/ Language: Русский / Genre:prose,

Статьи И Очерки

Габриэль Маркес


Маркес Габриэль Гарсия

Статьи и очерки

Маркес Габриэль

Статьи и очерки

Габриэль Гарсиа Маркес.

СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы

Пер. Н. Попрыкиной

Вот и подошли к концу долгие скучные дни, удручающие летней духотой и медленным движением тянущегося без расписания поезда, который проводил взглядом застывший в изумлении мальчик с коровой. На бесконечную равнину, засеянную табаком и подсолнухами, быстро спустились сумерки. Франко, с которым мы встретились в Праге, опустил оконную раму и позвал меня: вдали поблескивал золотой купол. Мы были в Советском Союзе. Поезд остановился, возле железнодорожного полотна открылся люк в земле, и прямо из подсолнухов выросла группа солдат с автоматами. Мы так и не поняли, куда вел этот люк. Поблизости стояли фанерные мишени в человеческий рост для стрельбы в цель, но нигде не было видно никакого строения. Единственное объяснение, какое можно было найти, - то, что здесь, видимо, находилась подземная казарма.

Солдаты удостоверились, что никто не прятался под вагонами. Два офицера поднялись проверить паспорта и фестивальную аккредитацию. Они рассматривали нас с усердным вниманием, пока наконец не убедились, что мы похожи на свои фотографии. Это единственная граница в Европе, где предпринимаются подобные меры предосторожности.

Городок Чоп - в двух километрах от границы - первый на западе населенный пункт Советского Союза. Хотя последние делегаты фестиваля проехали здесь неделю назад, станция все еще была украшена картонными голубями, лозунгами мира и дружбы на разных языках и флагами со всего мира. Переводчики нас не встречали. Девушка в синей форме сообщила, что можно погулять по городу, так как поезд на Москву отправляется в девять вечера. На станционных часах было восемь, на моих - шесть, поскольку они показывали парижское время; пришлось перевести стрелки на два часа вперед в соответствии с официальным временем Советского Союза. А в Боготе было двенадцать дня.

В центральном зале вокзала, по обе стороны от входа, ведущего прямо на городскую площадь, стояли недавно окрашенные серебряной краской две статуи в полный рост: Ленин и Сталин, оба в штатском и во вполне домашних позах. Русский алфавит таков, что, мне казалось, буквы на объявлениях разваливаются на части, и это производило впечатление разрухи. Одна француженка поразилась бедности людей, а я не заметил, чтобы они были особенно плохо одеты, - наверное потому, что уже больше месяца жил за "железным занавесом", а девушка находилась сейчас во власти тех ощущений, какие испытал я раньше в Восточной Германии.

В центре площади по хорошо ухоженному, утопающему в цветах скверику, разбитому вокруг бетонного фонтана, прогуливались военные с детьми. На балконах кирпичных домов, свежеокрашенных в яркие, простые тона, и у дверей магазинов без витрин - всюду были люди, вышедшие подышать вечерней прохладой. Несколько человек, нагруженных чемоданами и сумками с едой, ожидали своей очереди за единственным стаканом перед тележкой с газированной водой. Здесь царили деревенская атмосфера и провинциальная скудость, мешавшие мне ощутить разницу в десять секунд, что отделяла меня от колумбийских деревень. Это словно подтверждало, что Земной шар на самом деле еще более круглый, чем мы предполагаем, и достаточно проехать лишь 15 тыс. км от Боготы к востоку, чтобы вновь оказаться в поселках Толимы.

Поезд прибыл ровно в девять. Одиннадцать минут спустя - точно по расписанию - по станционному громкоговорителю прозвучал гимн, и состав тронулся, провожаемый взмахами платков с балконов и возгласами прощания. Вагоны советских поездов - самые комфортабельные в Европе, каждое купе удобное отделение с двумя постелями, радиоприемником с одной программой, лампой и вазой для цветов на ночном столике. Все вагоны одного класса. Дешевые чемоданы, узлы с поклажей и едой, одежда и очевидная бедность людей не сочетались с роскошными и тщательно прибранными вагонами. Едущие со своими семьями военные сняли сапоги и кители и ходили по коридорам в майках и тапочках. Позже я убедился, что у советских офицеров такие же простые и человеческие привычки, как и у чешских военных.

Только французские поезда столь же точны. В купе мы обнаружили отпечатанное на трех языках расписание, которое соблюдалось с точностью до секунды. Возможно, организация железнодорожного движения была налажена так, чтобы поразить делегатов. Но вряд ли. Были более существенные вещи, изумлявшие западных гостей, и тем не менее их не скрывали. Например, радиоприемники с одним-единственным переключателем: только московская программа. Радиоприемники очень дешевы в Советском Союзе, но свобода пользования ими ограничена: можно либо слушать Москву, либо выключить радио.

Понятно, почему в Советском Союзе поезда - настоящие отели на колесах; человеческое воображение с трудом может осмыслить такие необозримые просторы. Поездка от Чопа до Москвы через бескрайние пшеничные поля и бедные украинские села - одна из самых коротких: всего 40 часов. Из Владивостока - на побережье Тихого океана - по понедельникам отправляется скорый поезд, в Москву он прибывает в воскресенье вечером, преодолев пространство, равное расстоянию от экватора до полюса. Когда на Чукотском полуострове пять часов утра, в районе озера Байкал - полночь, а в Москве еще семь часов вечера предыдущего дня. Эти детали дают приблизительное представление о распростершемся на все свою величину колоссе - Советском Союзе с его 200 млн. человек, говорящих на 105 языках, бесчисленными национальностями - есть такая, что умещается в одной деревне, двадцать населяют маленькую республику Дагестан, а некоторые даже еще не определены окончательно, - колоссе, чья территория, равная трем Соединенным Штатам, занимает пол-Европы, - треть Азии и в сумме составляет шестую часть земного шара - 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы.

Эти расстояния ощущаются сразу, едва пересекаешь границу. Поскольку земля не является частной собственностью, нигде нет заграждений: производство колючей проволоки не фигурирует в статистических отчетах. Кажется, ты путешествуешь в направлении недостижимого горизонта по совершенно особому миру, где все по своим размерам превышает человеческие пропорции и нужно полностью изменить представления о нормах, чтобы попытаться понять эту страну. Для того и существуют поезда. Есть лишь один возможный способ жизни в поездах, могущий уберечь от психоза, от безнадежности, возникающих от подобных расстояний и такого количества ничем не заполненного времени и, как следствие, от самоубийства, - находиться только в одном разумном положении: горизонтальном. В наиболее крупных городах на станциях есть медицинские пункты, бригада из одного врача и двух медсестер проходит по вагонам и оказывает помощь больным. Тех, у кого обнаруживают симптомы заразных заболеваний, сразу же госпитализируют. Необходимо оградить поезда от инфекций, чтобы не вспыхнула эпидемия холеры.

Ночью мы проснулись от невыносимого запаха гнили. Мы старались разглядеть что-нибудь в темноте и определить происхождение непонятной вони, но в необозримой украинской ночи не светило ни единого огонька. Поскольку Малапарте первым почувствовал запах, я предложил ему детективное объяснение, и сейчас оно стало знаменитой главой в его книге. Позднее сами русские - наши попутчики говорили нам об этом запахе, но никто не смог объяснить, откуда он взялся.

На следующее утро мы все еще ехали по Украине. В деревнях, украшенных в честь всемирной дружбы, приветствовать нас выходили крестьяне. На площадях среди множества цветов, там, где обычно ставят памятники знаменитым людям, возвышались статуи, символизирующие труд, дружбу и здоровье, созданные в грубых сталинских представлениях о социалистическом реализме: фигуры в человеческий рост, раскрашенные в чересчур реалистичные цвета, чтобы выглядеть реальными. Очевидно, эти статуи были окрашены совсем недавно. Деревни казались веселыми и чистыми, но разбросанные тут и там по полям редкие дома с колодцами, с опрокинутыми телегами на скотных дворах, с их курами и свиньями, с глинобитными стенами и соломенными крышами - точная иллюстрация классической литературы - были бедны и унылы.

Русская литература и кино с поразительной точностью отобразили жизнь, пролетающую мимо вагонного окна. Крепкие, здоровые, мужеподобные женщины на головах красные косынки, высокие сапоги до колен - обрабатывали землю наравне с мужчинами. Они приветствовали проходящий поезд, размахивая орудиями труда и крича: "До свидания!". То же самое кричали дети с огромных возов с сеном, которые неспешно тащили могучие першероны с венками из цветов на головах.

На станциях разгуливали люди в ярких пижамах очень хорошего качества. Сначала я принял их за пассажиров нашего поезда, которые вышли размять ноги, но потом догадался, что это местные жители, пришедшие встречать поезд. Они ходили в пижамах по улицам в любое время дня с совершенной непринужденностью. Государственные служащие не в состоянии объяснить, почему пижамы выше качеством, чем обыкновенная верхняя одежда.

В вагоне-ресторане мы впервые позавтракали по-советски: завтрак был сдобрен разноцветными острыми соусами. Во время фестиваля (когда икра подавалась уже на завтрак) медицинские работники предупреждали делегатов из западных стран, чтобы они не увлекались приправами. К обеду - французов это приводило в ужас - подавали воду или молоко. Поскольку не было десерта так как все кондитерское искусство воплотилось в архитектуре, - создавалось впечатление, что обед никогда не кончается. Советские люди, к сожалению, не пьют кофе и завершают трапезу чашкой чая. Они пьют его в любое время дня. В лучших отелях Москвы подают китайский чай такого поэтического свойства и с таким тонким ароматом, что хочется вылить его себе на голову. Один служащий вагона-ресторана с помощью английского словаря сообщил нам, что чай в России вошел в традицию лишь 200 лет назад.

За соседним столиком говорили на хорошем испанском языке с кастильским акцентом. Это был один из 32 тысяч испанцев, осиротевших в гражданскую войну и в 1937 г. получивших приют в Советском Союзе. Большинство из них обзавелись теперь семьями и детьми, получили образование и работают на советских предприятиях. Они могут по своему усмотрению выбрать себе любую из двух национальностей. Одна женщина, приехавшая в СССР в шестилетнем возрасте, теперь стала судьей. Два года назад три тысячи испанцев вернулись на родину и с трудом привыкли к тамошней жизни. Квалифицированные рабочие, получающие в СССР самую высокую заработную плату, не могут привыкнуть к испанской системе труда. У некоторых были политические осложнения. Сейчас многие возвращаются в Советский Союз.

Наш попутчик тоже возвращался из Мадрида с русской женой и семилетней дочерью, которая, как и он, хорошо говорила на двух языках, и намеревался поселиться здесь окончательно. Хотя он и остался испанцем по национальности и рассуждает о вечной испанской душе - да и как иначе! - с патриотическим пылом, много более горячим, чем обычный испанец, ему непонятно, как можно жить при режиме Франко. При этом у него не было сомнений, можно ли жить при режиме Сталина.

Многое из того, что он рассказал, подтвердили нам потом другие испанцы, живущие в Москве. Чтобы они не забывали родной язык, до шестого класса преподавание велось на испанском, им давали специальные уроки по испанской культуре и вселили в них патриотический пыл, который они неизменно проявляют. В какой-то мере благодаря именно им испанский - самый распространенный иностранный язык в Москве. Мы встречали испанцев в толпах русских, они подходили к группам, где звучала испанская речь. По их словам, в большинстве своем они довольны судьбой. Но не все отзывались о советском строе с одинаковой убежденностью. Когда мы спрашивали, почему они возвращаются на родину, некоторые отвечали не очень уверенно, но очень по-испански: "По зову крови". Другие считали, что из любопытства. Самые общительные пользовались малейшим знаком доверия, чтобы с волнением воскресить в памяти сталинскую эпоху. Мне показалось, они убеждены, что в последние годы произошли перемены. А один испанец поделился с нами, что провел пять лет в тюрьме за попытку бежать за границу, - он спрятался в тюках, но его обнаружили.

В Киеве устроили шумный прием с использованием гимнов, цветами и знаменами и всего с несколькими словами на западноевропейских языках, свежеразученными за пятнадцать фестивальных дней. Однажды мы попросили показать, где можно купить лимоны, и, словно по мановению волшебной палочки, со всех сторон на нас посыпались бутылки с водой, сигареты, шоколад в фестивальных обертках и блокноты для автографов. Самое удивительное в этом неописуемом энтузиазме было то, что первые делегаты побывали здесь две недели назад. Две недели, предшествующие нашему приезду, поезда с делегатами следовали через Киев каждые два часа. Толпа не выказывала признаков утомления. Когда поезд тронулся, мы обнаружили, что на рубашках не хватает пуговиц, и было непросто войти в купе, заваленное цветами, которые бросали через окно. Казалось, мы попали в гости к сумасшедшему народу - даже в энтузиазме и щедрости он терял чувство меры.

Я познакомился с немецким делегатом, который похвалил русский велосипед, увиденный на одной из станций. Велосипеды очень редки и дороги в Советском Союзе. Девушка, хозяйка велосипеда, сказала немцу, что дарит его ему. Он отказался. Когда поезд тронулся, девушка с помощью добровольных помощников забросила велосипед в вагон и нечаянно разбила делегату голову. В Москве можно было наблюдать картину, ставшую привычной на фестивале: немец с перевязанной головой, разъезжающий по городу на велосипеде.

Надо было проявлять сдержанность, чтобы русские с их упорным желанием одарить нас чем-нибудь сами не остались ни с чем. Они дарили все. Вещи ценные и вещи негодные. В украинской деревне какая-то старушка протиснулась сквозь толпу и преподнесла мне обломок гребенки. Все были охвачены желанием дарить просто из желания дарить. Если кто-нибудь в Москве останавливался купить мороженое, то вынужден был съесть двадцать порций и вдобавок еще печенье и конфеты. В общественном заведении невозможно было самому оплатить счет - он был уже оплачен соседями по столу. Однажды вечером какой-то человек остановил Франко, пожал ему руку, и у него в ладони оказалась ценная монета царского времени; неизвестный даже не остановился, чтобы выслушать слова благодарности. В толпе у входа в театр какая-то девушка, которую мы ни разу больше не видели, сунула делегату в карман рубашки двадцатирублевую бумажку. Я не думаю, что эта чрезмерная и всеобщая щедрость была следствием приказа властей, желавших поразить делегатов. Но даже если это невероятное предположение верно, все равно Советское правительство может гордиться дисциплиной и преданностью своего народа.

В украинских селах мы видели овощные базары - длинные деревянные прилавки, которые обслуживали женщины в белых халатах и белых платках на голове; ритмичными и веселыми возгласами они привлекали внимание к товару. Я решил, что это фольклорные сценки по случаю фестиваля. В сумерках поезд остановился в какой-то деревне, мы вышли поразмяться, пользуясь тем, что нас никто не встречал. Подошел юноша и попросил иностранную монету; остался довольным и последней пуговице с моей рубашки и пригласил нас на рынок. Мы задержались возле одной из женщин - ее подруги, помогая себе жестами, продолжали шумную и непонятную рекламу. Парень объяснил, что здесь продают колхозный урожай, и с законной гордостью, но и со слишком явным политическим умыслом подчеркнул, что женщины не конкурируют друг с другом, поскольку товар - коллективная собственность. Я возразил, что в Колумбии все происходит точно так же. Парень пропустил мои слова мимо ушей.

Объявили, что в Москву мы прибываем на следующий день в 9.02. В восемь уже въехали в густо застроенный индустриальный пригород. Приближение Москвы - это нечто ощутимое, чувствуемое, нарастающее в груди каким-то беспокойством. Непонятно, когда начинается город. Вдруг, в какой-то неопределенный миг обнаруживаешь, что деревья кончились, и зеленый цвет остается в памяти, словно игра воображения. Непрерывный вой паровозного гудка разносится над запутанной системой проводов высокого напряжения, семафоров, над мрачными заборами, которые сотрясаются, будто в ожидании катастрофы, и ты чувствуешь себя невероятно далеко от дома. Потом - мертвая тишина. По невзрачной улочке проехал пустой автобус, из окошка высунулась женщина и, раскрыв рот, смотрела на проходящий поезд. У самого горизонта, словно на безоблачной и гладкой поверхности увеличенной фотографии, высилось дворцовое здание университета.

Москва - самая большая деревня в мире

Москва - самая большая деревня в мире - не соответствует привычным человеку пропорциям. Лишенная зелени, она изнуряет, подавляет. Московские здания - те же самые украинские домишки, увеличенные до титанических размеров. Будто кто-то отпустил каменщикам столько пространства, денег и времени, сколько им надо, чтобы воплотить обуревающий их пафос украшательства. В самом центре встречаются провинциальные дворики - здесь сохнет на проволоке белье, а женщины кормят грудью детей. Но и эти сельские уголки имеют иные пропорции. Скромный московский трехэтажный дом по высоте равен общественному пятиэтажному зданию в западном городе и несомненно дороже, внушительней и нарядней. Некоторые из них кажутся просто вышитыми на машинке. Мрамор не оставляет места стеклу, почти не заметно торговой жизни, редкие витрины государственных магазинов - скудные и незамысловатые - подавляет кондитерская архитектура. По обширным пространствам, предназначенным для пешеходов, медленно движется, словно низвергающий поток лавы, все сметающая на пути толпа. Я испытал не поддающееся определению чувство - как если бы впервые очутился на луне, - когда автомобиль, что вез меня в гостиницу, на свой страх и риск двинулся по нескончаемой улице Горького. Я решил, что для заполнения Москвы необходимо по меньшей мере 20 млн. человек, переводчик же сдержанно уверил меня, что в Москве только 5 млн. и самая сложная городская проблема - это нехватка жилья.

Здесь нет обычных улиц. Есть единая система проспектов, которые сходятся к географическому, политическому и сентиментальному центру города - к Красной площади. Транспорт - без велосипедов - пестрый и невероятный. Кадиллак новейшей марки уругвайского посла - у посла США машина старой модели - разительно отличается от русских автомобилей нейтральных цветов, скопированных с американских послевоенных моделей, - русские водят их, будто правят лошадиной упряжкой; должно быть, это традиция езды на тройке. Ровными шеренгами катят они по одной стороне проспекта, подскакивая и на большой скорости, с окраин в сторону центра, внезапно останавливаются, разворачиваются вокруг светофора и несутся во весь опор, словно закусивший удила конь, по другой стороне в обратном направлении. Если вам необходимо попасть на радиальное направление, надо доехать до центра. Лишь когда нам объяснили организацию движения, мы поняли, почему до любого места нужно добираться целый час.

Порой приходится проехать километр, чтобы развернуть автомобиль и очутиться у тротуара с противоположной стороны.

Уличная толпа - самая плотная в Европе - на вид вовсе не встревожена явным отсутствием соразмерности. На железнодорожном вокзале мы увидели массу людей, ведущих, несмотря на фестиваль, обычную жизнь. Ожидая, когда откроют выход на платформы, они теснились за барьером с тяжелым и незамутненным спокойствием. Исчезновение классов - впечатляющая очевидность: все одинаковы, все в старой и плохо сшитой одежде и дурной обуви. Они не спешат и не суетятся, и кажется, все их время уходит на то, чтобы жить. Это такая же непробиваемая добродушная и здоровая толпа, как в деревне, только увеличенная до колоссальных размеров. "С тех пор, как я приехал в Москву, - сказал мне один англичанин, - не могу отделаться от впечатления, что я смотрю в лупу". Только когда разговариваешь с москвичами, обнаруживаешь, что эта вязкая масса состоит из мужчин, женщин и детей и каждый из них отличен от других и своеобычен.

Портреты гигантских размеров придуманы вовсе не Сталиным. Это нечто, издавна укоренившееся в сознании русских: чувство чрезмерности. За неделю в Москву съехалось 92 тысячи человек, как иностранцев, так и советских туристов. Поезда, которые переместили эту громадную массу, шли бесперебойно. 14 тысяч переводчиков прибыли в установленное время в установленное место с конкретными указаниями, исключающими путаницу. Каждый иностранец мог быть уверен, что ему будет уделено персональное внимание. Не было недоразумений в обеспечении питанием, медицинским обслуживанием, городским транспортом и зрелищами. Никому из делегатов лично ничего не запрещалось, казалось, каждый действовал по собственному усмотрению, без какого-либо контроля или ограничений, и никто не подозревал, что составляет часть хитроумной организации. Был введен "сухой закон". Каждая делегация имела в распоряжении определенное количество автобусов, пропорционально численности группы - всего 2300. Не было ни пробок, ни опозданий транспорта. Кроме того, - каждый делегат имел карточку со своим именем, фонетически записанным по-русски, с указанием национальности и с московским адресом - эта карточка обеспечивала бесплатный проезд на любом виде городского транспорта. Никому не указывали, в какое время ложится спать, но точно в полночь все заведения закрывались, в час прекращалось движение, и Москва становилась совершенно безлюдной.

Мне посчастливилось увидеть, что происходит в Москве после часа ночи. Однажды я опоздал на последний поезд метро. Наша гостиница находилась в 45 минутах езды на автобусе от красной площади. Я обратился к проходившей мимо девушке - она несла целую охапку пластмассовых черепашек, в Москве, в два часа ночи! - и она посоветовала взять такси. Я, как мог, объяснил, что у меня только французские деньги, а фестивальная карточка в это время не действует. Девушка дала мне пять рублей, показала, где можно поймать такси, оставила на память одну пластмассовую черепашку, и больше я ее никогда не видел. Два часа я прождал такси: город, казалось, вымер. Наконец я наткнулся на отделение милиции. Показал свою фестивальную карточку, и милиционеры знаками предложили мне сесть на одну из стоявших рядами скамеек, где клевали носом несколько пьяных русских. Милиционер взял мою карточку. Через некоторое время нас посадили в радиофицированную патрульную машину, которая в течение двух часов развозила собранных в отделении пьяниц по всем районам Москвы. Звонили в квартиры, и только когда выходил кто-либо, внушающий доверие, ему вручали пьяного. Я забылся в глубоком сне, когда услышал голос, правильно и ясно выговаривающий мое имя так, как произносят его мои друзья. Это был милиционер. Он вернул мою карточку, на которой было записано мое имя в русской транскрипции, и показал мне, что мы подъехали к гостинице. Я сказал "спасибо", он поднес руку к козырьку, вытянулся по стойке "смирно" и коротко ответил: "Пожалуйста".

Всюду был образцовый порядок, поддерживаемый какой-то невидимой силой. На стадионе, рассчитанном на 120 тысяч человек, вечером в день закрытия фестиваля все делегаты присутствовали на спектакле, который длился один час. Днем на улице люди дарили нам цветные воздушные шары. Довольные делегаты ходили с шарами, а так как закрытие фестиваля происходило до ужина, то с ними пришли и сюда. Трибуны стали заполняться в семь, представление началось в восемь, а в десять вечера уже опустевший стадион был закрыт. Не было ни секунды путаницы. Переводчики прокладывали нам путь в пестрой толпе, в которой царила образцовая дисциплина, хотя милицейских постов не было, говорили делегатам: "Сюда", и делегаты следовали за ними с шарами в руках. В представлении участвовало три тысячи гимнастов. Под конец оркестр из 400 музыкантов исполнил гимн молодежи, и с трибун, где сидела советская делегация, стали взлетать шары. Вскоре небо Москвы, с четырех сторон освещенное мощными прожекторами, заполнилось разноцветными шарами. Позже мы узнали, что это прекрасное зрелище - а мы, сами того не подозревая, тоже участвовали в нем, - было предусмотрено программой.

Чувство гигантизма, навык массовой организованности, видимо, составляют важную часть психологии советских людей. В конце концов начинаешь привыкать к этому размаху. Праздничный фейерверк, устроенный для 11 тысяч гостей в Кремлевском саду, длился два часа. От залпов содрогалась земля. Дождя не было: тучи заблаговременно разогнали. Очередь перед Мавзолеем - здесь покоятся тела Ленина и Сталина - в час дня, когда открываются его двери, достигает двух километров. Людской поток движется непрерывно, перед гробами останавливаться нельзя. В четыре вход прекращается, а очередь все такая же - на два километра. Даже зимой, во время снегопада, все те же два километра. Более длинной очереди не допускает милиция.

В такой стране трудно вообразить камерный театр. В Большом театре шел "Князь Игорь" по три раза в день в течение недели, и в каждом спектакле участвовало 600 сменявшихся актеров. Ни один советский актер не может выступать более одного раза в день. На сцене находится весь актерский состав спектакля и, кроме того, полдюжины настоящих живых лошадей. Этот грандиозный, идущий четыре часа спектакль невозможно показать за пределами Советского Союза; только для перевозки декораций необходимо 60 железнодорожных вагонов.

В то же время советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. В тех случаях, когда мы оказывались втянутыми в гигантский механизм фестиваля, мы видели Советский Союз в его волнующей и колоссальной стихии. Но едва, подобно заблудшим овцам, попадали в круговорот чужой незнакомой жизни, обнаруживали страну, погрязшую в мелочном бюрократизме, растерянную, ошеломленную, с комплексом неполноценности перед Соединенными Штатами. Обстоятельства нашего приезда сразу показали гам эту сторону советской жизни. Нас никто не ожидал, поскольку мы приехали с недельным опозданием. Похоже, случайно на вокзале оказалось какая-то женщина, свободно говорившая по-французски, она проводила нас в зал ожидания. Там находились другие заблудшие овцы - три африканских негра. Несколько лысых мужчин звонили и звонили куда-то по телефону без видимого результата. У меня создалось впечатление, что на телефонной станции линии перепутались, и никто не может распутать узел. Наконец Миша, незабвенный наш переводчик, со светлой, падающей на глаза прядью, явился четверть часа спустя в украинской рубахе и с ароматной сигарой в зубах. Особая манера курить позволяла ему демонстрировать свою очаровательную улыбку, не вынимая сигареты изо рта. Он сказал что-то, но я ничего не понял и, думая, что это по-русски, спросил, не говорит ли он по-французски. Тогда Миша напрягся и сообщил по-испански, что он наш переводчик.

Позднее, покатываясь со смеху, Миша рассказал, как он выучил испанский за шесть месяцев. Этот тридцатилетний рабочий мясокомбината изучил наш язык, чтобы принять участие в фестивале. В день нашего приезда язык у него все еще заплетался, он постоянно путал глаголы "будить" и "рассветать", но о Южной Америке знал намного больше, чем рядовой южноамериканец. Общаясь с нами в Москве, он достиг угрожающих успехов, и в настоящий момент это единственный советский специалист по шоферскому жаргону Барранкильи.

То, что мы находились в Москве при необычных обстоятельствах, несомненно, было препятствием для знакомства с подлинной жизнью. Я по-прежнему думаю, что всех определенным образом проинструктировали. Москвичи, обладающие замечательной непосредственностью, оказывали подозрительно единодушное сопротивление, едва мы обнаруживали желание посетить их дом. Кое-кто уступал: им казалось, что живут они хорошо, а на самом деле жили они плохо. Власти, наверное, подготовили людей, приказав не пускать иностранцев в свои квартиры. Многие инструкции по сути были столь же несущественны и бессмысленны.

И в то же время эти обстоятельства были необыкновенной удачей: фестиваль стал спектаклем для советского народа, в течение 40 лет оторванного от всего света. Все хотели увидеть, потрогать иностранца, удостовериться, что он сделан из той же плоти и крови. Мы встречали русских, никогда и в глаза не видавших иностранца. В Москву съехались любознательные со всех уголков Советского Союза. На ходу они изучали языки, чтобы разговаривать с нами, и дали нам возможность совершить путешествие по стране, не покидая Красную площадь. Другое преимущество фестиваля было в том, что в фестивальной суматохе, где невозможен милицейский контроль за каждым, советские люди могли высказываться более свободно.

Должен честно признаться, что в пятнадцатидневной суете, не зная русского языка, я не смог прийти ни к каким окончательным выводам. В то же время полагаю, мне удалось уловить отдельные явления, пусть лишь бросающиеся в глаза и поверхностные - все-таки это весит больше, чем плачевный факт полного незнакомства с Москвой. У меня профессиональный интерес к людям, и думаю, нигде не встретишь людей более интересных, чем в Советском Союзе. Какой-то парень из Мурманска, быть может, целый год копивший деньги на пятидневный проезд в поезде, остановил нас на улице и спросил: "Do you speak English?"

Больше он не знал по-английски ни слова. Но он дергал нас за рубашки и что-то говорил-говорил - увы, безнадежно по-русски. Иногда, словно посланный провидением, появлялся переводчик. И тогда начинался многочасовой диалог с толпой, жаждущей узнать обо всем мире. Я рассказывал простые истории из колумбийской жизни, и обескураженность слушателей заставляла меня думать, что то были чудесные истории.

Простота, доброта, искренность людей, ходивших по улицам в рваных ботинках, не могли быть следствием фестивального распоряжения. Не раз с обдуманной жестокостью я задавал один и тот же вопрос лишь с целью посмотреть, каков будет ответ: "Правда, что Сталин был преступником?" Они невозмутимо отвечали цитатами из доклада Хрущева. Я ни разу не заметил агрессивности. Напротив, осознанно старались, чтобы у нас осталось приятное воспоминание о стране. И это позволяет мне считать, что советские люди преданы своему правительству. Это не была надоедливая толпа. Они не торопились раскрываться, наблюдали за нами с деревенской застенчивостью и с гусиной осмотрительностью, не решаясь беспокоить. Когда кто-нибудь из делегатов хотел вступить в разговор, он обращался прямо к толпе, ни к кому в отдельности: "Дружба". И тут же на нас накидывались со значками и монетами, в обмен прося автографы и адреса. Это народ, который отчаянно жаждет иметь друзей. На наш вопрос: "Какая разница между настоящим и прошлым?" - довольно часто повторялся знаменательный ответ: "Теперь у нас много друзей". И они хотят иметь друзей еще больше: переписываться лично, разговаривать о том, что интересует всех, с людьми всего мира. У меня на столе груда писем из Москвы, которые я не могу даже прочитать, письма от безымянной массы, от тех, кому мы оставляли свои адреса, лишь чтобы выйти из положения. И только теперь я отдаю себе отчет в нашей безответственности. Невозможно было запомнить, кому ты давал адрес. Если какой-либо делегат останавливался перед храмом Василия Блаженного дать автограф, то через полчаса толпа не умещалась на Красной площади. Здесь нет никакого преувеличения: в Москве, где все подавляет своими масштабами, Красная площадь - сердце столицы - удивляет незначительными размерами.

Немного пожив в Москве, любознательный путешественник начинает понимать: чтобы оценить эту действительность, он нуждается в иной, чем у нас системе измерений. У нас у всех есть элементарные представления о том, что у советских людей не укладывается в голове. И наоборот. Понять это позволила мне на третий день пребывания в Москве группа любопытных, остановивших меня как-то вечером у Парка им. Горького. Девушка, студентка Ленинградского института иностранных языков, на правильном испанском - а это значит, что она не сделала ни единой ошибки на протяжении трехчасового разговора, - предложила: "Мы ответим на любой ваш вопрос при условии, что и вы будете отвечать с такой же прямотой". Я согласился. Она спросила, что мне не понравилось в Советском Союзе. А у меня давно вертелась в голове мысль, что в Москве я не видел собак.

- По-моему, жестоко, что здесь съели всех собак, - сказал я.

Девушка растерялась. Перевод моего ответа вызвал легкое замешательство. Перебивая друг друга, они переговорили между собой по-русски, а потом какой-то женский голос из толпы выкрикнул по-испански: "Это клевета, которую распространяет капиталистическая пресса". Я объяснил, что это мое личное впечатление, и они всерьез стали возражать, что собак здесь не едят, но согласились, что животных в Москве действительно очень мало.

Когда вновь подошла моя очередь спрашивать, я вспомнил, что профессор Андрей Туполев, изобретатель реактивных самолетов ТУ-104 - мультимиллионер, он не знает, куда девать свои деньги. Нельзя ни вложить их в промышленность, ни купить дома и сдавать их внаем, и потому, когда он умрет, его набитые рублями сундуки вернутся государству. Я поинтересовался:

- Может ли в Москве человек иметь пять квартир?

- Разумеется, - ответили мне. - Но какого черта ему делать в пяти квартирах одновременно?

Советские люди, которые много путешествовали по карте и знают наизусть всемирную географию, невероятно плохо информированы о происходящем в мире. Дело в том, что их радио имеет только одну программу, а газеты - все они принадлежат государству - настроены лишь на волну "Правды". Представление о новостях здесь примитивное - печатаются сообщения лишь о самых важных событиях за рубежом, и они всегда профильтрованы и прокомментированы. Зарубежная пресса не продается, за исключением некоторых газет, издаваемых европейскими коммунистическими партиями. Невозможно определить впечатление, которое произвел бы анекдот о Мэрилин Монро - его никто бы не понял: ни один русский не знает, кто она такая. Однажды я увидел киоск, заваленный кипами "Правды", на первой странице выделялась статья на восемь колонок с заголовком крупными буквами. Я подумал, что началась война. Заголовок гласил: "Полный текст доклада о сельском хозяйстве".

Естественно, что даже у журналистов в голове образовывалась сущая путаница, когда я объяснял им наши представления о журналистской работе. Группа служащих, пришедших к нашей гостинице с переводчиком, попросила меня рассказать, как работают в газете на Западе. Я объяснил. Когда они сообразили, что газета принадлежит хозяину, то с недоверием принялись это обсуждать.

- Как бы то ни было, - сказали они, - должно быть, это странный человек.

И пояснили свою мысль: "Правда" стоит государству намного больше, чем приносит дохода". Я возразил: на Западе точно так же, но затраты восполняются публикацией рекламы. Я сделал зарисовки, подсчеты, привел примеры, но они не понимали саму идею рекламы. В Советском Союзе нет рекламы, поскольку нет ни частного производства, ни конкуренции. Я привел их в свой номер и показал газету. Там было два объявления с рекламой различных фирм, выпускающих рубашки.

- Эти две фабрики выпускают рубашки, - пояснил я, - и обе сообщают публике, что их рубашки самые лучшие.

- А что делают люди?

Я попытался объяснить, как влияет реклама на покупателей, все внимательно слушали, потом один спросил: "А когда люди узнают, какие рубашки самые лучшие, почему они позволяют тому, другому, утверждать, что самые лучшие рубашки его?" Я возразил, что публикующий рекламу имеет право расхваливать свои вещи. "Кроме того, - добавил я, - многие, как и прежде, покупают другие рубашки".

- Хотя и знают, что они не самые лучшие?

- Вероятно, - согласился я.

Они долго разглядывали газету. Я понял, что они обсуждают свое первое знакомство с рекламой. И вдруг - я так и не смог узнать почему - залились смехом.

В Мавзолее на Красной площади Сталин спит без всяких угрызений совести

Шоферам, обслуживающим фестиваль, велено было никуда не возить делегатов без переводчиков. Однажды вечером, безрезультатно проискав наших переводчиков, мы попытались жестами уговорить шофера довести нас до театра Горького. Покачав головой, как мул, он изрек: "Пиривощчик". Выручила нас одна женщина, превосходно, с пулеметной скоростью тараторившая на пяти языках: она уговорила шофера взять ее в качестве переводчика. Это был первый советский человек, который говорил с нами о Сталине. Ей было лет шестьдесят, и внешне она была волнующе похожа на Жана Кокто, а напудрена и одета в точности как Кукарачита Мартинес: приталенное по фигуре пальто с лисьим воротником, шляпка с перьями, пахнущая нафталином. Сев в автомобиль, она тут же повернулась к окну и показала на нескончаемую металлическую ограду Сельскохозяйственной выставки, равную в периметре 20 км.

- Этим прелестным созданием мы обязаны вам, - сказала она. - Выставку соорудили, чтобы блеснуть перед иностранцами.

Такова была ее манера говорить. Сообщила, что работает оформителем в театре; считает, что строительство социализма в Советском Союзе потерпело крах, признала, что новые руководители хорошие, способные и человечные люди, но вся их жизнь уйдет на исправление ошибок прошлого. Франко спросил, кто ответственен за эти ошибки. Она наклонилась к нам и с благостной улыбкой произнесла: "Le moustachu".

По-испански это означало "Усач". Весь вечер она говорила о Сталине, пользуясь этим прозвищем и ни разу не назвав его по имени, говорила без малейшего почтения, не признавая за ним никаких заслуг. По ее мнению, решающим аргументом против Сталина является фестиваль: в эпоху его правления ничего подобного не могло бы произойти. Люди не покинули бы своих домов, а грозная полиция Берии перестреляла бы на улице всех делегатов. Она уверила, что, если бы Сталин был жив, уже вспыхнула бы третья мировая война. Говорила об ужасающих преступлениях, о подтасованных процессах, о массовых репрессиях. Уверяла, что Сталин - самый кровавый, зловещий и тщеславный персонаж в истории России. Мне никогда не приходилось слышать столь страшных историй, рассказываемых с таким жаром.

Трудно было определить ее политическую позицию. По ее мнению, Соединенные Штаты - единственная свободная страна в мире, но лично она может жить только в Советском Союзе. Во время войны она познакомилась со многими американскими солдатами и говорила, что это наивные, здоровые парни, но они поразительно невежественны. Она не была антикоммунисткой, чувствовала себя счастливой оттого, что в Китае пришли к марксизму, но обвиняла Мао Цзэдуна в том, что он оказал влияние на Хрущева, и тот не разрушил до конца миф о Сталине.

Она рассказала нам о друзьях своего прошлого. Большинство из них театральные деятели, писатели, уважаемые артисты - были репрессированы при Сталине. Когда мы подъезжали к зданию театра, имеющего очень давнюю репутацию, наша случайная спутница взглянула на него с особым выражением. "Мы называем этот театр "театром призраков", - сказала она с кроткой улыбкой. - Лучшие его актеры покоятся под землей".

У меня нет ни малейшего основания считать эту женщину ненормальной, но один плачевный факт очевиден: она была похожа на таковую. Несомненно, она живет в той среде, откуда суть вещей видна с наибольшей ясностью. Похоже, верно, что народ не пострадал от режима Сталина - репрессии обрушились на руководящие сферы. Но я не могу принять как достаточно убедительное основание для обобщения деятельности Сталина это утверждение, ибо не слышал никаких иных доводов, сколько-нибудь к нему близких. Советским людям свойственно впадать в экзальтацию при выражении своих чувств. Они выражают радость столь зажигательно, как будто танцуют казачью пляску, готовы отдать последнюю рубаху и, прощаясь с друзьями, плачут настоящими слезами. Но они становятся в высшей степени осторожными и скрытными, едва заговорят о политике. Бесполезно пытаться узнать у них что-либо новое в этой области все ответы опубликованы, и они лишь повторяют аргументы "Правды". Материалы ХХ съезда - секретные, по утверждению западной прессы, - изучались и обсуждались всей страной. Это одна из черт советского народа - политическая осведомленность. Скудость международной информации компенсируется поразительной всеобщей осведомленностью о внутреннем положении. Кроме нашей бесшабашной случайной переводчицы мы не встретили никого, кто столь бесповоротно высказывался против Сталина. Очевидно, в сердце каждого советского человека живет миф, обуздывающий доводы разума. Они словно говорят: "При всем, что мы знаем о нем, Сталин есть Сталин. И точка". Ликвидация повсюду его портретов проводится без лишнего шума, и на их место не вывешиваются портреты Хрущева. Остается только Ленин, и память о нем священна. Создается буквально физическое ощущение, что против Сталина могут быть предприняты любые действия, но Ленин неприкосновенен.

Я беседовал о Сталине со множеством людей. Мне показалось, что они высказываются вполне свободно, полагая, что всесторонний анализ спасет миф. Но все без исключения наши собеседники в Москве говорили: "Теперь все изменилось"... Мы спросили одного преподавателя музыки из Ленинграда, которого встретили случайно, какая разница между прошедшим и настоящим. Он не колебался ни секунды: "Разница в том, что сейчас мы верим". Из всего слышанного это самое любопытное обвинение против Сталина.

В Советском Союзе не найдешь книг Франца Кафки. Говорят, это апостол пагубной метафизики. Однако, думаю, он смог бы стать лучшим биографом Сталина. Двухкилометровый людской поток перед Мавзолеем составляют те, кто хочет впервые в жизни увидеть телесную оболочку человека, который лично регламентировал все, вплоть до частной жизни граждан целой страны. Мало кто видел его при жизни, никто из тех, с кем нам довелось беседовать в Москве, не помнит такого случая. Два его ежегодных появления на трибуне Кремля могут засвидетельствовать высшие советские государственные служащие, дипломаты и личный состав некоторых отборных частей вооруженных сил. Народ не имел доступа на Красную площадь во время демонстраций. Сталин покидал Кремль лишь на время отдыха в Крыму. Один инженер, участник строительства гидростанции на Днепре, уверял, что в определенный период, в зените сталинской славы, само существование Сталина подвергалось сомнению.

Ни один лист на дереве не мог шевельнуться вопреки воле этой невидимой власти. Занимая посты Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии, Председателя Совета Министров и Верховного главнокомандующего, он сосредоточил в своих руках невообразимую власть; не созывал партийные съезды. Сделав централизацию власти основой организации, он сосредоточил в своей памяти все, что необходимо для управления страной, вплоть до мельчайших деталей. На протяжении 15 лет не проходило ни единого дня, чтобы в газетах не упомянули его имя.

У него не было возраста. Когда он умер, ему было больше семидесяти, он был совершенно седой, появились признаки физической изнуренности. Но в воображении народа Сталин имеет возраст своих портретов. Они донесли его вневременное существование даже в самые отдаленные уголки тундры. Его имя звучало повсюду: на проспектах Москвы, на скромной телеграфной станции мыса Челюскин, за полярным кругом. Его изображения висели в общественных зданиях, в частных домах, печатались на рублях, на почтовых марках и даже на упаковках продуктов. Его статуя в Сталинграде - высотой 70 м, каждая пуговица на кителе - полметра в диаметре.

Лучшее, что можно сказать в его пользу, неразрывно связано с худшим, что можно сказать против него: в Советском Союзе нет ничего, что не было бы сделано во имя Сталина; а все, что делалось после его смерти, состоит в попытках высвободиться из пут его системы. Не выходя из своего кабинета, он лично контролировал строительство, политику, руководство, личную жизнь, искусство, лингвистику. Для утверждения принципа абсолютного контроля над промышленным производством он создал в Москве централизованное управление, основанное на системе министерств, нити которых в свою очередь сходились в его кабинете в Кремле. Если какой-либо сибирский завод испытывал нужду в запчастях, производимых другим заводом, расположенным на той же улице, необходимо было послать запрос в Москву через усердно крутящееся бюрократическое колесо. Завод, где производились эти запчасти, должен был повторить ту же самую процедуру, чтобы осуществить необходимую поставку. Некоторые запросы так никогда и не дошли по назначению. В тот вечер, когда мне разъяснили в Москве, в чем смысл сталинской системы, я не обнаружил в ней ни одной детали, не описанной ранее в книгах Кафки.

На следующий же день после смерти Сталина система начала шататься. В то время как одно министерство изучало вопрос о мерах по увеличению производства картофеля, поскольку поступали сообщения о его нехватке, другое министерство, извещенное о перепроизводстве картофеля, рассматривало возможности расширения выпуска производных продуктов на его основе. Таков эффект бюрократического узла, который Хрущев старается распутать. Возможно, в сравнении с мифическим и всемогущим Сталиным Хрущев представляет собой для советского народа возврат к реальной действительности. Но у меня сложилось впечатление, что в отличие от западной прессы люди в Москве не придают большого значения личности Хрущева. Советский народ, который за 40 лет совершил революцию, пережил войну, период восстановления хозяйства и создал искусственный спутник, с полным правом желает лучшей жизни. И он поддержал бы всякого, кто предложил бы это. Таким человеком стал Хрущев. Полагаю, ему верят, потому что он земной человек. Он руководит не посредством своих портретов, а выезжает в колхозы и, выпив водки, заключает пари с крестьянами, что сможет подоить корову. И доит. Его выступления, в отличие от доктринерских спекуляций, основаны на здравом смысле и написаны ясным, обиходным языком. Для выполнения своего обещания Хрущев должен в первую очередь достичь двух целей: всеобщего разоружения, что высвободит ресурсы и позволит использовать их в производстве товаров потребления, и децентрализации управления. Молотов, купивший себе очки в Соединенных Штатах, выступил против децентрализации. Я приехал в Москву неделю спустя после его отставки, и мне показалось, что русские так же, как и мы, сбиты с толку этой мерой. Но советский народ с его долготерпением и политической зрелостью уже не наделает глупостей. Из Москвы отправляются поезда с архивами, служащими и конторскими принадлежностями - целые министерства перемещаются в индустриальные центры Сибири. Только улучшение положения подтвердит, что Хрущев был прав, отправив в отставку Молотова. А для начала в Советском Союзе слово "бюрократ" стало самым тяжким оскорблением.

"Должно пройти много времени, прежде чем мы поймем, кем же в действительности был Сталин, - сказал мне молодой советский писатель. Единственное, что я имею против него, это то, что он хотел управлять самой большой в мире страной, словно собственной лавкой". Он же считал, что господствующий в Советском Союзе дурной вкус не может не быть связан с личностью Сталина, грузинского крестьянина, растерявшегося перед роскошью Кремля. Сталин никогда не выезжал за пределы Советского Союза. Он умер в уверенности, что московское метро - самое красивое в мире. Да, оно хорошо действует, удобно и очень дешево. В нем невероятно чисто, как и повсюду в Москве: в ГУМе бригада женщин целый день напролет протирает лестничные перила, полы и стены, которые все время пачкает толпа. То же самое в гостиницах, кинотеатрах, ресторанах и даже на улице; но с еще большим усердием это делается в метро, сокровище города. На деньги, истраченные на его переходы, мрамор, фризы, зеркала, статуи и капители, можно было бы частично разрешить проблему жилья. Это апофеоз мотовства.

На семинаре по архитектуре, проводившемся в рамках фестиваля, зодчие со всего мира беседовали с руководителями советского строительства. Одному из них - Жолтовскому - 90 лет. Самому молодому из руководителей генерального штаба архитектуры Абросимову - 56 лет. Это архитектура сталинских времен. Отвечая западным критикам, они выдвигали единственный аргумент: монументальная архитектура следует русским традициям. Итальянцы в своем блистательном выступлении доказали, что архитектура Москвы не соответствует традиционному стилю - это гиперболизированная и приукрашенная фальсификация итальянского неоклассицизма. Жолтовский, который 30 лет жил во Флоренции, несколько раз пытался разогреть свои идеи, но в конце концов вынужден был это признать. И тогда произошло нечто неожиданное: молодые советские архитекторы показали свои проекты, отвергнутые руководителями сталинский архитектуры, - они были великолепны. После смерти Сталина в советской архитектуре веет духом обновления.

Возможно, самой большой ошибкой Сталина было его желание во все соваться самому, вплоть до самых потаенных уголков личной жизни. Полагаю, с этим связана атмосфера мелочного деревенского ханжества, которая пронизывает все в Советском Союзе. Свободная любовь, рожденная из революционных крайностей, - легенда прошлого. Если взглянуть объективно, никакая иная мораль не напоминает так христианскую, как советская. В своих отношениях с мужчинами девушка подвержена тем же предрассудкам и пользуется теми же психологическими увертками и обиняками, что стали притчей во языцах в отношении девушек испанских. И с первого взгляда становится ясно, что в вопросах любви они управляются с той простотой, которую француженки называют невежеством. Их волнует, кто и что скажет, и в обычае долгие и контролируемые помолвки по всей форме.

Мы спрашивали многих мужчин, можно ли им иметь любовницу. Ответ был единодушен: "Можно, но при условии, чтобы об этом никто не знал". Супружеская измена - тяжкая и важная причина для развода. Крепость семейных уз охраняется жестким законодательством. Но конфликты не успевают дойти до суда: женщина, узнав, что ее обманывают, доносит на мужа в рабочий совет. "Ему ничего не будет, - говорил нам один столяр, - но товарищи смотрят с презрением на человека, у которого есть возлюбленная". Тот же рабочий признался, что если бы его жена не была невинна, то он не женился бы на ней.

Сталиным заложены и основы эстетики, которую начинают разрушать марксистские критики, - среди них венгр Георг Лукач. Самый признанный среди знатоков кинорежиссер Сергей Эйзенштейн мало известен в Советском Союзе, потому что Сталин обвинил его в формализме. Первый любовный поцелуй в советском кинематографе был запечатлен в фильме "Сорок первый", созданном три года назад. Сталинская эстетика оставила - в том числе и на Западе обширную литературную продукцию, которую советская молодежь не хочет читать. В Лейпциге советские студентки пропускают занятия, чтобы впервые прочесть французский роман. Москвички, которые сходят с ума от сентиментальных болеро, буквально пожирают первые любовные романы. Достоевский, которого Сталин объявил реакционером, начинает переиздаваться.

На пресс-конференции с руководителями советских издательств, выпускающих книги на испанском языке, задаю вопрос, запрещено ли писать детективные романы. Отвечают, что нет. И тут меня осенило: ведь в Советском Союзе не существует преступной среды, которая вдохновляла бы писателей. "Единственный гангстер, который у нас был, - это Берия, - сказали мне однажды. - Сейчас он выброшен даже из советской энциклопедии". Таково общее и категорическое мнение о Берии. И любые дискуссии исключены. Но его преступления не стали сюжетами для детективов. А научная фантастика, которую Сталин считал вредной, была разрешена всего за год до того, как искусственный спутник превратил ее в суровый социалистический реализм. Самый покупаемый русский писатель в этом году - Алексей Толстой (нет, они со Львом Толстым вовсе не родственники), автор первого фантастического романа. Считают, что среди иностранных изданий наибольший успех выпадет на долю "Пучины" Хосе Эустасио Риверы. Официальные сведения: за две недели продано 300 тыс. экземпляров.

Прежде чем попасть в святилище, пройти его, не задерживаясь, не более чем за минуту, мне понадобилось девять дней, еще полдня и еще полчаса стояния в очереди. При первой попытке дежурный, следящий за порядком, попросил предъявить специальный билет. Фестивальные пропуска не годились. Еще на неделе Франко обратил мое внимание на общественный телефон-автомат на Манежной площади: в стеклянной кабине, рассчитанной на одного человека, две молоденькие девушки по очереди разговаривали по телефону. Одна из них немного знала английский, и нам удалось объяснить ей, что просим ее быть нашей переводчицей. Обе старались убедить дежурного позволить нам пройти без специального пропуска, но получили твердый отказ. Та, что немного говорила по-английски, покраснев, дала нам понять, что советские милиционеры плохие люди. "Very, very, very bad", - повторяла она с глубокой убежденностью. Никому не нравилось введение спецпропусков, и мы знали, что многие делегаты прошли по фестивальному пропуску.

В пятницу мы предприняли третью попытку, на этот раз пришли с переводчиком с испанского - двадцатилетней студенткой-художницей, скромной и сердечной. Дежурные, даже не упоминая о специальных билетах, сообщили, что уже поздно: минуту назад запретили занимать очередь. Переводчица упрашивала, обращаясь к старшему группы, но тот отрицательно покачал головой и показал на часы. Нас окружила толпа любопытных. Внезапно послышался незнакомый разгневанный голос, громко повторяющий по-русски, словно ударяя молотом, одно слово "бюрократ". Любопытные разошлись. Наша переводчица все еще наступала, как бойцовский петух. Старший группы отвечал ей с той же непреклонностью. Когда наконец удалось оттащить ее к машине, девушка зарыдала. Мы так и не добились, чтобы она перевела нам, о чем они спорили.

За два дня до отъезда мы пожертвовали обедом и предприняли последнюю попытку. Встали в хвост очереди, ничего никому не объясняя, и дежурный милиционер доброжелательным жестом пригласил нас. У нас даже не спросили пропусков, и через полчаса, пройдя через главный вход с Красной площади, мы оказались под тяжелым сводом сделанного из красного гранита Мавзолея. Узкая и низкая бронированная дверь охраняется двумя солдатами, вытянувшимися по стойке "смирно" и с примкнутыми штыками. Кто-то говорил мне, что в вестибюле стоит солдат с таинственным оружием, зажатым в ладони. Таинственное оружие оказалось автоматическим оружием для подсчета посетителей.

Внутри Мавзолей, полностью облицованный красным мрамором, освещен приглушенным, рассеянным светом. Мы спустились по лестнице и оказались в помещении явно ниже уровня Красной площади. Двое солдат охраняли пост связи - конторку с полдюжиной телефонных аппаратов. Проходим еще через одну бронированную дверь и продолжаем спускаться по гладкой сверкающей лестнице, сделанной из того же материала, что и совершенно голые стены. Наконец, преодолев последнюю бронированную дверь, проходим между двумя вытянувшимися по стойке "смирно" часовыми и окунаемся в ледяную атмосферу. Здесь стоят два гроба.

Маленькое квадратное помещение, стены из черного мрамора с инкрустациями из красного камня, напоминающими языки пламени. Вверху вентиляционная установка. В центре, на возвышении, два гроба, освещенные снизу мощным красным прожектором. Входим справа. В головах у каждого гроба по стойке "смирно" замерли еще по два часовых с примкнутыми штыками...

Людской поток обтекал возвышение справа налево, пытаясь сохранить в памяти мельчайшие детали увиденного. Но это было невозможно. Вспоминаешь ту минуту и понимаешь - в памяти не осталось ничего определенного. Я слышал разговор между делегатами фестиваля через несколько часов после посещения Мавзолея. Одни уверяли, что на Сталине был белый китель, другие - что синий. Среди тех, кто утверждал, что белый, находился человек, дважды посетивший Мавзолей. А я думаю, что китель был синий.

Ленин лежал в первом гробу. На нем строгий темно-синий костюм. Левая рука, парализованная в последние годы жизни, вытянута вдоль тела... Ниже пояса тело скрыто под покрывалом из синей ткани, такой же, как на костюме...

Сталин спит последним сном без угрызений совести. На груди с левой стороны три скромные орденские колодки, руки вытянуты в естественном положении. Поскольку под колодками маленькие синие ленточки, которые сливаются с цветом кителя, то на первый взгляд создается впечатление, что это просто значки. Мне пришлось сощуриться, чтобы рассмотреть их. А потому я знаю, что китель на нем синий, такого же густо-синего цвета, как и костюм Ленина. Совершенно белые волосы Сталина кажутся красными в подсветке прожектора. Выражение лица живое, сохраняющее на вид не просто мускульное напряжение, а передающее чувство. И кроме того - оттенок насмешки. Если не считать двойного подбородка, то он не похож на себя. На вид это человек спокойного ума, добрый друг, не без чувства юмора. Тело у него крепкое, но легкое, слегка вьющиеся волосы и усы, вовсе не похожие на сталинские. Ничто не подействовало на меня так сильно, как изящество его рук с длинными прозрачными ногтями. Это женские руки.

Советский человек начинает уставать от контрастов

В одном из московских банков мое внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикрепленные к раме. Позже я видел увлеченных таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счеты, и есть счетные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счетных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. Такое объяснение открыло мне глаза на драматические контрасты страны, где трудящиеся ютятся в одной комнатушке и могут купить два платья в год, и в то же время их раздувает от гордости, что советский аппарат побывал на Луне.

Объясняется это, видимо, тем, что Советский Союз все 40 лет, прошедших после революции, направлял усилия на развитие тяжелой промышленности, не уделяя никакого влияния товарам потребления. В таком случае можно понять, почему они первыми предложили на международный рынок воздушного сообщения самый большой в мире самолет, и в то же время у них не хватает обуви для населения. Советские люди особенно подчеркивали, что программу индустриализации в широком масштабе прервала небывалая катастрофа - война. Когда немцы напали на Советский Союз, на Украине процесс индустриализации достиг своего апогея. И туда пришли фашисты. Пока солдаты сдерживали натиск врага, гражданское население, мобилизованное от мала до велика, по частям демонтировало предприятия украинской промышленности. Целые заводы были полностью перевезены в Сибирь, великие задворки мира, где их поспешно собрали и ускоренным темпом стали выпускать продукцию. Советские люди думают, что то грандиозное перемещение отбросило индустриализацию на 20 лет назад.

Не вызывает сомнения, что цена этого небывалого в истории человечества предприятия была оплачена судьбой одного поколения, участвовавшего сначала в революционных боях, потом в войне, и наконец, в восстановлении экономики. Одно из самых тяжких обвинений против Сталина, которого считают безжалостным, лишенным человеческого сочувствия правителем, состоит в том, что для ускоренного строительства социализма он пожертвовал целым поколением. Чтобы западная пропаганда не достигла слуха соотечественников, он запер изнутри двери в страну, форсировал этот процесс и добился беспримерного исторического скачка. Новые поколения, испытывающие чувство недовольства, теперь могут позволить себе роскошь протестовать против нехватки обуви.

Железная изоляция, в которой держал нацию Сталин, чаще всего является причиной того, что советские люди, сами того не подозревая, попадают в комические положения перед иностранцами. Во время посещения колхоза мы пережили тяжелые минуты демонстрации национальной гордости. Однажды по тряской дороги нас провезли мимо украшенных флагами деревень, где дети с песнями выходили навстречу автобусу и бросали в окна почтовые открытки со своими адресами, написанными на всех западноевропейских языках. Колхоз находился в 120 км от Москвы, это огромное "феодальное" угодье, окруженное печальными деревнями с грязными улицами и ярко выкрашенными домиками. Директор колхоза, что-то вроде социализированного феодала, совершенно лысый, с одним незрячим глазом, закрытым, словно у пирата из кинофильма, повязкой, на протяжении двух часов рассказывал нам о коллективном возделывании земли. Переводчик переводил почти сплошь астрономические цифры. После обеда на свежем воздухе, сдобренного старинными песнями, которые исполнял хор школьников, нас повели смотреть аппараты механического доения. Чрезвычайно полная, так и пышущая здоровьем женщина собиралась, видимо, продемонстрировать гидравлическую доилку, которая в хозяйстве считалась последней технической новинкой. Это был всего-навсего соединенный с емкостью резиновый шланг с всасывающим устройством, с одной стороны он прикреплялся к соску коровы, с другой - к вентилю. Достаточно было отвернуть кран, чтобы силой воды осуществлялась работа, которую в средние века выполняли доярки. Все это в теории, а на практике - и это было одним из самых неловких моментов нашего визита - мастерица механизированного доения не сумела как следует присоединить приспособление к соску, безуспешные попытки продолжались четверть часа, и в конце концов она поменяла корову. Когда наконец цель была достигнута, мы готовы были аплодировать, причем без всякого злорадства, просто оттого, что препятствие позади.

Американский делегат, разумеется, несколько преувеличивая, но, в сущности, с достаточным основанием, рассказал директору колхоза, что в Соединенных Штатах с одной стороны ставят корову, а с другой получают пастеризованное масло и даже масло в упаковке. Директор вежливо выразил свое восхищение, но на лице его было написано, что намека он не понял. Потом он признался, что и в самом деле был убежден, что до появления советской гидравлической доилки род человеческий не был знаком с механической системой извлечения молока из коровы.

Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, что они впервые изобрели многое из используемого на Западе уже столько лет. Старая американская шутка о том, что советские люди считают себя изобретателями множества самых простых вещей, начиная с вилки и кончая телефоном, в действительности имеет объяснение. В то время как западная цивилизация в ХХ в. шла по пути впечатляющего технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями. Если однажды иностранный турист встретит в Москве нервного лысоватого парня, который станет утверждать, что он изобретатель холодильника, не надо считать его сумасшедшим: вполне возможно, он на самом деле изобрел холодильник, много лет спустя после того, как он стал повседневностью на Западе.

Советская действительность становится понятнее, когда поймешь, что прогресс развивался здесь в обратном порядке. Первостепенной заботой революционного руководства было накормить народ. Поверьте мне - так же, как мы принимаем на веру отрицательные моменты, - в Советском Союзе нет ни голодных, ни безработных. Напротив, нехватка рабочих рук превратилась в нечто вроде навязчивой национальной идеи. Недавно созданный отдел исследований проблем труда пытается научно определить, как оплачивать труд отдельного человека. На пресс-конференции, которая состоялась у нас с представителями этого отдела, нам сказали, что некоторые руководители заводов зарабатывают меньше, чем определенные категории квалифицированных рабочих, и не только потому, что вкладывают меньше труда, но и потому, что на них лежит меньшая ответственность. Я спросил, отчего в Советском Союзе женщины работают киркой и лопатой на шоссейных и железных дорогах наравне с мужчинами, и хорошо ли это с точки зрения социалистической. Ответ был совершенно определенным: женщины занимаются физическим трудом из-за драматической нехватки рабочих рук - страна со времени войны живет на чрезвычайном положении. Глава отдела подчеркнул, что по крайней мере в области физических возможностей следует признать громадную разницу между мужчиной и женщиной. Согласно их исследованиям, производительность труда у женщин выше там, где требуются внимание и терпение. Он уверил нас: с каждым днем все меньшее число женщин в Советском Союзе занято физическим трудом, и вполне авторитетно заявил, что одной из главных забот его отдела является решение именно этой проблемы.

Но самый вопиющий эпизод мы наблюдали в пригороде Москвы, когда, возвращаясь из колхоза, остановились на улице возле лотка выпить лимонаду. Нужда заставила нас искать туалет. Он представлял собой длинное деревянное возвышение с полдюжиной отверстий, над которыми, присев на корточки, полдюжины солидных уважаемых граждан делали то, что им нужно, оживленно переговариваясь, - такой коллективизм не предусматривала никакая доктрина.

Так вот, пока женщины заняты на дорожных работах, в Советском Союзе выросла такая тяжелая промышленность, которая за 40 лет превратила страну в одну из двух великих держав, но производство предметов потребления отстало. Тому, кто видел скудные витрины московских магазинов, трудно поверить, что русские имеют атомное оружие. Но именно витрины и подтверждают правдивость этого факта: советское ядерное оружие, космические ракеты, механизированное сельское хозяйство, электростанции и титанические усилия по превращению пустынь в сельскохозяйственные угодья - все это результат того, что на протяжении 40 лет советские люди носили скверные ботинки и плохо сшитую одежду и почти полвека переносили суровые лишения. Развитие в обратном порядке стало причиной диспропорций, заставляющих американцев покатываться со смеху. Например, мощный ТУ-104 считается выдающимся созданием авиационной мысли - ему запретили приземление в аэропорту Лондона, ибо английские психиатры выразили беспокойство за здоровье местных жителей. В этом самолете имеется телефонная связь между салонами, однако он снабжен самой примитивной вентиляционной системой. Другой пример. Один шведский делегат, долгое время в своей стране лечившийся от хронической экземы у самых видных специалистов, будучи в СССР, проконсультировался с дежурным врачом в поликлинике, находящейся рядом с гостиницей. Врач составил ему порошок, и за четыре дня все следы экземы исчезли, но аптекарь, приготовивший порошок, достал его пальцем из банки и завернул в обрывок газеты...

Молодежь, начинавшая сознательную жизнь в период, когда промышленность уже была создана, восстает против контрастов. В университете проводятся публичные диспуты, и перед правительством ставится вопрос о необходимости достигнуть уровня жизни Запада. Совсем недавно студентки Московского института иностранных языков вызвали скандал, выйдя на улицу одетыми по парижской моде, с прической "конский хвост" и на высоких каблуках. Вот как все произошло: какой-то непредусмотрительный чиновник дал разрешение Институту иностранных языков получать зарубежные журналы, чтобы будущие переводчики могли знакомиться с обиходным языком и обычаями на Западе. Эта мера дала свой результат. Но студентки, насмотревшись журналов, укоротили платья и изменили прически. Увидев их на улицах, толстые матроны, как повсюду и во все времена, схватились за головы и возмущенно заголосили: "До чего же испортилась молодежь!" Но, очевидно, постоянное возмущение молодежи отразилось на советской политике. Незадолго до своей смерти знаменитый парижский модельер Кристиан Диор получил от советского правительства предложение выставить свои коллекции в Москве.

Последний вечер, проведенный мною в столице, завершился событием, которое довольно точно отражает настроение молодежи. На улице Горького молодой человек не старше 25 лет остановил меня и спросил, какой я национальности. Он сказал, что пишет диссертацию о мировой детской поэзии и нуждается в сведениях о Колумбии. Я назвал ему Рафаэля Помбо, и он, покраснев от обиды, перебил: "Разумеется, о Рафаэле Помбо мне все известно". И за кружкой пива удивительно бегло, хотя и с сильным акцентом, наизусть читал мне до полуночи целую антологию латиноамериканской поэзии для детей.

48 часов спустя Москва вернулась к обычной жизни. Те же толпы народу, те же пыльные витрины и та же двухкилометровая очередь перед Мавзолеем на Красной площади - все это промелькнуло, как образ другой эпохи за окном автобуса, который вез нас на вокзал. На границе толстый переводчик, как две капли воды похожий на Чарльза Лафтона, с трудом протиснулся в вагон: "Прошу меня извинить", - сказал он. "За что?" - удивились мы. "За то, что никто не преподнес вам цветы". И чуть не плача объяснил, что ему поручили организовать проводы на границе. Сегодня утром, полагая, что все делегаты уже проследовали, он отдал по телефону распоряжение: цветы на вокзал больше не присылать, детям - они с песнями провожали на станции поезда - вернуться в школы.

Габриэль Гарсия Маркес. Кандидат

По материалам газеты "Эль Паис". Русский перевод: Полит.Ру

Он спит в кровати, в которой умер Пий ХII. В его изголовье висит икона Непорочного Зачатия, принадлежавшая Льву ХII. Квартира, в которой он живет, является собственностью Ватикана и находится в тридцати метрах от границы между Италией и Священным Престолом, а из кабинета видны окна спальни Папы. Большая часть мебели спасена от кораблекрушения во времени местными, ватиканскими антикварами. Стены в коридоре, спальне и студии заставлены стеллажами с книгами, почти все - по теологии, философии и пастырьской практике, латинские и греческие классики и совсем немного из современной литературы.

Тем не менее, кардинал Дарио Кастрильон Ойос, в свои 69 лет, думает и живет по-колумбийски, показывая нам с гордостью свой дом комнату за комнатой. Вот картины - висят там, где осталось место от книг. Они в основном народные колумбийские, связанные с пастырьской деятельностью кардинала. Алтарь в часовне, где каждый день в 6 утра он служит мессу, украшен народной колумбийской резьбой - простое распятие, вырезанное на деревянных досках. Самая замечательная и заметная картина - та, что висит в гостиной, с библейским эпизодом про Сусанну, которая купается обнаженная в источнике, в то время, как два старика подглядывают из-за кустов. Ее написал художник из Букараманги, который занял первое место на конкурсе религиозной живописи, организованном кардиналом Кастрильоном в этом городе в бытность свою архиепископом. Художник пририсовал в последний момент вуаль, чтобы не шокировать жюри, а потом еще одну поверх первой, чтобы подарить картину архиепископу.

По правде говоря, этот уроженец Антиокии с орлиным профилем далек от академического образа кардинала. Ему прислуживают две монашенки-колумбийки, мелкие и быстрые, которые поддерживают в доме порядок и немного детскую монастырскую чистоту. Они мастерицы готовить блюда из разных районов Колумбии, а теперь еще и Италии. Кардинал любит поесть, но его вкусы скорее ностальгические, нежели гурманские. Он предпочитает обедать в столовой на восемь человек, часто в компании колумбийских гостей. Недавно он удивил президента Пастрану и его свиту своим завтраком по-антиокийски: фасоль, кукурузная лепешка и омлет с колбасой.

Удивительно, что ему удается содержать дом на зарплату Дикастерия Святой Конгрегации Клира (глава специального органа Ватикана, который контролирует и координирует работу священников и епископов Католической Церкви во всем мире, обеспечивая им постоянную и прямую связь с Папой прим. ред.) - четыре миллиона лир, меньше, чем полторы тысячи долларов. В Ватикане есть супермаркет с гуманитарными ценами, но итальянские работники - отнюдь не по гуманитарным тарифам. Электрик запросил 225 000 лир за то, чтобы перевесить люстру из гостиной в столовую (это 120 долларов) - и у кардинала не набралось и трети. Свой потертый "фольксваген" он водит сам, так как на шофера его бюджет не рассчитан, и полагается ему всего один бак бензина в месяц. Его бедность выглядит особенно смешной на фоне огромных сумм денег, которыми он распоряжается: ни одна сделка Церкви в любой точке мира больше, чем в полмиллиона долларов, не заключается без его разрешения.

Четыре предмета привлекают внимание в доме этого пастыря душ: рояль в библиотеке, вело- и шаговый тренажеры в спальне, мощный и дорогой компьютер в кабинете. Он отвечает на все вопросы: рояль - семейная реликвия, на нем кардинал начинал учиться музыке и продолжает играть по вдохновению колумбийские песни или пьесы великих композиторов. "Шопен?" - спрашиваю немного провокационно. "Шопен - для детей", - отвечает он, покачав головой.

А тренажеры необходимы теологу, который не хочет заржаветь с годами и всякий раз, когда есть возможность, катается на водных лыжах или выезжает верхом. Велосипед пришлось заменить шаговым тренажером, на котором он занимается, пока смотрит утренние выпуски новостей, но он мечтает о времени, когда изобретут видеопроектор, который надо будет приводить в действие педалями.

Компьютер, каким бы дорогим он ни был, необходим для быстрой связи с любым приходом в любой точке мира. Кардинал Кастрильон сам сделал вебстраницу.

В нескольких кварталах отсюда находится офис Конгрегации Клира, с окном, царящим над площадью Святого Петра. Там хранятся все документы всех инстанций Ватикана, там концентрируется и оттуда исходит информация, чтобы любой священник мира знал, какова задача Церкви на данный момент. Кардинал владеет семью языками: кроме испанского - итальянским, португальским, немецким, французским, английским, латынью, греческим и учит арабский.

Трудно поверить, что этот странный колумбиец, в котором непредсказуемо скрестились народная культура и озабоченность обновлением Церкви, - тот самый человек, который руководил двумя епископатами в Колумбии со строгостью военного священника. Похоже, что с момента принятия сана в 23 года он понимал священничество как добровольную борьбу за социальную справедливость и отдавался ей, как поэты - с божественным вдохновением, как будучи епископом и архиепископом, так и после того, как был призван в Рим, чтобы стать шестым в истории колумбийским кардиналом.

"Он призывал бедных к усердию и труду, а богатых разумно делиться благами, чтобы сосуществовать с бедными", - сказал один из его старых друзей. Он же рассказал, как тогда еще епископ возвращал чеки кофейным магнатам, которые пытались очистить совесть благотворительными вливаниями, говоря, что лучше бы они взяли на работу толпу спящих на улице обездоленных людей. Он часто раздавал хлеб и кофе детям на ночных улицах. Он восхищался добрым сердцем и здравым рассудком юродивых, которые заговаривали свой голод, беседуя с самими собой. "В том, что касается жизни и прав человека, сумасшедшие разбираются лучше, чем люди в здравом уме" , - говорил он.

Когда на утренних улицах стали находить убитыми не только юродивых, но и нищих, проституток и уличных сирот, он понял, что кто-то по-звериному проинтерпретировал борьбу за социальную справедливость. Епископ впрямую поговорил с начальником полиции, потом с президентом республики, но ответа не последовало. Тогда он прогремел во время проповеди: "Сегодня вечером я пригласил на чашечку кофе нескольких ребят. Некоторых из них нашли утром мертвыми, а другие исчезли. Господин начальник полиции, где мои дети?" Исчезнувшие появились, но мертвых воскресить не удалось. Господин начальник уехал из города.

Когда наркобандиты собрались стереть с лица земли город Перейра, чтобы оказать давление и отменить высылку Эскобара из страны, епископ оделся в мирскую одежду и пошел в Медельин встречаться с Пабло Эскобаром, который был переодет в разносчика молока. Эскобар высокомерно спросил, кого тот представляет. Епископ сухо ответил ему: "Тех, кто будет судить тебя". Немного времени понадобилось, чтобы тот начал исповедь. Кастрильон спросил, молится ли он, причащался ли, раскаивается ли в своих грехах. Эскобар отвечал на вопросы с уважением и даже с некоторой покорностью. Разрешил записать диалог и передал президенту, что, если правительство передумает высылать его из страны, он ликвидирует медельинский картель, отдаст все состояние и оружие и покончит с терроризмом. Правительство тогда не согласилось. Но на епископа больше всего произвели впечатление слова, которые сказал Эскобар перед расставанием: "Если понадобится убить всю Колумбию, чтобы меня не разлучали с женой, я сделаю это недрогнувшей рукой".

Его драма как епископа Букараманги была в том, что партизаны действовали непоследовательно, а армия - слишком жестоко. И те, и другие обвиняли друг друга в одних и тех же грехах, но епископ их не путал: "Я по следу ботинка в песке мог определить, кто прошел - партизан или солдат". Обе стороны ему доверяли и прибегали к его посредничеству.

Теперь у него меньше иллюзий, он понимает, что ни партизаны, ни правительство не представляют, какую страну они хотят построить, и что за сорок лет войны выросло поколение с особыми менталитетом и культурой. "Любой из этих крестьян считает, что у него власти - как у министра, и завоевал он такую жизнь с оружием в руках. Так что надо торговаться, а не диалог вести. Никто не отдаст власть, если ему не предложить чего-либо взамен. Человек не отдаст просто так то, что ему досталось с кровью".

Будучи председателем Латиноамериканского Епископального Совета, он смог убедить Рональда Рейгана в том, что католическая Церковь не встала на сторону вооруженной революции, как тот упрямо считал, а просто боролась за социальную справедливость. В любом случае, подчеркивает кардинал, "я действовал в духе политики Иоанна Павла II".

Не всем известно, что он вел переговоры с Бушем, чтобы тот не вводил войска в Никарагуа при сандинистах. Его основным аргументом тогда было то, что после перестройки Горбачева надо оторвать будущее от прошлого.

Его дипломатическая деятельность в то время было столь интенсивна и осторожна, что некоторые известные журналисты уверены, что он посредничал между Горбачевым и Штатами в вопросах разоружения. Кардинал это отрицает с решительностью и в то же время с грустью на лице, с которой отказываются поведать тайну исповеди.

Я не удержался и спросил его, что за интерес двигал им, когда он принимал участие в стольких земных делах. От его ответа у меня побежали мурашки по коже: "Я бы не посвятил им и пяти минут, если бы не был абсолютно уверен, что существует вечная жизнь".

Слушая историю его посвящения в кардиналы и поддавшись подкупающей домашней простоте, с которой он рассказывал мне про великие события в его жизни, я спросил: "Вам не страшно, когда с вами происходят все эти вещи?". И он открыл мне секрет чисто по-антиокийски: с самых первых лет работы простым священником он придумал для себя очень короткие молитвы, которые он произносит перед тем, как взять на себя серьёзный риск. "Например, я произношу их перед интервью". "Перед сегодняшним особенно," - добавил он весело.

Его назначили Дикастерием только четырнадцать месяцев назад, а он уже уверенно передвигается как в реальной итальянской жизни, так и в призрачной ватиканской: рассеяно отвечает швейцарским гвардейцам, которые отдают ему честь, описывает места и их историю как профессиональный гид. Похоже, у него совсем не кружится голова от того, что он маршал в огромной и вневременной империи, с площадью в 0,44 кв.км. и с миллионами подданных на Земле со всеми Святыми в придачу. Его дух не угнетает та постоянная и невидимая нить, которая соединяет его с самой большой армией в Истории: 401 тысяча приходских священников, которые каждый день узнают в своих компьютерах его голос, вещающий на семи языках. Другие 400 тысяч из монастырей и общин не в его ведомстве, но представляют его во время пастырьского служения, крещения или проповеди.

Его отношения с Папой добрые и частые, ему и его отделу оказывают предпочтение при назначении аудиенции. Папа соблюдает два ограничения - не разговаривать по телефону и собирать за официальным обедом всегда ровно тринадцать человек в память о Тайной вечере, несмотря на кощунственный предрассудок, что при таком раскладе кто-нибудь да предаст. Но Папа устраивает и другие обеды, домашние, на троих: он сам, гость и свидетель. И вот на таких обедах по разным поводам бывал кардинал Кастрильон. Кроме него бывали приглашены и другие кардиналы, про которых всем известно, что они возможные преемники Папы.

Стало уже просто рутинной практикой, что по мере ухудшения состояния Папы предсказатели собирают признаки, по которым можно определить преемника. В действительности, избранным может быть любой кардинал. Более того, необязательно быть для этого священником или холостым. Любой крещеный мужчина может стать Папой, и в истории христианства есть замечательные прецеденты. Те, что ставят на Кастрильона, указывают на его причастность к реформе Иоанна Павла II и на то, что тот считает его своим учеником. В этой связи надо учитывать голоса третьего мира - Азия, Африка и Латинская Америка - и иметь в виду, что Кастрильон был сопредседателем Синода Америки, общего собрания епископов, призванного оценить проделанную Церковью работу и наметить планы на третье тысячелетие. Поэтому за него могут выступить и США и Канада. Всего - 400 миллионов, почти половина католиков Земли.

Это была единственная тема, которой мы не коснулись за три дня обедов, ромашкового чая по вечерам, длинных бесед и ностальгии. Всякий раз, когда я хотел выяснить, что думает кардинал о слухах по поводу его возможного избрания, он изящно избегал этой темы. И в момент прощания его доводы были более чем изящны: "Надеюсь, Господь сохранит нам этого Папу на долгие годы, чтобы он мог помолиться на моей могиле". Тем не менее, моему более удачливому знакомому на вопрос, хотите ли Вы быть выбранным, кардинал ответил, как настоящий Папа: "Нельзя сказать "нет" Святому Духу".

Габриэль Гарсиа Маркес. Этот человек умер своей смертью

Перевод, публикация и комментарий Хуана КОБО, корр. РИА "Новости" в Испании, специально для "Новой газеты".

Статья о Хемингуэе была напечатана в безвестном и уже не существующем сейчас мексиканском журнале, позже никогда не появлялась в многочисленных собраниях сочинений колумбийского писателя. Недавно Габо раскопал ее в своих архивах и счел нужным напечатать в приобретенном им журнале "Камбио".

На этот раз, похоже, правда: Эрнест Хемингуэй умер. Сообщение это взволновало многих в самых отдаленных и удаленных друг от друга уголках мира: этих его официантов, этих его проводников на сафари и подмастерьев тореро, этих его таксистов, нескольких боксеров, которым перестала улыбаться удача, да еще пару вышедших на пенсию наемных убийц.

Между тем для городка Кэтчум в штате Айдахо смерть одного из добропорядочных жителей была всего лишь печальным событием местного значения. Тело покойного было выставлено для прощания на шесть дней, но не потому, что покойному воздавали воинские почести, а потому, что ожидали кого-то, кто в это время охотился на львов в Африке. Мертвое тело не осталось на снежной вершине рядом с заледеневшим трупом леопарда и не стало добычей стервятников, а мирно будет почивать на стерильном американском кладбище в кругу дружественных покойников. Эти обстоятельства, так напоминающие реальную жизнь, вынуждают нас поверить, что на этот раз Хемингуэй и правда умер - с третьей попытки.

Пять лет назад, когда его самолет разбился в Африке, смерть его не могла быть правдой.

Спасатели нашли его, веселого и полупьяного, на поляне в джунглях, неподалеку бродило семейство слонов. Само творчество Хемингуэя, чьи герои не имели права умереть, прежде чем выстрадают с лихвой горечь победы, отрицало подобную смерть, более годившуюся для кино, чем для жизни.

А теперь писателя, которому исполнилось 62 года и который прошлой весной дважды побывал в больнице со старческими недугами, нашли в его комнате с головой, размозженной пулей из винтовки, с какой ходят на тигров. В пользу версии самоубийства - чисто технический довод: его навыки в пользовании оружием исключают возможность несчастного случая. Против - лишь один довод, но основанный на литературе: Хемингуэй принадлежал к породе людей, которые не кончают с собой. Самоубийство в его романах и рассказах всегда - трусость, а его персонажи героические хотя бы потому, что неустрашимы и физически сильны. Как бы то ни было, загадка смерти Хемингуэя не столь уж и существенна, потому что на этот раз все произошло по правилам: писатель умер, как самый обычный из его персонажей, и умер прежде всего для своих персонажей.

По контрасту с искренней скорбью боксеров в эти дни почувствовалось смятение среди литературных критиков. Главный вопрос, который их теперь занимает: в какой степени Хемингуэй был великим писателем, в какой мере он заслужил лавры, которые ему самому казались нелепостью и совершенно незначительной деталью в жизни человека?

Собственно, Хемингуэй был прежде всего жадным исследователем не столько человеческой природы, сколько индивидуального поведения человека. Его герой возникал в любом месте мира, в любой ситуации и на любой ступеньке социальной лестницы, где надо было отчаянно бороться даже не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы одержать победу. И после этого победа ощущалась как высшая физическая усталость и порождала нравственные сомнения.

Однако во вселенной Хемингуэя победа доставалась не самому сильному, а самому мудрому - тому, чья мудрость была почерпнута из жизненного опыта. В этом смысле он был идеалистом. Редко в его многочисленных произведениях грубая сила одолевает силу знания. Маленькая, но более умная рыбка может съесть большую рыбину. Его охотник побеждал льва не потому, что был вооружен карабином, а потому, что до мельчайших подробностей знал тайны своего ремесла. Но пару раз и лев знал свои секреты лучше. В "Старике и море" - повести, которая словно вобрала в себя все пороки и добродетели автора, - одинокий, выбившийся из сил и преследуемый злым роком рыбак побеждает самую большую в мире рыбу в борьбе, где ум оказался важнее силы.

Время покажет, что Хемингуэй, даже не став большим писателем, превзошел бы многих более крупных своим знанием скрытых пружин, движущих поступками людей, и, конечно, владением тайнами своего ремесла. Однажды в интервью он очень точно определил свое творчество, сравнив его с айсбергом - гигантской плавучей глыбой: лишь восьмая часть ее видна на поверхности, и с ней ничего нельзя поделать, потому что остальные семь частей поддерживают ее в водных глубинах.

Непреходящая ценность Хемингуэя поддерживается именно этой скрытой мудростью, которая держит на плаву весь массив его творчества, структура которого четка и ясна, а порой скупа до драматизма.

Хемингуэй рассказал лишь то, что он видел своими глазами, то, от чего он сам страдал и чем сам наслаждался, ибо только этому он сам мог верить. Его жизнь была непрерывным и рискованным обучением ремеслу. И в своем ремесле он был честен до чрезмерности: достаточно подумать, сколько раз писатель рисковал своей жизнью, чтобы потом точно описать простой поступок своего персонажа.

В этом смысле Хемингуэй был не больше, но и не меньше того, кем желал быть: человеком, жившим наполненной жизнью в каждый момент своего существования. Его судьба в определенном смысле была судьбой его героев, которые проживали мгновение в любой точке Земли, но оставались в вечности благодаря верности тех, кто их любил. Пожалуй, это и есть наиболее точное определение величины Хемингуэя. И, возможно, это определяет не конец, а лишь начало жизни в мировой литературе. Он - естественный образец великолепного человеческого экземпляра, настоящего и невероятно честного труженика, который, пожалуй, заслуживает большего, нежели места в высших сферах мировой славы.

Мехико, 1961

Габриэль Гарсиа Маркес

Самая лучшая работа на свете

Источник: Российский журнал "Индекс/Досье на цензуру" (№2'1997)

Еще каких-то пятьдесят лет назад школ журналистики вообще не было. Мы учились этому ремеслу прямо в репортерской комнате, в типографии, в ближайшем кафе и на пятничных ночных "бдениях". Газета была фабрикой, где изготовлялись журналисты и печатались новости, причем без экивоков. Мы, журналисты, всегда держались вместе, жили общей жизнью и были так одержимы своей работой, что не говорили ни о чем другом. Работа способствовала образованию крепких дружеских связей, и для личной, отдельной, жизни места почти не оставалось. Обязательных редакционных летучек никто не проводил, но каждый день в пять часов все сотрудники собирались попить кофе в отделе новостей и переводили дух после дневной гонки. Мы просто разговаривали, обсуждали горячие новости по каждому разделу газеты и вносили последние штрихи в материалы завтрашнего выпуска.

Тогда газета делилась на три больших отдела: новостей, сенсаций ("гвоздевых материалов") и редакционных статей. Самым престижным и "закрытым" был редакционный отдел; репортер находился в самом низу этой пирамиды, где-то между стажером и мальчиком на побегушках. Время и сама работа показали, что нервный центр журналистики располагается иначе. В 19 лет я начал карьеру как анонимный литсотрудник в редакционном отделе и медленно, с большим трудом карабкался по служебной лестнице, пока не добрался до верхней ступеньки - не стал начинающим репортером.

Потом появились школы журналистики, и пошли в наступление технологии. Выпускники этих школ плохо знали грамматику и синтаксис, с трудом разбирались в сколько-нибудь сложных понятиях, и в опасной степени не понимали существа своей профессии: сенсация любой ценой перевешивала все соображения морали.

Сама профессия, видимо, развивалась не так быстро, как ее рабочие инструменты. Журналисты затерялись в лабиринте технологии, которая с безумной торопливостью толкала их в будущее, при полном отсутствии контроля. Другими словами, газетное дело оказалось вовлеченным в ожесточенное соревнование за техническую модернизацию и перестало муштровать своих пехотинцев (репортеров), забыло те механизмы совместного труда, которые поддерживали дух профессии. Отделы новостей превратились в стерильные лаборатории, где работают одинокие волки, оттуда, кажется, легче установить контакт с внеземными цивилизациями, чем с душами читателей. Дегуманизация несется галопом.

До изобретения телетайпа и телекса какой-нибудь добровольный мученик слушал радио, чтобы из мешанины чуть ли не космического скрежета и свиста вылавливать новости со всего мира. Хорошо информированному корреспонденту приходилось складывать фрагменты, прорисовывать фон и соответствующие детали, словом, восстанавливать скелет динозавра по единственному позвонку. Авторство при этом указывать запрещалось - это была священная прерогатива главного редактора; полагалось считать, даже если это было совсем не так, что передовица и редакционные колонки написаны им самим, причем совершенно непостижимым и путаным языком, который, как свидетельствует история, приводила в божеский вид личная машинистка редактора, взятая в штат именно с этой особой целью.

Сегодня факт и мнение переплелись: комментарии присутствуют в новостях, редакционные материалы напичканы фактами. Конечный продукт от этого не становится лучше, и никогда прежде профессия журналиста не несла в себе столько опасностей. Невольные или умышленные ошибки, злонамеренные манипуляции или ядовитые искажения превращают новость в серьезное оружие. Ссылки на "информированные источники" и "правительственных чиновников", которые пожелали остаться неизвестными, или наблюдателей, всезнающих, но никому неведомых, прикрывают все нарушения, и они остаются безнаказанными. Виновник упорствует в своем праве не разглашать источник, не задаваясь вопросом о том, не становится ли он сам послушным орудием источника, который через него подает информацию в выгодной ему форме. По-моему, именно плохие журналисты берегут свой источник как зеницу ока, особенно, если это источник официальный, они мифологизируют его, защищают, лелеют его и в конечном счете становятся опасно солидарны с ним, что заставляет их отвергать все прочие источники.

Пусть я рискую показаться смешным, но, по-моему, еще один виновник в этой драме - магнитофон. До его изобретения работа успешно шла с помощью трех орудий: блокнота, этических принципов для "защиты от дурака" и пары ушей, которыми репортер слушал, что рассказывает ему источник. Учебника журналистики и этики для магнитофона пока еще не изобрели. Кто-то должен объяснять молодым репортерам, что магнитофон - не замена памяти, а просто тот же старый добрый блокнот, правда усовершенствованный и удобный.

Магнитофон слушает и повторяет, как механический попугай, - но он не мыслит; он надежен, но у него нет сердца; и, наконец, на его буквально-точное воспроизведение нельзя положиться, как на восприятие живого журналиста, который внимательно слушает собеседника и одновременно оценивает его слова, поверяет их собственными знаниями и опытом.

Именно магнитофон несет полную ответственность за незаслуженно большое значение, которое приобрели сейчас интервью. Вполне понятно, что сама природа радио и телевидения делает интервью их главной опорой. Но сегодня даже печатные средства массовой информации разделяют общее заблуждение и полагают, будто голос истины принадлежит не журналисту, а его собеседнику. Возможно, стоит вернуться к скромному блокнотику, в котором журналист, слушая собеседника, делает осмысленные записи, а магнитофону отвести подобающую роль бесценного свидетеля. Очень хотелось бы думать, что нарушения морали и другие проблемы, которые умаляют достоинство нынешней журналистики и мешают ее правильной работе, не всегда являются следствием личной аморальности, но иногда проистекают из обычного непрофессионализма.

Беда школ журналистики, пожалуй, состоит в том, что, прививая некоторые полезные навыки ремесла, они недостаточно разъясняют суть профессии. Всякое обучение в школах журналистики должно основываться на трех основных принципах. Первый и главный: способности и талант необходимое условие; второй: понимание, что "журналистское расследование" вовсе не особый жанр, любая журналистика - расследование по определению; и третий: этика - не просто второстепенное условие владения ремеслом, но его неотъемлемая часть, этика и ремесло - такие же нераздельные вещи, как жужжание и муха.

В любом случае, конечной целью всякой школы журналистики должно стать возвращение к обучению основным профессиональным навыкам и восстановление журналистики в ее изначальной функции общественного служения, в возрождении тех жарких неформальных семинаров, что каждый день в пять часов проходили за чашкой кофе в редакциях газет прежнего времени.

Габриэль Гарсиа Маркес. Ностальгия по горькому миндалю

Перевод с исп.: Борис Гершман. Источник: RevistaCambio.com

Херемия де Сент-Амур, казалось бы, является "лишним" героем романа "Любовь во время чумы". Однако он настолько хорошо выполнил порученное ему задание, что сейчас было бы нелегко воспринимать книгу без его участия. Посмотрим: главная задача романа - чтобы первая же его строка захватила читателя. На мой взгляд есть два великих "начала" у Кафки. Первое: "Грегорио Самса проснулся однажды утром превращенным в гигантское насекомое". И другое: "Это был гриф, который клевал мои ноги". Есть еще третье (автора я не помню): "Лицом он был похож на Роберто, но звали его Хосе".

Первая строка романа "Любовь во время чумы" стоила мне пота и слез, но однажды в одном из произведений Агаты Кристи мне встретилась фраза: "Так было всегда: запах горького миндаля наводил на мысль о несчастной любви".

Следующая трудность была в том, чтобы первая фраза удерживала читателя в напряжении и заразила его страстью. Немногим романам это удается. Любовные похождения Флорентино Арисы и Фермины Дасы - простоватая и продуманная сказка, она должна была иметь запоминающегося "предшественника", чтобы заинтриговать читателя. Решением этого вопроса было самоубийство Херемии де Сент-Амура, жестокое воспоминание из моего детства, достаточно драматичное, чтобы поддерживать напряжение, пока повествование не войдет в нужное русло.

В реальной жизни де Сент-Амур был бельгийским ветераном Первой Мировой войны, который потерял обе ноги на минном поле в Нормандии. Он пришел в Аракатаку (родную деревню Маркеса - прим. пер.) вместе с миграционным потоком банановой лихорадки (частый эпизод в творчестве Маркеса, например см. "Сто лет одиночества", "Палая листва" - прим. пер.), на костылях с искусной резьбой собственного изготовления с инкрустированным костяным рогом. Имя его было дон Эмилио, но все знали его как Бельгийца; для романа я предпочел имя более лиричное, напоминающее имя предсказателя и французского теолога. Он был не детским фотографом, а золотых дел мастером, как мой дедушка, и был его протеже. У него никогда не было любимой женщины, но та, что появляется в романе, была его священной тайной, которую он раскрыл только моему деду. Кажется, он ненавидел собак, и то, что в книге она у него есть - это моя слабость.

Дружба Бельгийца с моим дедом была довольно близкой из-за общей страсти к ювелирному делу. Дедушка помог ему устроиться в селе, а он помог деду научиться неплохо играть в шахматы и научил его делать знаменитых золотых рыбок (в романе "Сто лет одиночества" их выплавлял полковник Аурелиано Буэндиа - прим. пер.). Для меня он был неприятным персонажем, потому что каждую ночь, когда дедушка брал меня с собой на шахматные партии, я ужасался, как много нужно часов, чтобы двигать фигуры.

Мне было не больше шести лет, но я помню, как будто это было вчера, момент, когда деду сообщили о самоубийстве дона Эмилио, в августовское воскресенье, когда мы выходили из дома, чтобы к восьми часам попасть на мессу. Он волоком притащил меня к дому Бельгийца, где его ждали алькальд и двое полицейских.

Первое, что потрясло меня в неубранной спальне, был резкий запах горького миндаля от цианида, который вдыхал Бельгиец. Тело, накрытое материей, лежало на кровати. Рядом, на деревянной скамейке, лежала чашка, из которой уже испарился яд, и записка с сообщением, красиво выведенным кистью: "Никто не виноват, я убиваю себя по глупости".

Ничто не сохранится в моей памяти с такой четкостью, как образ его трупа, когда дедушка скинул с него покрывало. Тело было обнаженным, напряженным и скрученным, с бесцветной кожей, покрытой желтоватыми волосками, кроткие глаза смотрели на меня как живые. Моя бабушка Транкилина Игуаран предсказала, когда увидела лицо, с которым я вернулся домой: "Это бедное создание не найдет покоя до конца своих дней". Так и было: взгляд мертвеца преследовал меня во сне много лет.

Воспоминания того дня послужили также сюжетом "Палой листвы", моей первой повести, написанной в двадцать лет. Но, похоже, никто этого не заметил. В обоих случаях ясно то, что меня больше интересовала не жизнь, а смерть героя. В романе "Любовь во время чумы" у меня был выбор: сделать его одним из основных, "долго живущих" персонажей, либо оставить его таким, каким он был в моей памяти: эфемерным, но незабываемым. Я не сомневался в выборе. Персонаж, который остается в романе без дела, обычно имеет два пути: или он разрушает роман, или роман разрушает его. Херемия де Сент-Амур выдержал эту проверку: читатели спрашивают о нем, несмотря на столь мимолетную роль.

Габриэль Гарсиа Маркес. Невинная соната

Перевод с исп.: Борис Гершман. Источник: RevistaCambio.com

Многие читатели спрашивают меня о связи моих книг с музыкой. Я сам, более всерьез, чем в шутку, сказал однажды, что "Сто лет одиночества" - это вальенато (популярная колумбийская музыкальная форма - прим. пер.) на четыреста страниц, а "Любовь во время чумы" - болеро на триста восемьдесят. В некоторых интервью прессе я признался, что не могу писать, слушая музыку, так как больше обращаю внимание на то, что слышу, чем на то, что пишу. По правде говоря, я слышал больше музыкальных произведений, чем прочел книг. Думаю, что осталось совсем немного не знакомой мне музыки.

Больше всего меня удивил случай, когда в Барселоне двое молодых музыкантов навестили меня, прочтя "Осень патриарха", чья структура напоминала им третий фортепьянный концерт Б. Бартока. Я их, конечно, не понял, но меня удивило то совпадение, что на протяжении почти четырех лет, когда писалась книга, я очень интересовался этими концертами, особенно третьим, который и по сей день остается моим любимым.

После всего этого хочу сказать, что не удивлюсь сейчас, если действительно достойный музыкант найдет элементы музыкальной композиции в повести "Полковнику никто не пишет", самом простом из всей моих произведений. Я на самом деле писал его в отеле для бедняков в Париже, в спартанских условиях, ожидая письмо с чеком, которое так и не пришло. Моим единственным успокоением было радио. Но я абсолютно не знаком с законами музыки и вряд ли смог бы осмысленно написать рассказ с диатонической структурой.

Я считаю, что литературное повествование - это гипнотический инструмент, как и музыка, и что любое нарушение его ритма может прервать волшебство. Об этом я забочусь настолько, что не посылаю текст в издательство, пока не прочитаю его вслух, чтобы убедиться в необходимой плавности.

Главное в тексте - это запятые, потому что они задают ритм дыханию читателя и управляют его душевным настроением. Я называю их "дыхательными запятыми", которым позволено даже внести беспорядок в грамматику, чтобы сохранить гипнотическое действие чтения.

Вот мой ответ на вопрос читателей: не только повесть "Полковнику никто не пишет", но даже наименее значительное из моих творений подчинено гармонической стройности. Только нам, писателям с хорошей интуицией, можно не исследовать тщательно тайны этой техники, так как в этом занятии для слепых нет ничего опаснее, чем потерять невинность.

Габриэль Гарсиа Маркес

Страница за страницей и зуб за зубом

Перевод с исп.: Борис Гершман. Источник: RevistaCambio.com

В заголовке статьи Маркес использует игру слов: hoja ("оха") переводится как страница; ojo ("охо") - око, глаз. Таким образом, в испанском варианте происходит каламбур в известной пословице: "Ojo por ojo y diente por diente" - "Око за око и зуб за зуб".

Уважаемый маэстро! Для многих людей чтение "Осени патриарха" вызывает большие трудности из-за длиннющих предложений. Дошло до того, что говорят, роман написан в одно предложение. Не было бы легче для читателя и удобнее для Вас, если бы в книге выделялись концы предложений и абзацев и ставились не только запятые?

(вопрос читателя)

Первую версию "Осени патриарха" я начал в Каракасе в 1958 году. Это было прямолинейное повествование от третьего лица о воображаемом карибском диктаторе, обладающем чертами многих реальных людей, но большей частью списанном с венесуэльца Хуана Висенте Гомеса (президент и фактически диктатор Венесуэлы в 1909-1935 гг. - прим. пер.). Я сильно не продвинулся в написании романа, когда поехал в Гавану в качестве журналиста, чтобы присутствовать на публичном суде генерала Фульгенсио Батиста, осужденного военным судом по всем видам военных преступлений. Суд длился целую ночь на полном стадионе и в присутствии журналистов со всего мира. На закате генерал был приговорен к смерти и расстрелян несколько дней спустя.

Это был ужасный урок реальности, победившей непостоянство вымысла, который заставил меня изменить традиционную форму романа на душераздирающую и сложную, похожую на то, что мы пережили той ночью (например, старый диктатор на суде рассказал все о своей жизни за десять часов). Первые строки книги подсказал мне сам осужденный, когда поднялся на возвышение, ослепленный вспышками фотоаппаратов, и приказал: "Уберите с моего лица эти вспышки!" Очень скоро я понял свою ошибку. Внутренний монолог героя приговаривал мой роман к тому, что в нем будут только голос и размышления диктатора. Что же делать? В таких сомнениях я находился, когда меня сбил с ног феномен "Ста лет одиночества" и у меня больше не было времени ни на что.

Примерно в эти же года Карлос Фуэнтес (мексиканский писатель - прим. пер.) публично заявил о своей идее, чтобы каждый латиноамериканский писатель написал роман о диктаторе соответствующей страны для новой серии с общим заглавием "Отцы родины". Алехо Карпентьер (кубинский писатель - прим. пер.) опубликовал тогда роман "Превратности метода", Аугусто Роа Бастос (парагвайский писатель - прим. пер.) - "Я, Верховный". Мигель Отеро Сильва (венесуэльский писатель - прим. пер.) начал писать биографию своего соотечественника Хуана Висенте Гомеса, которую так и не закончил, а Хулио Кортасар собирал материалы о погибшей Еве Перон (дочь аргентинского диктатора Хуана Перона - прим. пер.). Сам Карлос Фуэнтес сказал мне, что готовил роман о генерале Антонио Лопесе де Сантана, который потерял всю Мексику и все золото Калифорнии в войнах с США и с царскими почестями захоронил собственную ампутированную ногу.

Единственной проблемой тех дней для меня было снова поймать нить своей жизни, так как самым сложным в романе "Сто лет одиночества" было не писать, а убрать его с верхней ступени моих предпочтений. Это происходило не по моей вине, а по вине новых читателей, которые ждали от меня побольше такой же литературы, как прежде, в то время как моя цель была другой: не повторяться. В поисках выхода из сложившейся ситуации в Барселоне я написал серию рассказов, которые по-настоящему были экспериментами в области литературной техники, структуры и стиля - я искал собственную формулу для моего романа о диктаторе. Два из этих рассказов - "Добрый фокусник, продавец чудес" и "Последнее путешествие корабля-призрака" - были уже довольно проработанными моделями того стиля, который мне был нужен.

Признаю, что поначалу это были дерзкие имитации монолога Марион Блум, героини романа "Улисс" Дж. Джойса. Но то, к чему я стремился, были не монологи одного человека, а "коллективные" монологи толпы, окружающие одинокий монолог диктатора. Вот и ответ на вопрос читателя: пунктуация в "Осени патриарха" - это лишь небольшое злоупотребление по сравнению с грубейшими нарушениями грамматических правил. Или, лучше сказать: простой выдох посреди фразы, сказанной разными людьми из толпы, использующими глаголы, которые меняют род, число, время и лицо в зависимости от предмета разговора, а не по правилам Андреса Бельо (венесуэльский писатель, блюститель "чистоты" языка - прим. пер.).

А зачем такая путаница? Чтобы объединить и уплотнить действие, без чего в книге было бы две или три тысячи страниц и она была бы более обрывистой и раздражительной. Вдобавок ко всему, у первого испанского издания книги - из-за типографских дефектов - во время чтения ломался переплет, что породило достойную шутку: "Прочитал "Осень..." страницу за страницей и зуб за зубом". Это был огромный промах издателей и книжных магазинов; к счастью, новое поколение сделало все как следует.

Габриэль Гарсиа Маркес. Загадка двух Чавесов

Источник: Страна.Ru

Колумбийский писатель, лауреат Нобелевской премии, вместе с Уго Чавесом совершил путешествие из Гаваны в Каракас за несколько дней до того, как 2 февраля 1999 года полковник занял пост президента Венесуэлы. Тогда Маркеc записал для журнала Cambio свои впечатления о полковнике, личность которого его заинтриговала. Опубликовано: Revista Cambio. Перевод: ИноСМИ.Ru.

Карлос Андрес Перес (Carlos Andres Perez) сошел с трапа самолета, прилетевшего из Давоса, когда сгустились сумерки, и очень удивился, увидев, что его встречает генерал Фернандо Очоа Антич (Fernando Ochoa Antich), министр обороны.

"Что произошло?" - заинтригованно спросил он. Министр успокоил его, приведя такие доводы, что президент поверил ему и даже не поехал во дворец Мирафлорес, а отправился в президентскую резиденцию Ла Касона. Он уже почти заснул, когда тот же самый министр обороны разбудил его, позвонив по телефону, и сообщил, что в Маракайбо восстали военные. Президент появился во дворце Мирафлорес одновременно с первыми залпами артиллерии.

Это было 4 февраля 1992 года. Полковник Уго Чавес Фриас (Hugo Chavez Frias), со священным трепетом относившийся к историческим датам, руководил восстанием из импровизированного командного пункта, оборудованного в Историческом музее Ла Планиси. Президент понял, что его единственный выход - найти поддержку народа, и направился в студию Venevision, чтобы оттуда обратиться к стране. Двенадцать часов спустя военный переворот провалился. Чавес сдался с условием, что ему тоже позволят обратиться по телевидению к народу. Молодой полковник-креол в берете десантника удивительно легко принял на себя ответственность за случившееся. Но его обращение стало политическим триумфом. Он провел два года в тюрьме, пока не был амнистирован президентом Рафаэлем Кальдерой (Rafael Caldera). Тем не менее многие из его сторонников и даже некоторые враги поняли, что речь, произнесенная им после поражения, была первым словом в избирательной кампании, приведшей его к посту президента республики меньше чем через девять месяцев после тех событий.

Президент Уго Чавес Фриас рассказывал мне эту историю в самолете Военно-воздушных сил Венесуэлы, перевозившем нас из Гаваны в Каракас две недели назад, за пятнадцать дней до того, как занял пост законного президента Венесуэлы, избранного народом. Мы познакомились с ним за три дня до этого разговора в Гаване, во время встречи с президентами Кастро (Castro) и Пастрана (Pastrana), и с первого момента меня поразила сила его тела, словно сделанного из железобетона. Он был исключительно приветлив и обладал креольской грацией чистокровного венесуэльца. Мы оба пытались встретиться еще раз, но этого не случилось по вине обоих, так что мы вместе отправились в Каракас, чтобы в самолете поговорить о его жизни и ее чудесах.

Это был хороший опыт для журналиста на покое. По мере того как он рассказывал мне о своей жизни, я открывал в нем личность, совершенно отличную от того изображения деспота, что создали для нас средства массовой информации. Это был другой Чавес. Который из них был настоящим?

В ходе предвыборной кампании самым жестким аргументом против него было его недавнее прошлое заговорщика и предводителя переворота. Но в истории Венесуэлы их было больше четырех. Начиная с Ромуло Бетанкура (Romulo Betancourt), которого - правомерно или нет - вспоминают как отца венесуэльской демократии, свергшего с поста Исайю Медину Ангариту (Isaias Medina Angarita), старого военного демократа, пытавшегося очистить свою страну ото всего, что напоминало о тридцати шести годах правления Хуана Висенте Гомеса (Juan Vicente Gomez). Следующего президента - новеллиста Ромуло Гальегоса (Romulo Gallegos) - сместил генерал Маркос Перес Хименес (Marcos Perez Jimenez), который почти одиннадцать лет держал всю власть в своих руках. В свою очередь ему пришлось уступить свой пост целому поколению молодых демократов, положивших начало самому долгому периоду правления избранных президентов.

Тот февральский переворот, похоже, стал единственной неудачей полковника Уго Чавеса Фриаса. Тем не менее он увидел в нем положительную сторону, бывшую, по его мнению, обратной стороной провидения. Такова его манера понимать удачу, таков его разум - или интуиция, или хитрость, или все что угодно: дуновение чуда, управлявшее всеми его поступками с того самого момента, как он пришел в этот мир в Сабанете, в штате Баринас, 28 июля 1954 года под знаком Льва - знаком власти. Ревностный католик, Чавес приписывает благосклонность своей судьбы чудодейственным силам шерстяной накидки-эскапуларио, которой уже больше ста лет; он носит ее с детства, и досталась она ему по наследству - от прадеда по материнской линии, полковника Педро Переса Дельгадо (Pedro Perez Delgado), которого он считает одним из своих героев-покровителей.

Его родители с трудом сводили концы с концами, работая учителями начальной школы, и он был вынужден помогать им, с девяти лет продавая сладости и фрукты, которые развозил на маленькой тележке. Иногда верхом на ослике он отправлялся в гости к своей бабушке по матери в Лос-Растрохос, соседнее селение, которое казалось всем городом, потому что там была маленькая электростанция, благодаря которой ночью на два часа давали свет. В этом же селении жила и повивальная бабка, что помогла появиться на свет ему и четырем его братьям. Его мать хотела, чтобы он стал священником - он же дальше служки не пошел, но звонил в колокол так красиво, что вся округа узнавала его по этому перезвону. "Это звонит Уго", - говорили они. Среди книг своей матери он нашел энциклопедию предсказаний, первая глава которой немедленно пленила его - "Как добиться успеха в жизни".

В действительности же она содержала перечень возможностей, из которых он испробовал почти все. Как художник, пораженный репродукциями с работ Микеланджело и Давида, он в двенадцать лет получил свою первую премию на региональной выставке. Как музыкант, обладавший красивым голосом и умевший играть на четырехструнной гитаре, он сумел стать незаменимым на праздновании дней рождения или пении серенад. Как бейсболист он стал принимающим на первой линии. Карьера военного в списке не значилась, и он никогда бы самостоятельно не додумался до того, чтобы ее избрать, пока ему не рассказали, что лучший способ попасть в Высшую лигу - поступить в военную академию в Баринасе. Вероятно, это было еще одним из чудес его накидки-эскапуларио, потому как именно в тот день вступил в действие план Андреса Белье (Andres Bello), согласно которому выпускники военных школ получили право поступать в академии.

Он изучал политические дисциплины, историю и марксизм-ленинизм. Он увлекся изучением жизни и произведений Симона Боливара (Simon Bolivar), старшего Льва, чьи обращения к народу он выучил наизусть. Но его первым сознательным конфликтом с реальной политикой стала смерть Сальвадора Альенде (Salvador Allende) в сентябре 1973 года. Чавес не понимал: почему, если чилийцы выбрали Альенде, чилийские военные собираются устроить переворот?

Некоторое время спустя капитан, командовавший его ротой, приказал ему следить за сыном Хосе Висенте Ранхела (Jose Vicente Rangel), считавшимся коммунистом. "Посмотри, какие трюки выкидывает жизнь, - говорит мне Чавес со взрывом хохота. - Сегодня его отец - мой министр иностранных дел". Еще большей иронией судьбы стало то, что по окончании академии он получил офицерскую саблю из рук президента, которого двадцать лет спустя попытался свергнуть, - Карлоса Андреса Переса.

- Кроме того, - сказал я ему, - вы его чуть не убили.

- Ни в коем случае, - запротестовал Чавес. - Идея заключалась в следующем: создать конституционную ассамблею и вернуться в казармы.

С самого начала я понял, что он прирожденный рассказчик. Цельный продукт венесуэльской народной культуры - созидательной и ликующей. Он хорошо чувствует время, а память его кажется сверхъестественной, позволяющей ему наизусть читать поэмы Неруды (Neruda), Уитмена (Whitman) и целые страницы из произведений Ромуло Гальегоса.

В достаточно юном возрасте он случайно узнал, что его прадед был не бродягой, как говорила его мать, а легендарным военным во времена Хуана Висенте Гомеса. Энтузиазм Чавеса был настолько велик, что он решил написать книгу, чтобы расчистить свою память. Он изучил исторические архивы и документы военных библиотек, проехал по всей области из селения в селение с охотничьей сумкой историка, пытаясь реконструировать приключения своего прадеда по воспоминаниям его современников, оставшихся в живых. С того самого момента он поместил его в свой алтарь героев и начал носить оберегающую накидку-эскапуларио, прежде принадлежавшую прадеду.

В один из тех дней Чавес случайно пересек границу по мосту через Арауку. Колумбийский капитан, обыскавший его сумку, обнаружил вещественные доказательства, которые позволили предъявить обвинения в шпионаже: фотоаппарат, диктофон, секретные документы, фотографии местности, военную карту с диаграммами и два разрешенных по уставу пистолета. Документы, как и полагается шпиону, могли быть фальшивыми. Допрос продолжался несколько часов и проходил в кабинете, единственным украшением которого был портрет Боливара на коне. "Я уже почти сдался, - поведал мне Чавес, - потому как чем больше я пытался ему все объяснить, тем меньше он понимал меня".

И так до тех пор, пока Чавесу в голову не пришла спасительная фраза: "Послушайте, капитан, что такое жизнь: всего лишь сто лет назад мы были единой армией, и тот, кто смотрит сейчас на нас с портрета, был нашим предводителем. Как я могу быть шпионом?"

Капитан, тронутый сказанным, принялся восхвалять великую Колумбию, и оба провели остаток ночи, распивая пиво обеих стран в одной из таверн Арауки. Утром следующего дня, страдая от головной боли, капитан вернул Чавесу его инструменты историка и, заключив его в объятья, простился с ним на середине пограничного моста.

"Именно тогда у меня появилось конкретная мысль, что в Венесуэле происходит что-то не так", - говорит Чавес. Он был назначен командиром расчета, состоявшего из тринадцати человек, и получил в свое распоряжение средства связи, чтобы ликвидировать последние укрытия боевиков. Однажды в дождливую ночь у него в лагере попросил убежища полковник разведки, руководивший солдатским патрулем и только что арестовавший нескольких боевиков. Около десяти часов, когда Чавес ложился спать, он услышал душераздирающие крики, раздававшиеся из соседнего помещения. "Это солдаты избивали арестованных бейсбольными битами, обернутыми в тряпки, чтобы не оставалось следов от ударов", - рассказал мне Чавес. Возмущенный, он потребовал от полковника, чтобы тот передал ему арестованных и отправлялся восвояси, потому как не был согласен с тем, чтобы кого-то подвергали наказанию в его лагере. "На следующий день мне пригрозили военным трибуналом за неподчинение старшему по званию, - рассказал Чавес, - но я всего лишь некоторое время находился под наблюдением".

Через несколько дней Чавес получил еще один урок, который затмил все предыдущие. Он покупал мясо для своего расчета, когда на площадке лагеря приземлился военный вертолет, доставивший тяжело раненных солдат, напоровшихся на засаду боевиков. Чавес взял на руки солдата, у которого было много пулевых ранений. "Не дайте мне умереть, лейтенант", - испуганно говорил он. Чавес с трудом смог положить его на повозку. Остальные семь солдат умерли. В ту бессонную ночь, лежа в гамаке, Чавес спрашивал сам себя: "Зачем я здесь? С одной стороны крестьяне, одетые в военную форму, пытают крестьян-боевиков, а с другой стороны крестьяне-боевики убивают одетых в зеленую форму крестьян. Сейчас, когда война уже закончилась, нет никакого смысла стрелять в других". В самолете, летевшем в Каракас, Чавес сказал мне: "Это было мой первый конфликт с действительностью".

На следующий день он проснулся с твердым убеждением, что его предназначение - создать движение. И он сделал это в возрасте двадцати трех лет, дав ему достаточно очевидное название - Боливарианская армия народа Венесуэлы. Члены и они же основатели движения - пять солдат и он в чине старшего лейтенанта.

- С какой целью? - задал я ему вопрос.

Очень просто ответил он:

- Чтобы быть готовыми на тот случай, если что-нибудь произойдет.

Год спустя, уже будучи офицером-десантником батальона в Маракайбо, он начал конспирировать по-крупному. Однако он пояснил мне, что использовал слово "конспирация" лишь в смысле, подразумевавшем привлечение добровольцев к общему делу.

Именно такой была ситуация, сложившаяся 17 сентября 1982 года, когда произошло непредвиденное событие, воспринятое Чавесом как решающий момент в его жизни. В то время он был уже капитаном второго полка десантников и помощником офицера разведки.

(Продолжение следует).

#

#

Габриэль Гарсиа Маркес. Софизмы для развлечения

Перевод с исп.: Борис Гершман. Источник: RevistaCambio.com

Ни для кого не секрет, что Ваше литературное творчество многое связывает с профессией журналиста. Вы сами несколько раз это отмечали. Думаю, что это причина, по которой вы подарили своим читателям рассказ (не утонувшего в открытом море), хронику (смерти, о которой все знали заранее) и известие (о похищении). Можно ли ожидать от Вас интервью и, если да, то с кем?

(вопрос читателя)

В общем, Ваш вопрос сводится к тому, собираюсь ли я написать книгу в форме интервью, ведь уже созданы рассказ, хроника и известие. Мой ответ нет. Однако, судя по письму, у Вас есть еще какие-то вопросы, которые Вы почему-то не задали. Будем считать, что они заданы. В начале хотелось бы добавить, что я написал 9 романов, 38 рассказов, более двух тысяч статей и заметок и бог знает сколько репортажей, хроник и аннотаций к кинофильмам. Всех их я создавал день за днем в течение шестидесяти лет одиночества, просто так, бесплатно, из удовольствия рассказывать истории. Короче говоря, у меня призвание и врожденные способности рассказчика. Как у деревенских сочинителей, которые жить не могут без историй. Правдивых или вымышленных не имеет значения. Для нас реальность - это не только то, что произошло на самом деле, но также и та реальность, которая существует лишь в рассказах. Однако чем больше я писал, тем хуже я различал журналистские жанры.

Я мысленно перечислил все жанры и сознательно упустил интервью, потому что всегда держал его в стороне. Тем не менее не узнать интервью невозможно: это основа основ, питающая всю журналистику. Но сама форма интервью, по-моему, не является жанром, как и аннотация в отношении кино. Волнует меня другое - плохая репутация интервью. Каждый думает, что может сделать интервью, и поэтому газеты превратились в место публичной казни, куда посылают начинающих с четырьмя вопросами и диктофоном, чтобы сделать из них журналистов. Интервьюируемый всегда будет пытаться говорить то, что хочет, и - что самое ужасное - под ответственность интервьюера. Который, в свою очередь, должен быть весьма хитрым и проницательным, чтобы понимать, когда ему говорят правду, а когда лгут. Это игра в кошки-мышки, которой люди пользуются, чтобы учиться. Или чтобы воспитывать вооруженных ручкой и диктофоном новичков, чья грубейшая ошибка состоит в том, что они ничего не боятся и идут на войну с пулеметами, заряженными магнитофонной лентой, не спрашивая себя, как далеко могут долететь пули.

Моей первоначальной журналистской и писательской задачей было выбрать жанр, который мне больше всего по вкусу. И я остановился на репортаже, который мне кажется самым естественным и полезным. Таким, который может быть не просто похож на жизнь, а может быть лучше нее. Он может быть похож на рассказ или повесть, но с одним отличием - священным и неприкосновенным: повесть и рассказ принимают безграничную фантазию, но репортаж должен быть правдой до последней точки. Даже если никто в это не верит.

Никогда люди не научатся с первого взгляда различать репортаж, хронику и повесть. Также не различает эти понятия и толковый словарь. Это демонстрация того, что определения журналистских жанров приближенные, неточные; но конечная цель каждого из этих жанров - донести до читателя все происшедшее до мельчайших деталей. Все они объединены одной целью сообщать, и задача журналистов даже не в том, чтобы их сообщения были правдой, а в том, чтобы в них верили. Вы (читатель - прим. пер.) упомянули, не называя полностью, три моих произведения (легко догадаться, какие именно). Взглянем на них с точки зрения жанра.

Для начала отметим, что "Хроника смерти, о которой все знали заранее" - это больше репортаж, нежели хроника. Это драматическое воссоздание публичного убийства моего друга детства, совершенного братьями его бывшей невесты, от которой жених отказался, узнав в первую брачную ночь, что она не девственница. Она обвинила моего друга в своем бесчестии, и ее братья зарезали его среди бела дня на городской площади. Тридцать лет я ждал, чтобы описать эти драматические события, свидетелем которых сам не был, потому что мать просила меня этого не делать, принимая во внимание взаимоотношения двух враждующих семей. Когда наконец я получил разрешение, эта история так живо представлялась мне, что не понадобилось даже обращаться ни к одному из бессчетных свидетельств. В действительности это не хроника - как я неудачно обозначил в заглавии - а исторический эпизод, защищенный от общественного любопытства и злых языков измененными именами героев, неуказанным местом действия, но с точностью воспроизводящий обстоятельства и события. Таким образом, было бы неправильным назвать его формальным репортажем; это просто четкий образец этого жанра.

"Известие о похищении" - это точное воссоздание ужасной истории, за которой в Колумбии наблюдали на протяжении двухсот шестидесяти двух дней, когда были последовательно совершены десять похищений известных людей с единственной целью: помешать Конституционной Ассамблее принять постановление об экстрадиции колумбийских преступников в Соединенные Штаты. Жанр этого произведения - чистый репортаж, так как все даты в нем правдивы и подтверждены. Однако заглавие можно "оправдать" тем, что это одна полная единая история - от начала и до конца. (Испанское название "Noticia de un secuestro" переводится как "Новость о похищении", поэтому Маркес в своей статье говорит именно о новости, а не об известии - прим. пер.)

"Рассказ не утонувшего в открытом море" больше похож на хронику, так как это запись личного опыта, повествование от первого лица - того человека, который это пережил. В действительности это было долгое интервью, тщательное, полное, которое я брал, зная, что оно не будет опубликовано без корректировки. Мне не нужно было ничего придумывать: я просто шел по лугу и выбирал лучшие цветы. Я говорю это в знак признательности уму, героизму и честности главного героя, которого справедливо можно назвать самым любимым потерпевшим кораблекрушение в стране.

Мы не пользовались магнитофонами, потому что даже лучшие из них в те времена были такими же большими и тяжелыми, как швейная машинка, а магнитная лента закручивалась, как волосы ангела. Хотя сегодня мы знаем, что диктофоны очень полезны для журналиста, никогда не нужно забывать о лице интервьюируемого, которое может сказать намного больше, чем его голос, а иногда просто противоположное. Я делал записи в школьной тетради, и это заставляло меня не терять ни слова из интервью, фиксировать любые мелочи. Благодаря этому, нам удалось разгадать причину кораблекрушения, о которой до этого не говорили: перегрузка палубы военного корабля плохо упакованными домашними приборами. Что же это было, если не изнурительное интервью, всего около двадцати часов переговоров, приблизивших нас к правде? Однако я знал все это лучше, нежели читатель, этот увлекательный рассказ живого человека.

Думаю, что журналистика нуждается не только в новой грамматике, но и в новой педагогике и этике, которая сближала бы ее со старшими литературными жанрами, такими как поэзия и драматургия. Со временем будет видно, смогут ли тогда колумбийские журналисты - среди стольких софизмов для развлечения - выбрать то, что действительно представляет собой репортаж.

Всеволод Багно. ОБ ОДИНОЧЕСТВЕ, СМЕРТИ, ЛЮБВИ И О ПРОЧЕЙ ЖИЗНИ

Данная статья - предисловие к собранию сочинений Г. Гарсиа Маркеса (изд-во "Симпозиум", 1997).

"Вся доброта, все заблуждения и все страдания его городка проникли в его сердце, когда он впервые в это утро глотнул воздуха - голубую влагу, наполненную петушиными криками". Эта фраза из рассказа "День после субботы", одного из лучших у Габриэля Гарсиа Маркеса, исполнена не только "голубой влаги", но - поразительным образом - чуть ли не всех ключевых для писателя понятий и слов: "доброта", "заблуждения", "страдания", "городок", "сердце", "петушиные крики". Будем считать, что "тем утром" было появление на свет 6 марта 1928 года в городке Аракатака в прикарибской зоне Колумбии, в семье телеграфиста Габриэля Элихио Гарсиа, женатого на Луисе Сантьяго Маркес Игуаран, мальчика Габо. Мальчика, оставленного вскоре на попечение деда, отставного полковника Николаса Рикардо Маркеса Мехиа Игуаран и бабки, Транкилины Игуаран Котес, приходившейся мужу двоюродной сестрой.

Роман "Генерал в своем лабиринте", одна из последних книг Гарсиа Маркеса, сопровождается нечастыми в таких случаях словами благодарности людям, помогавшим писателю своими знаниями и своими советами. Однако здесь же подспудно выражена и главная благодарность - малой, а значит, и необъятной родине, коль скоро речь идет о художнике: "Карибское побережье, на котором мне посчастливилось родиться". Как впоследствии не раз признавался Гарсиа Маркес, первые годы своей жизни он провел зачарованный окружающей реальной жизнью, казавшейся ему тогда фантастичнее обширного мира его воображения, жадно вбирая в себя не только стоистическую философию деда, ветерана гражданских войн рубежа XIX-XX веков, и побасенки бабки и теток, но и магию реальной действительности. Дело, конечно же, было не только в конкретном городке, давшем будущему писателю точку отсчета и послужившем точкой опоры, но и в удивительном мире Карибского Средиземноморья, мало чем уступающего, а в чем-то и превосходящего то Средиземное море, которое не перестаем воспевать и познавать мы, люди Старого Света.

На островах Карибского моря (Куба, Ямайка, Гаити), в культуре народов и стран, возникших и обосновавшихся в его прибрежной зоне (Мексика, Никарагуа, Гватемала, Колумбия, Венесуэла) произошла встреча трех рас, трех культур: индейской, европейской и африканской, - сплав многих религий и верований, удивительный западно-восточный синтез. Вспомним также, что, помимо индейцев, потомков испанцев, - начиная с самых первых, попавших из одного Средиземноморья в другое вместе с Колумбом, - и негров, завозимых сюда бесконечным потоком из разных зон Африки, побывали здесь в разное время и обосновались французы, португальцы, голландцы, англичане, арабы. Наконец, Карибский бассейн стал местом встречи не только трех рас и трех цивилизаций, но и чуть ли не одновременным стыком, зачастую трагическим, патриархального общества и менталитета со средневековым, капиталистическим и социалистическим. Стоит ли удивляться, что место этого синтеза стало, по словам Гарсиа Маркеса, землей необузданного, горячечного воображения, землей химерического и галлюционирующего одиночества.

В одном из интервью Гарсиа Маркес сказал, что приверженность карибского мира к фантастике окрепла благодаря привезенным сюда африканским рабам, чье безудержное воображение сплавилось с воображением индейцев, живших здесь до Колумба, а также с фантазией андалусцев и верой в сверхъестественное, свойственной галисийцам. Источники мифологизма гватемальца Астуриаса, кубинца Карпентьера, мексиканца Рульфо или колумбийца Гарсиа Маркеса, которых были лишены такие писатели Ла-Платы, как Кортасар или Онетти, - культура индейцев майя и ацтеков и негритянско-мулатского населения Антильских островов, бытовой народный католицизм. Все они осуществили мифологизацию житейских ситуаций, типов и даже языка того народа, к которому принадлежали. Однако общий мифологический фон не стирает различий. Так, питательная среда чудесной реальности Гарсиа Маркеса - бытовое "магическое" сознание, формируемое местными и семейными поверьями, устными рассказами, "молвой", а не освященное многовековой традицией, легендами и мифами, как у Астуриаса.

"Сто лет одиночества" - это целостное литературное свидетельство всего, что так или иначе затрагивало меня в детстве. В каждом герое романа есть частица меня самого", - признавался Гарсиа Маркес. Еще, пожалуй, существеннее, что в воспоминаниях детства - истоки правдоподобной фантастике писателя, его удивительной способности рассказывать невероятные веши с естественным выражением лица. В высшей степени красноречивы воспоминания Гарсиа Маркеса об одной из его тетушек: "Это была необыкновенная женщина. Она же - прототип героини другой странной истории. Однажды она вышивала на галерее, и тут пришла девушка с очень необычным куриным яйцом, на котором был нарост. Уж не знаю почему, этот дом был в селении своего рода консультацией по всем загадочным делам. Всякий раз, когда случалось что-то, чего никто не мог объяснить, шли к нам и спрашивали, и, как правило, у тети всегда находился ответ. Меня восхищала та естественность, с которой она решала подобные проблемы. Возвращаюсь к девушке с яйцом, которая спросила: "Посмотрите, отчего у этого яйца такой нарост?" Тогда тетя взглянула на нее и ответила: "Потому что это яйцо василиска. Разведите во дворе костер". Костер развели и сожгли это яйцо. Думаю, эта естественность дала мне ключ к роману "Сто лет одиночества", где рассказываются вещи самые ужасающие, самые необыкновенные, с тем же каменным выражением лица, с каким тетя приказала сжечь во дворе яйцо василиска, которого она себе не могла даже вообразить"(*1).

На вопрос, заданный в 1979 году в редакции журнала "Латинская Америка": "Во что вы верите: в магический реализм или в магию литературы?", - Гарсиа Маркес ответил: "Я верю в магию реальной жизни". Ответ абсолютно точный, одновременно сближающий писателя с его современниками и единомышленниками, создателями магического реализма или заклинателями слов, чародеями вымысла, и показывающий его уникальное место в общем потоке. Реальная жизнь магии реальной жизни - по-видимому, так могла бы быть определена задача, которую писатель перед собой поставил. Однако начинал он в ранних рассказах сборника "Глаза голубой собаки" с чистой магии, которую вскоре сменила ориентация в повестях "Палая листва", "Полковнику никто не пишет" и "Недобрый час" на реальную жизнь без каких бы то ни было писательских ухищрений.

Эпоха диктует писателю свои законы - идеологические, эстетические, тематические, жанровые. Однако не только незнание законов не избавляет от наказания за их нарушение, но и знание этих законов вовсе не обязывает, коль скоро речь идет о великом писателе, к неукоснительному их соблюдению. Становление Гарсиа Маркеса как писателя совпало с эпохой виоленсии (насилия) в истории его страны, долгих лет полицейского разгула, столь типичного для диктаторских, военных режимов Латинской Америки. Сказывалось и наследие банановой лихорадки, хищнической деятельности в Колумбии, да и в других странах Карибского бассейна американской Юнайтед фрут компани. Банановая лихорадка нагнала в такие городки, как родная писателю Аракатака - Макондо его книг - "палую листву", отребье, человеческую гниль. Насилие и беззакония - питательная среда всеобщей озлобленности, которая постепенно сливалась в единый "хор озлобленных людей", как применительно к повести "Недобрый час" писал Марио Бенедетти. Между тем Гарсиа Маркес не раз подчеркивал, что его интересует не "становление инвентаря мертвецов и описание методов насилия", а "корни этого насилия, причины этого насилия и прежде всего последствия насилия для тех, кто выжил". Природа его таланта такова, что он отразил не столько сами беззакония, сколько этот единый хор недоброго сознания, раз и навсегда вошедший в его творчество.

Талантливый провинциальный юноша становится репортером, реагируя в своих очерках на происходящее, но вместе с тем, параллельно, начитывая западноевропейских и американских авторов (Кафка, Вирджиния Вулф, Фолкнер), прививавших иммунитет против прямой ангажированности. В то же время работа репортером прививала вкус к лаконизму - в стиле мышления, в построении фразы и в выборе жанров. Такие маленькие шедевры Гарсиа Маркеса, как рассказ "Искусственные розы" или повесть "Полковнику никто не пишет" прекрасное тому подтверждение.

Повесть "Полковнику никто не пишет" не принесла писателю славы. Более того, не только такие тонкие ценители его творчества и глубокие его истолкователи, как Марио Варгас Льоса, но и сам Гарсиа Маркес на волне поистине сказочной популярности романа "Сто лет одиночества" готовы были считать ее, наряду с многочисленными репортажами, рассказами и повестями, чем-то если не второстепенным, то предваряющим. "Этот мир - согласно Варгасу Льосе - несмотря на свою сцементированность, жизненность и символичность, страдал, однако, недостатками, которые мы сегодня, оглядываясь назад, обнаруживаем благодаря роману "Сто лет одиночества": он был непритязателен и скоротечен. Все в нем билось за право расти и развиваться: люди, вещи, чувства и мечты означали больше, чем казалось на первый взгляд, потому что словесная смирительная рубашка сковывала их движения, отмеряла число их появлений, опутывала в тот самый момент, когда они готовы были выйти из себя и взорваться в неуправляемой, головокружительной фантасмагории"(*2).

Должны были пройти годы, чтобы Гарсиа Маркес, как бы спохватившись и восстав против перспективы остаться навсегда гениальным автором одной единственной книги, стал настойчиво повторять, что "Полковнику никто не пишет" - лучшая его книга. Как известно, писателям в этом смысле верить и можно и нельзя: эстетическое чутье не позволяет слукавить, а сегодняшние творческие задачи порождают сдвинутую перспективу. Однако повесть "Полковнику никто не пишет" действительно навсегда останется в истории мировой литературы, вызывая восторг даже тех, кто не приемлет сочного изобилия "Ста лет одиночества". Ценители творчества Гарсиа Маркеса никогда не спутают интонацию повести "Полковнику никто не пишет" с тональностью других повестей писателя - "Палая листва" и "Недобрый нас" - написанных в те же годы, проникнутых теми же мотивами эпохи виоленсии и проникнутых той же атмосферой недоброго сознания. Поединок одинокого человека с небытием и кажущейся бессмысленностью человеческого существования, старик, который не носит шляпы, чтобы ни перед кем ее не снимать, полковник, бросающий вызов неминуемому поражению, - такого персонажа и такой коллизии не знала современная Гарсиа Маркесу литература, да и в творчестве самого писателя подобная коллизия осталась непревзойденной, поскольку культура накапливается, а не преодолевается. Далеко не случайно повесть "Полковнику никто не пишет" часто сравнивают с повестью Хемингуэя "Старик и море". Их роднит и немногословное совершенство языка и стиля, и трагический оптимизм героев, та философия, носителями которой являются несломимые старики американского и колумбийского писателей.

У любого писателя творческая родина всегда - малая. А он уже наделяет ее вселенским масштабом, дает ей вселенское измерение, видит в ней модель мироздания. Даже у Хорхе Луиса Борхеса, обосновавшегося в мировой культуре всех времен и народов, с его космополитическим размахом - это окраины Буэнос-Айреса. Гарсиа Маркес наделяет вселенским масштабом свою малую родину - городок Аракатаку, в котором он родился, городки и селения различных провинций Колумбии, которые он, будучи репортером, исколесил вдоль и поперек, Карибское средиземноморье, неотъемлемой частью которого она являлась, и наконец, это - Латинская Америка, непременный и единый духовный ориентир для любого из творцов нового латиноамериканского романа, в каком бы медвежьем углу ее они ни родились. Между тем для нас, читателей, этой малой родиной Гарсиа Маркеса стало Макондо, вымышленный городок, в котором обитают герои писателя. Макондо, согласно Марио Бенедетти, соконтинентному собрату по перу Гарсиа Маркеса, пресловутое Макондо, находящееся в Колумбии, - это, в конечном счете, что-то вроде необъятной и в то же время предельно сжатой латиноамериканской земли, где в яркой и самодвижущейся метафоре Гарсиа Маркес конструирует почти континентальное по масштабам состояние человеческой души.

"Фолкнер научил меня описывать Америку", - признавался Гарсиа Маркес. Мир Йокнапатофы и мир Макондо во многом сходны, не в последнюю очередь потому, что Йокнапатофа, согласно Гарсиа Маркесу, - неотъемлемая часть Карибского средиземноморья и вообще Карибского мира, что, кстати говоря, вполне доказуемо с географической точки зрения. У созданного воображением Фолкнера округа Йокнапатофа, расположенного на юге США, есть, утверждает Гарсиа Маркес, выход к Карибскому морю.

Если верить Гарсиа Маркесу, "Сто лет одиночества" были первой книгой, которую он задумал в семнадцать лет, но тогда не осилил, хотя и написал первый абзац - тот самый, которым начинается роман. Уже там речь идет о Макондо, городке, к которому он будет возвращаться снова и снова, как бы измеряя его мерой своего творческого роста, доверяя ему свои замыслы. "Упорная повторяемость образов, - пишет В. Б. Земсков, - странно выглядевшая со стороны, была сигналом продолжавшейся работы над всеохватным романом, где возник бы законченный и исчерпывающий образ - образ своего клочка земли, величиной с почтовую марку и равного всему миру"(*3).

Не модель ли будущих "Ста лет одиночества" видна в двух столь полярных - от первых дней творения до последних - описаниях городка, обнаруживаемых в повести "Палая листва": "Макондо было для моих родителей обетованной землей, миром и благоденствием"; "Как будто Бог объявил, что Макондо больше не нужно, и бросил его в угол, где валяются города и села, переставшие приносить пользу вселенной". Однако уже в этих, ранних приближениях, заложена отгадка рока, преследующего городок и его обитателей: отчужденность, озлобленность, душевная черствость, нравственная гангрена, недоброе сознание, пронизывающее собой все и вся там, где никто никого не любит. Оставалось лишь доказать, что, если не преодолеть этой отчужденности, рок будет преследовать людей, несмотря ни на что, вопреки логике и невзирая на самые неожиданные сочетания чувств, самые восхитительные порывы и самые невиданные дарования.

В романе "Сто лет одиночества", опубликованном в 1967, - несколько измерений, и читать его, разумеется, можно no-разному. Столетие - как исторический, культурный, жизненный, метафизический цикл? Ну что же, до любого прочтения, предваряя его, можно сказать, при этом вовсе не лукавя, что и такой подход вполне допустим.

Есть в романе и сто лет новой истории Колумбии: от мерной четверти прошлого столетия, когда страна освободилась от испанского владычества, до конца первой трети нашего века, когда проходят массовые расстрелы забастовщиков.

Есть и парабола долгой человеческой жизни, чарующе-беспечной и мятущейся одновременно, и в последнюю минуту прозревающей собственное предназначение, заложенное в самом рождении.

Есть в романе и антично-библейский подбой, мифологически бездонный и карнавально травестированный, как это было замечательно доказано если еще не ста годами, то уже четвертью столетия одиноких творческих озарений многих и многих колумбийских, русских, французских, испанских и бог знает каких еще ценителей творчества Гарсиа Маркеса по обе стороны Атлантики. Мотивы рока, ключевого в древнегреческой трагедии, инцеста, грехопадения, потопа, апокалипсические ноты последних страниц романа несут огромную нагрузку, тем более что каждый из них как бы удваивается, поскольку подвергается смеховому переосмыслению. Даже в таком, казалось бы, сочиненном и органичном для романа эпизоде, как истребление семнадцати сыновей Буэндиа, оживает древнегреческий миф о Ниобе, ставшей символом надменности и в то же время невыносимого страдания, на глазах у которой Аполлон и Артемида поражают стрелами всех ее детей.

Если "Дон Кихот" - это Евангелие от Сервантеса, то "Сто лет одиночества" - это Библия от Гарсиа Маркеса, история человечества и притча о человечестве от Хосе Аркадио Буэндиа и Урсулы Игуаран, совершивших грехопадение, впрочем, "по настоянию мужчины", и до Апокалипсиса исчезнувшего в вихре Макондо. Вспомним, что вследствие "губительной и заразной болезни - бессонницы" Хосе Аркадио Буэндиа как новый Адам, обмакнув в чернила кисточку, сначала надписал каждый предмет в доме "стол", "стул", "часы", "дверь", "стена", "кровать", "кастрюля", а затем отправился в загон для скота и в поле и пометил там всех животных, птиц и растения: "корова", "козел", "свинья", "курица", "маниока", "банан". Круговорот в семье Буэндиа, бессмысленное топтание на месте при неумолимом продвижении к трагическому финалу и даже постоянная повторяемость одних и тех же имен при все новых их комбинациях ("Ведь карты и собственный опыт открыли ей, что история этой семьи представляет собой цепь неминуемых повторений, вращающееся колесо, которое продолжало бы крутиться до бесконечности, если бы не все увеличивающийся и необратимый износ оси") - все это возвращает нас к мудрости Экклезиаста. Самое поразительное в приведенных выше словах Пилар Тернеры - то, что в них вскрыт общий закон "слоистости мифов", их предрасположенности к повторениям, но не буквальным, при почти бесконечном числе слоев. С другой стороны Атлантики примерно в то же время тот же закон почти теми же словами сформулировал Клод Леви-Строс: "Миф будет развиваться как бы по спирали, пока не истощится интеллектуальный импульс, породивший этот миф"(*4).

И все же вопреки круговороту, обессмысливающему все порывы мужчин и всю домовитость женщин, "Сто лет одиночества" - это книга о том, что "время есть", и написана она благодаря тому, что "время есть", на том отрезке, который колеблется между "времени не было" и "времени не будет". Не случайно ключевым в романе оказывается мотив времени - реального, текучего и подвижного образа вечности. Как писал замечательный русский философ В. Н. Ильин, "повесть о начале мира есть не история, а метаистория, т.е. символическое изображение того, что было до истории и что лежит в ее основе. Равным образом и Апокалипсис есть видение конца истории и перехода к заисторическому сверхбытию. "Времени не было", "времени не будет" - вот как вкратце можно определить тему "начала" - Книги Бытия и тему "конца" Апокалипсиса, возвышающихся над современным историческим "время есть"" (*5).

Роковое, неодолимое влечение друг к другу тетки и племянника подводит черту под длинной чередой рождений и смертей представителей рода Буэндиа, неспособных прорваться друг к другу и вырваться к людям из порочного круга одиночества. Род пресекается на апокалипсической ноте и в то же время на счастливой паре, каких не было еще в этом роду чудаков и маньяков. В этой связи нелишне вспомнить, что горестно утверждал, проповедовал и от чего предостерегал Н. А. Бердяев: "Природная жизнь пола всегда трагична и враждебна личности. Личность оказывается игрушкой гения рода, и ирония родового гения вечно сопровождает сексуальным акт"(*6). Трудно отделаться от ощущения, что перед нами не одно из возможных толкований романа Гарсиа Маркеса, между тем написано это было русским философом еще в 1916 году. Отметим попутно, что последняя нота "Ста лет одиночества" - не пустой звук для русского, точнее, петербургского сознания. "Петербургу быть пусту" ключевой мотив мифа о Петербурге, выстраданного староверами и переозвученного Достоевским и символистами. Миф о городе, который исчезнет с лица земли и будет стерт из памяти людей.

Роман мог бы называться и иначе - без слова "одиночество", - и тем не менее трудно назвать другую тему, которая столь же неодолимо влечет писателя и пронизывает все творчество Гарсиа Маркеса, как неизбывное одиночество его героев. Тема одиночества сродни повторяющемуся музыкальному мотиву в бесконечной симфонии его творчества. Однако лишь в романе "Сто лет одиночества" эта тема становится центральной и, как бы разбившись на тысячи осколков, придает каждому из его персонажей свое, непохожее на других, но столь же одинокое лицо. Одиночество смерти, о котором поведал Мелькиадес ("Он действительно побывал на том свете, но не мог вынести одиночества и возвратился назад"), одиночество власти, подчинившее себе одного из самых одаренных в роду Буэндиа - Аурелиано ("Заплутавшись в пустыне одиночества своей необъятной власти"), одиночество старости, в которое на долгие годы погрузилась самая обаятельная из героинь - прародительница Урсула ("в лишенном света одиночестве своей глубокой старости"), одиночество неприступности, жертвой которого стала Амаранта ("Амаранта заперлась в спальне, чтобы до самой смерти оплакивать свое одиночество"), - каждый из героев романа настолько неповторим и ярок, что оказался способным на свой путь и свою долю. Пустыня одиночества, по которой они бесцельно бродят, твердая его скорлупа, которую они пытаются продолбить - ключевые мотивы романа и постоянные напоминания об их неспособности к теплу и солидарности, о чем, уже по выходе романа, отвечая на недоуменные вопросы журналистов, неоднократно говорил сам Гарсиа Маркес. Есть, впрочем, в разговоре об одиночестве и точка отсчета - творческая, коль скоро неизбежное одиночество творца, имеем ли мы мужество в этом себе признаться или нет, лежит в основе того таинства, которому обречен художник и которым он одаривает читателя. Гарсиа Маркес этим мужеством обладает. В интервью, данном в 1979 году Мануэлю Перейре, корреспонденту журнала "Bohemia", он сказал: "Считаю, что если литература - продукт общественный, то литературный труд абсолютно индивидуален и, кроме того, это самое одинокое занятие в мире. Никто не может тебе помочь написать то, что ты пишешь. Здесь ты совершенно один, беззащитен, словно потерпевший кораблекрушение посреди моря". И уже совсем недавно, в 1992 году, в предисловии к сборнику "Двенадцать странствующих рассказов" он снова вернулся к теме процесса писания, требующего величайшего самоуглубления и одиночества, какое только можно себе представить.

Далеко не случайно первоначально Гарсиа Маркес хотел дать своему роману, известному как "Сто лет одиночества", который никак не мог осилить и все откладывал для лучших времен, другое название - "Дом". Жизненный цикл, отведенный роду Буэндиа, неуклонно движется к своему концу, по мере того как приходит в запустение Дом . Он приходит в упадок и разрушается, несмотря на все титанические и безуспешные попытки дряхлеющей Урсулы противостоять этому процессу, неумолимо надвигающемуся итогу. В доме не хватало тепла, не хватало его, в сущности, даже Урсуле, и все его многочисленные обитатели действительно лишь обитали в нем, а не жили. Вспомним Арсения Тарковского: "Живите в доме и не рухнет дом". Любопытно, что уже в самых первых рассказах Гарсиа Маркеса явственна эта тема - тема проклятого дома и обреченности семьи, неспособной остановить бег времени.

Проклятие дома - необоримый страх породнившихся родственников обрести хвостатое потомство, с хрящевыми крючками и кисточками на конце. Дабы обмануть судьбу, Урсула, прародительница, вообще готова была отказаться от продолжения рода. Да и потом, убеждаясь, что расплата все откладывается, она, тем не менее, то и дело ужасалась по крайней мере четырем смертным грехам, подчинившим себе членов ее семейства: война, бойцовые петухи, дурные женщины, бредовые идеи. Испепеляющие страсти и бредовые идеи оказываются сердечными и душевными свиными хвостиками, появления которых так опасалась Урсула и о появлении которых - и прежде всего у своего сына, Аурелиано - она, в сущности, догадалась. Далеко не случайно мы читаем о герое, которому пришлось развязать тридцать две войны, нарушить все свои соглашения со смертью и открыть в конце концов преимущества простой жизни, что он "вывалялся, как свинья в навозе славы". "Ты поступаешь так, закричала ему его мать, когда узнала, что он отдал приказ расстрелять своего друга, - словно родился со свиным хвостом". В этом хрупком и прекрасном мире чудаков, анахоретов и смутьянов все его обитатели родились со свиными хвостиками. Все они, каждый по-своему, вывалялись в навозе, кто славы, как Аурелиано, кто неприступности, как Амаранта, кто жестокости, как Аркадио, кто прожорливости и мотовства, как Аурелиано Второй, кто изнеженной извращенности, как Хосе Аркадио.

Творчество Гарсиа Маркеса пронизывает собой народное мировидение, вековая мудрость то и дело дает о себе знать. Но одновременно дает о себе знать и коренное отличие: мудрость Гарсиа Маркеса одновременно и вековая, и сегодняшняя. Так, в фольклоре индейского племени чиригуано есть любопытнейшее сказание о великом потопе: "Чтобы досадить истинному богу, Агуара-Тунпа поджег все прерии в начале или в середине осени, так что вместе с растениями и деревьями, погибли и все животные, от которых в те времена зависело существование индейцев ... Он наслал ливень на землю, надеясь потопить в воде все чиригуанское племя, и чуть было не преуспел в этом. К счастью, чиригуано удалось расстроить его план. Действуя по внушению истинного бога Тунпаэтэ, они отыскали большой лист падуба и посадили на него двух маленьких детей, мальчика и девочку, рожденных от одной матери, и пустили этот маленький ковчег с его драгоценным грузом плыть по воде. Дождь лил потоками, вода поднялась и затопила всю землю, все чиригуано утонули; спаслись только двое детей на листе падуба. Наконец дождь прекратился, и вода спала, оставив после себя огромные пространства вонючего ила ... Со временем дети выросли, и от их союза произошло все племя чиригуано"(*7).

Замысел Гарсиа Маркеса, как бы подхватывая некоторые из мотивов этого мифа, в то же время очевиднейшим образом полемически заострен. И если народное сознание выпестовало миф-предостережение против стихии - не столько природной, сколько стихии зла, бушующей в крови людей, - с ключевым мотивом спасения и союза двух детей, рожденных от одной матери, то колумбийский писатель идет дальше и не оставляет иллюзий.

Но является ли роман "Сто лет одиночества" мрачной притчей о человечестве? Конечно же нет, несмотря на апокалипсические ноты финала, на мифологический размах обобщений, на всю серьезность разговора о смысле человеческой жизни, несмотря на то, что роман, без сомнения, прозвучал как предостережение. И трагизму, и серьезности разговора, и предостережению, и апокалипсическим нотам в романе Гарсиа Маркеса неизменно сопутствует смех. В одном из интервью Гарсиа Маркес сказал: "Когда-нибудь мы возьмемся за разбор "Ста лет одиночества", повести "Полковнику никто не пишет", "Осени патриарха" и тогда увидим, сколько шуток, забав, веселья, радости работы заложено в этих книгах, потому что нельзя создать ничего великого ни в литературе, ни в чем-либо вообще, если не испытывать счастья, создавая это, или по крайней мере не считать это средством достижения счастья". Поэтому с таким же успехом можно сказать, что смеху, шуткам, игре, розыгрышам в творчестве Гарсиа Маркеса сопутствует серьезность разговора о вечных, неразрешимых вопросах, о человеческом предназначении. Нелишне вспомнить, что Достоевский считал самой грустной книгой, созданной гением человека, "Дон Кихота", одну из самых веселых книг мировой литературы, кстати говоря, бесконечно любимой Гарсиа Маркесом. Именно об одной из самых веселых книг в мировой литературе сказаны эти замечательные слова: "Во всем мире нет глубже и сильнее этого сочинения. Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, это самая горькая ирония, которую только мог выразить человек, и если б кончилась земля, и спросили там, где-нибудь, людей: "Что вы, поняли ли вы вашу жизнь на земле и что об ней заключили?" - человек мог бы молча подать "Дон Кихота": "Вот мое заключение о жизни и - можете ли вы за него осудить меня?"" (*8).

Более того, разговору об исчезновении с лица земли рода Буэндиа, "ибо тем родам человеческим, которые обречены на сто одиночества, не суждено появиться на земле дважды", смех сопутствует еще и потому, что, вопреки исчезновению, смех издавна способствует переходу из смерти в жизнь. "Мы видели, - утверждал В. Я. Пропп, - что смех сопровождает переход из смерти в жизнь. Мы видели, что смех создает жизнь, он сопутствует рождению и создает его. А если это так, то смех при убивании превращает смерть в новое рождение, уничтожает убийство. Тем самым этот смех есть акт благочестия, прекращающий смерть в новое рождение"(*9).

Мифопоэтическая картина мира и мифологические корни абсолютно явственны как в "Ста годах одиночества", так и в изданном пятью годами позже сборнике рассказов "Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке", и в "Осени патриарха". Народная картина мира заявляет о себе и в смешении библейских ассоциаций с языческими, и во всесилии многоликой молвы, и в устойчивости предрассудков, и в консервативности местных преданий. Движение от грехопадения к Страшному Суду оборачивается движением по кругу, по закону вечного возвращения. Вновь приходит на ум прежде всего Урсула, более других выражающая авторскую точку зрения (не будем забывать, что частица автора есть во всех его героях): "вновь содрогнулась она при мысли, что время не проходит, а снова и снова возвращается, словно движется по кругу". Между тем, как это ни парадоксально, мир саги о роде Буэндиа действительно во многом ближе мифологическому сознанию, чем мировидению европейских писателей XIX столетия. Прекрасное определение отличии мифа от фантастической литературы нового времени дал Я. Э. Голосовкер: "У Гоголя шаровары в Черное море величиной - только троп, гипербола. В мифе это были бы, действительно, шаровары величиной в Черное море"(*10). Добавим от себя, что шаровары величиной в Черное море можно на каждом шагу встретить у Гарсиа Маркеса на побережье моря Карибского.

Однако Гарсиа Маркес дает новую жизнь не только бытовому магическому сознанию, но и полузабытому в Европе наивному, пестрому, нравственно безупречному миру лубка. В его книгах 1960-х - 1970-х годов, принесших писателю мировую известность, оживает простодушная сказочность русского лубочного романа XVIII-XIX веков, немецких народных книг XVI-XVII веков, испанского рыцарского романа XVI столетия.

Еще в XIX столетии популярность лубочных книг была поразительна. В России в конце прошлого века ежегодно выходило около сотни новых книг, не говоря уже о бесчисленных переизданиях, а суммарный тираж литературы этого типа превышал четыре миллиона экземпляров. Сын Льва Толстого, Сергей Львович, вспоминал, что его отец "любил предлагать такую загадку: кто самый распространенный писатель в России? Мы называли разные имена, но он не удовлетворялся ни одним из наших ответов. Тогда мы его спросили: кто же самый распространенный писатель в России? Он ответил: Кассиров"(*11). Речь шла об одном из корифеев литературного лубка, книги которого расходились куда большими тиражами, чем произведения самого Толстого, Лескова или Тургенева.

В чем же секрет притягательности для народного читателя подобных книг? Лубок - это круто замешанная смесь народного мироощущения, предельно точных и живых деталей народного быта, суеверий, потребности в чуде и вполне реалистической веры в него, детской страсти к преувеличениям, дилетантской, но вполне оправданной в массовой культуре мешанины из элементов истории и культуры разных эпох и народов, незатухающего интереса к болевым, вечным темам: любви, смерти, справедливости, благородства. Для лубка характерны увлекательность, доступность, узнаваемость чувств и мыслей. В то же время лубочный роман непременно расширял горизонты своих читателей и давал ответы на мировоззренческие вопросы. Разве не напоминают своей стилистикой сами заглавия рассказов сборника "Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке" заглавия таких знаменитых лубочных романов, как История о храбром рыцаре Францыле Венциане и прекрасной королеве Ренцывене", "Гуак, или непреоборимая верность", "Гистория о Барбосе Гишпанском, который разорял по научению Францышка Францыю". Почти буквальной параллелью к многочисленным историям, рассказанным в "Ста годах одиночества", является, например, текст одной из русских лубочных картинок XVIII века: "Копия из гишпапского местечка Вигоса от 6 апреля. Фустинского села рыбаки поймали чудища морское или так называемого водяного мужика, с великим трудом насилу его в неводе на берег вытащили; сие удивительно еще мало, и видимое монструм или морское чудо имеет с головы до ног..."

Модели лубочного менталитета и повествования у Гарсиа Маркеса бесчисленны. Приведем два выбранных наугад пассажа: "Полковник Аурелиано Буэндиа поднял тридцать два вооруженных восстания и все тридцать два проиграл. У него было семнадцать детей мужского пола от семнадцати разных женщин, и все его сыновья были убиты один за другим в одну-единственную ночь, прежде чем старшему исполнилось. тридцать пять лет. Сам он уцелел после четырнадцати покушений на его жизнь, семидесяти трех засад, расстрела и чашки кофе с такой порцией стрихнина, которая могла бы убить лошадь" ("Сто лет одиночества"); "Гляди, что здесь, мать! видишь? вот живая сирена в аквариуме, вот заводной ангел в натуральную величину - он будет летать по комнатам и звонить в колокольчик; вот океанская ракушка, видишь, какая громадная, но если приложить ее к уху, то услышишь не шум океана, как это бывает с обыкновенными ракушками, а мелодию нашего национального гимна! Славные вещицы, не правда ли, мать?" ("Осень патриарха"). Разница лишь в том, что, если в лубочных картинках и романах философия чрезмерностей и поэтика гипербол - неосознана и наивно-стихийна, то у Гарсиа Маркеса она внесена в ткань произведения волей большого художника.

"Сто лет одиночества" - это лубочный роман, написанный великим писателем. Чтобы получить об этом эстетическом феномене более полное знание, можно представить себе лубочный роман XVIII века, написанный Стерном, и лубочный роман XIX века, написанный Гоголем. Воспользовавшись великими преимуществами лубка, третируемого крупными писателями, Гарсиа Маркес, победоносно вторгшись на территорию массовой литературы, создал истинно народные книги.

В этом сходстве - причина столь поразительной и быстрой популярности "Ста лет одиночества" в самых различных странах, поскольку лубочное сознание интернационально. Поэтому же чудесная реальность "Ста лет одиночества" имела куда больше почитателей и просто читателей, чем трезвая реальность повести "Полковнику никто не пишет". Отсюда же, кстати говоря, вполне оправданная тревога писателя и потребность исправить явную несправедливость к повести о старом полковнике.

Гениальная книга - тяжелое испытание для любого писателя, поскольку немедленно возникает подозрение в счастливой случайности. Для великого писателя это испытание всегда сопряжено с потребностью в творческом поиске, к которому почитатели его таланта, ожидающие новых встреч с уже известным и полюбившимся, относятся подчас весьма агрессивно. Гарсиа Маркесу удалось пройти оба испытания. Новые книги, не затмив "Ста лет одиночества", подтвердили их неслучайный характер. В то же время они открыли новые горизонты и вынудили почитателей его таланта быть готовыми к неожиданностям. Пожалуй, лишь в сборнике "Невероятная и печальная история о простодушной Эрендире и ее бессердечной бабушке" Гарсиа Маркес дал читателям передышку, оправдав их прежние ожидания. Однако готовя к печати эти своеобразные сколки чудесного, искрящегося фантазией мира "Ста лет одиночества", Гарсиа Маркес параллельно вынашивал замысел нового романа, выбрав из океана страстей, обуревавших представителей рода Буэндиа лишь одну - жажду власти, одиночество власти, и наделил ею своего героя, диктатора, Генерала Вселенной, Генералиссимуса Времени.

Как хорошо известно из различных интервью, замысел романа вырос из одновременной попытки и одновременного согласия чуть ли не всех крупнейших писателей Латинской Америки (кроме Гарсиа Маркеса продумывали совместный план творческих действий мексиканец Карлос Фуэнтес, кубинец Алехо Карпентьер, парагваец Аугусто Роа Бастос, венесуэлец Мигель Отеро Сильва, аргентинец Хулио Кортасар) написать романы, не только развенчивающие тех или иных конкретных диктаторов Кубы (Мачадо и Батиста), Мексики (Порфирио Диас) или Парагвая (Гаспар Франсиа), но вскрывающие саму природу тирании. И если договоренность осуществилась лишь отчасти, то замысел - в полной мере, ибо в результате мировая литература обогатилась тремя великими книгами, написанными почти одновременно, в середине 70-х годов: "Я, Верховный" Роа Бастоса, "Превратности метода" Карпентьера и "Осень патриарха" Гарсиа Маркеса.

"Осень патриарха" отличается от других романов о диктаторах высокой степенью обобщенности. И дело, видимо, не только в природе таланта Гарсиа Маркеса или в том, что при распределении ролей он остался без "своего" диктатора, но и в том, что миф о диктаторе создается всеми, всем народом, как оно и бывает в действительности, поскольку такова природа власти. Образ не может не быть мозаичным, потому что тиранов творим все мы, как в знаменитой восточной притче о слепых, задавшихся вопросом "Что такое слон?". Одному он показался колонной, другому - веревкой, третьему огромным листом. Так и в случае с Генералиссимусом Времени Гарсиа Маркеса. Потому-то он и предстает как оборотень, что разные люди в меру разной своей сопричастности к нему, в меру своей различной осведомленности, пристрастности, зоркости и образованности видят его разным, в разных местах и в разное время. В итоге Патриарх Гарсиа Маркеса узнаваем не только в любой оконечности Латинской Америки, но и в любой точке земного шара.

Народная молва не только описывает его, но и творит, народ не только страдает, но и порождает его. Не случайно сам по себе великий старик - один из многих, а любовью к власти он лишь пытался заменить плотскую любовь, то человеческое тепло, в котором ему было отказано от природы, как и проклятому рода Буэндиа. Вспомним также, что сам он неизменно оказывается чьим-то орудием, подчиняется чьей-то власти, будь то послушница Летисия или палачных дел аристократ Игнасио де ла Барра (фамилия которого, видимо, не случайно созвучна с Берия).

Затрагивая одну из самых болевых тем мировой истории XX века, Гарсиа Маркес дает художественную жизнь таким ключевым и вечным темам, как перерождение революционеров, хам на троне, психология толпы, обожествляющей того, кто сумел добраться до власти. Особенно отчетливо и мужественно в "Осени патриарха" прозвучала тема опасности, таящейся в самом народе-утописте, народе-мифотворце. И который раз психология тирании и тиранствуемых видится нам сквозь призму гениального прозрения Достоевского в его поэме "Великий Инквизитор". Однако доверие толпы к авторитету - эта та сторона легенды, которая подлежала еще уточнению историей. Известный стих из Послания к Евреям (11, 1) в переводе И. М. Дьяконова, отличном от синодального, звучит так: "Вера же есть доверие к тому, на что уповаем, ручательство за вещи невидимые". "Доверие к авторитету, - пишет И. М. Дьяконов, - мы и определяем как веру. Как бы он ни создался, но функционирование мифа как социального явления возможно только на основе веры. Вопрос, следовательно, в том, кому можно доверять"(*12). Соотечественники Патриарха эту проблему для себя решили.

Столь любимая Гарсиа Маркесом и столь важная для него тема Эдипа-тирана, Эдипа-царя, эдипова комплекса, инцеста, пронизывающая роман "Сто лет одиночества", нашла весьма своеобразное отражение и в "Осени патриарха". Любой царь, а особенно тиран, диктатор - Отец народа (или народов). Тем самым совершенно естественным оказывается мотив инцеста, противоестественного влечения к дочерям. Эта нота занимает явно не последнее место в общем эротическом звучании романа. Романа о трагедии народа, живущего под властью тирана - тирана, не способного к любви и вынужденного довольствоваться поэтому любовью к власти, не приносящей ему удовлетворения. Вспомним, как Патриарх, этот настоящий мужчина, ведет себя в своем курятнике, бараке для любовниц.

Отличие Гарсиа Маркеса-художника от Гарсиа Маркеса-публициста принципиально. Если у второго всегда есть готовый ответ на традиционные в литературе общественного звучания и общественного служения вопросы "Кто виноват?" и "Что делать?", то первый не только не дает этих ответов, он, в сущности, их и не знает. Пустое дело - пытаться найти их в художественных произведениях Гарсиа Маркеса, хотя критики нередко так поступают, надеются их реконструировать, опираясь на публицистику писателя. Между тем сама публицистика, разумеется, дает эти ответы. Гарсиа Маркес, наряду с такими крупнейшими писателями Латинской Америки, составившими славу ее литературы, как Пабло Неруда или Хулио Кортасар, не только не раз признавался в своем сочувствии революционным процессам в странах Латинской Америки, но самым активным образом их поддерживал. После прихода к власти в Чили режима Пиночета он заявил, что дает обет "художественного молчания" до тех пор, пока диктатура не падет. Ждать пришлось долго, и все эти годы он неустанно поддерживал своей публицистикой как Фиделя Кастро, так и сандинистов в Никарагуа.

Отречение Гарсиа Маркеса от художественной литературы продолжалось шесть лет, с 1975 года (выход в свет "Осени патриарха") до 1981 года (публикация романа "История одной смерти, о которой знали заранее"). Данный писателем обет молчания лишь отчасти напоминает средневековый, поскольку суть его заключалась в концентрации всей силы - голоса - на публицистических средствах, политических целях. Тем самым этот обет, скорее, напоминает переориентацию Толстого, не раз разочаровывавшегося в возможностях художественных произведений. Борис Эйхенбаум так писал об отречениях Толстого: "Прошло десять лет со времени первого отречения Толстого от литературы. Тогда он совершил сложный обходной путь - через школу, семью и хозяйство, после чего уже полузабытый автор Детства и военных рассказов явился пред читателями с Войной и миром. Новое отречение приводит его на старый обходной путь"(*13).

Как и в случае с Толстым, обходной путь оказался для колумбийского прозаика в высшей степени продуктивным. Гарсиа Маркес не только явился пред читателями с романом "История одной смерти, о которой знали заранее", но и освободился от многих иллюзий.

Представ гениальным рассказчиком в "Ста годах одиночества", замечательным поэтом в "Осени патриарха", с его поразительным богатством языка и стиля, в "Истории одной смерти, о которой знали заранее" Гарсиа Маркес предстал в новой ипостаси - великого трагика, создав произведение, не уступающее по своей эмоциональной и нравственной мощи античной трагедии.

Согласимся, что любая человеческая жизнь - это хроника заранее предрешенной смерти, в сущности, заранее объявленной, о которой знают все, а ведут себя так, как будто ни о чем не подозревают и очень удивляются и огорчаются, когда она приходит. Поэтому-то книга Гарсиа Маркеса и прозвучала как набат о человеческой жизни, ее хрупкости и бесценности. Набат, но также и напоминание о нашем равнодушии и нашем беспамятстве.

Убийство, совершающееся в романе Гарсиа Маркеса, - заурядно и по месту действия, и по исполнителям, и по мотивам. Зауряден и человек, которого убивают в захолустном городке по подозрению в преступлении, совершаемом по молодости на каждом шагу. Человеческую жизнь оборвало стечение истинно человеческих слабостей: не совсем, видимо, искреннее признание девушки, которую заставили выйти замуж без любви, театральный жест обманутого мужа, патриархальное, нутряное представление братьев-близнецов о семейной чести, слава "ястреба-курохвата", жертвой которого и стал юный араб, легкомыслие обитателей городка, власть предрассудков, обычаев и амбиций.

Шесть лет молчания и нового исторического опыта налицо в самой атмосфере романа. В то же время не заискивающий взгляд народника и не брезгливый интеллектуала, а зоркий, беспристрастный взгляд художника на народ заставляет нас снова вспомнить то недоброе сознание, которое пронизывает собой ранние повести Гарсиа Маркеса. Но теперь это уже не просто листва, "взбаламученная, буйная - человеческий и вещественный сор", то, что воспринимается как нечто привнесенное и зависящее от обстоятельств. Равнодушие и зло, взаимоотражающиеся и взаимообогащающиеся, оставляют после себя "выжженное пространство душ и умов, развращенной и опустошенной жизни". Это точное определение В. Б. Земскова относится, конечно же, не только к ранним повестям, и не только к "Эрендире", ее, казалось бы, неожиданному финалу, но и к целому пласту в творчестве колумбийского писателя и уж, во всяком случае, пониманию Гарсиа Маркесом того недоброго сознания, которое по разным причинам пустило глубокие корни в дорогом его сердцу Карибском средиземноморье. "История одной смерти, о которой знали заранее" - это, вне всякого сомнения, коллективная исповедь народа, не только не препятствовавшего совершению преступления, но и соборно участвовавшего в нем.

Как ни кощунственно па первый взгляд подобное сопоставление (однако и сам Гарсиа Маркес подсказывает его именем своего героя: Насар - из Насарета), но в романе отчетливо звучат евангельские мотивы. Мотивы искупительности жертвы Сантьяго для народа, живущего в отчуждении, скорее предрассудками, чем нравственными устоями. И писатель настаивает на том, что об искупительной смерти, на этот раз абсолютно ничем не примечательного человека, должно быть возвещано так же, как и о смерти Христа. Будет ли жертва искупительной? Писатель, создавший этот роман-предостережение, вправе надеяться, что да.

В романе "История одной смерти, о которой знали заранее" куда отчетливее, чем раньше, прозвучало предостережение. Сам народ вершит свою судьбу. Только он может стряхнуть пелену отчуждения, растопить недоброе сознание, спасти Макондо от катастрофы, перестать порождать и пестовать диктаторов, не только не участвовать, но и предотвращать убийства. Гарсиа Маркес в этом вопросе безжалостен. Ортегианское "Я - это я и мои обстоятельства" применимо не только к отдельному человеку, но и к судьбам народов. И порочно объяснять все "обстоятельствами".

Рок, преследующий почти всех героев Гарсиа Маркеса - в них самих. Это их неспособность к любви. И здесь же - ключ к творчеству колумбийского прозаика. Причем природа его таланта такова, что примиряющих нот у него до романа "Любовь во время чумы" нет, и не стоит их у него выискивать. Замечательно точно подмечено В. Н. Кутейщиковой и Л. С. Осповатом: "Знаменательно, что в чудесном мире Макондо одна лишь любовь не способна творить чудеса"(*14). Любовь у Гарсиа Маркеса, если и приходит, то либо поздно, либо неразделенная, либо ничего не искупающая. Не спасает исступленная страсть двух последних представителей рода Буэндиа, не останавливает любовь Улисса убегающую Эрендиру, пропитавшуюся отчуждением, как пропитывались потом ее простыни, не отменяет убийства, совершенного по вине их брака без любви, запоздалая любовь Анхелы Викарио и Байярдо Сан Рамона. И все же страсть Анхелы к бросившему ее мужу, за которого ее вынудили выйти замуж, проснувшаяся в ней по прихоти ее сердца и вернувшая его ей через семнадцать лет, убеждает в том, что в творчестве Гарсиа Маркеса возникали новые горизонты, и были не слишком наблюдательны те, кто удивлялся теме новой книги писателя: роман о любви со "счастливым" концом.

На этот раз, в романе "Любовь во времена чумы" (1985), новая встреча мужчины и женщины, не угадавших в молодости своей судьбы, происходит спустя "пятьдесят один год, девять месяцев и четыре дня", когда женщина достигает возраста 72 лет, а мужчина - 76. Однако неверно было бы считать, что Гарсиа Маркес, столь щедрый обычно на предостережения, на этот раз как бы забывает о них, завороженный осенним пиром во время чумы, "несмотря на горький привкус прожитых лет". Рок, преследующий людей, одержимых страстями и причудами, - одна из главных тем мировой литературы. Одновременное безоговорочное осуждение их и едва скрываемое восхищение ими - явственны во всех без исключения литературных мифах, мировых образах и типах. Да, замысел Гарсиа Маркеса, примыкая (при всей парадоксальности возраста его влюбленных) к вечным темам "Тристана и Изольды", "Ромео и Джульетты", "Лейли и Меджнуна", противостоит им, коль скоро нет в нем напряжения между околдованностью испепеляющей страсти и предостережения от разрушительности страстей. Однако писателя не случайно всегда влекли кризисные ситуации, в которые попадает человек. Не случайно он также не уставал повторять, что одна из его любимых книг - "Дневник чумного года" Даниэля Дефо. Чума общества потребления, не только материального, но и политического (без какого бы то ни было деления на классы и режимы), ложные ценности, крах иллюзий относительно "великих привилегий XX века", заставившие забыть "трепетный идеализм и благоговение перед любовью" - так прочитывается этот роман Гарсиа Маркеса и заложенное в него предостережение.

"По-моему, мне удалось написать книгу, наиболее приближенную к той, какую всегда хотелось написать", - признался Гарсиа Маркес в Предисловии к сборнику "Двенадцать странствующих рассказов" (1992). Этой книгой писатель наконец присоединился к хору, давно звучащему в латиноамериканской прозе, многим обязанной европейской культуре. Речь идет не только о притягательности "древних пристаней Европы" для писателей, таких как М. А. Астуриас, А. Карпентьер, X. Кортасар, сам Гарсиа Маркес, которые прожили во Франции, Испании, Италии немало лет и для которых она стала их второй родиной. Речь идет о большем - о своеобразном понимании каждым из них того встречного течения, которое привело к соприкосновению Старый и Новый Свет, определило судьбу Латинской Америки, послужило основой самобытной культуры этого континента и в то же время, по закону бумеранга, забросило латиноамериканцев в Европу. Посвятив все свои предыдущие книги последствиям такой встречи, Гарсиа Маркес наконец решил рассказать "о тех странных вещах, которые случаются с латиноамериканцами в Европе".

Жители Мексики, Бразилии, Антильских островов, Колумбии, Венесуэлы, попадая на время или навсегда в Женеву, Рим, Париж, Барселону, Неаполь, Мадрид, обреченные странничеству, реальному или душевному, все они что-то ищут, чего были лишены от природы либо утратили - там, за океаном, или здесь, в мире, столь непохожем на тот. Согласно Эве Валькарсель, "эти истории с внеевропейскими персонажами, разворачивающиеся на европейском пространстве, с непредсказуемым концом, зиждутся на противостоянии культур, неоспоримо параллельных и абсолютно различных, как абсолютно недостижима та точка, в которой они намереваются встретиться"(*15).

Используя название первого рассказа Гарсиа Маркеса, который можно перевести по-разному, в том числе как "Третье отречение", согласимся, что неуклонность в отречениях - один из самых устойчивых творческих принципов колумбийского писателя. Его нельзя припечатать к раз и навсегда найденной поэтике, тем или иным взглядам (хотя политически он отнюдь не всеяден), узкому кругу повторяемых тем. Он ускользает от дефиниций, постоянно меняется, ищет, прислушиваясь к времени, к приливам и отливам Карибского моря, однако не всегда реального, гораздо чаще - в себе самом, в своих современниках, в своем народе, в мироздании.

Романы Гарсиа Маркеса вряд ли можно отнести к жанру антиутопий. Однако они являются весьма действенным оружием против великих иллюзий XX века утопии социальной справедливости ("Полковнику никто не пишет"), утопии дома, рода, семьи ("Сто лет одиночества"), утопии народного царя ("Осень патриарха"), утопии взаимопонимания между людьми ("История одной смерти, о которой знали заранее"), утопии гармонии между Старым и Новым Светом ("Двенадцать странствующих рассказов"). Все оборачивается иллюзиями и утопиями, раз с ходом времени и успехами цивилизации утрачена основа взаимопонимания между людьми и природой, между обществом и человеком способность к любви.

Куда более многозначным, чем это обычно считается, является последний аккорд "Ста лет одиночества" - притча о муравьях, которые пожирают последнего отпрыска рода Буэндиа. Вспомним, что Хосе Аркадио, основателю Макондо, привиделся будущий изумительный город с "зеркальными стенами". В конечном счете эта утопия восходит к Апокалипсису, согласно которому на месте павшего Иерусалима воздвигнется новый град: "город был чистое золото, подобен чистому стеклу"(От. 21,18) Мы вправе рассматривать ее как антиутопию Гарта Маркеса о грядущем муравейнике (хотя и без обычной в таких случаях однозначной политической направленности). Длинная вереница утопий цепко удержала в памяти мотив "прозрачного стекла", который затем обернется и хрустальным зданием-дворцом у Фурье, и чудесным хрустальным дворцом в Четвертом сне Веры Павловны, героини романа Чернышевского "Что делать?". Утопии преодолеваются антиутопиями, поэтому если в утопиях грядущий муравейник навсегда счастливых людей обосновывается в городах с "зеркальными стенами", то у Гарсиа Маркеса муравьи пресекают жизнь города, населенного людьми, более чем далекими от совершенства. В сущности, муравьи здесь - это аналог тех же людей из социалистических утопий, лишенных страстей, чудачеств, увлечений и заблуждений. Поэтому-то им и суждено сменить род Буэндиа на земле. Кстати говоря, именно поэтому и не поддается однозначному толкованию как финал романа, так и весь его замысел. Величие чудачеств, или предостережение от чрезмерностей? Однозначно лишь само предостережение, заложенное в книгу. Но герои, с которыми мы расстаемся ("С той же безумной отвагой, с которой Хосе Аркадио Буэндиа пересек горный хребет, чтобы основать Макондо, с той же слепой гордыней, с которой полковник Аурелиано Буэндиа вел свои бесполезные войны, с тем же безрассудным упорством, с которым Урсула боролась за жизнь своего рода, искал Аурелиано Второй Фернанду, ни на минуту не падая духом"), несмотря на всю их ущербность и неспособность к любви, - не предпочтительнее ли они лишенных страстей, обреченных на счастье и побеждающих муравьев?

Антиутопизм "Осени патриарха" более конкретен и злободневен. Мишенью оказывается и слепая вера толпы в авторитеты, и из века в век повторяющееся перерождение революционеров, которые, изгнав феодалов, "заделываются князьками", и даже великие стройки тоталитарных режимов ("В ту пору с превеликим шумом закладывались повсюду всевозможные стройки; в момент закладки их объявляли величайшими стройками мира, хотя ни одна из них не была завершена"). И напротив, утопизм персонажей сказочных историй, предшествовавших "Осени патриарха", таких как "Старый-престарый сеньор с огромными крыльями", "Последнее путешествие корабля-призрака", "Самый красивый в мире утопленник", абсолютно традиционен и укоренен в народном утопическом сознании, щедром на предания о чудесных избавителях и волшебных землях(*16).

Любопытным доказательством обманчивости антиутопий Гарсиа Маркеса, задрапированных в утопические одежды, и, тем самым, притягательных для утопического сознания, является поразительная популярность творчества колумбийского писателя в Советском Союзе, как на официальном уровне, так и среди миллионов читателей. Сходство менталитета представителей рода Буэндиа и советского человека - поразительно.

Приведем лишь один пример - из путевых очерков самого Гарсиа Маркеса о его пребывании в СССР, хотя и не проводящего в данном конкретном случае напрашивающейся параллели с Хосе Аркадио Буэндиа: "Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, что они впервые изобрели многое из используемого на Западе уже столько лет. Старая американская шутка о том, что советские люди считают себя изобретателями множества самых простых вещей, начиная с вилки и кончая телефоном, в действительности имеет объяснение. В то время как западная цивилизация в XX веке шла по пути впечатляющего технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями. Если однажды иностранный турист встретит в Москве нервного лысоватого парня, который станет утверждать, что он и изобретатель холодильника, не надо считать его сумасшедшим: вполне возможно, он на самом деле изобрел холодильник, много лет спустя после того, как он стал повседневностью на Западе"(*17).

Итак, предостережение от страстей, чрезмерностей, утопии, иллюзий, и в то же время восхищение человеческой способностью к ним, рассказ о них с улыбкой и любовью. Вряд ли случайна эта, казалось бы, нелогичность человеческой и писательской позиции. Буйство страстей сродни чувству красок, запахов, чрезмерностей латиноамериканской природы, окружавшей Гарсиа Маркеса с детства. Поэтому особенно знаменательны знаки неотторжимости его героев от природной стихии. Всевластие запахов властно подчиняет нас себе как в "Ста годах одиночества", так и в "Осени патриарха". Звериный запах Пилар Тернеры - запах жизни - явно полярен таинственному аромату Ремедиос Прекрасной, от которой исходило "не дыхание любви, а губительное веяние смерти". Ключевой среди знаков причастности мира Патриарха к животному миру - "петушиный". Петушиная шпора, подаренная ему самим Колумбом, свидетельствует о его мужском, петушином, агрессивном достоинстве, а гарем-курятник, в котором он, как петух, "топчет" своих женщин - неотъемлемая деталь этого мира, построенного по петушиным законам. Нерасторжимое единство стихии природы и человеческих страстей - камертон всего творчества Гарсиа Маркеса - явственно уже в самых первых, ученических его рассказах. "В открытое окно снова проник аромат, смешанный теперь с запахом влажной земли, погребенных костей, его обоняние обострилось, и его охватила ужасающая животная радость", - читаем мы в рассказе "Другая сторона смерти".

Одна из ключевых тем Гарсиа Маркеса: противостояние природы, стихии, с одной стороны, и цивилизации, культуры - с другой. И конечная победа первой из-за вырождения второй. В романе "Сто лет одиночества" природа постепенно отвоевывает у человека, беспомощного в мире ложной и лживой цивилизации, его дом и само его право на место на земле: "Они убирали только свои спальни, все остальные помещения постепенно обволакивала паутина, она оплетала розовые кусты, облепляла стены, толстым слоем покрывала стропила". Природа, не облагороженная культурой, - разрушительна, культура, не погруженная в природу, не вскормленная ею, - бессильна. Между тем у писателя все время угадывается - и только угадывается - закон, по которому культура может сомкнуться со стихией, а не поглощаться ею. И закон этот, видимо, состоит в том, что противоборство должно разрешиться лишь союзом, возможность которого, по Гарсиа Маркесу, можно лишь представить, но не увидеть, не осуществить.

Творчество Гарсиа Маркеса - это рассказ о страстях человеческих, (воля к власти, воля к любви, воля к смерти, воля к одиночеству), об их пагубности, их всесилии и красоте. На последних страницах "Ста лет одиночества" сквозь призму семейных воспоминаний последних отпрысков семьи Буэндиа подводится своеобразный итог рода: "Они слышали, как Урсула ведет битву с законами творения, чтобы сохранить свой род, как Хосе Аркадио Буэндиа ищет бесплодную истину великих открытий, как Фернанда читает молитвы, как разочарования, войны и золотые рыбки доводят полковника Аурелиано Буэндиа до скотского состояния, как Аурелиано Второй погибает от одиночества в разгар веселых пирушек, и поняли, что главная неодолимая страсть человека одерживает верх над смертью, и снова почувствовали себя счастливыми, уверившись, что они будут продолжать любить друг друга и тогда, когда станут призраками, еще долго после того, как иные виды будущих живых существ отвоюют у насекомых тот жалкий рай, которые скоро насекомые отвоюют у людей".

Роман Гарсиа Маркеса столь же полифоничен, сколь полифоничен роман Достоевского. С той лишь разницей, что если у русского писателя перед нами пусть обманчивое, и все же равноправие идей, то Гарсиа Маркес ввергает нас в мир равноправных страстей, равноправных друг перед другом и перед лицом вечности.

Всевластие природы, всемогущество страстей, неизбывность одиночества, предощущение Апокалипсиса - все это краеугольные камни творчества колумбийского писателя. И над всем этим - вера в то, что только человеческим теплом можно не столько преодолеть, сколько преобразить все это, во благо природе, человеку, народу, человечеству.

Творчество - это одиночество и любовь, по самой своей природе неразделенные. Одна из тайн творчества - способность творцов заманить джина в бутылку, то есть вместить всю необъятность мира, со всем его прошлым, настоящим и будущим, вкупе со вселенной своего внутреннего мира, в сжатые рамки одной или пусть даже нескольких книг. "Все мы творцы в той мере, в какой наша душа принимает участие в сотворении мира", - сказал как-то Герман Гессе.

Думаю, с Гарсиа Маркесом всем нам всё ясно: настаивая на пересотворении мира - ошибочно или нет, это каждый из нас решает по-своему - он всю жизнь участвовал и продолжает участвовать в сотворении мира. Но ведь и все мы - творцы в той самой мере, о которой писал Гессе и которую под стать своей душе явил миру Гарсиа Маркес.

ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Гарсиа Маркес Г., Варгас Льоса М. Писатели Латинской Америки о литературе. М., 1982. С. 126.

2. Варгас Льоса М. Амадис в Америке // Писатели Латинской Америки о литературе. С. 314.

3. Земсков В. Б. Габриэль Гарсиа Маркес. М., 1986. С. 63.

4. Леви-Стросс К. Структурная антропология. М., 1983. С. 206.

5. Ильин В. Н. Шесть дней творения. Париж, 1991. С. 20.

6. Бердяев Н. А. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989. С. 411.

7. Фрэзер Д. Д. Фольклор в Новом Завете. М., 1985. С. 123-124.

8. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч.: В 30-ти т. Л., 1981. Т. 22, С.92.

9. Пропп В. Я. Фольклор и действительность. М., 1976. С. 188.

10. Голосовкер Я. Э. Логика мифа. М., 1987. С. 36.

11. Цит. по: Истинная свобода. - 1920, № 1. С. 13.

12. Дьяконов И. М Архаические мифы Востока и Запада. М., 1990. С. 33.

13. Эйхенбаум Б. Лев Толстой: Семидесятые годы. Л., 1974. С. 32-33.

14. Кутейщикова В., Осповат Л. Новый латиноамериканский роман. М, 1983. С. 370.

15. Valcarcel E. Doce cuentos peregrines, de Gabriel Garcia Marquez: Refleccion en torno a la circunstancia del viaje // El Encuentro. Literalura de dos mundos. Murcia, Coleccion Carabelas, 1993. T. 3. P. 912.

16. См., напр.: Aronne-Amestoy L. Utopia, paraiso e historia: Inter-secciones del mito en Garcia Marquez, Rulfo у Cortazar. Amsterdam; Philadelphia, 1986. P. 35, 41-42.

17. Гарсиа Маркес Г. СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы // Латинская Америка. М., 1988, № 4, С. 105.

Габриэль Гарсиа Маркес. СССР: 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы

Пер. Н. Попрыкиной

Вот и подошли к концу долгие скучные дни, удручающие летней духотой и медленным движением тянущегося без расписания поезда, который проводил взглядом застывший в изумлении мальчик с коровой. На бесконечную равнину, засеянную табаком и подсолнухами, быстро спустились сумерки. Франко, с которым мы встретились в Праге, опустил оконную раму и позвал меня: вдали поблескивал золотой купол. Мы были в Советском Союзе. Поезд остановился, возле железнодорожного полотна открылся люк в земле, и прямо из подсолнухов выросла группа солдат с автоматами. Мы так и не поняли, куда вел этот люк. Поблизости стояли фанерные мишени в человеческий рост для стрельбы в цель, но нигде не было видно никакого строения. Единственное объяснение, какое можно было найти, - то, что здесь, видимо, находилась подземная казарма.

Солдаты удостоверились, что никто не прятался под вагонами. Два офицера поднялись проверить паспорта и фестивальную аккредитацию. Они рассматривали нас с усердным вниманием, пока наконец не убедились, что мы похожи на свои фотографии. Это единственная граница в Европе, где предпринимаются подобные меры предосторожности.

Городок Чоп - в двух километрах от границы - первый на западе населенный пункт Советского Союза. Хотя последние делегаты фестиваля проехали здесь неделю назад, станция все еще была украшена картонными голубями, лозунгами мира и дружбы на разных языках и флагами со всего мира. Переводчики нас не встречали. Девушка в синей форме сообщила, что можно погулять по городу, так как поезд на Москву отправляется в девять вечера. На станционных часах было восемь, на моих - шесть, поскольку они показывали парижское время; пришлось перевести стрелки на два часа вперед в соответствии с официальным временем Советского Союза. А в Боготе было двенадцать дня.

В центральном зале вокзала, по обе стороны от входа, ведущего прямо на городскую площадь, стояли недавно окрашенные серебряной краской две статуи в полный рост: Ленин и Сталин, оба в штатском и во вполне домашних позах. Русский алфавит таков, что, мне казалось, буквы на объявлениях разваливаются на части, и это производило впечатление разрухи. Одна француженка поразилась бедности людей, а я не заметил, чтобы они были особенно плохо одеты, - наверное потому, что уже больше месяца жил за "железным занавесом", а девушка находилась сейчас во власти тех ощущений, какие испытал я раньше в Восточной Германии.

В центре площади по хорошо ухоженному, утопающему в цветах скверику, разбитому вокруг бетонного фонтана, прогуливались военные с детьми. На балконах кирпичных домов, свежеокрашенных в яркие, простые тона, и у дверей магазинов без витрин - всюду были люди, вышедшие подышать вечерней прохладой. Несколько человек, нагруженных чемоданами и сумками с едой, ожидали своей очереди за единственным стаканом перед тележкой с газированной водой. Здесь царили деревенская атмосфера и провинциальная скудость, мешавшие мне ощутить разницу в десять секунд, что отделяла меня от колумбийских деревень. Это словно подтверждало, что Земной шар на самом деле еще более круглый, чем мы предполагаем, и достаточно проехать лишь 15 тыс. км от Боготы к востоку, чтобы вновь оказаться в поселках Толимы.

Поезд прибыл ровно в девять. Одиннадцать минут спустя - точно по расписанию - по станционному громкоговорителю прозвучал гимн, и состав тронулся, провожаемый взмахами платков с балконов и возгласами прощания. Вагоны советских поездов - самые комфортабельные в Европе, каждое купе удобное отделение с двумя постелями, радиоприемником с одной программой, лампой и вазой для цветов на ночном столике. Все вагоны одного класса. Дешевые чемоданы, узлы с поклажей и едой, одежда и очевидная бедность людей не сочетались с роскошными и тщательно прибранными вагонами. Едущие со своими семьями военные сняли сапоги и кители и ходили по коридорам в майках и тапочках. Позже я убедился, что у советских офицеров такие же простые и человеческие привычки, как и у чешских военных.

Только французские поезда столь же точны. В купе мы обнаружили отпечатанное на трех языках расписание, которое соблюдалось с точностью до секунды. Возможно, организация железнодорожного движения была налажена так, чтобы поразить делегатов. Но вряд ли. Были более существенные вещи, изумлявшие западных гостей, и тем не менее их не скрывали. Например, радиоприемники с одним-единственным переключателем: только московская программа. Радиоприемники очень дешевы в Советском Союзе, но свобода пользования ими ограничена: можно либо слушать Москву, либо выключить радио.

Понятно, почему в Советском Союзе поезда - настоящие отели на колесах; человеческое воображение с трудом может осмыслить такие необозримые просторы. Поездка от Чопа до Москвы через бескрайние пшеничные поля и бедные украинские села - одна из самых коротких: всего 40 часов. Из Владивостока - на побережье Тихого океана - по понедельникам отправляется скорый поезд, в Москву он прибывает в воскресенье вечером, преодолев пространство, равное расстоянию от экватора до полюса. Когда на Чукотском полуострове пять часов утра, в районе озера Байкал - полночь, а в Москве еще семь часов вечера предыдущего дня. Эти детали дают приблизительное представление о распростершемся на все свою величину колоссе - Советском Союзе с его 200 млн. человек, говорящих на 105 языках, бесчисленными национальностями - есть такая, что умещается в одной деревне, двадцать населяют маленькую республику Дагестан, а некоторые даже еще не определены окончательно, - колоссе, чья территория, равная трем Соединенным Штатам, занимает пол-Европы, - треть Азии и в сумме составляет шестую часть земного шара - 22 400 000 квадратных километров без единой рекламы кока-колы.

Эти расстояния ощущаются сразу, едва пересекаешь границу. Поскольку земля не является частной собственностью, нигде нет заграждений: производство колючей проволоки не фигурирует в статистических отчетах. Кажется, ты путешествуешь в направлении недостижимого горизонта по совершенно особому миру, где все по своим размерам превышает человеческие пропорции и нужно полностью изменить представления о нормах, чтобы попытаться понять эту страну. Для того и существуют поезда. Есть лишь один возможный способ жизни в поездах, могущий уберечь от психоза, от безнадежности, возникающих от подобных расстояний и такого количества ничем не заполненного времени и, как следствие, от самоубийства, - находиться только в одном разумном положении: горизонтальном. В наиболее крупных городах на станциях есть медицинские пункты, бригада из одного врача и двух медсестер проходит по вагонам и оказывает помощь больным. Тех, у кого обнаруживают симптомы заразных заболеваний, сразу же госпитализируют. Необходимо оградить поезда от инфекций, чтобы не вспыхнула эпидемия холеры.

Ночью мы проснулись от невыносимого запаха гнили. Мы старались разглядеть что-нибудь в темноте и определить происхождение непонятной вони, но в необозримой украинской ночи не светило ни единого огонька. Поскольку Малапарте первым почувствовал запах, я предложил ему детективное объяснение, и сейчас оно стало знаменитой главой в его книге. Позднее сами русские - наши попутчики говорили нам об этом запахе, но никто не смог объяснить, откуда он взялся.

На следующее утро мы все еще ехали по Украине. В деревнях, украшенных в честь всемирной дружбы, приветствовать нас выходили крестьяне. На площадях среди множества цветов, там, где обычно ставят памятники знаменитым людям, возвышались статуи, символизирующие труд, дружбу и здоровье, созданные в грубых сталинских представлениях о социалистическом реализме: фигуры в человеческий рост, раскрашенные в чересчур реалистичные цвета, чтобы выглядеть реальными. Очевидно, эти статуи были окрашены совсем недавно. Деревни казались веселыми и чистыми, но разбросанные тут и там по полям редкие дома с колодцами, с опрокинутыми телегами на скотных дворах, с их курами и свиньями, с глинобитными стенами и соломенными крышами - точная иллюстрация классической литературы - были бедны и унылы.

Русская литература и кино с поразительной точностью отобразили жизнь, пролетающую мимо вагонного окна. Крепкие, здоровые, мужеподобные женщины на головах красные косынки, высокие сапоги до колен - обрабатывали землю наравне с мужчинами. Они приветствовали проходящий поезд, размахивая орудиями труда и крича: "До свидания!". То же самое кричали дети с огромных возов с сеном, которые неспешно тащили могучие першероны с венками из цветов на головах.

На станциях разгуливали люди в ярких пижамах очень хорошего качества. Сначала я принял их за пассажиров нашего поезда, которые вышли размять ноги, но потом догадался, что это местные жители, пришедшие встречать поезд. Они ходили в пижамах по улицам в любое время дня с совершенной непринужденностью. Государственные служащие не в состоянии объяснить, почему пижамы выше качеством, чем обыкновенная верхняя одежда.

В вагоне-ресторане мы впервые позавтракали по-советски: завтрак был сдобрен разноцветными острыми соусами. Во время фестиваля (когда икра подавалась уже на завтрак) медицинские работники предупреждали делегатов из западных стран, чтобы они не увлекались приправами. К обеду - французов это приводило в ужас - подавали воду или молоко. Поскольку не было десерта так как все кондитерское искусство воплотилось в архитектуре, - создавалось впечатление, что обед никогда не кончается. Советские люди, к сожалению, не пьют кофе и завершают трапезу чашкой чая. Они пьют его в любое время дня. В лучших отелях Москвы подают китайский чай такого поэтического свойства и с таким тонким ароматом, что хочется вылить его себе на голову. Один служащий вагона-ресторана с помощью английского словаря сообщил нам, что чай в России вошел в традицию лишь 200 лет назад.

За соседним столиком говорили на хорошем испанском языке с кастильским акцентом. Это был один из 32 тысяч испанцев, осиротевших в гражданскую войну и в 1937 г. получивших приют в Советском Союзе. Большинство из них обзавелись теперь семьями и детьми, получили образование и работают на советских предприятиях. Они могут по своему усмотрению выбрать себе любую из двух национальностей. Одна женщина, приехавшая в СССР в шестилетнем возрасте, теперь стала судьей. Два года назад три тысячи испанцев вернулись на родину и с трудом привыкли к тамошней жизни. Квалифицированные рабочие, получающие в СССР самую высокую заработную плату, не могут привыкнуть к испанской системе труда. У некоторых были политические осложнения. Сейчас многие возвращаются в Советский Союз.

Наш попутчик тоже возвращался из Мадрида с русской женой и семилетней дочерью, которая, как и он, хорошо говорила на двух языках, и намеревался поселиться здесь окончательно. Хотя он и остался испанцем по национальности и рассуждает о вечной испанской душе - да и как иначе! - с патриотическим пылом, много более горячим, чем обычный испанец, ему непонятно, как можно жить при режиме Франко. При этом у него не было сомнений, можно ли жить при режиме Сталина.

Многое из того, что он рассказал, подтвердили нам потом другие испанцы, живущие в Москве. Чтобы они не забывали родной язык, до шестого класса преподавание велось на испанском, им давали специальные уроки по испанской культуре и вселили в них патриотический пыл, который они неизменно проявляют. В какой-то мере благодаря именно им испанский - самый распространенный иностранный язык в Москве. Мы встречали испанцев в толпах русских, они подходили к группам, где звучала испанская речь. По их словам, в большинстве своем они довольны судьбой. Но не все отзывались о советском строе с одинаковой убежденностью. Когда мы спрашивали, почему они возвращаются на родину, некоторые отвечали не очень уверенно, но очень по-испански: "По зову крови". Другие считали, что из любопытства. Самые общительные пользовались малейшим знаком доверия, чтобы с волнением воскресить в памяти сталинскую эпоху. Мне показалось, они убеждены, что в последние годы произошли перемены. А один испанец поделился с нами, что провел пять лет в тюрьме за попытку бежать за границу, - он спрятался в тюках, но его обнаружили.

В Киеве устроили шумный прием с использованием гимнов, цветами и знаменами и всего с несколькими словами на западноевропейских языках, свежеразученными за пятнадцать фестивальных дней. Однажды мы попросили показать, где можно купить лимоны, и, словно по мановению волшебной палочки, со всех сторон на нас посыпались бутылки с водой, сигареты, шоколад в фестивальных обертках и блокноты для автографов. Самое удивительное в этом неописуемом энтузиазме было то, что первые делегаты побывали здесь две недели назад. Две недели, предшествующие нашему приезду, поезда с делегатами следовали через Киев каждые два часа. Толпа не выказывала признаков утомления. Когда поезд тронулся, мы обнаружили, что на рубашках не хватает пуговиц, и было непросто войти в купе, заваленное цветами, которые бросали через окно. Казалось, мы попали в гости к сумасшедшему народу - даже в энтузиазме и щедрости он терял чувство меры.

Я познакомился с немецким делегатом, который похвалил русский велосипед, увиденный на одной из станций. Велосипеды очень редки и дороги в Советском Союзе. Девушка, хозяйка велосипеда, сказала немцу, что дарит его ему. Он отказался. Когда поезд тронулся, девушка с помощью добровольных помощников забросила велосипед в вагон и нечаянно разбила делегату голову. В Москве можно было наблюдать картину, ставшую привычной на фестивале: немец с перевязанной головой, разъезжающий по городу на велосипеде.

Надо было проявлять сдержанность, чтобы русские с их упорным желанием одарить нас чем-нибудь сами не остались ни с чем. Они дарили все. Вещи ценные и вещи негодные. В украинской деревне какая-то старушка протиснулась сквозь толпу и преподнесла мне обломок гребенки. Все были охвачены желанием дарить просто из желания дарить. Если кто-нибудь в Москве останавливался купить мороженое, то вынужден был съесть двадцать порций и вдобавок еще печенье и конфеты. В общественном заведении невозможно было самому оплатить счет - он был уже оплачен соседями по столу. Однажды вечером какой-то человек остановил Франко, пожал ему руку, и у него в ладони оказалась ценная монета царского времени; неизвестный даже не остановился, чтобы выслушать слова благодарности. В толпе у входа в театр какая-то девушка, которую мы ни разу больше не видели, сунула делегату в карман рубашки двадцатирублевую бумажку. Я не думаю, что эта чрезмерная и всеобщая щедрость была следствием приказа властей, желавших поразить делегатов. Но даже если это невероятное предположение верно, все равно Советское правительство может гордиться дисциплиной и преданностью своего народа.

В украинских селах мы видели овощные базары - длинные деревянные прилавки, которые обслуживали женщины в белых халатах и белых платках на голове; ритмичными и веселыми возгласами они привлекали внимание к товару. Я решил, что это фольклорные сценки по случаю фестиваля. В сумерках поезд остановился в какой-то деревне, мы вышли поразмяться, пользуясь тем, что нас никто не встречал. Подошел юноша и попросил иностранную монету; остался довольным и последней пуговице с моей рубашки и пригласил нас на рынок. Мы задержались возле одной из женщин - ее подруги, помогая себе жестами, продолжали шумную и непонятную рекламу. Парень объяснил, что здесь продают колхозный урожай, и с законной гордостью, но и со слишком явным политическим умыслом подчеркнул, что женщины не конкурируют друг с другом, поскольку товар - коллективная собственность. Я возразил, что в Колумбии все происходит точно так же. Парень пропустил мои слова мимо ушей.

Объявили, что в Москву мы прибываем на следующий день в 9.02. В восемь уже въехали в густо застроенный индустриальный пригород. Приближение Москвы - это нечто ощутимое, чувствуемое, нарастающее в груди каким-то беспокойством. Непонятно, когда начинается город. Вдруг, в какой-то неопределенный миг обнаруживаешь, что деревья кончились, и зеленый цвет остается в памяти, словно игра воображения. Непрерывный вой паровозного гудка разносится над запутанной системой проводов высокого напряжения, семафоров, над мрачными заборами, которые сотрясаются, будто в ожидании катастрофы, и ты чувствуешь себя невероятно далеко от дома. Потом - мертвая тишина. По невзрачной улочке проехал пустой автобус, из окошка высунулась женщина и, раскрыв рот, смотрела на проходящий поезд. У самого горизонта, словно на безоблачной и гладкой поверхности увеличенной фотографии, высилось дворцовое здание университета.

Москва - самая большая деревня в мире

Москва - самая большая деревня в мире - не соответствует привычным человеку пропорциям. Лишенная зелени, она изнуряет, подавляет. Московские здания - те же самые украинские домишки, увеличенные до титанических размеров. Будто кто-то отпустил каменщикам столько пространства, денег и времени, сколько им надо, чтобы воплотить обуревающий их пафос украшательства. В самом центре встречаются провинциальные дворики - здесь сохнет на проволоке белье, а женщины кормят грудью детей. Но и эти сельские уголки имеют иные пропорции. Скромный московский трехэтажный дом по высоте равен общественному пятиэтажному зданию в западном городе и несомненно дороже, внушительней и нарядней. Некоторые из них кажутся просто вышитыми на машинке. Мрамор не оставляет места стеклу, почти не заметно торговой жизни, редкие витрины государственных магазинов - скудные и незамысловатые - подавляет кондитерская архитектура. По обширным пространствам, предназначенным для пешеходов, медленно движется, словно низвергающий поток лавы, все сметающая на пути толпа. Я испытал не поддающееся определению чувство - как если бы впервые очутился на луне, - когда автомобиль, что вез меня в гостиницу, на свой страх и риск двинулся по нескончаемой улице Горького. Я решил, что для заполнения Москвы необходимо по меньшей мере 20 млн. человек, переводчик же сдержанно уверил меня, что в Москве только 5 млн. и самая сложная городская проблема - это нехватка жилья.

Здесь нет обычных улиц. Есть единая система проспектов, которые сходятся к географическому, политическому и сентиментальному центру города - к Красной площади. Транспорт - без велосипедов - пестрый и невероятный. Кадиллак новейшей марки уругвайского посла - у посла США машина старой модели - разительно отличается от русских автомобилей нейтральных цветов, скопированных с американских послевоенных моделей, - русские водят их, будто правят лошадиной упряжкой; должно быть, это традиция езды на тройке. Ровными шеренгами катят они по одной стороне проспекта, подскакивая и на большой скорости, с окраин в сторону центра, внезапно останавливаются, разворачиваются вокруг светофора и несутся во весь опор, словно закусивший удила конь, по другой стороне в обратном направлении. Если вам необходимо попасть на радиальное направление, надо доехать до центра. Лишь когда нам объяснили организацию движения, мы поняли, почему до любого места нужно добираться целый час.

Порой приходится проехать километр, чтобы развернуть автомобиль и очутиться у тротуара с противоположной стороны.

Уличная толпа - самая плотная в Европе - на вид вовсе не встревожена явным отсутствием соразмерности. На железнодорожном вокзале мы увидели массу людей, ведущих, несмотря на фестиваль, обычную жизнь. Ожидая, когда откроют выход на платформы, они теснились за барьером с тяжелым и незамутненным спокойствием. Исчезновение классов - впечатляющая очевидность: все одинаковы, все в старой и плохо сшитой одежде и дурной обуви. Они не спешат и не суетятся, и кажется, все их время уходит на то, чтобы жить. Это такая же непробиваемая добродушная и здоровая толпа, как в деревне, только увеличенная до колоссальных размеров. "С тех пор, как я приехал в Москву, - сказал мне один англичанин, - не могу отделаться от впечатления, что я смотрю в лупу". Только когда разговариваешь с москвичами, обнаруживаешь, что эта вязкая масса состоит из мужчин, женщин и детей и каждый из них отличен от других и своеобычен.

Портреты гигантских размеров придуманы вовсе не Сталиным. Это нечто, издавна укоренившееся в сознании русских: чувство чрезмерности. За неделю в Москву съехалось 92 тысячи человек, как иностранцев, так и советских туристов. Поезда, которые переместили эту громадную массу, шли бесперебойно. 14 тысяч переводчиков прибыли в установленное время в установленное место с конкретными указаниями, исключающими путаницу. Каждый иностранец мог быть уверен, что ему будет уделено персональное внимание. Не было недоразумений в обеспечении питанием, медицинским обслуживанием, городским транспортом и зрелищами. Никому из делегатов лично ничего не запрещалось, казалось, каждый действовал по собственному усмотрению, без какого-либо контроля или ограничений, и никто не подозревал, что составляет часть хитроумной организации. Был введен "сухой закон". Каждая делегация имела в распоряжении определенное количество автобусов, пропорционально численности группы - всего 2300. Не было ни пробок, ни опозданий транспорта. Кроме того, - каждый делегат имел карточку со своим именем, фонетически записанным по-русски, с указанием национальности и с московским адресом - эта карточка обеспечивала бесплатный проезд на любом виде городского транспорта. Никому не указывали, в какое время ложится спать, но точно в полночь все заведения закрывались, в час прекращалось движение, и Москва становилась совершенно безлюдной.

Мне посчастливилось увидеть, что происходит в Москве после часа ночи. Однажды я опоздал на последний поезд метро. Наша гостиница находилась в 45 минутах езды на автобусе от красной площади. Я обратился к проходившей мимо девушке - она несла целую охапку пластмассовых черепашек, в Москве, в два часа ночи! - и она посоветовала взять такси. Я, как мог, объяснил, что у меня только французские деньги, а фестивальная карточка в это время не действует. Девушка дала мне пять рублей, показала, где можно поймать такси, оставила на память одну пластмассовую черепашку, и больше я ее никогда не видел. Два часа я прождал такси: город, казалось, вымер. Наконец я наткнулся на отделение милиции. Показал свою фестивальную карточку, и милиционеры знаками предложили мне сесть на одну из стоявших рядами скамеек, где клевали носом несколько пьяных русских. Милиционер взял мою карточку. Через некоторое время нас посадили в радиофицированную патрульную машину, которая в течение двух часов развозила собранных в отделении пьяниц по всем районам Москвы. Звонили в квартиры, и только когда выходил кто-либо, внушающий доверие, ему вручали пьяного. Я забылся в глубоком сне, когда услышал голос, правильно и ясно выговаривающий мое имя так, как произносят его мои друзья. Это был милиционер. Он вернул мою карточку, на которой было записано мое имя в русской транскрипции, и показал мне, что мы подъехали к гостинице. Я сказал "спасибо", он поднес руку к козырьку, вытянулся по стойке "смирно" и коротко ответил: "Пожалуйста".

Всюду был образцовый порядок, поддерживаемый какой-то невидимой силой. На стадионе, рассчитанном на 120 тысяч человек, вечером в день закрытия фестиваля все делегаты присутствовали на спектакле, который длился один час. Днем на улице люди дарили нам цветные воздушные шары. Довольные делегаты ходили с шарами, а так как закрытие фестиваля происходило до ужина, то с ними пришли и сюда. Трибуны стали заполняться в семь, представление началось в восемь, а в десять вечера уже опустевший стадион был закрыт. Не было ни секунды путаницы. Переводчики прокладывали нам путь в пестрой толпе, в которой царила образцовая дисциплина, хотя милицейских постов не было, говорили делегатам: "Сюда", и делегаты следовали за ними с шарами в руках. В представлении участвовало три тысячи гимнастов. Под конец оркестр из 400 музыкантов исполнил гимн молодежи, и с трибун, где сидела советская делегация, стали взлетать шары. Вскоре небо Москвы, с четырех сторон освещенное мощными прожекторами, заполнилось разноцветными шарами. Позже мы узнали, что это прекрасное зрелище - а мы, сами того не подозревая, тоже участвовали в нем, - было предусмотрено программой.

Чувство гигантизма, навык массовой организованности, видимо, составляют важную часть психологии советских людей. В конце концов начинаешь привыкать к этому размаху. Праздничный фейерверк, устроенный для 11 тысяч гостей в Кремлевском саду, длился два часа. От залпов содрогалась земля. Дождя не было: тучи заблаговременно разогнали. Очередь перед Мавзолеем - здесь покоятся тела Ленина и Сталина - в час дня, когда открываются его двери, достигает двух километров. Людской поток движется непрерывно, перед гробами останавливаться нельзя. В четыре вход прекращается, а очередь все такая же - на два километра. Даже зимой, во время снегопада, все те же два километра. Более длинной очереди не допускает милиция.

В такой стране трудно вообразить камерный театр. В Большом театре шел "Князь Игорь" по три раза в день в течение недели, и в каждом спектакле участвовало 600 сменявшихся актеров. Ни один советский актер не может выступать более одного раза в день. На сцене находится весь актерский состав спектакля и, кроме того, полдюжины настоящих живых лошадей. Этот грандиозный, идущий четыре часа спектакль невозможно показать за пределами Советского Союза; только для перевозки декораций необходимо 60 железнодорожных вагонов.

В то же время советские люди запутываются в мелких жизненных проблемах. В тех случаях, когда мы оказывались втянутыми в гигантский механизм фестиваля, мы видели Советский Союз в его волнующей и колоссальной стихии. Но едва, подобно заблудшим овцам, попадали в круговорот чужой незнакомой жизни, обнаруживали страну, погрязшую в мелочном бюрократизме, растерянную, ошеломленную, с комплексом неполноценности перед Соединенными Штатами. Обстоятельства нашего приезда сразу показали гам эту сторону советской жизни. Нас никто не ожидал, поскольку мы приехали с недельным опозданием. Похоже, случайно на вокзале оказалось какая-то женщина, свободно говорившая по-французски, она проводила нас в зал ожидания. Там находились другие заблудшие овцы - три африканских негра. Несколько лысых мужчин звонили и звонили куда-то по телефону без видимого результата. У меня создалось впечатление, что на телефонной станции линии перепутались, и никто не может распутать узел. Наконец Миша, незабвенный наш переводчик, со светлой, падающей на глаза прядью, явился четверть часа спустя в украинской рубахе и с ароматной сигарой в зубах. Особая манера курить позволяла ему демонстрировать свою очаровательную улыбку, не вынимая сигареты изо рта. Он сказал что-то, но я ничего не понял и, думая, что это по-русски, спросил, не говорит ли он по-французски. Тогда Миша напрягся и сообщил по-испански, что он наш переводчик.

Позднее, покатываясь со смеху, Миша рассказал, как он выучил испанский за шесть месяцев. Этот тридцатилетний рабочий мясокомбината изучил наш язык, чтобы принять участие в фестивале. В день нашего приезда язык у него все еще заплетался, он постоянно путал глаголы "будить" и "рассветать", но о Южной Америке знал намного больше, чем рядовой южноамериканец. Общаясь с нами в Москве, он достиг угрожающих успехов, и в настоящий момент это единственный советский специалист по шоферскому жаргону Барранкильи.

То, что мы находились в Москве при необычных обстоятельствах, несомненно, было препятствием для знакомства с подлинной жизнью. Я по-прежнему думаю, что всех определенным образом проинструктировали. Москвичи, обладающие замечательной непосредственностью, оказывали подозрительно единодушное сопротивление, едва мы обнаруживали желание посетить их дом. Кое-кто уступал: им казалось, что живут они хорошо, а на самом деле жили они плохо. Власти, наверное, подготовили людей, приказав не пускать иностранцев в свои квартиры. Многие инструкции по сути были столь же несущественны и бессмысленны.

И в то же время эти обстоятельства были необыкновенной удачей: фестиваль стал спектаклем для советского народа, в течение 40 лет оторванного от всего света. Все хотели увидеть, потрогать иностранца, удостовериться, что он сделан из той же плоти и крови. Мы встречали русских, никогда и в глаза не видавших иностранца. В Москву съехались любознательные со всех уголков Советского Союза. На ходу они изучали языки, чтобы разговаривать с нами, и дали нам возможность совершить путешествие по стране, не покидая Красную площадь. Другое преимущество фестиваля было в том, что в фестивальной суматохе, где невозможен милицейский контроль за каждым, советские люди могли высказываться более свободно.

Должен честно признаться, что в пятнадцатидневной суете, не зная русского языка, я не смог прийти ни к каким окончательным выводам. В то же время полагаю, мне удалось уловить отдельные явления, пусть лишь бросающиеся в глаза и поверхностные - все-таки это весит больше, чем плачевный факт полного незнакомства с Москвой. У меня профессиональный интерес к людям, и думаю, нигде не встретишь людей более интересных, чем в Советском Союзе. Какой-то парень из Мурманска, быть может, целый год копивший деньги на пятидневный проезд в поезде, остановил нас на улице и спросил: "Do you speak English?"

Больше он не знал по-английски ни слова. Но он дергал нас за рубашки и что-то говорил-говорил - увы, безнадежно по-русски. Иногда, словно посланный провидением, появлялся переводчик. И тогда начинался многочасовой диалог с толпой, жаждущей узнать обо всем мире. Я рассказывал простые истории из колумбийской жизни, и обескураженность слушателей заставляла меня думать, что то были чудесные истории.

Простота, доброта, искренность людей, ходивших по улицам в рваных ботинках, не могли быть следствием фестивального распоряжения. Не раз с обдуманной жестокостью я задавал один и тот же вопрос лишь с целью посмотреть, каков будет ответ: "Правда, что Сталин был преступником?" Они невозмутимо отвечали цитатами из доклада Хрущева. Я ни разу не заметил агрессивности. Напротив, осознанно старались, чтобы у нас осталось приятное воспоминание о стране. И это позволяет мне считать, что советские люди преданы своему правительству. Это не была надоедливая толпа. Они не торопились раскрываться, наблюдали за нами с деревенской застенчивостью и с гусиной осмотрительностью, не решаясь беспокоить. Когда кто-нибудь из делегатов хотел вступить в разговор, он обращался прямо к толпе, ни к кому в отдельности: "Дружба". И тут же на нас накидывались со значками и монетами, в обмен прося автографы и адреса. Это народ, который отчаянно жаждет иметь друзей. На наш вопрос: "Какая разница между настоящим и прошлым?" - довольно часто повторялся знаменательный ответ: "Теперь у нас много друзей". И они хотят иметь друзей еще больше: переписываться лично, разговаривать о том, что интересует всех, с людьми всего мира. У меня на столе груда писем из Москвы, которые я не могу даже прочитать, письма от безымянной массы, от тех, кому мы оставляли свои адреса, лишь чтобы выйти из положения. И только теперь я отдаю себе отчет в нашей безответственности. Невозможно было запомнить, кому ты давал адрес. Если какой-либо делегат останавливался перед храмом Василия Блаженного дать автограф, то через полчаса толпа не умещалась на Красной площади. Здесь нет никакого преувеличения: в Москве, где все подавляет своими масштабами, Красная площадь - сердце столицы - удивляет незначительными размерами.

Немного пожив в Москве, любознательный путешественник начинает понимать: чтобы оценить эту действительность, он нуждается в иной, чем у нас системе измерений. У нас у всех есть элементарные представления о том, что у советских людей не укладывается в голове. И наоборот. Понять это позволила мне на третий день пребывания в Москве группа любопытных, остановивших меня как-то вечером у Парка им. Горького. Девушка, студентка Ленинградского института иностранных языков, на правильном испанском - а это значит, что она не сделала ни единой ошибки на протяжении трехчасового разговора, - предложила: "Мы ответим на любой ваш вопрос при условии, что и вы будете отвечать с такой же прямотой". Я согласился. Она спросила, что мне не понравилось в Советском Союзе. А у меня давно вертелась в голове мысль, что в Москве я не видел собак.

- По-моему, жестоко, что здесь съели всех собак, - сказал я.

Девушка растерялась. Перевод моего ответа вызвал легкое замешательство. Перебивая друг друга, они переговорили между собой по-русски, а потом какой-то женский голос из толпы выкрикнул по-испански: "Это клевета, которую распространяет капиталистическая пресса". Я объяснил, что это мое личное впечатление, и они всерьез стали возражать, что собак здесь не едят, но согласились, что животных в Москве действительно очень мало.

Когда вновь подошла моя очередь спрашивать, я вспомнил, что профессор Андрей Туполев, изобретатель реактивных самолетов ТУ-104 - мультимиллионер, он не знает, куда девать свои деньги. Нельзя ни вложить их в промышленность, ни купить дома и сдавать их внаем, и потому, когда он умрет, его набитые рублями сундуки вернутся государству. Я поинтересовался:

- Может ли в Москве человек иметь пять квартир?

- Разумеется, - ответили мне. - Но какого черта ему делать в пяти квартирах одновременно?

Советские люди, которые много путешествовали по карте и знают наизусть всемирную географию, невероятно плохо информированы о происходящем в мире. Дело в том, что их радио имеет только одну программу, а газеты - все они принадлежат государству - настроены лишь на волну "Правды". Представление о новостях здесь примитивное - печатаются сообщения лишь о самых важных событиях за рубежом, и они всегда профильтрованы и прокомментированы. Зарубежная пресса не продается, за исключением некоторых газет, издаваемых европейскими коммунистическими партиями. Невозможно определить впечатление, которое произвел бы анекдот о Мэрилин Монро - его никто бы не понял: ни один русский не знает, кто она такая. Однажды я увидел киоск, заваленный кипами "Правды", на первой странице выделялась статья на восемь колонок с заголовком крупными буквами. Я подумал, что началась война. Заголовок гласил: "Полный текст доклада о сельском хозяйстве".

Естественно, что даже у журналистов в голове образовывалась сущая путаница, когда я объяснял им наши представления о журналистской работе. Группа служащих, пришедших к нашей гостинице с переводчиком, попросила меня рассказать, как работают в газете на Западе. Я объяснил. Когда они сообразили, что газета принадлежит хозяину, то с недоверием принялись это обсуждать.

- Как бы то ни было, - сказали они, - должно быть, это странный человек.

И пояснили свою мысль: "Правда" стоит государству намного больше, чем приносит дохода". Я возразил: на Западе точно так же, но затраты восполняются публикацией рекламы. Я сделал зарисовки, подсчеты, привел примеры, но они не понимали саму идею рекламы. В Советском Союзе нет рекламы, поскольку нет ни частного производства, ни конкуренции. Я привел их в свой номер и показал газету. Там было два объявления с рекламой различных фирм, выпускающих рубашки.

- Эти две фабрики выпускают рубашки, - пояснил я, - и обе сообщают публике, что их рубашки самые лучшие.

- А что делают люди?

Я попытался объяснить, как влияет реклама на покупателей, все внимательно слушали, потом один спросил: "А когда люди узнают, какие рубашки самые лучшие, почему они позволяют тому, другому, утверждать, что самые лучшие рубашки его?" Я возразил, что публикующий рекламу имеет право расхваливать свои вещи. "Кроме того, - добавил я, - многие, как и прежде, покупают другие рубашки".

- Хотя и знают, что они не самые лучшие?

- Вероятно, - согласился я.

Они долго разглядывали газету. Я понял, что они обсуждают свое первое знакомство с рекламой. И вдруг - я так и не смог узнать почему - залились смехом.

В Мавзолее на Красной площади Сталин спит без всяких угрызений совести

Шоферам, обслуживающим фестиваль, велено было никуда не возить делегатов без переводчиков. Однажды вечером, безрезультатно проискав наших переводчиков, мы попытались жестами уговорить шофера довести нас до театра Горького. Покачав головой, как мул, он изрек: "Пиривощчик". Выручила нас одна женщина, превосходно, с пулеметной скоростью тараторившая на пяти языках: она уговорила шофера взять ее в качестве переводчика. Это был первый советский человек, который говорил с нами о Сталине. Ей было лет шестьдесят, и внешне она была волнующе похожа на Жана Кокто, а напудрена и одета в точности как Кукарачита Мартинес: приталенное по фигуре пальто с лисьим воротником, шляпка с перьями, пахнущая нафталином. Сев в автомобиль, она тут же повернулась к окну и показала на нескончаемую металлическую ограду Сельскохозяйственной выставки, равную в периметре 20 км.

- Этим прелестным созданием мы обязаны вам, - сказала она. - Выставку соорудили, чтобы блеснуть перед иностранцами.

Такова была ее манера говорить. Сообщила, что работает оформителем в театре; считает, что строительство социализма в Советском Союзе потерпело крах, признала, что новые руководители хорошие, способные и человечные люди, но вся их жизнь уйдет на исправление ошибок прошлого. Франко спросил, кто ответственен за эти ошибки. Она наклонилась к нам и с благостной улыбкой произнесла: "Le moustachu".

По-испански это означало "Усач". Весь вечер она говорила о Сталине, пользуясь этим прозвищем и ни разу не назвав его по имени, говорила без малейшего почтения, не признавая за ним никаких заслуг. По ее мнению, решающим аргументом против Сталина является фестиваль: в эпоху его правления ничего подобного не могло бы произойти. Люди не покинули бы своих домов, а грозная полиция Берии перестреляла бы на улице всех делегатов. Она уверила, что, если бы Сталин был жив, уже вспыхнула бы третья мировая война. Говорила об ужасающих преступлениях, о подтасованных процессах, о массовых репрессиях. Уверяла, что Сталин - самый кровавый, зловещий и тщеславный персонаж в истории России. Мне никогда не приходилось слышать столь страшных историй, рассказываемых с таким жаром.

Трудно было определить ее политическую позицию. По ее мнению, Соединенные Штаты - единственная свободная страна в мире, но лично она может жить только в Советском Союзе. Во время войны она познакомилась со многими американскими солдатами и говорила, что это наивные, здоровые парни, но они поразительно невежественны. Она не была антикоммунисткой, чувствовала себя счастливой оттого, что в Китае пришли к марксизму, но обвиняла Мао Цзэдуна в том, что он оказал влияние на Хрущева, и тот не разрушил до конца миф о Сталине.

Она рассказала нам о друзьях своего прошлого. Большинство из них театральные деятели, писатели, уважаемые артисты - были репрессированы при Сталине. Когда мы подъезжали к зданию театра, имеющего очень давнюю репутацию, наша случайная спутница взглянула на него с особым выражением. "Мы называем этот театр "театром призраков", - сказала она с кроткой улыбкой. - Лучшие его актеры покоятся под землей".

У меня нет ни малейшего основания считать эту женщину ненормальной, но один плачевный факт очевиден: она была похожа на таковую. Несомненно, она живет в той среде, откуда суть вещей видна с наибольшей ясностью. Похоже, верно, что народ не пострадал от режима Сталина - репрессии обрушились на руководящие сферы. Но я не могу принять как достаточно убедительное основание для обобщения деятельности Сталина это утверждение, ибо не слышал никаких иных доводов, сколько-нибудь к нему близких. Советским людям свойственно впадать в экзальтацию при выражении своих чувств. Они выражают радость столь зажигательно, как будто танцуют казачью пляску, готовы отдать последнюю рубаху и, прощаясь с друзьями, плачут настоящими слезами. Но они становятся в высшей степени осторожными и скрытными, едва заговорят о политике. Бесполезно пытаться узнать у них что-либо новое в этой области все ответы опубликованы, и они лишь повторяют аргументы "Правды". Материалы ХХ съезда - секретные, по утверждению западной прессы, - изучались и обсуждались всей страной. Это одна из черт советского народа - политическая осведомленность. Скудость международной информации компенсируется поразительной всеобщей осведомленностью о внутреннем положении. Кроме нашей бесшабашной случайной переводчицы мы не встретили никого, кто столь бесповоротно высказывался против Сталина. Очевидно, в сердце каждого советского человека живет миф, обуздывающий доводы разума. Они словно говорят: "При всем, что мы знаем о нем, Сталин есть Сталин. И точка". Ликвидация повсюду его портретов проводится без лишнего шума, и на их место не вывешиваются портреты Хрущева. Остается только Ленин, и память о нем священна. Создается буквально физическое ощущение, что против Сталина могут быть предприняты любые действия, но Ленин неприкосновенен.

Я беседовал о Сталине со множеством людей. Мне показалось, что они высказываются вполне свободно, полагая, что всесторонний анализ спасет миф. Но все без исключения наши собеседники в Москве говорили: "Теперь все изменилось"... Мы спросили одного преподавателя музыки из Ленинграда, которого встретили случайно, какая разница между прошедшим и настоящим. Он не колебался ни секунды: "Разница в том, что сейчас мы верим". Из всего слышанного это самое любопытное обвинение против Сталина.

В Советском Союзе не найдешь книг Франца Кафки. Говорят, это апостол пагубной метафизики. Однако, думаю, он смог бы стать лучшим биографом Сталина. Двухкилометровый людской поток перед Мавзолеем составляют те, кто хочет впервые в жизни увидеть телесную оболочку человека, который лично регламентировал все, вплоть до частной жизни граждан целой страны. Мало кто видел его при жизни, никто из тех, с кем нам довелось беседовать в Москве, не помнит такого случая. Два его ежегодных появления на трибуне Кремля могут засвидетельствовать высшие советские государственные служащие, дипломаты и личный состав некоторых отборных частей вооруженных сил. Народ не имел доступа на Красную площадь во время демонстраций. Сталин покидал Кремль лишь на время отдыха в Крыму. Один инженер, участник строительства гидростанции на Днепре, уверял, что в определенный период, в зените сталинской славы, само существование Сталина подвергалось сомнению.

Ни один лист на дереве не мог шевельнуться вопреки воле этой невидимой власти. Занимая посты Генерального секретаря ЦК Коммунистической партии, Председателя Совета Министров и Верховного главнокомандующего, он сосредоточил в своих руках невообразимую власть; не созывал партийные съезды. Сделав централизацию власти основой организации, он сосредоточил в своей памяти все, что необходимо для управления страной, вплоть до мельчайших деталей. На протяжении 15 лет не проходило ни единого дня, чтобы в газетах не упомянули его имя.

У него не было возраста. Когда он умер, ему было больше семидесяти, он был совершенно седой, появились признаки физической изнуренности. Но в воображении народа Сталин имеет возраст своих портретов. Они донесли его вневременное существование даже в самые отдаленные уголки тундры. Его имя звучало повсюду: на проспектах Москвы, на скромной телеграфной станции мыса Челюскин, за полярным кругом. Его изображения висели в общественных зданиях, в частных домах, печатались на рублях, на почтовых марках и даже на упаковках продуктов. Его статуя в Сталинграде - высотой 70 м, каждая пуговица на кителе - полметра в диаметре.

Лучшее, что можно сказать в его пользу, неразрывно связано с худшим, что можно сказать против него: в Советском Союзе нет ничего, что не было бы сделано во имя Сталина; а все, что делалось после его смерти, состоит в попытках высвободиться из пут его системы. Не выходя из своего кабинета, он лично контролировал строительство, политику, руководство, личную жизнь, искусство, лингвистику. Для утверждения принципа абсолютного контроля над промышленным производством он создал в Москве централизованное управление, основанное на системе министерств, нити которых в свою очередь сходились в его кабинете в Кремле. Если какой-либо сибирский завод испытывал нужду в запчастях, производимых другим заводом, расположенным на той же улице, необходимо было послать запрос в Москву через усердно крутящееся бюрократическое колесо. Завод, где производились эти запчасти, должен был повторить ту же самую процедуру, чтобы осуществить необходимую поставку. Некоторые запросы так никогда и не дошли по назначению. В тот вечер, когда мне разъяснили в Москве, в чем смысл сталинской системы, я не обнаружил в ней ни одной детали, не описанной ранее в книгах Кафки.

На следующий же день после смерти Сталина система начала шататься. В то время как одно министерство изучало вопрос о мерах по увеличению производства картофеля, поскольку поступали сообщения о его нехватке, другое министерство, извещенное о перепроизводстве картофеля, рассматривало возможности расширения выпуска производных продуктов на его основе. Таков эффект бюрократического узла, который Хрущев старается распутать. Возможно, в сравнении с мифическим и всемогущим Сталиным Хрущев представляет собой для советского народа возврат к реальной действительности. Но у меня сложилось впечатление, что в отличие от западной прессы люди в Москве не придают большого значения личности Хрущева. Советский народ, который за 40 лет совершил революцию, пережил войну, период восстановления хозяйства и создал искусственный спутник, с полным правом желает лучшей жизни. И он поддержал бы всякого, кто предложил бы это. Таким человеком стал Хрущев. Полагаю, ему верят, потому что он земной человек. Он руководит не посредством своих портретов, а выезжает в колхозы и, выпив водки, заключает пари с крестьянами, что сможет подоить корову. И доит. Его выступления, в отличие от доктринерских спекуляций, основаны на здравом смысле и написаны ясным, обиходным языком. Для выполнения своего обещания Хрущев должен в первую очередь достичь двух целей: всеобщего разоружения, что высвободит ресурсы и позволит использовать их в производстве товаров потребления, и децентрализации управления. Молотов, купивший себе очки в Соединенных Штатах, выступил против децентрализации. Я приехал в Москву неделю спустя после его отставки, и мне показалось, что русские так же, как и мы, сбиты с толку этой мерой. Но советский народ с его долготерпением и политической зрелостью уже не наделает глупостей. Из Москвы отправляются поезда с архивами, служащими и конторскими принадлежностями - целые министерства перемещаются в индустриальные центры Сибири. Только улучшение положения подтвердит, что Хрущев был прав, отправив в отставку Молотова. А для начала в Советском Союзе слово "бюрократ" стало самым тяжким оскорблением.

"Должно пройти много времени, прежде чем мы поймем, кем же в действительности был Сталин, - сказал мне молодой советский писатель. Единственное, что я имею против него, это то, что он хотел управлять самой большой в мире страной, словно собственной лавкой". Он же считал, что господствующий в Советском Союзе дурной вкус не может не быть связан с личностью Сталина, грузинского крестьянина, растерявшегося перед роскошью Кремля. Сталин никогда не выезжал за пределы Советского Союза. Он умер в уверенности, что московское метро - самое красивое в мире. Да, оно хорошо действует, удобно и очень дешево. В нем невероятно чисто, как и повсюду в Москве: в ГУМе бригада женщин целый день напролет протирает лестничные перила, полы и стены, которые все время пачкает толпа. То же самое в гостиницах, кинотеатрах, ресторанах и даже на улице; но с еще большим усердием это делается в метро, сокровище города. На деньги, истраченные на его переходы, мрамор, фризы, зеркала, статуи и капители, можно было бы частично разрешить проблему жилья. Это апофеоз мотовства.

На семинаре по архитектуре, проводившемся в рамках фестиваля, зодчие со всего мира беседовали с руководителями советского строительства. Одному из них - Жолтовскому - 90 лет. Самому молодому из руководителей генерального штаба архитектуры Абросимову - 56 лет. Это архитектура сталинских времен. Отвечая западным критикам, они выдвигали единственный аргумент: монументальная архитектура следует русским традициям. Итальянцы в своем блистательном выступлении доказали, что архитектура Москвы не соответствует традиционному стилю - это гиперболизированная и приукрашенная фальсификация итальянского неоклассицизма. Жолтовский, который 30 лет жил во Флоренции, несколько раз пытался разогреть свои идеи, но в конце концов вынужден был это признать. И тогда произошло нечто неожиданное: молодые советские архитекторы показали свои проекты, отвергнутые руководителями сталинский архитектуры, - они были великолепны. После смерти Сталина в советской архитектуре веет духом обновления.

Возможно, самой большой ошибкой Сталина было его желание во все соваться самому, вплоть до самых потаенных уголков личной жизни. Полагаю, с этим связана атмосфера мелочного деревенского ханжества, которая пронизывает все в Советском Союзе. Свободная любовь, рожденная из революционных крайностей, - легенда прошлого. Если взглянуть объективно, никакая иная мораль не напоминает так христианскую, как советская. В своих отношениях с мужчинами девушка подвержена тем же предрассудкам и пользуется теми же психологическими увертками и обиняками, что стали притчей во языцах в отношении девушек испанских. И с первого взгляда становится ясно, что в вопросах любви они управляются с той простотой, которую француженки называют невежеством. Их волнует, кто и что скажет, и в обычае долгие и контролируемые помолвки по всей форме.

Мы спрашивали многих мужчин, можно ли им иметь любовницу. Ответ был единодушен: "Можно, но при условии, чтобы об этом никто не знал". Супружеская измена - тяжкая и важная причина для развода. Крепость семейных уз охраняется жестким законодательством. Но конфликты не успевают дойти до суда: женщина, узнав, что ее обманывают, доносит на мужа в рабочий совет. "Ему ничего не будет, - говорил нам один столяр, - но товарищи смотрят с презрением на человека, у которого есть возлюбленная". Тот же рабочий признался, что если бы его жена не была невинна, то он не женился бы на ней.

Сталиным заложены и основы эстетики, которую начинают разрушать марксистские критики, - среди них венгр Георг Лукач. Самый признанный среди знатоков кинорежиссер Сергей Эйзенштейн мало известен в Советском Союзе, потому что Сталин обвинил его в формализме. Первый любовный поцелуй в советском кинематографе был запечатлен в фильме "Сорок первый", созданном три года назад. Сталинская эстетика оставила - в том числе и на Западе обширную литературную продукцию, которую советская молодежь не хочет читать. В Лейпциге советские студентки пропускают занятия, чтобы впервые прочесть французский роман. Москвички, которые сходят с ума от сентиментальных болеро, буквально пожирают первые любовные романы. Достоевский, которого Сталин объявил реакционером, начинает переиздаваться.

На пресс-конференции с руководителями советских издательств, выпускающих книги на испанском языке, задаю вопрос, запрещено ли писать детективные романы. Отвечают, что нет. И тут меня осенило: ведь в Советском Союзе не существует преступной среды, которая вдохновляла бы писателей. "Единственный гангстер, который у нас был, - это Берия, - сказали мне однажды. - Сейчас он выброшен даже из советской энциклопедии". Таково общее и категорическое мнение о Берии. И любые дискуссии исключены. Но его преступления не стали сюжетами для детективов. А научная фантастика, которую Сталин считал вредной, была разрешена всего за год до того, как искусственный спутник превратил ее в суровый социалистический реализм. Самый покупаемый русский писатель в этом году - Алексей Толстой (нет, они со Львом Толстым вовсе не родственники), автор первого фантастического романа. Считают, что среди иностранных изданий наибольший успех выпадет на долю "Пучины" Хосе Эустасио Риверы. Официальные сведения: за две недели продано 300 тыс. экземпляров.

Прежде чем попасть в святилище, пройти его, не задерживаясь, не более чем за минуту, мне понадобилось девять дней, еще полдня и еще полчаса стояния в очереди. При первой попытке дежурный, следящий за порядком, попросил предъявить специальный билет. Фестивальные пропуска не годились. Еще на неделе Франко обратил мое внимание на общественный телефон-автомат на Манежной площади: в стеклянной кабине, рассчитанной на одного человека, две молоденькие девушки по очереди разговаривали по телефону. Одна из них немного знала английский, и нам удалось объяснить ей, что просим ее быть нашей переводчицей. Обе старались убедить дежурного позволить нам пройти без специального пропуска, но получили твердый отказ. Та, что немного говорила по-английски, покраснев, дала нам понять, что советские милиционеры плохие люди. "Very, very, very bad", - повторяла она с глубокой убежденностью. Никому не нравилось введение спецпропусков, и мы знали, что многие делегаты прошли по фестивальному пропуску.

В пятницу мы предприняли третью попытку, на этот раз пришли с переводчиком с испанского - двадцатилетней студенткой-художницей, скромной и сердечной. Дежурные, даже не упоминая о специальных билетах, сообщили, что уже поздно: минуту назад запретили занимать очередь. Переводчица упрашивала, обращаясь к старшему группы, но тот отрицательно покачал головой и показал на часы. Нас окружила толпа любопытных. Внезапно послышался незнакомый разгневанный голос, громко повторяющий по-русски, словно ударяя молотом, одно слово "бюрократ". Любопытные разошлись. Наша переводчица все еще наступала, как бойцовский петух. Старший группы отвечал ей с той же непреклонностью. Когда наконец удалось оттащить ее к машине, девушка зарыдала. Мы так и не добились, чтобы она перевела нам, о чем они спорили.

За два дня до отъезда мы пожертвовали обедом и предприняли последнюю попытку. Встали в хвост очереди, ничего никому не объясняя, и дежурный милиционер доброжелательным жестом пригласил нас. У нас даже не спросили пропусков, и через полчаса, пройдя через главный вход с Красной площади, мы оказались под тяжелым сводом сделанного из красного гранита Мавзолея. Узкая и низкая бронированная дверь охраняется двумя солдатами, вытянувшимися по стойке "смирно" и с примкнутыми штыками. Кто-то говорил мне, что в вестибюле стоит солдат с таинственным оружием, зажатым в ладони. Таинственное оружие оказалось автоматическим оружием для подсчета посетителей.

Внутри Мавзолей, полностью облицованный красным мрамором, освещен приглушенным, рассеянным светом. Мы спустились по лестнице и оказались в помещении явно ниже уровня Красной площади. Двое солдат охраняли пост связи - конторку с полдюжиной телефонных аппаратов. Проходим еще через одну бронированную дверь и продолжаем спускаться по гладкой сверкающей лестнице, сделанной из того же материала, что и совершенно голые стены. Наконец, преодолев последнюю бронированную дверь, проходим между двумя вытянувшимися по стойке "смирно" часовыми и окунаемся в ледяную атмосферу. Здесь стоят два гроба.

Маленькое квадратное помещение, стены из черного мрамора с инкрустациями из красного камня, напоминающими языки пламени. Вверху вентиляционная установка. В центре, на возвышении, два гроба, освещенные снизу мощным красным прожектором. Входим справа. В головах у каждого гроба по стойке "смирно" замерли еще по два часовых с примкнутыми штыками...

Людской поток обтекал возвышение справа налево, пытаясь сохранить в памяти мельчайшие детали увиденного. Но это было невозможно. Вспоминаешь ту минуту и понимаешь - в памяти не осталось ничего определенного. Я слышал разговор между делегатами фестиваля через несколько часов после посещения Мавзолея. Одни уверяли, что на Сталине был белый китель, другие - что синий. Среди тех, кто утверждал, что белый, находился человек, дважды посетивший Мавзолей. А я думаю, что китель был синий.

Ленин лежал в первом гробу. На нем строгий темно-синий костюм. Левая рука, парализованная в последние годы жизни, вытянута вдоль тела... Ниже пояса тело скрыто под покрывалом из синей ткани, такой же, как на костюме...

Сталин спит последним сном без угрызений совести. На груди с левой стороны три скромные орденские колодки, руки вытянуты в естественном положении. Поскольку под колодками маленькие синие ленточки, которые сливаются с цветом кителя, то на первый взгляд создается впечатление, что это просто значки. Мне пришлось сощуриться, чтобы рассмотреть их. А потому я знаю, что китель на нем синий, такого же густо-синего цвета, как и костюм Ленина. Совершенно белые волосы Сталина кажутся красными в подсветке прожектора. Выражение лица живое, сохраняющее на вид не просто мускульное напряжение, а передающее чувство. И кроме того - оттенок насмешки. Если не считать двойного подбородка, то он не похож на себя. На вид это человек спокойного ума, добрый друг, не без чувства юмора. Тело у него крепкое, но легкое, слегка вьющиеся волосы и усы, вовсе не похожие на сталинские. Ничто не подействовало на меня так сильно, как изящество его рук с длинными прозрачными ногтями. Это женские руки.

Советский человек начинает уставать от контрастов

В одном из московских банков мое внимание привлекли двое служащих: вместо обслуживания клиентов они с энтузиазмом пересчитывали цветные шарики, прикрепленные к раме. Позже я видел увлеченных таким же занятием администраторов в ресторанах, работников общественных заведений, кассиров в магазинах и даже продавцов билетов в кинотеатрах. Я обратил на это внимание и собирался узнать название и правила игры в то, что, как я полагал, было самой популярной в Москве игрой, но администратор гостиницы, в которой мы жили, объяснил: эти цветные шарики, похожие на школьные счеты, и есть счетные устройства, которыми пользуются русские. Это открытие было поразительно, поскольку в одной из официальных брошюр, распространяемых на фестивале, утверждалось, что Советский Союз располагает 17 видами электронных счетных машин. Да, располагает, но не производит их в промышленном масштабе. Такое объяснение открыло мне глаза на драматические контрасты страны, где трудящиеся ютятся в одной комнатушке и могут купить два платья в год, и в то же время их раздувает от гордости, что советский аппарат побывал на Луне.

Объясняется это, видимо, тем, что Советский Союз все 40 лет, прошедших после революции, направлял усилия на развитие тяжелой промышленности, не уделяя никакого влияния товарам потребления. В таком случае можно понять, почему они первыми предложили на международный рынок воздушного сообщения самый большой в мире самолет, и в то же время у них не хватает обуви для населения. Советские люди особенно подчеркивали, что программу индустриализации в широком масштабе прервала небывалая катастрофа - война. Когда немцы напали на Советский Союз, на Украине процесс индустриализации достиг своего апогея. И туда пришли фашисты. Пока солдаты сдерживали натиск врага, гражданское население, мобилизованное от мала до велика, по частям демонтировало предприятия украинской промышленности. Целые заводы были полностью перевезены в Сибирь, великие задворки мира, где их поспешно собрали и ускоренным темпом стали выпускать продукцию. Советские люди думают, что то грандиозное перемещение отбросило индустриализацию на 20 лет назад.

Не вызывает сомнения, что цена этого небывалого в истории человечества предприятия была оплачена судьбой одного поколения, участвовавшего сначала в революционных боях, потом в войне, и наконец, в восстановлении экономики. Одно из самых тяжких обвинений против Сталина, которого считают безжалостным, лишенным человеческого сочувствия правителем, состоит в том, что для ускоренного строительства социализма он пожертвовал целым поколением. Чтобы западная пропаганда не достигла слуха соотечественников, он запер изнутри двери в страну, форсировал этот процесс и добился беспримерного исторического скачка. Новые поколения, испытывающие чувство недовольства, теперь могут позволить себе роскошь протестовать против нехватки обуви.

Железная изоляция, в которой держал нацию Сталин, чаще всего является причиной того, что советские люди, сами того не подозревая, попадают в комические положения перед иностранцами. Во время посещения колхоза мы пережили тяжелые минуты демонстрации национальной гордости. Однажды по тряской дороги нас провезли мимо украшенных флагами деревень, где дети с песнями выходили навстречу автобусу и бросали в окна почтовые открытки со своими адресами, написанными на всех западноевропейских языках. Колхоз находился в 120 км от Москвы, это огромное "феодальное" угодье, окруженное печальными деревнями с грязными улицами и ярко выкрашенными домиками. Директор колхоза, что-то вроде социализированного феодала, совершенно лысый, с одним незрячим глазом, закрытым, словно у пирата из кинофильма, повязкой, на протяжении двух часов рассказывал нам о коллективном возделывании земли. Переводчик переводил почти сплошь астрономические цифры. После обеда на свежем воздухе, сдобренного старинными песнями, которые исполнял хор школьников, нас повели смотреть аппараты механического доения. Чрезвычайно полная, так и пышущая здоровьем женщина собиралась, видимо, продемонстрировать гидравлическую доилку, которая в хозяйстве считалась последней технической новинкой. Это был всего-навсего соединенный с емкостью резиновый шланг с всасывающим устройством, с одной стороны он прикреплялся к соску коровы, с другой - к вентилю. Достаточно было отвернуть кран, чтобы силой воды осуществлялась работа, которую в средние века выполняли доярки. Все это в теории, а на практике - и это было одним из самых неловких моментов нашего визита - мастерица механизированного доения не сумела как следует присоединить приспособление к соску, безуспешные попытки продолжались четверть часа, и в конце концов она поменяла корову. Когда наконец цель была достигнута, мы готовы были аплодировать, причем без всякого злорадства, просто оттого, что препятствие позади.

Американский делегат, разумеется, несколько преувеличивая, но, в сущности, с достаточным основанием, рассказал директору колхоза, что в Соединенных Штатах с одной стороны ставят корову, а с другой получают пастеризованное масло и даже масло в упаковке. Директор вежливо выразил свое восхищение, но на лице его было написано, что намека он не понял. Потом он признался, что и в самом деле был убежден, что до появления советской гидравлической доилки род человеческий не был знаком с механической системой извлечения молока из коровы.

Профессор Московского университета, несколько раз побывавший во Франции, объяснял нам, что в большинстве своем советские рабочие уверены, что они впервые изобрели многое из используемого на Западе уже столько лет. Старая американская шутка о том, что советские люди считают себя изобретателями множества самых простых вещей, начиная с вилки и кончая телефоном, в действительности имеет объяснение. В то время как западная цивилизация в ХХ в. шла по пути впечатляющего технического прогресса, советский народ пытался разрешить многие элементарные проблемы, живя за закрытыми дверями. Если однажды иностранный турист встретит в Москве нервного лысоватого парня, который станет утверждать, что он изобретатель холодильника, не надо считать его сумасшедшим: вполне возможно, он на самом деле изобрел холодильник, много лет спустя после того, как он стал повседневностью на Западе.

Советская действительность становится понятнее, когда поймешь, что прогресс развивался здесь в обратном порядке. Первостепенной заботой революционного руководства было накормить народ. Поверьте мне - так же, как мы принимаем на веру отрицательные моменты, - в Советском Союзе нет ни голодных, ни безработных. Напротив, нехватка рабочих рук превратилась в нечто вроде навязчивой национальной идеи. Недавно созданный отдел исследований проблем труда пытается научно определить, как оплачивать труд отдельного человека. На пресс-конференции, которая состоялась у нас с представителями этого отдела, нам сказали, что некоторые руководители заводов зарабатывают меньше, чем определенные категории квалифицированных рабочих, и не только потому, что вкладывают меньше труда, но и потому, что на них лежит меньшая ответственность. Я спросил, отчего в Советском Союзе женщины работают киркой и лопатой на шоссейных и железных дорогах наравне с мужчинами, и хорошо ли это с точки зрения социалистической. Ответ был совершенно определенным: женщины занимаются физическим трудом из-за драматической нехватки рабочих рук - страна со времени войны живет на чрезвычайном положении. Глава отдела подчеркнул, что по крайней мере в области физических возможностей следует признать громадную разницу между мужчиной и женщиной. Согласно их исследованиям, производительность труда у женщин выше там, где требуются внимание и терпение. Он уверил нас: с каждым днем все меньшее число женщин в Советском Союзе занято физическим трудом, и вполне авторитетно заявил, что одной из главных забот его отдела является решение именно этой проблемы.

Но самый вопиющий эпизод мы наблюдали в пригороде Москвы, когда, возвращаясь из колхоза, остановились на улице возле лотка выпить лимонаду. Нужда заставила нас искать туалет. Он представлял собой длинное деревянное возвышение с полдюжиной отверстий, над которыми, присев на корточки, полдюжины солидных уважаемых граждан делали то, что им нужно, оживленно переговариваясь, - такой коллективизм не предусматривала никакая доктрина.

Так вот, пока женщины заняты на дорожных работах, в Советском Союзе выросла такая тяжелая промышленность, которая за 40 лет превратила страну в одну из двух великих держав, но производство предметов потребления отстало. Тому, кто видел скудные витрины московских магазинов, трудно поверить, что русские имеют атомное оружие. Но именно витрины и подтверждают правдивость этого факта: советское ядерное оружие, космические ракеты, механизированное сельское хозяйство, электростанции и титанические усилия по превращению пустынь в сельскохозяйственные угодья - все это результат того, что на протяжении 40 лет советские люди носили скверные ботинки и плохо сшитую одежду и почти полвека переносили суровые лишения. Развитие в обратном порядке стало причиной диспропорций, заставляющих американцев покатываться со смеху. Например, мощный ТУ-104 считается выдающимся созданием авиационной мысли - ему запретили приземление в аэропорту Лондона, ибо английские психиатры выразили беспокойство за здоровье местных жителей. В этом самолете имеется телефонная связь между салонами, однако он снабжен самой примитивной вентиляционной системой. Другой пример. Один шведский делегат, долгое время в своей стране лечившийся от хронической экземы у самых видных специалистов, будучи в СССР, проконсультировался с дежурным врачом в поликлинике, находящейся рядом с гостиницей. Врач составил ему порошок, и за четыре дня все следы экземы исчезли, но аптекарь, приготовивший порошок, достал его пальцем из банки и завернул в обрывок газеты...

Молодежь, начинавшая сознательную жизнь в период, когда промышленность уже была создана, восстает против контрастов. В университете проводятся публичные диспуты, и перед правительством ставится вопрос о необходимости достигнуть уровня жизни Запада. Совсем недавно студентки Московского института иностранных языков вызвали скандал, выйдя на улицу одетыми по парижской моде, с прической "конский хвост" и на высоких каблуках. Вот как все произошло: какой-то непредусмотрительный чиновник дал разрешение Институту иностранных языков получать зарубежные журналы, чтобы будущие переводчики могли знакомиться с обиходным языком и обычаями на Западе. Эта мера дала свой результат. Но студентки, насмотревшись журналов, укоротили платья и изменили прически. Увидев их на улицах, толстые матроны, как повсюду и во все времена, схватились за головы и возмущенно заголосили: "До чего же испортилась молодежь!" Но, очевидно, постоянное возмущение молодежи отразилось на советской политике. Незадолго до своей смерти знаменитый парижский модельер Кристиан Диор получил от советского правительства предложение выставить свои коллекции в Москве.

Последний вечер, проведенный мною в столице, завершился событием, которое довольно точно отражает настроение молодежи. На улице Горького молодой человек не старше 25 лет остановил меня и спросил, какой я национальности. Он сказал, что пишет диссертацию о мировой детской поэзии и нуждается в сведениях о Колумбии. Я назвал ему Рафаэля Помбо, и он, покраснев от обиды, перебил: "Разумеется, о Рафаэле Помбо мне все известно". И за кружкой пива удивительно бегло, хотя и с сильным акцентом, наизусть читал мне до полуночи целую антологию латиноамериканской поэзии для детей.

48 часов спустя Москва вернулась к обычной жизни. Те же толпы народу, те же пыльные витрины и та же двухкилометровая очередь перед Мавзолеем на Красной площади - все это промелькнуло, как образ другой эпохи за окном автобуса, который вез нас на вокзал. На границе толстый переводчик, как две капли воды похожий на Чарльза Лафтона, с трудом протиснулся в вагон: "Прошу меня извинить", - сказал он. "За что?" - удивились мы. "За то, что никто не преподнес вам цветы". И чуть не плача объяснил, что ему поручили организовать проводы на границе. Сегодня утром, полагая, что все делегаты уже проследовали, он отдал по телефону распоряжение: цветы на вокзал больше не присылать, детям - они с песнями провожали на станции поезда - вернуться в школы.