнает слабые струны Долфа и будет играть на них до тех пор, пока тот не признается в убийстве. Так или иначе, он добьется от него правды.

Терпение!

Определив план дальнейших действий, Хоук послал лакея, дежурившего в коридоре, за своим камердинером.

Решено: на рассвете он едет в Брайтон.

Слабый свет сальной свечи мерцал в комнате Бел, когда она кончила чинить сорочки — она выполняла поденную работу.

Наконец она встала, распрямила ноющую спину и взяла свой плащ из серой шерсти. Она обещала прачке, что вернет сорочки сегодня, чтобы их можно было накрахмалить, выгладить и утром отдать владельцу. Перекинув починенные сорочки через руку, она заперла дверь и, накинув на голову капюшон, вышла на темную улицу.

Безлунная апрельская ночь была темной, как деготь. Температура понизилась градусов на десять, было очень холодно. Изо рта у нее вылетал парок, видимый в свете единственного фонаря на углу, но, оглядев квартал, Бел не увидела ночного сторожа. Днем эти сторожа досаждали ей, вечно прогоняя ее и посылая торговать апельсинами в другое вето, но по ночам их присутствие ее радовало.

Затянув потуже завязки плаща на шее, она торопливо двинулась вперед. Дойдя до полуразвалившейся обшарпанной лавки, торгующей джином, она перешла улицу и осторожно пошла по другой стороне, прячась в тени домов. Она старалась держаться подальше от подвыпивших мужчин, которые, как правило, ведут себя неприлично.

Наконец она добралась до прачечной и, облегченно вздохнув, вошла внутрь. Хозяйка прачечной внимательно осмотрела работу, удовлетворенно кивнула, дала ей несколько сорочек на завтра и протянула деньги. Бел спрятала монеты в маленький кожаный кошелек, висевший у нее на поясе под плащом. Глубоко вздохнув, она снова накинула на голову капюшон, пожелала хозяйке прачечной доброй ночи и с трудом заставила себя выйти в ночной холод.

До лачуги, которую она теперь называла своим домом, было всего четверть часа ходу. Жирный желтоватый туман плыл над улицей, скрадывая все звуки и искажая очертания предметов, и ей казалось, что ее шаги звучат невыносимо громко в узких кривых улочках городской трущобы. Оглянувшись, она пошла быстрее.

Мимо скользнула полосатая уличная кошка. Из маленького окошка сверху донесся громкий смех. Она скользнула взглядом по окну, завернула за угол, и в это мгновение кто-то схватил ее за плечи.

Ее испуганный крик заглушила грубая мозолистая рука.

Она начала вырываться, наугад нанося удары по схватившей ее железной руке, а незнакомец в это время тащил ее в темный переулок.

— Заткнись! — прорычал мужчина и с силой толкнул ее к стене.

Она едва устояла на ногах. Подняв широко раскрытые от ужаса глаза, она узнала тюремного надзирателя, который был настолько пьян, что еле держался на ногах.

Внезапное озарение пронзило ее сердце и лишило возможности двигаться. Поездка в экипаже…

Все было продумано заранее.

— Привет, милашка, — с трудом выговорил он, грубо притиснув ее к стене, словно она была одним из его непослушных узников.

Бел с трудом сглотнула. Ее била дрожь, и она никак не могла с ней справиться. Она попробовала уклониться, скользнув по стене в сторону, но он уперся волосатой рукой в стену и отрезал ей путь к отступлению. Другой рукой он коснулся ее волос. Улыбнулся. Она всхлипнула.

— Я же сказал, что мы договоримся, верно? Все будет хорошо, девочка. До тех пор, пока я буду получать от тебя то, что мне нужно.

— Нет! — вскрикнула она жалобно.

— Да, — хрипло сказал он, наклонился и попытался поцеловать ее своими вонючими губами.

Отвернув от него лицо, она закричала, но он заглушил ее крик, снова зажав ей рот рукой. Его свободная рука, горячая и грязная, схватила ее за горло, и он потерся о нее, царапая колючей щетиной ее ухо. Охваченная ужасом, она сжалась, глаза ее наполнились слезами.

— А теперь, девочка, будь умницей, не мешай мне, — проскрежетал он голосом, похожим на ржавое железо. — Ты ведь знала, что тебя ждет.

И он прижал ее руки к стене у нее над головой.

То, что происходило в следующие несколько минут, она помнила как в тумане.

В глазах у нее потемнело, она слышала, как громко стучит ее сердце. Она всхлипнула и заставила себя смотреть на звезды, крохотные холодные пятнышки света, похожие на булавочные головки. Металлическое позвякивание огромного кольца с ключами, которое он носил на поясе, проникало в охвативший ее дикий, черный ужас и не давало лишиться рассудка, пока надзиратель прижимал ее к холодным острым кирпичам, рвал ее платье и делал ей больно. Потом где-то глубоко внутри вспыхнула боль — такая, какой она никогда не испытывала; боль ослепила ее, как молния, острая, как будто ей в живот всадили нож. Надзирать хрюкнул и внезапно обмяк, тяжело дыша; хватка его ослабла. Бел вырвалась и побежала прочь; из горла ее рвался крик.

— Только вякни кому-нибудь — и я с твоего папаши три шкуры спущу! — негромко крикнул он ей вслед.

Ослепшая от слез, в разорванной одежде, со спутанными волосами, она бросилась на людную улицу, освещенную фонарями. Она не помнила, как ее увидел ночной сторож, принявший ее из-за дикого, полубезумного вида за перебравшую джину проститутку и препроводивший в дом для перевоспитания таковых. Она не помнила женщин, которые помогли ей там. Она помнила только, как просидела чуть ли не три дня на койке, прислонившись к голой стене и подтянув колени к подбородку, снова и снова думая лишь об одном: «Это единственное, для чего я теперь гожусь».

Жизнь, которую она знала, закончилась навсегда.

Она — строгая, всеми уважаемая мисс Гамильтон — знала лучше, чем кто-либо, что существует четкая линия, отделяющая ее прошлую жизнь благовоспитанной девицы от той, что ждала ее впереди, — жизни уличной девки, которой никогда не смыть с себя позор.

Столетия прошли с тех пор, когда она была благородной дворянкой из деревни Келмскот, наносила визиты соседям, давала уроки деревенским детям в воскресной школе и посещала время от времени танцевальные вечера. Теперь она стала существом низшего сорта, такой же никому не нужной и падшей, как и те проститутки, которые приходили в этот дом в поисках пищи и крыши над головой и лечились ртутью от своих ужасных болезней.

Деваться ей было некуда. Пойти повидать отца — об этом не могло быть и речи. Она даже не смела пожаловаться на насильника, поскольку он, будучи надзирателем главной лондонской тюрьмы, без сомнения, имел друзей на Боу-стрит. Она даже не могла помешать ему снова проделать с ней то же самое.

На третий день одна из проституток попыталась заговорить с Бел, когда та лежала скрючившись и бессмысленно глядя в стену.

— Будь у меня такая же внешность и манеры знатной леди, как у тебя, я бы пошла в дом Харриет Уилсон и нашла себе покровителя — богатого лорда, не меньше. И шикарно зажила бы!

После этих слов Бел наконец очнулась.

Она уже слышала это имя, которое в приличных домах произносили не иначе как шепотом. Божественная Харриет Уилсон была самой великой женщиной легкого поведения в Лондоне.

Она и ее сестры были куртизанками, настоящими жрицами любви. Каждую субботу они устраивали у себя дома вечера. Вечера эти, как говорили, занимали в сердцах самых богатых и влиятельных мужчин второе место после «Уайтса». Ходили слухи, что этим сомнительным обществом не брезговали и принц-регент, и мятежный поэт лорд Байрон, и даже сам великий Веллингтон.

В таких кругах вращался и Долф. Ну что ж, ведь можно стать содержанкой его главного врага, подумала она, и холодная улыбка осветила ее застывшее лицо. Он будет унижен, как она сейчас, беспомощен и разъярен, когда увидит, что она предпочла сделаться девкой другого, лишь бы не стать его женой. Потому что в конце концов во всех ее несчастьях был виноват именно Долф.

Покровитель. Восхитительное слово.

Кто-то, кто поможет ей, прогонит все ее страхи. Кто-то, кто будет добр и не причинит ей зла, От этой мысли, дикой, разрушительной, у нее зазвенело в голове. А почему бы и нет? Она уже и так слишком низко пала. Она так опозорена, что на ней не женится даже Мик Брейден, если когда-нибудь он вернется к ней.

Какая же она дура! Если бы не глупая надежда на его возвращение, она могла бы стать женой другого и не испытала бы всех тех бед, которые свалились на нее в последнее время. Ну что ж, Харриет Уилсон, надо полагать, научит ее, как защищать себя в подобных случаях.

Бурлящая ненависть требовала выхода.

Она слишком горда, чтобы отдаться на милость известной жрицы любви, но можно подойти к ней с деловым предложением. Если она пообещает Харриет Уилсон какой-то процент с тех сумм, которые будет получать от будущего покровителя, эта женщина наверняка согласится обучить ее мастерству куртизанки. Что ей терять?

Бел собрала свои немногочисленные пожитки; руки у нее дрожали — до того дерзким было принятое решение. Она была охвачена такой холодной и дикой яростью, что готова была крушить все вокруг. Она поблагодарила добрых людей, которые присматривали за ней последние три дня, и спросила у уличной шлюхи, где живет Харриет Уилсон.

И вот в день, когда солнце на небе то пряталось за облака, то вновь согревало землю своими лучами, она отправилась навстречу своей судьбе. Ей предстоял долгий путь из Сити до роскошного округа Марилебон, к северу от Мей-фэра, где сейчас прокладывали дороги и строили просторные террасы в новом Риджент-парке. Ненависть ее сжалась в тугой комок и согревала сердце. Она не ела два дня, но физический голод не мог сравниться с другим голодом — жаждой мщения.

Покровитель. Восхитительное слово.

Он не должен быть красив. Он не должен быть молод, думала она, быстро шагая по улицам. Она шла не оглядываясь, крепко обхватив себя руками. Он не должен осыпать ее драгоценностями и окружать роскошью.

Он должен быть просто мягким, не делать свое покровительство слишком неприятным для нее, должен помочь ей вызволить отца из «Флита» и быть рядом с ней, когда она встретится с той отвратительной скотиной.

Если судьба пошлет ей такого человека, с горечью поклялась она небесам, то теперь, когда она все равно пала, она щедро оплатит его помощь.

Глава 2

В Брайтоне дул бодрящий бриз с моря, и Хоук обнаружил, что здесь ему дышится легче. Была ли причиной этого удаленность от лондонской толпы и всех мест, напоминавших о ней, или влияние спокойного, величавого моря, но горе, сжимавшее его сердце, несколько ослабило свою хватку.

Вечера он посвящал расследованию, но по утрам в теплые апрельские дни одиноко бродил босиком по песку, закатав штанины. Далеко от Променада и купальных кабинок, здесь, где был слышен только шум моря и крики чаек, он чувствовал, что исцеляется, наливается силой.

Его новый приятель Долф Брекинридж намеревался побывать сегодня вечером на концерте в «Риджент-Гарден». И Хоук тоже решил отправиться туда.

Поощрять многочисленные беспутные привычки баронета оказалось делом более легким, чем предполагал Хоук, хотя заводить разговор о Люси было пока преждевременно — это могло вызвать подозрения. Прожигатели жизни, среди которых он теперь вращался, частенько подшучивали над его высокой моралью, и ему приходилось с этим мириться. В общем же они считали, что его неожиданное появление в их среде возвышает их в глазах света.

На приемах, которые устраивал в Брайтоне принц-регент, было так много гостей, что Хоук, никем не замеченный, лениво бродил из комнаты в комнату, а потом выходил на подстриженный газон, где играл немецкий оркестр. Однажды ему повезло — он наткнулся на Долфа, стоявшего в углу террасы и задумчиво смотревшего на море.

Может статься, сегодня, после того как он уже десять дней взращивает дружбу с баронетом, он отыщет наконец искомый ключ. Хоук не торопясь подошел к нему, пряча отвращение за безупречным фасадом сдержанного расположения.

— Брекинридж.

— Хоуксклиф, — пробормотал Долф, тяжело вздохнув, и отпил из бутылки.

«Пьян, — подумал Хоук. — Превосходно».

— Что-то неладно, старина?

Долф искоса взглянул на него; его глаза с тяжелыми веками казались сейчас более пустыми, чем всегда.

— Вы когда-нибудь были влюблены, Хоуксклиф? Сунув руки в карманы, Хоук равнодушно посмотрел на море.

— Нет.

— Я так и думал, ведь вы такая холодная рыбина, — проворчал Долф, который был до такой степени пьян, что уже не замечал оскорбительности своих высказываний. — Держу пари, вы родились под знаком Сатурна.

Хоук поднял бровь:

— Господи, неужели вы влюбились, Брекинридж?

— Хоуксклиф, — ответил тот, — я нашел бриллиант.

— А, это та брюнетка, которая сидела у вас на коленях после спектакля?

Долф потряс головой и лениво махнул бутылкой.

— Это так, от скуки. Нет, я нашел самую красивую, очаровательную, желанную, умную, милую девушку на свете. Я знаю… такую любовь, — проговорил он, прижимая бутылку к сердцу, — какую вы и представить себе не можете.

Хоук уставился на него, пораженный. До сих пор он еще не слышал, чтобы этот человек говорил о чем-то с такой страстью, разве что об охоте, лошадях и собаках.

— Расскажите.

— Вы должны увидеть ее, — продолжал Долф. — Нет… нет… — тут же спохватился он, — я никому не позволю познакомиться с ней, пока не женюсь на ней. Я прячу ее от всех. Видит Бог, вы наброситесь на нее с вашим герцогством и знатным именем и попытаетесь украсть ее у меня, — заявил он, пьяно захихикав. — А не вы, так кто-нибудь из ваших несносных братье.

— Это что, такое сокровище, да?

— Большее, чем вы когда-нибудь найдете, — высокомерно заявил Долф и снова глотнул из бутылки.

— А у вашего ангела есть имя?

— Белинда.

— Когда же свадьба?

Долф тяжело вздохнул:

— Она не хочет. Пока.

— Вы шутите, — мягко сказал Хоук.

— Ничего, со временем захочет, — заверил его Долф. — Полагаю, она так соскучится по мне, пока я в отъезде, что передумает к моему возвращению в Лондон.

— Ну что же, желаю вам всяческих успехов в этом деле, — весело проговорил Хоук и отвернулся; глаза его сузились.

Точное попадание, подумал он.

Дав Белинде достаточно времени, чтобы она прочувствовала, какое это несчастье — существовать без него, Долф Брекинридж вернулся в Лондон, преисполненный того азарта, который испытывает охотник в разгар погони. Лисицу загнали в угол. Бежать ей некуда.

«Какой это будет отличный трофей!» — думал он, нахлестывая кнутом лошадей. Белинда заставила его погоняться за ней, но вынужденная разлука, которой он ее подверг, не могла не сломить ее сопротивление. Он надеялся, что найдет ее податливой и покорной. Если же нет, тогда придется придумать какое-то новое средство, чтобы положить конец ее глупым попыткам прожить без него.

Пробираясь по городу в своем фаэтоне, он нимало не заботился о том, чтобы не столкнуться с другими экипажами или не задавить пешеходов огромными грохочущими колесами. Торопясь отыскать Белинду, он всматривался в лица торговок, но нигде не мог отыскать прекрасную торговку апельсинами.

Ни одна женщина не заставляла его так жаждать победы. Какое это будет счастье, когда она наконец покорится его воле! С такой утонченной, покорной, красивой женой он станет предметом зависти своих друзей, среди которых он отныне числил необычайно влиятельного герцога Хоуксклифа, с чем и поздравил самого себя.

— Черт побери, девочка, где же ты? — пробормотал он, оглядываясь по сторонам.

Не найдя ее ни на одном из обычных мест, Долф повернул в сторону своего клуба, зная, что хорошая трапеза и выпивка помогут ему справиться с недоумением. Он возобновит поиски и, конечно же, найдет свою жертву где-нибудь на улице.

Вскоре он уже стягивал толстые кожаные перчатки, в которых правил лошадьми, и с важным видом входил в клуб. Поскольку этот клуб относился к самым посещаемым в городе, ничего необычного не было в том, что в главном салоне стоял гул голосов.

Около дюжины джентльменов добродушно обсуждали какое-то новое пари. Долф подошел к группе своих клубных приятелей и прислушался к их разговору.

— Превосходная штучка! Понимаете, к ней можно подойти, только предложив не меньше чем свое состояние и себя в придачу.

— Это выводит меня из игры — по крайней мере пока мои почтенные родители не испустят дух.

Смешки, улыбки.

— Как вы думаете, кого она выберет?

— Ставлю десять фунтов, что это будет Арджил.

— Нет, Арджил принадлежит Харриет.

— А что насчет Уорчестера?

— Он ее не привлечет.

— Ее никто не привлекает. Это-то и делает ее такой притягательной.

— Она даже не взглянула на вас второй раз, так же как ни на кого из нас.

— Кто же ей нужен? Полубог? Святой?

— Ставлю двадцать гиней, что она ждет, когда появится Царь Александр. Женщины уже заранее влюблены в него. «Таймс» пишет, что он будет здесь со дня на день…

— Нет-нет, она славная английская девочка. Она не станет иметь дело с иностранцем! — презрительно бросил кто-то. — Говорю вам, это будет Веллингтон, попомните мои слова. И осмелюсь заметить, он достоин ее больше, чем любой из нас.

— Я, наверное, повешусь, если она не выберет меня, — простонал другой.

— Ладно, ладно, — заявил Долф, поворачиваясь к ним и упирая руки в бока. — Я принимаю пари. О ком вы говорите?

Все разом замолчали, посмотрели друг на друга и лукаво улыбнулись.

— Прошу прощения? — с невинным видом переспросил Латрелл.

— Откуда вы взялись? — осведомился кто-то.

— Я был в Брайтоне, с принцем-регентом, — надменно ответил Долф. — Что нового?

— Появилась новая жрица Афродиты, перед которой мы все упали на колени, — разъяснил полковник Хангер. — Мы заключаем пари, кого она возьмет в покровители.

Долф равнодушно хмыкнул. Эти дурни считают, что разбираются в красоте!

— Вы сомневаетесь? — возмутился один из щеголей.

— Как она выглядит? — скептически отозвался Долф. Толпа дружно вздохнула.

— Волосы точно пряжа из солнечных лучей…

— Это голубоглазая блондинка. Одним словом, потрясающая.

— К таким довольно просто подойти, — высокомерно произнес Долф.

Он повернулся к ним спиной, увидев официанта с мясным пирогом, которого он ждал с нетерпением.

— А слышал ли кто-нибудь, где сегодня вечером появится мисс Гамильтон? — спросил кто-то позади него.

Долф подавился куском пирога.

— Я думаю, она будет у Харриет.

Долф промыл горло глотком эля, вскочил со стула и резко повернулся, вытирая рот рукой.

— Как, вы сказали, ее фамилия?

— Чья?

— Этой жрицы! — рявкнул он, нагнув голову, словно бык, готовый к нападению.

Полковник Хангер улыбнулся и поднял свой бокал, словно желая произнести тост.

— Мисс Белинда Гамильтон.

Долф в ужасе отскочил.

— За мисс Гамильтон! — радостно подхватили все, но Долф уже выбежал за дверь.

Он вызвал свой фаэтон и мгновение спустя уже мчался по предместью Сент-Джеймс в сторону Марилебона. Он знал, где живет Харриет Уилсон, и поскольку часто бывал на ночных приемах в ее доме на Йорк-плейс.

Это невозможно. Это ошибка, либо шутка, либо совпадение. Она не стала бы… не стала бы! Она ведь гордая, она девственница, она леди. Проклятие! Он считал ее своей собственностью.

Если это правда, если его Белинда на самом деле там, ей-богу, он выломает дверь и за волосы вытащит ее оттуда. И будет тащить до Гретна-Грин, где их обвенчают в два счета.

У дома Харриет Уилсон он на ходу выскочил из фаэтона, бросился к парадной двери и принялся колотить в нее кулаком.

— Откройте! Открывай, Харриет, шлюха ты этакая! Проклятие, Бел, я знаю, что вы здесь! Вы встретитесь со мной!

Внезапно дверь, в которую он стучал, отворилась. Долф оказался лицом к лицу с одним из шлюхиных вышибал — высоким, крупным лакеем, похожим на бывшего боксера. Воплощенное вероломство в ливрее. Долф вспомнил, что Харриет держала пару таких в своем доме в качестве телохранителей.

— Могу я помочь вам? — прорычал лакей с угрозой.

— Я хочу видеть… — Он постарался взять себя в руки. По щеке его бежала струйка пота. — Здесь есть девушка по имени Белинда Гамильтон?

— Сейчас мисс Гамильтон занимает гостей, — буркнул дюжий лакей. — Можете оставить свою карточку.

Значит, это правда.

Все закружилось у него перед глазами, ему стало тошно, но он успел заметить в верхнем окне какое-то движение. Дрогнула занавеска. Задыхаясь от ярости, вытаращив глаза, он уставился туда. Закатное солнце сверкнуло на стекле, когда раскрылось французское окно. И появилась она — правда, в некотором смысле это была не она, не его чумазая крошка Бел в изношенном шерстяном плаще.

Это не могла быть она.

Долф в благоговейном ужасе смотрел на незнакомую красавицу куртизанку.

Женщина в окне была прекрасной богиней. Блестящие пряди льняных волос были подняты кверху и тщательно уложены в сложную прическу. На ней было дорогое платье, слишком низко декольтированное для этого времени дня, а в ушах покачивались серьги с драгоценными камнями. Ветерок раздувал прозрачные длинные рукава, обрисовывая изящные руки, когда она положила холеные кисти на подоконник и швырнула ему насмешливую кривую улыбку, точно розу в шипах.

— Да?

— Белинда! — заорал он, не веря своим глазам. — Ч-что вы наделали?

Она недоуменно подняла брови:

— Простите, не имею чести знать вас. Прощайте. Хотя слова были вежливыми, Долф понял, что ему только что дали полную и окончательную отставку, какую только может дать джентльмену молодая леди. Она уже закрывала окно.

— Белинда, подождите!

Она беспечно рассмеялась, а потом обернулась к тем, кто был в комнате.

— Идите сюда! Посмотрите на этого бедного юношу там, на дороге, — позвала она своих собеседников.

У окна показались две неясные мужские фигуры и встали по бокам Белинды.

«Боже мой! — подумал Долф, узнав их. — Арджил! Хертфорд! Эти развратники пытаются соблазнить ее!» Но это были влиятельные развратники, герцог и маркиз, люди умные и незаурядные. Долф крепко сжал губы, чтобы сдержать поток ругательств, зная, что не следует говорить лишнего.

Насколько он понимал, наверху мог находиться сам регент, или герцог из королевской семьи, или Веллингтон, потому что из гостиной доносились мужские голоса и смех.

— Белинда Гамильтон, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, — я не знаю, что вы думаете о своем пребывании в этом месте, но вам лучше немедленно сойти вниз!

Она обняла обоих мужчин за плечи и нагло улыбнулась Долфу.

— Я прекрасно знаю, что делаю, Долф. Я развлекаю весьма приятных друзей, как наш слуга уже сообщил вам.

— Я должен поговорить с вами! — чуть ли не проскулил он.

Бел весело засмеялась и отпустила лордов, которые, нахмурившись, смотрели на него со снисходительным неодобрением.

— Бедный Долф, у вас такой растерянный вид, — сочувственно вздохнула Бел.

— Белинда, ради Бога, спуститесь и поговорите со мной!

— Вы мужлан, Долф. О чем нам говорить?

— Это невозможно! — завопил он, задрав голову.

На улице открывались ставни и двери, люди высовывались посмотреть, кто поднял весь этот шум.

— Ну хорошо, я дам вам короткую аудиенцию сегодня вечером, но единственное, что мне хотелось бы услышать от вас, — это извинения, — с милой улыбкой проговорила она. — А теперь ступайте прочь, пока не появился констебль.

И с этими словами она исчезла, закрыв за собой окно.

Долф смотрел на оконный переплет, сжав губы от ярости и смаргивая слезы с ресниц. Он снова позвал ее, но в стеклах отражалось только синее небо у него над головой. Все еще не веря в ее вероломство, он повернулся, вскочил в фаэтон и помчался прочь. Сердце его гулко стучало, потому что на этот раз она действительно одержала над ним верх.

Наконец-то долгожданный момент настал и она начала мстить своему смертельному врагу! До конца дней своих она запомнит потрясенное мерзкое лицо Долфа, но это ничто по сравнению с теми муками, которые она припасла для него на сегодняшний вечер.

— Я же говорил, что они скоро начнут стреляться из-за вас, мисс Гамильтон, — сказал посмеиваясь лорд Хертфорд, когда она присоединилась к обществу.

Харриет, ее сестра Фанни и их подруга, элегантная Джулия Джонстон, о чем-то весело болтали за чаем со своими фаворитами.

— Вы уверены, что это разумно — позволить такому бешеному малому явиться сюда вечером? — спросил герцог Арджил, недовольно взглянув на окно.

— Надо как следует помучить его, — весело ответила Бел, беря с подноса круглое пирожное.

— Жестокая красавица! — пробормотал Хертфорд, глядя, как она ест.

Бел пожала плечами, послала ему небрежную улыбку и снова села на софу, подобрав под себя ножки в комнатных туфельках.

Рядом с ней села Харриет, маленькая, но весьма сластолюбивая женщина тридцати с небольшим лет, с золотисто-рыжими локонами и прекрасными темными глазами, в которых светился ум.

— Следите за собой сегодня вечером.

— Не беспокойтесь, непременно.

Пожалуй, она поспешила, позволив Долфу прийти вечером, подумала Бел, но она так презирала его, что ей хотелось показаться ему во всей своей славе последней сенсации полусвета. Пусть подавится своей яростью. Он это заслужил. Он ничего не сможет ей сделать — дом будет полон ее поклонников, а у дверей дежурит лакей Харриет.

Приятное общество возобновило беседу, но Бел молчала, мысленно вернувшись к событиям последних недель.

В тот апрельский день, когда она пришла к сестрам-куртизанкам, Харриет сразу же отказалась помочь явно хорошо воспитанной молодой женщине погубить себя. К счастью, ее более мягкосердечная сестра Фанни переубедила ее.

Эми, злобная старшая сестра, смотрела на Бел презрительным взглядом и решительно отказалась вмешиваться. Фанни упрашивала, Эми сопротивлялась, а Харриет между тем изучала Бел — ее внешность, осанку, уровень образования. Объявив Бел о том, что она согласна взять ее к себе, Харриет дала ей понять, что впереди ее ждут большие траты, если она хочет произвести благоприятное впечатление на богатую клиентуру. Для начала, например, понадобится запас роскошных вечерних платьев. Под гарантию в двадцать процентов от содержания, которое назначит будущий покровитель Бел, Харриет соглашалась финансировать первое появление Бел в полусвете.

Устроившись в лучшей спальне дома, Бел первым делом написала отцу, что ей предложили сопровождать двух юных леди в Париж и она не скоро сможет его навестить. Она отдала письмо одному из лакеев Харриет, который и доставил его в тюрьму «Флит».

С этого момента Бел-учительница превратилась в Бел-ученицу.

Согретая мыслью о будущих прибылях, Харриет решила сделать из Бел лучшую из своих куртизанок. Бел, отбросив свое прежнее «я», которое было так грубо опозорено и осквернено, безропотно следовала указаниям Харриет, надеясь со временем стать такой же, как она, — красивой, сильной и независимой.

Никогда больше она не будет голодать. Богатство, которое она заработает, будет тому гарантией. Ее наставница получала сотню гиней всего лишь за недолгое общение с клиентом, и при этом ей вовсе не обязательно было ложиться с ним в постель. Иногда джентльмену хочется просто пообедать в приятном обществе, поговорить с умной женщиной. Но сначала Харриет заставила ее выучить самое важное правило из символа веры куртизанки — никогда не влюбляться.

Любить мужчину — значит попасть под его власть, а куртизанка должна сама властвовать над мужчиной.

Куртизанка, узнала Бел, — это нечто гораздо большее, чем партнерша в постели или даже умелая соблазнительница. Она должна быть разносторонне образованна и весела и уметь удовлетворить мужчину во всех отношениях. Также ей вменялось в обязанность уметь выслушивать клиента и хранить его тайны. Она должна разбираться в политике, которая так интересует мужчин, — а это означало ежедневное чтение «Тайме» и журнала тори «Куотерли ревю».

Ей также пришлось узнать, куда с большей выгодой для себя стоит вкладывать свои доходы, потому что нельзя же быть куртизанкой вечно. Бел заинтриговало искусство наживать состояние, особенно когда она услышала, что у некоторых из удалившихся от дел дам полусвета вроде Дерзкой Беллоны или известной всем Белы Доу накоплены тысячи фунтов. Никогда она не мечтала о такой безгранично независимой жизни, ибо ни одна законная жена, как бы уважаема она ни была, не имеет собственных денег.

Харриет стала ее идолом, потому что она понимала, что такое власть.

Бел не стала рассказывать ей о том, что она пережила в темном переулке. Она никому об этом не сказала. Она была уверена, что забыла о том эпизоде. И только страшные сны все еще мучили ее.

Ближе к маю ей начало казаться, что жизнь полна неиссякаемых возможностей, поскольку в Лондон стали стекаться сановники и герои войны, чтобы провести здесь первое лето после победы. Бел дебютировала в Лондоне, побывав на опере в Королевском театре в Хеймаркете в обществе замечательного трио, известного как «три грации», — Харриет, Фанни и Джулии.

В течение всего представления, пока Каталани стенала в мелодраме «Семирамида», рассказывающей о нелегкой любви, ложа куртизанок была полна мужчин — старых и молодых, красивых и обыкновенных, умных и тупых, Иностранцев и англичан. Титул одного превосходил титул другого, и все выказывали куртизанкам уважение, порой на глазах у собственных жен.

Тут была знать, офицеры, дипломаты, поэты, художники, бездельники с Бонд-стрит, затесавшиеся в общество высоколобых ученых из Королевской академии, и единственное, что их связывало, — они все томились чувственной мечтой о сладострастной любви, подарить которую может только куртизанка.

Неопытная Бел широко раскрытыми глазами смотрела, как мужчины обращаются с Харриет и остальными — как с настоящими идолами, с земными воплощениями самой Венеры.

Харриет внушала ей, что поклонение мужчин следует принимать как должное. Пусть со стороны это кажется надменным и грубым, говорила она, но это единственный способ заставить воспринимать себя всерьез. Если Бел хочет, чтобы на нее смотрели как на драгоценный приз, ей придется держаться именно так.

Это была игра, и Бел быстро научилась в нее играть.

Можно было выбрать одну из нескольких философий. Фанни решила посвятить себя одному придирчиво выбранному покровителю — в ее случае лорду Хертфорду. Харриет нe одобряла этой практики, потому что не любила класть все яйца в одну корзину, — до этого она обожглась на лорде Тонсонби. Вместо этого она постоянно развлекала нескольких фаворитов, среди которых были Арджил, Уорчестер и енри Брум, который терпеть не мог свою жену. Харриет любила хвастаться с небрежным видом, что некогда ее чары околдовали самого Веллингтона.

Бел предпочитала более скромную тактику Фанни — найти одного богатого покровителя и ублажать его, — но не забывала о предупреждении Харриет касательно ревнивых жен, вовсе не одобрявших подобные отношения. Хорошенько все взвесив, Бел установила для себя одно руководящее правило — никогда не брать в покровители женатого мужчину.

Хотя это значительно сужало выбор, Харриет, как ни странно, одобрила ее решение. Жаль, что она сама до этого не додумалась, когда была помоложе, посетовала она, потому что, если у твоего покровителя есть дома ревнивая жена, никогда нельзя спать спокойно. А Бел вовсе не желала заводить себе врагов.

В Королевском театре, во время своего первого выхода в свет, она встретила бесчисленное множество возможных покровителей. Позже, на вечерах у Харриет и в садах Воксхолла, она получше узнала некоторых из них. Кое-кто, из офицеров обращался насчет нее к Харриет, но пока что ей приходилось постоянно контролировать себя, чтобы отпрянуть в сторону, когда мужчина просто задевал ее в толпе, и не зашипеть, как разъяренная кошка, если кто-то брал ее за руку.

Она быстро продвигалась вперед по пути перевоплощения в очаровательную греховную парию, не обращая внимания на мнение окружающих и лелея мысль о богатстве, которое обеспечит ей безопасность. Тогда никто не сможет причинить вред ни ей, ни ее отцу. Она будет свободна и независима. Никто даже не подозревал, что за фасадом беспечной, дерзкой и беззаботной куртизанки скрывается человек, который сделал целью всей своей жизни месть.

Джулия заявила, что она слишком разборчива, но Бел терпеливо ждала рыцаря в сверкающих доспехах, хотя и боялась, что ищет иголку в стоге сена.

Она знала — где-то есть тот самый идеальный покровитель, который проведет ее сквозь все страхи. Которому она сможет доверять. Которого сможет целовать, не испытывая отвращения. Нежный, благородный, добрый.

«Когда я встречу его, — думала она, — я его узнаю».

Глава 3

Субботним вечером после представления в опере маленький особняк куртизанок был полон почти до отказа. Хоук пробирался сквозь толпу, испытывая неловкость и страдая от неуместности своего появления здесь.

Куртизанки щеголяли в платьях кричащих расцветок, повсюду слышался смех, шутки и веселые возгласы. Хоук фланировал по душному салону в поисках Долфа Брекинриджа, с трудом пробираясь через взбудораженную толпу мужчин. Наверное, где-то открыли окно, потому что по комнате прокатилась прохладная, почти незаметная струя воздуха и, коснувшись его лица, словно напомнила о необходимости сдерживать свои эмоции. Сейчас это было необходимо.

Он только теперь понял, что, когда Долф с такой страстью говорил о своей возлюбленной даме, этой Белинде, речь шла о куртизанке. О Господи! Кроме того, вернувшись в Лондон, он сделал неожиданное открытие — оказывается, чуть ли не половина мужского населения города предлагала этой девице свое покровительство. Целых три страницы в Книге записей пари в «Уайтсе» заполнены пари касательно того, кого выберет своим покровителем несравненная мисс Гамильтон.

Такие, как она, лишены моральных устоев, но о мисс Гамильтон можно сказать, что одно моральное правило у нее есть, и весьма необычное: она отказывает всем женатым мужчинам. Хоук услышал об этом в клубе. «Какие тонкие чувства!» — презрительно подумал он.

Сплетни о том, что в тот день Долф выглядел дураком на улице из-за этой девушки, распространились очень быстро. Едва услышав эту новость, Хоук тут же понял, что эта девица поможет ему расправиться с его врагом.

Но оставалась одна проблема. Хоук ничего не знал о Имах полусвета, не знал, в какой форме нужно выказывать им поклонение, потому что их философия — зарабатывать деньги любовью — претила его романтической натуре, таившейся под пуританской внешностью.

Он знал только одно — недостаточно просто помахать толстым кошельком у них перед глазами: куртизанки — это вам не проститутки! У них есть репутация, которую следует поддерживать, капризы, которые следует удовлетворять, тщеславие, которому следует потакать. Мужчине полагается получать удовольствие от погони и от прыжков сквозь обручи — элитарные куртизанки заставляют мужчин этим заниматься, чтобы завоевать их расположение.

Даже если эта мисс Гамильтон так хороша, как твердят все, он никогда не сможет уважать шлюху. Все же, хотя это и оскорбляло его достоинство, он был слишком сосредоточен на своем расследовании и заставил себя притворяться. Он старался делать вид, что чувствует себя в своей тарелке, но на самом деле с трудом скрывал брезгливость, если нечаянно прикасался к живущим здесь девкам. Вот его матушка была бы здесь на месте, презрительно подумал он.

Украдкой оглядывая комнату, он внезапно наткнулся взглядом на большое зеркало в позолоченной раме, висящее над камином. В зеркале он увидел Долфа Брекинриджа.

Племянник Колдфелла забился в нишу на другом конце салона. Поначалу Хоук не мог рассмотреть куртизанку, которую его враг загораживал своим телом. Но вот Долф опустился на колени, умоляя девицу о чем-то, и Хоук увидел ее лицо.

Глаза его расширились. Он похолодел. Он не мог отвести взгляд. Потом резко отвернулся от зеркала, чтобы никто не подумал, будто он подсматривает. Сердце у него сильно забилось.

Боже, она ангел!

Он заставил себя улыбнуться приятелям и так крепко стиснул бокал, что чуть не сломал его ножку, и даже не слышал, как они хвастались своими успехами в боксерской студии.

По спине у него побежали мурашки. Он еще раз тайком взглянул в зеркало и увидел серебристо-золотое видение — молодую элегантную куртизанку, правящую из своей ниши, как неприступная королева какой-то арктической страны. Неземная и при этом чувственная, мисс Гамильтон смотрела перед собой, не обращая внимания в своей жестокой, суровой красоте на стоящего на коленях обожателя. Лицо ее было бесстрастно, как будто его изящные черты были высечены из алебастра. У нее был тонкий овал лица, аристократический нос, твердый, волевой подбородок. Взгляд Хоука скользнул по изящным очертаниям ее шеи вниз, к стройной фигуре.

Ее белое муслиновое платье было с длинными прозрачными рукавами, прямым соблазнительным вырезом и стоячим елизаветинским воротником из брабантских кружев. Длинные волосы были подняты кверху и уложены в восхитительном беспорядке. Отдельные волоски реяли вокруг шеи, как таинственные шепотки, — именно там, где ему хотелось бы к ней прикоснуться.

Он вздрогнул и с трудом отвел глаза, сердце у него гулко билось. От одной мысли, что она в совершенстве постигла науку о том, как дарить мужчине наслаждение, в пустом колодце его души пробежала беспокойная рябь. Боже, это было так давно!

Предатель, сказал он себе с презрением.

Один из приятелей задал ему какой-то вопрос, но Хоук уже не обращал ни на кого внимания, потому что, снова взглянув в зеркало, он увидел, что Долф и мисс Гамильтон о чем-то спорят. Баронет вскочил на ноги и, наклонившись над ней, разразился проклятиями. На губах куртизанки появилась презрительная усмешка, и тогда Долф сунул руку в карман и швырнул ей в лицо горсть монет.

Хоук затаил дыхание, страшное негодование захлестнуло его. Молодая красавица отшатнулась, когда одна из монет ударила ее по подбородку. Монеты рассыпались по ее коленям и покатились на пол.

Хоук резко повернулся, бросил своих друзей, ничего не объяснив, и начал пробираться сквозь толпу, чтобы прийти ей на помощь. Он проклинал себя за то, что просто стоял и смотрел, в то время как предполагаемый насильник и убийца досаждал беззащитной женщине — не важно, куртизанка она или нет. Он никак не ожидал, что Долф способен устроить грязную сцену в комнате, переполненной обожателями мисс Гамильтон.

Когда плотная толпа преградила ему путь, он обернулся и посмотрел в зеркало. Он увидел, как лакеи Харриет скрутили Долфа и потащили к выходу. Хоук, проталкиваясь сквозь толпу, неожиданно оказался лицом к лицу с Долфом, по бокам которого стояли два дюжих вышибалы.

Долф был пьян.

— Хоуксклиф! — Баронет в отчаянии схватил Хоука за лацкан сюртука. — Меня выгоняют! Это Белинда! Она выставила меня! Вы должны мне помочь!

Хоук скрипнул зубами, скрывая отвращение.

— Чего вы от меня хотите? — Его так и подмывало вытащить Долфа на улицу и отдубасить как следует, но этот человек заслуживал другого наказания.

— Замолвите ей за меня словечко! — лепетал Долф. — Скажите ей, что она слишком долго меня наказывала. Я хочу одного — заботиться о ней. И скажите ей… — Его красное от вина лицо посуровело. — Скажите, что, если она выберет кого-то другого, ей придется об этом пожалеть.

Услышав эту угрозу, телохранители зарычали и поволокли Долфа к выходу.

Пытаясь совладать со своим негодованием, Хоук сжимал и разжимал кулаки. Повернувшись, он грубо протолкался через толпу. Лицо его было таким мрачным, что все расступались, увидев его. Он добрался до ниши, где сидела мисс Гамильтон, только что положившая на поднос слуги последнюю монету из тех, что бросил в нее Долф. Руки у нее дрожали, и Хоуку стало ее жаль.

— Уберите это, все уберите! Возьмите. Вот. Ступайте! Быстрее, он сейчас уйдет, — проговорила она вздрагивающим голосом и махнула рукой официанту, чтобы он вернул деньги Долфу.

Хоук шагнул ближе, внезапно растерявшись, а мисс Гамильтон, нахмурившись, сунула руку за лиф платья и, скривившись от отвращения, вытащила оттуда серебряную полукрону. Она держала монету так, будто это было насекомое, попавшее ей под платье. Внезапно она протянула монету Хоуку.

— Прошу, отдайте это вашему другу, — приказала она, и боль в ее глазах странно противоречила надменному тону.

Он смотрел на нее, ослепленный. Она была необыкновенно красива, а глаза ее, мягкого, глубокого фиолетово-синего цвета полевой герани, затененные длинными коричневыми ресницами, были таинственными, настороженными… и невинными.

— Ну что же вы? — нетерпеливо окликнула она его. Ошеломленный, Хоук машинально протянул руку. Она положила монету ему в ладонь.

— Идите же! — умоляюще попросила она. — Он вот-вот уйдет.

Хоук очнулся:

— Разумеется, я отдам ему, потом. Я подошел узнать, все ли у вас в порядке, мисс… Гамильтон, не так ли?

— Ах, вы не хотите мне помочь!

Она выхватила у него монету и подозвала одного из своих титулованных лакеев, чтобы тот отнес ее, — юного герцога Лейнстера, обладателя румяной мордашки. Она отдала ему монету и погладила по гладкой щеке, одарив улыбкой сладкой, как ветерок с островов Блаженства.

— Спасибо, Лейнстер, — прошептала она игривым мелодичным голосом, каким — Хоук не сомневался — сирены очаровывали мужчин. Красивый молодой ирландский лорд скорее вылетел, чем вышел исполнять ее просьбу.

Хоук снова повернулся к ней, смущенный, и увидел, что упустил возможность поговорить. Пара дерзких прожигателей жизни встала между ними, чтобы высказать ей свое почтение, явно не зная, что произошло.

Мисс Гамильтон поднялась со скамьи и, небрежным жестом отодвинув своих поклонников, с гордым видом миновала Хоука, направляясь к толпе гостей, смотревших на нее с обожанием. Она весело засмеялась и протянула к ним руки, легко и естественно принимая поклонение. Герцоги Ратленд и Бедфорд подошли к ней, стали с обеих сторон и, улыбаясь, повлекли к карточным столам, обитым зеленым сукном, а главный политический оппонент Хоука, старый грубиян лорд-канцлер Элдон, вложил в ее изящную руку бокал с вином. Половина парламента лебезила перед этой девчонкой.

Хоук стоял брошенный, растерянный, сбитый с толку. Такое с ним случилось впервые. Никогда в жизни ни одна женщина, на которую он нацелился, не проплыла мимо него с таким видом, словно его вообще не существует.

Очевидно, она понятия не имеет, кто он такой, какое положение занимает в обществе и какой властью обладает. «Ах, да заткнись ты!» — сказал он себе. Засмеявшись внезапно без какой-либо видимой причины, он пошел за ней.

Это была ошибка — позволить Долфу прийти на вечер. Теперь она это поняла. Не следовало потворствовать своему желанию позлорадствовать, но ведь она заплатила за это, не так ли? Ему удалось напугать и смутить ее, думала Бел. Передернувшись, она, чтобы отвлечься от своих переживаний, направилась к гостям.

С улыбкой, не сходящей с лица, Бел на время выбросила из головы баронета и его высокого мрачного друга и уселась играть в свою любимую игру — «двадцать одно».

Она не была настоящим игроком, но, как правило, выигрывала — наверное, по той простой причине, что джентльмены не всегда садились за карточный стол трезвыми, а она вообще не употребляла крепких напитков.

Мужчины, собравшиеся вокруг стола, выразили ей свое восхищение, когда она одолела своего противника в первой из трех партий. Молодой лорд погладил подбородок с ямочкой и нахмурился, глядя в карты.

Хотя Бел не сводила глаз с противника, она чувствовала, что высокий мрачный незнакомец — друг Долфа — приближается, чтобы посмотреть, как она играет. У него величественная и импозантная фигура, подумала она, искоса наблюдая за ним и одновременно делая вид, будто увлечена игрой. Он обладал потрясающей внешностью, атлетическим сложением и загорелым лицом человека, увлекающегося спортом. На вид ему было лет тридцать пять — сорок. Угольно-черные волосы были гладко зачесаны назад и подчеркивали строгую, точную лепку лица.

Он стоял, расправив широкие плечи, и окидывал собравшихся неулыбчивым взглядом с видом высокомерным и чем-то недовольным. Бел не удержалась и быстро глянула на него как раз в тот момент, когда он посмотрел на нее. Он поймал ее взгляд и улыбнулся легкой лукавой улыбкой. На мгновение его бархатные карие глаза совершенно загипнотизировали ее. Она заглянула в них, и ей показалось, что она знала его всю жизнь.

«Надменный негодяй! — подумала она. — Как он смеет глазеть на меня?!» Не важно, что он привлекателен, — она не хочет иметь с ним ничего общего. Он друг Долфа. Она знала это потому, что видела, как они коротко поговорили о чем-то, когда лакеи тащили Долфа к выходу.

И потом, ни один настолько привлекательный мужчина не может быть холост. Так не бывает.

Она выиграла партию и весело рассмеялась, обнаружив, что стала владелицей сверкающей галстучной булавки с драгоценным камнем. Юный хлыщ воспринял свой проигрыш с усмешкой, зная, что завтра сможет отправиться в ломбард и выкупить свою булавку, если ему захочется.

Бел протянула ему руку, он наклонился, запечатлел на ней галантный поцелуй и с поклоном удалился. Внезапно, прежде чем она успела возразить, мрачный незнакомец проскользнул на освободившееся место, положил на стол сплетенные пальцы и уставился на нее со спокойным вызовом. Прищурившись, она изящно опустила подбородок на костяшки пальцев и холодно улыбнулась ему.

— Во что вы играете, мисс Гамильтон? — любезно спросил он.

— В «двадцать одно».

— Насколько мне известно, ваша ставка — поцелуй.

— Только если вы выиграете — а этого не будет. Уголки его красивых губ изогнула улыбка. Он снял с мизинца толстое золотое кольцо и положил перед ней.

— Годится?

Выпрямившись на стуле, она взяла кольцо и скептически осмотрела его. Кольцо украшал ониксовый медальон с вырезанной буквой «X».

Она бросила на незнакомца оценивающий взгляд, недоумевая, кто он такой и что означает буква «X», но не стала потакать его тщеславию и спрашивать. Друг Долфа не может быть ее другом.

— Славная безделушка. Увы, у меня таких целая дюжина. — Она вернула ему кольцо. — Я не желаю с вами играть.

— Бог мой, неужели я похож на шулера? — удивился он, усмехаясь.

— Мне не нравятся ваши друзья.

— Может быть, вы делаете слишком поспешные выводы — или это просто отговорка? — предположил он. — Может быть, неукротимая мисс Гамильтон просто желает сдаться без борьбы?

Вокруг засмеялись, и Бел бросила на него взгляд рассерженной кошки.

— Прекрасно, — проговорила она сурово. — Играем! Картинки стоят по десять очков. Тузы высокие и низкие. Вы будете жалеть об этом.

— Нет, не буду. — Положив между ними кольцо, он откинулся назад, перекинул руку за спинку стула и закинул ногу на ногу. — Сдавайте, мисс Гамильтон.

От его насмешливого взгляда она разволновалась, что было ей несвойственно. Руки у нее слегка дрожали, но все же она сдала каждому по две карты, одну лицом вниз, другую — вверх. Потом положила на стол колоду и взяла свою нераскрытую карту. Это быль король бубен. Поскольку раскрытая карта была шестеркой, она решила взять третью, но сначала вопросительно посмотрела на противника.

Он отказался от прикупа, щелкнув пальцами. Она открыла для себя тройку и спрятала удовлетворенную улыбку — теперь у нее было в общей сумме девятнадцать.

— Покажите, что у вас, — предложила она, слегка кокетничая с ним. Она ничего не могла поделать. В этом человеке что-то было.

Он улыбнулся ей понимающей улыбкой и открыл королеву и десятку.

— Двадцать.

Она нахмурилась, убирая в сторону свои девятнадцать.

Потом Бел снова сдала, как никогда исполненная решимости обыграть надменного незнакомца, и решимость эта не имела никакого отношения к небольшим деньгам, которые она могла получить, заложив кольцо, если выиграет. Слишком уж этот человек был самодоволен и властен.

На этот раз Бел сдала себе двух валетов. Двадцать. «Замечательно, — подумала она, — теперь я выиграла».

— Хотите еще карту?

— Угадали.

— Не искушайте меня, — пробормотала она, снимая ему с колоды восьмерку.

— Проклятие! — рассердился он, бросая карты. — Проиграл!

— Сожалею, — усмехнулась она, блеснув глазами.

Он отодвинул ненужные карты в сторону с презрительно-сердитым видом, она же взяла его кольцо и надела на палец, притворяясь, что ей нравится, как оно на ней выглядит. Он поднял брови. Она сдала в последний раз; кольцо соскальзывало у нее с пальца. Его открытая карта была двойка треф.

Он, конечно, захочет прикупить, подумала она, рассматривая свои карты: открытую четверку и закрытую девятку — в сумме тринадцать. Нужно быть осторожной, чтобы не превысить двадцать одно очко.

Она посмотрела через стол на своего загадочного противника. Он попросил прикуп. Она сдала ему пятерку.

— Еще, — пробормотал он.

— Четверка пик.

— Хватит.

Она внимательно смотрела на него, пытаясь разгадать равнодушное выражение его лица, потом открыла для себя третью карту, пятерку. Теперь у нее восемнадцать. Если взять еще, она, пожалуй, переберет. Лучше играть осторожно.

— Откройте карты, дорогой, — попросила она кокетливо.

— Сначала вы, — возразил он с мрачной улыбкой. Эта улыбка ее встревожила.

— Восемнадцать. — Она перевернула свою последнюю карту.

— Приличный набор.

— У вас? — поторопила она его, так и не решив, утомляет он ее или веселит. — Вы намерены показать карты или нет?

— Показывайте! Показывайте! — закричали зрители. Он взглянул на них, потом стал выкладывать карты одну за другой: двойку, пятерку, четверку, в сумме — одиннадцать.

«Ах нет!» — подумала Бел, широко раскрыв глаза. Он перевернул десятку и хищно улыбнулся:

— Двадцать одно.

— Поцелуй! Поцелуй! — закричали мужчины, охваченные буйным весельем, и потребовали еще вина.

Бел отодвинулась, сложила руки на груди, мгновение рассматривала противника, потом сняла с пальца кольцо и с хмурым видом подкатила к нему.

Вокруг кричали, хохотали, свистели и пили.

С безмятежным видом, не обращая на них внимания, ее высокий хмурый противник подался вперед и облокотился о стол, высокомерный, как всякий победитель. Он смотрел на нее самодовольно и выжидательно.

— Я жду своего выигрыша затаив дыхание, мисс Гамильтон.

— Ну и прекрасно, — буркнула она, вспыхнув. — И давайте покончим с этим.

— Ха-ха, проигравшая обиделась, — произнес он.

Она встала, оперлась руками о покрытый зеленым сукном стол и перегнулась к нему, а джентльмены, стоящие вокруг, громко смеялись и отпускали в их адрес непристойные шуточки.

Она храбро придвинулась к нему и замерла в нерешительности, когда губы ее оказались совсем близко от его губ.

— Вы могли бы и помочь, — проворчала она.

— С какой стати, ведь это так забавно — видеть вашу растерянность!

Усилием воли заставив себя не думать о веселой толпе, она дотянулась до него и решительно поцеловала в губы. Спустя мгновение она отпрянула, покраснев, не в состоянии скрыть победного сверкания глаз.

Он бросил на нее скептический взгляд и забарабанил пальцами по столу.

— Кажется, вы говорили, что собираетесь поцеловать меня?

— Я… я только что сделала это!

— Нет.

— Что вы имеете в виду? Я же сделала! — Из розовой она стала красной, а вокруг все разразились хохотом, услышав его небрежный упрек.

Он подтолкнул кольцо к ней.

— Посмотрите на это кольцо. Оно стоит десяти ваших новых булавок для галстука. Вот что я поставил на кон. Не можете же вы поцеловать меня вот так и считать, что это равноценно. Правила есть правила, мисс Гамильтон. Мне нужен настоящий поцелуй, разве что вы хотите прослыть нечестной молодой леди.

Она раскрыла рот от негодования.

— Никакого другого поцелуя вы не получите!

Он усмехнулся и посмотрел в сторону, почесывая щеку.

— И вы еще называете себя куртизанкой!

— Что вы хотите этим сказать? — удивилась она. Он пожал плечами, откинувшись на стуле.

— Я получал поцелуи получше от своей молочницы.

— О-о! — воскликнули гости, наблюдающие за этим поединком со все возрастающим интересом.

Бел сложила руки на груди и бросила на него уничтожающий взгляд. Если бы его глаза не блестели так весело, она швырнула бы кольцо в его надменную физиономию. Было ясно, что он не намерен отпустить ее с крючка.

— В самом деле, мисс Гамильтон, разве не обязаны вы показать этим преданным вам господам, на что вы способны? — лениво протянул он, перекатывая кольцо между большим и указательным пальцами.

Бел растерянно оглянулась на своих поклонников, потом сердито посмотрела на него. Как смеет этот негодяй ставить под сомнение ее мастерство! Ведь для нее это единственный источник средств существования. Он понятия не имеет о ее проблемах. Она искусно скрывает от своих поклонников, желающих стать ее покровителями, что больше всего на свете ее пугает перспектива лечь с мужчиной в постель. И если она не продемонстрирует сейчас свое мастерство, у них могут возникнуть подозрения.

Большинство гостей обрадовались его предложению, хотя наиболее рьяные поклонники Белинды были оскорблены за нее. Этому фату повезет, если он не спровоцирует дуэль, кто бы он ни был. Ах нет, вспомнила она тут же, из-за куртизанок на дуэлях не дерутся, только из-за леди. У таких, как она, чести нет, а значит, и защищать им нечего.

Поразмышляв над тем, как ей поступить дальше, Бел вздернула подбородок с надменным видом и в упор посмотрела на него.

— По правде говоря, я не целую тех, чьего имени не знаю.

— Это поправимо, — ответил он, улыбаясь. — Я — Хоуксклиф.

— Хоуксклиф? — повторила она потрясенно, и глаза ее распахнулись от изумления.

Она слышала о герцоге Хоуксклифе — Роберте Найте, — непримиримом молодом лидере тори, быстро делающем карьеру, известном в правительственных кругах своей храбростью, твердостью характера и обостренным чувством справедливости. Он был не простой холостяк — в этом сезоне он, обладатель дохода в тысячу фунтов в год, был главной приманкой для всех незамужних леди. Но пока ни одна из них не соответствовала высоким требованиям Хоуксклифа.

Ей были известны главные вехи его семейной истории, а также остальные его титулы — граф Морли, виконт Бенингбрук. Она знала, что Хоуксклиф-Холл — это огромный замок, гордо возвышающийся на высокой скале в Камберлендских горах. Она знала об этом потому, что основную часть учебной программы «Пансиона миссис Холл для благородных девиц» составлял разбор запутанных генеалогий знати. Это был пансион, где она, Бел, на свое несчастье, обучала маленькую озорницу — его сестру леди Джасинду Найт.

Господи, подумала она, смущенно посмотрев на галдящих, возбужденных аристократов, собравшихся вокруг стола, а потом взглянув на Хоуксклифа. Кто бы ни был этот человек, он не может быть другом Долфа Брекинриджа. Почему-то от этой уверенности, равно как и оттого, что он брат Джасинды, ей стало спокойнее, как было всегда, когда она слышала о незапятнанной репутации герцога и читала его блестящие статьи в «Куотерли ревю», защищающие принципы гуманизма и вызывающие у нее искренний восторг.

Что ж, на сей раз ей повезло.

Старательно скрывая свой внезапный интерес, она сложила руки на груди и посмотрела на него с высокомерным удивлением.

— Скажите, Бога ради, что делает здесь герцог Воплощенное Совершенство, играя в карты и домогаясь от куртизанки поцелуя, которого он не заслужил?

Стоявшие вокруг стола беззлобно засмеялись над ее словами.

— Да я просто развлекаюсь, — ответил он, лениво растягивая слова. — Вы прекрасно понимаете, мисс Гамильтон, что я выиграл у вас поцелуй самым законным образом.

— Ну что ж, — вздохнула она, — вы, без сомнения, получите его.

Она снова оперлась руками о стол и наклонилась к нему, сердце у нее забилось от волнения, любопытства и оттого, что человек этот был, несомненно, привлекателен. Настал момент узнать, усвоила ли она что-нибудь из уроков Харриет.

Она осторожно положила ладонь на его чисто выбритую щеку, поймала тлеющий блеск его глаз до того, как закрыла глаза, и коснулась губами его губ, одаряя его поцелуем, от которого исчезло и это шумное, крикливое сборище, и Лондон, и весь мир.

Губы у него были теплые и шелковистые; гладкая кожа под ее рукой оказалась горячей. Бел погладила его по черным волосам и поцеловала крепче, перегнувшись через стол. Вдруг она почувствовала, что он притянул ее к себе. Когда она раскрыла губы, чтобы он мог ощутить ее вкус, его сильная рука обвилась вокруг ее шеи уверенно, осторожно и властно. Он отвечал пылко, но пока еще сдержанно, проникая в нее нежными, пьянящими поцелуями, и в конце концов она задрожала от наслаждения.

Наконец он медленно закончил поцелуй и отпустил ее.

Бел с трудом пришла в себя, она была ошеломлена. Губы у нее вспухли, щеки порозовели, дыхание стало прерывистым. Гладкие волосы Хоуксклифа были взъерошены, крахмальный галстук смят, и на какое-то мгновение он казался ей кем угодно, только не Воплощенным Совершенством.

Взгляд, который он послал ей — потемневший от желания взгляд, — потряс ее, и она впервые почувствовала себя настоящей куртизанкой, а не глупой, чопорной, притворяющейся девчонкой. Бел опустила голову, закусила губу и робко взглянула на него.

Улыбнувшись, герцог пододвинул к ней золотое кольцо.

— Возьмите, — проговорил он. — Я настаиваю.

По его жесту она поняла, что теперь, по его мнению, она его заработала. Она небрежно отодвинула кольцо.

— Оставьте его себе, ваша светлость. Я сделала это с удовольствием.

Мужчины вокруг рассмеялись, но Хоуксклиф лишь молча улыбнулся, глядя, как она отошла от него с обещающим выражением в глазах, говорящим о том, что ему позволяется снова прийти к ней.

За ее спиной разразились бурные аплодисменты.

Она обернулась и увидела, что он добродушно смеется, а лорд Олвенли весело хлопает его по спине. Наверное, ему только что сообщили, что она ни разу не одаривала такими милостями никого из своих обожателей, потому что его загорелое лицо покрылось самодовольным румянцем.

Очарованная, она улыбнулась и, выскользнув из салона, отправилась в свою спальню, прежде чем кто-нибудь из поклонников тоже захочет выиграть поцелуй. Теперь она знала, кто ей нужен.

Она все еще улыбалась, когда голова ее упала на подушку. Но хотя сердце у нее взволнованно билось, охваченное новой надеждой, она заставила себя забыть о шумном сборище внизу, закрыла глаза и погрузилась в сон.

Час был поздний, и не стоит выглядеть усталой завтра, когда ее будущий покровитель придет к ней.

Глава 4

Хоук провел ночь в одиночестве на огромной резной кровати; он ворочался на атласных простынях, глядя вверх, на бархатный полог; он был взволнован, заинтригован и преисполнен сомнений.

Куртизанка.

Никогда еще он не целовал куртизанок, никогда не прикасался к ним и не позволял им прикасаться к себе. Он их остерегался, ибо человек, занимающий его положение, должен соблюдать осторожность. И все же… что было бы, окажись она сейчас рядом с ним?

Он закрыл глаза, утешаясь в своем отчаянном одиночестве воспоминаниями о ее лице, освещенном свечами, таком таинственном и красивом, и все время в ушах у него раздавался ее надменный, сводящий с ума, язвительный смешок.

Он думал о ее тонких волосах, воображая, как вытащит из них шпильки и они белокурым водопадом упадут на ее плечи. Тело его ныло и горело от жажды ее прикосновений, и он размышлял, за какую цену он сможет это получить.

Какова бы ни была ее цена, ему это вполне по средствам.

Настало воскресное утро, и оказалось, что он все же заснул, потому что проснулся от звона колоколов, призывающих к службе. В голове у него прояснилось, тело отдохнуло, и он всем своим существом жаждал оказаться у Белинды Гамильтон прежде, чем Долф Брекинридж проспится и узнает об их поцелуе.

Судя по вчерашнему поведению Долфа, его реакция на эту новость не будет положительной. Когда баронет явится к мисс Гамильтон, Хоук должен быть рядом с ней, чтобы защитить ее.

Больше того, он принял определенное решение. Мисс Гамильтон могла бы послужить средством, при помощи которого он сможет отомстить Долфу. Правда, сначала придется ее немного испытать, выяснить, как она относится к Долфу, но если она действительно невзлюбила его так, как делает вид, ему останется только уговорить ее отдаться под его покровительство.

Он с трудом заставил себя дождаться второй половины дня, чтобы явиться к ней.

Было четверть пятого, когда он подъехал к дому Харриет Уилсон. Оставив экипаж на попечение Уильяма, своего смекалистого грума, высокого, рыжеволосого, тощего малого девятнадцати лет, он постучал в дверь.

На пороге появилась служанка. Хоук протянул ей свою визитную карточку и спросил, может ли он увидеть мисс Гамильтон. Горничная присела в реверансе, потом отправилась наверх по узкой деревянной лестнице взглянуть, готова ли ее госпожа к приему гостей. Он мерил шагами маленький вестибюль, и шаги его отдавались резким эхом в пустом помещении.

Мисс Гамильтон заставила прождать его, герцога Хоуксклифа, целую четверть часа, прежде чем позволила ему насладиться своим обществом. Он не сомневался, что единственной целью подобного поведения было показать ему, что его место под каблучком ее хорошенькой ножки. Что ему оставалось делать, кроме как со вздохом согласиться с этим? Пока он не возьмет ее под свое покровительство, все карты на руках у этой своенравной барышни. Странно, но ее прозрачные намеки не повлияли на его на редкость веселое настроение. Ничего не поделаешь — эта девчонка восхищает его.

Наконец горничная повела его наверх, и он, поднявшись по лестнице, прошел по просторному, сейчас пустому, салону, мимо карточного стола под зеленым сукном, в гостиную в задней части второго этажа. Сделав книксен, горничная оставила его на пороге гостиной.

Он вошел и увидел мисс Гамильтон, которая с чопорным видом расположилась на изящной кушетке, стоящей рядом с крутым столом, на котором возвышалась ваза, полная живых цветов. На коленях у нее лежала газета, а ее ножки в изящных туфельках покоились на вышитой скамеечке для ног. Даже лучи вечернего солнца, проникающие через окно, казались искусственными, сияя на ее белокурых волосах, которые сегодня были распущены по плечам и цветом напоминали шампанское. В относительном порядке эти роскошные волосы удерживали два гребня слоновой кости.

Хоука позабавило притворство этого соблазнительного существа, которое усиленно делало вид, будто не замечает его, давая ему возможность вдоволь насмотреться на себя. Ее платье для прогулок, с низким и широким вырезом, было из узорного муслина светло-желтого цвета. Короткие рукава-буфы приглашали полюбоваться изящными руками. Больше всего она походила сейчас на нежного, уютно устроившегося ангела, подумал он с глупой сентиментальностью. Он прекрасно понимал, что сцена эта выверена до мелочей и цель ее — обольщение потенциального покровителя, но тем не менее не мог оторвать взгляда от этого прелестного создания.

— Добрый день, мисс Гамильтон.

Она подняла на него глаза и просияла ласковой улыбкой.

— Ваша светлость!

— Надеюсь, я не помешал, — не без иронии проговорил он.

— Вовсе нет. — Она протянула ему руку, словно принцесса, одаривающая его своей милостью.

Он покорно подошел к ней, взял ее руку и запечатлел поцелуй на кончиках тонких пальцев. Фиолетово-синие глаза просияли, когда она приветствовала его, и, если он не ошибся, эта молодая красавица куртизанка явно покраснела.

— А я гадала, придете вы сегодня или нет, — смущенно произнесла она.

Он тихонько рассмеялся:

— Вы в этом сомневались?

Она улыбнулась и покраснела еще сильнее. Они смотрели друг на друга, очарованные, и молчали. Его сердце замерло.

— Что это вы читаете? — спросил он, чтобы не поддаться искушению схватить ее в объятия и зацеловать до бесчувствия.

— «Куотерли ревю».

— Вот как? — Удивленный тем, что это не какой-то глупый готический роман, он положил руку на спинку кушетки и наклонился к Бел, чтобы посмотреть, какой именно выпуск она читает. Он уловил нежный, чистый запах, исходящий от нее, неповторимую смесь розовых бутонов, сладкого миндаля и жасмина. Запах ударил ему в голову.

— Я только что прочла весьма интересную статью под заглавием «Призыв к всеобщему международному уничтожению рабства». Автор ее — герцог Хоуксклиф. Вы слышали о таком?

Хоук зарделся от неожиданности.

— Скучный тип, не так ли? — хмыкнул он смущенно.

— О, напротив! Я нахожу, что эти эссе написаны профессионалом. Ваша аргументация логична, стиль убедителен, и осмелюсь сказать… ваши сочинения пронизаны страстностью, которая производит неизгладимое впечатление на читателя. Интересно только, не пугает ли это ваших коллег-тори.

— Почему вы так говорите? — удивленно спросил он.

— Некоторые ваши взгляды близки к взглядам вигов. Он смотрел на нее, удивленный и негодующий. В конце концов, она всего лишь женщина! Что она может знать о политике?

— Вот как? — снисходительно протянул он.

— Конечно. — Она взяла сложенный экземпляр «Эдинбург ревю», который лежал перед ней на столе. — Вам было бы приятно познакомиться с другом Харриет, мистером Генри Брумом. Я читаю журналы обеих партий, и ваши мнения кое в чем очень схожи.

Хоук удивленно поднял брови. Он никак не мог решить, оскорблен ли он, потрясен или ему просто забавно, что его так непринужденно сравнивают с его самым главным политическим противником и судией.

Мисс Гамильтон с невинным видом повернулась к нему.

— О, так вы уже знакомы с мистером Брумом, ваша светлость?

— Э-э-э… мы встречались.

С крайне озабоченным видом она отложила «Эдинбург ревю» и пробежала глазами «Куотерли ревю».

— Еще я читала ваше эссе «Наказание должно соответствовать преступлению». Ваши идеи о реформе пенитенциарной системы вдохновляют. Я не притворяюсь, что мне понятны все оттенки, но я уважаю того, кто понимает, что хорошо, а что плохо. Таких очень мало, — добавила она величественно.

Стараясь скрыть смущение и несколько обескураженный ее рассуждениями, Хоук взял у нее журнал.

— Полноте, мисс Гамильтон, сегодняшний день слишком хорош, чтобы сидеть в четырех стенах и читать скучные политические статьи.

Его приглашение вызвало довольный блеск в ее глазах. Она вскочила и пошла за шалью, шляпкой и зонтиком от солнца.

Оставшись один в гостиной, Хоук никак не мог перестать улыбаться. Шумно вздохнув, он опустил голову и провел рукой по волосам, пытаясь обрести равновесие. Ей-богу, он не ожидал, что она так же умна, как и красива.

Вскоре она вернулась, готовая выйти на улицу. Они быстро спустились по скрипучей лестнице и вышли на яркое солнце.

Он усадил ее в экипаж, а сам сел на место кучера. Уильям вскарабкался на запятки. Взяв в руки вожжи, Хоук ловко хлестнул по спинам своих чистокровных гнедых, и карета быстро покатила по улице.

Доехав до Гайд-парка, они обнаружили, что Ринг заполнен всадниками и открытыми экипажами; был разгар сезона, и знать выехала на воскресную прогулку.

Хоук сразу заметил взгляды, направленные на них. При виде Белинды молодые люди разевали рты, а матроны поглядывали на него негодующе, но это было только начало. Он знал, что слухи распространятся быстро и скоро все узнают, в том числе и Долф, что его видели сопровождающим в поездке по городу куртизанку — предмет всеобщих вожделений на сегодняшний день.

Пока же он задавался вопросом, как себя чувствует его прекрасная спутница, когда они проезжали мимо светских дам, которые бросали на нее презрительные взгляды, или, что еще хуже, когда они встречали мужчин, еще вчера вечером выказывавших ей безграничное уважение, а сейчас, оказавшись в компании своих жен и детей, делающих вид, что не узнают ее — что ее просто не существует. От подобного лицемерия в нем с яростной силой вспыхнул инстинкт защитника.

Он видел, что его красавица огорчена, потому что она смотрела прямо перед собой застывшим взглядом — таким же он был у нее вчера во время разговора с Долфом. Хоук помрачнел. Куртизанка она или нет, но он никому не позволит так с ней обращаться.

Он свернул к Большой западной аллее там, где Гайд-парк переходит в Кенсингтон-гарденз, и не останавливался до тех пор, пока экипаж не увез их подальше от враждебных и завистливых взглядов.

Подъехав к Лонг-Уотер, он остановил лошадей и, повернувшись к мисс Гамильтон, обнаружил, что она вопросительно смотрит на него.

— Я подумал, что, может, вы захотите немного погулять по берегу, — улыбнулся он.

Она кивнула, явно испытывая облегчение, что ее увезли оттуда, где благовоспитанная публика всячески выказывала ей свое неодобрение.

Они оставили экипаж на грума и двинулись по усыпанной гравием дорожке вдоль пруда. Он шагал, заложив руки за спину, и поглядывал на молодую женщину, которая шла рядом с ним, скрестив руки на груди и стянув на узких плечах шаль из прозрачного голубого шелка.

— Кажется, ваш грум вполне надежен, хотя и очень молод, — заметила она, неловко пытаясь нарушить затянувшееся молчание.

— Поверите ли, что раньше он был трубочистом? — отозвался Хоук, радуясь, что она начала разговор. — Несколько лет назад хозяин послал его чистить камины в Найт-Хаусе, и моя кухарка нашла его в обмороке на полу в кухне. Мы поняли, что мальчик истощен от голода. Кухарка и миссис Лаверти — моя домоправительница — оставили его у себя и выходили. Когда он поправился, они сделали его мальчиком при кухне, но вскоре оказалось, что он любит лошадей, и мы перевели его в конюшню. Уверен, через несколько лет он станет главным кучером.

— Какое чудесное, доброе дело! — восхитилась она. Он опустил голову, смущенный ее похвалой.

— Это все миссис Лаверти. Кстати, я бы хотел, чтобы вы называли меня Робертом.

Она повернулась к нему:

— Хорошо.

Они остановились за густой стеной деревьев, и она робко улыбнулась.

— Боюсь, после нашей поездки по Гайд-парку авторитет «Олмэкса» пошатнется.

— Подумаешь! — фыркнул он, вспомнив о скучных кадрилях, которые покорно танцевал с чопорными барышнями на выданье — дочерьми его коллег. На одной из них он, наверное, женится в течение года.

От этой мысли ему стало тошно.

Скорее всего дело закончится тем, что он женится на немой дочери Коддфелла — больше из жалости или благородства, чем из нежных чувств, которых он, кстати, к ней не испытывает. Насколько он мог судить, леди Джульет — славный, послушный ребенок. Ему казалось, что он должен сделать это потому, что никто больше не женится на хорошенькой бедняжке из-за ее физических недостатков.

— Однажды я чуть не побывала в «Олмэксе», когда мне было семнадцать лет, — заметила мисс Гамильтон со вздохом и просунула руку ему под локоть, предлагая идти дальше.

— И что же? Вы не пошли?

— Моя мать умерла незадолго до моего первого выезда…

— Прошу прощения.

— Ничего страшного. — Она задумчиво улыбнулась. — Конечно, я была в трауре и никуда не могла выезжать.

— Нужно было это сделать — это укрепило бы ваш дух.

— Вы полагаете, сейчас меня туда пустят? — спросила она с иронической улыбкой.

— Ну-ну, дорогая моя. — Он похлопал ее по руке, лежащей на сгибе его локтя. — Вы не много потеряли. Кормят в этом клубе ужасно, пунш разводят водой, общество скучное, паркет в зале для танцев покоробился, и вообще там скука смертная. И кстати, не разрешат играть в «двадцать одно» на поцелуи.

— Ну что же, я ничуть не жалею, что дорога мне туда заказана. — И, весело рассмеявшись, она сжала его руку и придвинулась к нему с доверительным видом. — Скажите мне, Роберт, где такая ходячая добродетель, как вы, научилась целоваться? — Она лукаво посмотрела на него из-под ресниц.

— Есть места, — хитро прищурился он.

— О, вот как?! — Она дернула его за рукав. — Выкладывайте же, Хоуксклиф!

Он засмеялся:

— Никогда в жизни я не стану рассказывать о своих поцелуях.

— Ах, ну бросьте, мне вы можете рассказать!

— Ладно, — сдался он и наклонился к ней, таинственно понизив голос. — Если хотите знать, когда-то я был знаком с одной леди. Вдовой.

— Веселой вдовой?

— Очень веселой, — усмехнулся он. — Я был моложе, чем вы теперь. Я был болен от любви два-три года, — буркнул он с внезапным отвращением. — Даже просил ее стать моей женой.

— Вот как? А что же вдова?

— Она мне отказала. — Он пожал плечами.

— Отказать герцогу Хоуксклифу! Потрясающе! Почему же она это сделала?

— Она уже исполнила свой долг — произвела на свет наследников, — небрежно бросил он. — У нее было состояние, и ей совершенно не хотелось снова вступать в брак, ни со мной, ни с кем-либо еще. Господи, как она была мне нужна! Но ей хотелось только свободы и независимости.

— В этом нет ничего дурного, если женщина может ее добиться.

— Ну, этой леди пришлось пожалеть о своем выборе, можете мне поверить.

Она с интересом посмотрела на него.

— Приползла к вам на коленях, не так ли? Веселая вдова перестала веселиться, когда веселье кончилось?

— Можно сказать и так.

— И вы ее оттолкнули? Вышвырнули на улицу? Он иронически улыбнулся, глядя на дорожку.

— Я даю людям только один шанс, дорогая. Я обычно нетерпим к слабостям окружающих и не прощаю глупости. Конечно, это мой недостаток, но за нехватку милосердия я расплатился тем, что выработал для себя еще более высокие стандарты, чем те, по которым меряю остальных. А теперь, думаю, обо мне достаточно, — заявил он, беря ее за руку. — Я хочу, чтобы вы рассказали о себе.

— Что вам угодно знать? Он посмотрел ей в глаза:

— Все.

— Особенно рассказывать нечего. Родилась в Келмскоте, Оксфордшир, третьего сентября 1791 года. Владею французским, немного латынью. Образование: посредственно играю на фортепьяно, рисовать не умею. Люблю историю и кошек.

— Кошек? А собак?

— Признаюсь, немного их опасаюсь. Особенно крупных.

— Хм… у меня их шесть. Мастифы и ньюфаундленды. Каждая из них весит больше, чем вы.

Она содрогнулась.

— Расскажите что-нибудь еще.

— Например?

Он взял ее за плечи и посмотрел ей прямо в глаза.

— Что происходит между вами и Брекинриджем?

Она вздрогнула и настороженно посмотрела на него.

— Долф Брекинридж — осел, — заявила Бел в конце концов. — Вот и все, что я могу сказать на эту тему. — И она отвернулась, делая вид, что смотрит на воду.

— Неужели я вижу перед собой обманщицу?

— Не говорите глупостей, — проворчала она.

— И все же?

Она презрительно фыркнула:

— Долф отравлял мне жизнь последние десять месяцев. Вы видели, как он держался со мной вчера. Я знаю, вы видели.

— Да, но я не был уверен, стал ли свидетелем любовной ссоры или чего-то другого.

— Любовной ссоры? — Она с отвращением сморщила носик. — Ах, да я скорее поцелую жабу! Давайте не будем об этом говорить. Одна мысль о Долфе портит мне настроение…

— Видите ли, я намерен завоевать вас, так что будьте любезны рассказать мне все, — произнес он с нарочитой властностью.

— А Харриет говорит, что таких, как я, вы презираете…

Он поднес ее руку к губам и галантно поцеловал.

— Я так же не могу устоять перед настоящей красотой, как и другие мужчины, — ловко польстил он.

— Вы всегда знаете, что сказать?

— Как правило.

Она вздохнула:

— Ну ладно, только учтите, что я делаю вас своим доверенным лицом.

— Я никогда не разглашу того, что вы мне доверите.

— Я познакомилась с Долфом прошлой осенью на балу у Ханта. Мне вовсе не хотелось с ним знакомиться, так как я заметила, что он весь вечер простоял у стены и насмехался над нами, провинциалами, но он решил, что я достойна быть приглашенной на танец. Он знал одного из наших соседей и попросил его познакомить нас, поэтому я никак не могла уклониться. Мне хватило трех секунд, чтобы понять, насколько это неприятный и несносный человек. Однако сэр Долф, к несчастью, увлекся мной и уже на следующий день начал меня преследовать. Когда он понял, что я совершенно серьезно отвергаю его авансы, он начал вести себя со мной отвратительно.

— А именно? — Хоук нахмурился.

— Он сделал так, что моего отца бросили во Флитскую тюрьму. С этого все и началось.

Хоук остановился и удивленно уставился на нее:

— Как ему это удалось?

— Понимаете, мой папа — страстный коллекционер. Он собирает иллюстрированные манускрипты. Если бы вы знали его, вы бы его поняли. Все, кто знает моего отца, любят его. Даже те, кому мы были должны, никогда не были к нему особенно строги. Кредиторы приходили за своими деньгами, а он тащил их в библиотеку и показывал очередной манускрипт, купленный на деньги, предназначенные для уплаты долга. И вот появился Долф и, запугав лавочников, заставил их потребовать от отца выплаты долгов. Он обещал присылать им заказы от его лондонских друзей, если они насядут на моего отца. И папа вскоре оказался во «Флите». Он и теперь там — а я здесь.

— А вы здесь? Что это значит? Она грустно улыбнулась:

— Вы ведь понимаете, что это значит, Роберт.

— Господи, мисс Гамильтон, кто же ваш отец?

— Джентльмен…

— Джентльмен? Он покупает старинные книги, а его дочери приходится продавать свое тело, чтобы не умереть с голоду, — и вы называете его джентльменом?

— Не оскорбляйте моего отца, сэр! У меня больше никого нет, — рассердилась она.

Хоук был крайне недоволен. Он явно задел ее за живое, поскольку она, не удержавшись, продолжила:

— Отец не виноват, что я решила стать тем, что я есть. Это вина Долфа, который отнял у нас все. Как вы смеете смотреть на меня свысока?! У меня не было выбора.

— А что думает ваш отец о том, что вы стали шлюхой, чтобы спасти его шкуру?

— Папа ничего об этом не знает.

— Вам не кажется, что он когда-нибудь узнает об этом?

— Мой отец не знает даже о том, какой сейчас век! — воскликнула она, вскидывая руки. Потом сокрушенно вздохнула и отвернулась.

Хоук с трудом сдерживался.

— Вы хотите сказать, что вашего отца нельзя было убедить расстаться с его драгоценными книгами даже для того, чтобы спасти вас обоих?

— У него больше нет манускриптов. Он подарил их Бодлиановской библиотеке.

— В жизни не слышал о подобной бессмыслице! — возмутился Хоук. Его охватила такая ярость, что он больше не считал нужным сдерживаться. — Прошу прощения, но ваш отец просто глупец! Это именно та разновидность бездумной, безответственной глупости, которую я презираю…

Она в негодовании раскрыла рот; глаза ее вспыхнули огнем.

— Прогулка окончена. — Она повернулась и пошла прочь, но не туда, где ждал его экипаж.

— Куда вы?

— Домой, — буркнула она не оборачиваясь.

— Вы не хотите, чтобы я вас довез до дому, мисс Гамильтон?

— Я ничего от вас не хочу! — Она быстро зашагала по улице.

Хоук бросился за ней:

— Мисс Гамильтон! Мисс Гамильтон!

Она посмотрела на него так равнодушно и надменно, что у него от изумления отвисла челюсть. «Господи, да эта девчонка меня с ума сведет», — подумал он восхищенно.

— Мисс Гамильтон, простите меня. Пожалуйста! Мне присуща некоторая самоуверенность. Тут уж ничего не поделаешь.

Она вздернула подбородок с обиженным и чопорным видом.

Теперь, когда выяснилось, что у нее тоже есть причины презирать Долфа, Хоук решил, что пора переходить к делу.

— Понимаете, мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Она сложила руки на груди и недоверчиво посмотрела на него, сомневаясь, что его интересуют только разговоры.

— О чем?

— Я все объясню, но не здесь.

— Ах, ваша светлость, не говорите, что вы хотите стать моим покровителем и предоставить свои капиталы в мое распоряжение.

Эта дерзость привела его в негодование.

— Мисс Гамильтон, — ответил он со всей чопорностью, на какую был способен, — сама Венера не смогла бы принудить меня к этому. Я не настолько глуп, хотя вы, вероятно, самое лучшее воплощение этой богини, какое когда-либо видел Лондон.

— Прекрасно сказано, дорогой, но, думаю, нам не о чем говорить — ни наедине, ни как-либо еще. Всего хорошего.

И она пошла вперед.

— Белинда!

— Прошу вас, не отнимайте у меня время. Вы же знаете, что я должна зарабатывать себе на жизнь.

— Выслушайте же меня, разбойница вы этакая! — кричал он, торопясь за ней по дорожке. — Я не могу предоставить свои средства в ваше полное распоряжение, ведь я отвечаю за них перед своей семьей. Может, вы играете в карты или воровка — откуда мне знать? И потом… — Он схватил ее за руку и встал перед ней, не давая пройти.

Она сердито взглянула на него.

— Что «потом», невыносимый пуританин?

— Пуританин, да? Поцеловать вас еще раз, чтобы вы вспомнили, какой я пуританин?

Он осторожно притянул ее к себе, невольно улыбаясь.

— Не смейте!

— Тогда не обзывайтесь.

— Вы сами начали.

Она посмотрела ему в глаза, и их захлестнуло взаимное тяготение душ и сердец, действующее вопреки их воле и рассудку.

— Я предлагаю вам нечто лучшее, чем капитал, — прошептал он, обвивая руками ее стройную талию и ощущая ее гибкое прекрасное тело сквозь тонкий муслин. Он радовался, что она не противится его прикосновениям, но, хотя Бел и позволила их, она все еще смотрела на него, вызывающе вздернув подбородок.

— Что именно?

— Месть.

Она замерла, настороженно глядя на него.

— Вы имеете в виду Долфа?

— Заинтересовались?

— Пожалуй.

— Не пойти ли нам куда-нибудь поболтать, мисс Гамильтон?

Все так же настороженно глядя на него, она позволила довести себя до экипажа. По дороге к дому Харриет он надеялся только на то, что их общий враг не ждет их там.

Глава 5

В доме Харриет царили покой и тишина. Все еще сердясь на Хоуксклифа за то, что он так высокомерно осудил ее отца, Бел, храня холодное, неприступное молчание, провела его в ту же гостиную, где они впервые встретились. От его высокой, широкоплечей фигуры веяло силой и властностью, и даже изящная комната, казалось, уменьшилась в размерах.

Хоук подошел к окну эркера, и заходящее солнце осветило его точеный профиль, которому орлиный нос придавал выражение непреклонной, властной силы. Она вгляделась в его мужественное лицо с резкими правильными чертами. А ведь он красавец, вздохнув, подумала она и с трудом удержалась, чтобы не подойти к нему и не прикоснуться к его спине.

Хоуксклиф рассеянно смотрел в окно, словно чего-то ждал.

— Я не стану оскорблять вас, мисс Гамильтон, притворяясь, будто мне по душе ваш способ добывать деньги. Однако я думаю, что хорошо разбираюсь в людях, и считаю вас умной, волевой и серьезной женщиной. Я не привык подставлять кому-либо свое горло. Но сейчас у меня нет иного выхода, кроме как довериться вам в надежде, что вы мне поможете. То, что я намерен вам сказать, не должно выйти за пределы этой комнаты. — Он напряженной походкой отошел от окна и сел рядом с Бел. — Вы не помните, Долф Брекинридж упоминал когда-нибудь о женщине по имени Люси?

Бел задумалась, потом покачала головой:

— Нет.

— А леди Колдфелл?

— Я знаю, что дядя Долфа — граф Колдфелл, но он никогда не говорил о графине.

— Скажите вот что. Не угрожал ли Долф применить насилие по отношению к вам? Вы никогда не ощущали в его присутствии, что от него исходит опасность?

— До вчерашней ночи — нет. — Она заколебалась. — Он сказал, что если я не перестану искать себе покровителя, я об этом пожалею. А почему вы спросили о лорде и леди Колдфелл?

Боль полыхнула в его темных глазах, словно молния.

— Я полагаю, что Долф был раньше влюблен в нее, а после ее смерти занялся вами. Мисс Гамильтон, среди нас есть такие, кто считает, что ее смерть — это не несчастный случай, ее мог убить Долф.

Белинда потрясенно смотрела на него.

— Вот почему я здесь. Я хочу нанять вас, чтобы вы вместе со мной разыграли своего рода спектакль. Мне нужно, мисс Гамильтон, узнать правду о смерти леди Колдфелл. Вы — инструмент, с помощью которого я смогу управлять Долфом. И в конце концов вытянуть из него правду о том, что он с ней сделал.

— И что потом? — взволнованно спросила она. В глазах его тлел смертоносный гнев.

— Тогда я вызову его на дуэль и убью.

Убьет Долфа? Значит, эта леди Колдфелл так много для него значила? Любовники, решила она. Разумеется.

Наконец до нее дошло, что единственное, почему он явился к ней, — это желание отомстить за смерть своей возлюбленной.

От разочарования Бел чуть не задохнулась. Она опустила голову, старательно пряча за горькой улыбкой боль, пронзившую ее сердце. Разумеется, он достаточно ясно высказал свое мнение о ней.

Избегая его взгляда, она скрестила ноги и разгладила юбку на коленях.

— Позвольте мне уточнить, правильно ли я вас поняла. Вы хотите, чтобы я послужила приманкой, и, когда вы получите доказательства вины Долфа, вы отомстите за вашу любовницу?

— Леди Колдфелл не была моей любовницей, а во всем остальном вы правы.

— Но, Роберт, между нами не должно быть секретов. Вы можете сказать мне правду. Она была вашей любовницей?

— Нет, мисс Гамильтон, не была. Леди Колдфелл была женщиной целомудренной и добродетельной. Между нами ничего не было. Наоборот, нас связывали высокие, прекрасные чувства. Она была чиста.

«Не то что я», — подумала Бел, как-то умудряясь удерживать на лице напряженную, вымученную улыбку. Она опустила голову и посмотрела на стиснутые руки. Ее душили гнев и стыд.

— Право, вы действительно Воплощенное Совершенство.

— Нет, просто я видел, как скандальные адюльтеры моей матушки превратили моего отца в тряпку. Я бы ни за что не стал поступать так ни с кем, тем более со старым другом нашей семьи — Колдфеллом.

— Восхитительно! — Она откинулась назад, скрестив руки на груди. Нужно бы похвалить его за преданность своей мертвой даме, но неужели он не видит, что этим оскорб-следовало сначала завоевать меня, прежде чем сообщать о своем плане.

— Я бы ни за что не стал вовлекать вас в опасную ситуацию, не объяснив подробно, чем вы рискуете.

— Сожалею, но это сделал не Долф.

— Что?

— Это сделал не он.

— Нет, он.

Бел закатила глаза. Хоуксклиф знает то, что знает, — вот в чем дело.

— У него были причины, и он был единственным человеком, кроме прислуги Колдфелла, имевшим свободный доступ в дом и парк, мисс Гамильтон.

— Я знаю Долфа, — объяснила она терпеливо. — Хотя я его и ненавижу, но должна признать, что он храбр. До безумия. Он этим гордится. Не в его стиле убивать слабую, беззащитную женщину. Славы этим не добудешь. Другое дело — медведи, волки, все, кто сопротивляется. Он предпочитает достойных противников.

— И еще он предпочитает жить не по средствам. Если бы Люси забеременела и подарила Колдфеллу сына, Долф не мог бы унаследовать титул и состояние, которых он так жаждет.

С этим она не могла спорить. Долф только и думал о том, как стать богатым наследником.

— Или ее смерть могла быть несчастным случаем, — продолжал он. — Долф мог попробовать обойтись с ней по-своему, и это привело к жестокой борьбе.

— В это я могу поверить, — задумчиво произнесла Бел. Хоуксклиф встал и подошел к окну.

Бел не могла себя заставить взглянуть на герцога. Если леди Колдфелл действительно испытала те же страдания, что и она, разве не должна она помочь отомстить за нее? Разве не должна она это сделать ради себя самой? Но она не уверена, что ей хочется вмешиваться в подобные дела. Ей не принесет пользы, если она станет об этом думать. Даже тень воспоминаний заставляет ее чувствовать себя грязной, запятнанной, опозоренной. Лучше забыть.

— А если я откажусь?

— Откажетесь? Мисс Гамильтон, если Долф так поступил с Люси, не кажется ли вам логичным, даже непременным, что вы будете следующей, учитывая его одержимость вами?

Бел вздрогнула.

— Я смогу вас защитить. Чтобы добраться до вас, ему придется иметь дело со мной. Или вы всерьез думаете, что вы в большей безопасности здесь, среди других мужчин, которые не знают, на что способен Долф?

— Что же именно вы предлагаете? — холодно спросила она.

— Возьмите меня в покровители. Вы поселитесь со мной в Найт-Хаусе, где будете защищены от любых угроз с его стороны…

— Нет, это совершенно невозможно! Нельзя, чтобы я жила с вами под одной крышей. Начнутся разговоры…

— Меня больше не волнуют скандалы! — воскликнул он, проводя рукой по волосам. — Какая разница, что будут говорить? Какое они имеют право обсуждать мои поступки? Мне страшно надоело жить под властью их тирании, и, ей-богу, я не позволю больше ни одной женщине умереть, лишь бы сохранить свою репутацию незапятнанной.

— Что вы имеете в виду? Он опустил голову.

— Я беспокоился, что люди начнут говорить обо мне и о Люси. Знаете, ведь люди чувствуют такие веши, и я… могу сказать, что она не была ко мне безразлична.

«А разве найдется такая женщина?» — подумала Бел.

— Я всячески избегал ее. Мне хотелось поступать по правилам, принятым в свете. Но теперь я не могу не задаваться вопросом… если бы я дал ей возможность поговорить со мной наедине, возможно, она доверила бы мне что-то такое… что помогло бы мне спасти ее. — В его темных глазах появилось мрачное выражение. — Знала ли она, что Долф опасен? Знала ли, что ее жизнь под угрозой? Тысячу раз я задавал себе эти вопросы, но вряд ли когда-либо получу на них ответ.

— Не нужно так терзать себя, Роберт, — мягко сказала Бел. — Что бы ни случилось, это не ваша вина. Вы поступили, как считали правильным в то время. Никто не может требовать от вас большего.

Она видела, что он обдумал ее слова и не согласился с Ними.

— Возможно, я не был добродетелен. Возможно, я просто боялся.

Она сочувственно смотрела на него, но он отвернулся, почесывая подбородок.

— Я сознаю, что вы можете выбрать себе любого мужчину в Лондоне, мисс Гамильтон, и что моя просьба сопряжена с опасностью для вас. Поэтому я готов отблагодарить вас соответственно. Что вы скажете о тысяче фунтов за ближайшие два месяца? У вас будет свой выезд и верховая лошадь, столько слуг, сколько понадобится, ложи в театрах, деньги на туалеты и тому подобное, и к тому же… — он слегка напрягся, сжал руки за спиной и устремил взгляд на улицу, — я не потребую, чтобы вы разделяли со мной ложе.

Бел уставилась на него, не смея дышать.

— Вы шутите.

Он наклонил голову.

— Та, кого я любил, мертва, мисс Гамильтон. Я… я просто не могу. Надеюсь, вы поймете.

— Конечно, — прошептала она. Он надеется, что она поймет? Тысяча фунтов за два месяца? Это же королевские деньги, целая треть папиного долга — и ей даже не придется с ним спать!

Ах, избавиться от того, что ей ненавистно, — и в награду увидеть, как возмездие настигает Долфа!

Но тут она вдруг заметила, что горе исказило его загорелое точеное лицо, и радость ее померкла. Ее сердце рванулось к этому человеку. Бел встала и подошла к Хоуку.

Взяв его руку в свои, она подняла на него глаза с нежным участием.

— Право, я очень сожалею о вашей утрате, Роберт. Но по крайней мере теперь леди Колдфелл рядом с Господом и обрела покой.

Он мрачно кивнул, глядя на их соединенные руки: его рука была крупной, загорелой, ее руки — маленькими и белыми. В его темных глазах светилась печаль.

— Вы поможете мне отомстить за нее, мисс Гамильтон? Прошу вас. Только вы можете мне помочь.

Бел смотрела на него не отрываясь.

Какое счастье быть любимой таким человеком! Его дама умерла, а он все еще любит ее. Она и не знала, что такие люди существуют на свете.

— Я согласна. И… вы действительно не станете просить меня разделять с вами ложе?

— Даю вам слово, но это придется держать в тайне. Вся наша хитрость ни к чему не приведет, если Долф или кто-то еще заподозрит истинную подоплеку нашего соглашения. Мы должны выглядеть убедительно.

— Хорошо. — Придвинувшись к нему, она положила ладонь на лацкан его жилета и посмотрела на него с иронической улыбкой, надеясь его развеселить. — Выходит, Хоуксклиф, вы обзавелись содержанкой.

Он ответил ей с грустной улыбкой:

— Весь Лондон будет мне завидовать.

«Нет, мне», — подумала она, усмехнувшись, и сердце ее забилось.

— Еще одна вещь, Роберт.

— Да?

— Ведь у вас есть младшая сестра, которая пока не выезжает в свет?

— Да, и что же?

— Не позволяйте ей появляться в вашем доме, пока я там.

— Да, верно. Ценю ваше благоразумие.

— Нам платят за то, чтобы мы были благоразумны, — проговорила она с натянутой улыбкой.

Наступило неловкое молчание.

И вдруг они вздрогнули, потому что услышали сердитый рев, крики и удары. Кто-то колотил в парадную дверь.

— Это Долф, — побледнев, произнесла Бел и задрожала. Она инстинктивно прижалась к Хоуксклифу.

— Ничего. — спокойно сказал он. — Оставайтесь здесь. Он направился к двери, а она смотрела ему вслед. Покровитель.

— Будьте осторожны, — тревожно попросила она, заметив, как грозно заиграли мышцы его крупного, сильного тела.

Хоук задержался в дверях и мрачно улыбнулся.

— Не бойтесь, мисс Гамильтон. Иногда и медведь побеждает волка.

Хоук шел по салону, предвкушая, как позабавится со взбешенным Долфом Брекинриджем. Он остановился на верхней ступени лестницы и услышал голос Долфа:

— Где она? Где эта шлюшка?

Насвистывая, Хоук спустился в вестибюль, столкнувшись на лестнице с Харриет Уилсон — миниатюрным воплощением рыжеволосой женской ярости.

— Убирайтесь из моего дома, не то я позову констебля! — вопила она.

Долф в ответ осыпал ее ругательствами, стараясь справиться с двумя дюжими лакеями, которые пытались выставить его за дверь. Одной рукой он вцепился в дверной косяк и ни за что не желал его отпускать. Лицо его побагровело, короткие светлые волосы растрепались.

— Я поговорю с ним, мисс Уилсон, — прошептал Хоук, вежливо отстраняя королеву куртизанок.

— Да, прошу вас, сделайте что-нибудь, Хоуксклиф! Он устроил сцену на глазах у наших соседей! — возмущенно воскликнула она.

— Не волнуйтесь, он скоро уйдет. Кстати, кажется, мисс Гамильтон хочет с вами поговорить.

— Ах! — Она с улыбкой повернулась к нему. — Могу ли я надеяться, что вы пришли к соглашению?

— Она введет вас в курс дела.

— Великолепно! Поздравляю, ваша светлость. Я думала, она никогда не решится.

И Харриет помчалась наверх, к Белинде.

— Вы! — заорал Долф, увидев подходящего к нему Хоука. — Предатель! Нанести удар в спину! Негодяй! Змея! Выходите! Я вам покажу!

— Дружище, чем вы так встревожены? — невозмутимо спросил Хоук.

Подойдя к двери; он кивнул дюжим лакеям. Они отпустили Долфа и отошли. Тотчас же Долф бросился к нему, выставив кулаки и пытаясь ударить. Но Хоук был не только единственным дисциплинирующим началом четверых буйных младших братьев, и недаром он пытался воспитывать их, когда они были подростками. Бесчисленные драки с братьями, особенно с Джеком, сильным и рослым малым, научили его предугадывать почти каждый выпад в кулачном бою, затеваемом мужчинами.

Он схватил правую руку противника и, заломив ее за спину, вывернул кверху. Долф даже не успел крякнуть, как Хоук схватил его за горло свободной рукой, отчего тот чуть не задохнулся.

— Может, мы все уладим, как принято среди цивилизованных людей?

Долф извивался и пинался, но безуспешно.

— Предатель! Так я и знал, что вы это сделаете! Вы обещали мне поговорить с ней обо мне, а вместо этого взялись за ней ухаживать! Сегодня утром я узнал, что вы ее целовали! — хрипел он. — Полагаю, вы провели здесь всю ночь?

— Я предложил мисс Гамильтон свое покровительство, и она согласилась, а все остальное вас не касается.

Долф взвыл. Хоук увернулся от удара локтем, нацеленного ему в ребра.

— Она не ваша, и вы не можете удерживать ее насильно.

— Она моя! — Долф вырвался из его рук. — Я убью вас! — кричал он, пытаясь обойти Хоука.

Тот смотрел на его с лукавым удивлением.

— Белинда Гамильтон моя. Белинда! — возопил Долф, повернувшись к лестнице. — Спускайтесь сюда! Вы пойдете со мной!

— Почему вы считаете ее своей?

— Я первый ее увидел!

— А вам никогда не приходило в голову, что у нее есть свои желания и своя воля? Она не хочет идти с вами и не спустится сюда.

— Белинда! Спускайся вниз, грязная потаскушка!

— Ну, это уже никуда не годится, — пожурил его Хоук, с угрожающим видом шагнув к нему. — Не лучше ли нам выйти на улицу?

— С радостью, — проревел Долф, не сообразив, что этой уловкой Хоук просто хочет вывести его из дома.

Сердито сверкая глазами, Долф шел набычившись, готовый снова сцепиться с Хоуком.

А тот, проходя мимо лакея, незаметно кивнул ему. Дюжий парень закрыл дверь и запер ее на ключ.

Хоук почувствовал некоторое облегчение, зная, что Белинда в доме и ей ничто не грозит. Он прищурился, давая глазам привыкнуть к яркому вечернему солнцу. Фаэтон Дол-фа сиротливо стоял неподалеку; у съежившегося бедняги грума под глазом расплылся синяк. Что за жестокая скотина! — Я пришел к мисс Гамильтон из-за вас, Долф, — заявил Хоук, намеренно искажая истину. — Поскольку она убедила меня, что у вас нет никаких надежд на успех, у меня не было причин отказать себе в удовольствии самому ее завоевать. Она хорошенькая девчонка, и мне она, в общем, понравилась. Человеку в моем положении нужна хозяйка — иногда требуется развлечь важных гостей.

— Хозяйка? — смеясь, переспросил Долф; его сердитый смех больше напоминал лай. — Это все, что вам нужно? Да вы просто рыба! Но чему я удивляюсь? Вы же никогда не любили ее, как я. На такую любовь никто не способен.

— Любовь, Долф? Ваши поступки свидетельствуют о чем угодно, только не о любви. Если вспомнить все, что вы с ней сделали, разве странно, что она вас невзлюбила? Засадить ее отца в тюрьму! О чем вы думали?

— Я не виноват! Я не заставлял этого старого дурня влезать в долги, — возразил Долф, но щеки его покраснели от смущения. — Он сам виноват в своем положении.

— Вы тоже виноваты. Я прощаю вашу выходку и глупые угрозы, потому что вы молоды и вспыльчивы. Но знайте — теперь Белинда Гамильтон находится под моим покровительством. Я ясно выражаюсь?

В глазах Долфа блеснуло отчаяние.

— Позвольте мне хотя бы поговорить с ней… — Он шагнул к двери, но Хоук жестом остановил его.

— Уберите руку, не то я сломаю ее! — рявкнул Долф.

— Видно, вы не вняли моим предостережениям, — тяжело вздохнул Хоук. — Вы слышали, что я сказал, Долф? Держитесь подальше от моей любовницы. Как вы думаете, что скажут господа из «Уайтса», «Уэтьера» и всех прочих клубов, узнав, что вы оскорбили их кумира? Подумайте, Долф. Вы хотите, чтобы над вами потешались?

— Я никого не боюсь! И потом, никто не станет драться на дуэли из-за куртизанки, — пылко возразил он.

— Драться, наверное, не станут, но вас начнут избегать. Подвергнут остракизму. Оскорбите мисс Гамильтон еще раз или досадите ей каким-либо образом — и увидите, что в обществе вам станет весьма неуютно.

Долф сник и отступил — видно, он оценил угрозу. Но все же он бросил взгляд на запертую дверь, словно размышляя, как бы туда проникнуть.

Заметив этот взгляд, Хоук порадовался, что его Найт-Хаус — неприступная крепость. Там Белинда будет в безопасности. Ни в каком ином месте он не решился бы ее оставить.

— Теперь вот что. Если вы действительно хотите вернуть расположение Белинды, вам нужно постараться вызволить ее старика из тюрьмы, — сказал Хоук, смягчившись. — Ведь именно вы засунули его туда. Исправьте положение. На вашем месте я выяснил бы, сколько всего он должен, и заплатил бы его долги.

— Заплатить его долги? Вы с ума сошли! — возмутился Долф. — Этот полоумный старик должен чуть ли не три тысячи фунтов, и даже если бы я захотел заплатить его долги — чего я не хочу, — у меня нет таких денег! Мне нужно думать о собственных кредиторах, пока я не получу наследство.

— Ах, какое несчастье! Но ведь если вы не можете найти такой пустячной суммы, как три тысячи, как бы вы содержали мисс Гамильтон? Всего доброго, Брекинридж.

И он вернулся в дом, а Долф, разинув рот, смотрел ему вслед.

Хоук пошел наверх, чтобы помочь собрать вещи своей новой любовницы.

Он никак не ожидал налететь в коридоре на самого Генри Брума. Тот стоял в одной рубашке, почесывая грудь, с таким видом, будто только что вылез из постели. Из постели Харриет, подумал Хоук, поджав губы и с трудом скрывая неприязнь.

Генри Брум был одного возраста с Хоуком; он родился в Уэстморленде, в графстве, соседствующем с родиной Хоука — Камберлендом. Это был талантливый юрист с безукоризненной репутацией. Но даже он не смог устоять перед соблазном.

На красивом лице Брума появилась циничная ухмылка, когда он увидел Хоука.

— Ну-ну, кто это у нас тут? Доброе утро, Хоуксклиф. Слушаем дело в другом округе, а?

— Брум! — рявкнул Хоук.

— Что там за шум? — невозмутимо поинтересовался Брум.

— Неудовлетворенный клиент.

— Вам помочь?

Хоук растянул губы в улыбке.

— Нет, благодарю.

— Ну, тогда прошу прощения — я пойду снова лягу. — Он повернулся и направился к комнате Харриет. — Леди Холланд все еще хочет, чтобы вы побывали у нее на приеме, — бросил он через плечо. — Вы же знаете, мы решили привлечь вас на свою сторону.

Хоук решил не ввязываться в спор и направился к салону, где его ожидала Белинда. Она была бледна и напугана, но старалась не подавать виду. Он спокойно улыбнулся.

— Брекинридж сию минуту уйдет, — заверил он Бел. — Сейчас он несколько раздражен, но я уверен, что сумел образумить его.

Ее реакция удивила его. Она бросилась к нему, взметнув облако светло-желтого муслина, и, обвив руками за талию, прижалась лицом к его груди. Ошеломленный, Хоук не знал, что делать.

Он неуверенно положил ей руки на плечи. Она откинула голову и посмотрела на него. В ее глазах была такая благодарность, такое преклонение перед ним, что он застыл потрясенный. Хотя он и знал ее меньше суток, у него создалось впечатление, что в эту минуту он видит настоящую Белинду, а не холодную звезду полусвета, и она вовсе не такая бессердечная профессионалка, какой притворялась еще недавно.

Странно тронутый этим порывом, он обнял ее и поцеловал в волосы.

— Успокойтесь, милая, все хорошо. Он больше не причинит вам зла.

— Благодарю вас, Роберт, — выдохнула она.

— Чепуха, Белинда, не за что. — Наморщив лоб, он приподнял ее подбородок и внимательно посмотрел в глаза. Там метались темно-фиолетовые тени, подобно дымным облакам над затихшим полем битвы, скрывающим сцены разрушения и гибели. «Что здесь случилось?» — подумал он, останавливая кончиком пальца одинокую слезинку на ее щеке.

Взгляд ее был так выразителен, что никакие слова не были нужны.

— Ну же, — улыбнулся он, — давайте я отвезу вас домой. Она вздохнула и припала к нему, а он медленно повел ее через салон к лестнице.

— Роберт, а как же быть с вашими собаками? Я боюсь собак. Я всего боюсь, — жалобно произнесла она.

Он взял ее за узкие плечи, повернул к себе лицом и ласково проговорил:

— Не думаю, что вы всего боитесь, Белинда. Напротив, для такой хорошенькой женщины вы очень храбры. Что же до собак, они вас полюбят. Обещаю.

Она отвела взгляд. Глаза ее покраснели от слез.

— Не уверена, — прошептала она еле слышно.

— Простите?

Она слегка улыбнулась.

— Нет, ничего.

И, коротко кивнув, словно желая обрести равновесие, она оставила его и пошла наверх укладывать вещи.

Хоук прислонился к лестничной колонне, взбудораженный общением с этой непостижимой красавицей, и смотрел, как она поднимается по ступеням. Его охватило инстинктивное желание защитить ее, и он непроизвольно сжал кулаки. Ему не удалось спасти Люси, но, ей-богу, он не даст Долфу тронуть даже волос на голове Белинды.

Странное, хрупкое, ранимое существо, подумал он, сразу забыв о своем твердом намерении не вникать в ее жизнь.

Когда кто-то нуждался в нем, он неизменно приходил на помощь.

Глава 6

Вечер застал Бел слоняющейся по обшитой дубовыми панелями библиотеке в Найт-Хаусе.

Чем дольше она здесь находилась, тем больше волновалась. На самом ли деле Хоуксклиф сдержит свое обещание или теперь, когда она стала пленницей в этом царстве богатства и этикета, правила игры изменятся? Пытаясь скрыть нервную дрожь, она рассматривала книжные полки с небрежным и ленивым видом, а герцог работал за своим столом при свечах.

После обеда, когда он смотрел на нее через длинный стол на двадцати ножках, откинувшись на спинку стула и потягивая портвейн после обильной трапезы, она заметила в его глазах тлеющую силу. Эта сила не вызывала у нее доверия.

Неуверенность нервировала ее, и что еще хуже — она подслушала разговор между Хоуком и миссис Лаверти, домоправительницей, которая осмелилась прочитать ему целую нотацию из-за того, что он поселил в своем доме продажную женщину. Слушая сдержанные ответы Роберта, Бел поняла, что миссис Лаверти прожила в этом доме не одно десятилетие и знала не одно поколение этой семьи. Только прислуга, которую ценят и которая уверена в своей власти, может позволить себе так смело разговаривать с хозяином. И Бел, которая еще недавно была благородной дамой и сама нанимала прислугу, было крайне неприятно слышать крики старухи.

— Это всегда был приличный дом! Я могла бы ожидать такого поведения от Алека или Джека, но не от вас, Робби! Что сказал бы ваш отец?

— Мисс Гамильтон — мой друг, и ей грозит опасность.

— Отошлите ее куда-нибудь — или я увольняюсь! Чтобы не слышать продолжения, Бел убежала в свою комнату. Горничные, когда она проходила мимо, смотрели на нее со смесью восхищения и презрения, лакеи — искоса, но с интересом. Ведь она была всего лишь женщиной для особых услуг, а хозяина рядом не было, и он не мог наказать их за грубость.

Касаясь кончиками пальцев книг по древней истории, которые привели бы ее отца в научный экстаз, она размышляла о том, что Долфа ей теперь бояться не стоит, но насчет Хоуксклифа у нее не было такой же уверенности. Она ощущала его взгляд на себе. Обернувшись, Бел увидела, что он за ней незаметно наблюдает.

Она возмущенно вздернула подбородок.

— Вы возражаете? — спросила она холодно и надменно, с напускной храбростью.

Застигнутый врасплох, он улыбнулся, выпил портвейна и облизнул губы.

— Полагаю, тысяча фунтов дает мне право смотреть на вас. А думал я о том, что стоит, пожалуй, заказать художнику ваш портрет. Вы согласитесь позировать Томасу Лоуренсу? Позволите увековечить вашу красоту? — Он усмехнулся: — И лучше обнаженной!

— О, это вам понравилось бы, не так ли?

— Разумеется.

Она застенчиво отвела взгляд и направилась к большому фортепьяно у окна.

— Вы играете?

— Больше нет. А вы?

— Немного.

— Тогда сыграйте какую-нибудь песенку, красавица, — попросил он.

— Ваша слуга, милорд, — насмешливо ответила она, усаживаясь на скамью, и тут у нее дух захватило — она увидела золоченую надпись. — «Граф», — изумилась она. Этот гордый, великолепный инструмент был слишком прекрасен, чтобы к нему прикасаться. — Ах, Роберт, я не смею!

— Разумеется, смеете. — Он снисходительно улыбнулся, глядя на нее.

— Мистер Граф делает инструменты для маэстро Бетховена, — с благоговейным восторгом прошептала она. — Я, с моими скромными навыками, недостойна такого рояля.

— Но я хочу, чтобы вы мне сыграли. Начинайте.

— У вас есть фортепьяно почти в каждой комнате, Роберт. Но позвольте спросить: почему это бесценное произведение искусства вы поставили именно в библиотеку?

— Музыка — глубоко личная вещь для меня, мисс Гамильтон. Так вы будете играть или нет?

— Ну… если вы настаиваете. — Она легко коснулась клавишей, проиграла гаммы, знакомясь с инструментом и разминая пальцы, но вдруг резко остановилась и посмотрела на Хоуксклифа. — Он не настроен!

Хоук кивнул и снова выпил.

— Знаю.

— Вы вызываете у меня просто немыслимое раздражение! — воскликнула она. — Как вы можете держать в библиотеке такое великолепное фортепьяно и даже не настроить его?! Лорд Элдон назвал бы это преступлением.

Он улыбнулся.

— Как бы то ни было, я не стану доставлять вам удовольствие, потому что моя серенада будет звучать как кошачий концерт, пока этот роскошный инструмент не будет настроен. Я не хочу до такой степени дискредитировать свою игру, она и так плоха.

— Ведь вы куртизанка, вы должны быть искусны во всем.

Что еще вы умеете делать?

— Ничего из того, за что вы заплатили. — Она дерзко улыбнулась.

— Вот разбойница! — Он тихо засмеялся, но обманчивый блеск в его глазах по-прежнему не вызывал у нее доверия.

Она окинула взглядом продуваемую сквозняками библиотеку. Нельзя ли его как-то отвлечь?

— У вас есть портрет леди Колдфелл?

Томное выражение на его лице тут же сменилось напряженным.

— А что?

— Хочу посмотреть на ту, из-за которой мы все это затеяли.

Он спрятал глаза под длинными черными ресницами и пошарил в столе. Потом молча протянул ей серебряную шкатулку с золотым замочком.

Бел достала оттуда медальон с изображением молодой девушки с фарфоровой кожей. Она рассматривала портрет, грустя о том, что из мира ушла такая красота.

— Это леди Колдфелл вам подарила?

— Да. — Он забрал у нее шкатулку и снова запер ее. Его мужественное лицо побледнело. — Это автопортрет. Она была весьма одаренной художницей.

Бел примостилась на краешке стола и с интересом слушала его.

— Она догадывалась, что вы ее любите?

— Не знаю.

— Вы никогда не объяснялись ей?

— Конечно, нет.

— Как грустно.

Он пожал плечами. Вид у него был несколько виноватый — ведь он принял в подарок портрет замужней дамы.

— Что в ней пленило вас? — тихо спросила Бел, внимательно следя за выражением его лица.

Он помолчал, не выпуская из рук шкатулку и избегая взгляда Бел.

— Простота. Мягкость. Ах, я не знаю. Понимаете, это была всего лишь мечта. Я любил ее платонически. Я слишком многое переживаю внутри себя, это моя проблема. Внешне же… Ну ведь ничего не случилось. Совсем ничего.

— Вы жалеете?

— Что было бы хорошего для меня, если бы я стал ее домогаться? Я обесчестил бы нас обоих и причинил боль другу.

Грусть, появившаяся в его выразительных глазах, вызвала у нее угрызения совести, и она погладила его по черным шелковистым волосам, чтобы хоть немного утешить.

Он не отшатнулся от ее руки, но все еще не смотрел на нее.

Она тоскливо вздохнула:

— Рыцарская любовь. Я думаю, Роберт, это прекрасно, пусть даже это была только мечта.

— Лучше мечта, чем ничего.

Она отдернула руку, сочтя за благо удалиться, пока инициатива оставалась за ней. Пряча ласковую, почти нежную улыбку, она отошла от стола.

— Желаю вам доброй ночи, ваша светлость.

Он автоматически встал и поклонился, как и положено джентльмену, заложив руки за спину; он снова стал чопорным и неприступным. Кивнув, она направилась к двери.

— Подумайте, какой экипаж вам хотелось бы иметь, — приказал он повелительным тоном. — Завтра я повезу вас в «Таттерсолз».

Бел удивленно обернулась. В ее сознание медленно пробиралось понимание того, что она здесь в безопасности и под его защитой. Она почувствовала это. Хотя Хоуксклиф и флиртовал с ней немножко, он вовсе не собирался нарушать свое слово и ухаживать за ней.

Удивление от этого открытия вызвало радостную волну облегчения… и сожаления. Этот человек не намерен причинять ей зло, а она играла им, заставила его воскресить мучительные воспоминания только для того, чтобы удержать его подальше от себя.

— Мне жаль, что я заговорила о леди Колдфелл, — с трудом выдавила она, но признаться, что это был намеренный ход, не смогла. Ей не хотелось, чтобы он считал ее трусихой — так же как и шлюхой.

— Ничего страшного, — устало ответил он.

У нее перехватило дыхание, когда она посмотрела на его склоненную голову. Он страдает от одиночества, вдруг поняла она и поклялась себе сделать его жизнь счастливой и приятной. Он послан ей свыше, и она сумеет ему помочь. Он похож на нее, хотя и не подозревает об этом: они оба попали в западню, и эта западня находится внутри их.

— Спокойной ночи, мисс Гамильтон.

— Ваша светлость. — Она быстро присела в реверансе в знак истинного уважения, что он не вполне оценил, и, выскользнув из библиотеки, пошла по коридору к лестнице. В душе ее царило смятение.

Опасаясь, что потеряется в этом доме, она первым делом запомнила дорогу до своей комнаты. Найт-Хаус — это дом, выстроенный для того, чтобы потрясать тех, кто приходит сюда. Каждый вид, открывающийся из мраморных коридоров, заявлял о необычайном богатстве и древности аристократического рода хозяина. Все было чопорно, все было совершенно. Дом вызывал мрачные ощущения и больше походил на огромный мавзолей — как если бы Роберт похоронил себя здесь вместе с леди Колдфелл.

Поднявшись наверх, она взяла канделябр, укрепленный на стене, и пошла по длинному темному коридору, пока не добралась до уютных апартаментов, предоставленных ей хозяином.

Пламя свечей отбрасывало блики на затейливый лепной потолок и стены, затянутые бледным шелком. Она поставила канделябр на туалетный столик и забралась на большую кровать с балдахином из роскошного Дамаска. Она никогда не жила в таких великолепных дворцах и вряд ли будет жить в них в будущем, когда все это закончится. Найт-Хаус, его прислуга и хозяин все еще пугали ее, но теперь, стоило ей поверить, что благодаря покровительству герцога Хоуксклифа ей ничто не угрожает, странность ее нового положения не казалась уже такой пугающей, как прежде.

Может, все будет хорошо, думала она, и напряжение, в котором она находилась уже долгое время, постепенно ослабевало, а потом, впервые за много недель, она уснула и спала без мрачных, жутких сновидений.

Хоук обнаружил, что с появлением в его жизни мисс Белинды Гамильтон жизнь эта совершенно изменилась. Белинда все время держала его в состоянии восторженного смятения. На другое утро она встала в веселом настроении и села за стол рядом с ним в бледно-голубой Утренней столовой. Сквозь высокие сводчатые окна струился чистый свет утра, вплетаясь в ее волосы и зажигая розовые отблески на ее коже цвета сливок.

Когда Уолш, дворецкий, вкатил на тележке завтрак, она повернулась и с любопытством посмотрела на него, а Хоук опустил «Тайме», чтобы украдкой рассмотреть ее. Трепет ее ресниц, классический профиль почему-то заставили его сердце биться сильнее.

— Что это у нас тут? Омлеты? Как мило! — воскликнула она.

— Омлеты с грибами и вишней морель, мисс Гамильтон, — объявил величественный дворецкий, не скрывая неодобрения при виде, этой девицы.

— Вишня морель? — Она весело засмеялась и улыбнулась Хоуку. — Я предпочитаю омлеты без морали — впрочем, вы, конечно, уже поняли это.

Уолш хотел взять у нее тарелку.

— Прошу прощения, мисс, кухарка пожарит вам другой…

— Полагаю, мисс Гамильтон пошутила, — вмешался Хоук, пряча веселую улыбку. Он взял чашку, отпил чая и с интересом наблюдал за Бел. «Тайме» он отложил в сторону.

— Чудный омлет, так и передайте кухарке. — Она подцепила на вилку маленький грибок и поднесла его ко рту.

— Сегодня у вас хорошее настроение, — заметил Хоук, протягивая руку за тостом.

— Спала как младенец. Благодарю вас, комнаты очень удобные.

— Не за что. Ешьте же. Нас ждут дела.

Почему-то завтрак, который он ел каждое утро, в этот день показался ему роскошным пиршеством — возможно, потому, что его подопечная то и дело издавала радостные возгласы. Он заново ощутил вкус еды; в последнее время он утратил к ней интерес. Сегодня же он ел как шотландский горец. Кроме золотистых омлетов, взбитых так, что они были легкие, точно перышки, были поданы толстые куски розового, сочного бекона, замечательное масло, малиновое варенье на тостах из белого хлеба и теплые женевские рулеты с привкусом шафрана, а также груша, нарезанная кусочками.

— У вас превосходная кухарка, Роберт. Он кивнул, перестал жевать и выпил чаю.

— Слава Богу, по крайней мере кухарка пока еще здесь. Кажется, вся прислуга собирается сбежать от нас. Заранее прошу прошения за неудобства. Похоже, миссис Лаверти нас предала.

Белинда широко раскрыла глаза и положила вилку.

— Она уходит?

— Не совсем. Она переместилась в Хоуксклиф-Холл. — Он раздраженно покачал головой. — Темпераментная старая гарпия, но она хорошо делает свое дело, и к тому же я не могу уволить того, кто знал меня с пеленок.

— Ну и ну! — возмутилась Бел, вытирая салфеткой уголок рта. — Ничего. В отсутствие миссис Лаверти я буду сама поддерживать порядок в Найт-Хаусе.

— Да? И как же вы намерены это осуществить? Прислуга полагает, что вы — что-то вроде красивой ведьмы, околдовавшей меня. И потом, что может знать куртизанка о домашнем хозяйстве?

— Не беспокойтесь. — Она высокомерно задрала подбородок. — Просто сообщите Уолшу, что власть перешла ко мне. и все. Такая работа для меня сущий пустяк, и это самое малое, что я могу сделать, чтобы доставить вам… удовольствие, — лукаво улыбнулась она.

Он грустно посмотрел на нее и пожалел о том, что отказался от возможности заполучить ее к себе в постель — теперь, когда она намекнула ему об этом. Но свои сожаления он оставил при себе.

— Вы говорите так уверенно. Вы понимаете, на что идете? Я не потерплю хаоса у себя в доме.

Она снисходительно улыбнулась и положила в рот кусок омлета.

Хоук был так заинтригован ее скрытыми талантами, что не стал спорить. Он позвал Уолша и непререкаемым тоном заявил ему о некоторых изменениях у них в доме.

Мисс Гамильтон невозмутимо пила чай, а дворецкий, с мрачным видом выслушав хозяина, поклонился и вышел, обремененный неприятной необходимостью сообщить новость остальной прислуге.

Куртизанка сидела с безмятежным видом, словно ей каждый день приходится иметь дело с распушенной прислугой. Она могла держаться как истинная герцогиня, когда ей это было нужно. Может быть, этот маленький шулер прячет в рукаве туза, подумал он, внимательно глядя на нее.

После завтрака он усадил ее в черную карету с гербом Хоуксклифов, о которой Бел сказала, что это образец элегантности и роскоши. Кучер и грумы были одеты в строгие темно-синие ливреи, а также в пудреные парики и треугольные шляпы. Везли экипаж четыре черных мерина; сиденья внутри были обиты мягкой кожей кремового цвета.

Первую остановку они сделали у Английского банка, куда Хоук вошел, держа Бел под руку. Его мгновенно окружили угодливо кланяющиеся клерки. Их провели в контору управляющего, где Хоук велел открыть на ее имя счет, на который он поместил для начала сумму в пятьсот фунтов, согласно их договору.

Сосредоточенность, с которой она ставила свою подпись под документами, заставила его улыбнуться про себя; потом она уставилась на депозит, словно ожидая, что цифры исчезнут с него как дым, и наконец торопливо сунула в ридикюль новую чековую книжку.

Она познала бедность, подумал он, и в душе у него поднялось что-то яростное и жаркое. Пришлось отвернуться, иначе он крепко обнял бы ее. В результате озарения, пережитого им в банковской конторе, он истратил совершенно безумные деньги на ее лошадей и экипаж в «Таттерсолз», следующем месте, которое они посетили.

Он требовал самого лучшего, потому что только роскошью мог ответить на оскорбления, которыми ее осыпали представители высшего света.

Хоук не знал, раздражало или забавляло его то, что он стал покровителем красавицы, за которой все охотятся. Скорее, его удручала мысль, что он хотел бы быть единственным, кто привлекает ее внимание. Но она была слишком вежлива, чтобы не обращать внимания на странную смесь приятных мужчин, идущих у нее в кильватере — несколько легкомысленных старых сквайров и отставных кавалеристов, горстку помешанных на лошадях денди, даже одного крохотного жокея, который присоединился к их компании. И давал Белинде дельные советы, как выбрать лучших лошадей для своей упряжки.

Хоук крепко прижимал ее к себе. Любой посторонний решил бы, что она действительно его любовница, которая заставляет своего покровителя тратить на нее бешеные деньги, но на самом деле именно она возражала против цены, назначенной за пару отличных вороных и изящный двухместный экипаж, которые выбрал он. Эта коляска напоминала его экипаж в миниатюре, которым она так восторгалась.

— Роберт, это слишком дорого, — тихо возразила она, увлекая его в сторону.

— Вам он не нравится?

— Не нравится? Я никогда не видела ничего изящнее, но… Он сделал жест агенту, и экипаж стал ее собственностью.

«Ах, Хоуксклиф, как ты рисуешься!» — упрекнул он себя, с улыбкой глядя в землю и сунув руки в карманы, в то время как она с детской радостью ласкала своих лошадей.

Когда он вывел ее из сарая, где стояли лошади, вид у нее был ошеломленный. Они решили пешком прогуляться по городу и неторопливо шагали по улицам, дерзко демонстрируя свой союз перед осуждающими взглядами прохожих.

Обогнув угол у Хеймаркета, они чуть не столкнулись с тремя офицерами в красных мундирах. Те извинились, Хоук раздраженно пробормотал «пардон» и вдруг заметил, что Бел не спускает глаз с военного, идущего посредине.

Лицо ее стало пепельно-серым.

Красивый и самодовольный молодой офицер с копной каштановых волос тоже вдруг изменился в лице.

— Бел?

— Мик, — чуть слышно проговорила она.

Лукавое лицо молодого человека озарилось радостью.

— Это моя девушка! — С веселым криком, раздавшимся на всю оживленную улицу, он, обхватив ее за талию, приподнял и закружил в воздухе. — Не могу поверить, что это ты! Что ты делаешь в Лондоне? Это та девушка, о которой я вам рассказывал! — крикнул он своим друзьям.

— Отпустите меня! — Она с силой вывернулась из его рук и, как только он ее отпустил, бросилась к Хоуку.

Тот, не говоря ни слова, положил ей руку на талию, чтобы оградить от посягательств незнакомца. Чувствуя, что его захлестнула ревность, он устремил неприязненный взгляд на офицера и склонил голову к ее уху.

— Милая, не послать ли за экипажем? — прошептал он достаточно громко, чтобы его услышал тот, другой.

Закипая от гнева, Мик — как она назвала его — в замешательстве посмотрел «на Хоука. Он раскрыл рот, похоже, собираясь посоветовать Хоуку отойти от нее, потом снова закрыл его, потому что Белинда посмотрела на Хоука взглядом, полным молчаливой благодарности, и сказала:

— Да, ваша светлость, прошу вас.

Хоук кивнул ей в знак поддержки, повернулся и тихо отдал приказание лакею. Экипаж тут же подъехал к ним. Он нерешительно взглянул на Белинду, подумав, что ей, вероятно, хочется на минутку остаться наедине со своим другом — если этот малый действительно ее друг. Несколько шагов дались ему нелегко, но ведь нужно же быть джентльменом.

— «Ваша светлость»? — услышал он сердитый вопрос Мика. — Кто это, черт побери?

Хоук, сунув руки в карманы, с мрачным видом обернулся и увидел, как в глазах молодого офицера проступает понимание. Его юношеское лицо побледнело, когда он окинул взглядом ее роскошное платье.

— Что случилось, Бел? — спросил он, бледнея.

Хоук увидел, как Белинда подняла подбородок, снова став похожей на мраморную Венеру — прекрасную и недоступную.

— Где вы были, Мик?

— В разных местах… Кто это, Бел?

— Это герцог Хоуксклиф, мой покровитель. Всего хорошего, капитан Брейден, — сухо кивнула она.

Хоук направился к ней, решив, что может выйти неприятность, но Мик ошарашенно смотрел на Бел. Кажется, драки не будет. Услышав имя Хоука, спутники Мика притворились, что рассматривают витрину соседней лавки и не имеют никакого отношения к происходящему.

В эту минуту к ним подкатил экипаж Хоука и лошади остановились, звеня сбруей. Грум спрыгнул, чтобы открыть перед ними дверцу. Хоук предложил Бел руку, чтобы помочь ей подняться в карету. Она оперлась о его руку, но на него не смотрела.

— Бел, постой… — Мик шагнул к ней, но Хоук преградил ему дорогу и бросил на него угрожающий взгляд; лицо у него посуровело.

Юноша отступил; он был настолько сбит с толку, что не знал, как себя вести, а Хоук уселся в карету рядом с Бел, и лошади тронули.

Белинда смотрела в окно, но ничего не видела. Лицо ее превратилось в застывшую маску, и Хоук понял, что ей сейчас не до него и лучше пока не задавать вопросов.

Когда они приехали в Найт-Хаус, она пробормотала какое-то извинение и бросилась к себе. Плечи у него поникли, когда он смотрел, как она взбегает по широкой лестнице.

Он был совершенно не приучен к эмоциональным всплескам, хотя делать вид, что ничего не произошло, — значит, проявить полное бессердечие. Пожалуй, нужно заглянуть к ней — из простой любезности. Он не желает выглядеть грубым.

Неторопливо направляясь по коридору к ее двери, он подумал, что это своего рода испытание его храбрости. У двери он прислушался и вздрогнул, услышав тихий плач. Он нахмурился; он рассердился; он боролся с собой; и наконец он постучал — уверенный, что это никудышная идея.

— Белинда?

Он подождал, но ответа не было. Нахмурившись, он приоткрыл дверь и заглянул в комнату.

Белинда лежала съеживщись на кровати, длинные белокурые волосы раскинулись по плечам. Она не пригласила его войти, но и не прогнала. Не зная, на что решиться, Хоук подумал, что благороднее будет предложить свою помощь. Он подошел и сел на край кровати. Она лежала к нему спиной. Он нерешительно коснулся ее шелковистых волос и прошептал:

— Бедняжка. Ну, будет. Все не так уж плохо. Тихий плач не смолкал.

Он потрепал ее по плечу.

— Вы не хотите сказать мне, кто это был? — спросил он самым ласковым голосом, на какой был способен.

Она долго молчала.

— Юноша, за которого я должна была выйти замуж, — наконец прошептала она.

Боль, прозвучавшая в ее тихом ответе, подействовала на него как удар. Он закрыл глаза и покачал головой, потому что она снова заплакала.

— Дорогая, у всех у нас сердце когда-нибудь да разбивается. Вы молоды. Вы исцелитесь. — Он откинулся на изголовье кровати и погладил ее волосы. — Вы снова полюбите, когда появится тот, кто вам нужен.

— Я никогда никого не полюблю, — сказала она с тихим отчаянием, не поворачиваясь к нему.

— Откуда вы знаете? — удивился он, осознав, что ее девическая клятва хранить верность своей печали соответствует тому, что он испытывал после смерти Люси.

— Потому что куртизанка не имеет права на любовь. Она перевернулась на спину и взглянула на него; на длинных темных ресницах повисли слезы. Никогда еще она не казалась ему такой красивой. Он задрожал от охвативших его чувств.

— Все меня предают, Роберт, — проговорила она, глядя на него, — юная девушка с разбитым сердцем и утраченными иллюзиями.

— Я не предам, — заявил он не задумываясь, к своему великому изумлению.

Последовало молчание. Он выдержал ее взгляд, размышляя, не пообещал ли больше, чем намеревался ей дать.

Но похоже, молодая красавица ему не поверила, хотя и выразила благодарность за добрые намерения слабой улыбкой. Она вздохнула, закрыла глаза и положила голову на его бедро.

— Вы добрый человек.

Он ласково погладил ее по щеке, но голос его прозвучал странно грубо:

— А вы, мисс Гамильтон, слишком хороши для этого легкомысленного юного вояки.

Он видел, что ее губы искривила едва заметная улыбка, но глаза по-прежнему были закрыты.

— Роберт! — позвала она еле слышно.

— Да?

— Если я скажу вам, что есть одна очень важная для меня вещь, — торопливо начала она, — которую мне нужно сделать, вы мне поможете?

— Говорите.

Она открыла глаза. Там царил цвет ночи.

— Мне нужно навестить отца в тюрьме, но я боюсь ехать туда одна. Не поедете ли вы со мной? Не отвезете ли меня туда завтра?

— Ну конечно. Это совсем несложно.

— Да? — спросила она, затаив дыхание.

— Мы поедем, куда вы хотите.

Он услышал, как она медленно с облегчением вздохнула. Потом схватила его за руку и сплела свои пальцы с его пальцами.

Некоторое время они молчали, просто были рядом.

— Роберт, — позвала она на этот раз настойчивее. Он слегка улыбнулся:

— Да, Белинда?

Она лежала без движения, ее волосы раскинулись на подушке. Она закрыла глаза.

— Кажется… мне хочется, чтобы вы меня поцеловали.

— Неужели?

— Нежно. — Она открыла глаза и посмотрела на него.

И он посмотрел на нее. Молча он наклонился и коснулся ее губ легким, ласковым поцелуем. Он почти не двигался, лишь сжал руками ее голову.

Она покорно вздохнула — легко-легко. Так продолжалось с минуту, с вечность, с год, пока он не отодвинулся, потому что вихрь чувств захватил его.

— Так хорошо? — прошептал он, теряя голову.

— Да, — выдохнула она. Взгляд ее глаз, обрамленных длинными ресницами, был задумчив и спокоен. — Спасибо, Роберт.

Он с минуту смотрел на нее, а потом улыбнулся глупости всего происходящего и нежно потрепал ее по подбородку.

— Я знаю, как вас подбодрить. Что вы скажете насчет вечера в Воксхолле?

Слабая невинная улыбка мелькнула у нее на губах. Она блаженно вздохнула.

Глава 7

Увеселительные сады Воксхолла не то чтобы пользовались дурной репутацией, но все же были не совсем приличным местом. Своего рода шумный праздник, продолжающийся круглый год, Воксхолл был единственным местом, где можно было и людей посмотреть, и себя показать. Настроение здесь царило буйное, нравы были свободными, куртизанки здесь становились королевами.

Казалось, сам воздух здесь сверкал от возбуждения, и у Бел закружилась голова, когда она вошла туда и прошествовала по главному променаду под руку с самым неотразимым холостяком среди аристократов, и не имело значения, что она всего лишь его любовница.

Она оделась в аиле искушенно-сдержанном, зная, что это понравится Хоуку. Платье из белого легкого муслина развевалось вокруг ее ног при ходьбе, прозрачное, как воздух. Прозрачный малиновый шарф окутывал плечи, гармонируя с мелкими розочками, там и сям воткнутыми в высокую прическу. Под платье она надела белые шелковые чулки с ромбами на лодыжках — ромбы были из красных стрелок, подчеркнутых золотой нитью, — профессиональная деталь туалета блудницы. Шутка была наглой, но почему бы и нет? В его жизнь не мешает добавить немного пряностей.

Вдруг он коснулся ее руки, лежащей на сгибе его локтя. — Взгляните.

Она посмотрела в том направлении. Яркий воздушный шар с шумом взлетел из-за деревьев, стоявших вдоль широких аллей. Они услышали музыку, доносившуюся из павильона, увидели, как бумажные фонарики осветили главные прогулочные аллеи.

Бел взглянула на него, ослепительно улыбаясь, и пока они смотрели друг на друга, им казалось, что они одни в целом мире. Потом он слегка подтолкнул ее и повел к ярко освещенному и шумному главному залу. Войдя туда, Роберт сжал ее руку и стал пробираться сквозь толпу.

Первым, кого они встретили, был лорд-канцлер Элдон, упрямый старина Джорди из Ньюкасла. Интеллект Элдона и сильный характер добыли ему баронетство и позволили вознестись на один из самых высоких постов в стране, хотя он был невысокого происхождения — сын угольного комиссионера. Будучи в свое время причиной парочки скандалов, Элдон был слишком могуществен, чтобы беспокоиться насчет того, кого из светских дам он оскорбил, когда на глаза ему попалась Бел.

Зная, как безжалостно лорд-канцлер выносит смертные приговоры младшим офицерам, Бел не хотела, чтобы он ей понравился, когда их познакомила Харриет, но не смогла устоять перед дружеской и ласковой манерой, с какой он обращался к тем, кто ему нравился, — а она ему очень, очень нравилась.

Отвернувшись от возмущенных светских матрон, он приветствовал Бел с грубоватым восторгом, не обращая внимания на Хоуксклифа. Она дружески пожала ему руку, а потом ее покровитель и лорд Элдон настороженно оглядели друг друга.

— Милорд, — проговорил Роберт, кивая.

— Ваша светлость, — ответил Элдон несколько неуверенно. — Вы должны хорошенько заботиться о ней, — назидательно произнес он.

— О, непременно!

— А вы, молодая леди, оставьте за мной танец. Она грациозно поклонилась, пряча улыбку.

— С удовольствием, милорд.

Он не устоял и потрепал ее по щеке.

— Как хороша! — проговорил он со смешком. — Ступайте.

Они пошли дальше сквозь толпу. Роберт наклонился к ней.

— Теперь я убедился, что вы заключили сделку с дьяволом.

Она рассмеялась:

— Ах, это не то, что вы думаете! Лорд Элдон любит свою жену — это на самом деле странно. Мы только друзья.

— Вот как? Знаете, полгода назад я попытался заручиться поддержкой вашего друга касательно некоего законопроекта, но этот человек считает, что вешать англичан за самые мелкие преступления — совершенно в порядке вещей.

— Ну, тогда нам придется дать обед, Роберт. Посмотрим, не сумеем ли мы очаровать его.

Весело засмеявшись, он обнял ее за талию и поцеловал в висок.

— Вот уж не думал, что вы станете моим тайным оружием даже в политических делах, — игриво прошептал он. — Я уже говорил, что вы сегодня восхитительны?

Она лукаво посмотрела на него из-под длинных ресниц:

— Вы и сами тоже ничего. Придется мне постараться, чтобы вас у меня не украли.

— Надеюсь. — Он поправил галстук насмешливо-тщеславным жестом. — Где там Красавчик Бруммель? Давайте узнаем, что он думает о моем фраке.

Она рассмеялась и заметила, что он обежал взглядом зал. Его рука, обвивающая ее талию, немного напряглась, но голос звучал все с тем же веселым шутовством.

— Наш друг здесь.

Сердце у Бел упало, но она и виду не подала.

— Полагаю, вы знали, что он здесь?

— Подозревал.

Она раскрыла веер, точно щит.

— И что же, вы хотите разыграть ваш спектакль, Роберт?

— Вы знаете его лучше, чем я. Что бы вы могли предложить?

— Чем можно отвлечь внимание Долфа? — подумала она вслух. Ответ явился немедленно. — Я притворюсь, что по уши влюблена в вас.

— Притворитесь? — воскликнул он, делая вид, что уязвлен, тогда как глаза его смеялись.

Она прямо посмотрела на него.

— В конце концов, этого Долф хотел бы для себя.

— Пожалуй, это будет забавней, чем я ожидал.

— Веселитесь, пока можете, Хоуксклиф. Это всего лишь уловка, — прошептала она, затем, схватив его за руку, пота-шила к ложам, где сидели куртизанки. Те смеялись, пили, ужинали со своими содержателями; они выглядели великолепно среди окружающей их яркой роскоши.

Бел и Хоуксклифа встретили громкими одобрительными возгласами. Об их связи говорил весь Лондон. Харриет велела освободить для них место, и они сели и заказали ужин. Роберт покровительственным жестом положил руку на спинку стула Бел, и она улыбнулась про себя, наслаждаясь их розыгрышем.

В этот момент раздался хор дружеских приветствий — к их компании присоединился молодой человек, которого Бел никогда раньше не видела. Ни одна женщина не сумела бы отвести взгляд от ослепительного красавца с золотистыми волосами; капризная улыбка освещала павильон, пока он пробирался через море дам, не чаявших в нем души; они подшучивали над ним, делали ему предложения, украдкой ласкали в толчее, когда он проходил мимо. Ему было под тридцать, и он был похож на веселого, беспутного молодого архангела, порывом ветра занесенного на землю. Дружелюбный, загорелый, широкоплечий, он держался дерзко и независимо, напоминая манерой поведения галантного романтического разбойника.

— А вот и мы, — пробормотал Роберт, заметив молодого человека.

— Вы его знаете?

Нахмурившись, Роберт не ответил, потому что в этот момент наглый красавец бросил взгляд прямо на него поверх голов тех, кто сидел за столом, громко рассмеялся и направился к ним.

— Ха! Что же это? Или рухнули небеса? Или ад замерз? Неужели это мой безупречный брат — здесь, среди грешников? Конечно, мои глаза меня обманывают.

— Замолчи, Алек.

Бел подняла брови. Его брат? Они совсем не походят друг на друга — точно день и ночь. Один — черноволосый, темноглазый, скованный, другой — золотоволосый, синеглазый, насмешливый. Все еще смеясь, Алек, как его назвали, подошел и дружески потрепал Роберта по спине.

— Смотрите, как низко могут пасть члены правительства! — крикнул он, обращаясь к публике с улыбкой ярмарочного зазывалы.

Все засмеялись, а Роберт вовсе не выглядел веселым. Повеса наклонился и положил руку на спинку стула Бел.

— Здра-асьте, — протянул он, рассматривая ее вблизи с откровенным мужским интересом.

Бел подняла бровь и равнодушно посмотрела на него. Он уронил монокль и с ухмылкой повернулся к Роберту.

— Значит, это та девчонка, на которую ты тратишь нашу ренту? Мадемуазель, — проговорил он с любезным поклоном, — снимаю перед вами шляпу. Но до сих пор я считал, что мой брат — монах.

Она подавила улыбку. Не иначе как этот фат задумал усложнить жизнь ее покровителю. В эту игру могут играть только двое. Она обвила рукой шею Роберта и загадочно улыбнулась.

— Уверяю вас, он вовсе не монах.

Алек вздернул золотистые брови, потому что она поцеловала Роберта в щеку, припав к нему, словно он был единственным мужчиной во всей вселенной, после чего разразился хохотом.

— Мисс Гамильтон, позвольте представить вам моего брата, лорда Алека Найта, — чопорно проговорил герцог.

— Как поживаете? — рассеянно произнесла она, даже не взглянув на лорда Алека, в котором инстинктивно почувствовала прирожденного ловеласа, привыкшего красть женское внимание у всех мужчин, находящихся поблизости.

Она смотрела только на Роберта, с томным видом целуя его в щеку, в шею и в ухо, пока они с братом беседовали. Запутавшись в розыгрыше, она и сама не понимала, нарочито или истинно демонстрируемое ею обожание. Целуя его в шею, она почувствовала, как пульс его забился быстрее. Она закрыла глаза и улыбнулась с чувственным видом, легко теребя губами мочку его уха.

Интересно, каково это — быть его любовницей?

Лорд Алек усмехнулся:

— У вас такой вид, точно вам нужно уединиться! Мисс Гамильтон. — Он кивнул ей, послал брату белозубую улыбку и отправился поболтать с приятелями.

— Вы как-то слишком усердствуете, — пробормотал Хоук.

— Не будьте таким строгим, Роберт. Мы должны выглядеть убедительно, — шепнула она, посмеиваясь и гладя его по груди.

— Вы, пожалуй, чересчур убедительны.

— Насколько же я убедительна, Роберт? — помурлыкала она.

Он бросил на нее алчный взгляд.

— Ведите себя прилично, бессердечная насмешница! — прерывающимся шепотом проговорил он.

— А то что?

— Пока не знаю, но, конечно, я что-нибудь придумаю, как только в голове у меня прояснится. В эту игру играют двое…

Он многозначительно улыбнулся ей, и она, не в силах сдержать свой порыв, обхватила его лицо ладонями и, притянув к себе, поцеловала глубоким, медленным поцелуем. Бел не знала, что на нее нашло. Она не могла понять этого человека. В нем есть благородство, надежность, которая помогает ей чувствовать себя защищенной. Если Долф видит их, подумала она, не открывая глаз, с ним случится апоплексический удар. А потом все мысли исчезли, ее охватило наслаждение, вызванное ритмичными нежными ударами его восхитительных губ.

— Подвиньтесь! — закричал кто-то, и только тогда, под смех и аплодисменты окружающих, они оторвались друг от друга, красные, задыхающиеся, смущенные, стараясь не смотреть друг на друга. Хоук протянул руку к бокалу и выпил белого вина, а она, краснея, откинула назад волосы и холодно улыбнулась.

И в этот момент к ним подошел лорд Элдон за обещанным танцем. Она заколебалась, не зная, разумно ли будет уйти от своего покровителя, поскольку Долф находится где-то неподалеку. Но Хоук решительно кивнул ей, и она подумала, что Долф не рискнет устроить скандал на глазах у лорда Элдона.

Они заняли место в неторопливой кадрили, и Бел не могла не заметить, как многие женщины в толпе бросают на нее убийственные взгляды. Это презрение благовоспитанного общества возмутило ее до глубины души.

Вскоре кадриль закончилась. Она присела в реверансе, лорд-канцлер подал ей руку, чтобы отвести к столу, и тут Бел побледнела, увидев, что, пока она танцевала, в бочонок с порохом — а именно так можно было назвать отношения между Робертом и Долфом — попала искра.

Ей следовало это предвидеть.

Судя по всему, Долф вознамерился перехватить ее, когда она будет возвращаться после танца, но Роберт и Алек направились к ней, чтобы помешать ему; увидев опасность, грозящую Дол фу, его друзья, в свою очередь, поспешили на помощь к баронету. И теперь обе группы ощетинившихся мужчин стояли на краю танцевального круга. Долф что-то говорил Роберту. По возмущенной позе Хоука и его напряженному, сердитому лицу она поняла, что ситуация балансирует на грани драки.

Пробормотав извинения лорду Элдону, Бел ринулась сквозь толпу к своему покровителю, надеясь, что успеет до него добраться раньше, чем произойдет что-то ужасное. Может, ей даже удастся успокоить Долфа.

За ней неотступно следовали Арджил и полковник Паркер.

Долф посмотрел на нее с похотливой ненавистью, что-то хотел сказать, но вовремя сдержал себя. К несчастью, его приятель, стоявший рядом, оказался не столь благоразумен.

— Эй, смотрите-ка, да это новая Блудница Хоуксклиф!

— Что вы сказали? — прорычал Роберт. Алек шагнул вперед.

Полковник Паркер оттащил Бел в сторону. В ту минуту, когда она сердито повернулась к нему, прозвучали роковые слова:

— Всем известно, что дети Найтов — это выводок ублюдков!

Музыка смолкла. Все находившиеся поблизости, похолодев, уставились на пьяного щеголя. Роберт посмотрел на Долфа. С оскорбительным смехом тот поднял руки.

— Я этого не говорил.

И тогда, точно молодой лев, в атаку ринулся Алек. Он отшвырнул Долфа, схватил негодяя за лацканы сюртука и, рванув на себя, нанес ему сокрушительный удар в челюсть. Хлыщ грохнулся на пол, словно сраженный пушечным ядром.

Дальше начался кромешный ад.

— Выйдем отсюда! — проревел Арджил.

— Паркер! Присмотрите за Белиндой! — прокричал Хоук, поворачиваясь, чтобы отыскать ее в толпе. — Ступайте с полковником Паркером! ~ приказал он, вынырнув из клубка дерущихся мужчин.

Она попыталась было возразить, но он уже не слышал ее, так как последовал за братом, который поднял свою жертву с пола и снова нанес ей удар.

— Выйдем на улицу, Алек! — в ярости крикнул Хоук. В шуме драки Бел едва расслышала его.

— Пойдемте, мисс Гамильтон. — Полковник Паркер бесцеремонно потащил ее в безопасный уголок, откуда выглядывали удивленные Харриет, Фанни и Джулия.

— Что случилось, дражайшая моя? — взволнованно обратилась к ней Фанни, нежно обнимая ее.

— Друг Долфа обозвал меня Блудницей Хоуксклиф, и они подрались! — воскликнула Бел. В это время толпа мужчин медленно двигалась к выходу.

— Блудницей Хоуксклиф? — переспросила Джулия с удивлением.

Харриет взглянула на Бел.

— Дорогая, если было сказано именно это, будьте уверены, что речь шла не о вас, — спокойно произнесла она.

— Что?! — возмутилась Бел, чувствуя себя истеричной дурой рядом с тремя прекрасными грациями. — Кого же он имел в виду?

— Вы никогда не слышали о Блуднице Хоуксклиф?

— Нет! Кто это?

Харриет кивком указала на Роберта и Алека.

— Их мать.

— Их мать? — повторила потрясенная Бел.

— Ну да, — подтвердила Джулия. — Видите ли, Джор-Джиана Найт — восьмая герцогиня Хоуксклиф. Она жила для любви. В ее время мы показались бы рядом с ней монашками.

— Что?! — вскричала Бел.

— Говорят, она была фантастически страстной, ненасытной красавицей. У нее были романы со всеми великими людьми ее времени.

— От поэтов до боксеров, — вставила Фанни.

— О Боже! — ахнула Бел.

Драчуны исчезли за дверью, а в зале жужжали взволнованные голоса.

— Вы знаете историю «Сборника Найтов»? — спросила Харриет, с улыбкой притягивая к себе Бел, чтобы рассказать эту историю, ибо единственное, что Харриет любила больше, чем богатых мужчин, был хороший скандал.

— Нет! Расскажите!

— Отец Роберта, восьмой герцог, был слишком джентльменом, чтобы не признать отпрысков своей жены своими детьми, но настоящий его сын — только ваш покровитель. Остальные четверо братьев — от разных отцов, хотя маленькая девочка, кажется, тоже герцогской крови — плод примирения, которое произошло незадолго до смерти восьмого герцога.

— О Боже мой! — удивленно проговорила Бел. Она понимала, что должна быть выше сплетен, но ничего не могла с собой поделать. — А кто настоящий отец лорда Алека?

Харриет подалась вперед; она предвкушала удовольствие, которое получит, сообщая подруге пикантные сведения.

— Полагают, отец Алека — очень известный актер, исполнитель шекспировских ролей, некогда связанный с театром «Друри-Лейн».

Бел широко раскрыла глаза.

Харриет положила пальчик ей на губы.

— Я вам ничего не рассказывала.

— Не могу поверить! — выдохнула Бел, пытаясь осмыслить информацию. — А они знают, что они братья только наполовину?

— Ну конечно, знают, милочка. Но это не имеет для значения. Даже настоящие братья не бывают более преданы друг другу, чем эта компания великосветских повес.

— Роберт не повеса, он Само Совершенство, — вздохнула Бел.

— Ничего подобного! — фыркнула Харриет. — Он может сколько угодно полировать себя, наводить лоск и туго накрахмаливать, но под этим — попомните мои слова! — он все равно сын Джорджианы, и в его жилах течет ее страсть.

Защищать честь своей матери было обычным делом для Хоука и его братьев. Они занимались этим с детских лет. Между собой они дрались как хулиганы, но, когда речь шла о семейной чести, все пятеро могли рассчитывать друг на друга и объединялись против всего мира, если это было необходимо.

Общая драка продолжалась снаружи, под звездами и бумажными фонариками. На газоне между Большой и Южной аллеями собралось человек тридцать, наблюдавших за дракой и готовых ввязаться в нее просто из желания поразмяться. Большинство заключало пари, но всякий когда-либо встречавший братьев Найт знал, что не стоит ставить на их противника.

Алек, в ярком фраке, с растрепавшимися волосами, продолжал бить дурака, оскорбившего их мать, а Хоук прикрывал его со спины, стараясь держать происходящее под контролем — и довольно успешно.

К счастью, над Воксхоллом прозвенел звонок, означающий, что сейчас запустят Каскад. Зрители отвлеклись, и Хоук смог оттащить Алека от бесчувственного тела.

Хоук обнаружил, что драка ничуть не повредила брату, если не считать струйки крови, текущей из уголка его рта. Истинный денди, Алек вынул носовой платок и вытер кровь с небрежным видом, как будто ничего серьезного не произошло.

— Неплохая работенка! — весело заявил он. — Полагаю, мне следует посетить какой-нибудь низкопробный игорный притон и постараться выиграть деньжат.

— Я пока не ухожу. Белинда слишком развеселилась, чтобы увезти ее отсюда. Еще только девять часов.

— Что ж, наслаждайтесь вашей новой игрушкой. По сравнению с Люси Колдфелл это значительный шаг вперед.

— Заткнись! — рявкнул Хоук.

Алек, бросив на него оскорбленный взгляд, направился к выходу с группой своих беспутных приятелей.

В эту минуту Хоук заметил уходящего Долфа. С баронетом он еще не поквитался. Незаметно сунув деньги управляющему, чтобы тот разрешил ему остаться, Хоук пошел за своим врагом.

— Брекинридж!

Долф обернулся. Обернулись и его дружки.

— Прошу вас на пару слов. Наедине.

Долф махнул своим спутникам, чтобы те оставили их одних. Приятели ушли, унося на руках бесчувственное тело зачинщика драки. Долф подошел, подозрительно глядя на Хоука и нагло вскинув квадратный подбородок.

— Что вам нужно?

— Я велел вам держаться от нее подальше. Долф скрипнул зубами.

— Я не подходил к вашей шлюхе, Хоуксклиф, ближе чем на десять футов.

— Не злите меня, Брекинридж. Второго предупреждения не будет. А сейчас позвольте сказать вам кое-что. У меня есть нечто, очень вам нужное.

Презрительный взгляд Долфа скользнул в направлении павильона. Хоук проследил за этим взглядом и увидел Белинду, стоявшую у входа, освещенного бумажными фонариками. К счастью, она не сделала попытки подойти, а осталась стоять там, наблюдая за ними в беспокойном ожидании.

— Хороша, не так ли? — прошептал Хоук.

— Я видал и получше.

На этот грубый ответ Хоук тихо рассмеялся:

— Так или иначе, у вас тоже есть кое-что, нужное мне, Брекинридж.

— О чем вы говорите? Что у меня есть?

— Полагаю, вы это знаете.

— Понятия не имею, что вы имеете в виду.

— Может, мне захочется поменяться, — лениво протянул Хоук, стараясь не обращать внимания на свою совесть, которая содрогнулась при этом хладнокровном предложении, хотя то был всего лишь хитрый ход.

— Что еще за обмен?

— Дайте мне то, что я требую, и вы получите Белинду. Долф посмотрел в сторону павильона, где стояла молодая красавица куртизанка, потом нервно взглянул на Хоука.

— Не понимаю, чего вы добиваетесь, Хоук, но Белинда больше меня не интересует. Подержанный товар.

— Возможно, так. А возможно, и нет. Ноздри Долфа затрепетали.

— Вы о чем?

— Возможно, я держу мисс Гамильтон не для утех. Возможно, у меня есть другие причины. Причины, которые касаются лично вас.

— Ах вы, проклятая белорыбица! Вы хотите сказать, что даже не переспали с ней? — воскликнул Долф.

— Джентльмен никогда не рассказывает о таких вещах — но вы знаете, что говорят эпикурейцы: самые сладкие кусочки не стоит хватать в первый же удобный момент, их нужно долго смаковать и сберегать напоследок. Понимаете, Долф? У вас еще остается капелька надежды. Если вы в точности последуете моим указаниям, то сможете ее заполучить. Если же вы все испортите или попробуете мне перечить, тогда я уж наверняка уложу ее в постель и выжму из нее все, на что она способна.

— Чего вы хотите?

— Сведений.

— О чем?

— Думаю, вы знаете.

— Да не знаю я ничего! Вы не можете выражаться яснее? Господи, вы еще хуже, чем эта проклятая змея — мой дядюшка.

— Держите себя в руках, Долф. Очень вам советую.

— Говорите, что вам нужно! Я хочу вернуть Белинду. Что вы хотите взамен?

— Во-первых, она никогда не была вашей. Так что я вряд ли смогу «вернуть» ее.

— Хоуксклиф!

— Ах, вижу, время еще не пришло. Вы пока не готовы к откровенному признанию.

— В чем? — вскричал Долф.

Сунув руки в карманы, Хоук медленно направился к павильону.

— Хоуксклиф!

— Счастливо оставаться, Брекинридж. Я буду поддерживать с вами связь.

Бел смотрела, как Роберт, сунув руки в карманы, идет к ней. Он возвращался победителем. Нужно только слегка почистить его черный фрак, поправить жемчужно-белый жилет и галстук — и он опять будет безупречен. Он улыбнулся ей с ласковым собственническим блеском в глазах и предложил руку. Они вместе вошли в павильон.

Хотя Долф, главная цель их розыгрыша, ушел, никому из них почему-то не хотелось отказываться от маскарада. Они прекрасно изображают влюбленных, подумала она и потащила его на площадку танцевать вальс.

Воксхолл не «Олмэкс», но тем не менее их вальс был чудесен. Ее лицо пылало, в голове была легкость; точно в грезах, она двигалась в объятиях Роберта, кружившего ее по паркету с неподражаемым свободным изяществом.

Она смотрела на него с обожанием, не замечая неодобрительных взглядов окружающих и всей душой отдаваясь танцу. Она видела только его, а до остальных ей не было дела.

В полночь они вышли из зала и отыскали славное местечко на берегу, с которого наблюдали ночной фейерверк в Воксхолле. Роберт обнял ее за талию, чтобы ей было тепло и уютно в этот вечерний час, когда с Темзы потянуло холодом. Она положила голову ему на грудь и смотрела затаив дыхание на взрывающееся небо.

Даже в карете, уносящей их домой, им не хотелось прекращать свой розыгрыш. Им было так хорошо! Время было позднее, и Роберт взял ее в свои сильные теплые объятия и так держал, чтобы она подремала, положив голову на его широкое плечо. Ни один не прерывал драгоценного молчания, словно одно неверное слово могло разорвать возникшую между ними связь, хрупкую, как золотая нить.

Приехав в Найт-Хаус, они помедлили наверху великолепной мраморной лестницы, прежде чем попрощаться на ночь. Им очень не хотелось расставаться, но ведь они заключили соглашение и Роберт обещал не укладывать ее к себе в постель…

Она первая прервала неловкое молчание.

— Я… я думаю, все прошло хорошо, — сказала она с серьезным видом.

Он чопорно кивнул:

— Э-э-э… да.

— Роберт?

Он посмотрел в ее глаза, и желание вспыхнуло в нем как молния, но он сдержал свой порыв и лишь затаил дыхание.

— Да?

Сердце у нее громко билось. Она робко взглянула на него:

— Я… я чудесно провела время, спасибо.

— Прекрасно. Полагаю, такова и была наша цель. Я тоже. — Он облизнул губы и отвел взгляд, своей неподвижностью напоминая доспехи, поблескивающие внизу в вестибюле. — Ну… тогда доброй ночи.

— Доброй ночи, Роберт.

Он поклонился. Она повернулась и пошла к своей комнате, но вдруг остановилась и обернулась к нему. Он все еще стоял, сунув руки в карманы и глядя на нее, — одинокий, задумчивый и несчастный; скулы его обрисовывал тусклый свет, падающий из узкого окна.

— Что такое, дорогая? — тихо спросил он.

— Вы отвезете меня завтра во «Флит»? Помните? Вы обещали…

— Я никогда не забываю своих обещаний, мисс Гамильтон. Приятных снов.

Она улыбнулась ему на всякий случай, а потом поспешила уйти к себе, прежде чем сделает что-то опрометчивое.

Глава 8

Общество честных и прямодушных мужчин, которых Хоук встретил в своем клубе на следующее утро, на время излечило его от вожделения к женщине, которую он не хотел хотеть.

Он был немного раздражен, потому что снова плохо спал ночью, ворочаясь на кровати, охваченный желанием. Розыгрыш внутри розыгрыша, подумал он и дал себе слово, что будет и впредь изображать из себя гипсового святого. Он вернулся, как и обещал, в час, с видом бодрым и деловым, чтобы сопровождать Бел во «Флит». Хотя это его и не касалось, но все же он почти решил высказать мистеру Гамильтону, что именно он думает о его легкомыслии и безрассудстве.

Белинда ходила утром за покупками; она купила для отца много подарков, чтобы устроить его поудобнее, в том числе и свежий номер «Тайме». Сидя в карете Хоука, катившей в сторону многочисленных тюремных строений, она раскрыла газету.

— Проверим… — пробормотала она, просматривая страничку со сплетнями.

Он заметил, что всю дорогу, пока они ехали в карете, она почему-то нервничала. Бел была хороша, как вешний день, в синем платье с высокой талией, светлом коротком жакете и белых перчатках. Вдруг она побледнела, быстро сложила газету и с гримаской отбросила ее в сторону.

— Плохие новости? — спросил он.

— Там о нас.

Он фыркнул и покачал головой. Ну почему общество так волнует, кто за кем ухаживает? Почему нельзя оставить людей в покое?

Когда они приехали во «Флит», она не взяла с собой газету. Просунув руку под его согнутый локоть, она вошла вместе с ним под высокую входную арку, держась немного сзади.

Глядя на ее бледное лицо, можно было подумать, что она идет на казнь. Ее взгляд метался по толстой каменной стене, а руки теребили ленты ридикюля с такой силой, что они чуть не порвались.

— Идемте, Белинда. Я уверен, здесь вам ничто не угрожает, — сказал он нетерпеливо. Ему не хотелось задерживаться здесь больше чем необходимо. Место было малоприятное, а в два часа Хоуку нужно быть в палате лордов.

Она затравленно посмотрела на него. Лакей, нагруженный подарками для ее отца, стоял рядом, равнодушно глядя перед собой.

— Если вы не хотите, давайте не будем входить, — предложил Хоук, смягчившись. — Можно послать слугу…

— Нет. Мне нужно повидаться с папой, — с трудом проговорила она. — Я — это все, что у него есть.

Он тронул ее за подбородок, понимая, какое это унижение для нее — признаваться ему, как низко пала ее семья.

— Ваша преданность очень мила. Я только сомневаюсь, заслуживает ли он ее.

— Он мой отец. Разумеется, он ее заслуживает. Роберт, вы сказали, что пойдете со мной. Не бросайте же меня сейчас…

— Я здесь, — мягко произнес он, недоумевая, почему у нее такой испуганный вид. — Вы готовы?

— Да… да. Я отплачу вам за это, Роберт. — Она постаралась улыбнуться как можно теплее, поправила изящную шляпку с широкими полями и опять взяла его под руку. — Помните же, он не знает… обо мне.

— Это я помню, — серьезно ответил он. Господи, зачем он ввязался в это? Кто бы мог подумать, что ему когда-нибудь придется встретиться с отцом его любовницы-куртизанки? Конечно, это плохая идея, мысленно ворчал он, ведя Бел по коридору. Куртизанка она или нет, но она хорошо воспитанная молодая женщина, и ей незачем показываться в таких местах. Но он не мог не восхищаться ее пониманием дочернего долга.

Он чувствовал, что она напряжена. Пока они шли, она жалась к нему, а когда проходили мимо конторы надзирателя, задрожала. Дверь была приоткрыта, и Белинда быстро спрятала лицо под полями шляпки.

Сторож провел их через несколько коридоров. Тюремные камеры были переполнены, из них несло потом и испражнениями; заключенные попрошайничали и ругались, когда они проходили мимо. Хоук, угрюмо стиснув зубы, обнял Бел за плечи и притянул к себе, жалея, что не может оградить ее от этой грязи.

Когда они остановились перед крепкой деревянной дверью отдельной камеры, Белинда сдвинула шляпку на затылок. Ее лицо было болезненно-бледным. Хоук поджал губы и отступил, не зная, хочет ли она, чтобы он вошел внутрь вместе с ней или подождал в коридоре. Белинда вздернула подбородок и заставила себя улыбнуться. Что-то внутри у него дрогнуло при виде того, как она расправила узкие плечи.

Тюремщик открыл дверь, и лицо ее внезапно просияло.

— Папа!

Простирая руки, она бросилась в камеру со смехом, звучавшим как-то странно хрупко. Хоук стоял на пороге, глядя, как она кинулась в объятия седого человека в очках.

— Линда-Бел! Добро пожаловать, дорогая, добро пожаловать! Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз. Наверное, французская еда пошла тебе на пользу, а? Ну-ка скажи, тебе понравился Париж?

Без какой-либо видимой причины она расплакалась. Старик поправил очки и воззрился на нее.

— Что за глупости, дорогая?

Она была слишком расстроена, чтобы отвечать. Хоук решил, что настало время вмешаться. Он откашлялся, чтобы сообщить о своем присутствии, вошел, снял цилиндр и жестом велел лакею внести подарки.

— Мистер Гамильтон, полагаю? — Он протянул руку старому ученому. — Роберт Найт, к вашим услугам.

Гамильтон, внимательно разглядывая посетителя, нерешительно пожал ему руку.

— Мистер Найт, вы сказали? Как поживаете? Вы что же, друг Бел? А если так, скажите: почему моя девочка плачет?

Белинда повисла у отца на шее.

— Просто потому, что я очень рада видеть тебя, папа. Я так соскучилась, пока была в… — она умоляюще посмотрела на Хоука, — в Париже.

Хоук, нахмурившись, уставился на нее, но тут же отказался от попыток что-либо понять.

— Ваша дочь, мистер Гамильтон, принесла вам кое-какие мелочи, чтобы вам было удобнее.

— Папа, он герцог Хоуксклиф. Он очень скромен. Даже чересчур, — прошептала она, улыбаясь сквозь слезы.

— Вот как! — Старик восторженно улыбнулся. — Прошу прощения, ваша светлость.

— Это не имеет значения. — Хоук знал, что говорит слишком властно и резко, но ничего не мог с собой поделать и только сердито смотрел на старого ученого — из-за несчастного выражения на красивом лице Белинды. И о чем думал этот человек? Иллюстрированные рукописи для него важнее этой бесценной девушки?

— Прошу прощения, — вздохнула Бел. — Ты прав — я веду себя глупо. Просто я соскучилась по тебе, старый ты чародей. А теперь давай посмотрим, что я тебе привезла. — И, быстро вытерев слезы, она направилась к койке, куда слуга Хоука положил подарки. — Видишь, папа? Новая подушка и одеяло, бренди и нюхательный табак.

— А разве я нюхаю табак, Линда-Бел? Что-то я не припомню! — И он засмеялся так, словно его пустая голова — это самая смешная вещь на свете.

Хоук, нахмурившись, отвернулся.

— Не знаю, папа, но, во всяком случае, ты можешь дать взятку сторожу, угостив его табачком.

— Ах, верно! Какая ты умная, дочь моя! А ты, случайно, не принесла мне… э-э-э… книг, а? — спросил он нетерпеливо, точно ребенок, ожидающий подарка в рождественское утро.

— Конечно, принесла.

Отец с дочерью закудахтали над тремя новыми книгами, купленными Белиндой, — чрезвычайно скучными трактатами, по средневековой и классической истории; Хоук и его лакей обменялись недоумевающими взглядами.

Наконец старик повернулся к нему:

— Ваша светлость, почему бы нам не откупорить бутылочку бренди, принесенную Бел, и не выпить по глотку, а?

По его непринужденной, джентльменской манере держаться никак нельзя было подумать, что разговор происходит в тюремной камере, а не в домашнем кабинете Гамильтона.

Хоук вежливо улыбнулся:

— Нет, сэр, но я благодарю вас за предложение.

— А как вы… как вы познакомились с моей дочерью, кстати? — спросил Гамильтон.

Наконец-то этого человека заинтересовало что-то, кроме его трактатов!

Если бы его, Хоука, дочь появилась разодетая в пух и прах под ручку с незнакомым мужчиной, он прежде всего спросил бы об этом, после того, возможно, как сбил бы этого мужчину с ног. Хоук приготовился отвечать, но мисс Гамильтон опередила его.

— Его светлость — сама доброта, папа. Его юная сестра, леди Джасинда Найт, — одна из наших учениц, которых я сопровождала в Париж.

— Вот оно что, — отозвался старик, весело улыбнувшись Хоуку. — Как мило.

Хоук наморщил лоб. Разве он называл ей имя своей сестры?

— Бел, дорогая, — продолжал Гамильтон, — а ты и на следующий год будешь преподавать в «Пансионе миссис Холл»?

Хоук вздернул бровь. Преподавать? Белинда старательно избегала его взгляда, беспокойно шагая по камере.

— Буду, если понадобится, папа. Я не отказываюсь от работы, но к тому времени мы, конечно, вернемся в Келм-скот. У меня уже накоплена почти вся сумма.

— Ах! Верно, верно, ты права. Как удачно! Разве она не умница, мистер… то есть ваша светлость?

Хоук смотрел на Белинду, словно видел ее впервые.

Она же, словно почувствовав, что он совсем заблудился в бессмысленном разговоре, пытаясь разобраться в том, чего она никогда ему не говорила, бросила на него взгляд, одновременно предупреждающий и умоляющий.

— А вы, ваша светлость, сопровождали девиц в Париж? — нерешительно осведомился ее отец.

— Разумеется, нет, папа, — ответила за Хоука Белинда с упреком, легонько шлепнув отца по руке. — Его светлость — слишком важная персона, чтобы возить по Европе будущих светских дам.

С нервным смешком, который вовсе не пристал холодной, властной звезде полусвета, она принялась застилать отцовскую койку чистыми простынями, положив сверху новое одеяло и взбив дорогую подушку, набитую гусиным пухом, которую только что купила.

Хоук смотрел на нее, и сердце у него разрывалось от боли. Ведь как, казалось бы, легко — отправиться в магистрат и вызволить ее отца из долговой тюрьмы, но он знал, что ни за что не сделает этого.

Для человека с его средствами сумма долга мистера Гамильтона была ничтожна, но этот легкомысленный глупец заслужил тюрьму — он должен быть наказан за страдания своей дочери. Кроме того, если он вызволит Гамильтона из «Флита», Белинда, чего доброго, не останется с ним, а он, черт побери, нуждается в ней. Для того, чтобы разгадать тайну смерти Люси. Для того, чтобы она жила в его доме и играла на его расстроенном фортепьяно.

Когда вернулся тюремщик с сообщением, что свидание закончено, Белинда обняла отца и пообещала прийти через два дня. Она спросила, нужно ли ему еще что-нибудь; старик Гамильтон ответил, что был бы рад получить бумаги и чернил. Затем он обратился к Хоуку, простодушно глядя на него:

— Для меня большое утешение — знать, что у моей дочки есть надежный друг в огромном мире за этими стенами, ваша светлость. Я перед вами в долгу.

Эти безыскусные слова благодарности были произнесены так обезоруживающе, что Хоук кивнул и потряс протянутую руку.

Белинда, отвернувшись от отца, глянула на Хоука с глубокой благодарностью. И этот взгляд придал всему смысл. Поражаясь собственному недомыслию, Хоук пошел следом за Бел. Лакей, уже с пустыми руками, замыкал процессию, пока они направлялись за тюремщиком к выходу.

Теперь, познакомившись с Гамильтоном, Хоук понял, почему Белинда прилагает такие неимоверные усилия, чтобы держать отца в этом отделении тюрьмы — более чистом, теплом и комфортном. Старый джентльмен не выжил бы в переполненных преступниками общих камерах.

Но он все еще не понимал, что скажет ей, когда они останутся одни. Преподавательница пансиона? Единственное, что он понял из всего этого, — что она преподавала у миссис Холл в ожидании, пока ее жених вернется с войны и женится на ней, но что она в конце концов отказалась и от того, и от другого, решив посвятить себя ремеслу, которое принесет ей больше денег и поможет спасти и себя, и отца. А сейчас ему даже не хотелось думать, какие отношения связывают ее с Джасиндой.

Внезапно впереди послышался шум драки и громкие крики. Завернув за угол в очередном полутемном коридоре, они увидели страшную сцену. Покрытый шрамами надзиратель, которого Хоук видел внизу, огромный, как медведь, с висящим на поясе кольцом с ключами, швырнул к стене дерзкого молодого заключенного и начал избивать его тяжелой дубинкой.

Хоук остановил Белинду. Конечно, надзиратель просто выполняет свою работу, но Белинде видеть это ни к чему.

— Стойте, дорогая. — Он быстро огляделся. — Здесь есть другой выход? — обратился он к сторожу, но тот уже бросился на помощь своему начальнику. И тут Хоук увидел лицо Белинды. Она была до жути спокойна, лицо ее побледнело и походило на гипсовую маску. Она смотрела на тюремщика, крепко сжав губы. В темном коридоре она, бледная и безмолвная, казалась призраком — или ангелом, спустившимся на землю, который опечален происходящим, но отчужден от него. Белокурые пряди ее волос слегка развевались на сквозняке.

Хоук решил немедленно увести ее отсюда. Придется отыскать другой выход. Он крепко схватил ее за руку.

— Пойдемте, дорогая, — прошептал он, но она не шелохнулась.

— Я не стану бегать от него, — проговорила она помертвевшими губами, и ее слова падали на крики заключенного тихо, как лепестки розы.

Припав к его руке как дитя, она пошла вперед, не обращая внимания на протесты Хоука.

На войне, которую она вела, не было ни пушечных выстрелов, ни пуль. Войска, которые схватились в этот момент, находились внутри ее, сражаясь так, словно хотели разорвать надвое ее душу, но бежать она не желала. Она решила во что бы то ни стало выстоять, не полагаясь на защиту своего могущественного покровителя, и пройти мимо, посмотреть в глаза этому чудовищу — пусть он знает, что она его больше не боится. Он скорее всего ничего не поймет, но для нее достаточно и того, что она победила свой страх, а это самое главное.

«Я не побегу. Я не побегу. Я не побегу», — снова и снова повторяла она, хотя побрякивание его ключей царапало ее по сердцу, как будто по нему водили осколком стекла.

Именно этот звук повторялся в ее кошмарах.

Ей было страшно, очень страшно; она дрожала, леденея от ужаса до самых кончиков пальцев. Но она поднялась после того, как он надругался над ней, и теперь у нее есть союзник, за руку которого она крепко держится.

— Белинда…

— Все в порядке, — услышала она сама себя как бы издалека, сквозь шум крови в ушах. Боже, благослови Роберта, он ничего не понимает, но идет с ней.

Или несчастный арестант перестал ругаться, или надзиратель услышал их приближение — так или иначе, но он выпрямился, сделал шаг в сторону, двигаясь неуклюже из-за своей толщины и все еще держа в руке дубинку, огромный, жестокий, забрызганный чужой кровью. И тут он обернулся и посмотрел прямо на нее. Горло у Бел сжало от страха. Он неотвратимо надвигался на нее, как и в ту ночь в переулке. Время текло тонкой струйкой. Ей хотелось броситься наутек, но она перестала бы себя уважать, если бы поддалась страху, и шла вперед, преодолевая дурноту, дрожь, леденящий холод. Она дрожала от ненависти и так крепко сжала зубы, что казалось, ей уже никогда не удастся разжать челюсти.

Рот надзирателя раздвинулся в настороженной ухмылке; она поняла — он ждет, что она либо уклонится от встречи с ним, либо расскажет о его поступке. Она не сделала ни того ни другого. Все внутри у нее стянуло тугим узлом, но лицо оставалось бесстрастным. Она заставила себя отыскать среди боли, с которой давно научилась жить, нечто твердое — стальные нервы. Роберт говорил, что она умеет держать себя в руках. Она это запомнила. И шла вперед.

Это удивило надзирателя, она была уверена. Его злобный взгляд переместился на Роберта.

Вдруг Бел подумала, не навлекла ли она опасность на своего покровителя. Но, взглянув на него, увидела, что Роберт смотрит на этого человека с высокомерным отвращением. Она слегка улыбнулась, испытывая холодное удовлетворение, в то время как до надзирателя наконец дошло, что теперь у нее есть могущественный друг. Покровитель. Он происходит из рода воинов, и его зовут Найт — то есть Рыцарь. Кто может одолеть его?

Надзиратель снова с сомнением взглянул на нее, догадавшись, должно быть, что они оказались в патовой ситуации — она будет молчать о его преступлении в обмен на хорошее обращение с отцом. Он не понимал, что на самом деле ему бояться нечего. Мысль о том, что Роберт и его друзья узнают, что она потеряла свою невинность с этим чудовищем, наполняла ее леденящим стыдом. Хорошая одежда и надменный вид одурачили их и сделали ее лакомым кусочком в их глазах. Она, красавица куртизанка, была грязнее последней шлюхи. Ведь даже Роберт не хотел видеть в ней порядочную женщину!

Не обменявшись ни словом, ее покровитель, она и лакей прошли мимо рухнувшего на пол арестанта, надзирателя и сторожа.

Она выиграла это сражение, но надзиратель напоследок ужалил ее, гнусно заржав, и этот смех преследовал ее, пока они шли по коридору к выходу. Он зазвенел ключами с веселой беззаботностью, и этот звон чуть не сокрушил ее.

Она отпустила руку Роберта и торопливо бросилась вперед, пока наконец не оказалась в нескольких шагах от сводчатого входа в тюрьму. Хватая ртом воздух, она выбежала наружу. Ей показалось, что небо завертелось у нее над головой, черные круги взорвались перед глазами. Она уцепилась за его локоть, припала к нему и глубоко задышала, стараясь не потерять сознание. Он с беспокойством посмотрел на нее.

— Белинда, у вас больной вид. Что вас так напугало? — Его заботливый тон доходил до нее как сквозь толстую стеклянную стену.

Ее захлестнуло отчаяние. Господи, как ей хочется, чтобы он разрушил стеклянный ящик, в который она заключила себя, извлек ее оттуда и прижал к своей обнаженной груди, так, чтобы она ничего не смогла от него скрыть! Но этого никогда не будет. Любовь не для нее.

— Я… я чувствую себя хорошо, — с трудом выдавила она, отодвигаясь от него, но не выпуская его руку. — Благодарю вас.

Она слышала, как он шепотом отдал приказание лакею идти к карете. Пока карету подавали, он шагал по тротуару, а Бел ждала, прислонившись к стене и храня мертвое молчание.

— Белинда, я не хочу, чтобы вы ходили в эту чертову Дыру, — сердито сказал он, бросив на нее негодующий взгляд.

Она опустила голову:

— Вы думаете, мне этого хочется?

— Ну так и не ходите.

Сейчас она была не в силах ему возражать. Конечно, ей снова придется прийти сюда. Здесь ее отец. В какой-то момент с языка ее чуть не сорвалась просьба одолжить ей деньги, чтобы вызволить отца, но в последнее время ее гордости было нанесено слишком много ударов. Она не приютская девочка, а его мнение о ней и так невысоко, чтобы она еще стала досаждать ему попрошайничеством.

Он остановился перед ней, держа руки в карманах. Собрав всю свою храбрость, она подняла голову и холодно встретила его взгляд. Он внимательно смотрел на нее. Его темные проницательные глаза, казалось, заглянули прямо в глубину ее души.

Она не могла ни заговорить, ни отвести глаз.

Он покачал головой с обескураженным видом, но голос его звучал мягко.

— Вы должны были позволить мне провести вас к другому выходу. Вам ни к чему видеть такую жестокость, Белинда.

Она чуть не расхохоталась. Какая наивность! Если бы он только знал… Его галантность и доброта вызвали у нее слезы.

— Мое Совершенство, — прошептала она.

— Почему вы меня так называете? Это смешно. — Он нахмурился и отошел от нее с таким обиженным видом, что она нашла в себе силы улыбнуться. В этот момент подъехал его экипаж.

«Ты помог мне, — подумала она. — Ты этого не понимаешь, но ты дал мне силы, чтобы справиться с этим».

— В следующий раз вы будете меня слушать, — проворчал он, стараясь, чтобы голос его звучал упрямо.

— Непременно, дорогой. Все, что вы скажете, — прошептала она с легкой улыбкой, благодаря Господа за этого человека. «Только позволь мне остаться с тобой».

Глава 9

Своенравная английская погода снова удивила лондонцев — неожиданно похолодало и пошел проливной дождь. Хоук вышел из палаты лордов голодный, усталый и раздраженный. В довершение ко всему у него страшно разболелась голова, после того как он в течение всего ужина спорил с Элдоном, Сидмаусом и их дружками — крайними тори — и их кровожадные взгляды вызвали у него такое отвращение, что он не смог проглотить ни кусочка.

Он ехал домой из Вестминстера и видел в окно кареты, как дождь и ветер обрушивались на голые деревья. Карета катилась по Пэлл-Мэлл, огонь в чугунных фонарях кое-где погас, и промежутки между ними были такие же темные, как и его путаные мысли.

Париж, «Пансион миссис Холл для благородных девиц» — все это действительно существовало или было выдумкой Белинды? И стоит ли ему беспокоиться из-за всего этого?

Мысль о том, что какая-то куртизанка еще недавно занималась воспитанием его и без того своевольной юной сестры, привела его в ужас. Ради Джасинды он обязан узнать правду; вот только он не уверен, что ему хочется знать о мисс Гамильтон больше, чем он уже знает.

Он старался, Бог мой, как он старался сохранить между ними дистанцию, не увлечься ею! Но он чувствовал, что против своей воли втягивается в ее орбиту, словно под действием какого-то огромного космического магнита, которым пользуются женщины, чтобы поработить богатых и знатных мужчин вроде него. Хмуро глядя в окно кареты, по которому косо барабанил дождь, он потирал пульсирующие виски и пытался вспомнить, что ему известно о мисс Гамильтон.

В этих сведениях зияли подозрительные провалы. Например, как она стала куртизанкой? Расспрашивать об этом крайне неприлично, и он решил, что подождет, пока она сама не расскажет. Впрочем, едва ли он этого дождется. В отличие от большинства женщин, которые могли часами рассказывать о себе, мисс Гамильтон отделывалась легкими шуточками, как только речь заходила о ее прошлой жизни. Что ж, ему вполне хватает тех сведений, которые он имеет. Копаться в ее личной жизни — нет уж, увольте! Ведь их связывает только деловое соглашение, полезное для них обоих.

И все же, слушая, как дождь барабанит по крыше кареты, он задавался беспокойным вопросом: кто из его клубных приятелей или знакомых купил ее невинность? Херт-форд? Это известный развратник… Или она добровольно отдалась этому пустоголовому юному вояке взамен на пошлое обещание жениться в отдаленном будущем? «Это не твое дело, Хоук, и не должно тебя интересовать, брось все это», — твердил он себе.

Он вышел из кареты, сердито бормоча что-то от раздражения и подавляемого вожделения, и зашлепал по лужам к дому. Он вымок насквозь к тому моменту, когда вошел в ярко освещенный вестибюль. И тут появилась Белинда, как всегда, изящная и безмятежная.

— Боже, посмотрите на себя, бедняжка! — проговорила она.

«Как же она хороша!» — подумал он, и горло у него перехватило от волнения. Она была одета с изысканной элегантностью — платье из коричневого манильского шелка, на нежной шее — жемчужное ожерелье, золотистые волосы собраны наверху в шиньон.

— Рада видеть вас дома, дорогой. — Она взяла у него кожаный портфель с документами и отдала его дворецкому. — Отнесите это в кабинет его светлости, — велела она.

Тот поклонился:

— Да, сударыня.

Хоук посмотрел вслед дворецкому, несколько удивленный вежливым тоном, каким тот разговаривал с Бел, потом настороженно взглянул на нее и почувствовал, что она приняла какое-то важное решение. Сердце его забилось неровно, и все вопросы, что одолевали его в карете, рассыпались в прах и развеялись по ветру.

Как может разум устоять перед этой неземной красотой? Перед ее волнующей походкой, пахнущей жемчугом кожей, духами с ароматом гардении, отблеском свечей на влажных губах? Это была самая таинственная, возбуждающая женщина в мире, дьявол ее побери, и он не мог устоять перед ее очарованием.

Она ласково улыбнулась и встала сзади, помогая ему снять мокрое пальто.

— Позвольте мне, дорогой. Вы ужинали?

— Я умираю с голоду, — прорычал он.

— Вот и хорошо. Ваш ужин ждет вас. — И она неторопливо направилась по коридору к столовой; шелк ее платья шуршал вокруг длинных стройных ног.

Сбитый с толку ее ласковой сердечностью и странной переменой, которая, как он заметил, произошла с прислугой, он провел рукой по влажным волосам и пошел следом за ней, слишком голодный, чтобы размышлять.

Белинда что-то шепнула горничной, и та стремглав бросилась выполнять приказание. Порхнув к буфету, где в ведерке со льдом охлаждалось шампанское, Бел наполнила его бокал, а Хоук в это время задавался вопросом: что, черт побери, произошло, пока его не было дома?

Что она сотворила с прислугой? Еще утром они считали ее недостойной их внимания, так почему же вечером они с такой готовностью исполняют ее приказания?

Подавая ему вино, она заметила его недоумевающий взгляд и весело улыбнулась.

— Пока вас не было, я устроила небольшое собрание прислуги верхнего этажа.

— Господи, неужели вы прибегли к ворожбе или, может, подкупили их?

— Ни то ни другое. Я просто объяснила им, какая это честь — служить в Найт-Хаусе и что не их дело судить о поступках их господина. И еще я сказала… ну да не важно. В общем, они поняли, что со мной шутки плохи… ваша светлость, — добавила она с чопорным поклоном, а потом подошла к буфету и налила себе вина.

— Это и мне предупреждение, не так ли?

Тихо посмеиваясь, она вернулась к столу и спокойно села рядом.

— Как прошла сессия?

— Я чуть с ума не сошел, — проворчал он, разламывая кусок хлеба.

— Неужели? А что случилось?

Она внимательно слушала, опираясь щекой о руку, хмурилась, когда он быстро и запальчиво пересказывал свой спор с Элдоном и Сидмаусом, и посмотрела на него с сочувствием, когда он пожаловался на ужасную головную боль. И к тому времени, когда появился лакей с ужином, Хоук уже настолько выговорился, что смог приступить к еде.

Когда с блюда сняли серебряную крышку, он ощутил запах своего любимого кушанья — бараньих котлет с нежной спаржей под масляным соусом. К мясу Белинда налила ему красного вина.

Она задумчиво посмотрела на пламя свечи.

— Роберт, давайте назначим день, когда мы устроим обед.

— Хм?.. — спросил он, поглощая котлету.

— Мне нужно получить от вас список гостей. Чем скорее мы покончим с этими джентльменами, тем лучше. Ведь я буду здесь не вечно. — Она странно улыбнулась и отпила вина.

— Неужели вы всерьез думаете, что эти твердолобые старики изменят свои взгляды на государственные дела, увидев ваши красивые глаза?

— Изменить их взгляды — это ваша задача, Роберт. Я могу лишь заставить их выслушать вас. Это будет обед исключительно для джентльменов. Их жены явно не придут в дом, где хозяйка я. Ради вашей репутации я не стану приглашать также Харриет и ее подруг, чтобы они развлекали гостей, иначе ваш дом будут потом называть борделем.

— Это хорошая мысль!

— Поверьте мне. Составьте список гостей. Я заберу его с собой.

— Вы меня пугаете.

Посмеиваясь, она ласково коснулась его руки. Он улыбнулся.

На десерт подали пирожки с малиной, миндальный крем и бренди. К концу этой превосходной трапезы Хоук стал другим человеком. Он потянулся, сытый и довольный, и с трудом подавил зевок.

Белинда нежно взяла его за руку:

— Пойдемте, я приготовила вам сюрприз. Он заинтересованно посмотрел на нее:

— Что за сюрприз?

— Если я расскажу, это уже не будет сюрпризом, верно?

Он взял бокал с бренди и позволил ей увести себя за руку в библиотеку. В камине потрескивали дрова, и жаркое пламя разгоняло необычайный холод этой весенней ночи. Хоук вошел, с любопытством оглядываясь. Что за сюрприз? Настроение у него значительно улучшилось, но голова все еще болела.

— Надеюсь, вы не возражаете, что здесь затопили. Я решила, что погода такая ужасная…

— Превосходно, — пробормотал он нетерпеливо.

— Садитесь в свое кресло, — велела она, пряча руки за спиной.

Сытый и довольный, он опустился в большое кожаное кресло у камина и замер в ожидании. — Откиньте голову и закройте глаза. Он подчинился.

Он услышал ее шаги, потом все стихло. Мгновение спустя до него донеслись первые медленные, нежные звуки фортепьяно. Открыв глаза, он смотрел, как она играет. Очевидно, пока его не было, она велела настроить «Графа».

Сначала он хотел рассердиться на подобное своевольное вмешательство в его жизнь, но возмущение отступило перед удовольствием, когда он узнал начальные такты изящной и сладострастной арии Керубино из «Свадьбы Фигаро».

Это разучивают в пансионах, улыбнувшись, подумал он, глядя, как она внимательно смотрит в ноты. Она не пела, но он знал слова.

Ответь мне, постигший искусство любви,

Что с моим сердцем? Откуда в крови

Это волненье, это желанье,

Жгучее пламя и трепетанье?

То меня в холод бросает, то в жар,

И снова озноб, и снова пожар.

Жду я чего-то, что будет чудесно,

Чего не встречал я, что мне не известно,

О чем я вздыхаю, о чем я мечтаю,

К чему я стремлюсь, от чего убегаю,

Что меня мучит и ночью, и днем.

Тоска и тревога в сердце моем.

Ответь мне, постигший искусство любви,

Что с моим сердцем?

Он смотрел на свою содержанку и наслаждался ее игрой скорее по причине сладостности ее намерений, нежели ее мастерства.

Это был действительно сюрприз. Он закрыл глаза, закинул голову и расслабился.

Жизнь прекрасна.

Игра кончилась, но он не открывал глаз. За его спиной было огромное, темное, полное отзвуков помещение библиотеки, а он сидел у огня в мягком кресле с подголовником, обхватив пальцами бокал с бренди, и ножка бокала посверкивала в его ладони.

— Как ваша головная боль? — спросила Белинда; в темной комнате, огромной и пустой, голос ее звучал нежно и интимно.

— Жива и процветает, — пробормотал он, не двигаясь и не открывая глаз. — Вы играете вполне сносно, мисс Гамильтон.

Он услышал, как она тихонько вздохнула:

— Нашим душам нужна музыка, Роберт, как телам — прикосновения.

Он почувствовал, как она осторожно взяла бокал у него из рук, но ничего не сказал. Она развела в стороны его вытянутые ноги и встала между ними, потом наклонилась, чтобы развязать галстук. Он медленно открыл глаза и посмотрел на нее.

— Господи, что выделаете, мисс Гамильтон? — поинтересовался он с любопытством.

— Устраиваю вас поудобней.

— А-а… — Он снова закрыл глаза, наслаждаясь необыкновенным ощущением, когда ее изящные пальцы развязали аккуратный узел его накрахмаленного галстука, — и вот она уже стащила галстук с его шеи.

Она нежно погладила его по щеке, потом расстегнула верхние пуговицы его жестко накрахмаленной белой рубашки.

— Лучше? — спросила она, медленно проведя рукой по его груди.

Он издал звук, значения которого и сам не понял. Сердце у него сильно билось, глаза были закрыты.

Положив руку ему на плечо, она осторожно обошла вокруг кресла и встала сзади; он, как животное, чувствовал ее присутствие. Его тело пронзила дрожь, когда ее пальцы пробежали по его волосам.

— Господи, что это выделаете, мисс Гамильтон? — снова задал он тот же вопрос.

— Убираю вашу головную боль, дорогой. Расслабьтесь.

Охваченный вожделением, он подчинился, а она ласково гладила его по волосам. Неужели эта девчонка не понимает, как она его искушает?

— Где у вас болит? — прошептала она. — Здесь?

— М-м… — согласился он, когда она прижала большие пальцы к двум точкам в основании черепа. Бел принялась массировать напряженные шейные мускулы до тех пор, пока они постепенно не расслабились.

— Белинда, — наконец проговорил он осторожно, стараясь, чтобы голос его звучал любезно — он боялся, что одного неудачного слова окажется достаточно, чтобы она перестала дарить ему это немыслимое наслаждение, — все эти разговоры сегодня в тюрьме насчет Парижа и того, что вы преподавали в пансионе, — это правда?

Она опустила руки.

— Роберт, дражайший мой, — с легкой насмешкой в голосе пожурила она его, — почему вы считаете, что наше соглашение дает вам право интересоваться подробностями моего прошлого?

— Но ведь речь идет о моей сестре…

— Ну так не бойтесь, я не испортила вашу сестру. Леди Джасинда невредима. Хотя должна заметить, что эта девица склонна к опрометчивым поступкам; смею предположить, как ей не хватает руководящей материнской руки. — Вы уклоняетесь от ответа. — Ну ладно, если хотите знать — некоторое время я преподавала французский, музыку, историю и манеры в пансионе миссис Холл». Это была моя последняя приличная работа перед…

Хоук закрыл глаза и почесал бровь, окончательно запутавшись. Одно дело — когда тебя гладит по голове куртизанка, и совсем другое — когда это делает учительница из пансиона.

— Долф сделал так, что меня уволили, — продолжала она. — Он приходил каждый день в течение месяца, пытаясь увидеться со мной, и в конце концов убедил начальницу, что он мой любовник, то есть что я не целомудренна и не респектабельна и плохо влияю на девиц. Миссис Холл решила, что я представляю собой угрозу для учащихся-, что мое «поведение» повредит нравственному облику учениц, и меня уволили.

— А вы не сказали ей, что Долф лжет?

— Конечно, сказала. Но ведь вы знаете, какой занудой бывает миссис Холл, если вы имели с ней дело. Она беспокоилась из-за престижа своего заведения, и я не хотела, чтобы на репутацию моих учениц легло хотя бы пятнышко еще до того, как они начнут выезжать в свет. Ради них я и отказалась от этой работы — впрочем, без особого сожаления.

— И что же вы сделали?

— Отправилась к Харриет, а потом — к вам.

— А-а… — сказал он, ощутив по легкому изменению ее тона, что ступил на опасную почву.

— А теперь, ваша светлость, не будете ли вы так добры замолчать и наслаждаться массажем? Или мне прекратить его?

Он откинул голову и печально улыбнулся:

— Я не скажу больше ни слова.

Она распоряжалась его телом, которое было точно глина в ее руках. Закрыв глаза, он воображал, что ему хотелось бы с ней сделать. А она осторожно гладила его виски, потом ее пальцы легко пробежали по его лбу и, найдя маленькие впадинки под бровями, нажали на точки, которые теперь тупо и слабо пульсировали.

Потом она остановилась — ровно настолько, чтобы по телу его пробежало как вспышка разочарование из-за того, что она перестала с ним возиться. Он ждал. Мягко проведя костяшками пальцев по обеим сторонам его лица и шеи, она наклонилась над ним и расстегнула еще несколько пуговиц на его рубашке. Потом нежные руки скользнули под рубашку и принялись гладить его голую грудь, изучая и согревая ее.

Потом она поцеловала его в ухо, слегка потеребила языком мочку… и он, испустив тихий стон благодарности, расставил ноги, потому что она обхватила рукой его плоть поверх черных панталон и начала гладить ее.

Возможно, она хотела проверить, станет ли он возражать, но возражать он не мог: он был околдован.

Грудь его вздымалась; он был в нерешительности. Она расстегнула на нем панталоны, и рука ее скользнула внутрь.

— Ах, Роберт! — шепнула она одобрительно, обхватив его гладкий и твердый ствол и нежно лаская его кончиками пальцев.

Он нашел ее губы и поцеловал, дрожа от желания, а она все гладила и гладила его. И вдруг отпустила. И поцелуй прервала. И тогда он открыл глаза, туманные и мерцающие, и посмотрел на нее, потрясенный и огорченный. Не может же она бросить его вот так! Он заплатит, сколько она захочет.

Но она его не бросила, увидел он, испытывая бесстыдную радость, — она просто встала перед ним. Он смотрел на нее, вожделея, удивляясь, понимая, что все-это уже не раз грезилось ему во сне. Она выдержала его взгляд, ее красивое лицо было соблазнительно и холодно, в глазах плескалось желание.

Положив руки на его бедра, она медленно опустилась на колени между его ногами. Он ждал, затаив дыхание; никогда в жизни он не испытывал такого возбуждения. Точно некая прекрасная язычница, исполняющая обряд поклонения божеству, она провела руками по его обнаженной груди, одновременно целуя ее.

Хоук не верил своей удаче. Этого он не просил, этого не покупал; она не обязана это делать, и это означало одно: ей не нужны его деньги — ей нужен он сам.

И тут его изумление сменилось восторгом, потому что губы ее, целуя, скользнули вниз. Она легко и дразняще прошлась языком вокруг его пупка, потом медленно, соблазнительно обхватила губами верхушку его возбужденной плоти. Откинув голову на спинку кресла, он застонал от восхищения и коснулся ее шелковистых волос. Она целовала нежно, ее жаркие легкие руки страстно гладили его.

Тяжело хватая воздух от вожделения, он провел пальцами по ее волосам, опустил голову и смотрел на нее, поглаживая по щеке костяшками пальцев, охваченный бурной, нежной страстью. Зачем он столько времени отказывался от этого, он теперь и сам не понимал.

Наконец она подняла глаза, улыбнулась проказливой улыбкой блудницы — мечтой школяров — и провела языком по всей его длине. Поймав его взгляд горящим понимающим взглядом, она опять наклонила голову и принялась водить языком по его сверхчувствительному кончику.

В ее движениях и широко раскрытых обожающих глазах, когда она поднимала ресницы и взглядывала на него, была какая-то изобретательная наивность, выдававшая отсутствие опыта, но от этого его наслаждение не становилось слабее, а, наоборот, усиливалось. Слишком большое мастерство с ее стороны было бы, пожалуй, неуместно. А так он не мог устоять.

Он не знал, сколько времени прошло; она отодвинулась и встретила его взгляд, пылавший страстью; лицо его выражало яростное, животное возбуждение. Он жаждал задрать ей юбку и усадить на себя верхом прямо в этом кресле. Но она задумала иначе. Она встала на колени, стиснула его бедра, царапая их длинными ногтями.

Внезапно он обхватил ее за шею, привлек к себе и стал целовать с безудержной страстью.

Сквозь эти безумные поцелуи он расслышал ее тихий радостный вздох. Господи, да он мечтал вот так целовать ее в первый же вечер, когда увидел ее у Харриет! Никаких ограничений, никакого самоконтроля. Ему хотелось ласкать ее до тех пор, пока он не растопит последний кристаллик льда, из которого сделан ее надменный фасад, и пока не высвободится ангел, спрятанный за этим фасадом.

Наконец она отодвинулась от него. Он схватил ее за руки.

— Позвольте мне любить вас, — прошептал Хоук. Она покачала головой с легкой, холодной, таинственной улыбкой.

— Просто наслаждайтесь.

У него не было сил протестовать, потому что она снова раскрыла свои сладостные губы и втянула его в себя полностью, слегка задыхаясь от его величины, а потом принялась целовать так, что он понял ее намерения. Он закрыл глаза и сдался.

Много времени не потребовалось. Комнату наполнили его восторженные стоны, и молодая красавица куртизанка отодвинулась и довела его до оргазма горячими нежными пальчиками.

— О Боже, Белинда! — выдохнул он наконец, чувствуя себя полностью опустошенным.

Она поднялась на ноги, взяла его галстук и с понимающей улыбкой бросила ему на живот.

— Теперь вы чувствуете себя лучше, Хоуксклиф?

Он рассмеялся, а она допила его бренди. Потом небрежно взяла испачканный галстук и швырнула в огонь.

Хоук смотрел на нее в потрясенном восхищении, слишком удовлетворенный, чтобы пошевелить хотя бы пальцем.

Какая женщина!

Молча она приблизилась к нему, застегнула на нем панталоны, потом погладила его грудь кончиками пальцев.

Он осторожно обхватил ее запястье и потянул к себе на колени, обняв за талию, чтобы она не могла убежать. Хоук пригладил ее растрепавшиеся волосы и заметил в ее глазах некоторую неуверенность.

— Зачем вы это сделали? — поинтересовался он.

— Затем, что вы в этом нуждались. Вам не понравилось? — спросила она, мгновенно переходя в наступление.

— Конечно, понравилось, — отозвался он с хриплым смешком. — Вы ничего не имели против?

— Не говорите чепухи. С того вечера, как мы с вами познакомились, вы сомневались в моих способностях куртизанки, и я решила, что пора поставить вас на место, — заявила она надменно.

Обнимая ее, Хоук почувствовал, как она напряжена. Он усмехнулся и ласково поцеловал ее в щеку.

— Ну что ж, вы меня убедили, мисс Гамильтон. Можете ставить меня на место всякий раз, когда вам этого захочется.

Она с улыбкой опустила ресницы. Так они и сидели: она — скованная и настороженная, он — удовлетворенный и счастливый, обнимающий ее за талию; в его объятиях она была теплой и удивительной.

— Я все сделала правильно, Роберт? — неуверенно спросила она спустя какое-то время. — Можете сказать мне правду. — Вопрос был так нелеп, что он чуть не расхохотался, но от смеха его удержали ее слова: — Потому что, видите ли, я… я еще никогда не…

Он смотрел на нее в крайнем изумлении.

— Вам не понравилось, — вздохнула она и съежилась под его пристальным взглядом.

— Нет, мой ангел, все было просто замечательно. Идите сюда, — прошептал он, нежно обхватив ее лицо ладонями. Он изгнал ее страхи поцелуями. Она постепенно расслабилась и позволила ему раздвинуть ее губы и коснуться языка. Видит Бог, он ей верит. Но почему она решила наградить этим даром именно его? Целуя ее, он задрожал. В эту минуту она была для него целым миром; он втянул в себя ее дыхание, поймал языком ее крошечный вздох и потерял себя, совершенно загипнотизированный преклонением перед ней, наслаждаясь ее ртом, который поглотил его.

Он поцеловал ее страстно и нежно, чтобы выразить поцелуем мысли, обуревавшие его. Она таяла в объятиях Хоука, отвечая на его поцелуи и пробегая пальцами по черным шелковистым волосам. Он чувствовал, что ее желание расцветает, точно тугой бутон розы, медленно раскрывающийся под яркими солнечными лучами.

Он провел рукой по нежной шее — ему хотелось поцеловать ее там, но он не мог оторваться от этих сладостных губ. Целуя ее рот с нежной настойчивостью, он ласкал светлые волосы и думал: «Господи, девочка, что же ты со мной делаешь?»

Наконец она отодвинулась от него, тяжело дыша. В ее сине-фиолетовых глазах были боль и страдание. Он провел пальцем вниз по изгибу ее шеи.

— Спите со мной. Окажите мне такую любезность…

— Нет. Спокойной ночи, Роберт, мне нужно идти. — Она попыталась вывернуться из его объятий, но он сжал ее крепче, просительно улыбаясь в ответ на ее не очень искренние попытки освободиться.

— Останьтесь, милая. Спите в моих объятиях. Он взял в ладони ее лицо и наклонился, чтобы еще раз поцеловать нежные губы, но она выскользнула из его рук и быстро вышла из библиотеки, шурша юбками.

Дверь за ней тихо закрылась, и Хоук помрачнел. Не пойти ли ему за Бел? Нет, не стоит. Какие бы ни были у нее причины, но она явно не хотела, чтобы к ней сейчас прикасались, а он не желал совершать ошибок. Она знала лучше, чем все известные ему женщины, как держать мужчину на расстоянии, как должен рыцарь карабкаться на ее стены, штурмовать ее крепость, захватить ее башню из слоновой кости. Так размышлял он, чувствуя себя одиноким после ее ухода. Его беспокойный взгляд блуждал по библиотеке и наконец остановился на настроенном фортепьяно; тут ему пришло в голову, что у нее есть другие чувства, которые он может удовлетворить.

«Нашим душам нужна музыка, как телам — прикосновения». Мудрая куртизанка из пансиона, подумал он, грустно улыбаясь.

Сделав над собой огромное усилие, он выбрался из кожаного кресла. Рубашка и жилет были расстегнуты и висели на его голой груди, когда он шел к фортепьяно, разминая пальцы.

Устало сев на банкетку, он поднял крышку. Ощутив странный приступ тоски по той части самого себя, которая давно была утрачена, он осторожно коснулся клавиши, слушая, как одинокий звук тонет в колодце его души. Если она не хочет принять его прикосновение, он подарит ей музыку.

Клавиши из слоновой кости показались ему атласно гладкими. Он медлил, закрыв глаза, отыскивая в памяти самую любимую вещь, которую он знал, и надеясь, ради них обоих, что он все еще в состоянии излить свое сердце при помощи звуков…

Бел переоделась в халат и подошла к туалетному столику из красного дерева.

Этот поцелуй. О Господи!

Дрожащими руками налила она воды в таз и наклонилась, чтобы вымыть лицо перед сном, потерла его, пожалуй, излишне грубо, содрогаясь от слепого отчаяния человека, сражающегося с невидимым врагом.

Она не могла поверить, что сделала это. Как настоящая, закоренелая проститутка, она удовлетворила герцога Хоуксклифа таким способом… и герцог был так… так красив. Так красив в своей покорности, так красив в своем освобождении, так красив с этим светящимся туманом удовлетворения в темных глазах. Она не знала точно, зачем это сделала, но, кажется, ей хотелось проявить свою власть над ним. Пусть он считает ее шлюхой, но поймет при этом, что она в точности знает, как сделать так, чтобы его лицемерный фасад рухнул.

Итак, она соблазнила своего покровителя. Наверное, теперь ее положение избалованной, хорошо оплаченной любовницы упрочилось. Она будет богата. Ему это так понравилось, что он, пожалуй, захочет, чтобы она осталась в качестве его любовницы и после того, как он покончит с Долфом. Но уважать ее он уже не будет. После такого!

Она и сама себя не уважает и, наверное, уже превратилась в настоящую шлюху, поскольку даже не жалеет об этом. Она ощущала его плоть в своих руках, ощущала, какая она сильная, горячая и бархатистая. Ощущала ее вкус. Ощущала, как она отвечает на ее поцелуй, на каждое прикосновение…

Она задалась целью покорить его, а в результате обнаружила ужасающее одиночество собственного сердца, отразившееся в его уязвимом вожделении, — пустоту внутри, алчущую, его силы и нежности. А под конец все вопросы о власти были забыты. Целовать его, угождать ему, дарить ему наслаждение — этого было для нее достаточно, и такое положение было очень опасным.

Роберт. Она вздрогнула, крепко зажмурилась, потому что вода стекала с ее пальцев обратно в таз и удержать ее было невозможно, как и любовь. Она согнулась, держась за живот и стараясь подавить мощную волну страстного вожделения к нему, вызывающего у нее физическую боль.

Он не должен знать об этом. Она не должна этого чувствовать. Куртизанка не может влюбиться, иначе она погибла.

Она добралась до кровати и легла, положив руки на глаза, чтобы удержать подступившие слезы.

И тут снизу донеслись первые ноты, искушающие, вопрошающие, точно первый поцелуй в ту ночь у Харриет. Она слушала затаив дыхание. Музыка звучала все громче, и Бел все сильнее поддавалась ее очарованию. Она слушала, впитывая каждую ноту, как если бы от этого зависела ее жизнь.

Он играл виртуозно. Соната была слишком сложна для нее, она бы не смогла ее исполнить. Это была нежная, мрачная, медленная и величественная музыка, которую мог сочинить только Бетховен. Мало-помалу она поняла, что Роберт разговаривает с ней, только с ней, и тихий радостный смех сорвался с ее губ, а слезы хлынули из глаз, принеся долгожданное освобождение. Впервые таким вот странным способом, отделенная от него половиной дома, эта холодная звезда полусвета наконец позволила мужчине коснуться себя.

Глава 10

Прошло около двух недель. Бел стояла перед зеркалом в мастерской своей портнихи на Бонд-стрит. Жизнерадостная француженка проверяла, хорошо ли сидит вечернее платье, которое она только что сшила для красавицы Гамильтон. Это был великолепный наряд из льдисто-голубого шелка с вырезом сердечком, открывающим щелку между грудей. Ошибиться было невозможно — это платье для куртизанки.

Бел придирчиво следила за тем, как француженка расправляла на ней широкую юбку. Она понимала, что ее внешний вид все больше приближается к тому образу, который она создала, но самое удивительное заключалось в том, что эта роль доставляла ей такую радость, какой она никогда не испытывала прежде.

Она могла думать только о Роберте.

— Он нравится это платье, мадемуазель, — пробормотала француженка; ее темные глаза блестели от сдержанной гордости за свой талант.

— О да, — согласилась Бел, восхищаясь мастерством портнихи. Ей не терпелось посмотреть, какое лицо будет у Роберта, когда он увидит смелое декольте.

— Особый случай?

— Апартаменты Арджила.

— Я думать, это для парадный обед?

— Нет, на обеде я буду в розовом. Это для бала куртизанок.

После того вечера в библиотеке в их отношениях появилось нечто новое и чудесное, растущее, точно зеленый нежный побег пока еще неизвестного цветка. Она давно забыла, каково это — чувствовать себя в безопасности. Каково это — быть счастливой.

Розыгрыш продолжался — рауты, концерты, вечера, Воксхолл, ресторан на Пиккадилли, театры, опера, парк. Роберт больше не заговаривал ни о Долфе, ни о леди Колдфелл. Бел тоже избегала упоминания о них, зная, что первое августа настанет очень скоро, а вместе с ним окончится и срок договора, заключенного между ней и Робертом. До этой даты ей хотелось получить от него приглашение остаться на неопределенное время в качестве его любовницы. Это было совершенное решение в ее несовершенном мире — возможно, единственно верное. Ей уже никогда не стать порядочной женщиной; равным образом она исключала возможность для себя возвращения к прежней жизни, когда их план осуществится. Какова вероятность, что она найдет нового покровителя, которому сможет доверять, как доверяет своему герцогу? Кроме того, она осмелилась поверить, что овладевает умением делать Роберта счастливым.

До нее дошли сплетни, что на днях в палате лордов он рассмеялся вслух — совершенно беспричинно, прямо в середине сессии. Потом голосовал не за того докладчика, к изумлению своих знатных единомышленников, и ему пришлось встать перед креслом лорда-канцлера и изменить свое «нет» на «да».

На прошлой неделе к ней с визитом пришел Мик Брейден, но Роберт запретил впускать его в дом — и этот случай заставил ее почувствовать себя не обманутой, но защищенной, к ее вящему удивлению.

Интимные сцены вроде той, в библиотеке, больше не повторялись, но между ними все изменилось. Она поняла, что оба они медленно, но верно снимают свои маски, что претензий друг к другу у них становится все меньше и они превращаются в настоящих друзей.

В добавление ко всему у нее теперь в банке хранилось около семисот пятидесяти фунтов, и она надеялась успеть до расторжения договора накопить нужные три тысячи, чтобы вызволить отца из тюрьмы.

Она очнулась от своих размышлений, осознав, что портниха задала ей какой-то вопрос.

— Как поживать мадам Жюли? Такая красивая! Я давно ее не видеть.

— Снова в ожидании, — доверительно шепнула Бел. Портниха посмотрела на нее, раскрыв рот.

— Мой Бог! Уже будет пятеро детей?

— Шестеро. Этот — от полковника Непьера. Портниха что-то пробормотала себе под нос, а потом, наклонив голову, проговорила, держа во рту булавки:

— Вы, мадемуазель, будьте осторожны.

— Непременно, — пообещала Бел.

Харриет объяснила ей во всех подробностях, как правильно пользоваться маленькой губкой с привязанной к ней ниткой — единственной защитой от беременности, а также как производить необходимые вычисления по календарю.

Когда портниха закончила подгонять платье по фигуре, Бел вернулась в туалетную комнату, осторожно сняла его и, надев свой послеобеденный ансамбль, вернулась в примерочную, чтобы выписать чек.

Выйдя из лавки и направляясь к своему элегантному двухместному экипажу, она с гордостью думала о том, что положила в банк еще сто фунтов. Сумма будет увеличиваться медленно, из расчета пяти процентов, но, слава Богу, дело пошло. Она решила, что нужно выказать благодарность своему покровителю и, перед тем как пойти к портнихе, купила изящную серебряную охотничью фляжку, на которой ювелир выгравировал весьма рискованную дарственную надпись:

Роберту с поцелуем, чтобы его светлость мог омочить свои губы в будущих играх в «двадцать одно».

От Белинды, покорившейся с радостью. Июнь 1814 года.

Выйдя от портнихи, Белинда случайно бросила взгляд на другую сторону оживленной улицы и увидела Долфа Брекинриджа, наблюдающего за ней из фаэтона. Он не прикоснулся к своей шляпе и не улыбнулся своей невыносимой улыбкой в знак того, что заметил ее взгляд; он просто смотрел на нее, не делая попыток к ней подойти. Сначала она почувствовала себя преследуемой добычей, а потом по спине у нее пробежал холодок, потому что она догадалась, что он смотрел на нее через окно, когда она примеряла платье.

— Лучше бы вы ехали домой, мисс, — проворчал Уильям, который тоже ощетинился, заметив Долфа. Но Бел молча покачала головой. Она не побежала от надзирателя «Флита» и, уж конечно, не побежит от Долфа Брекинриджа. И она не бросится сломя голову в Найт-Хаус. Она еще не все дела сделала.

— Нет, Уильям. Пожалуйста, отвезите меня к Харриет Уилсон.

Деньги, которые Роберт только что положил на ее счет, означали, что она должна отвезти Харриет чек на сумму, равную двадцати процентам. Бел надеялась, что ее наставница не развлекает сейчас клиента, потому что ей очень хотелось поболтать с ней, но у них давно уже не оказывалось времени на это.

Долф сидел в фаэтоне, смотрел, как она уезжала, и не делал попыток преследовать ее. Бел несколько утомилась оттого, что уже много вечеров ей пришлось провести вне дома. Нужно бы отдохнуть от этого вращения в обществе, но сегодня они собирались побывать на концерте, который давался в честь героя войны, прусского генерала Блюхера. Бел улыбнулась. Мысль о том, что они куда-то идут с Робертом, наполнила ее радостным волнением.

Гарцующие вороные кони везли ее экипаж по многолюдным лондонским улицам. Бел равнодушно смотрела в окно, а прохожие провожали ее карету взглядами, словно знали, кто она такая.

А может, и знали.

Она осторожно поглядела назад и увидела, что Долф едет за ней. Она тяжело вздохнула и отвернулась. Наконец Уильям остановил ее коляску у дома Харриет. Долф тоже остановился неподалеку и продолжал наблюдать за ней. Уильям спрыгнул со своего сиденья и, подойдя к двери, постучал в нее. Увидев, как на крыльцо вышла Харриет, Бел сочла себя настолько в безопасности, что решилась выйти из экипажа, хотя Долф находился довольно близко. Она спустилась на землю и быстро направилась к двери, и тут Харриет вышла ей навстречу.

Бел ничего не сказала ей о Долфе, чтобы не доводить дело до конфликта, беспечно улыбнулась и обняла Харриет. Королева куртизанок ахнула, увидев ее коней и коляску, и с легкой завистью принялась восторгаться щедростью герцога.

— Разве вы их еще не видели? — спросила Бел с улыбкой. — А я думала, что уже показала их вам. У меня хороший вкус, не так ли?

Харриет громко рассмеялась:

— Вы и ваш экипаж настолько великолепны, что я этого просто не вынесу. Заходите же, выпьем чаю.

Она потащила Бел в дом, и та с радостью подчинилась.

— Ах, моя маленькая протеже, вы взяли Лондон штурмом! — воскликнула Харриет немного погодя, когда они уютно устроились на кушетке, поставив на колени чашки с чаем. Это была та же самая комната, в которой Роберт некоторое время назад сделал ей свое необычное предложение. — Хоуксклиф, и никак не меньше! Будь я в вашем возрасте, я бы вас возненавидела. А так я испытываю почти материнскую гордость за ваши достижения. Хоуксклиф и красавица Гамильтон! Свет только об этом и говорит. Итак, рассказывайте. — Харриет бросила на Бел проницательный взгляд. — Как ваш герцог?

— Чудесно. Мне кажется, он теперь в более бодром настроении, нежели в тот день, когда я впервые увидела его…

— Да нет, простушка вы этакая, я имею в виду — как он в постели?

— Харри! — рассмеялась Бел, делаясь пунцовой, потому что даже Харриет не знала правды об истинной природе их связи.

— Такой педант, как он, наверное, либо настоящий зануда, либо извращенец. Итак, что же?

Ошеломленная, Бел раскрыла рот, но ничего не ответила.

— Ах, ну говорите же, Бел! Вы же знаете, я никому не расскажу.

— Ну да, конечно, не расскажете, кроме Арджила и Хертфорда, а потом весь парламент будет обсуждать наши отношения с Хоуком.

Харриет хмыкнула и откинулась на спинку кушетки.

— Ну что ж, похоже, он действительно Само Совершенство. — Она вздохнула и опустила глаза. — Ах, Бел, как удачно все у вас сложилось — он богат, могуществен, красив как черт, очень щедр, да еще и хороший любовник! Признаюсь, я за вас беспокоюсь.

— Почему? Как видите, у меня прекрасное положение.

— Слишком прекрасное. — Харриет покачала головой. — Я ведь вижу, как вы на него смотрите. Это совсем недурно — испытывать к своему покровителю привязанность, но заклинаю вас ради вас самой: не забывайте основного правила.

Они посмотрели друг на друга.

Конечно, Бел знала его наизусть: никогда не влюбляться.

Она опустила глаза на чашку с чаем.

— Конечно, я этого не сделаю, Харри.

— Бел! Посмотрите на меня, Бел! Вы дуетесь?

— Просто… откуда взялось это правило? — выпалила она. — Почему нам этого нельзя?

— Вы знаете почему — потому что это портит всю игру! Кто первым открывается, тот проигрывает. Вам это известно, Бел. Посмотрите, что случилось со мной.

— А что случилось? Ни одной женщины в Англии не добиваются так, как вас…

— Я отдала свое сердце моему прекрасному, бесценному Понсонби, а он разбил его вдребезги, вернувшись к жене. А теперь каждый второй любовник вызывает у меня отвращение — но я должна продолжать развлекать клиентов, потому что никакой другой жизни я не знаю. Если подумать, так я страшно несчастна. — Харриет посмотрела на камин и мелодраматически вздохнула. — Я не хочу, чтобы с вами случилось то же самое. Будьте красивы, веселы и жестоки, Бел. И никогда не влюбляйтесь.

— Но, Харриет, — начала Бел, — лорд Блессингтон женился на Маргерит…

— Я не желаю об этом слышать! — упрямо оборвала ее Харриет. — На одну Маргерит найдется тысяча таких, как мы, которые кончают нищими бродяжками в сточных канавах.

— В сточных канавах!

— Туда-то я и угожу, видит Бог, ведь у меня столько долгов.

— Ах, Харри, вы же знаете, что можете выйти за Уорче-стера хоть завтра!

— Славный глупый мальчуган, — грустно вздохнула Харриет. — Я слишком привязана к нему, чтобы согласиться, ведь я понимаю, что подобный неравный брак ни в интересах моего маленького маркиза, ни в моих собственных.

— Он, может быть, моложе вас, но все знают, что он вас любит.

— Любовь? — Харриет погладила Бел по щеке. — Ни слова больше об этой чепухе. У меня и так тяжело на душе из-за того, что я втянула вас в эту проклятую жизнь. Не желаю видеть, как она вас погубит. Не желаю видеть, как вы наделаете тех же ошибок, какие наделала я, когда мне было пятнадцать лет и я только-только начинала. Как бы ни был великолепен ваш Хоук, этот сокол, в один прекрасный день он улетит. Когда Блессингтон женился на Маргерит, он не был восходящей парламентской звездой.

Бел ничего не ответила, она рассматривала пол, и в душе у нее назревал бунт.

— Бел! — не унималась Харриет. — Неужели вы думаете, что участь Маргерит теперь, когда она стала леди Блессингтон, так уж чудесна? Ее никогда не станет принимать у себя ни одна светская леди — они даже не разговаривают с ней, хотя ее поведение безупречно! Если вы увлечете Хоуксклифа настолько, что он сделает вам предложение, его карьера государственного деятеля рухнет. Если вы лишите его этого, если вы позволите, чтобы он — в особенности он — предпочел страсть долгу, он будет жалеть об этом и в конце концов станет вас презирать, и что тогда с вами будет?

— Я знаю, все, что вы говорите, — правда, но Хоуксклиф не похож на других. Он такой хороший, добрый, такой по-настоящему благородный…

— Хватит! — сердито вскричала Харриет, вскакивая и зажимая уши руками. — Вы хотите погубить себя. Не нужно так привязываться к нему. Получите от этого человека то, что вам нужно, но будьте готовы уйти от него, как только заметите, что ему становится скучно.

— Но это звучит так холодно…

— Такова реальность, милочка моя. Я учу вас, как выжить.

Бел расстроенно вздохнула и схватила Харриет за руку.

— Не сердитесь на меня, Харри. Я стараюсь. Вы же знаете, я всегда буду слушаться ваших советов, — солгала она только для того, чтобы закончить спор.

«Харриет не все знает, — подумала она строптиво. — Может, ее основное правило и годится для обычных случаев, но мои отношения с Хоуксклифом — дело не обычное».

Харриет дулась до тех пор, пока Бел не раскрыла ридикюль и не выписала ей чек на пятьдесят фунтов — двадцать процентов от той суммы, которую Роберт положил на ее счет. Чек несколько пригладил взъерошенные перышки Харриет. Они поболтали о всякой всячине, и наконец Бел простилась с подругой. Когда она вернулась к своему экипажу, оказалось, что Долф уже уехал. Уильям доложил, что никаких осложнений с баронетом не было.

Они направились к Найт-Хаусу. Несколько раз Бел бросала взгляд в заднее окно и осматривала улицу, чтобы узнать, не рыщет ли Долф где-то поблизости. Наконец, довольная, что на этот раз избавилась от него, она оперлась подбородком о кулак и принялась смотреть в окно кареты, желая убедить себя, что Харриет ее не поняла. Роберт не похож на праздных, эгоистичных кавалеров, которые роятся как пчелы вокруг дома сестер Уилсон.

Внезапно она увидела две знакомые мордашки в толпе на углу Риджент-стрит и Бик-стрит. Она узнала своепгвось-милетнего друга бродяжку Томми, который пытался заработать монетку, метя улицу перед джентльменом в цилиндре, собравшимся эту улицу пересечь, в то время как — с ужасом увидела Бел — его девятилетний брат Эндрю, держась сзади, шарил в кармане незнакомца!

Бел изо всех сил дернула за шнурок. Уильям остановил карету. Она не стала ждать, пока он откроет дверцу, спрыгнула на землю, бросилась к перекрестку и схватила обоих мальчишек за уши. Потом не очень ласково потащила их к карете.

— Эй, леди! Пустите!

— Это я, дурачки! Неужели не узнаете?

— Мисс Бел? — изумленно завопил Томми.

— Вы что же это делаете? Хотите, чтобы вас повесили? Садитесь в карету! Живо!

— Есть, мэм!

— Есть, мисс Бел!

Побледнев и разом присмирев, они уселись в ее экипаж.

С гулко бьющимся от ужаса сердцем Бел сердито смотрела на них, задаваясь вопросом, видел ли кто-нибудь, как Эндрю шарил в кармане джентльмена. Она устроилась в коляске напротив мальчиков. Экипаж наполнился ужасающей вонью, исходившей от детей. Они были так истощены, что спокойно поместились на сиденье для одного человека.

Она сердито посмотрела на них.

— Я потрясена и возмущена! Дайте сюда. — И она протянула руку.

Эндрю вжался в спинку сиденья, но все же отдал ей — Ты дурной, испорченный мальчишка! — заявила она. — Ты хоть представляешь себе, что могло бы случиться, если бы кто-то тебя увидел?

Ребята обменялись унылыми взглядами.

— Вот именно, — строго произнесла она. — Ты попал бы в тюрьму.

— А в тюрьме кормят, да, мисс Бел? — спросил Эндрю.

— Что за глупость! — воскликнула она, с трудом пряча боль, кольнувшую ее в сердце при этом вопросе. Ей страшно захотелось приласкать мальчика, но следовало быть рассерженной, потому что ни в коем случае нельзя было поощрять их к дальнейшему воровству. Господи, она ведь не может снова выбросить их на улицу!

Эндрю опустил голову:

— Нам очень жаль, мисс Бел.

— Я знаю, что вам жаль, — сурово отозвалась она. — Так вот, больше вы не будете воровать, но и голодать тоже не будете. Томми, Эндрю, я отвезу вас в такое место, где о вас будут хорошо заботиться.

— В какое место? — спросил, мгновенно насторожившись, Эндрю.

— Это школа. Томми вздернул брови:

— Школа?

Бел кивнула, приняв решение. Можно отменить заказ на новое вечернее платье. У ребят будет крыша над головой, чистая одежда на теле и еда в животах, даже если ей придется снять деньги со своего счета.

— Не хочу я ни в какую школу, — презрительно фыркнул Эндрю.

— Это меня не интересует, — ответила Бел.

— А почему вы больше не торгуете апельсинами? — пропищал Томми.

— А ты глянь, какая у нее мировая повозка. Она же пошла по рукам, — хихикнул Эндрю.

Отпрянув, Бел изумленно воззрилась на мальчика, и ей захотелось умереть от унижения. Но она крепко сжала губы и отвела взгляд, напомнив себе, что эти дети, живя в воровском притоне, во многом разбираются лучше ее. И она от всей души порадовалась, что они не спросили, почему им нельзя воровать, а ей можно быть шлюхой. Она не смогла бы ответить. Ее терзали угрызения совести из-за того, что она забыла об этих несчастных малышах больше чем на месяц, с головой погрузившись в собственные проблемы.

Она приказала Уильяму ехать к Пэддингтону. Преподавая у миссис Холл, она слышала о том, что там есть школа, существующая на средства, жертвуемые Филантропическим обществом. Конечно же, она сумеет убедить директора принять ее беспризорников.

Прибыв на место, Бел схватила мальчишек за руки, чтобы они не вздумали убежать, и решительно повела их к приземистому кирпичному зданию школы.

Секретарь встретил их с хмурым видом. Она пожелала увидеть директора, и секретарь согласился, присмотреть за мальчиками, смирно сидевшими в приемной. Саму же Бел проводили в директорский кабинет. Она ждала минуты две с нервным нетерпением, а когда унылый человечек с худым лицом и крючковатым носом вошел в кабинет, взглянула на него холодно и отчужденно.

— Простите, что заставил вас ждать, мисс. Я мистер Уэбб. Чем могу быть полезен? — произнес он гнусаво и напыщенно.

— Спасибо, что приняли меня, мистер Уэбб. Я привела двух мальчиков, которых мне хотелось бы отдать в вашу школу.

Уголки его губ опустились.

— К сожалению, школа переполнена. Они родились в этом приходе?

Бел этого не знала.

— Вы принесли их свидетельства о рождении, мисс… э-э…

— Гамильтон. Белинда Гамильтон. Левая бровь его высоко взлетела.

Бел выругала себя за то, что так опрометчиво назвала свое полное имя.

Она знала, что прославлена — или обесславлена — в Лондоне, но кому могло прийти в голову, что директор благотворительной школы тоже о ней слышал?

Он наклонил голову набок и стал похож на злую птицу.

— Какое отношение имеют к вам эти дети? — подозрительно посмотрев на нее, спросил он.

— Это мои друзья. Мистер Уэбб, этим детям нужна крыша над головой. Они живут на улице. Им нечего есть…

— Одну минуту, — оборвал он ее. — Живут на улице? Судя по всему, они совершенно не подходят для нашего учреждения, мисс Гамильтон. Я не могу допустить, чтобы они портили других детей.

— Сэр! — воскликнула Бел, отшатываясь. — Они никого не собираются портить.

— У нас здесь сироты, но все они из порядочных домов, и их родители — уважаемые бедняки. Уверен, что эти ваши сорванцы несчастны, но, если вы не можете даже предъявить их метрики, я не обязан их принимать.

— Вероятно, я неясно выразилась. — Бел выдавила из себя победоносную улыбку. — Я намерена заплатить за оформление документов и содержание. Это славные, хорошие мальчуганы. Им нужно только получить образование, чтобы со временем начать работать, и немного привыкнуть к порядку…

— Мисс Гамильтон, — презрительно бросил он, — такие, как они, нам не нужны. Равно и такие, как вы.

Бел раскрыла рот от удивления:

— Такие, как я? Нельзя же осуждать детей из-за меня!

— Здесь приличное христианское учреждение, мисс Гамильтон. Я уверен, что вы поймете меня.

— Вот как? Мне оно что-то совсем не кажется христианским. Разве у Господа нашего не было подруги — бывшей блудницы?

— Всего хорошего, сударыня, — холодно отозвался директор.

— Мистер Уэбб, вы осудили этих детей на виселицу.

— Это дело родителей — научить их добродетели.

— У них нет родителей. Я — единственный взрослый, кого они знают.

— Их, возможно, примут в работный дом в Мариле-боне…

— Я бы не отдала в этот дом даже бездомную собаку. Я заплачу вам сверх положенного…

— Мы не примем ваших денег, мисс Гамильтон, учитывая их источник.

— А как вы думаете, мистер Уэбб, что будет с мальчиками? Не могу же я опять выбросить их на улицу.

— Вероятно, вы и сами могли бы о них позаботиться, — пожал он плечами, бросив ханжеский взгляд на ее дорогой туалет, а потом кивнув на ее роскошный экипаж. — Судя по всему, это вам по средствам.

Бел сердито вскочила со стула и вихрем вылетела из кабинета.

— Эндрю, Томми, пошли. — Подбородок ее был высоко вздернут, но внутри у нее все пылало от ярости, пока она шла к коляске, держа детей за руки. Она чувствовала, что директор смотрит ей вслед осуждающим взглядом.

Бел усадила мальчиков в карету и приказала Уильяму дрожащим от унижения и обиды голосом возвращаться в Найт-Хаус. Скрестив руки на груди, она сердито смотрела в окно, а мальчики, напуганные этой молчаливой яростью, с беспокойством смотрели на нее.

— Они не… они не захотели принять нас, мисс Бел? — осторожно спросил Томми.

— Дело не в этом, Томми. Просто у них нет места. — Она заставила себя говорить спокойно. — Не беспокойся. Все будет хорошо.

Если она привезет их в Найт-Хаус, Роберта, чего доброго, хватит удар. Но что еще ей остается? Размышляя таким образом, она вдруг подумала, что Роберту даже незачем об этом знать. Дети получат работу и будут зарабатывать на жизнь. Эндрю может ухаживать за собаками, а Томми — помогать на кухне. Ничего другого ей в голову не приходило.

Приехав в Найт-Хаус, она заручилась помощью Уильяма. Он еще не забыл, что такое нищее детство, и с радостью согласился помочь ей, а веселая, добродушная кухарка тут же взяла их под свое крылышко. Эта полная ласковая женщина, кажется, даже обрадовалась, что под ногами у нее будут путаться детишки, которых можно кормить и баловать.

Переводя взгляд с одного бледного чумазого личика с широко раскрытыми глазами на другое, Бел объяснила ребятишкам, что они будут здесь жить, но если кто-то из них стащит хотя бы кусочек сахара, она лично спустит с него шкуру. Лучше получить трепку от нее, чем попасть в Нью-гейт, а затем на виселицу. Они должны отучаться от дурных привычек.

В той части дома, где жили слуги, хватило места и для мальчуганов. Возле очага быстро поставили две кровати. Непоседливые, любознательные мальчишки очаровали прислугу, едва переступив порог этого роскошного дома. Одна из горничных, непрестанно улыбаясь, умчалась поискать для них чистую одежцу. В доме, где выросли пятеро сыновей и было бесчисленное количество мужской прислуги, на чердаке стояли сундуки с ношеной одеждой, часть которой вполне могла еще пригодиться.

Все это время герцог сидел запершись в своем кабинете, с кем-то беседуя, сообщил Уолш. Дворецкий смотрел на все происходящее с мрачным беспокойством, размышляя о том, что сказал бы его светлость по поводу того, что его любовница привела в дом бродяжек. А кухарка заставила детей умыться и разогрела для них вчерашнее тушеное мясо. Когда смущенные, но веселые ребятишки уткнулись в свои тарелки, Бел улыбнулась поварихе с искренней благодарностью. Добрая женщина ответила радостной улыбкой, и ее синие глаза заблестели.

Убедившись, что дети попали в хорошие руки, Бел ушла к себе.

Она выпила вина, отпустила на все четыре стороны свои горести и тревоги и положила голову на подушку. Она не знала, сколько прошло времени, когда раздался быстрый стук в дверь и она услышала голос герцога:

— Белинда, это Хоуксклиф.

Она ахнула и села на постели, а он влетел в комнату с озабоченным видом.

— Я насчет парадного обеда…

И остановился. Она смотрела на него, едва дыша. На лице его появилась лукавая усмешка.

— Ну и ну! — Он захлопнул дверь, запер ее и улыбнулся быстрой очаровательной улыбкой. — Хоуксклиф, старина, у тебя прямо-таки дар появляться в нужный момент.

Бел вспыхнула ярким румянцем. Она испугалась, что он пришел потребовать, чтобы она удалила мальчиков из его дома, но в данный момент его, кажется, интересовала только она сама.

— Вы что-то хотели, ваша светлость?

— До этого момента — нет, — ответил он с озорной улыбкой.

Он подошел к ней, наклонился и, взяв за подбородок, коснулся ее губ легким поцелуем..

— Здравствуй, милый колокольчик, — прошептал он. — Спасибо за красивую фляжку. Я буду хранить ее, — он похлопал пальцем по кончику ее носа, — вечно.

Она облегченно улыбнулась. Если это причина его визита, он, наверное, еще не знает о мальчиках.

— Почему вы все время мне что-то покупаете? — спросил он, усаживаясь на краешек кровати.

— Это доставляет мне радость.

Он покачал головой с удивленным видом.

— Я хотел сказать вам, что к списку приглашенных на обед нужно прибавить еще одного гостя.

— Это не принц-регент? — в ужасе прошептала она, распахнув глаза. Она и без того уже запуталась, пытаясь определить, как правильно рассадить гостей: где должны сидеть низкорожденные, но высокопоставленные члены правительства, а где — герцоги и виконты. Посадишь человека не на то место и рядом не с тем, с кем нужно, — нанесешь удар по его самолюбию.

— Нет, это лорд Колдфелл.

— Вот как? — Ошеломленная, она поставила бокал с вином на столик рядом с кроватью.

— Да, обстоятельства складываются несколько странно, — согласился он. — Но Колдфелл — давний друг нашей семьи. Он знал, что я никогда не посягал на честь его жены. Видите ли, именно лорд Колдфелл первый заронил во мне подозрения насчет Долфа и направил меня по этому пути.

Бел кивнула с серьезным видом.

— А он знает о нашем договоре?

— Нет, дорогая. Это наша маленькая тайна, — ответил он с лукавой улыбкой, и она тоже улыбнулась ему в ответ.

— Я полагаю, что именно с лордом Колдфеллом вы беседовали сейчас у себя в кабинете.

— Нет, это был Клайв Гриффон, эсквайр, который опять пришел терзать меня.

— А это кто?

— Юный идеалист с глазами как звезды, который умолял меня провести его в палату общин.

— Неужели?

— К сожалению, он высказывает безумные идеи.

— Надеюсь, он не радикал?

— Он независимый.

— Почему бы вам не дать шанс мистеру Гриффону?

— Признаюсь, у него для этого есть основания. Он сын судьи и знает законы. Но он молод…

— Как и Алек. И как вы, если уж на то пошло…

— Белинда, — прервал он ее низким, интимным голосом.

— Да? — отозвалась она, одарив его невинным взглядом.

— Я больше ни минуты не стану говорить о политике, когда рядом со мной на кровати лежит такая соблазнительная женщина.

Она лукаво улыбнулась:

— Вы что же, флиртуете со мной, Хоуксклиф?

— Пытаюсь.

Его твердые губы прикоснулись к ее атласно-нежным; она обняла его за шею и жадно поцеловала. Он застонал и сжал ее грудь. Его прикосновение было необычайно нежным; он ласкал ее грудь, а потом медленно провел пальцем вокруг соска, и у нее закружилась голова.

Наслаждение было таким сильным, что она больше не целовала его, а, закрыв глаза, отдалась ласкам; тело ее плавилось от нарастающего жара. Он гладил ее тело, с жадностью целовал ее, прокладывая губами дорожку по ее животу. Бел не ощущала больше никакого страха, только доверие и радость, потому что это был он, Роберт, ее покровитель.

— Боже мой, да понимаете ли вы, как совершенно ваше тело? — прошептал он. — Я мечтал о том, что когда-нибудь прикоснусь к вам, но вы оказались еще красивее, чем я думал, а кожа у вас… прекрасный божественный шелк.

— Ах, Роберт! — простонала она, задыхаясь от волнения. Закрыв глаза, она положила голову ему на грудь.

Он посмотрел ей в глаза, медленно и порочно улыбнулся, а когда заговорил, слова его звучали нежно, неторопливо и усыпляюще.

— Скажите, Белинда, разве вы не хотели бы, чтобы кто-то целовал вам ноги? Чтобы кто-то обожал землю, по которой вы ступаете? Разве не этого вы хотите, не этого достойны? Разве нет?

Она молча смотрела на него, очарованная. Хоук наклонился и начал медленно покрывать ее ногу легкими поцелуями. Загипнотизированная, она смотрела, как легко поигрывают мускулы его плеч, рук и торса, пока он ласкал ее ноги, забираясь все выше.

Когда он встретился с ней глазами, ее грудь вздымалась от желания. Он заговорил, и голос его звучал хрипло.

— Встаньте, Белинда, прошу вас.

Ей и в голову не пришло возражать. Каждый дюйм ее тела дрожал от нетерпения, когда она встала на нетвердых ногах и теперь возвышалась над ним. Он любовался ее телом, розовым от пламени камина. Ее груди выступали вперед в крайнем возбуждении, а соски затвердели в прохладном воздухе и жаждали его прикосновении. Он смотрел на нее с восторгом.

— Не существует такого количества денег, которыми можно оценить подобную красоту.

Она выдохнула его имя и ухватилась за его плечи, чтобы не упасть. Он ласково провел руками по ее бедрам и поцеловал в живот. Бел почему-то совсем его не боялась. Его руки скользнули ей за спину, а губы коснулись линии волос — аккуратно подстриженных, как и положено куртизанке.

Бел чувствовала, как его горячее дыхание восхитительно проникает в ее нежную и теплую глубину. Она старалась сохранить здравый рассудок, а потом поняла, что все усилия ее тщетны.

— Этого нет в нашем договоре, — тихо сказала она.

— Я знаю. Боже мой, я знаю! — Он снова коснулся губами ее живота. — Мне хочется попробовать вас.

И, не дожидаясь разрешения, он опустил голову и поцеловал ее розовый напрягшийся бугорок. Она застонала. Он легко коснулся его большим пальцем, потом нажал сильнее, и когда она решила, что наслаждение слишком сильно, за пальцем последовал язык. Она громко вскрикнула и задрожала в экстазе.

Эротический поцелуй стал глубже, он нежно провел пальцем по ее маленькому твердому бугорку. Охваченная непреодолимым вожделением, она запустила пальцы в его густые черные волосы, а потом, почувствовав, что слабеет от желания, вцепилась в широкие сильные плечи Хоука.

Оторвавшись от нее, он восхищенно воскликнул:

— Боже, вы узкая, точно девственница!

Она чуть не улыбнулась с горечью, услышав эти слова, но тут все ее мысли улетели, точно стайка беспокойных птиц, потому что он жадно впился губами в ее клитор, а затем просунул в теплую влажную глубину два пальца, и ее стоны превратились в крики, которые становились все громче. Она двигалась вместе с ним, закинув голову назад, вцепившись в его плечи изо всех сил, чувствуя, как внутри у нее бушует ураган. Она сотрясалась в экстазе, и вдруг взрыв страсти пронзил ее, точно молния, ослепительный в своем великолепии. Она вскрикнула, задыхаясь, теряя разум, а он пил ее влагу, пока последняя капля не покинула ее тело и пока она не обмякла в его руках.

— О Боже, Роберт! — только и смогла она прошептать. Он присел на край кровати и, наклонившись, нежно поцеловал ее в губы. Она ощущала борьбу, терзающую его сильное тело, — он старался сдержать свое неистовое желание.

— Боже, что же мы делаем? — простонал он.

— Не знаю.

Она обвила его руками.

Он тихо выговорил ее имя и наклонился, чтобы поцеловать в шею.

— Вы знали, что это случится, не так ли? Вы знали, что я не устою? Что вам нужно только выждать?

Она провела пальцами по его волосам.

— Это ведь хорошо, Роберт? Вы счастливы?

— Настолько, что мне становится страшно. — Ресницы его взметнулись, и он посмотрел ей в глаза. — Я так долго был один, но теперь, когда я с вами, ах, когда я с вами, Бел, земля поет, звезды танцуют и я не кляну себя за то, что я такой скучный.

Удивившись, она взяла в ладони любимое лицо и улыбнулась; в глазах ее блестели слезы.

— Роберт, мне никогда не бывает с вами скучно. Сколько же я должна повторять вам это?

Он отстранился с легкой печальной улыбкой, и темные глаза под длинными черными ресницами блеснули, точно солнечный закат.

«Я вас люблю, — хотелось ей сказать. — Вы изменили мою жизнь». Но она не посмела.

Вздохнув, он неохотно встал с ее кровати.

Она приподнялась на локтях, любуясь игрой света на его гладкой мускулистой спине.

— Куда вы идете, друг мой?

— Одеваться к вечеру в честь Блюхера. Вы будете скучать без меня?

— Очень.

Он улыбнулся и, набросив на голые плечи мятую рубашку и жилет, направился к двери.

— Роберт.

Он уже потянулся к дверной ручке, но быстро повернулся к ней, услышав ее голос, с вопросительным выражением на лице.

Она одними губами проговорила «спасибо» и послала ему воздушный поцелуй.

Он поклонился с веселой улыбкой:

— К вашим услугам, мисс Гамильтон. С огромным удовольствием.

Глава 11

Хоук с нетерпением дожидался, когда же его камердинер Ноулз кончит наконец поправлять на нем галстук. Все это время он спорил со своей совестью на тему о том, почему бы ему не выплатить долги Альфреда Гамильтона и не вызволить этого старого дуралея из тюрьмы. Чем сильнее он привязывался к Белинде, тем сильнее ему хотелось помочь ей всеми мыслимыми способами.

С другой стороны, если он выплатит долги ее отца, отношения их потекут по другому руслу, а это сопряжено с серьезным риском. Она подписала их соглашение о том, что будет помогать ему, но как можно быть уверенным, что она не покинет его в тот момент, когда ей уже не нужны будут деньги, чтобы освободить отца? Разумно ли сделать жест, открыто показывающий, как глубоко он к ней привязался? Больше того, он боялся, что, выплатив долги ее отца, он создаст опасный прецедент и она будет знать, что всякий раз, когда она попадет в затруднительное положение, Хоуксклиф с его миллионами непременно ее спасет.

И последнее — пожалуй, самое серьезное. Если старик Гамильтон узнает об истинной профессии дочери, он, чего доброго, разыграет роль разгневанного папаши и уведет ее от Хоука. И тогда он с яростью отбросил мысль вызволить Альфреда из тюрьмы. Никто не отберет у него эту девушку.

— Все в порядке, ваша светлость, — сказал камердинер, в последний раз поправив узел из белого шелка, а потом лукаво добавил: — Это обратит на себя ее внимание.

Хоук поднял брови.

Ноулз вежливо поклонился:

— Желаю вам хорошо провести вечер, сэр.

— Благодарю, Ноулз. Вид у меня довольно щегольской, не так ли? — добавил он с усмешкой, выходя из своих апартаментов, и спустился вниз, чтобы подождать Белинду.

Спускаясь по плавно изгибающейся лестнице, Хоук услышал весьма странный звук, хорошо ему знакомый, но не слышанный более десяти лет: детский смех. И к тому же довольно озорной смех. Что за черт?!

Оглядев мраморный вестибюль, он остановился и даже прищурился, решив, что глаза его обманывают. Там, под канделябром, двое мальчишек рассматривали старинные парадные доспехи, которые подарил его предку Генрих VIII. Грязноватыми пальцами они тыкали в драгоценные камни и поглаживали тупое лезвие палаша.

— Ух ты!

— Смотри, а им и убить можно!

Хоук кашлянул.

Ребята испуганно вскрикнули и обернулись, столкнувшись друг с другом; Хоук принял надменный вид, сжал руки за спиной и спустился вниз, с неудовольствием глядя на мальчиков. Наверное, родственники кого-то из слуг, решил он.

— Эй, джентльмены, это нельзя трогать. Это очень старые доспехи. И что вы делаете в господских покоях?

Они не ответили и только смотрели на него с ужасом. Когда он остановился перед ними, глаза их широко распахнулись.

Он хмуро оглядел доспехи.

— Вы все залапали. Теперь придется начищать их заново.

— Извините нас, — сказал тот, что выше ростом, внезапно расхрабрившись.

— Вы чьи?

Они посовещались шепотом, и Хоук подумал, что они чем-то похожи на близнецов, его средних братьев, Люсьена и Демьена. В детстве у этих двоих был собственный язык, и до сих пор они, казалось, умели читать мысли друг друга.

— Джентльмены, я задал вам вопрос.

— Это вы о чем? — спросил тот, что повыше, почесывая голову.

— Кто ваша матушка и где она?

Они пожали плечами. Хоук нахмурился.

Тот, что повыше, кажется, совсем осмелел и расправил плечи.

— Это ваше? — Он кивнул на доспехи.

— Да.

— И что, вы их надеваете?

Хоук удивленно улыбнулся:

— Нет.

— А почему?

— Как-то, знаешь ли, ни к чему. И потом, я слишком высокий.

— А можно мне попробовать?

— Нет. Ты слишком маленький. Дети, как вы попали в мой дом?

— Нас привезла мисс Бел, — пискнул младший.

— Мисс Гамильтон?

Старший проницательно посмотрел на него.

— Вы ее дружок, да?

Хоук озадаченно посмотрел на него.

— Откуда вы знаете мисс Гамильтон?

— Она нам апельсины давала.

— Что?

— Апельсины, — повторил старший, вытаращив глаза на слегка шепелявящего младшего брата. — Она нам апельсины давала, когда торговала ими из корзинки.

— А теперь у нас больше нет апельсинов, — протянул младший с огорченным видом.

Бел спускалась по мраморной лестнице. К вечеру в честь Блюхера она была одета в прозрачное платье-тунику жемчужного цвета, на голове красовался украшенный перьями тюрбан; на запястье, затянутом в перчатку, висел вышитый жемчужинками ридикюль. Она что-то напевала. Но на середине лестницы она услышала разговор Роберта с детьми.

И похолодела.

Одной рукой Бел схватилась за перила, а другую прижала к груди, чувствуя, как от ужаса там образовался комок, — она услышала, как Томми выдал ту самую унизительную часть ее прошлого, о которой она не рассказала бы своему покровителю и через тысячу лет.

Роберт стоял перед детьми, спиной к ней.

— Торговала апельсинами? — повторил он удивленно. В глазах светского человека уличная торговка в тысячу раз презреннее, чем куртизанка.

От унижения Бел зажмурилась, потом снова открыла глаза и уставилась на эту немыслимую троицу, чувствуя, что попала в ловушку. Но она не успела убежать, потому что Эндрю увидел ее и глаза его просияли.

— Мисс Бел!

Забыв о Роберте, они бросились к ней вверх по лестнице. Томми обхватил ее за ноги, а Эндрю схватил за руку и потянул вниз, чтобы показать доспехи; оба мальчугана взволнованно верещали.

Роберт скрестил руки на груди и смотрел на нее с непроницаемым видом.

Заметив этот взгляд, Бел чуть не вскрикнула от отчаяния. Как раз тогда, когда все, кажется, пошло в ее жизни хорошо, когда Роберт начал относиться к ней как к достойной себя женщине, ему пришлось узнать, что его утонченная, как он считал, любовница — бывшая торговка апельсинами! Проклятие! Как несправедливо!

А дети все тянули ее к доспехам.

— Томми, ты уронишь меня с лестницы. Пусти! — Она попыталась высвободиться из детских рук и тут обнаружила отпечатки грязных пальцев на новом роскошном платье. Это оказалось последней каплей. — Проклятие! — крикнула она, перекрывая их легкомысленный смех. — Да вы знаете, во что мне обошлось это платье? А вы его испортили! Теперь мне нужно возвращаться наверх и переодеваться, и мы опоздаем на вечер, и мне вообще не хочется туда идти!

— Мальчики! — прикрикнул на них Роберт. — Сядьте. Вот здесь. — И, щелкнув пальцами, он указал на нижнюю ступеньку.

Они отпустили Бел и послушно сели, не сводя с него глаз. Потом тревожно взглянули на Бел.

— Мы не нарочно, мисс Бел…

— Да знаю, знаю, — проговорила она, смягчившись, уже чувствуя свою вину — неизбежное последствие бурной вспышки. — Ничего страшного, Томми. Простите, что я на вас накричала. — Ей хотелось провалиться сквозь землю.

Покраснев, она заставила себя посмотреть на Роберта, страшась увидеть в его взгляде высокомерное отвращение. Но когда она все же осмелилась взглянуть на него, то увидела на его лице только терпение.

— Мы не обязаны идти туда. Хотите остаться дома?

«Дома, — жалобно подумала она. — Разве я дома?»

А Роберт взял бразды правления в свои руки. Сначала он отослал мальчиков к кухарке, чтобы та смотрела за ними. Ослушаться они не посмели.

Потом он медленно подошел к Бел и обследовал отпечатки маленьких пальцев на платье.

— Наверное, мой камердинер сможет удалить их при помощи белого вина. А если нет, мы купим другое.

Его мягкий тон снял напряжение, стиснувшее ее сердце. Закрыв лицо руками, она опустилась на ступеньку.

Роберт присел ступенькой ниже и погладил Бел по коленке.

— Почему вы мне не сказали?

— Как я могла? Мне не хотелось, чтобы вы знали, как низко я опустилась. У меня тоже есть гордость, Роберт. Порьте, я бралась за все, прежде чем стала такой…

— Я говорю не об апельсинах, дорогая. Меня это не нтересует. Почему вы не сказали, что привезли сюда этих детей?

Услышав этот вопрос, она насторожилась и нерешительно посмотрела на него.

— Я буду сама отвечать за них, Роберт. Клянусь, от них не будет никакого беспокойства. Я сама вычищу доспехи…

— Тс-с… Откуда они взялись?

— Бог весть. Я встретила их, когда торговала апельсинами. Я пыталась помогать им и присматривать за ними. Когда я случайно встретила их сегодня, я попробовала устроить их в благотворительную школу, но директор отказался их принять. Обещаю вам, Роберт, что они будут отрабатывать свое содержание. Просто я — единственный взрослый человек, которого они знают. Они хорошие мальчики, только немного невоспитанные, и им некуда деться. Я чувствую, что мой долг — позаботиться о них.

— А мой долг — позаботиться о вас, — сказал он, ласково взяв ее за руку.

Она уставилась на него.

— И вы не прогоните их?

— Конечно, нет. Чем вы так огорчены, Белинда? — Голос его звучал тихо и убаюкивающе. — Я чувствую, что вас еще что-то беспокоит. О чем вы мне не говорите?

Она тоскливо посмотрела на него.

— Я не хочу, чтобы мое прошлое вставало между нами.

— Мисс Гамильтон, — мягко пожурил он ее, — а ведь я люблю апельсины.

— Неужели?

Он погладил ее по щеке.

— Что случилось, солнышко мое? Доверьтесь мне.

«Не могу», — подумала она. Сердце у нее ныло.

— Разве я не обещал, что никогда вас не огорчу? В первый день, когда я пришел к вам, вы не хотели рассказывать мне о Долфе, но я защитил вас от него. Вы не хотели, чтобы я знал о Мике, Брейдене, но я пришел вам на помощь Вы не хотели, чтобы я узнал о том, что ваш отец в тюрьме, о том, что вы преподавали у миссис Холл, но всякий раз, когда вы рассказывали мне об этих вещах, разве я начинал хуже к вам относиться?

— Нет, — прошептала она.

— Я ваш союзник, Белинда. Неужели нельзя покончить с тайнами?

Ей показалось, что она разрыдается, если он не перестанет смотреть на нее так ласково и задавать вопросы с такой мягкой настойчивостью.

— Я ведь просто хочу помочь.

— Я знаю. И вы уже помогли мне, Роберт. Вы и сами не знаете, как вы мне помогли.

Он погладил ее по колену, следуя взглядом за своей рукой.

— Мне бы хотелось, чтобы вы объяснили, почему у вас в глазах столько грусти. Я пытаюсь прогнать ее, — произнес он, — но она все время возвращается.

Белинда опустила голову, изо всех сил стараясь совладать с собой. Она не знала, сможет ли вынести его ласковое благородство и не раскрыть ему тайну, которая все время мучила ее.

— Просто я видела грустные вещи, — с трудом произнесла она, уводя разговор с опасного русла.

— Например?

— Ну… — Комок в горле мешал ей говорить. Она мысленно огляделась в поисках отговорки. — Например, эти мальчики. Тысячи таких детей живут на улицах в страшной нищете.

Она подняла на него глаза — на Хоуксклифа, одного из самых влиятельных людей в парламенте, обладающего силой и возможностью что-то изменить там, где простые смертные вроде нее ничего не могут сделать. Насколько же легче думать о чужих проблемах, а не о своих!

— Ну? — поторопил он ее.

Ее рука спокойно лежала в его руке, но теперь она сжала ее и посмотрела в карие бархатистые глаза.

— Если вы не возражаете, что мы пропустим вечер в честь генерала Блюхера, мне бы хотелось пойти в одно место… показать вам кое-что… но вам будет нелегко увидеть это.

— Что же это?

— Та сторона жизни, которую вы скорее всего никогда не видели. Эти дети…

— Белинда, мы говорим о вас.

— Да… я понимаю. — Она опустила глаза. — И я очень благодарна вам за вашу заботу обо мне. У меня никогда не было такого преданного друга, как вы, Роберт. Но по сравнению с их трудностями мои — ничто. Прошу вас, сделайте мне одолжение.

Он внимательно посмотрел на нее, потом кивнул с заинтересованным видом.

— Если вы этого хотите.

Она наклонилась и припала к его щеке долгим поцелуем.

— Спасибо. Вам лучше одеться попроще. Там, куда мы идем, вам могут перерезать горло ради вашей цепочки для часов.

— Что?! — вскричал он.

— Встретимся здесь через десять минут, — проговорила она, взбегая вверх по лестнице прежде, чем он успел задать ей еще какие-либо мучительные вопросы.

Вскоре Хоук уже мысленно проклинал себя за согласие сопровождать Бел. Они ехали верхом по темному лабиринту грязных улиц, образующих трущобы Святого Джайлса. Это не место ни для леди, ни вообще для цивилизованного человека. Сидя верхом на высоком беспокойном жеребце, Хоук ехал шагом рядом с послушным серым конем Белинды, держаруку на рукоятке пистолета и оглядывая улицу и ветхие здания. Их сопровождал Уильям на лошади, находившейся в распоряжении прислуги.

Влажная мускусная вонь, исходившая от реки во время отлива, расползалась по темным переулкам. Непроницаемую тьму не могли разогнать даже фонари. Сломанные вывески, скрипящие на теплом ветерке, болтались на лавках с зарешеченными окнами. На средневековых улицах зияли рытвины, такие глубокие, что в них могла покалечиться лошадь.

— Надеюсь, этому скоро будет конец, — проворчал Хоук. Лицо Белинды, скрытое легкой вуалеткой, превратилось в застывшую маску. Она остановила лошадь, слегка натянув поводья.

— Здесь, — прошептала она, указывая рукой, затянутой в перчатку, на здание склада.

Хоук внимательно осмотрел строение.

— Оно как будто нежилое.

— Ошибаетесь.

И она тронула коня.

Хоук покачал головой при виде этой деланной храбрости и сжал бока коня, держась вровень с Белиндой.

Вскоре она опять остановилась перед ветхим зданием и спешилась.

— Что вы делаете, Белинда?

— Собираюсь войти туда.

— Нет-нет, вы не…

— Подержите мою лошадь, Уильям? — обратилась она к груму.

— Да, мэм. — Малый спрыгнул на землю с хмурым видом и взял ее лошадь под уздцы.

— Белинда!

— Для этого мы сюда и приехали, Роберт. Позвольте мне войти первой.

— Вы, должно быть, шутите!

— Они меня знают. Я позову вас, как только они поймут, что вы им не опасны.

— Белинда Гамильтон, вы туда не пойдете! Сядьте в седло, — приказал он, но она не послушалась, сняла широкополую шляпу для верховой езды и быстро направилась через улицу.

Бормоча ругательства, Хоук спрыгнул с лошади и пошел за ней, как вдруг у двери склада что-то шевельнулось. Он втянул воздух и вытащил пистолет, но тут увидел, что из темноты материализовались маленькие тени и стали собираться вокруг молодой женщины.

Он остановился и уставился на них.

Дети.

Он понял, что перед ним воровской притон. Он, конечно, знал о существовании таких мрачных заведений, но никогда не видел ни одного своими глазами.

Белинда нагнулась и поздоровалась с маленькими оборвышами, чьи силуэты обрисовались на стене. Кто-то обнимал ее. Он видел, что она сунула руку в ридикюль и стала раздавать деньги. Он смотрел на нее, пораженный тем, что она осмелилась принести на самое дно с его ужасающей нищетой милосердие и сострадание.

Со все возрастающей грустью смотрел он на худых, настороженных, бедствующих детей, окруживших ее, — подрастающих воров и проституток, будущую пищу для виселиц лорда Элдона. Как ни сильно он был расстроен, еще сильнее он тревожился за безопасность Белинды. Где-то поблизости явно скрывались взрослый хозяин притона и его помощники — без сомнения, взрослые и опасные убийцы, потому что, конечно же, эти похожие на призраков дети не забирали себе всю свою добычу. Одному Богу известно, какие головорезы заправляют тут делами. Хорошо, что он взял с собой пистолеты и вооружил Уильяма. Им повезет, если к утру они не окажутся в Темзе с перерезанным горлом.

Вдруг Белинда позвала его. Он сунул пистолет в кобуру, оглянулся, чтобы убедиться, что Уильям справляется с его жеребцом, и подошел к ним, чувствуя себя Гулливером в стране лилипутов, а дети с истощенными лицами молча уступали ему дорогу.

Ободренный зовом Белинды, он вошел в здание через дверь, висящую на одной петле. Там он увидел толпу детей, и его охватили изумление и ужас.

Возвращался он, погруженный в задумчивое молчание.

— С вами все в порядке? — спросила Бел, когда они шли к своим лошадям.

Он кивнул.

— А с вами?

— Я привыкла. — Она долго смотрела на соседний переулок, который зиял дегтярной чернотой, точно это был путь в преисподнюю. Потом задумчиво произнесла: — Мне только жаль, что они увидели меня в таком наряде. Это ни к чему.

Хоук подвел ее к лошади и помог сесть в седло, а Уильям в это время успокаивал нервного жеребца. Вскоре они оставили позади трущобы Святого Джайлса.

— Для них нужно что-то сделать, — спокойно проговорил Хоук.

Белинда посмотрела на него — казалось, заглянула ему прямо в душу.

— Я знала, что вы почувствуете то же, что и я. Существует несколько благотворительных организаций, которые оказывают помощь таким детям, вроде Филантропического общества и Общества помощи нуждающимся, но, судя по тому, что я видела, это все равно что остановить потоп бутылочной пробкой.

Он взял ее за руку. Она посмотрела на него; под приподнятой вуалью взгляд ее был настороженным.

— Вы никогда не казались мне такой прекрасной, как в эту минуту, — прошептал он. — Я сделаю все, что в моей власти, чтобы помочь им, Белинда.

— Я знала, что могу на вас рассчитывать. — Она пожала ему руку, а потом отпустила ее, чтобы успокоить свою лошадь.

Когда они добрались до Найт-Хауса, Белинда поцеловала его в щеку и пошла спать, пробормотав, что это путешествие ее вымотало.

Хоук, охваченный грустью из-за безобразий, творившихся в этом мире, направился в библиотеку, погладил по дороге фортепьяно, а потом сел за письменный стол, чтобы записать свои мысли и вопросы для будущих исследований воровских притонов, детской преступности и скрытых болезней, которые, очевидно, заражают Лондон, поскольку рассадник их находится в двух шагах от Карлтон-Хауса, Букингемского дворца и великолепных особняков знати вроде его собственного.

Снова и снова он ловил себя на том, что смотрит в пустоту, а мысли его возвращаются к Белинде. Никогда ему не пришло бы в голову сказать такое, но постепенно он начал понимать, что ее решение стать куртизанкой рождено не жадностью или тщеславием, как он подумал, встретив ее впервые. Не по своей вине, но в результате легкомыслия ее отца и хищных замашек Долфа мисс Гамильтон, благородная барышня, постепенно опустилась до положения уличной торговки. «Какие же унижения она пережила!» — думал он, корчась при воспоминаниях о мелких уколах, которыми осыпал ее за то, что она решила стать куртизанкой.

Тогда ему и в голову не пришло, что речь шла о выживании. Зато сегодня он понял, что значит это слово. Но главное, несмотря ни на что, она не утратила способности замечать других людей и заботиться о них.

Он положил перо и опустил голову на руки, чувствуя себя отвратительным лицемером. Все время, пока он смотрел на нее свысока, осуждая ее как продажную женщину, ее сердце было переполнено любовью к людям и таило в себе спокойную, светлую, невоспетую добродетель.

«Господи, да прекрати ты эту чепуху», — внезапно скомандовал ему голос разума, который весьма походил на спокойный отрывистый голос его покойного отца. Ему даже показалось, что перед ним стоит призрак восьмого герцога и сердито смотрит на него. «Это абсурд, — казалось, говорил он. — Вы, Хоуксклиф, валяете дурака из-за куртизанки. Перестаньте идеализировать эту женщину и терзать себя из-за нее. Возьмите себя в руки, не то она сделает из вас полного дурака, потому что именно в дурака вы превратитесь, если будете продолжать в том же духе».

Старинные часы пробили один раз, и укоряющий призрак разгневанного отца исчез, оставив Хоука наедине со страхом, который поселился в его душе с тех пор, как он понял, что все сильнее привязывается к Белинде. Он смотрел на язычок пламени свечи и размышлял.

«Я не могу обращаться с ней как с усладой, — думал он. — Но приходится». И он знал, что так и будет. Он скривил губы в горькой усмешке. Единственное, что ему остается, — это упасть к ее ногам и признаться звезде полусвета, что он превратился в ее раба.

Глава 12

В Лестершире, в этой спокойной холмистой сельской местности, находился небольшой городок Мелтон-Моубрей, где каждый день останавливалась почтовая карета, а по воскресным дням устраивался базар. И каждый день шустрый мальчишка лет десяти, напустив на себя важный вид, здоровался с добродушным почтовым кучером и принимал от него правительственную почту для своего хозяина, а также ежедневную газету «Лондон тайме», которую тот читал.

После этого мальчишка отправлялся обратно пешком по дороге, вьющейся по зеленым лужайкам и огибающей невысокие холмы, и через час пути перед ним на одном из холмов появлялась островерхая черепичная крыша величественного помещичьего дома. Поднявшись на вершину холма, мальчик останавливался передохнуть. Но он не мог позволить себе долгой передышки, потому что графу Колдфеллу не терпелось получить свою газету.

Поправив на плече кожаную сумку с почтой и газетой, мальчик прищурился от солнца. Издали ему было видно, что каменщики и плотники все еще работают на лесах, приводя в порядок восточное крыло дома, сгоревшее незадолго до того, как рыжеволосая красавица графиня утонула в пруду.

Бедный старый хозяин, подумал мальчик, заметив, как его светлость, опираясь на трость, бродит возле дома, проверяя, насколько продвинулись ремонтные работы.

Мальчик-почтальон побрел к дому. Добрый старый граф, увидев его, погладил по волосам и улыбнулся, взяв газету.

Сунув под мышку сегодняшний выпуск газеты, Колдфелл направился в свой кабинет, закрыл за собой дверь и поставил трость к стене. Вставив в глаз монокль, он начал с мрачным нетерпением просматривать газету в поисках сообщения о смерти Долфа. Но вот он разочарованно отбросил газету в сторону, нахмурился, и монокль упал ему на колени.

Ничего.

— Проклятие, Хоуксклиф, чего же вы ждете? — злобно пробормотал он.

Роберт обещал отомстить за Люси и уничтожить Долфа, но, с тех пор как Колдфелл уехал в свое поместье, герцог не сделал ничего — только шатался по Лондону под ручку со своей новой шикарной любовницей. Граф прекрасно понимал, что Хоуксклифу после смерти Люси нужно утешиться с какой-нибудь женщиной. И все же ему это не нравилось. Герцогу, пожалуй, пора напомнить о его обещании. И Колдфелл решил в ближайшие дни вернуться в Лондон, чтобы побывать на вечере, который устраивала для своего покровителя красавица куртизанка. Тогда-то он сможет собственными глазами увидеть, что происходит между ней и человеком, которого он уже давно мысленно определил себе в зятья.

Лето шло, и Долф Брекинридж погружался в такое уныние и меланхолию, о которых до сих пор и не подозревал.

Он часами сидел у окна в эркере своего клуба, тупо уставившись на украшения в честь победы. Казалось, украшения эти насмехаются над его поражением. Она никогда не станет его женой.

Залпом опорожнив стакан эля, он вышел на улицу, чтобы хоть как-то развеяться. Заметив в окне портновской мастерской Белинду, примерявшую красивые платья, он остановился и стал смотреть на нее. «Я ее ненавижу. Я ее хочу. Она мне нужна. Проклятие, что за обмен имел в виду Хоуксклиф в тот вечер в Воксхолле?»

Швырнув на мостовую окурок сигары, он усмехнулся и дернул поводья. Он бесцельно кружил по лондонским улицам, словно пытался таким образом избавиться от наваждения. Почему он не может ее забыть? Он и сам не понимал, почему она так мучит его, почему так злит. Или это судьба, или — об этом он боялся думать — у него неладно с головой.

Он объехал все места, где когда-то она торговала апельсинами, и даже навестил ветхий домишко, где она снимала комнату.

Покинув окрестности Сити, он повернул к Айлингтону и вскоре оказался на аккуратной, обсаженной деревьями аллее, в конце которой находился «Пансион миссис Холл для благородных девиц», где когда-то служила Белинда. Долф придумал, как прибрать к рукам Хоуксклифа — если только он отважится на это.

Пансион располагался неподалеку от маленькой старинной деревушки, но не контактировал с ней, точно богатая наследница, случайно оказавшаяся за одним столом с бедными родственниками. Долф в течение месяца приезжал сюда повидать Бел и знал, когда воспитанниц выпускают погулять.

От кучки лавок и паба скромное кирпичное здание отделялось зеленым полем, некогда бывшим общинным выгоном, а теперь засаженное цветами и превращенное в уютное место для прогулок. В середине поля был устроен небольшой пруд, где обитала стая гусей, несколько уток и один величественный лебедь, гордо созерцающий свое отражение в воде. Воспитанницам нравилось кормить водоплавающих птиц.

Долф остановил фаэтон на краю лужайки и спрыгнул на землю, поручив лошадей заботам затюканного грума. Взглянув на карманные часы, он неторопливо направился по мощеной деревенской улочке к пекарне. Купив буханку хлеба, Долф вышел на слепящее солнце и не спеша побрел к пруду покормить уток; при этом вид у него был как у человека, занятого своим делом.

Наклонившись, чтобы бросить птицам хлебные крошки, он услышал, как в пансионе прозвенел звонок на перемену. Жестокая улыбка раздвинула его губы. Сегодня он приманит свою добычу настолько близко, что она обязательно заговорит с ним. Он это предчувствовал.

Долф слышал, как у него за спиной посмеиваются и болтают ученицы, чинно спускаясь по ступенькам, потому что пришло время для ежедневной прогулки. Он медленно распрямился и оглянулся.

Болтая с жеманным, изысканным кокетством, пансионерки, одетые в девственно-белые платья, проследовали по дорожке, ведущей к пруду, туда, где находился Долф. Их бьшо около тридцати. Он окинул их взглядом знатока и остановился на юной красавице, выделяющейся из толпы, как лебедь среди уток.

Леди Джасинда Найт, бесценная сестрица Хоуксклифа. Что ж, это прекрасный способ дать понять Хоуксклифу, что с Долфом Брекинриджем шутить не следует.

На некоторых барышнях красовались шляпки, у других волосы были заплетены в косы и закручены в кольцо; у Джасинды же буйные золотые завитки парили, точно облако, вокруг ее лица, похожего на румяное яблоко. Это была свежая, дерзкая, рано развившаяся озорница с высокими скулами и сверкающими карими глазами, страстность которых подчеркивал миндалевидный разрез. Она смеялась чаще и громче остальных, постоянно была в движении и, казалось, пританцовывала при ходьбе. Ей было шестнадцать, самое большее — семнадцать лет, тело у нее было гибкое и грациозное, как у нимфы, что лишь подчеркивало ее облик веселой шалуньи.

Она вызывала у Долфа желание. Он ждал терпеливо, как хороший охотник, чтобы она подошла ближе, и в нем не просто проснулась похоть — его переполняло волнение. Слушая нервное хихиканье и шепотки, разносимые ветерком, он понял, что девушка взволнована очередным появлением своего обожателя. Но как же им заговорить друг с другом?

Он полагался на ее юную наивность, но она знала, что ей запрещено заговаривать с мужчиной без официального представления. Он также не мог обратиться к ней, не нарушив приличий.

Леди Джасинда приближалась к нему по дорожке вместе со своей компаньонкой, бесцветной девицей с каштановыми волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке. Вид у нее был такой, словно она приняла решение остаться старой девой. Джасинда держала в руке зонтик с оборкой из кружев и двигалась грациозно, точно тщеславная молодая кобылка на плацу, почуявшая близость жеребца, а ее скучная подруга читала ей вслух.

Судя по кокетливым, многозначительным взглядам, которые Джасинда бросала на него из-под ресниц, она была совсем не прочь оказаться в роли соблазненной жертвы. Легко было представить себе, как она мучила юношей — своих сверстников, но никогда еще взрослый мужчина не оказывал ей такого подчеркнутого внимания — мужчина, знающий, как удовлетворить расцветающие порывы, переполняющие это юное красивое тело. Весь ее вид свидетельствовал о том, что, чуть повзрослев, она разобьет не одно мужское сердце. Ведь она — единственная дочь Блудницы Хоуксклиф.

Когда Джасинда в очередной раз тайком взглянула на него, он облизнул губы и улыбнулся.

Девушка небрежно откинула с лица локоны и, вспыхнув, отвернулась. А ее похожая на старую деву подруга проследила за направлением ее взгляда, презрительно нахмурила узенький лобик и сразу стала похожа на гувернантку. Они принялись шепотом совещаться. Долф мысленно улыбнулся. Если ему удастся остаться с Джасиндой наедине, ей, возможно, захочется взглянуть на его шрамы. Женщины любят такие вещи.

Он отломил от буханки несколько кусочков и бросил их уткам, чувствуя, что Джасинда не сводит с него глаз. И тут неожиданно она доказала, что унаследовала от матери талант к кокетству. В результате то ли женской уловки, то ли вмешательства весьма хитроумной особы — матери-природы — легкий шелковый зонтик вырвался из ее руки и, подхваченный ветерком, взлетел, как воздушный змей, и опустился на середине пруда.

Долф повернулся как раз в тот момент, когда она подбежала к краю воды, где крякали утки, и остановилась рядом с ним.

— Ах нет! — вскрикнула она и в отчаянии прижала руки к щекам — в точности как это делает Сара Сиддонс на сцене «Ковент-Гарден».

Долф чуть не влюбился в нее за этот жест.

— Мисс, — он смиренно поклонился, едва сдерживая смех, — разрешите мне вам помочь.

— Ах, сэр, вы так добры, но я не могу злоупотреблять вашей любезностью…

Долф с галантной полуулыбкой сбросил фрак и вошел в воду, чтобы выловить дорогой зонтик, плывущий по волнам. Зайдя в холодный пруд по самые бедра, он протянул руку и схватил зонтик. Новые сапоги, обошедшиеся ему в семьдесят гиней, конечно, будут испорчены, но Долф ничем не выдал своего неудовольствия. Главное — прибрать к рукам Хоуксклифа, а все остальное — ерунда, успокоил он себя. Повернувшись, он увидел, что юная красавица радостно улыбается, а ветерок играет ее солнечными локонами.

— Боюсь, им нельзя сейчас пользоваться, — огорченно произнес Долф, выходя из воды и протягивая ей зонт.

Еле слышный смех сорвался с ее губ.

— Благодарю вас, мистер…

— Сэр Долф Брекинридж к вашим услугам, мадемуазель.

— Здравствуйте. А я Джасинда, — прошептала она, оглядываясь через плечо.

Ее подруга стояла неподалеку и хмурилась. А староста в длинном переднике торопливо направлялась к ним.

— Вы так красивы, — прошептал Долф. — Можно, я напишу вам?

Глаза ее расширились и взволнованно заблестели.

— Но это неприлично!

— Когда молодая леди бросает зонтик в пруд, это тоже неприлично, — тихо съязвил он. — Вам так нравятся приличия?

— Джасинда! — зашипела ее компаньонка. — Идет мисс Олверстон!

— Задержите ее, Лиззи, — бросила через плечо Джасинда.

— Вы любите кататься? Поедемте со мной.

— Сэр Долф! — воскликнула она с оскорбленным видом и одновременно с неприкрытым восторгом.

— Я научу вас править моим фаэтоном. Вот будет забавно, да? Я вас всему научу, — шептал он, глядя на ее розовые губы.

— Леди Джасинда! Сию же минуту прекратите! Отойдите немедленно от этого джентльмена! — рявкнула староста, подбегая к ним.

— Она уронила зонтик, мисс Олверстон, — попыталась объяснить «старая дева».

Старшая из девушек подошла к Джасинде и схватила ее за руку.

— Добрый день, сэр. Извините, но это частная территория. Вам придется кормить уток в другом месте.

— Ах, простите, я не знал, — вежливо отозвался Долф, презрительно глядя на старосту.

— Благодарю вас, вы спасли мой зонтик! — крикнула Джасинда, когда староста тащила ее за руку; потом юная красавица отвернулась и пошла к своим подругам.

Но ее скромная компаньонка, которую Джасинда назвала Лиззи, остановилась и, подбоченясь, сердито посмотрела на него.

— Я вас помню, — заявила Лиззи. — Вы тот самый дурной человек, из-за которого уволили нашу любимую учительницу. Держитесь отсюда подальше!

— А что будет?

— Я расскажу о вас!

— Боже, и начальница даст мне по рукам?

— Я расскажу не ей, грубиян вы эдакий. Я расскажу братьям леди Джасинды — всем пятерым! Они из вас котлету сделают!

— Лиззи! — окликнул ее кто-то. — Иду!

— Лучше держите язык за зубами, — прорычал Долф.

— А вы лучше держитесь подальше от моей подруги, — пригрозила она, круто повернулась и поспешила к школе.

Долф насмешливо улыбнулся ей вслед, хотя и понимал, что планы его рухнули.

Как ни сладостна была бы такая месть, но преследование Джасинды — это самоубийство. Достаточно одного такого врага, как Хоуксклиф. Нечего и думать о возможных трениях с этим бандитом Джеком или героем-воином Демьеном, который вскоре вернется с Пиренейского полуострова.

Сплюнув на изумрудную траву, Долф зашагал к своему фаэтону.

Может быть, он судит предвзято, размышлял Хоук, но во время бала куртизанок он пришел к гордому выводу: его любовница намного красивее всех присутствующих женщин. Ее гибкие формы были задрапированы в платье из мерцающей льдисто-голубой ткани, низкий вырез которого настолько открывал щелку между грудей, что у него просто слюнки текли. Лучше бы она надела только ожерелье из бриллиантов и ляпис-лазури.

Хоук снова удивил Бел подарком, сделанным накануне. Он грустно вздохнул, поняв, что быстро становится рабом своей прихоти. Но главное, его это нисколько не заботит.

При одном взгляде на Белинду у него поднимается настроение.

Она болтала с гостями, очаровывая всякого, кто попадался на ее пути. Казалось, ее окружает золотистое сияние, притягивающее к себе людей и заставляющее их улыбаться, даже когда они удалялись от нее, — особенно если это были мужчины, подумал Хоук, несколько недовольный тем, что она вращается среди гостей. Ему хотелось, чтобы она была с ним, то есть там, где ей и положено быть. Господи, да у него просто голова идет кругом от одного ее присутствия!

Нахмурившись, он допил свой херес и поставил стаканчик на стойку. Не кончит ли он так же, как Долф, — одержимым этой женщиной? Не сводя с нее глаз, он пробирался через толпу, машинально отвечая на вопросы и приветствия знакомых. Он не обращал внимания на разгорающееся вокруг веселье, сосредоточившись только на ней. Рискованные шутки, хриплый смех, кокетство, поцелуи, откровенные ласки — куртизанки давали мужчинам возможность вести себя неприлично.

Белинда увидела, что он идет к ней, и глаза ее заблестели ярче бриллиантов на ее шее. Колдовская улыбка изогнула ее губы. Хоука пронзило током.

Она не отрывала от него глаз, когда он рассекал толпу мужчин, окружающих ее. Очарованный, он взял ее за руку и повел танцевать, не слыша протестов молодого человека, с которым она только что разговаривала. Они танцевали менуэт, не отводя друг от друга призывного взгляда. Хоук впитывал каждое ее изящное движение, вдыхал запах ее духов, когда она рисовала вокруг него фигуры танца. Опустив голову, она послала ему возбуждающий взгляд через плечо, проплывая в танце мимо. Он взял ее за руку, чтобы удержать рядом. Она вопросительно посмотрела на него.

Они уже не танцевали, хотя менуэт продолжался. Они смотрели друг на друга, стоя рядом, не двигаясь, даже не целуясь, словно две фарфоровые статуэтки, изображающие влюбленных. В ушах у него отдавались удары собственного сердца. И тут вместо веселых ритмов оркестра он услышал в своем сердце другую мелодию, свободную, нежную и сладостную, похожую на одинокую трель соловья.

Белинда смотрела на него, слегка раскрыв губы. Глаза ее распахнулись от удивления, словно она тоже услышала эту песнь.

И он все понял. Он держал ее за руку и дрожал от благоговейного ужаса.

С ним случилось невозможное. Он ее полюбил.

Но Бел еще не понимала, что случилось. Ее покровитель смотрел на нее с таким видом, словно его сшибла с ног сверкающая небесная комета. Она хотела спросить, все ли с ним в порядке, но тут к ним подплыла Харриет и, смеясь, взяла Бел под руку.

— Ваша светлость, прошу прощения, но мне нужно поговорить с Бел всего одну минутку. Я сейчас же верну се. Бел, пойдемте со мной. Некто желает с вами познакомиться…

— Нет, — хрипло запротестовал Роберт, сжимая запятье Бел.

Харриет и Бел удивленно посмотрели на него. Он, кажется, понял, что ведет себя невежливо.

Харриет засмеялась и легонько стукнула его веером.

— Ну, Хоук, будьте хорошим мальчиком! Ведь она здесь ля того, чтобы занимать гостей.

Роберт отпустил руку Бел и умоляюще посмотрел на нее.

— Разумеется, она вольна поступать как ей угодно. Бел нахмурила лоб:

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Прекрасно, — прошептал он.

— Пойдемте, детка. Это срочно.

И Харриет потянула ее за собой. Бел торопливо шла за ей, то и дело оглядываясь на Роберта. Он смотрел ей вслед, его темные глаза как-то странно блестели.

— Скорей, скорей! Вы представить себе не можете, кто хочет с вами познакомиться. Я даже ревную.

— Кто же?

— Царь Александр!

Бел ахнула, остановилась и вырвала руку.

— Вы шутите!

— Не ищите его, он в галерее со своей свитой. Он заметил вас в толпе! — Харриет восторженно взвизгнула.

Бел взглянула на галерею и увидела там какое-то движение, но люди, стоявшие у перил, уже расходились.

— Ч-что ему нужно?

— А как вы думаете, милочка? Вы привлекли его внимание. Надеюсь, вы готовы соответствовать?

— Нет!

— Нет? — изумилась Харриет, уперев руки в бока. — Что вы хотите этим сказать?

— Я пришла сюда с Хоуксклйфом.

— Что с вами случилось?

— Ничего…

— Бел, дурочка, сколько раз я вас предупреждала!

— Я понятия не имею, о чем вы говорите.

— Вы влюбились в него.

— Нет! — Бел вспыхнула от смущения.

— Да! Вы проиграли в этой игре.

— Нет!

— Правда? Ну что ж, рада слышать. Потому что в данный момент русский царь ждет вас, чтобы лечь с вами в постель. Пошли. Я не позволю вам оскорбить его и огорчить меня.

Харриет схватила ее за руку, но Бел не двинулась с места.

— Нет!

— Вы не можете говорить «нет», вы куртизанка! — возмутилась Харриет.

— Я сама выбираю себе любовников. Он мне не нужен.

— Не будьте дурой! Это же царь! И в нем нет ничего отталкивающего. Он очень красив. Разве вы его не видели?

— Да, видела, но я не собираюсь бросать Роберта на всю ночь.

— Я пошлю кого-нибудь развлекать его…

— Вы не посмеете!

— Белинда Гамильтон, вы не можете отказать русскому царю. Сделайте это ради Англии.

— Ах, прошу вас! Если он такой джентльмен, как все говорят, он поймет.

— Я просто ушам своим не верю. Вы пренебрегаете шансом, который выпадает раз в жизни! Обращайтесь с ним хорошо, и вы не пожалеете! Бел, ведь это император! Не валяйте дурака!

— Если он произвел на вас столь сильное впечатление, так и ложитесь с ним в постель, Харри! — И, вырвав руку, Бел пошла прочь; ноги у нее подгибались.

— Ах вы, неблагодарная, высокомерная ведьма! Как вы смеете так меня огорчать — после всего, что я для вас сделала?

— Я плачу вам двадцать процентов за все, что вы для меня сделали, Харри, так что извините, если я не буду пресмыкаться перед вами, как вам того хочется.

— И что же мне сказать царю?

— Скажите, что я польщена, но что я в первую очередь предана Хоуксклифу. Я еду домой.

— Найт-Хаус вовсе не ваш дом, дуреха. И вы дорого заплатите, чтобы понять это. Вы там не более чем девица для удовольствий.

Бел быстро пробиралась в толпе. Слова Харриет звенели у нее в ушах. Ей страшно хотелось увидеть Роберта. Она надеялась, что он не сердится на нее за то, что она позволила Харриет увести себя. Что означал его взгляд? Она вырвалась из кружка болтающих гостей и внезапно оказалась лицом к лицу с ним.

Его темные глаза сверкали от негодования и боли. Она подошла к нему и молча коснулась его груди. Он грубо поднял двумя пальцами ее подбородок и требовательно заглянул в глаза.

— Что это — вы передумали? — прорычал он.

В ответ Бел сомкнула руки вокруг его шеи, притянула его к себе и поцеловала в губы. Он обнял ее за талию и начал целовать самозабвенно, с пылким вожделением прямо посреди бального зала, демонстрируя свое желание с почти свирепой страстью.

Вокруг раздавались хриплые крики и свистки, но они были глухи к ним. Никто не заметил их страстного порыва, приняв все за шутку, но Бел мучительно жаждала его, путаясь пальцами в его волосах, раскрывая рот все шире, чтобы принять его гневный, властный поцелуй. Она чувствовала его намерение — преподать ей урок, внушить ей, что она принадлежит только ему. И она хотела одного — сдаться.

Она хотела, чтобы это видели все — царь, его свита и Харриет. Она закончила поцелуй, но держала его лицо в своих дрожащих руках и прижималась лбом к его лбу.

— Отвезите меня домой, — тихо попросила она.

Ей не понадобилось повторять дважды. Он взял ее на руки и вынес из апартаментов Арджила — и нес так до самой кареты.

Она даже не заметила, как кучер и грумы юркнули на свои места. Оказавшись в карете, они опустили занавески и упали друг другу в объятия, а карета мягко несла их по темному городу к Грин-парку.

Он усадил ее на сиденье из кремовой кожи, и они начали ласкать друг друга, путаясь в одежде, ощупывали, гладили, целовали — и не могли насытиться. Карета наполнилась их вздохами и поскрипываньем кожаных сидений. Роберт усадил ее верхом на себя, его горячие руки дрожали.

— Мне весь вечер хотелось этого. Дайте мне эти роскошные… — Он расстегнул лиф ее платья, высвободил груди и зарылся в них лицом. — М-м-м!.. Боже, я могу вас съесть! — простонал он, и его жаркие влажные губы схватили ее сосок.

Бел ахнула, потом испустила тихий смешок, охваченная безумным наслаждением.

Она откинула назад голову, запустила пальцы в его черные волосы, а он, сунув руку ей под юбку, гладил ее бедра, раздвинутые в бесстыдном приглашении.

— Хм… никаких нижних юбок, — выдохнул он.

Она закрыла глаза и улыбнулась хмельной улыбкой, когда он просунул пальцы между ее ног. Целуя ее в шею, он ублажал ее, пока ей не показалось, что она сейчас взорвется от жажды освобождения. Но он остановился на самом краю страсти. Она открыла глаза, потому что он приподнял ее и усадил на сиденье напротив. Глядя на нее с мрачной полуулыбкой, он осторожно прислонил ее к роскошной кожаной спинке и опустился перед ней на колени.

— Роберт…

— Наслаждайтесь, — прошептал он, — и я тоже.

С тихим стоном она закрыла глаза и покорилась его чувственному дару, запутавшись пальцами в шелковистых черных волосах.

Вскоре ее ноги уперлись в край противоположного сиденья, платье было задрано кверху, а сама она держалась за кожаные петли, пока Роберт ласкал ее пальцами и языком. Она приподнялась, двигаясь вместе с ним, и вся ее стыдливость растаяла во влажной духоте летней ночи. Ритм его становился быстрее, удовлетворяя ее страсть, поднимая ее к новым высотам неописуемого блаженства.

Он остановился, руки у него дрожали, когда он потянулся к воротнику рубашки. Чисто выбритый подбородок блеснул в лунном свете.

— Я должен взять вас. Прямо сейчас:

Ею овладела паника. Только не это! Она уперлась руками ему в грудь. Морщась оттого, что приходится ему отказать, она все же надеялась, что он не рассердится.

— М-милый, не в карете. Прошу вас — пусть это будет наша первая ночь, хорошо?

Он откинул голову и испустил стон мучительного желания.

— Ах, мой милый! — прошептала она и, проведя рукой по его телу, обхватила выпуклую твердость, упирающуюся в шелковые панталоны. — Вы позволите, ваша светлость? — кокетливо улыбнулась Бел, взглянув на него. Услышав низкий, страстный стон, она толкнула его на сиденье и приступила к делу.

Карета остановилась перед Найт-Хаусом, и Роберт и Бел вышли, пытаясь держаться с достоинством.

Лакей открыл дверцу кареты, и оттуда пахнуло вожделением. Всю дорогу они бешено ласкали друг друга, и страсть Роберта была неистова.

Пылая ярким румянцем и борясь с нервным смешком, Бел шла, опустив голову, боясь взглянуть на прислугу. Она не сомневалась, что все они и даже лошади знают, чем они только что занимались.

Держа в одной руке туфельки, в другой — ридикюль, она вошла в дом, глядя себе под ноги, прекрасно зная, что вид у нее растерзанный, что и без того низкий лиф разорван, а щеки пламенеют ярким румянцем. При этом чувствовала она себя на редкость прекрасно, и ей не терпелось поскорее улечься в постель.

Роберт выглядел еще хуже. Галстук развязан, расстегнутая рубашка болтается поверх панталон, волосы растрепаны, вид дикий, непристойный и — удовлетворенный. Он молчал, поднимаясь рядом с ней по изогнутой лестнице. Сквозь чулки она ощущала холод мраморных ступеней.

Наверху они остановились и нерешительно посмотрели друг на друга.

Бел улыбнулась, он ответил ей грустной усмешкой, проведя рукой по спутанным волосам, и опустил глаза. Некоторое время они молчали, и в молчании этом была жажда и нерешительность.

— Никогда раньше я не бывал на балах куртизанок, — сказал он.

— Я тоже.

Еще одна неловкая пауза.

Он бросил на нее вопрошающий взгляд.

— Я хорошо провел время.

Ее улыбка стала шире.

— Так и было задумано. — Она шагнула к нему и, встав на цыпочки, деликатно чмокнула в щеку. — Спокойной ночи, Роберт.

Когда она отодвинулась, он посмотрел в ее глаза тоскливым взглядом.

— Когда, Белинда? — прошептал он.

Она ласково погладила черный атласный лацкан его фрака.

— Скоро.

Внезапно пав духом, она изобразила на лице небрежную улыбку и отвернулась, натягивая на плечи шарф и направляясь к своим апартаментам с таким видом, будто ей все на свете безразлично.

— Спокойной ночи, мисс Гамильтон, — отозвался он и остался стоять, сунув руки в карманы и глядя ей вслед, а свет лампы освещал его легкую ироничную улыбку.

Глава 13

Граф Колдфелл сидел в гостиной Хоуксклифа вместе с еще одним лидером тори и пил портвейн. Наконец настал долгожданный вечер, когда мисс Гамильтон давала званый обед. Морщинистое лицо Колдфелла искривила натянутая улыбка, но в глубине души он был самым недовольным кукловодом на свете. Куклы отказывались плясать под его дудку, но ничего, скоро они запляшут. И еще как запляшут!

Сегодня он пришел только для того, чтобы посмотреть, как обстоят дела у Хоуксклифа с его девкой. Ему не верилось, что он мог так в нем ошибиться. Разъяренный молодой герцог уже должен был убить Долфа, а он — вон, пожалуйста, уютно устроился со своей белокурой красавицей, дерзко равнодушный к тому, что он шокирует общество, и к скандалу, который отныне связан с его именем.

Что же до обещания покарать Долфа, он, судя по всему, вообще о нем забыл. Колдфелл пришел к выводу, что виновата в этом его белокурая чаровница, эта красавица куртизанка, прелести которой отвлекли Хоуксклифа от его клятвы отомстить за Люси. Хоуксклиф явно подпал под ее чары.

Поскольку Колдфелл и сам был неравнодушен к красоте, он не мог осуждать прекрасную мисс Бел Гамильтон за ее образ жизни. Чего он не одобрял — так это того, что она практически взяла на себя попечение о Найт-Хаусе, о прислуге и даже о самом герцоге. Она держалась как герцогиня, — а не как девка, и Колдфеллу это вовсе не нравилось, поскольку он твердо решил сделать свою дочь девятой герцогиней Хоуксклиф.

Роберт и Джульет прекрасно подойдут друг другу.

Колдфелл знал, что у него есть грехи, но если у него и была какая-то добродетель, так это то, что он — самый заботливый и нежный отец в мире. Прежде чем покинуть этот мир, он намерен увидеть свою единственную дочь отданной за хорошего человека, который будет о ней заботиться. Кому, кроме Хоуксклифа, можно доверить его нежную, хрупкую, больную девочку? У кого еще найдется столько благородства, чтобы обвенчаться с монастырски невинной барышней, прекрасно понимая при этом, что она не слабоумная, что просто перенесенная в детстве желтая лихорадка лишила Джульет слуха?

В отличие от известной куртизанки, разделяющей ложе с герцогом, Джульет была совершенно несведуща в светских делах. Вряд ли она смогла бы провести обычный лондонский сезон. Судьба лишила ее великолепного дебюта, на который имеет право любая знатная барышня. Она не может танцевать — она не слышит музыки. Для нее почти невозможен разговор с малознакомыми людьми, хотя она довольно легко читает по губам своего отца и няни. Она робка, как юная самочка, и так же мила.

Будучи по-рыцарски благородным, Хоуксклиф не сможет отказаться, когда увидит синие, исполненные изумления глаза Джульет и ее шоколадного цвета локоны. Колдфелл на это рассчитывал. Их первенец-сын — его будущий внук — унаследует герцогство, и тогда он, Колдфелл, сможет сойти в могилу, зная, что его дочь и имущество в хороших руках.

Пусть Хоуксклиф держит при себе свою блудницу, подумал Колдфелл. Это сведет к минимуму супружеские обязанности Джульет.

В этот момент двустворчатая дверь, ведущая из гостиной в столовую, отворилась и появился величественный дворецкий в белых перчатках.

— Кушать подано, — с поклоном сообщил он ровным, полным достоинства голосом.

— Веллингтон, окажите мне честь… — И Хоуксклиф представил Железному Герцогу свою любовницу.

Высокий, неприступный, с военной выправкой, великий генерал коротко улыбнулся Бел, предлагая ей руку.

— Мисс Гамильтон, почту за честь. Та изящно оперлась на его руку.

Конечно, цинично подумал Хоук, глядя, как они шествуют в столовую, куртизанка — такой же завоеватель, как и генерал.

Красота Бел, не мог не признаться Хоук, вызывала у всех восторг. Ни один мужчина, сколько бы лет ему ни было, не мог устоять перед ее чарами. Ее безмятежная, таинственная улыбка была пленительна. Особенно ослепленным казался Элдон. Лорд-канцлер сидел рядом с ней на диване и, наверное, попытался бы усадить ее на свои костлявые колени, не будь здесь Хоуксклифа. А она, пожалуй, согласилась бы — не бесплатно, конечно.

У Прекрасной Гамильтон был свой стиль. Ее божественное тело было окутано облегающим муслиновым платьем бледного жемчужно-розового цвета. Если огненноволосая Люси, с ее страстью и жаждой жизни, была пламенем, то Бел Гамильтон — это лед, подумал Колдфелл, лед сверкающий, многогранный, играющий, как превосходный бриллиант. Но он вполне мог себе представить, как она тает в объятиях Хоуксклифа.

Замыкая шествие, мрачный красавец — молодой герцог — обратился к присутствующим со сдержанной сердечной улыбкой, указав рукой на столовую: — Джентльмены, прошу вас.

Колдфелл дружелюбно кивнул хозяину дома и, проковыляв мимо него, вошел в столовую. Он заметил, мысленно усмехнувшись, что стол накрыт безупречно. Куртизанка была умелой хозяйкой. Она не упустила ни одной мелочи. Восковые свечи отражали прекрасную полировку резного красного дерева и мерцали на столовом серебре в стиле рококо и многоярусной вазе, возвышавшейся в середине стола. Маленькие изящные чашечки для омовения рук с водой, в которой плавали цветки апельсина, ждали на безупречной белой льняной скатерти. В каждом углу стояли наготове ливрейные лакеи в париках.

Хоуксклиф сел на свое место во главе стола и посмотрел на противоположный конец, где сидела его любовница. Легкая интимная улыбка изогнула его губы. Колдфелл видел, как они обменялись понимающими взглядами. Они действовали так слаженно, словно исполняли некий изящный непрерывный танец.

Колдфелл тайком посматривал на них. Всякому было ясно, что эта женщина подходит Хоуксклифу. Вид у него был не такой мрачный и озабоченный, как раньше; в карих глазах не было привычной боли. Любовница знала, как с ним обращаться: она к месту вставляла свои очаровательные замечания, когда они находились в гостиной и один из гостей попытался наговорить герцогу дерзостей.

И еще он заметил, что мисс Гамильтон выглядела поначалу взволнованной, когда гости только начали прибывать, но Роберт успокоил ее всего лишь одним прикосновением к ее локтю — прикосновением, которое говорило о целом мире привязанности и доверия. И, наблюдая, как они едва заметно переглядываются, Колдфелл внезапно все понял.

Они любят друг друга.

В столовую внесли гусятину и жареную форель, дичь и сочную телятину с бесконечным количеством гарниров, и среди них красная тушеная капуста и иерусалимские артишоки. Колдфелл, расправив на коленях белоснежную салфетку, погрузил пальцы в ароматную воду.

Прекрасно, подумал он. Пора принимать крутые меры.

Казалось, все идет гладко, но Бел так нервничала, что смогла съесть лишь несколько кусочков жареной индейки и слегка пощипать омара. Пока они сидели в гостиной, ее задачей было расположить магнатов в пользу Роберта, но теперь, когда все перешли в столовую, ее больше интересовали писатели. Ведь нужно, чтобы у тебя за столом сидели и поэты, правда? Только виги говорят во время еды о политике.

Она попыталась заставить Вальтера Скотта рассказать, над чем он сейчас работает, но единственное, о чем тот соизволил поговорить, были не его восхитительные сказки о рыцарских временах, а Абботсфорд, великолепный дом в средневековом стиле, который он вот уже много лет строил в Бордерсе.

Любезно улыбаясь, Бел мысленно велела себе не забывать, что писатели-романисты обычно весьма многоречивы, и тогда она с надеждой обратилась к Роберту Саути. Конечно же, этот известный поэт с прекрасными манерами скажет что-нибудь поэтическое, но он оказался настоящим занудой, и главной темой его разговоров была не муза, а отвратительный мерзкий язычник, лорд Байрон, которого Саути безмерно презирал.

Бел встретилась взглядом со своим покровителем, и оба чуть не рассмеялись над ревнивым писательским брюзжанием. Вот тебе и поэзия! Роберт что-то деликатно спросил у мистера Саути по поводу его превосходной «Жизни Нельсона», все заспорили, и даже молчаливый Веллингтон присоединился к общему разговору, предложив тост. Все дружно выпили за Нельсона.

— Лорд Каслрей, — начала Бел, обращаясь к элегантному, красивому секретарю министерства иностранных дел, ирландцу по происхождению, — Хоуксклиф говорил, что вы начали в парламенте движение за возведение памятника лорду Нельсону?

— Кто же и заслужил его, если не наш несчастный адмирал? — отозвался Каслрей, и неизменная грусть в его глазах, которую подметила Бел, немного смягчилась.

— И каким же задуман этот памятник? — спросила Бел., — Архитекторы предложили его сделать в виде огромной колонны, увенчанной фигурой Нельсона в полный рост.

— Это великолепно! — восхитилась она. — Вы увековечите адмирала в мраморе, как мистер Саути обессмертил его в своей поэме.

— Бессмертными этого человека сделали его подвиги, мисс Гамильтон. Я только описал их, — скромно сказал мистер Саути. — Но могу ли я узнать, что сейчас читает наша прелестная хозяйка?

— Как мило с вашей стороны поинтересоваться этим. Вы знаете, недавно я нашла невероятный роман. Я провожу много времени в книжных лавках, — пояснила она, имея в виду постоянные поиски книг, столь необходимых ее отцу. — И у Хатчарда я нашла маленький анонимный роман. Он вышел в прошлом году. Я прочла первую фразу и потом не могла оторваться.

— Анонимный, вот как? Наверное, какая-то мерзкая французская книжонка? — поддразнил ее Элдон.

— Нет, милорд, — рассердилась она, а он рассмеялся.

— Как она называется?

— «Гордость и предубеждение».

— Хм… это что-то политическое?

— Не совсем, — усмехнулась Бел.

Она подняла голову и встретила взгляд Роберта — он смотрел на нее со странной, нежной улыбкой. Растерявшись, она упустила нить разговора и, покраснев, оглядела стол.

— Кто-нибудь хочет еще вина?

Когда подали десерт, Бел заметила, что Колдфелл снова уставился на нее.

У этого бледного старика были холодные выцветшие голубые глаза и острые скулы, напоминающие рукоятку ножа.

Бел отвела взгляд, посочувствовав про себя рыжеволосой красавице, изображенной на миниатюре Роберта. Пожалуй, супружеское ложе дарило леди Колдфелл не слишком много радости. И как же она устояла, когда в нее влюбился Хоуксклиф — замечательный образец настоящего мужчины?

Ах нет, вспомнила Бел, это ведь Роберт устоял. Графиня, пожалуй, не возражала бы против легкого флирта.

Наконец Бел удалилась, оставив мужчин пить портвейн и вести откровенные разговоры. Все встали и поклонились, а она присела в легком реверансе и поблагодарила гостей за визит. Те, в свою очередь, поблагодарили ее за замечательный обед.

Роберт отвесил ей легкий почтительный поклон со своего конца стола, и в его темных глазах сверкнуло обещание.

Выйдя из столовой, Бел прислонилась к закрытой двери и глубоко вздохнула. Потом с торжествующим видом посмотрела на мистера Уолша, дворецкого, ожидавшего распоряжений своего господина. На величественном лице слуги мелькнула улыбка. Бел поспешила на кухню поздравить повара, обучавшегося во Франции, кондитера и их помощников, нанятых специально для этого случая.

Кухня походила на ад кромешный, в котором властвовала кухарка, деловито руководившая мытьем посуды. Предстояло вымыть бесконечные горы медных котелков, сковород, серебряной и стальной утвари. Увидев, какие титанические усилия были приложены для того, чтобы ее званый обед удался, Бел отпустила кухонную прислугу на весь завтрашний день.

И только сделав такой щедрый подарок слугам, она вспомнила, что не обладает соответствующими полномочиями. Она ведь не хозяйка дома. Но было поздно что-либо менять. Слуги восприняли ее слова как обещание, развеселились и принялись строить планы на завтра.

Томми и Эндрю спокойно играли под главным рабочим столом. Поскольку время шло к полуночи, Бел решила сама уложить их спать. Она настояла, чтобы они умылись и почистили зубы; дети были не в восторге от этой новой гигиенической процедуры. Потом они надели длинные ночные рубашки и улеглись в постели. Бел почитала им книжку, взятую в библиотеке; она ждала, пока Роберт закончит свои разговоры с гостями.

Сегодня она как никогда была полна решимости отдаться ему целиком.

Наконец она задула свечу, вышла из той части дома, которая была отведена под жилье прислуги, и спустилась вниз от ожидания у нее слегка дрожали руки. Гости толпились в вестибюле, они прощались, желая друг другу доброй ночи.

Последним ушел Колдфелл. Роберт проводил его до дверей.

— Значит, увидимся завтра днем.

— Превосходно. Буду ждать вас. Еще раз благодарю за обед, Роберт. Очаровательное создание эта ваша мисс Гамильтон.

Улыбка Роберта стала шире.

— Спокойной ночи, Джеймс.

И Колдфелл заковылял к своей карете, опираясь на лакея.

Роберт помахал ему на прощание и, когда карета отъехала, закрыл дверь. Повернувшись, он заметил Бел, стоявшую на середине лестницы. Он усмехнулся хищной белозубой улыбкой и направился к ней.

— Вот мое секретное оружие, — улыбнулся Хоук. — Моя чаровница. Каслрей и Веллингтон побеждены; Элдон и Ливерпуль согласились посмотреть мои доклады, а Сидмаус сказал: если эти двое поддержат меня, он не станет мешать.

Бел радостно вскрикнула, приподняла длинную юбку и бросилась к нему. Он поймал ее, и она повисла у него на шее. Весело смеясь, он закружил ее в воздухе.

— Вы были неподражаемы! — воскликнул он. — Что вы;кажете о мировом господстве? Попробуем?

— Мне хотелось бы попробовать с вами кое-что другое, — проворковала она с игривой улыбкой. — Мне страшно хочется заполучить вас на всю ночь.

— И мне тоже, мисс Гамильтон. — Он пошел через вестибюль, держа ее на руках. — Вы произвели на меня сильное впечатление.

— Я ведь вам говорила. В столовой, Роберт? — спросила она насмешливо, потому что он повернул к этой комнате. — Вот уж воистину вы самый развращенный мужчина в мире.

— Вы ничего не ели. Да, я все заметил, — пожурил он ее. — Кто-то должен о вас позаботиться. Я приберег для вас лакомый кусочек.

— Что это?

— Булочка с вишней… и взбитые сливки. — Он посадил ее на стол, на котором уже ничего не было, кроме серебряной многоярусной вазы, булочки с вишней, мисочки со взбитыми сливками, а рядом лежали горкой неиспользованные серебряные приборы, дожидающиеся, когда Уолш их уберет.

Стол являл собой огромное поле, покрытое снежно-белой скатертью, и зеркала, висевшие на каждой стене, отражали их обоих — наконец-то одних, в объятиях друг друга.

— Роберт, вы, что же, думаете, я стану есть руками? Ступайте принесите мне вилку вон из той кучки.

— Какое отсутствие фантазии, мисс Гамильтон, — проворчал он, опуская палец в сливки. Потом протянул ей этот палец с улыбкой змея-искусителя.

Шаловливо посмеиваясь, она жадно обсосала его.

Он стоял перед ней, она сидела на столе. Он ласково взял ее лицо в ладони и поцеловал медленным, пьянящим поцелуем. Она прижалась к нему, слабея от желания, и поняла, что никогда еще не была так близка с ним, как в этот миг их общей победы.

Она вздохнула от удовольствия, потому что губы его порхали по ее спине вверх и вниз, медленно лаская. И тут она почувствовала, как он расстегнул крючки у нее на платье.

— Ах, сэр, что это вы делаете? — спросила она насмешливо-высокомерно.

— Ем свой десерт, — прошептал он, обнажая ее грудь и нежно целуя ее. Теперь она сидела на краю обеденного стола голая по пояс, на ней оставалось только бриллиантовое ожерелье.

Она погладила его широкие плечи, пробежала пальцами по шелковистым черным волосам. Лаская ее груди, он поудобнее усадил ее на стол и одну руку положил ей на затылок.

— У вас такой красивый рот, — прошептала она, целуя его губы. Потом дрожащими руками принялась расстегивать его рубашку.

Он скользнул губами по ее лбу, по щеке и спустился к шее.

— Вы позволите мне любить вас сегодня ночью?

— Вероятно, — слабым голосом проговорила она, закрыв глаза от захватывающих дух ощущений.

— Придется мне предпринять кое-что более определенное, чем ваше «вероятно», — презрительно ответил он.

— Пожалуйста, попытайтесь.

— Это звучит как… — Он поцеловал ее, вынимая шпильки из ее волос. — Это несколько похоже на вызов, мисс Гамильтон.

Она провела пальцем по его мускулистому животу.

— Хм-м?..

— Мне кажется, вы сейчас бросили мне перчатку. И теперь мне придется соблазнить вас.

Она рассмеялась и откинулась назад, опираясь руками о стол.

— Делайте что хотите.

— Прекрасно. — Он провел руками по ее бедрам, следуя за их изгибами. — О, как вы хороши! — восхищенно воскликнул он.

— Хоук, пожалуйста, прикоснитесь ко мне, — попросила она. Грудь ее высоко вздымалась.

Его рука под ее юбкой скользнула вверх. Она раздвинула ноги при этом ласковом прикосновении. Два пальца его проникли в глубину, а большой палец начал теребить ее бугорок. Она застонала, сдаваясь. Он поцеловал ее груди медленно, с наслаждением.

Затуманенным взглядом он смотрел, как слабеет ее сопротивление. Он ласкал ее до тех пор, пока она не начала содрогаться. Тогда он выпрямился и начал расстегивать свои панталоны, не сводя с нее глаз. Она ждала, дрожа от предвкушения. И он устремился к ней.

С озорной улыбкой он играл с ней, дразнил ее, терся о нее, пока она не запросила пощады, и только тогда углубился чуть-чуть, чтобы как следует помучить ее.

— Вы злой человек, — простонала она.

— Да, — согласился он. — Но пусть это будет нашей маленькой тайной. Теперь вы хотите меня, милая? Хотите, чтобы я был глубоко?

— Ах, Хоук, прошу вас! — стонала она, извиваясь под ним. Он схватил ее за руки, переплел ее пальцы со своими, поймал языком ее тяжелые восторженные вздохи и заполнил ее целиком.

— Ах, Белинда! — шептал он. — Я хотел вас так давно, мой ангел, моя красавица! — Он начал двигаться едва заметно. Она отдалась во власть инстинкта, любя его и мечтая доставить ему удовольствие.

Он сунул руки под ее ягодицы и стал с силой сжимать ее тело. Роберт был как в лихорадке, он дрожал; кожа его, покрытая потом, блестела в свете свечей. Казалось, он готов проглотить ее.

Она осторожно коснулась его волос, пытаясь умерить его пыл, но ведь Роберт считал, что ласкает опытную, побывавшую во многих руках куртизанку. Если бы только она сумела доиграть эту роль до того мгновения, пока он не достигнет апогея, все было бы хорошо. Охваченная этими мыслями, она больше не испытывала наслаждения.

Роберт сжал руками ее голову, удары его языка совпадали с ритмом его крупного пениса, с силой вторгающегося в нее. И тут стол качнулся и кучка серебряных приборов издала тихий звон.

Эхо из ее кошмаров.

Бел широко раскрыла глаза. Этот звук. Вроде звона ключей. Ей показалось, что ее руки подняты у нее над головой, стол за спиной показался каменной стеной. И все повторилось.

Она закричала, резко отодвинулась от Роберта, попыталась подняться, но он был слишком тяжел, и от этого страх ее лишь усилился. Она толкнула его в плечи, била, умоляла остановиться.

— Что?! — услышала она его задыхающийся голос. — Что такое, Бел?

— Отпустите меня! — завопила она.

Он сразу подчинился, в глазах его плескался страх.

— Что случилось? Как вы себя чувствуете? Я сделал вам больно?

Она соскочила со стола и побежала к двери, с плачем оправляя платье.

— Бел! Стойте!

Она не остановилась.

В мгновение ока догнав ее, он преградил ей дорогу.

— Что, черт возьми, случилось? — изумленно глядя на нее, спросил он.

— Уйдите с дороги.

— Уйти с дороги? — поразился он. — Но мы… мы были…

— А теперь кончили. Доброй ночи, ваша светлость. — Она стиснула зубы, чтобы он не заметил, как ее сотрясает дрожь.

— Кто кончил? — С ошеломленным видом он провел рукой по волосам. — Что это? Какая-то игра?

— Да. Игра. Это все, что вы получили. А теперь… уйдите. С дороги, Роберт! Я серьезно. — Ей не удавалось скрыть дрожь.

— Ну уж нет. — Он уперся рукой в дверь. — Что вы со мной делаете?

Она с трудом сглотнула, взгляд ее скользнул по вздутым мускулам его руки, скульптурным мышцам плеча. Она отступила на шаг.

— Игра? — Голос его звучал пугающе тихо, в нем была угроза. — Я наконец позволил себе расположиться к вам, а вы решили, что со мной можно играть?

— Я могу поступать как мне угодно, — сухо сказала она. Все внутри у нее умирало, но она уже не могла отступить, даже если бы и захотела. — Мое тело вам не принадлежит.

— А-а-а, понятно, — прошипел он. — Вы хотите выжать из меня побольше денег, да? Вот оно что! Маленькая жадная шлюха!

Со сдавленным криком она изо всех сил ударила его по лицу.

Он поднес руку к щеке и гневно взглянул на нее.

Она дрожала, потрясенная и испуганная тем, что ударила его, но все уже было испорчено. Все кончено.

— Я никогда не стану платить за то, чего нельзя купить! — прогремел он. — Я никогда не дойду до этого.

И с этими словами он вышел, захлопнув дверь перед ее носом.

Глава 14

Настало душистое золотое утро, но оно не смогло рассеять негодование, боль и унижение Хоука. Ему следовало бы проснуться в постели своей любовницы, но еще не было семи, а он уже был одет в изысканный коричневый фрак для верховой езды, кожаные бриджи и высокие черные сапоги с широкими голенищами.

Из его прически не выбивался ни единый волосок, галстук был туго повязан. Он спустился вниз, двигаясь с холодной, механической точностью.. Приказав оседлать своего жеребца, он отправился в Грин-парк, пустив лошадь мелким галопом.

«Поделом тебе, Хоуксклиф, — твердил ему самодовольный внутренний голос. — Я тебя предупреждал, но тебе захотелось обладать ею, верно? Клюнул на куртизанку».

Разве он не понимал с самого начала, что для нее главное — деньги? Она постоянно возилась с финансовыми договорами, ценными бумагами, изучала сообщения с биржи. Каким же он был идиотом, если находил это свойство очаровательным, свидетельствующим о ее остром уме! Он слишком гордился ее умом, чтобы понять скрытую за этим жадность. Глупо!

Ему не верилось, что она дала ему пощечину, хотя, пожалуй, она имела на это право. Не стоило ему так низко опускаться — называть ее шлюхой, но он погрузился в ее сладостное тело так глубоко, до высшей точки оставалось совсем немного, когда неожиданно его выгнали, оттолкнули, словно эти ласки вызвали у нее отвращение. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким оплеванным и отвергнутым, с горечью подумал Хоук и, приподнявшись на стременах, пригнулся к шее лошади и помчался в облаках пыли по извилистому Рингу.

Возможно, их разрыв и к лучшему. Она куртизанка. Будь он умнее, он порадовался бы возможности отдалиться от нее до того, как влюбится по уши. Сейчас ему больно, это верно, но со временем будет спокойнее — когда она уйдет из его жизни. Прошлой ночью она ясно дала понять, что не разделяет его чувств.

Заметив, что лошадь устала, он перешел на рысь. При виде усыпанной гравием дорожки рядом с Лонг-Уотер, где они гуляли в первый день знакомства, он загрустил. Если он ей не нужен, он найдет себе другую. Он чувствовал, что она не все рассказала ему о своем прошлом. И как он мог ей помочь, если она ему не доверяет? Ну и пусть хранит свои тайны при себе!

Ясно одно: настало время встретиться с Долфом Брекинриджем и довести это дело до быстрого конца. Чем скорее мисс Надменная и Могущественная Гамильтон уйдет из его дома и его жизни, тем лучше.

Почему-то при мысли об этом настроение его еще больше испортилось.

Он вернулся в Найт-Хаус, громко похлопал своего верного коня по блестящей шее и вошел в дом, на ходу стягивая перчатки. Он проголодался, но когда он вошел в Утреннюю столовую, там не оказалось ни омлета, ни тостов, ни сока, ни даже чашки чаю. Прислуга исчезла.

Удивленный, он пошел на поиски, добрался до самой кухни, но нигде не было ни признака жизни. Наконец он толкнул заднюю дверь и обнаружил двух сорванцов Белинды, играющих с собаками на мощеной площадке.

Собаки бросились к нему, но он отогнал их, раздраженный их прыжками, виляющими хвостами и жизнерадостностью.

При его появлении мальчуганы выпрямились и застыли, словно деревянные солдатики.

— Где все? — спросил Хоук.

Они переглянулись, потом посмотрели на него, округлив глаза.

— Я жду.

— Катаются на лодке, — выпалил младший. Хоук недоуменно заморгал.

— Не понял?

Они шепотом посовещались между собой.

— Где кухарка? Где завтрак?

— Кухарка с помощницей пошли кататься на лодке, сэр.

— Но… как это может быть?

— Мисс Бел дала им выходной.

— Ах вот как! Ха! — Он сердито хохотнул.

Одна из собак заскулила и припала к земле. Младший мальчуган спрятался за старшего.

Хоук что-то проворчал, повернулся и пошел в дом. Если мисс Бел считает возможным отпускать слуг на целый день, тогда мисс Бел может оторвать свой прекрасный зад от постели и приготовить ему завтрак. Не обращая внимания на детей, которые крались за ним и подсматривали, он поднялся и, пройдя по коридору, принялся барабанить в ее дверь.

— Вставайте, ленивица! — крикнул он. — Мисс Гамильтон! Я требую, чтобы вы открыли дверь! Нечего притворяться, будто вы не слышите! — язвительно проговорил он в дверную щель.

— Хозяин, ее там нет.

Он резко повернулся и увидел, что ребята стоят неподалеку. Младший сосал большой палец. Хоук хмуро посмотрел на него.

— По-моему, ты уже вышел из этого возраста. А где мисс Гамильтон?

— Ушла.

— Что значит «ушла»?

Его охватил страх. Он нажал на ручку, и дверь отворилась. Он вошел в ее спальню и увидел, что мальчуган сказал правду. Он заглянул в туалетную и выглянул в окно, словно она могла спрятаться за занавесками.

Потом повернулся к детям:

— Куда она пошла?

— Да в церковь.

— Самое время! — возмутился он, но его охватила такая радость, что подогнулись колени.

Нахмурившись, он оглядел детей.

— А вам она приготовила завтрак? Они покачали головами.

Хоук поджал губы. В хорошем же она состоянии, если забыла о своих пострелятах! Он тяжело вздохнул и подошел к ним.

— Ну ладно, пошли. Мы, мужчины, сами все сообразим. Неужели это так уж трудно?

Решительно направившись в кухню, герцог Хоуксклиф снял утренний фрак, закатал рукава рубашки и успешно сжег полдюжины яиц, в то время как его сообщники испуганно смотрели на него.

— Кухарка сперва кладет на сковороду масло, — сказал Томми, после того как внимательно осмотрел черные угольки, в которые превратились их омлеты.

Хоук отшвырнул лопаточку.

— Мог бы и раньше сказать.

— Забыл.

— Отдай это собакам. Эндрю наморщил нос.

— Они не станут это жрать.

В конце концов Хоук отыскал в холодной кладовке остатки вчерашнего обеда. Они с мальчиками устроили пир из холодной жареной индейки и раскрошившегося куска лимонного торта.

Вскоре Хоук должен был отправиться в поместье Колд-фелла в южном Кенсингтоне и пошел переодеваться, оставив мальчиков на попечение Уильяма, уверенный, что Бел вернется вовремя и накормит их ленчем. Сам он поест в клубе, поскольку у него нет никакого желания ее видеть.

Перед тем как уйти из дома, он зашел в библиотеку. Отогнав воспоминания о своей любовнице, стоящей на коленях, он подошел к письменному столу и нацарапал лаконичную записку для Долфа Брекинриджа.

Теперь я готов произвести обмен. Завтра в одиннадцать ночи в трактире «Белый лебедь», что на Бедфорд-стрит. Приходите один. X.

Он отправил записку Долфу, потом с мрачным видом вскочил на своего коня и отправился на встречу с Колд-феллом. Наверное, с точки зрения Колдфелла, он должен ему кое-что объяснить. Он отнюдь не жаждал этого, но все же придется убедить графа, что дело близится к завершению.

Едва выехав за чугунные ворота Найт-Хауса, он встретил невыносимо жизнерадостного Клайва Гриффона. Тот явился верхом, очевидно, чтобы снова испортить ему настроение. Щеки Гриффона, которому был двадцать один год, пылали ярким румянцем, а копна золотых волос обрамляла молодое красивое лицо.

— Ваша светлость, вот удача! Я как раз собирался зайти к вам.

— Да, счастливый день, — проворчал Хоук. И почему этот юнец всегда выглядит таким жизнерадостным?

— Прекрасная погода, не правда ли? — весело осведомился Гриффон, поворачивая своего белого скакуна, чтобы ехать рядом с Хоуком.

— Скоро пойдет дождь.

Гриффон рассмеялся. Он проводил Хоука до поместья Колдфелла, расположенного в полудеревенском респектабельном южном Кенсингтоне.

Гриффон болтал без умолку. Сегодня Хоук слушал этого восторженного романтика исключительно потому, что это было лучше, чем думать о Белинде.

— Что вы думаете о женщинах, Гриффон? — внезапно спросил он, прерывая разглагольствования юноши о новых законах, принятых недавно в парламенте.

— О женщинах? — удивленно воскликнул Клайв.

— Да, о женщинах, Гриффон. Особах женского пола. О проклятом непрекрасном поле.

— Простите, ваша светлость, я не вижу, какое они имеют отношение к тому, о чем я только что говорил…

— Вам не кажется, что единственное, что интересует женщин, — это наши кошельки?

— Пожалуй, — неуверенно протянул юноша, бросив на Хоука странный взгляд.

С этого момента Хоук стал относиться к нему помягче: в мире, где правят хитрые красивые женщины, все мужчины, которым от них достается, должны объединиться.

— Слушайте, Гриффон, — сурово проговорил Хоук, когда их лошади трусили мимо роскошного особняка Джорджа Кэннинга. — Я намерен представить вас лорду Колдфеллу, с тем чтобы вы изложили ему ваши взгляды. Если они ему понравятся, место ваше. Согласны?

— Ваша светлость! — в восторге воскликнул юноша. — Да, сэр! — И он рассыпался в благодарностях по поводу предоставленной ему возможности изложить свое мнение перед могущественным графом.

Вскоре они въехали в высокие ворота того имения, где жила и умерла Люси. Серый особняк гордо возвышался на фоне бескрайнего голубого неба, когда они ехали по длинной аллее, пересекавшей ухоженный парк. Хоук одобрительно посматривал вокруг. Ни единой травинки не росло где не положено. Без сомнения, они с графом Кодцфеллом были вылеплены из одного теста. У них были одинаковые ценности, и они, увы, любили одну женщину.

Перед мысленным взором Хоука мелькнуло женское лицо, но на этот раз не рыжеволосая головка с зелеными глазами, а белокурая, как лен, с глазами, своим нежным цветом напоминающими колокольчики.

Подъехав к дому, они спешились, и Хоук повернулся к своему юному спутнику:

— Подождите там, где вас попросят подождать. Не выказывайте удивления и не осложняйте ситуацию.

— Хорошо, ваша светлость! — отозвался готовый на все Гриффон с напряженной усмешкой.

Хоук кивнул и направился к входу; дворецкий отворил ему дверь и пропустил внутрь.

Граф принял герцога в светлой гостиной, выходившей окнами на сад и пруд, где утонула Люси. Над камином висел ее большой портрет. Хоук взглянул на него с болью.

Сегодня, видит Бог, он чувствовал свою потерю вдвойне. Белинда не покинула этот мир, как Люси, но он тем не менее потерял ее, и это было еще хуже, потому что на какое-то время ему показалось, что Белинда принадлежит ему так, как никогда не принадлежала Люси. Он не подумал о том, что, пока он дарил ей свое сердце, она просто-напросто зарабатывала себе на жизнь.

Она, конечно, ждет, что он сдастся, предложит ей карт-бланш, захочет, чтобы она оставалась при нем в качестве любовницы, но он этого никогда не сделает. Никогда женщина не сумеет его одурачить. Это был единственный урок, который он извлек, наблюдая за тем, как