/ Language: Русский / Genre:sf,sf_history, / Series: Эдем

Возвращение В Эдем

Гарри Гаррисон

Миллионы лет тому назад гигантский метеорит, вынырнув из глубин Галактики, устремился к Земле подобно чудовищному монстру, неся смерть и разрушения. Век динозавров закончился, и началась эра млекопитающих. Так родился мир, который мы знаем. А если предположить, что метеорит пронесся мимо? Как бы разворачивались события тогда? Это рассказ о том мире... В наши дни...

ru en Ю. Соколов Dimon Petlin DimonRonD FB Tools 2005-01-05 Илья Горячев 594421F0-08FB-435A-A176-4DDC949DB14A 1.0 Возвращение в Эдем ЭКСМО-Пресс Москва 1999 5-04-002082-1

Гарри Гаррисон

Возвращение в Эдем

От Автора

И насадил Господь Бог рай в Эдеме,

На востоке, и поместил там человека,

Которого создал...

И пошел Каин от лица Господня и

Поселился в земле Нод, на восток

От Эдема.

Бытие, гл. II, ст. 8

Это рассказ о мире в наши дни.

Таким был бы он, если бы шестьдесят миллионов лет назад на землю не упал метеорит.

Тот мир населяли огромные рептилии.

Они были самой распространенной формой жизни на Земле. Целых сто сорок миллионов лет они господствовали на суше, затмевали небо, кишели в морях. Тогда млекопитающие, прародители человечества, были крошечными зверьками, вроде землеройки; крупные, быстрые и более смышленые завры пожирали их.

И вдруг шестьдесят миллионов лет назад все переменилось. Метеорит диаметром целых шестьдесят миль поразил Землю и вызвал чудовищные изменения. За короткое время вымерло семьдесят пять процентов существовавших тогда видов.

Век динозавров закончился; началась эра млекопитающих, которых ящеры подавляли более ста миллионов лет. Так родился мир, который мы знаем.

Это рассказ о том мире...

В наши дни...

Предисловие Керрика

Жизнь нынче нелегка. Слишком многое изменилось, слишком многие погибли, и зимы длятся теперь так долго. Так было не всегда. Я еще помню ту стоянку, на которой рос, помню три семьи, долгие сытые дни, приятелей. В теплое время года мы жили на берегу озера, так и кишевшего рыбой. И первое, что я помню на этом свете – белые вершины гор над тихой водой, знак приближения зимы. Когда снег покрывал наши шатры и жухлую траву, наступало время отправляться в горы. Я рос и мечтал стать охотником, чтобы вместе со всеми добывать оленя и большого оленя.

Но сгинул этот простой мир с его бесхитростными радостями. Все изменилось – и не к лучшему. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: если бы всего этого не было. Глупо, конечно, ведь мир есть мир, и он полностью изменился. И то, что я считал целой Вселенной, оказалось лишь кусочком реального мира, а мое озеро и горы – одним из уголков огромного континента, со всех сторон окруженного морем.

Помню я и про тех тварей, которых мы зовем мургу.

Я научился их ненавидеть задолго до того, как увидел первого марага. Наше тело теплое, их плоть холодна. У нас на головах растут волосы, и каждый охотник гордится своей бородой. Звери, на которых мы охотимся, тоже теплые и лохматые. Но мургу не такие. Они гладкие и холодные, шкура их покрыта чешуйками, а еще у них есть зубы и когти – чтобы рвать и терзать.

Среди них есть огромные и ужасные, вселяющие страх.

И ненависть. Я знаю, что живут они у теплого океана, на юге, в дальних жарких краях. Мургу не переносят холода и потому прежде не беспокоили пас.

Но все изменилось. Страшно подумать, что прошлого не вернуть. А все потому, что есть среди мургу разумные существа, разумные, как и мы сами. Эти мургу зовут себя иилане'. На несчастье свое я знаю, что весь мир тану составляет крошечную часть владений иилане'.

Мы живем на севере огромного континента. А на необъятных просторах к югу от нас обитают одни лишь мургу и иилане'.

Хуже того, к востоку за океаном лежат огромные равнины континентов, где не ступала еще нога охотника. Никогда. Там повсюду иилане', только иилане'. Весь мир принадлежит им, а нам только горсть земли.

А теперь я поведаю вам самое плохое. Иилане' ненавидят нас, как и мы их. И все бы ничего, будь они огромными, неразумными тварями. Тогда мы жили бы спокойно в холодных краях и никогда не встречались с ними.

Но среди них есть и такие, что разумом и свирепостью не уступают охотнику. Даже не счесть, сколько на свете мургу, достаточно сказать, что они занимают все земли огромного мира.

Я знаю об этом, потому что иилане' взяли меня в плен ребенком, вырастили и обучили. Ужас я впервые познал, когда они убили моего отца и всех, кто был с ним, но с годами забылся и ужас. И когда я научился разговаривать на языке иилане', то стал одним из них, забыл, что рожден среди охотников, даже привык называть свой народ «устузоу» (грязные твари). Власть и порядок у иилане' шли вниз от вершины, и я очень гордился собой. Ведь я был близок к Вейнте', эйстаа города – правительнице его. И я сам себе казался правителем.

Живой город Алпеасак недавно начал расти на наших берегах, в нем поселились прибывшие из-за моря иилане', которых выгнали из родного города холода, с каждой зимой становившиеся все свирепее. И те же зимы гнали на юг моего отца со всеми другими тану. Так заложили иилане' город на наших берегах и убивали тану, едва заметив. И тану отвечали им тем же.

Много лет ничего не знал я об этом. Я рос среди иилане' и думал так, как думали они. И когда они пошли войной на тану, то своих кровных братьев я считал врагами. Так было до тех пор, пока не попал к ним в плен Херилак. Мудрый саммадар и вождь тану, он понимал меня куда лучше, чем я сам. Я говорил с ним словно с врагом, а он видел во мне плоть от плоти своей.

И тогда вспомнил я позабытый с детства язык, сама собой вернулась и память о прежней жизни, о матери, семье, друзьях. У иилане' нет семьи, яйцекладущие ящерицы не знают молочного запаха младенца, нет и дружбы среди холодных самок, которые всю жизнь держат самцов под замком.

Херилак сумел разбудить во мне тану, я освободил его, и мы бежали. Поначалу я сожалел, но пути назад не было – ведь я поразил копьем Вейнте', правительницу иилане', и едва не убил ее. Потом я жил в саммадах семейства тану объединяются в такие небольшие группы – и с ними бежал от тех, кого еще недавно считал своими. Теперь у меня появились другие спутники, да такие, о которых я даже никогда не думал, живя среди иилане'. У меня была Армун, она сама пришла ко мне и научила тому, чего я прежде не ведал, пробудила во мне чувства, которых я не мог испытать среди чуждой мне расы. Армун, которая дала мне сына.

Но мы жили все время под угрозой смерти. Вейнте' со своими воительницами преследовала нас, гнала без пощады. Мы отбивались, иногда побеждали, иногда захватывали живое оружие иилане' – палки смерти, убивающие любого зверя, каким бы огромным он ни был. С таким оружием мы могли уходить далеко на юг, убивать мургу, мясо которых можно было есть, отбиваться от хищных и злобных. И снова бежали, когда Вейнте' и неистощимое воинство ее, пополнявшееся из-за моря, выслеживали нас и нападали.

Наконец мы, те, кто уцелел, отправились туда, куда мургу не было пути. Через снежные хребты в дальние земли. Иилане' не живуг в снегах, и мы считали себя в безопасности.

И обрели ее, но ненадолго. За горами мы встретили тану, которые не только охотятся, но и выращивают урожай в своей уютной долине, а еще умеют лепить горшки из глины, ткать одежду и делать прочие чудесные вещи. Имя им было саску, и они наши друзья, потому что поклоняются богу-мастодонту. Мы привели к ним мастодонтов и жили одним народом. Хорошо было в долине саску.

Но Вейнте' вновь отыскала нас.

И, когда это случилось, я понял, что бежать уже некуда. Словно загнанные в угол звери, мы должны были биться с ними. Сначала меня не хотели слушать, ведь никто не знал врагов так, как я. Но потом они поняли, что иилане' неведом огонь. А чтобы они узнали, что это такое, мы подожгли их город.

Да, так мы и сделали. Спалили их город Алпеасак, а немногие уцелевшие бежали обратно в свою заморскую страну, в свои дальние города. И хорошо, что среди уцелевших оказалась Энге, учительница моя и друг. Она не верила в кровопролитие, как другие, и возглавляла малую часть иилане', называвших себя Дочерьми Жизни, которые верили, что жизнь священна, Если бы уцелели только они...

Но спаслась и Вейнте'. Исполненная ненависти, она пережила гибель города и бежала в море на урукето, огромной живой лодке иилане'.

Мне некогда было думать о ней – у меня были дела поважнее. Хотя все мургу в городе погибли, большая часть горевшего города сохранилась. Саску решили остаться со мной, охотники же тану вернулись в свои саммады. Я не мог пойти с ними, ибо та часть меня, которая думает, как иилане', удерживала меня в городе.

Я остался еще и из-за двух спасшихся самцов иилане'.

Из-за них и из-за этого полуразрушенного города я забыл о своем долге перед Армун и сыном, что в результате едва не стоило им жизни.

Мы трудились, стараясь сделать город мургу пригодным для жизни, – и мы преуспели в этом. Но все было напрасно. Вейнте' нашла за океаном новых союзников и вернулась, вооруженная непобедимой наукой иилане'.

На сей раз она не стала нападать с оружием в руках – а попыталась уничтожить нас с помощью ядовитых животных и ядовитых растений. Как раз в это время с севера пришли обратно и саммады: стреляющие палки не вынесли стужи и погибли, а без них у охотников не было шансов выжить. Город оказался наводненным смертоносными существами, но саммадам пришлось остаться, невзирая на опасность.

Охотники принесли мне страшную новость. От них я узнал, что, поскольку я не вернулся к Армун, она попыталась найти меня сама – и затерялась вместе с нашим сыном где-то в морозной пустыне.

Я бы покончил с собой, если бы не слабая искорка надежды. Охотник, который промышлял далеко на севере вместе с народом парамутанов, живущим в этой стылой глуши, сказал, что среди них видели женщину тану с ребенком. Может, это они? Может, они еще живы? Судьба города и поселившихся в нем тану и саску в тот момент не занимала меня. Я должен был идти на север и разыскать Армун. Ортнар – мой друг и моя правая рука – все понял и пошел со мной.

Вместо Армун мы чуть бььло не нашли там свою погибель. Если бы на нас случайно не наткнулись парамутаны, остались бы мы в тех снегах на веки вечные.

Мы выжили, хотя Ортнар отморозил ногу и до сих пор прихрамывает. Нас спасли охотники, и, к моей великой радости, среди них я нашел Армун. Позже, весной, парамутаны помогли нам добраться до города на юге,

Но в городе уже были иилане'. Теснимые беспощадным войском Вейнте', саммады и саску отступили на равнину. И я ничем не мог им помочь. Мой маленький саммад и двое самцов иилане' укрылись в глухом лесу у озера, но остальные были обречены, и я не мог нх спасти.

Да и наше убежище иилане' рано или поздно наверняка бы обнаружили. Я узнал, что парамутаны, которые привезли нас сюда, собираются пересечь океан, чтобы поохотиться на том берегу, и подумал: может, там будет безопаснее? Присоединившись к охотникам, мы с Аамун переплыли океан – и обнаружили, что иилане' опередили нас. Но из смерти рождается жизнь. Нам удалось одолеть врага, и я узнал, где находится Икхалменетс – город на острове, который помогал Вейнте' вести войну.

То, что я сделал, было или очень смело, или очень глупо. А может, и то и другое вместе. Я заставил эйстаа Икхалменетса прекратить войну и таким образом остановил Вейнте', которая была уже близка к победе. Мне удалось сделать это, и в мире вновь воцарилось спокойствие. Мой саммад вернулся на озеро. Война окончилась.

Однако я долго еще не ведал о том, что Энге, моя учительница и друг, тоже осталась в живых. Вместе со своими подругами, Дочерьми Жизни, она нашла убежище далеко на юге. Там, вдали от тех, кто желал их погибели, они вырастили новый город. Так появился еще один мирный уголок, свободный от распрей и раздоров.

И еще об одном я не знал тогда. Вейнте', порождение ненависти и смерти, тоже осталась в живых.

Вот что было. А теперь я стою у маленького озера в лесной глуши и стараюсь представить себе, что еще случится, что придется делать в грядущие годы.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЭДЕМ

Глава первая

Uveigil as lok at mennet,

homennet thorpar ey vat marta ok etin.

Река чиста,

Но течение всегда гонит вниз какую-то муть.

Марбакская поговорка

И был мир, и был покой.

Стояли жаркие дни – здесь не бывало иначе, Только по вечерам легкий ветерок с воды приносил прохладу. Керрик прищурился на солнце, вытер пот с лица. Здесь, на жарком юге, нетрудно было и вовсе забыть, как медленной чередой сменяют друг друга времена года на севере. Солнце как всегда опускалось за озеро, последний луч блестел на его безмятежной глади, в которой отражалось алое небо. Плеснула рыбина – и по воде разошлись цветные круги. Все было так, как всегда. Иногда набегали облака, лил дождь, но холодно не было, и ничто вокруг не менялось. Только дожди и ночная прохлада говорили о том, что наступает зима. И не было ни весенней зелени, ни осеннего листопада.

Не знали эти края и глубоких зимних снегов, о чем Керрик, впрочем, не жалел. До сих пор в сырую погоду ныли его помороженные пальцы. Уж лучше жара, чем снег. Он вновь, прищурившись, взглянул на закат...

Высокий, стройный мужчина. Длинные, до плеч, светлые волосы перехвачены кожаной лентой. За последние годы в уголках его глаз пролегли морщинки; на загорелой коже бледнели шрамы от старых ран.

Вода заходила волнами, послышалось знакомое фырканье – Керрик обернулся. Вечерами к поверхности поднимались стаи хардальтов, и Имехеи научился ловко ловить их. Пыхтя он выбирался на берег, волоча за собой полную сеть. Раковины отсвечивали красным, сквозь ячеи свешивались щупальца. Бросив сеть перед хижиной, в которой жили оба самца иилане', Имехеи издал торжествующий возглас. Откуда ни возьмись появился Надаске', взглянул на добычу и ответил звуками удовлетворения. Мир царил в Керрик-саммаде, но – на определенном расстоянии. Иилане' жили на одном краю поляны, тану – на другом. Только Керрик и Арнхвит везде чувствовали себя как дома.

Нахмурившись при этой мысли, Керрик пригладил бороду, коснулся металлического кольца на шее. Он знал, что Армун не радовали визиты сына к иилане'. Для нее самцы по-прежнему оставались мургу – тварями, которым лучше и вовсе не жить, а тем более не бродить поблизости и водить дружбу с ее сыном. Но у нее хватало ума помалкивать. Так что по крайней мере внешне в саммаде был мир.

Из шатра, укрытого под ветвями дерева, показалась Армун. Она заметила Керрика, стоявшего у воды, и подошла поближе.

– Зачем стоишь здесь? – спросила она. – Почему не прячешься под деревьями? Ведь ты сам велел не забывать про птиц, которые днем и ночью следят за нами?

– Да, велел. Но теперь я думаю, что нам нечего бояться. Прошло уже два года с тех пор, как мы с Ортнаром и этими двумя пришли сюда. И все это время нас никто не тревожил. Ланефенуу прекратила войну, как я ей приказал. Сказала – и сделала. Мургу не умеют лгать. Они вернулись в город и более не покидали его.

– Но охотницы могут найти нас.

– Мы далеко от них и все время начеку.

– И все-таки страшно...

Он бережно обнял ее – Армун была беременна – и вдохнул сладкий запах длинных волос.

– Тебе сейчас нельзя путешествовать, – сказал он. – Потом, когда родится ребенок, мы с Харлом пойдем на север. Он вырос, настоящий охотник, Ортнар хорошо выучил его. Он уже не ребенок, это его шестнадцатое лето. Он умеет управляться с копьем. Поищем на севере. Я знаю, там есть другие озера – Ортнар говорил мне.

– Я не хочу оставаться здесь. Если ты пойдешь, то и я с тобой.

– Мы поговорим об этом, когда придет время.

– Это решено. Мне бы хотелось перебраться к другому озеру... А если мы уйдем, мургу останутся здесь?

Не ответив, Керрик повернулся и, обняв ее за плечи, направился к шатру. Роды близились, может быть, даже запаздывали. Он знал, что Армун чувствовала себя неважно, хоть и не подавала виду. Не время было говорить о судьбе самцов мургу.

Полог шатра подняли кверху – было очень жарко, – и Керрик увидел спящего Арнхвита. Ему было уже шесть лет, веселый и беззаботный, мальчишка рос быстро. Даррас еще не спала – ведь она была гораздо старше – и молча лежала, поглядывая на взрослых.

Она была очень тихой девочкой и говорила только тогда, когда к ней обращались. Если она и вспоминала погибших родителей, то никому не рассказывала об этом. Армун и Керрику она стала как родная дочь.

Вечер был тих, и из охотничьего шатра доносился приглушенный шум голосов, один из говоривших рассмеялся – Керрик улыбнулся. В этом шатре жил хромой Ортнар. Теперь он учил охотничьему искусству двоих мальчишек и уже не говорил о том, что уйдет в лес и не вернется.

Где-то далеко заухала ночная птица; одинокий крик нарушил безмолвие. Здесь было спокойно, еды хватало и для семьи, и для всего саммада. И Керрику больше ничего не было нужно. Он молча улыбался в темноте, пока шепот Армун не отвлек его.

– Скорее бы родить, я так устала ждать.

– Уже скоро. Не беспокойся. Все будет хорошо.

– Нет! Не говори так. Нельзя быть заранее уверенным в том, что все сложится хорошо. Моя мама всегда говорила: река чиста, только течение всегда гонит вниз какую-то муть.

– Отдохни.

Он отыскал в темноте ее рот и нежно погладил щель в верхней губе. Она что-то пробормотала, засыпая, но Керрик не разобрал, что она хотела сказать...

Когда Керрик проснулся, все вокруг казалось серым от утреннего тумана. Скоро летнее солнце разгонит дымку. Он осторожно вытащил руку из-под головы Армун – она глубоко вздохнула во сне. Потом он встал, зевнул и, стараясь ступать как можно тише, вышел из шатра. Арнхвит, должно быть, встал, едва рассвело, и уже возвращался с озера, набив рот сырой рыбой.

– Надаске' и Имехеи сегодня пойдут на тот берег озера, – объявил он. Туда, где живет-растет-кишит-рыба.

Для вящей убедительности мальчик повел бедрами.

Как всегда, поговорив с самцами, он обращался к Керрику на иилане'. Отца с матерью не было почти год, и он весьма преуспел в изучении чужого языка. Прежде чем ответить, Керрик взглянул на безмолвный шатер. В присутствии Армун оба старались разговаривать на марбаке.

– Хорошая прогулка полезна для жирных самцов иилане'. Но сегодня молодой устузоу охотится со мною в лесу.

– Да, да! – Арнхвит захлопал в ладоши и перешел на марбак:

– И Харл тоже?

– И Ортнар. Они отыскали дерево с гнездом бансемниллы, и им нужна помощь, чтобы выгнать оттуда зверьков. Бери копье, Ортнар собирается выйти, пока не начало припекать.

Заслышав разговор, Армун вышла из шатра.

– Надолго? – озабоченно спросила она, положив руку на круглый живот.

Керрик качнул головой.

– Это близко. До рождения ребенка я от тебя надолго не уйду. Не бойся.

Покачав головой, Армун тяжело села.

– Возвращайся скорее. Даррас будет со мной, – добавила она, когда девочка подошла к ней. – Это может случиться сегодня.

– Тогда я останусь.

– Пока признаков нет. Так быстро это не бывает.

– Значит, вечером будем есть бансемнилл, запеченных в глине на углях.

– Я бы с удовольствием.

Прежде чем отправиться на охоту, Керрик пошел к заросшему лианами укрытию, которое самцы соорудили на берегу озера. Один из них вышел навстречу гостю.

– Имехеи.

Улыбнувшись про себя, тану подумал, что имя означает «мягкий-на-ощупь» и совершенно не подходит коренастому угрюмому самцу, в приветственном жесте расставившему руки. В его круглых глазах, устремленных на Керрика, не было никаких эмоций. В знак удовольствия Имехеи открыл огромный рот с белыми остроконечными зубами.

– Поешь с нами,

– Уже поел, сожалею-благодарю. Арнхвит сказал, что сегодня вы решили посмотреть мир.

– Для маленького влажного-из-моря скромное путешествие – великое событие. У берега есть глубокие места с ключами на дне. Там водятся большие рыбины...

Хотим ловить-есть. Мягкий-маленький пойдет с нами?

– В другой раз. Мы собираемся поохотиться в лесу на бансемнилл.

– Недостаток знаний. Название-животное неизвестно.

– Маленькое, мохнатое, с длинным хвостом и сумкой на животе. Вкусное.

– Удовольствие-есть, примите в долю. Взамен принесем отменной рыбы.

– Пусть сети ваши будут полны, пусть крючки опускаются глубже.

Тут появился Надаске' и, услыхав последние слова Керрика, сделал жест благодарности. Потом самцы взвалили на плечи сложенные сети, подобрали хесотсаны, вошли в воду и побрели вдоль заросшего берега.

Беспечная лень ханане осталась в прошлом. Теперь самцы знали свою силу и были уверены в себе.

Раздался громкий крик. Керрик обернулся и увидел Арнхвита, размахивавшего руками.

– Атта, мы здесь! – закричал он.

Рядом с мальчиком стоял Ортнар. Левой рукой он опирался на костыль. Тяжелая болезнь не убила его, но былая сила так и не вернулась. Зажав под мышкой костыль и волоча левую ногу, Ортнар мог передвигаться. При этом он испытывал мучительную боль, но никогда не подавал виду. Лицо охотника избороздили глубокие морщины; Ортнар никогда не улыбался. Но правая рука не ослабела, и копье в ней оставалось по-прежнему смертоносным.

Увидев Керрика, Ортнар взмахнул копьем.

– Добрая будет охота? – спросил Керрик.

– Да... и хорошая еда. Их там много. Нужно постараться добыть самого толстого. Я его видел.

– Показывай путь.

У мальчиков были луки и копья, а Керрик взял с собой хесотсан. Прохладное тело живого оружия пошевеливалось в руках. Шипы, которые оно выплевывало, были смертельны для всякого живого существа, какой бы величины оно ни было. Без этого оружия иилане' – стреляющей палки, как называли его тану, – выжить в лесу было бы невозможно. Копьями и стрелами не сразить огромных мургу, бродивших здесь повсюду. Только яд иилане' мог сделать это. У них осталось лишь три хесотсана, один случайно утопили.

Заменить их было нечем. Когда умрут остальные – что будет? Но пока они живы, беспокоиться рано, Керрик отогнал мрачные мысли. Лучше думать об охоте и жаренном на углях мясе.

Они молча шагали по тропинке. Неподвижный воздух под пологом леса был таким горячим, что скоро они взмокли. Вдруг Ортнар, обернувшись, коснулся губ наконечником копья. Охотники насторожились. Ортнар показал на ветвистое дерево.

– Там, – шепнул он, – видите дупло.

В ветвях промелькнул темный силуэт, Арнхвит от возбуждения захихикал. Ортнар жестом приказал ему молчать.

Убивать бансемнилл оказалось делом нелегким; ловко цепляясь за ветви хвостами, зверьки быстро исчезали среди листвы. Вдогонку им летели стрелы, но не достигали цели и падали в траву. Ортнар отпускал колкие словечки по поводу мальчишечьей меткости.

Керрик не принимал участия в охоте. Стоя в сторонке, он напряженно вглядывался в лесную чащу – не таится ли где-нибудь опасность.

Наконец мальчики полезли на дерево и принялись колотить по нему луками. Из дупла выскочил зверек и тут же был сражен копьем Ортнара, Завизжав, бансемнилла свалилась в кусты, откуда ее извлекли восторженно вопящие мальчишки. Керрик обрадовался – наконец-то, а Ортнар стал ворчливо выговаривать ребятам за то, что подняли такой шум. Привязав добычу к палке, которую тут же схватили мальчишки, охотники пустились в обратный путь.

Едва они вышли из леса, Ортнар предупреждающе поднял копье. Охотники замерли. Ветер шевелил листья над головами, и вдруг Керрик услышал далекий крик.

– Армун! – воскликнул Керрик и бросился бежать к шатрам... Она вышла из шатра, сжимая в одной руке копье и другой обнимая за плечи всхлипывающую девочку.

– Что случилось?

– Эта тварь... мараг... Он явился сюда и, визжа и дергаясь, напал на нас. Я схватила копье. И он ушел...

– Какой мараг? Куда ушел?

– Твой мараг! – завопила она с исказившимся от гнева лицом. – Там, на берегу! Эти твари, с которыми ты никак не можешь расстаться! Когда-нибудь они убьют нас...

– Тихо. Самцы безобидны. Тут что-то не так. Оставайтесь здесь.

Подбежав к хижине, Керрик увидел Надаске'. Тот стоял на берегу, обхватив себя руками, и раскачивался из стороны в сторону. На губах его выступила пена, изо рта торчал кончик языка.

– Что случилось? – крикнул Керрик и, не получив ответа, потряс его за плечи. – Где Имехеи? Говори!

Открыв мигательную мембрану, Надаске' взглянул на Керрика покрасневшим глазом.

– Мертв, хуже... неизвестно-конец жизни... – пробормотал он, нерешительно и медленно дергая руками.

Его гребень покраснел и судорожно дергался.

Керрик так и не понял, что случилось. Уложив впавшего в отчаяние иилане' на траву, он вернулся к своим.

– Кажется, Имехеи погиб, но он в этом не уверен.

– Они убивают друг друга, нападают на меня! – завизжала Армун. – Убей же эту тварь, прикончи ее наконец!

Керрик взял себя в руки: он понимал состояние жены. Отдав оружие Харлу, он обнял Армун.

– Ничего подобного. Он хотел тебе что-то сказать, пытался объяснить, что должен найти меня. Они были на той стороне озера, рыбачили. Там на них напали.

– Мургу? – спросил Ортнар.

– Да, мургу. – Голос Керрика был холоден, как смерть. – Такие же мургу. Иилане', самки. Охотницы.

– Значит, они обнаружили нас?

– Не знаю. – Он мягко отстранил Армун и взглянул в ее испуганные глаза. – Он пытался заговорить с тобой. Мургу поймали его друга. Может быть, даже убили. А этот убежал и не видел, что случилось потом.

– Значит, мы должны выяснить, что эти твари делают у озера и известно ли им о нас, – сказал Ортнар, в бессильной ярости потрясая копьем. – И убить их. – Он шагнул в сторону озера, оступился и едва не упал.

– Оставайся здесь и охраняй, – велел Керрик. – Оставляю саммад на тебя. Мы с Надаске' пойдем на разведку и выясним, что случилось. Нужно быть осторожными. Помните, что охотницы видели только своих и могут не знать о нашем существовании.

«Но если Имехеи жив, он расскажет им о нас», – с тревогой подумал Керрик.

– Идем немедленно.

Поколебавшись, он взял второй хесотсан. Ортнар мрачно взглянул на него.

– Стреляющие палки наши. Мы не выживем без них.

– Я принесу ее назад.

Надаске' понуро сидел на хвосте и лишь слегка пошевелился, заметив приближение Керрика.

– Я растерялся, – произнес он виновато. – Был глуп, как фарги на берегу. Потерял хесотсан, Это были их голоса, это они говорили, схватив Имехеи. Я словно обезумел. И убежал. А нужно было остаться.

– Ты поступил правильно. Ты пришел ко мне. Вот тебе оружие. И не теряй больше.

Керрик протянул ему хесотсан, и Надаске' поспешно схватил его. Впопыхах он сунул большой палец прямо в рот существа и сразу не почувствовал боли от острых зубов, недоумевающе глядя на выступившие капли крови.

– Теперь у меня есть оружие, – сказал он, поднимаясь на ноги. – У нас есть оружие, надо идти.

– Но я не могу плыть, как ты.

– И не надо. Вдоль берега тянется тропка. Я пришел по ней назад.

Он решительно заковылял вперед. Керрик двинулся за ним.

Они долго шли под палящим солнцем. То и дело приходилось останавливаться, чтобы Надаске' мог охладиться в воде. А Керрик тем временем отдыхал в тени.

Солнце уже спустилось к горизонту, когда Надаске' сделал предостерегающий знак.

– Там, за этой высокой травой. Двигаться-вода-молчание-тихо.

Он шел первым по колено в болотной воде, бесшумно раздвигая густую речную траву. Керрик шел следом, стараясь ступать как можно тише. Трава редела, и они пошли медленнее... И тут у Надаске' вырвался невольный стон.

Керрик не сразу понял, что происходит. Вдруг прямо перед ними оказалась спина сидящей иилане' с хесотсаном в руках. Рядом лежали дорожные мешки и два хесотсана. За ней виднелась группа иилане', группа неподвижно застывших в странных позах... И тут Керрик понял, что случилось.

На земле лежал Имехеи. На нем восседала самка, прижимая к земле его раскинутые руки. Рядом с ней так же неподвижно сидела другая. Имехеи корчился и тихо стонал. Самки же застыли, словно каменные изваяния.

В памяти Керрика возникла полузабытая картина.

Вейнте', сидя на нем, прижимает его, еще мальчишку, к земле. Боль и удовольствие – новое, странное и ужасное.

Это ощущение было новым тогда, но не теперь. В теплых объятиях Армун он нашел счастье и блаженство. Забвение.

И теперь, глядя на то, что предстало его взору, он ощутил жгучую ненависть. Керрик с шумом выскочил из воды на берег. Надаске' предостерегающе крикнул, увидев, как караулившая охотница вскочила и подняла хесотсан.

И повалилась, когда оружие Керрика выплюнуло смертоносный шип. Керрик переступил через тело и шагнул к неподвижной совокупляющейся группе.

Самки не шевелились, словно ничего не замечали.

Имехеи задыхался под тяжестью их тел, корчился, с мукой в глазах глядя на Керрика. Попытался что-то сказать, но не смог.

Самок убил Надаске'. Дважды выстрелив, он бросился стаскивать с друга их тела. Они умерли, еще не коснувшись земли.

Тела самок обмякли, высвобождая Имехеи. Выскользнул один его орган, потом второй... Мешочек закрылся.

Но у него уже не было сил пошевелиться. Керрик не знал, что делать.

А Надаске' знал. Смерть от шипа слишком легка. И хоть они уже ничего не почувствуют, самец не мог не излить свою ненависть. Повалившись сверху на одну из них, он впился в ее горло зубами и разорвал его. Потом сделал то же самое с другой. Хлынула кровь. Шатаясь, Надаске' бросился в озеро и стал умываться в чистой воде.

Когда он вернулся, Имехеи уже сидел, обессилевший, молчаливый. Надаске' сел рядом и крепко прижался к другу.

Произошло что-то ужасное.

Глава вторая

Efenenot okolsetanke'nin

anatire'ne' efeneleiaa teseset.

Жизнь наша – между большими

Пальцами Эфенелейаа. Духа Жизни.

Первый принцип Угуненапсы

Хорошая нога. Прекрасная нога. Новая нога, – медленно говорила Амбаласи. По ее ладоням пробегали разноцветные волны, складываясь в простые слова сорогетсо.

Перед ней в густой траве лежала Ичикчи.

Она дрожала, широко открыв глаза в страхе перед неизвестным. Взглянув на свою ногу, она сразу отвернулась. Нелепая розовая кожа была так не похожа на ту, зеленую, что покрывала все ее тело. Это очень беспокоило Ичикчи. Чтобы ее утешить, Амбаласи легко коснулась ее лодыжки, но больная затряслась еще сильнее.

– Простые создания, – проговорила Амбаласи, жестом подзывая к себе помощницу Сетессеи. – Столь же простые, как и их речь. Дай ей чего-нибудь поесть, это всегда успокаивает. Отлично, видишь – ест и выказывает удовольствие. Идем. Следуй за мной.

В том, что посещения Амбаласи сделались привычными для сорогетсо, было больше умысла, чем случайности. С терпением истинной ученой она не торопила события. Дикие создания всегда держались застенчиво в обществе рослых иилане', и она следила за собой, контролируя речь и движения. Энге преуспела в изучении языка сорогетсо и научила ему Амбаласи, чей словарный запас и непринужденность в общении уже превосходили Энге – ведь той приходилось столько времени уделять городу. И теперь при любых недомоганиях и ранах сорогетсо обращались за помощью к Амбаласи. Она приходила и спрашивала лишь о симптомах... ну, может быть, еще о каких-нибудь мелочах, имевших отношение к делу. Познания ее росли.

– Они же совершенно ничего не знают. Сетессеи, смотри и удивляйся. Перед тобой твои собственные предки, такие, какими они были, когда лопнуло яйцо времен. Защищаясь, они бросают ядовитых пауков, – а у нас были раки и крабы. А вот смотри, как они увязали траву. Из этих снопов можно сделать великолепные укрытия для сорогетсо – впрочем, и для насекомых тоже. Из них сооружают небольшие навесы, под которыми сорогетсо укрываются от дождя. Мы так привыкли к нашим спальням, что совсем позабыли, как жили предки.

– Предпочитаю городские удобства, не люблю спать па сырой земле.

– Конечно. Но пока забудь об удобствах, думай как ученая. Наблюдай, размышляй и учись. Водяных плодов у них нет, поэтому им приходится использовать предметы: воду из реки они носят в сушеных тыквах. В прошлый раз я была здесь одна и обнаружила нечто еще более важное...

– Усиленные извинения за отсутствие – важные работы с грибками, необходимыми для заражения растений.

– Не извиняйся – ведь я сама отдала это распоряжение. Теперь здесь...

– Назад, назад, не ходить сюда! – крикнул Еассасиви, выпрыгнув из укрытия в кустах; ладони его ярко алели.

Сетессеи остановилась и попятилась. Амбаласи тоже остановилась, но не испугалась.

– Ты Еассасиви. А я Амбаласи. Поговорим?

– Назад!

– Почему? В чем дело? Еассасиви сильный самец и не боится слабых самок.

Сделав отрицательный жест, Еассасиви с опаской взглянул на Амбаласи. На его физиономии еще читалось недоверие, но ладони заметно побледнели.

– Вот вкусная еда. – Амбаласи поманила к себе Сетессеи с контейнером. Ешь. У Амбаласи много еды. Ты думаешь, я хочу отобрать еду у тебя?

Поколебавшись, Еассасиви принял дар и, бормоча что-то под нос, принялся жевать мясо угря, не сводя глаз с незнакомцев. Когда Амбаласи повернулась и шагнула в сторону, лицо его выразило облегчение. Она потянулась к оранжевому плоду, свисавшему с ветки дерева, возле которого стоял Еассасиви. Ему это не понравилось, но возражать он не стал.

Отойдя подальше, Амбаласи остановилась и протянула плод помощнице.

– Ты знаешь, что это такое?

Сетессеи посмотрела на него, потом разломила и откусила кусочек. Сплюнув, она зажестикулировала: такой же, как тот, который ты давала мне для исследования.

– Да. И что ты обнаружила?

– Глюкозу, сахарозу...

– Конечно же, – перебила ее Амбаласи. – Что еще может обнаружиться в плодах. Но ведь ты нашла и кое-что неожиданное?

– Простой энзим, очень близкий к коллагеназе.

– Хорошо. И какие же выводы следуют отсюда?

– Никаких. Я просто сделала анализ.

– Спишь при ясном солнце, мозг усох до размеров орешка! Неужели кроме меня никто в мире не умеет думать? А если я скажу тебе, что под деревом заметила яму с мясом – свежая туша аллигатора, – что ты на это скажешь?

Сетессеи охнула и остановилась.

– Но, великая Амбаласи, это же просто невероятное открытие. Энзим размягчает соединительные ткани мяса, грубая плоть становится съедобной. Так же, как у нас в чанах с энзимами. Неужели мы видим...

– Именно. Первый шаг от грубых манипуляций с предметами, начало контроля над химическими и биологическими процессами. Первый шаг на пути, который приведет их к вершинам знания иилане'. Теперь ты должна понять, почему я приказала, чтобы сорогетсо не пускали в город, чтобы они пребывали в своем естественном состоянии.

– Понимание достигнуто – великое одобрение.

Твои исследования невероятно расширяют знания.

– Конечно. По крайней мере ты представляешь значимость моих великих трудов. – С этими словами Амбаласи, удобно усевшись на хвост, с кряхтением выпрямилась. – Старость тела и вечная сырость портят все удовольствие от интеллектуальной жизни.

Сердито нахмурившись, она поманила к себе Сетессеи. И, бормоча под нос, принялась рыться в сумке, которую та подала. Понимая, что ищет старая ученая, Сетессеи пришла ей на помощь и достала небольшую корзиночку.

– Болеутолитель, – сказала она.

Амбаласи раздраженно выхватила корзиночку из рук помощницы – неужели потребности ее тела столь очевидны всем? – и достала из нее за хвост крошечную змейку. Потом взяла извивающееся существо за голову и его острым единственным зубом проткнула кожу над веной. Модифицированный токсин немедленно принес облегчение. Вновь усевшись на хвост, она вздохнула.

– Амбаласи не ела целый день, – произнесла Сетессеи. отправив змейку обратно в корзинку, и запустила руку в контейнер. – Вот консервированный угорь, такой же прохладный, как в чане.

Глядевшая куда-то вдаль Амбаласи опустила один глаз и посмотрела на кусок консервированного мяса.

Действительно, сегодня она еще не ела.

Она медленно прожевала один кусок и потянулась за вторым.

– Как растет город? – невнятно пробормотала она с набитым ртом.

Но верная Сетессеи прекрасно понимала старую ученую.

– Необходимо удобрение для внутренних рощ водяных плодов. Все остальное растет прекрасно.

– Ну, а жительницы города тоже прекрасно растут?

Сетессеи шевельнулась, давая понять, что уловила двусмысленность, и, закрыв контейнер, выпрямилась.

– Служить Амбаласи – удовольствие-рост познаний. Видеть, как подрастает город, работать с новым видом иилане' – радость, превосходящая все труды.

Но жить среди Дочерей Жизни – труд, не приносящий никакого удовольствия.

– Точное наблюдение. Еще угря. Значит, тебя не привлекают все эти умствования и ты не испытываешь желания стать одной из Дочерей?

– Служа тебе, я радуюсь и становлюсь сильнее; я не хочу ничего, кроме этого.

– Ну, а если эйстаа прикажет тебе умереть – ты умрешь?

– Какая эйстаа? Мы жили в стольких городах.

Служба тебе и есть мой город, значит ты – моя эйстаа.

– Если так – живи, я никому не желаю смерти.

Но вот эти Дочери... Иногда так и хочется... Впрочем, развиваю предыдущее утверждение. Роща нуждается в удобрении, – последовал знак неполноты действия, – а Дочери?

– Амбаласи знает все, видит сквозь камень. Дважды просили помощи, дважды отказывались.

– Третьего раза не будет. – Амбаласи сделала решительный жест, потом потянулась, и у нее в спине что-то хрустнуло. – Расхлябанность растет, работа уменьшается.

Они возвращались по лесной тропинке, зная, что сорогетсо следят за ними. Впереди на тропе промелькнула какая-то фигура, и, когда иилане' добрались до плавучего дерева, оно уже лежало поперек протоки.

Это сделала Ичикчи. Когда Амбаласи в знак одобрения обратила к ней зелено-красную ладонь, она, потупившись, отвернулась,

– Благодарит, – проговорила Амбаласи, – трудом платит за лечение. Простые-то они простые, но кое в чем и не очень. Нужно внимательнее к ним приглядеться.

Она первой перебралась по плавучему дереву на другой берег.

– Уфя, – приказала Амбаласи, протягивая руку. – Сетессеи, тебе не хочется узнать, почему мы перебираемся на остров по дереву вместо того, чтобы вброд перейти это мелководье?

– Такие вещи меня не интересуют.

– Меня же интересует все, потому-то я и понимаю все. Обратившись к возможностям своего могучего разума, я разрешила и эту маленькую загадку.

Амбаласи бросила в протоку кусочек мяса, и вода вокруг него словно вскипела.

– Видишь, сколько мелких хищных рыб. Живой барьер. Воистину новый континент полон чудес. Пойду на амбесид погреться на солнышке. Пришли ко мне Энге.

Сетессеи с контейнером шагала впереди, голова ее раскачивалась при ходьбе. Амбаласи заметила, что гребень помощницы уже посерел и начал лохматиться по краям. Так рано? Она еще помнила юную фарги, стремившуюся стать иилане'; слушавшую, запоминавшую и наконец ставшую бесценной помощницей. Годы и годы терпеливо трудясь, она, Амбаласи, открывала секреты мира. Чтобы окончить жизнь здесь, в своем еще новом городе, среди его вздорных обитательниц? Быть может, пора отправляться в путь? Уж во всяком случае следует записать все, что было открыто здесь. Еще не рожденные иилане' науки будут благоговейно вздыхать, признавая ее великие открытия. А современницы почернеют лицом и умрут от зависти. Приятно об этом думать.

Амбаласи удобно уселась, прислонившись к теплому корню дерева, жаркое солнце грело бока. Закрыв глаза и приоткрыв рот, она всем телом впитывала тепло, успокаивавшее боль в натруженных мышцах. Поиск новых познаний процесс приятный и долгий, но все-таки утомительный. Ее размышления прервали звуки привлечения внимания к присутствию. Амбаласи открыла один глаз.

– Это ты, Энге?

– Мне сказали, что ты хочешь меня видеть.

– Я недовольна. Твои Дочери Уклонения с каждым днем все более и более уклоняются от работы. Тебе это известно?

– Да. Это моя вина. Я просто не способна найти решение этой задачи. Я стараюсь, но, к моему отчаянию, не могу изыскать необходимого в принципах Угуненапсы. Я знаю, что выход где-то здесь, прямо перед моими глазами, но не могу его увидеть.

– Путаешь теорию с действительностью. Последняя существует, а вот первая... неизвестно.

– Но не для нас, великая Амбаласи, – кому как не тебе знать об этом. В глазах Энге засветился огонек, и, усевшись на хвост, она приступила к проповеди.

Амбаласи коротко вздохнула. – Истинность слов Угуненапсы не может быть оспорена. Когда эйстаа приказывает любой иилане' умереть – она умирает. А мы живем.

– Это легко объяснить. Я закончила исследования.

Ты остаешься жить, потому что не срабатывает гипоталамус. И только.

– Отсутствие-знаний, желание-наставлений.

– Было бы хорошо, если бы эти твои Дочери Разброда тоже попросили наставлений. Слушай и запоминай. Так же, как из яйца мы переходим в океан, а из фарги становимся иилане', наш вид меняется от древней формы к современной. Форма наших зубов свидетельствует о том, что прежде иилане' питались моллюсками.

Прежде чем мы создали свои города, добились изобилия пищи и безопасности, для выживания вида была необходима хибернация.

– Стыд-унижение, признание в еще большем невежестве. Мы ее ели, эту самую хибернацию?

Амбаласи сердито стукнула зубами.

– Больше внимания моим словам. Хибернация – это оцепенение тела, промежуточное состояние между сном и смертью, когда все жизненные функции существенно замедлены. Она представляет собой гормональную реакцию, вызываемую пролактином. В обычном состоянии он регулирует обмен веществ и сексуальное поведение. Но слишком большое количество пролактина перегружает гипоталамус и вызывает несбалансированное физиологическое состояние, заканчивающееся смертью.

– Выживание... и смерть?

– Да, смерть личности позволяет выжить всей группе. Некая форма гена альтруизма, невыгодная для личности, но весьма полезная для вида. Пока правит эйстаа, в обществе существует социальный порядок. Ошибающиеся умирают по приказанию. На деле они сами себя убивают. Они верят, что умрут, – вот и умирают.

Ужас перед неизбежной смертью высвобождает пролактин. И личность сама себя убивает.

– Мудрая Амбаласи, неужели ты утверждаешь, что великие идеи Угуненапсы основаны лишь на способности управлять физиологической реакцией? ужаснулась Энге.

– Вот ты сама все и сказала, – с удовлетворением отозвалась Амбаласи.

Эчге долго молчала, оцепенев в глубоком раздумье.

Наконец она шевельнулась, жестом выразив понимание и одобрение.

– Амбаласи, мудрость твоя бесконечна. Ты предлагаешь мне физическую истину, которая заставляет меня сомневаться, заставляет меня вновь обратиться к основам всех известных мне истин, чтобы я обрела ответ, подтверждающий их справедливость. Ответ есть, он существует и нуждается лишь в истолковании. Вся мудрость Уг/ненапсы отражена в ее восьми принципах...

– Пощади мою старость – не угрожай всеми сразу.

– Это не угроза, это откровение. Но один из них объемлет все остальные. Он первый и самый важный.

Он и был самым большим откровением Угуненапсы, которое и породило все остальные. Она говорила, что словно прозрела. Это было нечто сокрытое вдруг явившееся взору. Правда, которую нельзя забывать. Она говорила так: мы живем между двумя большими пальцами великой Эфенелейаа, Духа Жизни.

– Ум немеет! Какую чушь ты несешь?

– Истину. Признавая существование Эфенелейаа, мы принимаем жизнь и отвергаем смерть. Когда мы становимся частью Эфенелейаа и Эфенелейаа входит в нас, эйстаа более не властвует над нами.

– Довольно! – взревела Амбаласи. – Хватит теорий – нужны практические действия. С каждым днем вы, Дочери, работаете все меньше, город страдает. Что вы собираетесь делать?

– Я намереваюсь еще глубже погрузиться в восемь принципов Угуненапсы, ведь ты, великая Амбаласи, сказала мне, что в них и следует искать решение наших проблем.

– Неужели? Остается надеяться, что ты его найдешь Но советую погружаться быстрее и не слишком глубоко – потому что даже у моей прославленной кротости есть пределы. Без меня город умрет. А я так устала от ваших бесконечных разногласии. Урегулируйте их.

– Мы сделаем это. Только подари нам еще кроху твоего знаменитого терпения.

Когда Энге закончила говорить, Амбаласи закрыла глаза, поэтому жестов, означавших истинное отношение Дочерей к ее терпению, она не увидела. Энге медленно пошла прочь в поисках уединения, необходимого, чтобы разглядеть в себе непокорную истину. Но дойдя до тенистого перехода, она обнаружила у входа ту, которую меньше всего хотела видеть. Низкая и эгоистичная мысль. Ведь наклонность этой Дочери к прекословию вызвана только ее любовью к истине.

– Приветствую тебя, Фар', и спрашиваю, о чем ты хочешь говорить в моем присутствии,

Худенькая Фар' теперь стала еще тоньше, ребра ее торчали. Ела она немного и в основном думала. Волнуясь, она стиснула большие пальцы обеих рук. Она с трудом подбирала слова, и глаза ее еще более округлились от усердия.

– Я боюсь... твои слова, мои мысли и учение Угуненапсы противоречат друг другу. Мне нужны наставления и указания.

– Ты их получишь. Что тебя волнует?

– Твой приказ. Чтобы все повиновались Амбаласи, как эйстаа. И мы исполняем его, хотя, приняв принципы Угуненапсы, отвергли власть эйстаа.

– Ты забываешь, что мы пошли на это временно – пока не вырастет город. Ведь без него мы не можем жить, и всякие прочие действия будут направлены против жизни.

– Да, но посмотри – город вырос. В нем есть все, значит, время покорности закончилось. И я сама, и многие из тех, с кем я говорила, считают, что дальше так продолжаться не может...

Подняв вверх ладони, Энге остановила ее жестом, требующим немедленного повиновения.

– Не говори об этом. Скоро, очень скоро я открою вам то, что открылось мне только сегодня. Секрет пашей будущей жизни таится в глубинах восьми принципов Угуненапсы. Мы отыщем его, если посмотрим внимательнее.

– Энге, я искала его и не нашла.

Неужели в ее ответе промелькнул знак отвержения и даже презрения? Энге решила не заметить его. Сейчас не время для спора.

– Ты будешь работать ради существования города под руководством Амбаласи... и все сестры, и я сама.

Наши проблемы будут разрешены очень скоро. Очень, очень. Можешь идти.

Энге глядела вслед удалявшейся тощей спине и снова ощутила бремя своих убеждений и поняла, насколько свободна эйстаа, которая мгновенно разрешила бы проблему, приказав Фар' умереть.

А пока Фар', живая, уходила прочь в тени деревьев.

Далеко за морем, на берегу Энтобана, тоже в тени деревьев, Вейнтебродила по прибрежному песку. Она часто останавливалась, и следы за спиной были такими же запутанными, как ее мысли.

Иногда, словно просыпаясь, она ясно понимала, что с ней случилось. Изгнанная, отвергнутая, покинутая на негостеприимном берегу. Оставшись одна, она долго посылала проклятия вслед урукето, скрывшемуся в морской дали, вслед предательнице Ланефенуу. Все это сделала с ней Ланефенуу, и ненависть к этой эйстаа не отпускала Вейнте'. Она докричалась до того, что охрипла, руки ее бессильно упали, морская пена забрызгала лицо.

Но это не помогло. Будь здесь дикие звери, они сожрали бы ее во время одного из приступов безумства Но вокруг не было никого. За узкой илистой прибрежной полоской тянулись болота, зыбучие пески... гнилые места. В кронах деревьев порхали птицы, в грязи кое-где копошились какие-то твари. В самый первый день, когда от ярости пересохло в горле, она напилась воды из болота. Вода была нечиста, и Вейнте занемогла и сильно ослабела. Позже она обнаружила в лесу родник с чистой водой, выбегавший на морской берег, и теперь пила только из него.

Поначалу она ничего не ела. Валяясь на солнце почти без сознания, Вейнте' не думала о еде много дней. Но, оправившись, она поняла, что это глупо. Так можно и умереть, – но ее ожидает иная смерть. Гнев и голод погнали ее к морю. В нем было много рыбы, но поймать ее было трудно прошлые навыки давно позабылись.

Но чтобы выжить, улова хватало. Разыскивать моллюсков в прибрежном песке было легче, и скоро они стали основной частью рациона Вейнте'.

Так прошло много дней; Вейнте' не ждала никаких перемен. Изредка, просыпаясь на рассвете, она смотрела на свои облепленные глиной ноги, на грязную кожу, с которой исчез замысловатый узор, на пустое небо и море. И удивлялась, Неужели это конец? Что же с ней случилось? Но недолгое беспокойство быстро отступало. Солнце пригревало, и оцепенение было все же лучше приступов бешенства.

Здесь была вода, а когда она ощущала голод, всегда находилась какая-нибудь еда. Ничто не тревожило ее.

Темные мысли, не дававшие ей поначалу покоя, отступили.

Теперь мыслей не было вовсе. Медленно переставляя ноги, она бродила вдоль берега. И след ее был неровен и спутан. Ямки быстро заполнялись водой.

Глава третья

Bnika ass! stakkiz tina faralda

– den ey gestarmal faralda markiz.

Наслаждайся летом своей жизни

– за ним всегда идет зима.

Пословица тану

Надаске' зашел в озеро по грудь и принялся смывать с себя кровь. Он долго плескался и полоскал рот, выплевывая остатки чужой крови. Наконец он вышел на берег и всеми четырьмя большими пальцами указал на скрючившегося Имехеи, Это был жест отчаяния, полной безнадежности.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Керрик, потрясенный происшедшим.

Надаске' поежился, но не ответил. Молчал и Имехеи, но недолго. Наконец он шевельнулся, потер синяки на руках и бедрах и медленно поднялся на ноги, пустыми круглыми глазами глядя на Надаске'.

– Долго? – спросил Надаске'.

– Их же было двое, я думаю, хватит.

– Ты мог ошибиться.

– Скоро узнаем. Давай вернемся.

– Идем.

Имехеи пошатнулся, но не сумел ступить и шагу.

Надаске' бросился к нему и крепко обнял за плечи.

Имехеи сделал один неверный шаг, потом другой. Вместе они побрели вдоль озера и исчезли за деревьями.

Назад не оглядывались, к Керрику не обращались, словно совсем позабыли о его существовании.

Он хотел поговорить с ними, но решил не пытаться, почувствовав, что явился свидетелем настоящей трагедии, хотя не мог понять, в чем она состояла. Вспомнились мрачные песни самцов в ханане, полные страха перед родильными пляжами.

– Довольно! – громко сказал он, разглядывая истерзанные тела.

Он хотел знать, что теперь будет с Имехеи, но с этим придется подождать. Когда-нибудь он поймет истинный смысл случившегося. Какое-то время самцы будут заняты собой. Нужно подумать об остальных. Что теперь делать? Как поступить с телами и припасами?

Иилане' было трое. Все погибли. Когда их хватятся?

Ни узнать, ни догадаться, как скоро их станут разыскивать, нельзя. Однако действовать надо быстро, не исключая возможности скорых поисков. Надо сделать так, чтобы от совершенных здесь убийств не осталось и следа. Сначала трупы. Хоронить? Глупо. Трупоеды разнюхают, выкопают тела и разбросают кости. Трупы должны исчезнуть. Остается озеро – другого не придумаешь.

Одну за другой Керрик отволок убитых иилане' по отмели туда, где поглубже. Однако тела плавали, окрашивая воду в розовый цвет. Плохо. Недовольный, он выбрался на берег и принялся рассматривать их вещи, Еще сырые шкуры, но в основном пузыри с мясом. Он принялся вспарывать ножом прочные оболочки и забрасывать мясо подальше в воду: об остальном позаботятся рыбы. Дело было нелегким и неприятным, но в конце концов он покончил с ним. Потом набил галькой и мелкими камнями походные мешки и, зайдя в воду поглубже, привязал их к убитым. Трупы опустились на дно. Дождь смоет впитавшуюся в землю кровь. Если здесь и пройдет кто-нибудь из посланных на розыски иилане', – они ничего не заметят. Пусть исчезновение охотниц останется тайной.

Заметив забытый Надаске1 хесотсан, Керрик укоризненно покачал головой. Оружие так нужно им, чтобы выжить, – а он бросил его и ушел. Вернее он не мог бы выразить своего горя словами. Длинным пучком травы Керрик связал его вместе с теми, которые принесли охотницы. Хесотсаны ко могут быть лишними – хоть какая-то польза от этих ужасных событий. Подхватив свой хесотсан, он медленно огляделся, проверяя, не упустил ли он чего-нибудь, а потом отправился в обратный путь.

Теперь когда у него было время подумать, стало до боли понятно: отсюда надо уходить, уходить всем. Если уж здесь оказались охотницы иилане', значит, его саммад расположился слишком близко к городу. Пропавших начнут искать и придут сюда. Но даже если не придут – все равно город слишком близко. Рано или поздно саммад обнаружат. Надо идти на север. Но Аомун не в состоянии двигаться. Ему пришлось убить привезшего их сюда мастодонта. Это было необходимо, иначе нельзя было укрыться здесь. Как ему теперь не хватало слона. Ничего. Они возьмут лишь то, что сумеют унести. Он сделает травоис и сам потащит его. Харл вырос, окреп и сможет тянуть вторую волокушу. Ортнару придется идти самому. Он сможет, не очень быстро, но сможет.

Что-то темное шевельнулось в тени деревьев. Керрик нагнулся и бросился к ближайшему кусту. Там прятались мургу – молчаливые убийцы. Он выставил вперед хесотсан.

И только тут увидел, что это два самца. Один из них отдыхал, растянувшись на траве, другой сидел рядом.

– Внимание-присутствию, – сказал Керрик, встал и подошел поближе.

Надаске' взглянул на Керрика одним глазом и отвернулся. Он ничего не сказал, даже не пошевелился.

Закрыв глаза, рядом неподвижно лежал Имехеи.

– Что это? – спросил Керрик.

Надаске' нехотя ответил, в его словах сквозила глубокая печаль:

– Он ушел на пляж. В его сумке яйца.

– Не понял.

– Это потому, что ты самец устузоу, а не иилане'.

Вы все делаете иначе. Ты говорил мне, что у вас яйца вынашивают самки, хотя я не понимаю, каким образом это возможно. Но ты же видел, что они с ним сделали.

И теперь в его сумке яйца, и он будет лежать, закрыв глаза, словно во сне, но это не сон. Он будет таким до тех пор, пока не проклюнется молодняк и не уйдет в воду.

– А можно как-то прекратить это?

– Нельзя. Если уж так случилось, остается ждать конца. Он будет таким до последнего дня.

– А он... не умрет?

– Может быть, да, может быть, нет. Одни живут.

Другие умирают. Остается только ждать. Его придется доставить домой, а потом заботиться и кормить. Я все сделаю сам.

– Понесем его?

– Нет. Спустим в воду. Он должен находиться в воде, как в теплой влаге родильных пляжей. Тогда яйца созреют, и проклюнется молодняк. Если же они погибнут, то погибнет и он. Все должно идти своим чередом.

Помоги мне опустить его в озеро.

Тяжелое тело забывшегося Имехеи было трудно сдвинуть с места. Вдвоем они донесли его до воды и затащили в прибрежные заросли.

С помощью Керрика иилане' забрались поглубже, и Надаске' поплыл. Держа Имехеи за плечи, он медленно, но уверенно продвигался вперед. Керрик вышел на берег, подобрал хесотсан и быстро зашагал обратно.

Было уже поздно, и ему хотелось добраться до стоянки еще засветло.

Его ждали. Армун взглянула на тропу за его спиной – никого – и одобрительно кивнула.

– Хорошо. Наконец-то ты убил мургу. Давно пора.

– Нет, они живы. По крайней мере пока. (Как объяснить ей, что случилось, ведь он и сам толком ничего не знал.) Мы наткнулись на троих охотниц-мургу из города. Я убил одну, Надаске' двоих. А Имехеи...

Ранен и без сознания. Надаске' потащил его домой.

– Нет! – завизжала Армун. – Ненавижу их, ненавижу! Видеть их не хочу!

– Сейчас у нас дела поважней, нечего думать о них.

Главное, теперь мы не можем чувствовать себя в безопасности. Раз охотницы из города забредают так далеко, когда-нибудь придет новый отряд.

– Они приходили за этими двумя. Они искали своих. Убей их скорее...

Керрик начал злиться, но сдерживал себя, понимая причину ее волнения. Роды запаздывали. Армун плохо себя чувствовала и беспокоилась. Нужно понять ее и ободрить.

– Все будет хорошо. Подождем, пока родится ребенок и ты окрепнешь. А потом пойдем на север. Здесь нельзя оставаться.

– А что будет с твоими драгоценными мургу?

– Они останутся здесь. Мы уйдем одни. А теперь все, хватит. Я голоден. Смотри, у нас три новых стреляющих палки. Все будет хорошо.

Да, с ними все будет в порядке. А вот с самцами? Им придется остаться здесь. Пока Имехеи неподвижно лежит в озере, уйти они не могут. Но при первой же возможности и эта часть его саммада должна уйти отсюда. Вот так. Другого не остается.

К вечеру следующего дня появился Надаске', таща за собой Имехеи. Он совсем обессилел и двигался медленно, часто и подолгу отдыхая. Остановив устремившегося за ним Арнхвита и прихватив хесотсан Надаске', Керрик отправился помогать. Мальчик повиновался и в тревоге стал покусывать костяшки пальцев, понимая, что с его друзьями случилось что-то плохое.

Он молча смотрел, как Имехеи вытащили на берег, так что голова его оказалась на песке, а нижняя часть тела осталась в воде.

Керрик думал, что Имехеи без сознания, но губы самца дрогнули, и, словно во сне, не открывая глаз, он прошептал, едва шевеля губами:

– Пища... Хочу есть... голод.

Надаске' отправился за рыбой к вырытому ими крошечному пруду, где держали улов. Оторвав кусок рыбы, он затолкнул его в рот Имехеи. Тот стал медленно и вяло жевать.

– И долго он будет таким? – поинтересовался Керрик.

– Долго. Числа дней я не знаю. Может быть, самкам известно, но я не знаю.

– А потом?

Надаске' знаками изобразил надежду, страх и неведение.

– Яйца лопаются, элининйил появляются и уходят в озеро. Имехеи умирает или остается жить. Узнаем только потом.

– Я собираюсь уйти отсюда на север, как только Армун сможет ходить. Нам опасно здесь оставаться.

Взглянув на Ксррика одним глазом, Надаске' сделал жест согласия и понимания.

– Я тоже думал об этом. Убитых будут искать. Они могут появиться и здесь. Но я не могу идти с тобой.

– Понимаю. Но я вернусь за вами, как только разыщу безопасное место.

– Я тебе верю, Керрик-устузоу-иилане'. Я понимаю твои чувства. Конечно, в первую очередь ты должен позаботиться о своем эфенбуру. Уведи их в спокойное место.

– Об этом мы еще поговорим. Пройдет несколько дней, прежде чем мы сможем уйти.

На обратном пути Керрик встретил Ортнара, ковылявшего ему навстречу,

– Скоро родится ребенок. Армун велела позвать тебя. В этих делах я ничего не смыслю и помочь не могу.

– Охраняй нас, Ортнар, – это дело могучий охотник знает прекрасно. Я тоже ничего не соображаю в женских делах, но постараюсь помочь.

Он заторопился к лагерю. Трудный день. Один, быть может, умирает, другой просится на свет...

Даррас взглянула на вошедшего Керрика, но не выпустила ладони Армун и с места не сдвинулась. Та устало улыбнулась. Волосы ее были влажными, на лице выступили капельки пота.

– Не надо волноваться, мой охотник. Ребенок поздний, но сильный. Не беспокойся.

«Это я должен ее успокаивать», – подумал Керрик. Увы, ему не приходилось сталкиваться с делами подобного рода. В каждом саммаде была повивальная бабка.

– И зачем мы оставили свои саммады? – сокрушался Керрик. – Ты не осталась бы без помощи.

– Женщинам иногда приходится в одиночку справляться с этим, – ответила Армун. – Как моей матери. Саммад ее был невелик, других женщин не было.

Так было, так есть. А теперь ступай, поешь и отдохни.

Когда будет нужно, я пришлю за тобой Даррас.

Вконец растерявшись, Керрик пошел к костру, на котором Ортнар жарил мясо. Отхватив большой кусок, он протянул его Керрику. Тот принялся задумчиво жевать. Харл и Арнхвит уже поели, измазавшись в жире по уши. Ортнар поглядел в сгущающуюся тьму и сделал знак Харлу, который быстро забросал костер песком.

Теперь нужно быть настороже.

Взошла луна. Негромко перекликались болотные птицы, устраиваясь на ночлег. На берегу виднелась темная фигура Имехеи, наполовину погруженного в воду. Керрик понимал, что самцам иилане' он ничем не может помочь.

Позади, в шатре, послышались голоса – он обернулся. Но там было темно. Вдруг потеряв аппетит, Керрик отбросил в сторону недоеденный кусок. В том, что сейчас происходит, виноват только он сам. Того и гляди умрет ребенок, или хуже... он боялся думать об этом... умрет Армун. Умрет из-за него. Если бы они вовремя вернулись к саммадам... Там нашлось бы кому помочь. Женщины знают, как помочь в таких случаях.

Это его вина.

Он вскочил и в беспокойстве принялся расхаживать под деревьями, бессмысленно глядя на освещенное луной озеро. Но он не замечал тихих вод, погрузившись в горестные размышления. Зачем они здесь, а не с саммадами, в спокойной и мирной долине саску?

Глава четвертая

Ядовитые лианы побурели, засохли и осыпались на дно долины саску. Их побросали в реку, и вода унесла их вместе с воспоминаниями о последнем нападении мургу.

Херилак сидел у огня и крутил в руках поблескивавшее лезвие. Нож Керрика из небесного металла. Тот всегда носил его на шее – на прочном металлическом обруче, который на него надели мургу. Сидевший по другую сторону костра Саноне кивнул и улыбнулся.

– А я по невежеству своему решил, что это знак его смерти, – сказал он.

– Жизнь – его и наша, вот что он означает.

– Поначалу я не мог поверить тебе и уже примирился с мыслью, что Кадайр оставил нас, что мы уклонились с указанного пути.

– Что мне твой Кадайр, Саноне, – это Керрик спас нас. И я храню его нож, чтобы не забывать об этом...

– Мне не нравятся твои слова о Кадайре.

Взглянув через огонь на старика, Херилак решил говорить откровенно: они были вдвоем и уже научились понимать друг друга.

– Я ценю твоего Кадайра не менее, чем ты моего Ерманпадара, который покровительствует тану. Это правда. Давай оставим разговоры о незримых силах, что властвуют над нами, и поговорим о том, что нам делать, Я имею в виду двух моих охотников.

– Не хочу слышать их имена, не произноси их – ибо их проступок велик. Священное порро Кадайра...

Они украли его и выпили.

– Для тебя священное, а для них – развлечение.

Другие охотники завидуют им и просят, чтобы ты дал нам еще этого питья.

– Ты не можешь просить об этом!

– Могу, но я о другом. Выпившие порро охотники изгнаны из долины. Их шатер на берегу реки. Сдается мне, саммадам пора присоединиться к ним.

Саноне поглядел на угли, пошевелил их палкой и ответил:

– Я ждал, что ты это скажешь, мой друг. Не будем говорить о порро. Не вспоминай о нем. Пришло время уходить?

– Пришло. Мы вместе сражались и вместе жили. И в городе у моря, и здесь, в долине. В войне с мургу мы забывали обо всем. Но битва закончилась, мургу ушли, и охотники мои забеспокоились. Случай с порро только знак. Для тебя долина – дом родной. А для них – ловушка. Они привыкли бродить по лесам и равнинам. Они беспокойный, кочевой народ. Но есть у меня и еще одна причина.

Заметив, что Херилак посмотрел на нож, Саноне все понял.

– Керрик. Ты рассказывал о ссоре между вами. Угли ее погасли?

Херилак медленно покачал головой.

– Не знаю. Это я и должен выяснить. Он жив – я уверен, – иначе мургу не ушли бы и нас всех уже не было бы в живых. Но жива ли Армун?.. И ее сын? Если нет – виноват в этом я. И я должен покаяться перед ним. Он больше не враг мне. И я удивляюсь, почему считал его врагом. Но во мне он может видеть злодея.

С этим надо покончить. Нашей ссоры могло не быть. Я понял, что сам во всем виноват. Ненависть к мургу переполняла меня, и я срывал злость на всех, кто был рядом.

– И она до сих пор терзает тебя?

– Нет. – Херилак поднял нож. – Вот разница между нами. Невзирая на зло, которое я причинил ему и его семье, он сделал это. Остановил мургу и велел им отдать нам этот нож, чтобы мы знали: именно он прекратил войну. Опустив нож, Херилак посмотрел в огонь. – Скажи мне, Саноне, все ли обещанное мы выполнили? Когда умерли наши стреляющие палки и мы пришли в тот город на берегу, Керрик рассказал нам, что следует делать, и саммадары приняли его условия.

Он дал нам эти палки только после того, как мы пообещали ему остаться с тобой в городе и защищать его. Сделали мы это, а?

– Дело кончено. Мы защищали город, пока не вынуждены были уйти. Когда мургу нас преследовали, тану убивали их, как подобает великим охотникам.

Теперь мы все в безопасности – если верить ножу.

Если ты хочешь уйти со своими охотниками, значит, пора отправляться в путь.

– А стреляющие палки?

– Они ваши. Что решили другие саммадары?

– Они ждут твоего согласия.

– И куда вы пойдете?

– На север! – Херилак раздул ноздри, словно почувствовал запах снега и далеких лесов. – Жаркие края не для нас, мы не можем остаться здесь на всю жизнь.

– Тогда иди к тану и расскажи всем о том, что мы с тобой знаем. Что Керрик избавил нас от мургу, И вам более нет нужды здесь оставаться.

Херилак вскочил на ноги и, высоко подняв нож, радостно закричал, и гулкое эхо ответило ему. Саноне согласно кивал. Долина – дом саску, их убежище и жизнь. Действительно, для охотников-северян она тесновата.

Саноне знал, что они уйдут еще до следующего заката. И что Херилак не пойдет со всеми. Могучий охотник отправится к океану, к городу мургу. Его жизнь более не принадлежит ему. Он отдаст ее Керрику, а уж тот решит принять дар или отказаться.

Лишь перед рассветом Керрик уснул. Он долго сидел у погасшего костра и смотрел на озеро. На тихую воду и на звезды, неторопливо шествовавшие по небу, – тхармы погибших воинов совершали свой еженощный путь. Пройдя над его головой, они опускались в воды озера. А потом туда опустилась и луна, ночь стала черной... тогда-то он наверное и заснул.

Проснулся он в серьк предутренних сумерках, вздрогнув от прикосновения к плечу. Повернувшись, он увидел Даррас.

– Что... что? – Он задыхался от страха.

– Иди.

Она повернулась и побежала к шатру. Вскочив на ноги, он бросился следом и, обогнав девочку, приподнял полог.

– Армун!

– Все хорошо, – ответил из темноты ее голос. – Все в порядке. Посмотри на свою дочь.

Откинув полог, он увидел улыбку на лице Армун.

– Я так волновалась, – сказала она. – Боялась, что у ребенка будет такая же губа, как у меня, но теперь опасаться нечего.

Он опустился рядом с нею и приподнял шкуру, прикрывавшую лицо младенца. Морщинистое красное личико, глазки закрыты... Дитя тихо попискивало.

– Она нездорова – что с ней?

– Да нет же. Новорожденные всегда такие. А теперь мы с ней будем спать, но прежде ты дашь ей имя.

Все знают, что ребенку, у которого нет имени, грозит беда.

– Как же ее назвать?

– Не мне решать. Дочь твоя. Ты и должен дать ей имя. Женское имя, которое тебе дорого.

– Мне дорого только одно женское имя – Армун.

– Так нельзя. Двое не должны носить одно и то же имя. Лучше называть именем того, кто умер или был тебе дорог.

– Исель! – Это имя само слетело с языка, он не вспоминал о ней много лет. – Она умерла, а я остался жив. Вейнте' убила ее.

– Тогда это очень хорошее имя. Если она умерла, чтобы ты мог жить более дорогого имени быть не может. А теперь мы с Исель поспим.

Утро было теплым, свежий воздух, новый день – так и должно быть всегда. Ликующий Керрик отправился к озеру умыться и обдумать дневные дела. До отбытия нужно сделать так много. Они уйдут сразу, как только Армун оправится. Она сама решит. А теперь надо подготовиться к этому дню. Он зачерпнул пригоршню воды, плеснул в лицо и фыркая принялся умываться. Смахнув с ресниц капли воды, увидел, что первые лучи солнца уже позолотили песок.

На песке темнела фигура Имехеи. Надаске' сидел рядом, застыв в привычной для иилане' неподвижной позе.

И дневной свет померк. Керрик медленно и тихо подошел, взглянул на неподвижного Имехеи. Тот медленно дышал полуоткрытым ртом. На губах показался пузырек слюны и исчез. Надаске' одним глазом посмотрел на Керрика.

– Через несколько дней мы уйдем. Но сначала поохотимся, оставим вам мясо.

– Не надо, оно позеленеет и протухнет. Я буду ловить рыбу, нам хватит. Почему вы не уходите прямо сейчас?

Армун с младенцем, Имехеи в нежеланном положении – здесь усматривалось определенное сходство, которого Керрик подчеркивать не хотел.

– Пока не время. Надо закончить приготовления. Я принесу мясо.

Надаске' молчал. Керрику нечего было сказать, ничем помочь он тоже не мог – и медленно побрел к лагерю.

Ортнар уже проснулся и следил, как Харл прилаживает наконечники к древкам стрел.

– Стрел нужно много, – говорил Ортнар. – В дороге не всегда есть время разыскивать выпущенную стрелу. Ребенок родился, можно идти.

– Когда Армун окрепнет. Нужно только подготовиться, чтобы выступить, не теряя времени. И еще надо решить, куда нам идти?

– Туже, туже затягивай ремешок, иначе наконечник слетит. Зубами. Ортнар повернулся и показал подбородком на север. – Только туда. Я знаю тропу.

Там есть местечко, где мы можем пожить, пока не умрут стреляющие палки. В снега с ними не полезешь – сдохнут. И здесь нам делать нечего. Смотри. Острием копья Ортнар начертил на песке линию, ткнул в ее нижний конец. Вот побережье, здесь город мургу. – Он нарисовал на песке озеро. Потом повел копьем вверх вдоль берега. – А здесь то место, о котором я тебе толкую. Мы там уже охотились. До него примерно столько же, сколько до города. Достаточно?

– Будем надеяться. Близко ли, далеко ли, мургу все равно разыщут нас, если захотят. Если они выследят нас, придется бежать на север, а они будут гнаться по пятам. А что вы там видели во время охоты?

– Реку с чистой водой, мелководную лагуну, где полно морских птиц. А за ней остров, с другой стороны опять вода, потом узкая цепь островков, а за ней море.

Я думаю так: переберемся на самый большой остров и убьем всех опасных мургу. Охота и рыбалка там великолепные. К тому же остров не в океане. Так что если там объявятся живые лодки мургу, они нас не заметят.

Лучшего не придумаешь.

– Прекрасный план. Отправимся туда, как только Армун почувствует себя лучше. А пока поохотимся, накоптим мяса, насушим эккотац. Чем меньше придется охотиться по пути, тем скорее доберемся до места.

Из шатра вдруг послышался громкий плач младенца.

Арнхвит подбежал к Керрику, схватил его за руку и тревожно посмотрел на отца. Керрик улыбнулся, почесал в затылке.

– Не волнуйся. Младенцы всегда так пищат. Теперь у тебя есть сестра, очень крепкая девочка, если судить по голосу.

Арнхвит успокоился.

– Пойду, поговорю с друзьями.

Последнее слово он сопроводил жестами иилане', обозначавшими то же самое. Видно было, что с ними ему куда интереснее, чем с маленькой сестрой.

– Да, иди. Надаске' будет приятно. Но ты не сможешь поговорить с Имехеи. Он спит в воде. Так уж заведено у иилане', и зачем им это нужно, я объяснить не могу.

– Спрошу у Надаске', может быть, он объяснит.

«Может быть», – подумал Керрик и отвернулся. Нужно еще столько сделать.

Глава пятая

Enotanke' ninenot efendasiaskaa gaaselu.

Все мы живем в Городе Жизни.

Второй принцип Угуненапси

Проснувшись наутро, Амбаласи не почувствовала себя отдохнувшей – словно и не ложилась. Она конечно понимала, что она уже далеко не фарги, вышедшая из моря. И даже не молодая иилане', полная свежего сока жизни. Амбаласи знала, что стара, но впервые по-настоящему ощутила свои годы. Сколько живут иилане'? Она не знала. Однажды Амбаласи решила выяснить, но вынуждена была оставить это занятие. Если уж. даже о важных событиях в городах не велось никаких записей, то откуда иилане' могли знать, сколько лет прожили на свете. Десять лет Амбаласи следила за некоторыми иилане', каждый год отмечая изменение положения созвездий в ночном небе. Но за это время одни ее подопытные покинули город, другие умерли. Наконец, она куда-то задевала все свои записи. Когда же это было? Она не помнила потому что не записала и этого.

– Отмечать ход времени не в природе иилане', – решила она и протянула руку к сочному водяному плоду.

И все-таки она стара. Когти пожелтели, кожа на руках покрылась морщинами и обвисла. Это факт.

Завтрашнее завтра будет таким же, как и вчерашнее вчера, но ее скоро не будет среди тех, кто увидит его.

В мире станет меньше на одну иилане1. И никого это не тронет – а ей уже не о чем будет беспокоиться.

Отогнав неприятную мысль, невесть откуда взявшуюся в солнечный день, она нажала на гулаватсан, распластавшийся на стене. Существо издало пронзительный вопль, и вскоре Амбаласи услышала торопливые шаги Сетессеи.

– Амбаласи рано поднялась для неизменных трудов. Мы сегодня опять пойдем к сорогетсо?

– Нет. Сегодня я не собираюсь работать. Сегодняшний день я посвящу созерцанию, отдыху под теплым солнцем, наслаждению размышлениями.

– О, Амбаласи, – мудрейшая из мудрых. Фарги работают собственными руками, но только несравненный ум Амбаласи позволяет ей работать мыслью. Не расписать ли твои руки изысканными знаками, дабы все видели, что грубый физический труд ниже твоего достоинства?

– Великолепнейшая из мыслей, наиподходящее из предложений.

Сетессеи пошла за краской и кистями и, обернувшись, к своему удовольствию заметила, что Амбаласи уселась на хвост в самом светлом и теплом месте и предалась блаженству. Отлично. Возвратившись, она обнаружила у дверей тощую иилане', которую, увы, знала прекрасно.

– Я услышала громкие голоса из места, где работает-спит Амбаласи, сказала Фар'. – Я хочу поговорить с ней.

– Запрещено-не правильно-опасно, – ответила Сетессеи, подкрепляя слова жестами решительного приказа.

– Но это очень важно.

– Гораздо важнее, чтобы сегодня Амбаласи не разговаривала ни с кем. Так она приказала. Или для тебя ее приказ ничего не значит?

Фар' открыла рот, чтобы ответить, но, припомнив Амбаласи в гневе, сделала отрицательный жест, дав понять, что изменила намерение.

– Мудрое решение, – произнесла Сетессеи. – А теперь иди в город и скажи всем, чтобы никто не смел нарушать покой Амбаласи, пока солнце не закатилось.

Солнце грело, Амбаласи блаженствовала, наслаждаясь отдыхом. Ощутив легкие прикосновения, она открыла глаза, посмотрела на узоры, которые наносила на ее руки Сетессеи, и одобрительно кивнула.

– Сетессеи, сегодня важный день. Прекращение физического труда и переход к размышлениям уже дали определенные результаты. Я должна осмотреть выращенный мной город и описать, как он растет.

– Я приказала, чтобы сегодня никто не мешал тебе ходить по городу.

– Ты великолепная помощница, Сетессеи. Ты угадываешь все мои желания.

Сетессеи смиренно потупилась, лишь гребень ее зарделся. Этот день она запомнит – никогда еще Амбаласи не говорила ей столь приятных слов. А кроме одобрения и признания ей ничего не было нужно.

Утолив жажду и раскрасив руки, Амбаласи вступила в город Амбаласокеи, который сама вырастила на чужом берегу. Она шла по городу, и никто не смел заговорить с ней.

Город разрастался во все стороны от главного ствола. Среди ветвей и корней жили сотни живых существ.

Они размножались и взаимодействовали: перегоняли воду из корней в листья, перекачивали ее в водяные плоды, поили ею симбионтов, животных и растения.

Амбаласи шла по живому полу, который содержали в чистоте вечно голодные насекомые. Она осмотрела плодовую рощу, где паслось небольшое стадо элиноу. Потом вышла к пристани на берегу реки, у которой стоял урукето, невозмутимо смотревший на нее огромным глазом, окруженным роговым кольцом. Наконец она подошла к терновой стене, надежным кольцом окружавшей весь город.

По перешейку она перебралась на другой берег. Там как раз тянули сети и вскоре на берегу оказался огромный угорь. Он медленно извивался, но был уже неопасен.

Сестры усыпили его токсином, созданным Амбаласи.

Проходя по городу, она увидела закрытую дверь и остановилась около нее в раздумье. Она глядела на дверь, еще ни разу не открывавшуюся, и размышляла.

И все более погружалась в раздумья.

Солнце медленно ползло по небу. Наконец тень дерева упала на нее, Амбаласи ощутила холодок и очнулась. Она выбралась на солнцепек и, согревшись, отправилась дальше. Она прошла мимо рощи, где среди деревьев росли дикие цветы. Это было нововведение – в других городах иилане' не найдешь таких живых украшений. Было в них нечто подобное раскрашиванию рук – занятию легкомысленному и совершенно несерьезному с точки зрения строгих Дочерей.

Наконец Амбаласи добралась до амбесида. И это сердце города, где жизнь должна бить ключом, оказалось совершенно пустынным. В самом теплом месте, у стены, обращенной к солнцу, где подобает сидеть эйстаа, была лишь грубая кора. Она медленно подошла поближе и привалилась спиной и теплому дереву. И стояла так, поглощенная мыслями, пока какое-то движение вдалеке не привлекло ее внимание: какая-то иилане' пересекала амбесид.

– Внимание к словам! – завопила Амбаласи.

Иилане' вздрогнула, замерла и повернулась.

– Твой покой запрещено нарушать...

– Это ваши бесконечные словопрения раздражают меня. Молчи и слушай. Сию минуту разыщи Энге. Скажи, пусть немедленно придет сюда. Иди.

Дочь Жизни тут же забубнила о соотношении принципов Угуненапсы и отдаваемых другими приказаниях, но, заметив угрожающие жесты Амбаласи, передумала и, закрыв рот, поспешила уйти.

Амбаласи расслабилась и вновь предалась блаженству. Наконец ход ее мыслей нарушило какое-то движение. Амбаласи открыла глаза – перед ней, сложив руки, стояла Энге. Она ждала распоряжений.

– Ты их получишь, Энге. Пришло время решать. Я хочу встретиться кое с кем из Дочерей, которые хоть что-то соображают, и поговорить с ними о будущем городе, Я скажу тебе имена тех, кого я хотела бы увидеть.

– Трудности с приказами, великая Амбаласи. Дочери Жизни прежде всего стремятся к равенству во всем.

И принимать решения хотят совместно.

– Пусть будет так, как вы хотите, но лишь после того, как я переговорю с избранными. Или это трудно устроить?

– Некоторая сложность есть, но все будет сделано по твоему слову.

– Какая сложность?

– Дочери с каждым днем все менее охотно повинуются твоим приказам как эйстаа. Они говорят, что город уже вырос...

– Меня не интересует, что они говорят. Я прекрасно знаю, на что они способны, потому-то и хочу говорить лишь с теми, кого выбрала сама. Среди них будешь ты, моя помощница Сстессеи и Элем, капитан уруксто, – она уважает науку. Еще Фар', толкующая мысли Угуненапсы с наибольшей простотой и доходчивостью.

Есть ли еще кто-нибудь из обладающих разумом, кого я пропустила?

– Да. Эфен, ближайшая ко мне. Омал и Сатсат – из всех сосланных в Алпеасак выжили только мы.

– Пусть будет так. Прикажи всем немедленно собираться.

– Я потребую их прибытия жестами неотложной необходимости, – ответила Энге, повернулась и ушла,

Раздражение Амбаласи сменилось признательностью.

Есть разум у этой иилане'. Если бы она смогла отвлечься от учения Угуненапсы, стала бы известной ученой или эйстаа великого города. Огромная потеря.

Приглашенные прибывали по одной. Две последние прибежали, запыхавшись, – им пришлось идти издалека. Молча оглядев всех, Амбаласи шевельнула хвостом, требуя внимания.

– И молчания тоже, в особенности от тебя, Фар', – ведь ты родилась спорщицей – пока я не закончу говорить. Я буду толковать о важных вещах, а потом вы выскажетесь. Затем, как сказала мне Энге, соберутся все сестры и примутся трещать одновременно, но я не буду присутствовать при сем долгом споре. Итак, слушайте молча – перебивать запрещаю. Как все великие мыслители и ораторы, от общего я буду переходить к конкретному, от наблюдений к выводам.

Вот наблюдения. Оглянитесь. Знаете ли вы, где сейчас находитесь? Конечно, знаете, ведь вы – иилане', а каждая иилане' знает, что в каждом городе есть амбесид. Хромосомы для его роста заложены в семя каждого города, как и хромосомы, определяющие развитие ханане. Сегодня я была возле него и видела никогда не открывавшуюся дверь. Ведь здесь нет самцов, и некого держать за нею.

Она сделала паузу, чтобы слушавшие сумели подумать, заметила, что Фар' уже открыла рот, – но Сетессеи быстро наступила ей на ногу. Амбаласи сделала жест удовлетворения, но затем неодобрительно шевельнулась, не заметив мыслей в их позах.

– Вам дан разум, но вы не пользуетесь им. Я привела вам факты и не вижу ваших выводов. Поэтому мне снова придется проделать за вас всю мыслительную работу, как я делала в прошлом и как мне еще придется делать в будущем.

Вывод прост – этот город неполноценен, так как и вы, Дочери Бездарности, не образуете полноценного общества. Ах, вы неодобрительно ежитесь, выражаете непонимание? Но, по крайней мере, хотя бы слушаете.

Объясняю-определяю, что есть общество. Это научный термин, о котором вы не имеете представления, как и о многом другом. Общество представляет собой совокупность организмов, принадлежащих к одному виду и связанных воедино взаимной зависимостью и разделением труда. Вот примеры.

Насекомые. Они образуют общество, состоящее из рабочих особей, солдат, царицы – эйстаа, откладывающей яйца, взаимодействующих в полной гармонии.

Или возьмем рогатых устузоу – оленей. Самец отгоняет врагов, чтобы самка могла выносить детенышей, Или представьте себе эфенбуру в океане, где все элининйил совместно преследуют добычу. Примеров достаточно. А теперь вспомните город, в который вы пришли, сделавшись фарги, где выросли и стали иилане'. Все города одинаковы, все они похожи на этот. Вот амбесид, где восседает и правит эйстаа. Вот ханане, где живут самцы. Чтобы жизнь в городе не прекратилась, они по очереди уходят на пляжи. Это живой город, это жизнеспособное общество. Жизнеспособное... такое, которое будет жить и расти и никогда не умрет.

Оглядевшись, Амбаласи увидела неудовольствие в позах собравшихся.

– А что мы имеем здесь? Ваше общество мертво в своей основе. Этот город жив, пока я распоряжаюсь в нем, он умрет, когда я его покину, вместе с системой нежизнеспособных верований, ведь мысли Угуненапсы умрут вместе с вами. Наверное, звать вас Дочерьми Смерти все же вернее. Ведь вы умрете, и идеи Угуненапсы тоже умрут. И я, например, вовсе не считаю такой исход несправедливым.

Она покивала головой ошеломленной аудитории, позами выражавшей несогласие и неодобрение.

– А теперь, – произнесла она, предвкушая развлечение, – заканчиваю. Я привлекла ваше внимание к важным вопросам и желаю слышать мнение Дочерей.

Задвигались руки, послышались крики. Но протесты утихли, едва Энге выразила намерение говорить. Она начала с жестов почтения к Амбаласи.

– Смените гнев благодарностью к премудрой Амбаласи, которая все знает и видит. Или же иилане' убивают вестницу, принесшую недобрые вести? Разве этому учила нас Угуненапса? Мы благодарим Амбаласи, указавшую истину, заметившую недостатки в нашей жизни. Задачу можно решить, лишь поставив ее. Теперь мы можем обратить к решению ее весь разум Дочерей. Мы должны вновь продумать все слова Угуненапсы – решения не может быть в ином месте. Если же его нет – мы умрем, как сказала сейчас Амбаласи. – Отогнув большой палец, Энге подняла его. – У задачи две части. И пустота обеих открыта нам, потому что ответа нет. Мы стоим на пустом амбесиде – в одиночестве. У нас не будет эйстаа, но мы должны создать систему приказов, которые будут идти с амбесида. Эту проблему следует решить в первую очередь, И только потом можно будет обратить свое внимание к пустому ханане.

Приведя мысли в порядок, наведем порядок и в собственной жизни, и тогда мы создадим порядок и в городе.

В ужасной правоте Амбаласи трудно усомниться. Что мы видим вокруг? Город, полный идеальной гармонии и... смерти. Мы состаримся и умрем одна за другой, и здесь воцарится пустота. Подумайте об этом.

Горестные движения пробежали по телам вккмазших иилане', лишь Амбаласи кивала с мрачным одобрением. Теперь Дочери Жизни были безмолвны, как смерть.

Конечно же, кроме Фар'. Пронзительным от волнения голосом, беспорядочно шевеля конечностями, она начала, – не обращая внимания на то, что ее трудно понять.

– Я слышала твои слова, Энге, но ты заблуждаешься. Амбаласи – сведущая ученая, но ока не последовательница Угуненапсы. В этом ее ошибка и недостаток.

Но теперь она вводит в заблуждение и тебя своими речами об эйстаа и ее власти. Мы отвергли ее и потому оказались здесь. Слушая растлевающие речи Амбаласи, мы забываем об Угуненапсе. Мы забываем о третьем принципе Угуненапсы. Эфенелейаа. Дух Жизни, великая эйстаа Города Жизни царит над всеми нами. Вспомним об этом и отвергнем низменный город Амбаласи с его примитивными амбесидом и ханане. Говоря обо всем этом, она только вводит нас в заблуждение. Повернемся же спиной к ней, обратим свои лица к Угуненапсе, последуем за ней по пути ее. Уйдем же с этого амбесида и навсегда закроем его вход, пусть зарастет лианами и дверь в ханане – и то и другое нам не нужно. Если этот город нам не подходит – оставим его. Уйдем в леса и на пляжи, чтобы жить на свободе, как сорогетсо. Нам не нужна эйстаа, нам не нужны затворники самцы. Уйдем на берег, где юные эфенбуру резвятся в морских волнах. Мы будем говорить с фарги, еще влажными от воды, мы введем их в свет и направим к светлому будущему дорогой Угуненапсы.

Потрясенная, она умолкла: Амбаласи издала грубейший из известных звуков, крепче которого еще никто не слышал, руки ее сложились в немыслимом оскорблении,

– Твои слова подобны помету тысячи гигантских ненитесков, одна такая лепешка заполнила бы весь амбесид, – загромыхала Амбаласи. – Я приказывала думать, а не заявлять о своей немыслимой тупости.

Оставить город? Пожалуйста – первый же хищник тебя и сожрет. Приветствовать выходящих из волн фарги? Пожалуйста – только ближайший из родильных пляжей находится на том берегу океана. – Она медленно оглядела собравшихся Дочерей, свирепо изогнув тело и царапая когтями ног пол в едва сдерживаемом гневе. – Я оставляю вас, потому что уже слышать не могу всех этих глупостей. Обсудите все, когда я уйду. Город ваш, и ваши судьбы тоже принадлежат вам.

Решайте же, нужны они вам или нет. У вас будет время на это: я поплыву на урукето вверх по реке, чтобы обследовать ее. И для поправки здоровья: вы, Дочери Отчаяния, подрываете его. А теперь скажи мне, Элем, ты поведешь урукето или мне придется самой управлять им?

В тревожном молчании все взоры обратились к капитану урукето. Некоторое время она стояла, задумчиво склонив голову, а потом сказала:

– Я следую учению Угуненапсы во всем. Но я следую и науке. Сюда нас привели наука и Угуненапса, воплотившаяся в Амбаласи, что создала этот городи тем дала нам жизнь. Энге и все присутствующие здесь умудрены в словах Угуненапсы. И я последую за ними куда угодно. Но пока решение принимается, я не нужна здесь. Поэтому я повезу Амбаласи и буду охранять ее, пока вы размышляете о будущем. Я считаю, что Фар' не права, потому что Амбаласи никогда прежде не ошибалась. И я говорю – не слушайте Фар', найдите путь, ведущий нас в будущее дорогой Угуненапсы и Амбаласи. Больше мне сказать нечего, я ухожу.

Она повернулась и ушла с амбесида. Следом заторопилась Сетессеи: к путешествию нужно было еще столько подготовить. Амбаласи удалялась величественно и неторопливо, но прежде чем уйти, она остановилась, оставив за собой последнее слово.

– Ну, Дочери Отчаяния, ваше будущее – между вашими большими пальцами. Я считаю, что всех вас ждет смерть: вы слишком глупы, чтобы жить. Если это не так – докажите. Если сумеете.

Ланефенуу, эйстаа Икхалменетса, восседала на почетном месте амбесида, над нею возвышался урукето, пенились волны, но радости не было. Совершенно. Это ее амбесид, ее город, ее остров. Все, что она видела вокруг, принадлежало ей. Прежде это было причиной радости, теперь – черных мыслей. Она поглядела на деревья за стенами амбесида – туда, где они карабкались вверх по склонам давно погасшего вулкана. А потом выше – на мерзкую белую шапку на его вершине, державшуюся там несмотря на летнюю жару. Тело ее изогнулось и задергалось от злости – и Элилеп, разрисовывавший ее руки, отодвинулся подальше, опасаясь получить затрещину. Второй самец, державший поднос с красками, деликатно поежился, глядя на гневающуюся Ланефенуу.

Заметив его движение, Ланефенуу обратила к нему один глаз, потом вновь посмотрела на снежную шапку.

Симпатичный самец, нежный такой. Сейчас его?.. Нет, не стоит, – не сегодня, когда они покидают город.

Элилеп затрясся так, что кисть в его руке заходила ходуном.

– Заканчивай, – приказала Ланефенуу. – Я хочу, чтобы ты нарисовал у меня на груди океан и эту гору посреди него в мельчайших подробностях.

– Великая эйстаа, говорят, что сегодня мы покидаем город?

– Да, уже почти никого не осталось. Мы уплывем на последнем урукето.

– Но я никогда не плавал на урукето. Страшно.

Погладив его гребешок, Ланефенуу жестом приказала художнику оставить неразумные страхи.

– Это потому что ты всего лишь бесхитростный самец, из океана попавший в ханане, где самцам и подобает пребывать. Ты ни разу не покидал остров теперь придется. Тебе и всем нам. Мы поплывем за океан, а тебе я приказываю оставить все страхи. Мы отправляемся в далекий Алпеасак, он больше Икхалменетса и изобилует вкусными животными, и ханане в нем просто прелесть.

Но чувствительный к чужим настроениям, как все самцы, Элилеп не успокаивался.

– Почему же эйстаа горюет и сердится, если далекий город так хорош?

– Сержусь на зимнюю белизну, изгоняющую меня из моего города. Горюю о нем. Довольно. Что сделано, то сделано. На берегах далекой Гендаси нас ожидает новый город, город золотого песка. Куда более удобный, чем эта скала в океане. Пошли.

Она встала и пошла через амбесид, самцы заторопились за нею. Подняв голову, она гордо шествовала к выходу. Может быть, и к лучшему, что она навсегда оставляет этот амбесид – место, где устузоу унизил ее, где добился повиновения эйстаа. Воспоминания заставили ее сжать пальцы, но выбора тогда не было. Ведь погибли два ее урукето. Выбора не было. Лучше окончить свару. Довольно смертей. Если бы тогда она не поверила Вейнте', ничего этого не было бы. Тело ее дергалось, выражая эмоции. Прошлое можно забыть вместе с островом и городом.

Урукето ожидал ее, как она приказала, остальные уже отправились в путь. Приказав самцам подниматься наверх, она пошла следом и невольно оглянулась. Зелень внизу – над ней белизна.

Рот ее сам собой открылся от нахлынувших чувств – она заставила себя стиснуть зубы. Довольно. Кончено.

Ее город теперь зовется Алпеасак. Пусть зима приходит в Икхалменетс, теперь это не ее забота...

Она стояла наверху в одиночестве и смотрела, смотрела, пока белая шапка над Икхалменетсом не исчезла в волнах.

Глава шестая

Es aii than heHa, man fauka naudinzan.

Tigil Jiammar ensi tharp i

Iheisi darrami thurla.

Олень идет – охотники следом.

Издалека зверя стрелой не сразить.

Пословица тану

Санонс не одобрял таких собраний тану. У саску был заведен другой порядок. Мандухто думали головой – не руками же работать тем, кто знал Кадайра, его пути в этом мире и прочие тайны. Когда дело касалось важных вещей, они и думали, и решали, А тут разброд и разговоры. Всякий может высказаться. Даже женщина!

Но на морщинистом смуглом лице Саноне не отражались эти мысли, Невозмутимая физиономия ничего не выражала. Скрестив ноги, он сидел у огня, слушал и наблюдал, но не произносил ни слова. Не время. У него была причина сидеть здесь, хотя он саску, а не тану, и причина эта маячила в темноте, среди женщин, за рядом сидящих охотников. Почувствовав на себе его взгляд, Малаген быстро спряталась в тени. Выражение лица Саноне не изменилось... не изменилось и позже – хотя ноздри его раздувались от негодования, – когда орда визжащих детей промчалась мимо, засыпав его песком. Отряхнувшись, он обратил лицо к Херилаку, поднявшемуся, чтобы говорить.

– Сделано многое. Вырезали новые шесты для травоисов, починили кожаную упряжь, мяса накоптили.

По-моему, сделали все, что нужно было сделать. Говорите, кто знает что еще не закончено?

Меррис вскочила на ноги, отвечая оскорбительными жестами охотникам, пытавшимся ее остановить. Ростом с любого охотника и не слабее мужчины, эта женщина со дня смерти Улфадана управлялась с хозяйством одна.

– Ты говоришь – уходить из долины саску. А я говорю – остаться.

Женщины вокруг нее молчали, охотники разразились возмущенными воплями. Она подождала, пока голоса умолкли, и вновь заговорила:

– Охотники, у вас рты не с того конца, говорите – говорите, а слышится вовсе не то. Здесь есть еда, в горах хорошая охота. Зачем уходить?

Женщины отозвались одобрительным ропотом, разгорелась жаркая перебранка. Невозмутимый Саноне прислушивался. Подождав немного, Херилак понял, что тишины ему не дождаться, и рявкнул, призывая к молчанию, Ему повиновались – ведь он командовал охотниками в битвах с мургу и они уцелели.

– Здесь не место обсуждать такие вопросы. Тану не убивают тану. И не командуют другими тану. Уйдут те охотники, кто хочет. А те, кто не желает, пусть остаются.

– Только охотники! – прогремела Меррис. – А у женщин больше нет голоса?

Сдержав гнев, Херилак подумал: неплохо бы ей угомониться.

– Пусть каждая женщина разговаривает со своим охотником, пусть все сами решают, чего хотят. Мы собрались здесь для того, чтобы выяснить, готовы ли те, кто хочет уйти из долины.

– А вот я не хочу уходить! – Меррис протолкалась к огню и огляделась. Разве что меня отсюда выгонят. Что скажет мандукто саску Саноне?

Все с интересом уставились на Саноне. Он поднял руки к плечам ладонями наружу. И ответил на марбаке почти без акцента:

– Саску и тану вместе воевали на берегу, потом воевали здесь, в этой долине. Мы рады видеть тану здесь, но мы отпускаем всех, кто хочет уйти. Тану и саску как братья.

– И сестры, – коротко дополнила Меррис. – Я остаюсь! – С этими словами она повернулась и отошла.

Женщины сочувствовали ей, но молчали. Все они свободны, как заведено у тану, всяк живет сам по себе.

Не нравится саммадар – можешь искать новый саммад. Но с охотником отцом твоих детей – связывает нечто более крепкое. Охотники рвутся в лес, их не остановишь.

Разговор все шел и шел. Костры догорели, дети отправились спать. Саноне терпеливо ждал своего часа и, почувствовав, что он настал, поднялся.

– Я пришел сюда по двум причинам... Могу ли я говорить с тану?

– Не спрашивай, говори, – велел Херилак. – Боевая дружба – прочные узы.

– Тогда я требую, чтобы родившийся здесь мастодонт по имени Арнхвит, через которого с нами говорит Кадайр, остался в долине. Ясно ли это вам?

– Об этом никто и не думал спорить.

– Саску благодарят. Теперь второе. Среди вас есть не тану, но саску. Это Малаген, женщина храброго воина Симмахо.

– Убитого!.. – гневно выкрикнул Невасфар.

Саноне печально кивнул.

– Погибшего в битве с мургу. Но женщина эта, Малаген, жива, и она саску.

– Теперь она моя женщина, и не о чем говорить! – крикнул Невасфар, шагнув вперед со сжатыми кулаками. – Она уйдет со мной.

– А я слышал, что у тану каждый говорит за себя.

Что же ты решаешь за Малаген?

Саноне прищурившись смотрел на охотника снизу вверх. Невасфар затрясся от гнева. Взяв его за руку, Херилак успокаивающе сказал:

– Охотник уважает седины. Садись. – Подождав, пока Невасфар, бурча под нос, возвратится на место, Херилак ткнул пальцем в сторону женщины саску. – Хочешь говорить, Малаген?

Со страхом глянув в сторону саммадара, Малаген закрыла лицо руками. Херилак не хотел никаких неприятностей. Женщина, конечно, промолчит – так положено у саску. Он знал, что Малаген решила уйти с Невасфаром. Понимал Херилак, что Саноне внимательно глядит на него, ожидая ответа. Выбирать было не из чего.

– Я не вижу ничего сложного. Разве Саноне не говорил, что тану и саску вместе бились в городе на берегу океана, а потом пришли в эту долину, где снова вступили в бой. И по великодушию своему он сказал, что тану вольны как остаться здесь, так и беспрепятственно уйти отсюда. Мы ведь братья... и сестры тоже.

Так говорят и тану. Пусть Малаген уходит с нами, если желает.

Саноне ощутил недовольство, оказавшись побежденным собственными словами, но он не стал проявлять его – просто в знак согласия поднял руку, встал и отправился восвояси. Глядя в удалявшуюся спину мандукто, Херилак надеялся, что саску не сочтут случившееся поводом для раздоров и несогласия. Вместе бились, можно и спокойно расстаться. Он опять повернулся к саммадам.

– Утром уходим. Все ли согласны с выбранным путем? На севере слишком холодно, не стоит возвращаться к заснеженным перевалам. Идем на восток тем же путем, которым пришли, до великого моря. Там осмотримся и примем решение.

– Там же широкая река. Через нее придется переправляться, – заныл фракен.

Он был уже стар и немощен, к тому же не пользовался почти никаким уважением. Никто не обращал внимания на его прорицания над совиными шариками.

– Эту реку мы уже пересекали, алладжекс. Сделаем плоты, а мастодонты переплывут сами в нешироком месте. Это нетрудно. Кто-нибудь еще хочет говорить?

Значит, решено. Утром уходим.

Как всегда перед дальней дорогой, протестующих и сердито похрюкивающих мастодонтов запрягли еще до рассвета. К восходу все уже было готово. Стоя у тропы, Херилак проводил первого слона взглядом. Путь знакомый, и не в обычае было, чтобы саммадары предводительствовали в пути. С огромным облегчением он заметил Саноне среди провожавших саску. Подойдя к мандукто, Херилак положил руку на его плечо.

– Мы еще встретимся, друг мой.

Печальный Саноне отрицательно качнул головой.

– Не думаю, мой друг. Я не молод и более не хочу покидать нашу долину. Я повиновался указаниям Кадайра, видел такое, чего прежде саску не знали. И теперь я устал. А ты? Мне кажется, что и ты более не пройдешь этим путем.

Херилак грустно кивнул.

– Теперь в этом нет нужды. Я буду искать тебя на небе среди звезд.

– Все мы идем путем Кадайра. Если Керрик жив и ты встретишь его, передай: Саноне от имени всех саску благодарит его за подаренную жизнь.

– Я передам, – ответил Херилак, отвернулся и более не смотрел на долину саску, с которыми многое связывало его народ.

Возле реки он нагнал медленно шествующие саммады, миновал их. Саммад Келлиманса был невелик – всего один мастодонт. Но, проходя мимо, Херилак заметил, что саммад вырос вдвое. Шагая широко, как воин, Меррис вела вперед своего мастодонта.

– Вижу среди тану тех, кто хотел остаться у саску, – сказал Херилак.

Меррис вышагивала, набив рот копченым мясом.

Достав изо рта непрожеванный кусок и сплюнув, она заговорила:

– Разве саммадар Херилак не рад меня видеть?

– Ты тану.

– Конечно. Поэтому я и решила, что мне нечего делать в этой тесной долине – работать в полях и судачить о пустяках с женщинами саску. Тану не может жить без леса, тану вольны идти, куда захотят.

Херилак был озадачен.

– Тогда зачем ты все это наговорила? Я не вижу причин... – Он недоумевал, пока не заметил хитринки во взгляде женщины. Тут его осенило. Херилак разразился хохотом и одобрительно хлопнул женщину по плечу. – Ты хитра, как женщина, и решительна, как охотник. Ты знала, что Саноне недоволен тем, что Малаген, женщина саску, оставляет долину. И ты лишила его возможности протестовать, прежде чем он решился на это. Ты вовсе не собиралась оставаться!

– Это ты сказал, отважный Херилак. Слабой женщине приходится прибегать ко всяким уловкам, чтобы уцелеть в мире могучих мужчин.

И с этими словами она угостила его не менее дружеским ударом, так что Херилак даже пошатнулся, но не перестал хохотать.

«Понял ли Саноне, что его провели?» – гадал Херилак. Он мог заподозрить это еще вчера, но теперь, узнав об уходе Меррис, конечно же догадается... Как все-таки хорошо вновь идти. Он тронул металлический нож Керрика, висевший теперь у него на груди, и подумал: жив ли он... Если жив Херилак разыщет его.

Тропа шла вдоль леса к северу – к броду через реку. Там, возле воды, их дожидались Ханат и Моргил, изгнанные из долины за кражу священного порро. Заметив их приближение, Ханат замахал руками, а Моргил лежал на траве без движения. Херилак встревожился.

Может быть, что-то случилось или где-то рядом мургу?

Схватив стреляющую палку и копье, он сбежал к воде.

Увидев его, Ханат замахал вновь и грузно осел на землю возле приятеля.

– Что случилось? – спросил Херилак, ожидая увидеть раны и кровь, но не находя их.

– Это порро, – сиплым голосом произнес Ханат, указывая на глиняный кувшин возле входа в шатер. – Плохой порро.

– Надо было думать, прежде чем красть.

– Э-э, украденный порро был вовсе недурен. – Охотник облизал пересохшие губы. – Но вот когда мы сами приготовили его, получилась гадость. На вкус то, что надо, но на следующий день охотник такой больной...

– Значит, вы научились его делать? Как же? – заглянув в горшочек, Херилак понюхал.

– Достаточно просто. Мы следили за ними. Саску такие охотники, что даже не слышали нас. Сделать его легко. Берешь эту штуку, которую они выращивают, – тагассо, кажется... Растираешь, доливаешь воды, выставляешь на солнце, добавляешь мха – и готово.

Моргил шевельнулся и, открыв налитый кровью глаз, простонал:

– Точно, мох – он всему виной. Переложили, должно быть.

Херилак не выносил таких глупостей.

– Саммады уходят.

– Мы пойдем следом. Завтра, должно быть. Все будет в порядке.

– Если вы не будете пить этого зелья, – добавил Херилак, ногой опрокинув горшок с порро. Вонючая жидкость быстро впиталась в песок.

– Это мох, только мох, – пробормотал Моргил.

Глядя на младенца, Керрик встревожился.

– Она что, больна? Открыла глаза и смотрит...

По-моему, она ничего не видит.

В ответ Армун заливисто расхохоталась.

– Ты не помнишь, что Арнхвит когда-то смотрел точно так же? С младенцами так всегда бывает. Она будет очень хорошо видеть. Просто нужно немного потерпеть.

– Ну, ты готова идти?

– Я уже не первый день говорю тебе об этом. Мне просто нетерпится уйти отсюда.

Она не смотрела на укрытие мургу, но Керрик понимал ее чувства. Он понимал, что сам тянет с уходом, но теперь причин для проволочки не осталось. Все, что они взяли с собой, уместилось на двух травоисах. Малая доля поклажи одного мастодонта... но где его теперь взять? Поэтому пришлось ограничиться тем, что они с Харлом могли увезти. Армун и Даррас позаботятся о младенце. Арнхвит понесет лук и копье. И хорошо, если Ортнар сам одолеет дорогу. Настало время отправляться.

Мухи облепили заднюю часть только что освежеванной туши оленя путешественники уже не могли взять ее с собой. Самцам понравится. Смахнув мух, Керрик взвалил мясо на плечо.

– Не оставлять же портиться. Отнесу и пойдем.

Увидев, что отец уходит, Арнхвит окликнул его и пустился вдогонку.

– Не хочется покидать друзей, – сказал он на иилане', когда мать уже не могла его слышать.

Керрик не просил его об этом, но понимание приходит по-разному: Армун никогда не скрывала ненависти к самцам.

– Мне тоже. Но в жизни часто приходится поступать против собственного желания.

– Почему?

– Иногда просто нельзя поступить иначе. Мы должны уйти отсюда, потому что вот-вот могут нагрянуть охотницы и обнаружат нас. А Имехеи не может ходить, и Надаске' не оставит его одного.

– Имехеи заболел? Надаске' не говорил мне.

– Это особая болезнь. Когда она пройдет, он сможет ходить.

– Значит, тогда они разыщут нас. И мы снова будем говорить.

– Будем, – согласился Керрик, не вдаваясь в подробности.

Надаске' сидел у самой воды рядом с неподвижным телом друга и лишь поднял голову, когда они подошли.

Он немного оживился, когда Арнхвит принялся рассказывать, как они собирались в дорогу, как он теперь хорошо стреляет из лука и какие острые наконечники у его стрел. Керрик одобрительно поглядывал на сьп ia – совсем иилане'. Но будет ли он помнить эти слова вдали от озера и своих приятелей?

– Мокрый-из-моря-могучий воин, – отозвался Надаске', – он уйдет, и нам так будет не хватать мяса, которое он носил-убивал.

Арнхвит горделиво выпятил грудь, не замечая сложных знаков, касающихся размера и количества добычи, Честно говоря, он сумел сразить только одну, не очень крупную, ящерицу. Керрик глубоко сочувствовал Надаске', скрывавшему под непринужденными словами глубокую грусть и отчаяние.

– Все будет хорошо, – проговорил Керрик. – С тобой и с нами.

– Все будет хорошо, – повторил Надаске', но жесты его выражали полную безнадежность.

Имехеи привычно похрапывал в озере, но одна рука его под водой бессознательно шевельнулась в прощальном жесте.

– Как только мы разыщем безопасное место, вы придете к нам... произнес Керрик, но Надаске' отвернулся и уже не слушал его.

Держа Арнхвита за руку, Керрик возвратился к своим.

– Поздновато, – буркнул Ортнар, подволакивая вперед больную ногу, – а путь далек.

Нагнувшись, Керрик подобрал шесты травоиса. Его примеру последовал Харл. Тану молча направились в лес. Арнхвит все время оглядывался. Но тропа повернула, и двое его друзей, оставшиеся у озера, исчезли за деревьями.

Глава седьмая

Apsohesepaa anulonok

elinepsuts kakhaato'.

В паутине жизни нитей больше,

Чем в море – капель воды.

Апофегма иилане'

Амбаласи сидела на стволе упавшего дерева на берегу и нежилась в теплых лучах солнца.

Такая редкая радость – отдыхать, наслаждаться солнцем, природой, размышлять о могучей реке. Воды реки были коричневыми от почвы; противоположный берег едва виднелся вдали. Течение несло травянистые островки.

Небо было безоблачным, однако где-то, должно быть, недавно разразилась сильная гроза – и теперь по реке то и дело величественно проплывали сломанные деревья. Зацепившись за мель, одно из них пристало к берегу неподалеку. С ветвей на землю посыпались крохотные верещащие устузоу.

Пробегая мимо Амбаласи, один из них дернулся, заметив ее движение, – и покатился по песку после щелчка хесотсана. Бурый мех, хватательный хвост. Амбаласи когтем перевернула зверька на спину. Что-то шевельнулось у него на животе, высунулась крошечная головка. Сумчатое с детенышем. Отлично. Сетессеи приготовит образец для исследования.

Вновь усевшись на дерево, Амбаласи удовлетворенно вздохнула. Отсутствие докучливых спорщиц Дочерей во много раз усиливало радость мышления. Здесь гармонию ее трудов не нарушали настырные неумехи, она вспоминала о них только затем, чтобы ощутить блаженство от того, что их нет рядом. Капитан урукето Элем другая – она иилане' науки. Амбаласи умела направлять ее речи. И ненавистное имя Угуненапсы ни разу не прозвучало и не проступило на ладонях за все время долгого путешествия.

Думы Амбаласи нарушил треск ветвей за спиной.

Она повернула голову, но так, чтобы одновременно видеть и реку и джунгли. Подняла хесотсан, но, увидев одну из членов экипажа, опустила оружие. В руках у той был большой струнный нож, с помощью которого она прокладывала себе дорогу в подлеске. Это было нелегко – разинув рот, иилане' шаталась и едва не падала от усталости.

– Прекращение труда! – громко скомандовала Амбаласи. – Живо в воду! Охладись.

Выронив струнный нож, иилане1 без сил рухнула в воду. Вынырнув, она показала Амбаласи ладонь, цвет которой означал благодарность.

– Благодари, благодари. Мало того, что мне приходится руководить неумехами, я должна еще и думать за них. Сиди в воде, пока не сможешь закрыть рот.

Амбаласи поглядела на реку: урукето не было видно.

Впрочем, это неважно – еще рано, ведь она отпустила их на целый день: порадовать энтиисенатов, наловить рыбки для урукето.

В лесу вновь затрещали ветки, и на берег вышли Сетессеи и две иилане', чем-то тяжело нагруженные.

Бросив свою ношу на землю, они присоединились к сидевшей в воде подруге. Сетессеи тоже тяжело дышала, широко открыв рот, но все-таки она перегрелась не так, как остальные.

– Открытие, предсказанное Амбаласи.

– Великолепно. Судя по очертаниям суши и расположению притоков, там должно быть озеро.

– Теплое, кишащее рыбой, окруженное солнечными пляжами.

– Необитаемое?

– Множество всякого рода живности, Кроме сорогетсо.

– Я так и думала. Как и везде. Это озеро – ближайшее к городу. Вынуждена с некоторой неуверенностью заключить, что обнаруженная мной группа сорогетсо – единственная в этих краях. И уж конечно на всей реке.

Что отсюда следует?

– Непонимание-смысла желание-просвещения.

– А следует, верная Сетессеи, то, что наши сорогетсо вовсе не местные жители. Их привезли сюда и поселили, как я и предполагала. Одинокая колония – плод темных экспериментов какой-то неизвестной ученой. Что еще ты обнаружила?

– Интересные экземпляры – летающие создания без перьев и шерсти, и кое-что еще...

Тем временем купальщицы вылезли на берег, и Сетессеи велела им притащить принесенные мешки. В одном из них оказалась небольшая клювастая ящерица, длиной с руку. Амбаласи с интересом взглянула на нее и распрямила длинный хвост.

– Подвижная, ходит на четырех лапах, при опасности может улепетывать на задних, острый клюв позволяет ей питаться всем чем угодно: ветвями, грубыми листьями.

– Вкусные. Они сидят на гнездах под деревьями. Я пресытилась однообразной едой. Надоело консервированное мясо. Я убила двух и одну съела.

– Исключительно в научных целях.

– Исключительно. Но, поразмыслив, я решила: раз мясо так вкусно, следует собрать яйца.

– И ты, конечно, собрала их. Сетессеи, ты становишься настоящей ученой. Новый источник питания всегда важен. Мне тоже надоело мясо угря. Рассматривая ящерицу, Амбаласи машинально разинула рот... и закрыла его: интересы науки требовали, чтобы экземпляр целым сохранился до вскрытия. Будем называть его наэб – из-за клюва, А теперь покажи, что ты еще принесла.

Амбаласи не переставала удивляться разнообразию новых видов на континенте. Этого следовало ожидать, но удивление росло и росло. Жук чуть побольше ладони, крошечные устузоу, огромные бабочки... Восхитительное разнообразие.

– Удовлетворительно в высшей степени. В консервирующие емкости их – и так уже много времени прошло после их смерти. Возвратимся в город и отметим наше открытие. Увы, этот день недалек.

В голосе Амбаласи слышались грустные интонации, что, вероятно, было связано с Дочерьми. Сетессеи сбегала к реке за водяными плодами, которые охлаждались в воде. Поблагодарив, Амбаласи попила, но от мрачных дум ее отвлечь не удалось.

– Исследования-удовольствия подходят к концу, впереди вселяющие уныние споры. Не хочу даже думать о том, что ждет нас в городе. Однако скоро вернется урукето – ив обратный путь.

– Интересы науки требуют продолжения процесса познания, – вкрадчиво сказала Сетессеи.

Амбаласи со вздохом сделала отрицательный жест.

– Ничто не может принести мне большего удовольствия, чем продолжение наших научных работ. Но я опасаюсь за город, который вырастила здесь, – он остался в руках этой бестолочи. Я призвала их повернуться лицом к реальности и оставила их, чтобы увидеть – в состоянии ли они решить свои проблемы подходящим для их верований способом. Как ты считаешь, смогут они справиться с этим?.. Согласна, в высшей степени маловероятно... Посмотри! Или глаза мои плохо видят от старости – или это урукето!

– Великая Амбаласи видит, как молодая фарги. Они возвращаются.

– Великолепно. Немедленно подготовь образцы, чтобы погрузить их еще до темноты. Я считала дни и следила за ориентирами. Теперь мы поплывем вниз по течению. Если отправимся на рассвете, – то уже днем будем в Амбаласокеи.

– Неужели мы так близко?

– Нет, здесь очень быстрое течение.

Сообразно своему положению, Амбаласи отдыхала, пока остальные готовили образцы. Энтиисенаты приближались к берегу, высоко выпрыгивая из воды. Умные существа, милые – одно удовольствие видеть их.

Урукето размеренно плыл позади, замедляя ход, – наконец огромный клюв оказался на берегу, гигант остановился. Элем спустилась с высокого плавника, чтобы помочь Амбаласи подняться наверх. На скользкой поверхности клюва было невозможно зацепиться когтями. Забравшись на широкий лоб животного, Амбаласи остановилась передохнуть.

– Вы его накормили? – спросила она.

– Вполне, даже слишком. Энтиисенаты ловили угрей, правда, не таких крупных, как в устье, и урукето ел их с большим удовольствием.

– А тебе на самом деле понятно поведение безмозглой твари?

– Долгое наблюдение и совместное пребывание позволяют этого достичь. Но это своего рода искусство – оно дает великое удовлетворение. Я часто его чувствую, когда...

Элем смущенно осеклась, жестом попросив прощения; оранжевый гребень ее покраснел. Амбаласи ответила знаком: поняла-не возражаю.

– Радость понимания-руководства овладела тобой.

В этом я не вижу ничего плохого. Я обратила внимание, что за многие дни, которые мы провели вне города, это твой первый промах: ты хотела произнести запретное имя. Но сейчас – скажи его вслух. Ну! Угуненапса?

– Благодарю, так приятно слышать его...

– Но не мне. Я просто хотела попривыкнуть к этим грубым звукам, терзающим нервные окончания. Угуненапса... Утром отплывем, днем будем в городе. Поэтому я прощаю твою оплошность. Мелкая неприятность по сравнению с тем, что меня ожидает завтра.

Элем сделала жест, означающий надежду.

– Может быть, все не так плохо...

Амбаласи издала грубый звук.

– Неужели ты, знающая своих сестер, считаешь, что это возможно?

Элем благоразумно промолчала и попросила разрешения начинать погрузку. Праведный гнев придал сил Амбаласи, и она легко добралась до верхушки плавника и спустилась в прохладную утробу урукето, где сразу же уснула, понимая, что завтрашний день потребует от нее всех сил.

Сетессеи разбудила ее звуками, призывающими к вниманию.

– Показался город, великая Амбаласи. Я подумала, что ты захочешь подготовиться к прибытию. Может быть, украсить твои руки знаками победы и силы?

– Нечего тратить краску, чтобы произвести впечатление на этих никчемных. Лучше принеси мяса, чтобы хватило сил выслушивать их глупости.

Урукето заметили издали: на причале их встречала Энге. Амбаласи жестом выразила одобрение: знает ведь, что ее присутствие я могу выносить, и оберегает меня от своих перекорщиц.

– Сетессеи, отнеси образцы в лабораторию. Вернусь сразу же, как только разузнаю, что произошло в наше отсутствие. Надеюсь на лучшее, но рассчитываю только на худшее.

Пыхтя и отдуваясь, Амбаласи выбралась на деревянный причал, Энге приветствовала ее знаками радости.

– Ты радуешься, что я вернулась в добром здравии, или хочешь сообщить мне добрую весть?

– И то и другое, великая Амбаласи. Долгое изучение восьми принципов Угуненапсы вывело меня к седьмому из них. Я говорила тебе, что ответ на все наши вопросы кроется в ее словах, и я верила в это. Правда, у меня были сомнения...

– Пощади меня, Энге. Изложи результаты. Не нужно рассказывать, как ты пришла к ним. Неужели ты хочешь меня убедить, что за время моего отсутствия все ваши проблемы разрешились с помощью одних только философских принципов? Если так, то я немедленно вступаю в ряды Дочерей.

– Мы с радостью примем тебя. Но, несмотря на то что решение кажется достижимым, существует проблема...

Амбаласи тяжело вздохнула.

– Ничего неожиданного. Формулируй проблему.

– Дело касается Фар' и тех, кто следует за нею.

– И это не неожиданность. Что же натворило мерзкое создание?

– Со всеми своими компаньонками она переселилась к сорогетсо.

– Что?!

Каждый участок кожи Амбаласи, способный менять цвет, ало зарделся, цвета трепетали, словно сердце, готовое лопнуть. Энге со страхом отступила, неуверенно сделав жест: опасно для здоровья. Амбаласи щелкнула зубами.

– Были отданы указания, строжайшие приказы. Сорогетсо должны были покинуть город и никогда не возвращаться. И никто не должен был ходить к ним. Я немедленно покину город и разрушу его, если неповиновение будет продолжаться. Немедленно!

Трепещущая Энге пыталась что-то сказать. Наконец Амбаласи, едва не потерявшая от ярости дар речи, сделала знак, разрешая ей говорить.

– Мы все поняли, подчинились и выполняем. Но Фар' отказалась повиноваться приказам. Она сказала, что если мы отвергли власть эйстаа, то следует отвергнуть и твою власть. И она увела всех своих подруг. Если жить в городе значит повиноваться, сказала она, то зачем нам город? Они ушли к сорогетсо. Чтобы жить среди них, чтобы жить, как они, и обратить их в истинную веру Угуненапсы, и там, в джунглях, воздвигнуть истинный город в ее честь.

– И это все? – спросила Амбаласи, вновь обретая контроль над собой, хотя прекрасно знала ответ.

– Нет, Фар' ранена, но она не вернется. Кое-кто остался с ней, а большинство вернулось.

– Немедленно отправь непокорных на разделку-чистку-консервирование угря, и пусть работают, пока я их не отпущу. Впрочем, если бы все зависело только от меня, они бы этого не дождались. Я пойду к сорогетсо.

– Это опасно.

– Я не боюсь.

– Но я хочу еще рассказать о наших успехах.

– Когда покончим с этим скверным делом. Скажи Сетессеи, чтобы шла ко мне, и пусть прихватит лечебную сумку. Немедленно.

...Одна из молодых лодок уже подросла настолько, что могла вместить двоих иилане'. Путешествие могло быть приятным, если бы лодку успели выучить. Она дергала щупальцами, пенила воду, косилась на Сетессеи, которая безжалостно давила на нервные окончания. Кое-как они спустились к оконечности перешейка, миновали ограду. Гнев Амбаласи мало-помалу прошел, и она успокоилась. Сейчас нужен был трезвый рассудок, а не ярость. Она так стиснула хесотсан, что он стал извиваться у нее в кулаке. Она взяла оружие, чтобы защищаться от хищников, но никак не могла одолеть желания расправиться с Фар'. Неповиновение строгому приказу, нарушение чистоты научного эксперимента! На этот раз непокорная Дочь зашла слишком далеко.

Кстати, Энге говорила, что она ранена. «Хорошо бы смертельно», подумала Амбаласи. Может быть, капелька токсина вместо болеутоляющего поможет делу?

В лесу было зловеще тихо. Привязав суетливую лодку к берегу, Сетессеи взяла оружие на изготовку и поспешила вперед. Не дойдя до плавучего дерева, на тенистом пляже у озера они натолкнулись на небольшую группу иилане'. Трое из них склонились над кем-то, лежавшим на земле, и, когда Амбаласи потребовала внимания, в страхе зажестикулировали. Трепеща, они уставились на ученую.

– Вы заслуживаете смерти, уничтожения и расчленения за то, что пренебрегли моими приказами и пришли сюда. Вы исполнены злостной глупости. А теперь скажите мне, где находится зловреднейшая и глупейшая из вас, имя которой Фар', хотя я бы назвала ее Нинпередапсой – великой ослушницей и разрушительницей.

Дочери в страхе расступились, и Амбаласи увидела распростертую на земле Фар'. Одну из ее рук охватывал грязный нефмакел, глаза Фар' были закрыты. Амбаласи обрадовалась – похоже, Фар' умерла.

Увы, это было не так. Фар' шевельнулась и, медленно открыв большие глаза, взглянула на Амбаласи. Нагнувшись, та язвительно сказала:

– А я надеялась, что ты мертва.

– Ты говоришь, как эйстаа. И я отвергаю тебя во имя Угуненапсы, как всех эйстаа.

– Почему ты ослушалась меня?

– Только дух Угуненапсы властен над моей жизнью, Медленно потянув нефмакел, Амбаласи обнажила рану, наслаждаясь стоном Фар'.

– И с какой же стати Угуненапса послала тебя к сорогетсо?

– Чтобы эти простые существа познали истину.

Чтоб я указала им путь к Угуненапсе и тем спасла от грядущих бед. Даже юные фарги, выйдя из воды, сразу будут узнавать об Угуненапсе, ибо для этого мы и явились сюда!

– Для того ли? Тебя укусило какое-то животное, и рана воспалена. Значит, ты намереваешься рассказать им об Угуненапсе? Так ты уже разговариваешь на их языке?

– Я знаю несколько слов. И выучу новые.

– Ни в коем случае! Я постараюсь, чтобы этого не случилось. Кто тебя укусил?

Фар' отвернулась и, запинаясь, ответила:

– Это был самец... кажется, его зовут Асивасси...

– Еассасиви, Дочь Тупости? – наслаждаясь собой, загремела Амбаласи. Ты даже не можешь верно произнести его имя – и собираешься проповедовать ему учение Угуненапсы. Струнный нож, нефмакел, антисептик! – приказала она Сетессеи. – Судя по его реакции, твои речи не произвели на него особого впечатления. Экий смышленый, я начинаю все больше ценить их интеллект. Я обработаю антибиотиками твою рану, а потом ты покинешь это место, где вызываешь необратимые разрушения.

– Я останусь. Ты не заставишь меня...

– Неужели? – В гневе Амбаласи нагнулась, обдавая дыханием лицо Фар'. Смотри. Твои последовательницы собираются отнести тебя в город. А если они откажутся, я возьму хесотсан и убью их. А потом тебя.

Или ты сомневаешься в том, что я сделаю это?

Если Фар' и сомневалась, то компаньонки ее не сомневались ни минуты. Не дав Фар' опомниться, они по возможности мягко подхватили слабо сопротивлявшееся тело и повлекли прочь, невзирая на ее протест.

– А день, оказывается, не так плох, как показалось вначале, – блаженно выговорила Амбаласи и протянула вперед руки, чтобы восхищенная Сетессеи могла очистить их с помощью большого нефмакела.

Когда они возвращались в город, лодка оказалась более послушной, и Сетессеи скормила ей кусок рыбы в награду. Энге вновь поджидала их.

– Фар' вернулась и рассказала мне о твоих угрозах. Ты действительно убила бы ее?

Энге была явно расстроена, и Амбаласи не правильно истолковала причины ее настроения.

– Неужели для тебя жизнь одной мерзкой Дочери значит больше, чем судьба всех сорогетсо?

– Меня не волнуют ни сорогетсо, ни Фар'. Я опечалена тем, что известная ученая, знаменитейшая среди иилане', может решиться на убийство низшей.

– Гнев мой был настолько велик, что я могла бы даже откусить ей голову. Но гнев не вечен, хорошее настроение возвращается. Наука выше насилия. Скорее всего, я не тронула бы ее. Впрочем, не поручусь. А теперь позволь мне забыть эту Дочь Разрушения и выслушать от тебя известия радостные и важные, которые ты собиралась мне сообщить.

– С большим удовольствием. Но сперва ты должна усвоить восемь принципов Угуненапсы...

– В самом деле?

– Конечно. Как ты поймешь законы, по которым живет тело, не зная, чему повинуется каждая клетка?

– Принимаю укор, – вздохнула Амбаласи, опускаясь на хвост и принюхиваясь к слабому ветерку с реки. – Слушаю – и учусь.

– Первый принцип был дарован Угуненапсе в откровении, это извечная истина. Все мы живем между большими пальцами Духа Жизни, великой Эфенелейаа.

– Зрение у твоей Угуненапсы, должно быть, острее моего. За долгие годы занятий биологией я что-то не видела эту самую Эфенелейаа.

– Потому что ты не там искала, – с воодушевлением продолжала Энге. Дух Жизни внутри тебя.

Потому ты и жива. Когда усвоена эта истина, Эфенелейаа открывает другие. Далее идет второй принцип.

– Постой, давай пока ограничимся первым. Я так и не поняла тебя. Требуется определение новой концепции, непонятного мне термина. Что есть дух?

– Этим словом Угуненапса обозначала нечто присущее только иилане', незримую субстанцию, которую нельзя увидеть. Она говорит: вот двадцать фарги, десять из них йилейбе, не способные к речи, а десять – иилане'. Пока они молчат, различить их невозможно, Умри они – медицинское вскрытие не выявит никакой разницы между обеими группами. И потому все постигшая Угуненапса придумала слово «дух», чтобы описать это невидимое – в данном случае это дух речи. А чтобы говорить о жизни, она использовала имя «Эфенелейаа» – жизнь-вечность-внутреннее-сущее. Теперь ясно?

– И да и нет. Да – потому, что я слышу тебя и воспринимаю твои аргументы. А нет – потому, что я отвергаю эту концепцию духа как надуманную, несуществующую, затрудняющую мышление. Ну хорошо, оставим это на время, предположим, что да. Хоть я и отвергаю самую основу, но в порядке дискуссии хочу уяснить, что следует из данной концепции.

– Принимаю твои соображения, быть может, потом я еще раз попытаюсь объяснить тебе понятие духа. Я согласна – оно трудное.

– Не трудное, а неверное и неприемлемое. Но я же говорю – да, чтобы наш разговор не затянулся до вечера. Буду считать вашу истину гипотезой. Продолжай, Ты собиралась перейти ко второму принципу.

Энге знаком согласилась подискутировать.

– Пусть будет так, как ты сказала. Мы, признавая Эфенелейаа, понимаем, что обитаем в Городе Жизни, который включает в себя все города иилане' и не только их. Разве ты не видишь справедливость и простоту этой мысли?

– Нет. Это следует еще доказать. Продолжай.

– Далее идет третий принцип. Он гласит, что Дух Жизни, Эфенелейаа высшая эйстаа в Городе Жизни, а мы – обитательницы его.

Приоткрыв мигательные мембраны, которыми Амбаласи отгораживалась от натиска схоластики, ученая спросила:

– И твои сестры верят во все это?

– Верят... Да они живут этим. Только принципы Угуненапсы и дают нам волю к жизни.

– Тогда продолжай. Значит, вы признаете себя жительницами города – это уже кое-что.

Энге ответила знаками, означавшими великую мудрость:

– Твой разум находит мои аргументы прежде, чем я успеваю их высказать.

– Конечно!

– Тогда слушай четвертый принцип. Узнавая высшую истину, мы приобретаем новую силу, потому что мы преданы чему-то большему, чем просто город.

– Неудивительно, что все эйстаа иилане' дружно ненавидят вас.

– Пятый принцип гласит, что сила истины требует нового видения, позволяющего наблюдателю заметить и то, что видят живые, и то, что скрыто от них под землей, – тайный, но истинный порядок бытия.

– Сомнительно. У меня уже голова кружится от усталости. Но ты говорила, что решение скрыто в седьмом принципе. Нельзя ли перейти прямо к нему?

– Он следует из шестого,

– Говори поскорее и покончим с этим наконец.

Амбаласи изменила позу: хвост ее уже начинал неметь. В глазах Энге вспыхнул огонек убежденности, и она уверенным жестом подняла большие пальцы.

– В шестом принципе Угуненапса учит нас, что все живые существа взаимосвязаны и поддерживают друг друга. Этот высший порядок стоит над всеми живыми существами, разумными или неразумными, и существует с яйца времен.

Амбаласи жестом засвидетельствовала недоумение.

– Для этого мне не нужна твоя Угуненапса. Это же сжатое определение экологии...

– Седьмой! – с энтузиазмом продолжала Энге, не заметив слов Амбаласи. Признавая и понимая этот порядок, верные Духу Жизни сестры способны и обязаны жить ради мира и торжества жизни. Здесь лежит решение проблем нашего города.

– Естественно – только ты слишком долго подбиралась к выводу. Ты хочешь сказать, что Дочери, согласные со словами Угуненапсы, готовы совместно работать, дабы утвердить основы жизни?

– Мы верим в это, мы знаем это, так мы и поступим! А теперь восьмой и последний...

– Избавь меня хотя бы от него. Оставь про запас на тот день, когда я переутомлюсь и мне потребуется источник вдохновения. Лучше объясни, каким образом следование седьмой заповеди спасет город?

– Пойдем, я покажу тебе. Когда мы поняли, куда Угуненапса нас ведет, то стали стараться найти способ воплощения седьмой заповеди в жизнь. Теперь все стремятся работать в Городе Жизни, от желающих нет отбоя. Одаренные талантами возглавляют ряды добровольцев. Всем нужны твои наставления, все хотят отпраздновать твое благополучное возвращение.

Выпрямившись, Амбаласи прошлась вдоль причала туда и обратно. Вечерний ветерок посвежел, близилось время сна. Обернувшись к Энге, она протянула к ней руку, соединив большие пальцы в знак того, что между ними находится важный вопрос.

– Ты правильно сказала, и это меня радует. Но я обрадуюсь еще больше, когда увижу систему в действии.

Но не дала ли Угуненапса в премудрости своей ответ еще на один важный вопрос, который я задавала тебе?

Энге ответила знаком тревожного отрицания.

– Увы, здесь даже она бессильна. Когда я вижу, как спасают город, радость наполняет меня. И меркнет, когда я думаю о смерти, ожидающей Дочерей Жизни.

Мы останемся здесь и состаримся, изучая мудрость Угуненапсы.

– Состаритесь и умрете – и всему придет конец.

– Всему, – мрачно отозвалась Энге. Поежившись, словно от холодного ветра, она протянула вперед ладони и усилием воли заставила зеленую кожу порозоветь в знаке надежды. – Но я не прекращу попыток отыскать выход и из этого тупика. Он должен существовать. И я признаю, что пока не способна его найти. Ведь выход есть, правда, великая Амбаласи?

Та промолчала, не желая огорчать Энге. А потом отвернулась и принялась разглядывать небо и воду. Но вечерний свет заставлял помнить о смерти.

Вейнте' о смерти не думала. И о жизни тоже. Она просто существовала. Ловила рыбу, когда чувствовала голод, пила из родника, когда хотелось пить. Бездумное и бесцельное существование устраивало ее. Но иногда приходили воспоминания – и тогда Вейнте1 теряла покой и, охваченная эмоциями, начинала щелкать зубами.

Ей не нравилось это.

Лучше было не вспоминать. И вообще не думать.

Глава восьмая

Janasso to tundri hugalatta,

ensi to tharmanni – foci er

suas tharm, so et ho/a likiz modia.

Смотри на лес, а не на звезды -

Не то глазом не успеешь моргнуть,

Как твой тхарм окажется на небе.

Пословица тану

Когда жара стала невыносимой, Керрик велел сделать привал.

– Рано, – недовольно буркнул Харл.

Шло уже шестнадцатое лето его жизни, и он уже был больше охотником, чем ребенком.

– Для тебя да. Но мы переждем здесь жару и пойдем дальше, когда станет прохладнее. Если сильный охотник не хочет ждать, он может разведать тропу. Быть может, твое копье найдет свежее мясо.

Харл обрадованно бросил шесты травоиса на землю и схватил копье. Но Керрик остановил его.

– Возьми стреляющую палку.

– Она не для охоты.

– Она для мургу. Возьми.

Харл молча подчинился. Керрик обернулся к Армун, устало привалившейся спиной к дереву.

– Надо было нам остановиться раньше, – сказал он.

– Нет, все в порядке. Когда я иду, то не чувствую усталости.

Даррас отдала младенца матери. Армун приложила дочку к груди. Подобные домашние сцены и отсутствие внимания к своей персоне не нравились Арнхвиту, и он потянул Керрика за руку.

– Я хочу на охоту. С Харлом. Мое копье жаждет крови зверя.

Керрик улыбнулся.

– Я слышу речь не мальчика, но мужа. Должно быть, ты наслушался Ортнара.

И он посмотрел на тропу, которой они только что пришли. Никого. Хромой охотник всегда отставал – он не мог идти быстро. А сегодняшний переход оказался слишком долгим.

Керрик взял у Даррас кусок копченого мяса, опустился на землю и принялся жевать. Арнхвит уселся рядом – при виде еды он забыл про охоту.

Они уже почти покончили с едой, когда за деревьями мелькнуло что-то. Керрик потянулся к хесотсану. Арнхвит расхохотался.

– Там Ортнар, смотри не подстрели его.

– Не подстрелю. Просто глаз мой не так остр, как у могучего маленького охотника.

Весь взмокший, Ортнар медленно подошел, волоча мертвую ногу. Даррас поспешила к нему с тыквой, полной воды. Ортнар напился и, прислонившись к стволу дерева, сполз вниз.

– Рано остановились, – проговорил он.

– Армун быстро устает. Двинемся попозже, как только станет прохладнее.

– Возьми-ка свою стреляющую палку, – спокойно сказал Ортнар. – Там прячется зверь, он уже давно крадется за мной.

– Иди сюда, Арнхвит, – так же спокойно позвала Армун. – И ты, Даррас. Брось все, двигайся медленно.

Девочка задрожала, но подчинилась. Керрик шагнул в сторону и стал вглядываться в чащу.

Внезапно раздался треск – и огромное существо в белых и зеленых пятнах выскочило прямо на него.

Он вскинул хесотсан, тварь завизжала во всю глотку, яростно оскалив зубы. Керрик сжал оружие – но мараг несся вперед – сжал еще раз... И огромный мараг, выше человеческого роста, – рухнул к ногам Керрика.

В воздухе что-то мелькнуло – и крошечное копье Арнхвита воткнулось в тушу.

– Отлично, великий охотник, – проговорил Ортнар с непривычной улыбкой на лице. – Ты убил его.

Арнхвит боязливо подошел – огромная тварь внушала опасения – нагнулся и вытащил копье.

– А кто это?

– Мараг. – Ортнар сплюнул на труп. – Видишь, какие зубы. Хищник.

– Значит, не он съест нас, а мы его.

– Они невкусные, просто отрава.

– Ну тогда я у него хвост отрежу.

Ортнар усмехнулся.

– Хвост побольше тебя будет. Лучше отрежь коготь с задней лапы. Повесишь на шею рядом с ножом – чтобы все видели.

– Не прячется ли где-то второй? – спросила Армун.

Держа на руках младенца, она встала и отошла подальше. От трупа воняло.

– Не думаю, – ответил Ортнар. – Я видел таких, они всегда охотятся в одиночку. Должно быть, их запах отпугивает других мургу.

– И меня тоже, – проговорил Керрик, подходя к Армун и детям.

Ортнар остался на месте, держа копье наготове и глядя, как Арнхвит возится у туши. В это время вернулся Харл и стал с восхищением осматривать убитого марага.

– Дичи нет. Наверное, этот мараг распугал. Рядом большая тропа. На ней колеи травоисов.

– Свежие? – с надеждой спросила Армун.

– Старые, совсем заросшие. Я их с трудом разглядел.

Достав кремниевый нож, Харл принялся помогать перемазавшемуся в крови мальчику отпиливать коготь.

На этот раз они шли медленнее. Несмотря на протесты Ортнара, Керрик настоял, чтобы вооруженный хесотсаном Харл держался рядом с ним. Керрик шел впереди с остальными, охраняя их от диких зверей.

Восемь суток они шли по следу, оставленному ушедшими на север саммадами. Однажды Харл догнал Керрика.

– Что случилось? – спросил Керрик, поднимая хесотсан.

– Ничего. Просто Ортнар велел сказать, что мы проскочили нужную тропу. Это недалеко.

Когда они подошли, Ортнар стоял, опираясь на копье.

Он гордо показал на сломанную ветку, едва заметную среди других ветвей.

– Моя метка, с прошлого раза осталась. Нам сюда.

Ортнар пошел первым, остальным пришлось умерить шаг. Идти было недалеко – вдоль невысокого гребня, через мелкий ручей. С вершины холма открывался вид на океан, спокойные воды неторопливой реки, высокий тростник, стаи птиц... Неподалеку от берега – остров.

– А за ним пролив шире этой реки и гряда островов, отделяющая его от океана, – сказал Ортнар.

– Разобьем стоянку с этой стороны острова, среди деревьев, чтобы не заметили с океана. Придется поискать бревна для плота. Если успеем переправимся еще до темноты.

– А здесь лучше, чем на Круглом озере, – сказала Армун. – Я думаю, тут мы будем в безопасности.

Подальше от всяких мургу.

Прекрасно понимая, что она имеет в виду, Керрик сделал вид, что не обратил на ее слова никакого внимания. Конечно, ей хорошо вдали от самцов иилане'. А ему? Он уже чувствовал, что ему не хватает их богатой речи, жестов, смысла которых нельзя передать на марбаке. Они были частью его самого, и их отсутствие угнетало его.

– А хорошая ли здесь охота? – поинтересовался Арнхвит.

– Отличная, – ответил Ортнар. – Иди помоги Харлу собирать дерево для плота.

Лето выдалось сухим и жарким. Вода в большой реке опустилась. Заливные луга, затоплявшиеся весной и зимой, покрылись высокой сочной травой. Почти скрываясь в ней, бродили пасущиеся олени. Добравшиеся до края обрыва над долиной саммады с восторгом разглядывали мирную картину.

Тану разбрелись и принялись ставить шатры в тени под деревьями. Когда стемнело и все насытились, саммадары по одному потянулись к костру Херилака. Сейчас он не считался их вождем – ведь войны не было, но саммады шли вместе, и Херилак вел их.

– Тощают мастодонты, – начал Хар-Хавола, – надо бы остаться здесь, пусть попасутся. Я так и сделаю.

– Главное не мастодонты, а охота, – заявил Херилак, вызвав бурное одобрение. – Я устал от этих мургу.

Мне надоело их убивать. И хоть среди них попадаются вкусные, с оленем все равно не сравнить. Все видели луга. Нам нужны шкуры, ведь вы ходите в харадисе вместо теплых шкур, как саску.

– Летом в шкурах жарко, – рассудительно произнес Келлиманс, как обычно не склонный к шуткам и лишенный воображения.

– Конечно, – согласился Херилак. – Но здесь хорошая охота. Наступит зима, и может случиться, что нам придется уходить на север. Все может случиться. Мой саммад собирается поохотиться здесь. А потом пойдем дальше.

Среди всеобщего одобрения несогласных голосов не послышалось. Слушавшие разговор женщины тоже были согласны.

Здесь все кругом казалось знакомым, и повсюду было столько привычной тану еды, о которой уже успели забыть: корневища, ягоды, грибы, клубни знай только, какое растение выкапывать. Некоторые девочки ни разу в жизни не делали этого. Их надо было научить. Очень удачное место для стоянки.

Меррис радовалась вместе со всеми. Однако не все были счастливы...

– Он тебя наверное побил, если ты ревешь, – сказала она молодой женщине. – Не позволяй охотнику так обращаться с тобой. Возьми палку и дай сдачи.

Если он сильнее – отлупи, когда уснет.

– Нет, ничего подобного, – со слезами на глазах возразила Малаген. Как все саску, она была тоньше и ниже тану, оливковая кожа и темные глаза выделяли ее среди светловолосых и белолицых женщин тану. – Невасфар добр ко мне, поэтому я и ушла с ним. Я дура наверное, потому и реву.

– Вовсе ты не дура. Просто тебе не хватает друзей, твоего саммада. Мы ведь и говорим по-другому.

– Я учусь.

– Молодец. А вот я так и не запомнила ни одного слова саску.

– Наша речь называется сесек. И ты ошибаешься, ведь ты только что говорила про тагассо, а это наше слово.

– Потому что тагассо – вкусная еда, приятно вспомнить.

– У меня есть немного сухих зерен – могу сварить для тебя.

– Прибереги, самой понадобится. Утром тебе многое придется делать впервые. Будем собирать ягоды для эккотаца. Вкусно, тебе понравится.

Женщина саску была невысока ростом, как дети Меррис, когда они были подростками. Ей хотелось погладить бедняжку по голове. Нельзя – ведь она взрослая женщина. Малаген успокоилась.

Меррис неторопливо пошла между костров, желая побыть в одиночестве. А может, наоборот, ей не хотелось быть одной, и это ее тревожило. Дочери выросли и покинули ее. Солед погибла в городе мургу, вторая, Милде, со своим охотником кочует где-то с саммадом Сорли. Никто не знал, что с ними, ведь тогда они ушли на север, а остальные бежали на запад. Может быть, Милде жива. А вот ее собственный охотник, Улфадан, погиб. Она знала, что тану не оплакивают мертвых, знала, что тхарм каждого охотника по заслугам обретает место на небе.

Взглянув на усыпанное звездами небо, потом на костры, она вздохнула. Живой охотник лучше его тхарма в небесах. Впрочем, она женщина сильная... И одинокая.

– Не уходи далеко от костров, – раздался голос у огня, – здесь повсюду мургу.

Она покосилась на караульщика.

– Илгет, я убила мургу больше, чем ты видел. Обрати свою стреляющую палку в сторону леса, а я сама о себе позабочусь,

Спали саммады, горели костры. Караульщики наблюдали за лесом. Вокруг трещали кусты, слышались крики животных. Все как обычно. Без стреляющих палок нечего и думать о здешних южных краях. Только крошечные смертоносные шипы могли убивать огромных мургу, охотившихся в лесу.

Вопли зверей в лесу разбудили задремавшего Херилака. Через откинутый полог шатра он взглянул на звездное небо. Что-то жужжало над ухом охотник шлепнул себя по щеке и раздавил какое-то насекомое.

Завтра будет хорошая охота. Но оставаться здесь долго Херилак не хотел. Где-то в дальних краях живет Керрик, его надо отыскать. Потому-то Херилак так внимательно приглядывался к тропе, следя за каждым ее ответвлением. В мире много саммадов, глядишь, кто-нибудь да слышал про Керрика. Вот они поохотятся, вот отъедятся мастодонты – ив путь.

Яркая вспышка пересекла небо, погасла. Еще один тхарм... «Не Керрика, подумал Херилак, – нет, не Керрика».

Глава девятая

Enge hantehei, ate' emboke'na

iirubushei kaksheise', he'avahei;

hevai'ihei, kaksheinte,

enpeleiuu asahen enge.

Оставить отцовскую любовь ради холодных

Объятии моря – вот первое горе жизни,

А первая радость – подруги,

Что ожидают тебя.

Апофегма иилане'

Здесь, за волнами прибоя, было так хорошо.

Вейнте' плыла, подняв голову над водой. Океанские волны вздымались, опадали и устремлялись к берегу, обрушиваясь на песок белой пеной. С гребней она видела берег, зеленую стену джунглей и темнеющие вдали горы.

Видела ли она их раньше? Вейнте' не помнила, да это и неважно. Приподняв носовые клапаны, она фыркнула, вдохнула поглубже и, прикрыв прозрачными мембранами глаза, скользнула вниз, в прозрачные глубины.

Она погружалась все глубже и глубже, пока вокруг не стало темно. Лишь поверхность воды как серебряное небо качалась высоко над головой. Она отлично плавала – и теперь словно стала частицей подводного мира. Прямо под ней колыхались водоросли. Среди них прятались крошечные рыбки, которых она спугнула своим приближением. Вейнте' не обратила на них внимания. Над головой проплывала стая рыб покрупнее, пестрых и плоских, переливавшихся в воде всеми цветами радуги. Вейнте' устремилась в сторону косяка, изо всех сил работая лапами и хвостом.

Впереди вниз метнулись какие-то темные силуэты – рыбу заметила не только она. Вейнте' шарахнулась в сторону. Ей уже приходилось встречаться с крупными хищниками и спасаться от них на берегу. Неужели опять? Нет, темные силуэты были поменьше, их было много, и в очертаниях фигур чудилось что-то знакомое, Она так долго пробыла вне времени, лишь обозревая окружающее, но не осмысливая его, что не сразу узнала их. Неподвижно замерев в воде и тихонько пуская пузыри из ноздрей, она ожидала их приближения. И только когда вся стайка оказалась совсем близко, Вейнте' осознала, что видит иилане'.

От долгого пребывания под водой у нее заболела грудь и потемнело в глазах – и она быстро устремилась наверх. Вейнте' была потрясена видом невесть откуда взявшихся иилане'. Туман, так долго укрывавший ее праздное сознание, рассеялся. Целое эфенбуру молодняка в океане... Конечно же они из города – откуда же еще взяться здесь элининйил? Но молодняк обычно держится у родильных пляжей... И тут она заметила в них нечто странное: слишком уж велики были они для элининйил, даже собирающихся выйти на сушу. Перед ней были взрослые иилане'. Но что они здесь делают?

На поверхности появилась голова, за ней другая, третья... Они увидели ее. Не раздумывая, Вейнте' повернула к берегу – подальше от чужаков. Пенистая волна вынесла ее на мелководье, и Вейнте' побрела к знакомому берегу. Выбравшись на сушу, она остановилась, глядя на деревья и болото. Что она делает? Что хочет делать? Она пытается убежать от них?

Непривычные вопросы, непривычные мысли. Она чувствовала какую-то вялость, двигаться не хотелось. В жизни ей не приходилось отступать, бежать от трудностей. Так почему же она вдруг изменила себе? Только что она стояла, сгорбившись и опустив руки, но, когда она обернулась к морю, голова ее высоко поднялась и спина гордо выпрямилась. Темные фигуры брели к берегу среди волн, и она медленно пошла им навстречу и встала у края песка.

Иилане', шедшие впереди, остановились по колено в воде, открыв рты и удивленно глядя на незнакомку. Она оглядела их. Совсем взрослые фарги. Они стояли молча, не шевелясь.

– Кто вы? Что вы здесь делаете? – спросила Вейнте'.

Ближайшая фарги попятилась. Одновременно она выставила вперед ладони, по которым побежали цвета, складываясь в простейший узор.

«Вместе, – говорила она. – Вместе». И ни одного звука.

Вейнте' машинально ответила тем же жестом. Она не делала его с того самого дня, когда впервые вышла из воды много лет назад. И теперь с трудом припомнила его истинный смысл. Ну конечно, это просто знак приязни, жест обращения эфенселе к эфенселе в море.

«Вместе».

Фарги повыше ростом выступила вперед, грубо толкнув говорившую, так что та чуть не упала.

– Делай... что я говорю... делай это.

Примитивные жесты, грубые звуки, к тому же едва разборчивые. Кто эти существа? И что они здесь делают?

Но размышления Вейнте' разогнал внезапно нахлынувший гнев – чувство, которого она давно не испытывала на этом пустынном берегу. Гребень Вейнте' покраснел, и, раздув ноздри, она завопила:

– Что это за фарги такая? Что за червяк встал на задние лапы и командует мною?

Слова вылетели неожиданно для нее самой. Фарги озадаченно открыла рот, ничего не понимая в такой скороговорке. Заметив это, Вейнте' заговорила снова, неторопливо и просто.

– Молчание. Ты – малая, я – большая. Я командую. Скажи имя.

Фразу пришлось повторить с помощью движений рук и окраски ладоней, и тогда ее поняли.

– Великреи, – произнесла фарги.

Вейнте' с удовольствием заметила, что плечи ее опустились, а спина сгорбилась в знак подчинения. Как и следовало.

– Садись. На песок. Говори, – распорядилась Вейнте', усаживаясь на хвост.

Фарги покорно шагнула вперед, сложив руки в знак благодарности. То-то же. Только что пыталась орать, а теперь благодарит за приказы. Из моря нерешительно вышли остальные и окружили Вейнте', широко раскрыв глаза и рты. Знакомая компания... Вейнте' начала понимать, кто они и откуда.

Это было хорошо, потому что Великреи ничего толком объяснить не могла. С ней приходилось говорить лишь потому, что она одна была здесь иилане'. Остальные в сущности ничем не отличались от переростков – элининйил, так и не достигших зрелости. Даже имен, похоже, ни у кого не было. Общались они, прибегая к простейшим движениям и цветам: тем словам, которым учит море, и лишь изредка, чтобы выразиться яснее, издавали какие-то хриплые звуки.

Днем они ловят рыбу, объяснила наконец Великреи.

Ночью спят на берегу. Откуда пришли? Из города – это она знала. Где он находится? Когда до Великреи дошел смысл вопроса, она поглядела на пустынный океан и махнула в сторону севера. Ничего более ей добавить не удалось. Дальнейшие расспросы не дали никаких результатов. Вейнте' поняла, что возможности Великреи исчерпаны. Довольно. Она и так знает, кто перед него.

Отверженные. Те, кто не вышел на берег родильных пляжей, те, кто ушел в океан. Они жили в теплой воде и росли. И, созрев, оставили море, физически вполне способные жить на земле, отыскать дорогу от пляжа в город. Чтобы город их принял, кормил и поглотил.

Так могло быть. Жизнь иилане1 во всех городах была одинаковой. Вейнте' убедилась в этом, посещая разные города. В каждом городе трудолюбивые иилане' занимались разнообразными делами, фарги прислуживали им. Над всеми царила эйстаа, нижайшими были суетливые фарги. Повсюду они были похожи друг на друга, как водяные плоды. Безликие, безымянные, они толпились на улицах, стараясь высмотреть все, представляющее хоть какой-нибудь интерес.

Впрочем, не всегда безликие. Умные и способные учились говорить и старательно совершенствовали речь, пока не становились иилане' говорящими. А потом занимали в городе свое – не всегда высокое, но жизненно важное – место. Те, кто оказывался поспособнее, поднимались выше, иилане'-ученые брали их в ученицы, чтобы фарги овладевали разными ремеслами, продвигались, совершенствовали свое умение. Ведь каждая эйстаа тоже когда-то вышла на берег из моря, так что не было предела высотам, которых могла достичь фарги.

Ну а те, неспособные, кому не по силам уразуметь скороговорку приказов иилане'? Те, кто так и остался йилейбе – неспособными к речи? Те, молчаливые, что всегда держались в толпе с краю, прячась от мудрых слов, а не идя им навстречу? Одинаковые, неразличимые, они были обречены вечно оставаться за рамками существования иилане'. Просто ели, пили и жили ведь город давал жизнь всякому.

Но если город принимал способных, он должен был отвергать тех, кто лишен всяких способностей. Это неизбежно, И никогда не исчезнут они, державшиеся с самого края, кого в последнюю очередь кормят, кто получает остатки и отбросы. Те, кто целыми днями шатается, открыв рот. Они-то и есть нижайшие, и хорошо, если они понимают это. День за днем их отталкивали и прогоняли, и, оказавшись вдали от водоворота жизни, неудачницы все больше времени проводили на пустынных берегах и приходили в город только, чтобы поесть.

Они опять начали ловить рыбу – хоть это они умели делать. И, возвращаясь в город, встречали одни унижения и не понимали этого. Возвращались все реже и реже и наконец перестали приходить. Жестоко – нет, это естественный отбор. И нечего хулить или хвалить этот процесс. Он существует и все.

Вейнте' оглядела ничего не понимающие лица. Они так стремились понимать – и были обречены на пожизненное незнание. Город не отвергал их – город не мог так поступить. Они сами себя отвергли. Конечно, многие из них погибли вдали от города. Чаще спящими, от зубов ночных тварей. Так что перед ней были не нижайшие из низших, а живые покойницы.

Вейнте' вдруг ощутила странное родство с ними, потому что тоже была отверженной и живой. Еще раз оглядев добродушные физиономии, она обратилась к несчастным с жестом тепла и мира, с простейшим из простых знаком:

– Вместе.

– Неужели Дочери наконец научились вместе работать... в мире и согласии, как предписано Угуненапсой? – недоверчиво спросила Амбаласи.

Энге ответила утвердительным жестом.

– Угуненапса выражалась не совсем так, но мы учимся понимать указания мудрой Угуненапсы и использовать их в повседневной жизни.

– Желаю видеть результат.

– Это возможно – и немедленно. Я думаю, лучше подойдет приготовление пищи. И для жизни необходимо, и требует сотрудничества.

– А вы не зазвали опять сорогетсо? – последовал полный мрачной подозрительности вопрос.

Энге мгновенно ответила резким отрицательным жестом.

– Сорогетсо больше не приходили в наш город.

– Это половина проблемы. А из города к ним теперь никто не ходит?

– Приказы твои двусмысленны...

– Мои приказы всегда ясны, однако злодейка Нинпередапса, которую вы упорно зовете Фар', все-таки явилась туда со своими приспешницами в проповедническом пыле.

– И ее жестоко покусали, ты знаешь сама, ведь ты перевязывала ей раны. Она еще лежит – до сих пор не оправилась – и все ее последовательницы сидят возле нее.

– Да будет ее выздоровление медленным, – недоброжелательно отозвалась Амбаласи и показала на гигантского угря, слабо дергавшегося на берегу. Их по-прежнему много?

– Да. Река так и кишит ими. А теперь смотри – и увидишь превосходный пример, как трудятся все, осененные духом Угуненапсы.

– Дочери Проволочки действительно за работой!

Немею от изумления.

– Заметь, что распоряжается ими Сатсат, бывшая со мной в Алпеасаке. Работницы выбрали ее старшей – за все страдания, которые она вынесла за свою веру, и за стойкость перед лицом всяких бед.

– Ну, выбирая старшую, я руководствовалась бы иными соображениями...

– Как известно мудрой Амбаласи, руководить подобным бездумным занятием способна почти каждая сколько-нибудь разумная иилане'. Все мы равны во вдохновленном Угуненапсой сотрудничестве, и направлять труды других великая честь. Сатсат заслуживает двойного одобрения – она организовала работу так, что все трудятся в равной мере, в едином порыве. А когда с делами будет покончено, надеюсь, что сегодня еще хватит времени обсудить с нею в подробностях принципы Угуненапсы. Сегодня Сатсат расскажет о восьмом... Ты еще не слыхала об этом. Видишь, они остановились послушать. Тебе повезло.

Амбаласи возвела глаза к небу в знаке благодарности за редкую удачу,

– А не было ли мое везение организовано тобою?

– Амбаласи все видит, все знает. Я говорила им, что приведу тебя и что ты будешь рада услышать о восьмом принципе. Мне ведь не удалось изложить его тебе.

Спасения из подстроенной ловушки не было. Амбаласи с ворчанием опустилась на хвост.

– Есть время послушать, я устала. Но недолго.

Сатсат вскарабкалась на один из чанов с энзимами и, как только Энге дала ей разрешающий знак, заговорила:

– Восьмой и последний принцип во всей своей очевидности направляет тех, кто принял слова Угуненапсы. Принцип этот гласит, что Дочери Жизни должны помогать всякой иилане' познать Дух Жизни и найти путь к благочестивой жизни. Подумайте о глубоком смысле такого короткого и такого ясного изречения.

Мы, знающие сей путь, должны помогать остальным, чтобы заблуждающиеся и непонимающие могли им следовать. Но, когда ты постигла эту истину, возникают два весьма важных вопроса. Во-первых, как делать это на виду у тех, кто желает нашей смерти, потому что мы верим в Угуненапсу, и второй как мы можем достичь гармонии и мира, если живем, убивая других? Не следует ли нам прекратить есть, чтобы не убивать живые существа, что питают нас своей плотью?

Она умолкла, потому что Амбаласи встала и, подойдя к чану с энзимами, с удовольствием отправила в рот кусок рыбы.

– К вечеру освободите его. Благодарю за информацию о восьмом принципе, мне необходимо уйти.

– Благодарю тебя за присутствие, Амбаласи. Возможно, ты желаешь услышать мои комментарии...

– Отвечаю кратко. Нет. Все восемь принципов поняты мною. Применение седьмого очевидно. Я ухожу.

Повернувшись, Амбаласи поманила к себе Энге.

– Я довольна. Твои Дочери при всем их невысоком интеллекте и склонности к дискуссиям вполне способны выполнять работу, доступную фарги. Теперь я должна отправиться вверх по реке. Меня не будет несколько дней, и, если город будет все это время отлично работать, мое удовольствие приумножится.

– Воистину город Амбаласокеи – город премудрой Амбаласи. Ты дала жизнь и ему, и нам. Мы рады лелеять-беречь твой дар.

– Хорошо сказано. Моя помощница Сетессеи уже ждет меня возле урукето. Мы отплываем. Предвкушаю чудеса, которые увижу по возвращении.

Опустив увесистый контейнер, Сетессеи помогла Амбаласи подняться на широкую спину урукето, потом махнула Элем, выглядывавшей из плавника.

– Ты проинструктировала ее? – спросила Амбаласи.

– Как ты велела. Сначала мы идем к пляжу у озера, там одна из экипажа дожидается нас с лодкой.

– А лодка хоть получше, чем в тот раз?

– Та же самая. Но теперь она куда спокойнее.

Путешествие было недолгим, и переправа в лодке на берег не принесла тех неприятностей, которых ждала Амбаласи. Бурча, она выбралась на пляж и поманила к себе Сетессеи.

– Возьми контейнер – и за мной. А ты жди нас в лодке.

Знакомой тропой они добрались до острова посреди протоки, где жили сорогетсо. Приблизившись к мосту, они увидели пробирающуюся по нему фигурку.

– Начинаем, – проговорила Амбаласи, – открывай контейнер.

В покорном жесте Сетессеи была заметна тревога.

Поставив контейнер на землю, она открььла его, вынула хесотсан и протянула Амбаласи.

– Неуверенность и страх, – показала она руками.

– Вся ответственность как всегда на мне, – с мрачной решимостью ответила Амбаласи. – Приходится это делать. Иначе ничего не выйдет.

Маленькая Мооравиис доверчиво спешила навстречу – она была не знакома с оружием иилане'.

Она остановилась, приветливо взмахнула руками.

Подняв оружие, Амбаласи прицелилась. И выстрелила.

Сорогетсо пошатнулась и рухнула на землю.

Глава десятая

Позади! – вскрикнула Сетессеи. – Берегись!

Амбаласи обернулась и увидела самца, с яростным воплем приближавшегося к ней. Из хесотсана не промахнешься только вблизи, и она спокойно ждала, пока тот подойдет поближе. Оружие щелкнуло – и он ничком упал в кусты.

– Это Еассасиви? – спросила ученая.

Сетессеи подошла к телу и перевернула его на спину.

– Он.

– Хорошо. Пойдем искать остальных.

Важно не упустить ни одного.

– Я очень боюсь...

– А я нет. Ты говоришь как сильная ученая или как слабая фарги?

– Но влияние метаболизма... Я не уверена...

– Напрасно. Ты же видела ступню, которую я вырастила из генетических препаратов иилане'. В генетической совместимости нельзя сомневаться. Эффективность и безопасность наркотика доказаны. Я и тебе его вводила, когда ты вызвалась.

– С большой неохотой: чтобы ты не опробовала его на себе.

– Нет жертвы, которую нельзя принести ради прогресса науки. Ты пришла в себя, значит, и они придут.

Измененная железа этого оружия вырабатывает усыпляющее вещество, а не яд. И когда я введу прекращающее действие наркотика средство, они очнутся. А теперь бери контейнер – и живо вперед. Нужно действовать без промедления.

По дороге к острову они наткнулись на парочку сорогетсо и тоже ввели им наркотик. Перебравшись по мосту, они зашли в лес глубже, чем осмеливались до сих пор. Всех встречавшихся усыпляли. Тех, кто пытался спастись бегством, доставали выстрелом в спину.

Амбаласи остановилась, чтобы вновь заполнить оружие шипами.

Ученые впервые вступили на ту часть острова, куда вход им был строго-настрого запрещен. Они перебрались по древесному мосту, которого прежде не видели, и отправились по хорошо утоптанной тропе. Выглянув из тени деревьев на песчаный бережок, они увидели весьма интересную картину.

В теплой воде, положив голову на берег, нежился вялый самец. Возле него сидела маленькая самочка со сложенной из большого листа чашечкой, в которой серебрились рыбешки.

Родильный пляж и нянька, приглядывающая за беспомощным, вынашивающим яйца самцом. Но с одной лишь разницей. Когда самец закончил неторопливо жевать, он открыл глаза и поднял над водой руку.

– Еще.

Сетессеи отреагировала жестами удивления и смятения. Изумленная Амбаласи отпрянула. Этого не могло быть – однако же...

Сетессеи с ужасом посмотрела на Амбаласи.

– Огромная важность! – объявила она. – Нужна ли Амбаласи поддержка и помощь?

Но Амбаласи уже пришла в себя.

– Тихо, дура! Увидела – теперь думай. Или ты не понимаешь, что это? Теперь мне стали ясны некоторые моменты в биологии сорогетсо. Сила самцов и их явное равенство с самками. Вот – видишь? Естественная изменчивость? Сомневаюсь. Здесь явно наличие тайных разработок. Естественные мутации не могли привести именно к этому следствию.

– Смиренно прошу пояснения.

– Сама смотри. Самец в сознании. А это значит, что все самцы живут долго. Вспомни – если ты только знала об этом, – что из-за неспособности выйти из оцепенения каждый третий самец погибает после рождения молодняка. Но это же не обязательно...

Амбаласи погрузилась в размышления, обдумывая выводы из подобного положения дел. Она очнулась, лишь когда самец съел всю рыбу и нянька собралась уйти.

Когда сорогетсо пересекла пляж и вошла в лес, Амбаласи выстрелила ей вслед – та упала. У воды раздались недоумевающие возгласы.

– Слушай внимательно, – распорядилась Амбаласи. – Оставь здесь контейнер – вернемся потом.

Крайне необходимо, чтобы в тот момент, когда я подстрелю самца, ты была рядом – иначе он захлебнется.

Ступай.

Они едва слышно пересекли пляж, и, когда подошли к самцу, тот что-то вопросительно пробурчал с закрытыми глазами. Амбаласи выстрелила прямо в пропитанный кровеносными сосудами гребень – и голова поникла.

Сетессеи была тут как тут и подхватила самца за плечи.

Он оказался таким тяжелым, что она не смогла сдвинуть его с места и уселась рядом, поддерживая его голову над водой.

– Держи его, пока я не вернусь, – приказала Амбаласи и отправилась обратно за контейнером.

Из него она достала живой плащ. Он был большим и теплым на ощупь. Вернувшись, она помогла Сетессеи вытащить самца на песок и осторожно закутала его.

– Так, – проговорила она, устало потирая спину. – Молодняк в безопасности. Изменения температуры тела ему противопоказаны. Плащ вместо теплой воды. А теперь бери хесотсан и ищи, не пропустили ли мы кого-нибудь из сорогетсо. Потом вернешься ко мне.

Ступай.

Помощница удалилась, Амбаласи нагнулась и приподняла плащ у ног самца. Легким прикосновением она раздвинула его вздувшуюся сумку и заглянула внутрь.

– Вот как! – Она с изумлением откинулась на хвост. – Объяснение в наблюдении. Четверо маленьких, может быть, даже пятеро. А у нас обычно от пятнадцати до тридцати яиц... Требуется время для размышлений. – В озере что-то плеснуло, и она заметила крошечные головки, вынырнувшие на поверхность – и мгновенно вновь попрятавшиеся в воду. – Новая причина для размышлений. В воде уже плещется эфенбуру. Что с ними делать?

Она еще размышляла, когда вернулась Сетессеи.

Амбаласи так погрузилась в раздумье, что не сразу пришла в себя. Наконец она заморгала и повернулась к помощнице.

– Пять яиц – не тридцать – вот и вся разница. В количестве их, только в количестве.

– Требуется объяснение. Понимание-постижение отсутствуют.

– Причина – выживание вида. Наши самцы не знают, что однократного пребывания на пляжах достаточно для сохранения рода иилане'. Какая разница, живы они или мертвы, если проклюнулось тридцать малышей?

Так ведь? А у сорогетсо яиц всего четыре или пять.

Чтобы догнать нас, им приходится выходить на пляжи раз шесть или семь. Так стоит ли удивляться, что они в сознании? Они должны выживать и опять возвращаться на пляжи. И по этой причине они обрели социальное равенство с самками, и даже превосходство над ними.

Но над этим еще надо подумать... – Наконец Амбаласи заметила терпеливо застывшую перед ней Сетессеи. – Ты хорошо поискала? Никто не спрятался?

– Никто. Я еще раз как следует проверю, но я уверена, что мы усыпили всех.

– Великолепно. Тогда немедленно возвращайся к лодке. Я потихоньку пойду за тобой. Вместе с той, что ждет у лодки, начинайте носить сорогетсо на берег. Я пойду к урукето и пришлю вам помощниц. Но сперва проинструктирую капитана. Она с радостью поможет, когда я объясню ей, в чем дело.

...Элем не только не выразила удовольствия, она была попросту потрясена.

– Не понимаю, – едва выговорила она, не в силах шевельнуться от удивления. – Сорогетсо необходимо увезти отсюда? Зачем это им понадобилось?

– Не им, а мне. В настоящий момент все они лежат без сознания, так что их согласия и не требуется.

– Без сознания...

– Элем! Путаница в твоей голове и неспособность к пониманию уже начинают мне досаждать. Объясняю подробно. Всех сорогетсо необходимо увезти отсюда.

Прикажи своим иилане' пойти на берег, погрузить сорогетсо в лодку, доставить на урукето и осторожно перенести в камеру. Поняла? Хорошо. Когда все они будут на борту, мы отвезем их вверх по реке – там я нашла место, где они смогут жить без вмешательства иилане', как часть естественной экосистемы.

– Но, великая Амбаласи, необходимы дальнейшие пояснения. Разве не является их переселение из естественного обиталища нарушением экологического равновесия?

– Нет. Во-первых, я сомневаюсь, что это место естественно для них. А что уже было когда-то сделано, всегда можно повторить. Но главное то, что отныне они будут далеко от этих Дочерей Раскола. Твои товарки уже успели причинить им много зла. Это более не повторится. Есть ли еще вопросы?

– Много...

– Тогда сформулируй их, пока сорогетсо будут доставлять на урукето. Это мой приказ. Ты повинуешься?

Мгновение поколебавшись, Элем сомкнула большие пальцы в знак преклонения перед высшим авторитетом, а потом отвернулась, чтобы отдать распоряжения – иилане', стоявшей на плавнике.

Дисциплинированный экипаж урукето, с усердием повинующийся седьмому принципу Угуненапсы, не стал протестовать. Пока шла погрузка, Амбаласи и Сетессеи еще раз прочесали остров и примыкавшие к нему места, где частенько бывали сорогетсо, но никого не обнаружили. Значит, все.

Когда погрузили последнее обмякшее тело, Амбаласи велела еще прочесать все окрестности, чтобы ничего принадлежащее сорогетсо не осталось на берегу. Собрали и принесли на урукето тыквы для воды, клеточки со смертельно ядовитыми пауками, яркие камешки в плетеных сумках и прочие предметы неизвестного назначения. Оставили только гнезда из сухой травы, в которых сорогетсо спали, – их не стоило труда соорудить вновь.

День уже клонился к вечеру, когда урукето, отойдя от отмели, следом за кувыркавшимися в воде энтиисенатами направился вверх по течению. Стоя на плавнике, Амбаласи наслаждалась отдыхом от дневных трудов.

Сложная операция прошла успешно.

Услышав звук, требовавший внимания, Амбаласи обернулась и увидела перед собою капитана.

– Отлично, Элем, – сказала Амбаласи. – Сделан крупный вклад в будущее процветание этих простодушных созданий.

– И как долго они пробудут в таком состоянии?

– Как только я сделаю инъекцию, они проснутся.

Не бойся, мы не обидим их. Теперь мне требуется информация. Что ты думаешь делать ночью? Оставишь урукето дремать до рассвета на мелководье?

– Как обычно на реке.

– Отлично. Тогда на заре пусть меня разбудят, и с помощью Сетессеи я сама поведу урукето. Никто из вас не должен приближаться ко мне и подниматься на плавник.

– Я не понимаю.

Амбаласи сделала жест досады.

– Я думала, что объясняюсь достаточно ясно. Под моим руководством Сетессеи поведет урукето туда, где мы высадимся. И поскольку берега реки ничем не отличаются друг от друга, особенно если смотреть на них глазами ничего не замечающих Дочерей из твоего экипажа, только мы с помощницей будем знать, куда будут высажены сорогетсо. Ты конечно тоже можешь запомнить это место... но и ты останешься внизу. Я прекрасно знаю, что ты как ствол дерева: крепка и надежна. Ты и командир и ученая. Но настанет день, когда мне придется покинуть этот мир, и сейчас я заставляю себя помнить, что ты тоже непоколебимая сторонница бредней Угуненапсы. И если тебя ее именем попросят сообщить, где я укрыла сорогетсо, ты конечно все расскажешь. Я не могу пойти на это.

Сорогетсо не должны испытывать вмешательства в свою жизнь. А теперь скажи, исполнишь ли ты мои указания?

Элем была в полном смятении.

– Я служу науке подобно тебе, великая Амбаласи.

Я согласна с тобой – это наилучший вариант. Но в то же время я и сторонница Угуненапсы. И обе стороны моей жизни должны согласовываться.

– Легче легкого. Вспомни о третьем принципе Угуненапсы – и твои мысли сразу прояснятся и выводы сделаются очевидными. Разве Угуненапса не говорила, что Дух Жизни, Эфенелейаа, великая эистаа Города Жизни, царит над всеми нами, обитательницами его? А разве сорогетсо к нам не относятся? Поэтому, уплывая в свой новый город на реке, они одновременно пребудут и в вашем Городе Жизни. Так говорила Угуненапса.

Разве я ошибаюсь?

Элем еще поколебалась.

– Ты права. Угуненапса говорила так – спасибо тебе, что напомнила. И я со смирением внимаю тебе, не являющейся Дочерью Жизни, но так хорошо разбирающейся в мыслях Угуненапсы, когда ты направляешь меня в неразумении моем. Конечно же, ты права, и приказ твой будет выполнен.

Вейнте' не стремилась командовать этими фарги – привычный порядок сложился сам собой. Если Великреи и была недовольна тем, что Вейнте' заняла ее место, то виду не показывала. Скорее напротив – старалась держаться поближе к Вейнте', в меру своих способностей пытаясь уразуметь ее указания. Она приносила Вейнте' самую вкусную рыбу из своего улова, с удовольствием следила, как та ест, и не приступала к еде, пока Вейнте' не закончит трапезу. Привычный порядок среди иилане': одним суждено отдавать приказы – другим повиноваться.

Чтобы распоряжаться этим эфенбуру переростков, особого ума не требовалось. Вместе они только ловили рыбу – и преуспевали в этом занятии. Они разбредались по берегу, заходили в воду – и медленно плыли вперед. Заметив косяк рыбы, они тут же извещали об этом друг друга простейшими знаками, по цепочке передавая сигнал, который в конце концов доходил до Вейнте'. Тогда она плыла в указанном направлении, чтобы взглянуть, достаточно ли велик косяк, годится ли рыба в пищу. Если поохотиться стоило, она жестом посылала фарги вперед, дальше все происходило самым привычным образом.

В другое время они не общались. Пили – когда хотелось пить. Замерзнув, выбирались на солнце. Подобно ящерицам, валялись на берегу, и Вейнте' это устраивало, поскольку не нарушало бездумного покоя в ее душе.

Соседство их, пусть и бессловесное, приносило ей удовольствие. Одинаковые дни сменяли друг друга, и не нужно было ни думать, ни беспокоиться. Здесь, на экваторе, было трудно отличить день ото дня. Изредка шли дожди. В море хватало рыбы, пресноводные ручьи не пересыхали. Вот и вся жизнь – простая и беззаботная.

Более фарги ничего не умели делать. Едва ли они представляли себе иные возможности – раз предпочли такое существование городской жизни, полной трудов и волнений.

Когда приходили думы, Вейнте' старалась отделаться от них. Она просто испытывала удовлетворение от соседства фарги и того, что ее окружало.

Дни сменялись ночами, а ночи рассветами, время величественной поступью шествовало мимо.

Глава одиннадцатая

Alitha hammar ensi igo vezilin

geddci. Sammad geddar о sammadar sapri.

Hе бывает двухголовых оленей.

Так и у саммада – один саммадар.

Поговорка тану

Лил дождь. Тропический ливень тяжелым пологом занавесил землю под свинцово-серым небом. Струи так громко хлестали по натянутым шкурам, что тану приходилось разговаривать громко.

– Когда же этот дождь кончится? – проговорила Армун.

Младенец завопил: небо расколола молния, и над вершинами деревьев прокатился

Гром.

– Третий день льет, – отозвался Керрик. – Я не помню, чтобы дождь шел больше трех дней подряд. Наверное, к вечеру перестанет. Тучи, похоже, редеют.

Он поглядел на Харла, обжаривавшего над огнем тонкий ломоть оленины. Дым стелился по земле. Порыв ветра, залетевший в шатер, окутал Харла дымным облаком. Тот закашлялся и принялся тереть глаза. Сидевший на корточках перед костром Арнхвит засмеялся – но тут же сам стал кашлять. Ортнар сидел в обычной позе, вытянув вперед неподвижную ногу, и вглядывался в пелену дождя.

Здесь, на острове, он часто сидел так и молчал.

Керрик тревожился за него. Других забот у него не было – стоянка на острове во всех отношениях была лучше, чем у Круглого озера. В тростнике водились утки, их можно было лозить силками. Хватало и дичи:

Оленей и мелких мургу со сладким мясом. Хищных мургу они убивали, едва те попадались на глаза. Изредка мургу перебирались через неглубокий пролив, отделявший остров от материка. Хорошее место. Армун – как это часто случалось, когда они жили вместе, – разделяла его мысли.

– Хорошая стоянка. Мне не хочется уходить отсюда.

– И мне. Хотя иногда я вспоминаю про саммады.

Интересно, они так и остались в долине саску?

– Я боюсь, что они погибли, что их убили и съели мургу со стреляющими палками.

– Я тебе сколько раз говорил – они живы и здоровы.

Он протянул руку и отвел волосы с ее лица, когда она склонилась над младенцем. А потом провел пальцами по лицу до раздвоенной губы. Армун улыбнулась.

Охотнику не полагалось проявлять чувства на виду у всех – и она обрадовалась.

– Ты уверен? – озабоченно спросила она.

– Да. Я же говорил тебе, мургу не умеют лгать.

Потому что каждое их слово есть мысль. Что на уме, то и на языке.

– Я так не могу. Иначе беды не оберешься. – Она рассмеялась и добавила:

– А может быть, и удачи.

– Ты поняла. Мургу приходится высказывать все, что они думают. Когда я разговаривал с их саммадаром и дал ей нож из небесного металла, она обещала мне, что прекратит войну и вернет войско в город. Сказала – и сделала.

Дождь постепенно утих, но с деревьев еще капало.

К вечеру немного прояснилось, и сквозь ветви пробились косые лучи заходящего солнца. Керрик встал, потянулся и принюхался.

– Завтра будет ясный день.

Обрадовавшись окончанию невольного заточения, он взял хесотсан, копье и направился в сторону холма у стоянки. Арнхвит окликнул его – Керрик жестом позвал сына за собой,

Арнхвит трусил возле отца, держа наготове маленькое копье. Охотничьему делу его учили Харл и Ортнар, и в свои семь лет он умел идти по лесу совершенно бесшумно – не то что отец.

В кустах послышался шорох, оба замерли. Заметив небольшого зверька, Арнхвит быстро метнул свое копье.

– Элиноу! – объявил он. – Я успел заметить пятна на шкуре. И чуть не попал.

Он побежал за копьем. Мясо элиноу, некрупных и подвижных ящеров, люди находили вкусным. Имя существа Арнхвит узнал от самцов у озера и теперь правильно выговорил его на иилане'. Но теперь он все реже и реже прибегал к этому языку – незачем было,

Добравшись до вершины холма, отец с сыном посмотрели в сторону моря, на крохотные островки за лагуной. С моря на их берега набегали пенистые волны – шторм еще не кончился. Океан как обычно был пуст.

Иилане' из города еще ни разу не появлялись здесь.

«А что если охотницы снова приходили к Круглому озеру? – подумал Керрик. – И если приходили – что стало с самцами?»

– Искупаемся? – спросил Арнхвит на марбаке.

– Поздно, слишком темно. Сходим утром, заодно и рыбы наловим.

– Не хочу рыбы.

– Придется есть рыбу, если больше ничего не останется.

С тех пор как они покинули озеро, рыбу они ловили редко. Должно быть, потому, что слишком много ее съели. Но мысли об озере не оставляли Керрика, и он прекрасно знал почему. Что там случилось после их ухода? Проклюнулся ли молодняк – или как там это называется у иилане'? Если проклюнулся, то жив ли Имехеи? Эти думы не давали ему покоя все последние дни. Если Имехеи погиб, значит Надаске' остался один, и ему не с кем даже поговорить. А ведь оба не закрывали рта, даже если никто не слушал. А уж в обществе друг друга тем более. Что с ними случилось?

Они вернулись на стоянку еще до темноты, поели и принялись обсуждать планы на следующий день. Харл согласился, что искупаться и наловить рыбы хорошая идея. Редко открывавшая рот Даррас попросила взять ее с собой.

– Возьми ее, – сказал Ортнар. – Армун умеет пользоваться стреляющей палкой, да и моя копейная рука еще не ослабела. Здесь нам нечего бояться.

Слова Ортнара все решили. Теперь Керрик знал, что делать. Перед сном наедине с Армун он привычно делился с ней мыслями.

– А ты знаешь, как саску отмечают время? Оказывается, они не считают дней...

Она что-то пробормотала сквозь сон.

– Саноне рассказал мне, как они это делают. Он сказал, что этим тайным знанием обладают только мандукто, но я все хорошо понял. Я не умею делать рисунки на песке, как он, но могу считать луны. От полной до полной. А это много дней. С тех пор как мы оставили озеро, прошло уже три луны.

Что-то в голосе мужа встревожило Армун. Он почувствовал, как напряглось ее тело.

– Мы оттуда ушли, – ответила она. – Зачем снова говорить об озере? Давай спать.

– Мы ушли давно... Интересно, как там дела?

Она окончательно проснулась и, широко раскрытыми глазами уставившись в темноту, затараторила, не

Давая ему вставить слова:

– Что тебе озеро? Зачем тебе озеро? Там уже, наверное, мургу. Забудь о своих любимцах. Больше ты их не увидишь.

– Я же беспокоюсь о них – как ты не понимаешь? Я знаю, для тебя они просто пара мургу, которых надо убить.

– Прости меня за эти слова... Я старалась понять твою странную привязанность к ним, представить тебя живущим среди мургу. Не знаю, как это получилось, но, похоже, я начинаю понимать твои чувства к самцам.

Керрик ласково обнял ее. Таких слов от Армун он еще не слыхал.

– Ну, раз ты понимаешь меня, значит должна понять, что мне небезразлична их участь.

Она вздрогнула и высвободилась из его объятий.

– Не смей туда ходить. Не смей. Я понимаю тебя, но к ним не испытываю ни малейшей привязанности.

Оставайся здесь.

– Потом поговорим.

– Нет, поговорим теперь. Зачем тебе возвращаться к ним?

– Чтобы узнать, что с ними. Я буду осторожен – это же всего несколько дней пути. А ты будешь здесь в безопасности.

Армун отодвинулась от него и повернулась спиной...

Они уснули не скоро.

Армун не ошиблась: Керрик уже все решил. Утром он молча положил в мешок немного копченого мяса и горсть печеных на углях корней.

Ортнар сказал, что Керрик напрасно это делает.

– Что тебе это озеро? Мы ушли оттуда, и незачем возвращаться. Теперь там, может быть, уже много мургу. Это же ловушка.

– Ортнар, ты знаешь, зачем я иду туда. Меня не будет несколько дней. Охраняй саммад вместо меня.

– Но я же только наполовину охотник...

– Твоя копейная рука сильна как всегда, и наконечник копья по-прежнему остер. Да и Харл гораздо лучший охотник, чем я. Вы прекрасно обойдетесь без меня.

Ну, соглашайся, прошу тебя.

Неразборчивое ворчание Ортнара Керрик истолковал как знак согласия и принялся тщательно обматывать ноги шкурами. Узнав о его намерении вернуться к озеру, Армун перестала с ним разговаривать и только односложно отвечала на вопросы. Он не хотел уходить, не помирившись с женой, но выхода не было.

Керрик уже собрался идти, как Армун вдруг сама заговорила:

– Будь внимателен, возвращайся невредимым.

– Ты понимаешь, что я не могу иначе?

– Нет. Вижу только, что не можешь не пойти. Я бы пошла с тобой, но не могу оставить ребенка. Поторопись.

– Хорошо. Не беспокойся.

Харл отвез его на берег на плоту, сооруженном из толстых жердей, связанных лианами. Было решено, что Харл вернется на остров и спрячет плот среди деревьев.

Не говоря ни слова, юноша прощально поднял руку.

Керрик зашагал к лесу, держа наготове хесотсан.

Добравшись до широкой тропы, с которой еще не исчезли оставленные саммадом следы, он повернул на юг, потом остановился и огляделся.

В отличие от тану, Керрик плохо знал лес. Он даже не заметил сломанной ветви, которой Ортнар отметил поворот. Положив хесотсан, он взял кремниевый нож и срезал полоску коры на ближайшем дереве. Потом внимательно посмотрел вокруг, стараясь запомнить все приметы, чтобы не сбиться с дороги на обратном пути, и, подобрав хесотсан, отправился дальше.

Саммад шел на север много дней – приходилось примеряться к шагу Ортнара. А Керрик уже на третий день свернул с колеи на знакомую тропку к Круглому озеру.

В этих лесах он часто охотился и успел их изучить.

Неподалеку от бывшей стоянки он повернул и вышел к берегу рядом с тем местом, где находились их шатры.

Он шел вперед все медленнее и медленнее и наконец пополз, прячась за кустами. Место стоянки уже заросло травой, и лишь черный след от костра говорил о том, что здесь жили тану. Керрик спрятался за дерево и посмотрел на жилище самцов у воды.

На берегу что-то шевельнулось – Керрик поднял хесотсан и увидел иилане', сидевшую к нему спиной.

Керрик немного подождал. Наконец сидевшая поднялась и повернулась.

Сомнений не было – это Надаске'. Керрик уже хотел его окликнуть, но передумал. А что если он здесь не один? Не прячутся ли где-нибудь рядом другие?..

Казалось, поводов для беспокойства нет. Керрик увидел, как Надаске' подошел к воде и склонился над неподвижной фигурой. Это мог быть лишь Имехеи – живой! Почувствовав внезапно нахлынувшую радость, Керрик вышел из-за дерева и крикнул.

Быстро повернувшись, Надаске' метнулся к шалашу и сразу же выскочил из него, держа наготове хесотсан.

Керрик шагнул вперед.

– Приветствую великого охотника, убивающего всех, кто смеет шевелиться в лесу.

Надаске' стоял, застыв, словно каменное изваяние, и опустил хесотсан, лишь когда Керрик подошел ближе.

Потом заговорил:

– Многократное удовольствие. Присутствие не ожидалось-не верилось. Не с кем говорить, и я стал йилейбе. Ты вернулся.

– Конечно.

Керрик показал пальцем в сторону неподвижного

Имехеи.

– Все по-старому. Яйца лопнули.

– Не понимаю. Исчезли, что ли?

– В своем невежестве я забыл об отсутствии у устузоу необходимых познаний. Яйца находятся в сумке. Проходит некоторое время, они лопаются, и из них выходят элининйил и подрастают в той же сумке, питаясь выделениями некоторых желез. Когда они подрастут – то выйдут из сумки, и нам станет ясно, что с Имехеи.

– Сомневаюсь в точности выражений.

Надаске' посмотрел на воду, на неподвижного и безмолвного друга – и сделал жест, означающий жизнь и смерть.

– Таким он будет до тех пор, пока не выйдет молодняк. Потом умрет – или останется жить. Нам остается только ждать. Теперь уж скоро. Видишь, они уже шевелятся, посмотри внимательнее.

Керрик взглянул на живот Имехеи: под кожей что-то шевелилось – и отвернулся.

– Долго еще?

– Не знаю. Сегодня, завтра, еще несколько дней. Я не помню. – Заметив вопросительное движение Керрика, он ответил:

– Да, я уже побывал на пляже. Один раз. В ханане говорят: после первого раза можешь выжить, после второго скорее всего умрешь, а уж после третьего – наверняка. У Имехеи это впервые Есть основания для надежды.

Было тепло как всегда, и Керрик не стал разжигать костер, всегда досаждавший Надаске'. Даже почуяв запах дыма от одежды Керрика, он начинал чихать и старался отодвинуться подальше. К сырой рыбе Керрику было не привыкать. Они ели и разговаривали, пока не стемнело и стало трудно различать жесты. Потом они улеглись рядышком в шалаше, сооруженном самцами. Он больше напоминал спальню иилане', чем кожаный шатер тану, и вскоре Керрик заснул крепким сном.

Утром сырая рыба уже не казалась столь аппетитной.

Прихватив хесотсан, Керрик направился вдоль берега к роще фруктовых деревьев, где и наелся плодов. Когда он вернулся, Надаске' кормил Имехеи. Тот пошевелился, и Надаске' устроил его в воде поудобнее.

– Сегодня? – спросил Керрик.

– Сегодня, на днях... Но обязательно случится.

Такой ответ совершенно не устраивал Керрика, но другого от Надаске' добиться не удалось. Если оставаться – то надолго ли? Он обещал вернуться скоро – но когда? Для Керрика Надаске' и Имехеи, как и тану, были членами его саммада, и он был верен и тем и другим. Тану в безопасности на островке. И где же ему быть, как не здесь, у озера?

Легко говорить. Так день превратился в два, потом в три. Четвертый день не принес перемен, и Керрик понял, что надо возвращаться на остров. Он обещал Армун вернуться через несколько дней – все сроки уже вышли. Завтра придется уходить – значит, придется вернуться. Значит, ему предстоит новое путешествие, новое расставание...

– Нет перемен, – ответил Надаске' на следующий день на невысказанный вопрос Керрика.

– Свежего мяса хочется. Рыба надоела, тебе наверное тоже, – сказал Керрик. – Я видел оленей на том берегу. Надо бы добыть одного.

Ему было нужно не только свежее мясо, но и возможность хотя бы ненадолго уйти отсюда. Керрик уже не мог видеть неподвижного, ни живого ни мертвого Имехеи. Сегодня последний день. Утром он уйдет, если ничего не случится.

Приняв такое решение, Керрик отправился на охоту.

Лук он с собой не взял, зная, что стреляет из рук вон плохо. Пришлось заменить его хесотсаном. Охота с хесотсаном требовала умения как можно ближе подкрадываться к добыче, однако оружие иилане1 било наверняка.

Обойдя стадо, Керрик подобрался к нему с наветренной стороны. Первая попытка оказалась неудачной – олени заметили его и быстро исчезли из виду. Но во второй раз Керрику повезло – ему удалось подстрелить небольшого бычка.

Надаске' терпеть не мог огня и запаха дыма. Стало быть, надо поджарить мясо где-нибудь подальше от берега. Керрик решил развести костер и поесть, а оставшееся мясо отдать самцам.

На поиски сухих дров и высекание искры из кремня ушло немало времени, к тому же задняя нога оленя долго жарилась над костром. Жесткое мясо показалось необыкновенно вкусным, и Керрик долго глодал косточки. Полдень уже миновал, когда, забросав костер грязью, он перебросил тушу через плечо и зашагал к озеру.

Подойдя поближе, он издал призывный звук. Надаске' не ответил. Это на него не похоже. Стряслось что-нибудь? Керрик сбросил тушу с плеча и исчез в кустах.

Выставив вперед хесотсан, он осторожно подбирался к жилищу самцов. Если иилане' обнаружили стоянку, лучше выстрелить первым. На берегу росло высокое хвойное дерево. Керрик спрятался за ним и осторожно выглянул.

Случилось что-то ужасное. Надаске' сидел на песке, подавшись вперед и бессильно свесив руки. Имехеи лежал на берегу без движения, слегка приоткрыв рот.

Мертвый. Земля вокруг была залита кровью и усеяна мертвыми неподвижными тельцами.

Керрик, спотыкаясь, бросился вперед, издавая вопросительные звуки. Надаске' обратил к нему пустой взгляд и, сделав усилие, сказал:

– Они вышли. Он умер. Все кончено. Мой друг умер. Он умер.

Нагнувшись, Керрик посмотрел на тельца крошечных иилане'. Заметив, куда он смотрит, Надаске' вскочил и громко застучал челюстями. Изо рта его пошла пена. Боль чувствовалась в каждом его движении, в каждом слове.

– Они жили – Имехеи умер. Они убили его. Он уже умер, – а они все еще рождались. Вот они – самки, все здесь, на берегу. Я убил их. Потому что они убили его. Все это отродье погибло. А самцы, – Надаске' перевел взгляд с мертвого друга на озеро, – остались в воде. Если выживут – рядом с ними не будет этих. У них будет шанс уцелеть, которого не было у Имехеи.

Керрику нечего было сказать, нечем утешить Надаске', он ничем не мог изменить ужасный исход этого дня. Он вернулся за оленем и принес тушу к берегу.

В городе тело Имехеи положили бы в одну из погребальных ям, где корни специальных растений разрушили бы и тело и кости, возвращая питательные вещества вскормившему его городу. Здесь же пришлось вырыть яму под высоким хвойным деревом, росшим за стоянкой, и опустить в нее тело. Керрик натаскал камней и завалил ими рыхлую землю, чтобы ночью не раскопали трупоеды.

Теперь Надаске1 ничего не удерживало у озера.

Когда утром Керрик собирал вещи, Надаске' подошел и протянул ему что-то небольшое, завернутое в зеленый лист.

– Ты не можешь взять это? Я боюсь его повредить в дороге.

Керрик развернул лист и обнаружил золотую проволочную фигурку рогатого ненитеска. Жестом выразив согласие и благодарность за доверие, Керрик осторожно положил статуэтку между шкурами.

– Я осторожно понесу ее и верну тебе, когда придем.

– Пошли.

Они тронулись в путь с первыми лучами солнца, И ни один из них не оглянулся на опустевший берег.

Глава двенадцатая

Хорошая здесь рыбалка, – сказал саммадар Келлиманс, пошевеливая в костре палкой.

– В океане рыбалка везде хорошая, повсюду полно рыбы, – резко ответил Херилак, пытаясь справиться с гневом. – Ты что, собираешься рыбачить здесь и зимой, когда все стреляющие палки перемрут от холода?

Все равно придется уходить. Не лучше ли уйти сейчас?

– Станет холодно и уйдем, – вмешался Хар-Хавола. – Тут я с Келлимансом согласен. Но речная рыба конечно вкуснее.

– Если ты так любишь рыбу, можешь жить с ней в воде! – отрезал Херилак. – Тану охотники, а не рыбоеды...

– Но здесь и охота недурна.

– На юге охота лучше, – перебил всех Ханат, – а Керрик сделал для всех доброе дело.

– Подарил нам жизнь, – подхватил Моргил. – Пойдем с Херилаком – он решил отыскать Керрика.

– Ступайте! Кому вы нужны! – негодующе бросил Келлиманс. – Надо же было вам красть у мандукто порро, из-за вас и все эти хлопоты. Многие из нас с радостью увидят ваши спины. Уходите с Херилаком. А я останусь. Мне незачем уходить,

– Как это? – Херилак вскочил и махнул рукой во тьму в сторону юга. Разве есть здесь хоть один охотник, который не знает, что там, на юге, Керрик спас всех нас? – Он дернул и разорвал шкурок, на котором висел металлический нож. Херилак швырнул нож под ноги охотникам. – Это нам отдали мургу. Все знают нож, который носил Керрик. Это знак. Этот нож говорит, что Керрик остановил занесенную над нами руку мургу. Он послал его нам, чтобы тану узнали о победе.

Война кончилась, они ушли. Это Керрик заставил мургу уйти. Или кто-нибудь посмеет сказать, что я говорю не правду? – Он бросил яростный взгляд на саммадаров. Те поспешно закивали. Потом он посмотрел на притихших охотников и женщин. – Все знают, что это правда. И я говорю: мы должны идти на юг, чтобы найти Керрика, чтобы помочь ему, если он еще жив.

– Если он жив, зачем ему помощь? – возразил Келлиманс. Послышался одобрительный ропот. – Херилак, Керрик из твоего саммада, хочешь искать его – ищи. Но мы поступим по-своему.

– Мы хотим остаться, – подтвердил Хар-Хавола.

– Медузы с мозгами из мокрой грязи!

Херилак подобрал нож из небесного металла.

К огню шагнула Меррис. Уперев кулаки в бока и сверкая глазами, она оглядела охотников.

– Вы мальчишки, что объявили себя взрослыми и тут же обмочились от страха. Говорите прямо: вы боитесь мургу. И лучше забудете Керрика и будете есть одну рыбу. Чтоб ваши тхармы утонули в морской воде и никогда не поднялись на небо!

Раздались гневные крики.

– Зачем ты так? При чем тут тхармы? – недовольно отозвался Херилак.

– Я сказала и не стану брать назад своих слов. Если вы, охотники, считаете, что у нас, глупых баб, не может быть тхармов – почему я должна беспокоиться о ваших? Ты уходишь утром?

– Да.

– Со своим саммадом?

– Да, мы все обсудили – они согласны.

– Твои мастодонты умнее этих саммадаров. Я пойду с тобой.

Херилак признательно кивнул.

– Согласен. – Он ухмыльнулся. – Сильный охотник никому не помеха.

– Охотник, но и женщина – не забывай этого, саммадар.

Все было сказано, и оставаться у огня было незачем.

Пройдя мимо темных горок шатров, Меррис вышла на луг к стреноженным мастодонтам. Старая самка Дооха, заслышав шаги хозяйки, задрала хобот и принюхалась, потом забурчала, приветствуя Меррис, и принялась ощупывать ее кончиком тяжелого хобота. Меррис ласково похлопала по волосатой шкуре.

– Знаю, ты не любишь ходить по ночам, но на сей раз путь будет недолгим. Стой-ка смирно,

Меррис решила уйти задолго до разговора у костра.

Она разобрала шатер, привязала его и прочие пожитки к шестам травоиса. Дооха ворчала, но не противилась хозяйке. Узнав, что Херилак уходит, Меррис сразу же начала собираться. Пусть эти саммады торчат у реки, пусть жиреют на своей рыбе. Она уйдет на юг с саммадом Херилака. Хорошо снова путешествовать, к тому же ей нравилась Малаген. Меррис не о ком было заботиться – и никто не заботился о ней. Подогнав Дооху, впряженную в травоис, к шатрам, Меррис привязала ее к дереву и отправилась к костру Херилака.

Заметив ее, Малаген радостно заулыбалась.

– Ты тоже пойдешь с нами?

– Пойду. Здесь все провоняло рыбой.

Малаген нагнулась и зашептала:

– И не ты одна. Алладжекс Фракен тоже уходит с нами. Это очень хорошо.

Меррис громко фыркнула.

– Старый Фракен. Лишняя обуза. Только зря чужую еду переводит.

Малаген разволновалась.

– Но это же алладжекс. Он всем нужен.

– Алладжекс нужен, а не этот пустомеля. Я позабыла больше лечебных отваров, чем он умел приготовлять. Его не сравнить с вашими мандукто. Те мудры и умеют вести за собой. А этот стар и глуп. Скоро он умрет, и парень-без-имени займет его место.

– А разве не правда, что Фракен умеет читать будущее по совиным шарикам?

– Кое-кто верит в это. А я думаю, какая польза в шкурке и костях мышей. Я и без них предскажу будущее.

– А ты умеешь?

– И тебя научу. Херилак не сказал, но знай: Нивот оставит ваш саммад еще до рассвета.

– Да хранит тебя Кадайр. – В широко открытых глазах Малаген отражалось пламя костра. – Ты ведь не была здесь, ничего не слышала – Нивот только что забрал свой шатер.

Громко расхохотавшись, Меррис хлопнула себя по бедру.

– Я знала об этом. Нужно было только немного пошевелить мозгами. Раз мы идем искать Керрика, значит можем найти и Армун, убежавшую к нему из саммада. Она тогда ударила Нивота кулаком по лицу и сломала ему переносицу, потому у него такой кривой нос. И он вовсе не горит желанием встретиться с ней.

Было бы неплохо увидеть его спину.

– Значит, ты все знаешь о саммадах? А мне расскажешь?

– Я знаю не все, но достаточно.

– Ты поставишь здесь шатер?

– Не сегодня. Все собрано, уложено на травоис и готово к отбытию.

– Тогда иди спать в мой шатер.

– Нет, это шатер твоего охотника Невасфара. А в шатре должна жить только одна женщина. Лягу у костра. Не впервой.

К утру костер угас, угли остыли, но ночь была теплой. Меррис лежала, завернувшись в шкуры, и смотрела, как утренняя звезда тает в розовой полоске над океаном.

Она уже поднялась и привязала шесты травоиса, когда из шатров начали вылезать остальные.

– Эй, Херилак, будете спать до полудня, далеко не уйдете, – сказала она, едва саммадар вышел из шатра и стал принюхиваться.

Тот нахмурился.

– Твой язык зол с самого утра, Меррис.

– Мой язык говорит правду, великий саммадар.

Правда, что Фракен пойдет с нами? Прежде он не любил Керрика...

– Он тепло любит. И здешней зимы боится.

– Понимаю. Далеко ли пойдем?

– Сегодня дойдем до речушки, возле которой уже стояли. А если ты спрашиваешь, далеко ли придется уйти, чтобы отыскать Керрика, – отвечу: пройдем столько, сколько потребуется.

– К городу мургу?

– Если придется. Я чувствую – он где-то там.

– Я уже много дней не ходил туда, – сказал Керрик, стараясь казаться спокойным.

– Это неважно, – ответила Армун. – Ты – охотник, а охотник волен идти, куда вздумается. Ходи туда хоть каждый день. Но Арнхвит останется со мной.

Усевшись в тени раскидистого дуба, Керрик смотрел через поляну на воду.

Остров оказался великолепным. Оба шатра надежно скрывали деревья. Охота была отменной. За пресной водой не нужно было даже ходить. Утки: рыбу хоть рукой бери. Ягодами остров прямо усыпан. Армун и Даррас ходили за грибами и корешками и всегда возвращались с полными корзинами. Все чувствовали себя хорошо, малышка подрастала. Даже привычно ворчавший Ортнар как будто поздоровел. Счастью Армун мешал только Надаске', и она не собиралась мириться с его присутствием. Почему-то кроме Армун его никто и не видел. Для нее он был словно болячка, с которой она все время срывала корочку.

– Он же не причинит мальчишке вреда, – уже в который раз объяснял Керрик. – Арнхвит же сам хочет.

Керрик смотрел на сына. Всякий раз, когда родители ссорились, тот убегал к Харлу. Проследив за направлением его взгляда, Армун постаралась взять себя в руки.

– Ты думай о том, чего я хочу, а не он. Вырастет каким-нибудь не таким: наполовину тану, наполовину мараг. Как...

– Как я, – с грустью закончил Керрик. – Ни то ни се.

– Я вовсе не это хотела сказать... а может быть, именно это. Ты же сам говоришь, что и мараг из тебя не вышел, и охотника не получилось. Прошу тебя, пусть хотя бы он вырастет охотником.

– Он и так будет великим охотником – ведь его воспитывали не мургу, как меня. Не бойся. Но уметь с ними говорить, уметь понимать их – это же так важно! Мы с ними живем под одним небом, и среди тану лишь я знаю пути мургу. Когда он вырастет, нас будет двое, умеющих разговаривать с ними.

Керрик видел, что ему не убедить жену. Однако он снова и снова пытался это сделать, чтобы она наконец поняла: несчастный самец не должен быть преградой между ними. Но она не хотела его понять – или же не могла.

Взяв хесотсан, он встал.

– Пойду поговорю с Надаске', вернусь до темноты. – Армун резко повернулась к нему. – Арнхвит пойдет со мной. И не спорь.

Он повернулся и торопливо отошел от костра, чтобы не слышать ее возражений.

– Возьмем с собой Харла, – радостно проговорил Арнхвит, потрясая своим копьецом.

– Что скажешь, Харл?

– Вы рыбачить или охотиться?

– Как получится. Но сначала поговорим с Надаске'.

– Да вы ж не говорите, трясетесь и булькаете, – еле сдерживая раздражение, сказал юноша. – Без вас поохочусь.

Керрик посмотрел вслед Харлу. С каждым днем парень все больше становился охотником. И чересчур верил горестным откровениям Ортнара. Надо бы ему поменьше слушать калеку.

Здесь хорошо, безопасно и сытно, но как-то нерадостно. Керрик чувствовал себя виноватым, но ничего не мог поделать с собой. Как там Надаске'? Керрик так давно не видел его.

На небо медленно наползали тучи, в воздухе запахло грозой. На севере скоро начнут падать листья, закружатся первые снежинки. Здесь же только ночи станут прохладнее – и больше ничего не изменится.

Тропа спускалась к болоту. Местами оно было глубоким – и Керрику пришлось нести Арнхвита на плечах. Через маленький пролив они переплыли к другому острову. Арнхвит пронзительно выкрикнул призыв слушать говорящего, и Надаске' появился из своего убежища. В его движениях была радость от предвкушаемого разговора.

– Тому, кто слышит лишь голоса волн, речи друзей кажутся песнями.

– А что это – песня? – спросил Арнхвит, повторяя движения Надаске'.

Керрик начал объяснять, но умолк: он взял сюда Арнхвита, чтобы тот учился и слушал, и не нужно ему мешать.

– Значит, ты никогда не слыхал песен? Должно быть, я еще не пел при тебе. Вот эту любил петь Эсетта.

И, взволнованный воспоминаниями, самец запел хриплым голосом:

Молодым я иду на пляж -
И возвращаюсь.
И второй раз иду, уже постарев,
Вернусь ли?
Но в третий раз...

Надаске' внезапно умолк и невидящим взором уставился на воду, погрузившись в воспоминания.

Керрику уже приходилось слышать эту песню в ханане, где были заточены самцы. Тогда он ее не понял.

Но теперь он знал, как на пляжи приходит смерть.

– Там что – плавают и тонут? – спросил Арнхвит, подметивший тоску в песне, но не понявший ее причины.

Надаске' быстро взглянул на мальчика и промолчал.

– Ты сыт? – спросил Керрик. – Если тебе надоела рыба, я принесу мяса... – и умолк, осознав, что самец не слышит его.

Арнхвит подбежал к Надаске' и дернул его за один из больших пальцев.

– Ты не допоешь песню?

Опустив голову, Надаске' промолвил:

– Это очень грустная песня... Не надо было мне начинать ее. Высвободив палец из ладошки мальчика, иилане' посмотрел на Керрика. – С тех пор как я здесь поселился, чувство это все растет. Что со мной будет? Почему я здесь оказался?

Тоска мешала ему говорить, но смысл был понятен.

– Ты здесь потому, что мы с тобой эфенселе и я привел тебя сюда, встревоженно ответил Керрик. – Не мог же я бросить тебя одного.

– Может быть, так было бы лучше. И я бы умер вслед за Имехеи. Два это что-то, а один – ничто.

– Но мы-то здесь, Надаске'. И мы трое – эфенбуру. Арнхвита нужно многому научить, и это можешь сделать только ты.

Надаске' шевельнулся и задумался над этими словами. Когда он заговорил, в его словах и жестах уже не было печали.

– Верно говоришь. Правда, эфенбуру очень маленькое, нас только трое, но это во сто крат лучше одиночества. Придется подумать и припомнить другую песню, повеселее. Должна быть и такая.

И он задвигался всем телом, вспоминая забытые слова...

Глава тринадцатая

Efendasi'esekeistaa

belekefeneleiaa, deenke'deedasorog

beleksorop eedeninsu.

Дух Жизни, Эфенелейаа, есть

Высшая эйстаа Города Жизни,

И мы его обитательницы.

Третий принцип Угуненапсы

Неторопливо шагая среди деревьев по залитой солнцем тропке, Энге наслаждалась покоем. Тяжелые испытания, перенесенные ею, ушли в прошлое, оставив воспоминания о жестокости и смерти. Настоящее было теплым и светлым, и будущее казалось лучезарным. И когда она вошла на амбесид, чувства эти отражались в ее походке и в движениях тела, И все, кто там был, обрадованно зашевелились.

– Разделяем твои мысли, Энге, – скачала Сатсат. – Мы видим, что они просто прекрасны.

– Не прекрасны, а просты. И пусть они согреют вас, как меня согрело солнце. Поглядев на город, я поняла, как далеко мы ушли. Подумайте – и разделите мою радость. Первой была Угуненапса, и она была в одиночестве. Она творила – и восемь принципов ее преобразили мир. Потом пришло время, когда иилане' поверили ее слову, но мало их было, и они потерпели за свою веру. Многие из наших сестер умерли. Были дни, когда всем нам казалось, что смерть неизбежна. Но вера в Угуненапсу не оставляла нас, и теперь мы живем в мире, созданном нашей верой

Прекрасен наш город, и мы трудимся в ладу и согласии, а те, кто добивался нашей смерти, остались далеко и не ведают о нашем существовании. И собравшись здесь этим утром, чтобы утвердить нашу веру, мы видим: все вокруг доказывает ее истинность. Между пальцами Угуненапсы обрели мы здесь мир и покой.

Все дружно обратили взгляды к месту эйстаа, и Энге подняла вверх два сомкнутых пальца.

– Мы все между ее пальцами, – произнесла она, и все последовали ее примеру.

Такая церемония сложилась сама собой и очень нравилась сестрам. Те, кого избрали руководить городскими работами, каждое утро сходились на амбесид, чтобы обсудить планы на день. Это был привычный для всех городов иилане' ритуал. И хотя место эйстаа оставалось пустым, сестры собирались перед ним.

Как-то, услышав пересуды сестер на эту тему, Энге объяснила им, что место эйстаа вовсе не пусто, что это место Угуненапсы. Эфенелейаа, Дух Жизни, и есть истинная эйстаа нового города, которая незримо правит на амбесиде. Теперь, собираясь, сестры с уважением смотрели на пустовавшее возвышение, уже не являвшееся для них пустым.

Спокойный ход церемонии был нарушен возгласом Фар', привлекшим всеобщее внимание. Но прежде чем она успела заговорить, вмешалась Элем.

– Срочное дело, необходимость говорить первой.

Урукето голоден. Я должна вывести его на несколько дней в океан, чтобы покормить.

– Отправляйся сегодня, как только мы закончим, – приказала Энге.

– Мое дело тоже важно, – возразила Фар'. – И его следует обсудить до отбытия урукето.

– Нет, – твердо ответила Элем, – здоровье и безопасность огромного существа требуют срочности и не допускают споров.

– Великолепное замечание. Мудрые слова, – вмешалась Амбаласи, медленно приближаясь к стоявшим на амбесиде. – Мне уже случалась отмечать, что расположенность к долгим спорам зачастую перевешивает потребности жизни.

Она прошла мимо и уселась на прогретую древесину места эйстаа, сделав вид, что не замечает сердитого ропота Дочерей. Она знала об их предрассудках и теперь наслаждалась, устроившись, образно говоря, на коленях Угуненапсы.

– Вот об этой неверной я и хотела вести речь, – вознегодовала Фар'.

Потрясенное молчание охватило присутствующих: гребень Амбаласи дернулся и налился кровью. Но прежде чем она успела открыть рот, вмешалась Энге, стараясь предотвратить очередной поединок.

– Амбаласи вырастила этот город, и ему дано ее имя. Ты не имеешь права говорить с ней в столь оскорбительном тоне.

– Причин достаточно, – грубо ответила Фар'. – Я все взвесила. Не думайте, что я говорю в запальчивости. Дождливым днем вчерашнее солнце не греет – нечего превозносить прошлые победы перед лицом будущих неудач.

– Если в этих намеках скрывается хоть капля резона, выкладывай, заговорила Амбаласи, сопровождая слова оскорбительными жестами. Сомневаюсь, однако...

– Это верно. – Большие глаза Фар' вспыхнули гневом. – Ты во всем сомневаешься. Уселась перед нами на место Угуненапсы, хочешь показать, что считаешь себя выше ее. Куда тебе до нее. Ты действуешь против ее воли. Ты увезла отсюда сорогетсо, в которых она видела наше будущее!

– Сорогетсо, Дочь Противоречия, не принадлежат к числу сестер и не будут ими.

– Но ведь они были нашей надеждой. Их эфенбуру элининйил должны были породить новых Дочерей, но ты помешала...

– Первое истинное утверждение среди пустых слов!

– Так не должно быть. Верни их. Я разговаривала с экипажем урукето, и никто не знает, где ты их высадила. Ты должна сказать нам.

– Никогда!

– Значит, ты обрекаешь нас на смерть!

Воцарилась гробовая тишина, и лишь на Амбаласи не произвела впечатления сила эмоций Фар'.

– Довольно с меня твоей настырности и оскорблений, о Нинпередапса. Уходи.

– Ты не смеешь отдавать мне приказы. И тебе не избежать ответственности за свои злодейства. Смерть, сказала я, смерть и ждет нас. Все мы умрем однажды, как и все живое. Но когда умрет последняя из нас – умрет и весь город, а с ним и слова Угуненапсы, и память о ней. Ты губишь нас. Ты отнимаешь у нас будущее.

– Слишком сильные слова для такой дохлятины, как ты. – Амбаласи смягчилась. Ей начало нравиться это состязание – слишком уж спокойной стала здешняя жизнь. – Это Угуненапса обрекла Дочерей Жизни на смерть, лишив их братьев. Но я не придираюсь к недостаткам вашей философии. Кто скажет мне, согласно какому из принципов Угуненапсы необходимо искусственно разводить сорогетсо для ваших целей? Я немедленно признаю свою ошибку, если кто-нибудь меня переубедит.

Фар' открыла рот, но Энге шагнула вперед и встала между спорщицами.

– Говорить буду я. Хотя грубость Фар' причиняет мне боль, я благодарна ей за то, что она вновь подняла проблему. Благодарю я и великую Амбаласи, напоминающую нам, что решение следует искать в словах Угуненапсы – это истинная правда. Если там не окажется ответа – проблема не найдет решения. Но такое немыслимо. Мудрость и вдохновение, породившие восемь принципов, позаботились и об их будущем. Ищи ответ – и ты найдешь его.

– Я уже искала и нашла, – ответила Фар', – Я только просила Амбаласи спасти нас. Но Амбаласи – вестник смерти, она не поможет нам. Отвратим же от нее свои взоры и обратим их к Угуненапсе. Обратимся к восьмому принципу, Дочери Жизни, ибо на нас возложена важная задача, от нас все должны узнать о Духе Жизни и о праведном пути. И как в прежние времена, мы должны вернуться в города иилане', чтобы провозгласить всем нам известные истины...

– И умереть заслуженной смертью, – добавила Амбаласи, сопровождая слова презрительными жестами. – Когда я привезла вас сюда и подарила вам этот город, где никто не мучает и не убивает вас, вы называли меня спасительницей. Вы забыли об этом – хорошо, не буду напоминать. Только попрошу, чтобы Нинпередапса, разрушительница и спорщица, которая прежде звалась Фар', первой отправилась в города Энтобана.

Фар' выпрямилась и жестом дала понять, что принимает любые упреки.

– Я так и сделаю. – Она повернулась к Элем с вопросительным жестом. Ты отвезешь меня к городу иилане', где я могла бы проповедовать речи Угунеиапсы? Меня и тех, кто верит мне?

Элем нерешительно помолчала и, обратившись к Энге, потребовала наставлении. Та, как всегда, приняла на себя новую ответственность.

– Требование твое нельзя отвергнуть, но нельзя и немедленно выполнить. Необходимо подумать, обсудить...

– Почему? – грубо перебила ее Фар'. – Все мы равны и свободны. Чтобы воспрепятствовать мне, тебе потребуется взять в свои руки власть эйстаа, распоряжающейся всеми. Это немыслимо...

– Нет! – ответила Энге с жестами покорности и внимания. – Что немыслимо – так это твоя грубость и оскорбительное отношение к создавшей все, чем мы обладаем. Мы обдумаем твои слова – в них кроется глубокий смысл. А пока я приказываю тебе молчать, как того требует обычай утренних собраний.

– Ты не заставишь меня умолкнуть и повиноваться.

Ты сказала, что обдумаешь все, – так думай же. Я ухожу, потому что не желаю здесь более присутствовать. Но завтра я приду в это же время, чтобы узнать результат твоих размышлений.

С этими словами Фар' направилась к выходу в сопровождении приспешниц. Воцарившееся молчание нарушали только жесты неодобрения и отчаяния.

– Если бы я присутствовала при ее рождении, то раздавила бы ее прямо в воде, – спокойно, но с чувством произнесла Амбаласи.

Энге сделала жест печали и усталости.

– Амбаласи, не говори так. Ты пробуждаешь во мне чувства, которых потом придется стыдиться.

– Да ты сама будешь рада, когда она уберется отсюда. Ведь это же ясно.

– Но она говорила правду.

– И вызвала ночь среди ясного дня, – отозвалась Сатсат. Присутствующие согласно зажестикулировали. – Если она хочет уйти, пусть даже на смерть, это со право.

Одобряя сказанное, иилане' зажестикулировали быстрее.

– Этого не следует делать, – вдруг сказала Амбаласи, изумив всех. – Уж кто-кто, а я буду счастлива видеть, как ее гребешок затеряется в морской дали, – но это будет смертельно опасной ошибкой. Подумайте дважды, прежде чем оповещать мир иилане' о существовании нашего города. Они отберут все, что мы создали.

– Понимаю твою озабоченность, – ответила Энге, – и благодарю тебя за это. Но мы никогда не стремились спрятаться. Мы живем здесь и останемся жить. Нам нечего бояться. Не в обычае иилане' – об этом даже трудно подумать – являться в чужой город иначе как с миром.

– В нормальных, так сказать, обстоятельствах, ты была бы права. Но Дочери Жизни угрожают власти любой эйстаа. Где, в каком городе, ваше присутствие и проповеди терпели? Назовите мне его эйстаа! Ваши жесты красноречивее слов – нигде и никогда. На севере немало городов, которым угрожают наступающие с севера холода. Если хоть в одном из них узнают про нас – кто не захочет занять пустой город?

– Но этот город не пустой.

– Для эйстаа он пуст – потому что здесь нет эйстаа. И будь я эйстаа, то, обнаружив его, безотлагательно принялась бы наводить порядок в здешнем хаосе. – Амбаласи повысила голос, стараясь перекричать ропот неодобрения. – Я говорю вам то, что стала бы делать эйстаа, Бойтесь этой сомнительной поездки. Сюда прибудут на новообращенные, а враги. Я вас предупредила.

– Мы благодарим тебя, Амбаласи, – сказала Энге. – Но если Фар' и се сторонницы собираются покинуть город, мы не можем воспрепятствовать. Мы не можем приказать им остаться. Их требование следует рассмотреть, как и любое другое. Как еще нам добиться, чтобы слова Угуненапсы не умерли с нами?

Исследуйте восемь принципов, прошу всех. Необходимо отыскать решение.

– Прежде чем вернется урукето, – добавила Амбаласи. Она посмотрела на Элем. – Мои тебе совет: отправляйся немедленно и не возвращайся, пока животное не наестся досыта.

Ответив жестом согласия, Элем направилась к выходу. Амбаласи последовала за нею и, выйдя с амбесида, спросила:

– Сколько дней на это уйдет?

– Три, самое большее – четыре, в зависимости от того, как будет ловиться рыба.

– Пусть будет семь. Если через шесть дней вопрос не будет улажен, он нe будет улажен никогда. Фар' не собирается умирать ради нас.

И действительно, каждое утро Фар' с приспешницами являлась на амбесид и задавала собравшимся вопрос:

«Открыли восемь принципов ответ или нет?». Пять дней на этот вопрос ответом было молчание. Тогда она задавала второй вопрос: «Вернулся ли урукето?». Потом уходила.

Амбаласи не посещала эти грустные сборища – если решение найдется, то она немедленно узнает о нем. Она спокойно изучала и описывала собранные образцы. Только на шестой день, едва встало солнце, она отправилась на амбесид и вновь решительно заняла место эйстаа.

– Решение найдено? – спросила Амбаласи.

В отрицательном жесте Энге сквозила глубокая печаль.

– Оно не дается нам.

– Естественно – потому что его не существует, Значит, вы позволите Фар' уйти?

– Мы не можем остановить ее.

– Посмотрим.

На амбесиде показалась Фар' со своими подругами.

Их было много: намерения Фар' многих воодушевили.

Амбаласи задергалась от отвращения, а Фар' стала перед ними и вновь вопросила:

– Найден ли ответ среди восьми принципов?

С нескрываемым высокомерием она оглядела каждую из безмолвствовавших иилане'. Но едва она начала говорить, Амбаласи перебила ее:

– Ответ есть – да и нет.

– Я не буду говорить с тобой и слушать твои речи – ты не из числа верных.

– В твоих словах ничего нового нет: не стоит и думать над ними. А вот меня тебе выслушать придется, ведь твоя судьба зависит от моего решения.

Фар' стала отмахиваться – не желаю видеть, не желаю слышать. Вмешалась Энге.

– Прошу прощения за грубость и бестактность этой сестры. О каком решении ты говоришь, Амбаласи?

– Завтра возвращается урукето.

– Значит, отплываем, – твердо заявила Фар'.

– Нет! – отрезала Амбаласи. – Напоминаю – урукето принадлежит мне, я его увела из города и распоряжаюсь им. Кто-нибудь возражает?

Как всегда все в ожидании повернулись к Энге.

Подумав немного, та ответила:

– Пусть будет так, как говорит Амбаласи. Она по своей воле пришла к нам в заточение, помогла нам бежать и сделала все, чтобы мы покинули тот город печали на урукето. Она привела его в эти края и вырастила для нас город жизни. Мы пользовались урукето, но только с ее разрешения...

– Нет! – выкрикнула Фар'. – В таком случае она становится нашей эйстаа, а у нас не может быть эйстаа.

– И урукето, – злорадно добавила Амбаласи. – Повинуйся мне, иначе останешься в городе. Ты, Фар', чересчур молода, горяча, пуста и тщеславна – возможно, остальные не согласятся со мной, Но делай, как я говорю, покорись – или же сама плыви через море в Генласи. Путь далек даже для такой упрямицы, как ты.

Откинувшись на теплое дерево, Амбаласи с наслаждением окунулась в излучаемую Фар' ненависть.

Глава четырнадцатая

Как всегда Энге постаралась примирить воюющие стороны.

– Угуненапса учит нас жить в Городе Жизни. И у Амбаласи здесь не меньше прав, чем у тебя, Фар'. А во всем прочем она несравненно выше тебя: и в познаниях, и в умении, и в трудах, положенных во благо Дочерей Жизни. Здесь она много выше меня и уступает одной лишь Угуненапсе, родительнице истины. Мы оказались здесь и вырастили наш город только потому, что она руководила нами. И тобой тоже, Фар'. И все, что ты еще сумеешь сделать, станет возможным лишь потому, что Амбаласи освободила тебя. Я не требую от тебя благодарности, просто напоминаю об этом, Фар' еще не остыла.

– Теперь я еще и тебе обязана повиноваться, Энге?

Ты тоже моя эйстаа?

Энге оставалась невозмутимой.

– Я хочу, чтобы ты поняла лишь одно. Согласна ли ты, что именно Амбаласи освободила тебя?

Нерешительно помолчав, Фар' сделала скупой утвердительный жест.

– Вот и хорошо. И не забывай этого. Амбаласи всегда помогала нам будет помогать и впредь. И если она желает обсудить с тобой условия, на которых одолжит тебе урукето, будь любезна хотя бы выслушать ее. Ты можешь отвергнуть ее предложение, но сперва выслушай. Согласна?

Фар' опустила глаза и глубоко задумалась, а когда вновь посмотрела на иилане', от гнева не осталось и следа.

– Только рвение мое, только желание говорить иилане' слова Угуненапсы, дабы не забылись они вовеки, позволили гневу овладеть мною. И за это я прошу прощения у тебя, Энго, и других Дочерей Жизни. – Она показала на Амбаласи. – Но я не буду просить прощения у этой неверной, вы меня не заставите.

– Мне не нужны твои извинения, мерзкая! Говорят, какова иилане', таковы и враги ее. Надеюсь числить тебя среди врагов. Я погибла, если тебя будут считать моим другом. Ну так как, выполнишь ты мои указания?

– Выслушаю, – прошипела в ответ Фар'.

– Разумное заявление. – Махнув рукой на Фар', Амбаласи обратилась к остальным:

– Поговорим теперь об истории, об ее влиянии на будущие события.

Все вы когда-то были неверными. И когда такие, как Энге, говорили с вами, вы просвещались и обретали веру. Так я говорю? – Амбаласи кивнула в ответ на жесты согласия. – Так становятся Дочерьми? Где это случилось с тобой, Энге?

– Мое обращение произошло в городе Инегбанс, где великой учености иилане' по имени Эссокел говорила со мною.

– В городе?

– Да, конечно,

– Ну, а вы, – Амбаласи обвела всех широким жестом, – все ли ознакомились с вдохновляющим учением Угунснапсы в городе?

Все ответили согласием, даже Фар' – с великим недоверием.

– Конечно же. Иначе и быть не могло. Все вы были иилане', иначе никто из вас не сумел бы понять се аргументов. Но разве подобный путь обращения соответствует восьмому принципу Угуненапсы? Я усматриваю в этом различный подход,

Дочери зашевелились в изумлении, а Фар' ответила цветовыми сигналами, не допуская даже мысли о том, что эта неверная имеет право толковать принципы Угуненапсы. Только Энге молчала, слабо шевеля конечностями и хвостом в такт невысказанным мыслям. Амбаласи не сводила с нее глаз: движения Энге стали быстрее, и она широко раскинула руки от радости понимания.

– Как всегда великая Амбаласи просвещает нас своей ясной мыслью, и мы должны вознести ей хвалу и воздать высшие почести.

Фар' сделала отрицательный жест, остальные недоумевали. Амбаласи же явно была довольна таким признанием. Повинуясь сильному чувству, тело Энге судорожно задергалось.

– Амбаласи вновь обнаружила широту ума и глубину понимания, вновь показала нам, что постигла учение Угуненапсы. В нем есть любые ответы, но наша неискушенность не позволяет нам заметить их. Разве не восьмой принцип гласит, что мы. Дочери, должны поведать всем о Духе Жизни и о пути праведном? Почему же мы ограничиваемся собой?

Закончив, она просигнализировала желание услышать ответ. Среди общего удивления и задумчивости раздался голос Фар'.

– Ты решила проповедовать принципы Усупенапсы морским рыбам?

– Молчи, Фар' – сказала Сатсат, гнев сделал ее движения резкими. Своими речами ты позоришь и себя, и нас. Амбаласи ведет нас к истине, и она более предана учению Угуненапсы, чем ты со своими вечными отрицаниями. Все мы были уже иилане', когда узнали об Угуненапсе. И потому думаем только об иилане'. Но нельзя забывать про фарги. Они рвутся к знаниям, их пустые головы готовы наполниться учением Угуненапсы.

– Только великий ум может увидеть истины, скрытые от неспособных, вставила Амбаласи с присущей ей скромностью. – И ты, Фар', сделаешь вот что.

Пойдешь к фарги и будешь учить их. Иди к ним на пляжи, пока они еще не вошли в город. Покорми их, они потянутся к тебе, а затем расскажи им об Угуненапсе, о том, что они будут жить вечно. Сумеешь их убедить – вот тебе и обращенные. Если будешь держаться подальше от города, тебя никто не тронет. А фарги нет числа, их никто никогда не хватится. Соглашайся – и урукето отвезет тебя к городским пляжам.

Принимая похвалы как должное, Амбаласи прислушивалась к оживленной дискуссии. Но одним глазом она следила за Фар', и скоро Энге заметила это.

Потребовав знаком внимания, она повернулась к Фар'.

– Ну, что скажешь? Поведаешь ли ты фарги правду об Угуненапсе?

Все примолкли, ожидая, как отреагирует известная спорщица. Она подняла голову и решительно начала:

– Я не ошибалась... но, должно быть, переусердствовала. Амбаласи открыла нам истину, и я благодарю ее за это. Я отправляюсь к фарги и буду говорить с ними.

Наш город будет жить. И я еще раз благодарю Амбаласи за помощь.

В ее словах угадывался некий подтекст, но, казалось, Фар' говорила искренне. Обрадованная, переполненная счастьем Энге не обратила на это внимания. Мир восстановлен. Великое дело Угуненапсы будет жить вечно.

– Что еще прикажешь, великая Амбаласи? – спросила Энге как просительница, а не как равная, Амбаласи приняла это как должное,

– Я выращу контейнеры для консервирования мяса.

Когда они наполнятся, нам можно будет отправляться.

Предлагаю, чтобы в урукето было поменьше проповедниц – останется больше места для обращенных. А когда мясо закончится и обращение свершится, урукето вернется назад. Город будет процветать – ведь за работу возьмутся молодые и сильные фарги...

– Ты сказала «нам», – перебила ее Энге. – Значит, ты тоже собираешься плыть на урукето?

– Естественно. Кто еще сможет распоряжаться лучше, чем я? Я истосковалась по речам, в которых не повторяют без конца одно и то же имя. А вы решите, кого еще послать. Предлагаю, чтобы сестер было не более пяти.

– Предлагаю... – возмущенно фыркнула Фар'.

– Приказываю – если тебе не нравится. Но я великодушна и незлопамятна. Ты и еще четверо твоих – кого хочешь. Ты поедешь с нами, Энге?

– Я должна остаться в городе и подготовить его для новеньких, хотя больше всего хочу сопровождать тебя.

Сатсат, ближайшая моя, ты согласна поехать вместо меня?

– С радостью!

– Осталось трое, – заключила Амбаласи и, потянувшись, пошла прочь, – Я сообщу, когда настанет время отправляться, – обернулась она на ходу.

Величественным шагом она шествовала по городу, выращенному ее руками, названному ее именем. Впрочем, шла она медленно, понимая, что причиной тому не просто усталость. Она была стара и теперь часто в моменты спокойной задумчивости ощущала, что физические силы на исходе. Скоро придет конец – может быть, не завтра, но завтрашнее завтра, глядишь, наступит без нее. Следовало еще многое сделать, пока не свершилось неизбежное.

Когда она пришла в лабораторию, Сетессеи занималась образцами, но сразу бросила все дела и застыла в ожидании указаний.

– Надо вырастить контейнеры.

Амбаласи достала несколько высушенных яиц. Потом отыскала все необходимое и протянула помощнице.

– Для роста – питательная жидкость, потом заполни их мясом. Но сначала принеси угункшаа и запоминающего зверя.

– Какого?

– Какого-нибудь из пустых – я хочу сделать новую запись.

– Тут есть такой – в нем твои ранние заметки об океанических течениях и южных ветрах. И описание открытий.

– Давай его сюда. Это мне и нужно. Пустых мест не должно оставаться. Только сообщения об исторически важных свершениях.

Угункшаа, зверь, преображенный иилане', восседал перед Амбаласи, сверкая огромной органической линзой. Сетессеи установила рядом запоминающего зверя и осторожно вставила один из выростов, выступавших над почти атрофировавшимися глазами, в складку на боку говорителя памяти. Она подстроила прибор, и на линзе замелькало черно-белое изображение, послышался неразборчивый голос. Звуки и изображение пропали, когда на приборе открылся второй глазок поменьше и уставился на Амбаласи.

– Говори, – сказала Сетессеи, – Он будет слушать и запоминать.

Отпустив помощницу, Амбаласи собралась с мыслями и начала говорить. Каждое ее движение, каждое слово запечатлевалось в мозгу запоминающего животного.

– Сначала я расскажу о морских течениях, которые привели меня к этой новой земле...

– Довереннейшая моя Сетессеи останется с вами, пока я буду отсутствовать, – сказала Амбаласи. – Хоть она не равна мне, но о городе знает все, помогала растить его и умеет лечить раны, которые твои неуклюжие сестры получают на каждом шагу.

– Благодарность-многократная-огромная, – ответила Энге. – Все ли готово?

– Почти все. Сегодня закончат консервировать мясо. Когда пузыри погрузят, можно отправляться. Лучше всего с утра – мне нужно понаблюдать за течениями:

Как они идут на север и где исчезают. Надо собрать старые карты и те, что сделала я. И еще я хочу увидеть город Алпеасак, о котором ты столько мне говорила.

– Смерть и гибель в огне! Все иилане' мертвы, и повсюду одни устузоу с острыми каменными зубами в лапах – ив рощах, и на улицах.

– Тем не менее ты, Энге, и еще несколько сестер уцелели.

– Горстка оставшихся в живых Дочерей Жизни бежала на урукето, они все теперь здесь. Уцелела капитан и ее экипаж. И та, чье имя я не хочу произносить. Был еще самец – я не знаю, как его зовут – и с ним ученая Акотолп.

– Акотолп! Жирная и круглая, как речной угорь.

– Она самая.

– И где же она теперь?

– Неизвестно. Мы оставили урукето – я ведь рассказывала тебе, – чтобы избежать смерти от рук той, чье имя не называю.

– Надо бы осмотреть город. Может, устузоу уже покинули его. Течение уходит на север и так или иначе принесет нас прямо к берегам Энтобана. Проведем наблюдения, сверим карты.

...Они отправились в путь, едва рассвело. Урукето вышел из устья реки в открытое море.

Двоим членам экипажа было велено бросать в море нескхаков. Животные пытались нырнуть поглубже и скрыться, но их вытаскивали из воды за длиннющие выросты на хвостах. Когда температура менялась, изменялся и цвет их шкур. Амбаласи делала пометки на карте, потом нескхаков снова выбрасывали в воду,

Дочери-миссионерки проводили время в праздности и без конца рассуждали о восьми принципах Угуненапсы где-нибудь в уголке камеры, чтобы не услышала Амбаласи.

Путешествие оказалось приятным, было тепло, и все наслаждались. Вскоре мимо проплыл остров Манинлс, потом похожие на драгоценные камни острова АлакасАксехент.

Все время уставшая Амбаласи почивала внутри урукето. Карты, старую и новую, объединили, работа завершена. Благодаря Амбаласи открытый мир стал намного больше. И после очередного свершения ученая с удовольствием отсыпалась.

Она проснулась, почувствовав чье-то прикосновение к руке. Над Амбаласи склонилась Элем,

– Ты приказала разбудить тебя, когда покажутся берега Гендаси.

– Уже?

– Берег затянули дождевые облака, но он рядом, можно не сомневаться.

– Иду. Помоги мне подняться. Все тело затекло от сырости и сна.

Сильные руки Элем помогли ученой подняться, и Амбаласи неторопливо направилась к плавнику и с трудом поднялась наверх. В раздражении она прогнала двоих иилане' из экипажа, которые буквально слетели вниз, спасаясь от ее гнева, и поманила к себе Элем.

– Ты уже бывала здесь? – спросила Амбаласи.

– Нет, но карты весьма точны. Теперь нам нужно только не сворачивать цепь этих островов приведет нас к болотистым берегам континента. А\псасак лежит чуть севернее.

Облака рассеялись, и теперь низкий берег был отчетливо виден вдали. Песок, подальше лес. Элем взглянула на солнце.

– Мы будем там еще до темноты.

– Если у тебя есть какие-нибудь опасения, лучше останемся в море; помни об устузоу – Энге много рассказывала о них.

– Ужасные, непонятные и коварные.

– И вездесущие. Нужно быть осторожными.

– А может быть, и не нужно. – Элем прикрыла рукой глаза от солнца. – На берегу движение, лодки, урукето.

Амбаласи прищурилась, вглядываясь вдаль, но ничего не смогла различить. Только когда они подошли ближе, она все разглядела.

– Наблюдения величайшей ценности. Город снова принадлежит иилане'. Вон причалы, там урукето. Но пока не пойдем туда. Правь к берегу, прямо на пляж.

Пусть миссионерки придут сюда. И принесите контейнеры с мясом.

Когда пятеро Дочерей поднялись наверх, Амбаласи показала на берег, на рощу высоких деревьев.

– Запомните место и число тен. Количество пальцев на обеих руках. Урукето будет здесь через тен дней.

Мы заберем вас и тех, кому вы откроете путь. Прибой невысок, до берега доплыть нетрудно.

– А как же мясо? – спросила Фар'.

– Бросим в море, волны вынесут контейнеры на берег, и вы их соберете. Возвращайтесь через тен дней.

– А что если мы не успеем к этому времени?

– Я сделаю соответствующие выводы. Миссионерками я зову вас потому, что вы прибыли сюда с миссией: вы должны рассказать фарги о тех истинах, которые вам известны. Только прошу, постарайтесь убедить самых сильных и умных – в Амбаласокеи так много работы.

– А почему ты не присоединишься к нам? – подозрительно спросила Фар'.

– Нет, у меня есть дела поважнее. Помните – через тен дней. Дождавшись, пока последняя из Дочерей погрузилась в воду, она вновь заговорила:

– Отвези меня на причал и сразу же отплывай. Никому ничего не говори. А меня заберешь рано утром, когда начнется последний день тена.

Глава пятнадцатая

Амбаласи с огромным удовольствием сошла со спины урукето на истертую древесину причала. Одним глазом она проследила, как урукето уходит в открытое море, и мгновенно затерялась в портовой суете. Вокруг лежали широкие улицы, по ним бегали фарги, нагруженные свежей рыбой, мясом, какими-то тюками. В ароматном воздухе раздавались приказы и распоряжения.

– Великий город, деловой город... За целых тен дней я смогу сладко поесть и вволю наговориться, не слыша опостылевшего имени Угуненапсы. Даже не верится.

Она опустила к ногам небольшой контейнер и оглядела открывших рты фарги. Та, что стояла поближе, рта не раскрыла, и в глазах ее светился некоторый проблеск разума.

– Понимаешь-разумеешь? – медленно и четко произнесла Амбаласи.

Подняв ладонь, по которой побежали разноцветные волны, фарги дала понять, что понимает, потом добавила жестами: «Понимание и ожидание наставлений».

– Ты их получишь. Возьми-ка это. Следуй за мной.

Амбаласи пришлось повторить дважды, прежде чем фарги ответила цветами понимания и поспешила исполнить приказание.

Амбаласи шествовала по просторной улице – фарги с довольной миной шагала сзади – и наслаждалась городской суетой. Впереди показалась неторопливая цепочка фарги, которые тащили огромные куски мяса.

Амбаласи пошла за ними, вожделенно пощелкивая зубами. Она поняла, как надоели ей эти вечные угри. То ли дело прохладное мясное желе. А еще лучше теплое свежее мясо.

Улица привела к просторному помещению, где принимали пищу. Амбаласи миновала довольно заманчиво выглядевший рыбный отдел – к нему всегда можно будет вернуться – и направилась прямо в мясную – под навесы, где обрабатывали свежее мясо.

Приподняв крышку на первом попавшемся баке, она извлекла из него ножку небольшого животного, немного полюбовалась ею – и недолго думая откусила большой кусок.

– Внимание к словам! – потребовал резкий голос, и Амбаласи, деловито жуя, обернулась. Шею у стоявшей перед ней иилане' покрывали многочисленные толстые складки, обвисшая кожа на руках была разрисована замысловатыми завитушками. – Положи мясо, старая. Я не знаю тебя. Это мясо для эйстаа.

При звуке грозного голоса фарги, стоявшая за спиной Амбаласи с контейнером в руках, задрожала и съежилась. Ученая знаком велела ей не бояться и успокоиться. Неторопливо прожевав и проглотив кусок, она приняла позу высочайшей перед нижайшей и гневно прошипела:

– Жирный золоченый жучок! Растопчу! Вонючий червяк из помойной ямы! Перед тобой высочайшая из высочайших – Амбаласи, эйстаа всей науки, разум всего мира, мои возможности беспредельны. Я могу обречь тебя на смерть за дерзкие речи. Сейчас я подумаю об этом.

Ее движения были так убедительны, что фарги вокруг с визгом бросились врассыпную, а та, что держала контейнер, тряслась и стонала, зажмурившись.

Толстая иилане1 попятилась, открыв рот, шкура ее побледнела от такого отпора. От страха она плохо соображала и не могла говорить. Довольная произведенным впечатлением, Амбаласи откусила еще один кусок и, прожевав, проглотила.

– Одобряю трепет и уважение ко мне, – жестом показала она. – Величие великодушно, оскорбления забыты. Как твое имя?

– Муруспе... – выдавило вконец перепуганное создание.

– Скажи мне, Муруспе, кто эйстаа этого великого города, в котором подают такое вкусное мясо?

– Ее имя Ланефенуу. Она была эйстаа Икхалменетса до того, как Икхалменстс пришел в Алпсасак.

– Окруженный морем Икхолменетс пришел сюда?

Я не знала.

– Настал зимний холод. Холодная белизна опустилась на город.

– В это нетрудно поверить. Слишком уж далеко на севере был ваш город. А теперь веди меня к Ланефенуу, я наслышана о ней и почту за счастье познакомиться.

...Просторный амбесид купался в солнечном свете.

Эйстаа, на руках которой переливались разноцветные узоры, привычно отдавала распоряжения и приказы.

Приятное зрелище наполнило Амбаласи удовольствием.

Подойдя поближе, она заговорила:

– Могущественная Ланефенуу, эйстаа Икхалменетса, пришедшего в Алпеасак, прими уверения в искреннем уважении от многознающей Амбаласи, что стоит сейчас пред тобою.

Ланефенуу сделала дружественный жест.

– Если ты и есть та Амбаласи, о которой я слыхала еще мокрой фарги, добро пожаловать в мой город.

– Разве могут в этом мире оказаться две столь прославленные иилане' под одним и тем же именем?

Признаюсь. Я и есть та самая Амбаласи.

– Амбаласи! – раздался чей-то голос. Ученая обернулась и увидела знакомую фигуру. – Амбаласи, ты учила меня всем премудростям науки. Какое счастье вновь видеть тебя.

– Не сомневаюсь. Неужели это ты, стройная Укхереб, моя ученица?

– Это я. Посмотри, кто еще спешит к тебе.

– Такая фигура может принадлежать только Акотолп. Эти ученые могут прославить твой город, ибо я их научила всему.

Их большие пальцы сошлись в знаке приветствия, и Ланефенуу приказала принести кресло поудобнее для престарелой ученой. Все присутствующие радостно шевелились: каждая слыхала о премудрой Амбаласи; а бесчисленные фарги, обступавшие иилане', дрожали от восторга, понимая, что свершилось великое событие.

Тут заговорила эйстаа, и все умолкли.

– Как же ты попала в мой город?

– На урукето. Капитан повела его к северу, продолжать мои океанические изыскания, важность которых превыше всяких сомнений. – Поманив к себе фарги с контейнером, Амбаласи достала оттуда запоминающего зверя, – Здесь все факты, эйстаа. Потрясающие открытия, полностью изменившие привычные знания иилане' о мире. Ни в одном городе иилане' еще не знают об этом. И я счастлива, что Ланефенуу первой узнает обо всем, раньше, чем мои подруги ученые. Великой эйстаа, способной перевезти целый город через океан, подобает и великая честь.

Ланефенуу сделала благодарный жест. Этот день надолго запомнится всем.

– Отойдите назад! – приказала она. – Величайшая иилане' науки будет говорить со мной с глазу на глаз.

Повинуясь приказанию, все немедленно бросились врассыпную – толкаясь и спотыкаясь. Вот уже десять, двадцать, тридцать шагов отделяют эйстаа с Амбаласи от восхищенных иилане', окруженных кольцом фарги. Амбесид был переполнен, ибо все в городе хотели быть свидетельницами важного события.

Они видели, как Амбаласи передала эйстаа запоминающего зверя, как сблизились их головы, но тихие голоса не позволяли истолковать значение жестов. Впрочем, скоро они все поняли: эйстаа встала, подняла запоминающего зверя высоко над головой и триумфально изогнула тело дугой.

Повинуясь разрешающему жесту, иилане' подошли ближе.

– Иилане' запомнят сегодняшний день и никогда не устанут о нем говорить. Мудрейшая из иилане' науки открыла мне это знание, а я открываю его вам. Мы не знаем еще, как велик наш мир. Мы пришли в Гендаси из Энтобана, на наших глазах обитаемый мир увеличился вдвое. Прежде мы знали только один континент и недавно обнаружили второй. А теперь слушайте и изумляйтесь. Великая Амбаласи обнаружила к югу отсюда третий континент, просторный и теплый. – Она обернулась к ученой. – Ты рассказала нам про новую землю, но не назвала ее имени. Сделаешь ли ты это теперь?

– Сделаю, ведь приказу эйстаа надлежит повиноваться, хотя скромность моя и протестует. Плывшая со мной на урукето иилане', увидев эти края, сказала: ты обнаружила этот континент и привела сюда урукето – значит, новая земля должна именоваться... узнала о нем прежде других иилане', потому она и... я прямо не решаюсь говорить... Амбаласокеи.

– Да будет так! Я, Ланефенуу, подтверждаю это, чтобы запомнили вовеки. Амбаласокеи, земля, открытая Амбаласи. Это действительно чудо.

Но удивление иилане' стало бы еще большим, сумей они проникнуть в тайные мысли Амбаласи, безмолвно наслаждавшейся триумфом. Она молча и неподвижно принимала почести. Если она умолчит кое о чем: о новом городе, о новой породе иилане' – ее ни о чем и не спросят, и все останется в тайне. Довольно с них и континента. Хватит радости на целый день.

По приказу эйстаа Акотолп вперевалку подошла к ней и взяла из ее рук запоминающее животное, осторожно ухватив его четырьмя большими пальцами. С разрешения Ланефенуу она и Укхереб поспешно удалились в лабораторию.

Амбаласи с облегчением посмотрела им вслед: место в истории обеспечено. Теперь слухи об ее открытии станут медленно передаваться от ученой к ученой, из города в город. Не быстро – так не принято у иилане', – но надежно. И однажды сюда приплывет ктонибудь из ученых, послушает запись и отправится с вестью об открытии в Энтобан. Города, которым угрожает зима, заинтересуются, снарядят экспедиции. И однажды приплывут в ее город, в Амбаласокеи, пусть даже не при ее жизни, когда-нибудь... Уж сколько-то времени она подарит этим вздорным Дочерям. Хватит, чтобы решить их проблемы и – если возможно – позаботиться о будущем города.

Остаются сорогетсо, но они – совсем другое дело.

Их будущее в ее руках, и она чувствовала серьезную ответственность. Как удачно сложилось, что она и обнаружила их, и увезла в безопасное место, подальше от городских соблазнов. Какой тяжелый груз взвалила она на свои широкие плечи!

Амбаласи блаженно улыбнулась и знаком велела фарги принести водяной плод.

И потекли безмятежные дни. Эйстаа позаботилась об удобствах Амбаласи и поведала историю героического исхода из Икхалменетса, рассказала о битве за город и о последующей долгой войне. Случайно упомязгув имя Вейнте', Амбаласи вызвала такое раздражение Ланефенуу, что впредь не осмеливалась поминать его в присутствии эйстаа.

Она поговорила с обеими учеными и похвалила их, когда те рассказали о своем биологическом оружии.

– Великолепная работа. Город принадлежит иилане', а значит, вы обязаны были прогнать наглых пришельцев. И вы правы: Вейнте' не следовало преследовать их и пытаться уничтожить. Пусть это вредный, даже смертельно опасный вид, но, как любой вид живых организмов, они вправе рассчитывать на собственное место в мире. И как всякое загнанное в угол животное, они отчаянно сопротивлялись. Два урукето погибли, Вейнте' с позором прогнали. Ужасно. Но получен урок, и надеюсь, он всем пойдет впрок. Попытка истребить другой вид несет в себе семя самоубийства.

Ученые жестами выразили согласие со сказанным.

Больше отвратительную историю обсуждать не стали и с удовольствием обратились к более приятным вопросам: обсуждению биологических открытий Амбаласи и связи открытых ею видов с имеющимися в Гендаси. Это было куда более плодотворное занятие.

Дни летели за днями. Вкусная пища для тела, изысканное питание для ума. Ланефенуу настаивала, чтобы Амбаласи осталась, Укхереб и Акотолп тоже, но Амбаласи была непреклонна.

– Пребывание в Алпеасаке – просто наслаждение. Но работы мои еще не закончены. Я с каждым днем старею, дней для труда остается все меньше. А я должна все закончить. Работа движется. На урукето измеряют температуру воды, и скоро он вернется. И я уплыву вместе с ним.

Она уже поднаторела во всякого рода неопределенностях. Прошло девять дней, урукето вернется наутро, и она покинет город. Визит был очень приятным.

Однако удовольствие оказалось недолгим. Праздную беседу ученых вдруг нарушили крики и страшный шум, доносящийся с амбесида. Не успели они поинтересоваться, что случилось, как явилась вестница. Не какая-нибудь фарги, а Муруспе собственной персоной.

Запыхавшись, эфенселе Ланефенуу едва выговорила:

– Требуется присутствие... необходимость движения... сильное желание.

Расталкивая путавшихся под ногами фарги, они добрались до центра амбесида, где сидела эйстаа. Высокая иилане1, стоявшая рядом, крепко держала за руки низкорослую и тощую. Ее фигура показалась Амбаласи печально знакомой.

– Погляди-ка! – рявкнула Ланефснуу. – Погляди-ка, кого поймали на берегу.

Впервые в своей жизни Амбаласи не могла произнести ни слова.

Перед ней стояла Фар'.

Глава шестнадцатая

– Отсутствие понимания, – заявила Акотолп. – Полное незнание причин ее появления.

– Говори, эсекасак, – приказала эйстаа, – поведай собравшимся обо всем, что видела.

Высокая иилане' оказалась эсекасак – хранительницей родильных пляжей. Встряхнув Фар', как крохотного элиноу, она толкнула ее вперед.

– Долг мой охранять пляжи и самцов.

Когда самцы в ханане, я просто стерегу берега. Чтобы элининйил, выходящие из моря, были в безопасности. Они ведь слабенькие и нуждаются в защите. И я обязана видеть каждого элининйил, что выходит из моря, потому что одно дело эфенбуру на мелководье, а другое – город.

Она замолчала и беспомощно взглянула на эйстаа.

– Я расскажу, – сказала Ланефенуу. – Эсекасак не разрешено говорить об этом. Она должна всех защищать, отделять самцов, когда они выходят из океана и немедленно водворять их в ханане. И, исполняя свои обязанности, она изловила на пляже вот эту.

Ланефенуу замолчала – гнев ее был так велик, что мешал говорить. Постаравшись овладеть собой, она указала на Фар' большими пальцами, а потом с трудом проговорила:

– Поймала эту... когда она уходила с пляжа... с элининйил. С САМЦОМ!

Преступление было неслыханным, невероятным. Порядок, весь образ жизни в городе не допускал подобных поступков. Самцы находятся в ханане, в городе их не увидишь. Они всегда под охраной. Что случилось? Как это могло случиться? Все вокруг потрясенно оцепенели, поэтому смущенная поза Амбаласи не привлекала внимания, Но Акотолп, остававшаяся ученой в любой ситуации, шагнула вперед.

– Где теперь самец?

– В ханане.

– Он что-нибудь объяснил?

– Нет, он – пиленое.

– А эта говорила?

– Нет.

Подойдя к Фар' поближе, Акотолп завопила едва не ей в лицо:

– Я не знаю тебя, говори свое имя!

Фар' сделала отрицательный жест – и тут же охнула от боли, когда могучие лапы стражницы стиснули ее тонкие руки. Акотолп обвела взглядом иилане'.

– Кто-нибудь знает ее? Кому ведомо ее имя?

Ответом ей было молчание. Потом Ланефенуу сказала:

– Имя ее неизвестно. Она не из нашего города, она здесь чужая. Откуда ты явилась, незнакомка? Кто-нибудь должен тебя знать, если ты вместе с нами пришла из Икхалменетса.

Конечности Фар' шевельнулись в ответ – не из Икхалменетса. Правду она сказать не могла, но, как и все иилане', не умела лгать. Она сказала то, что думала, и этого было достаточно. Ланефенуу была неумолима.

– Ты пытаешься скрыть, кто ты и откуда. Но ты не сумеешь ничего скрыть от меня. Не сумеешь, Я назову этот город – и ты ответишь. И я буду спрашивать, пока ты все не расскажешь.

Фар' в панике огляделась: она не хотела говорить, но понимала, что эйстаа заставит. Взгляд ее на миг упал на оцепеневшую Амбаласи, задержался, двинулся дальше. Она все поняла.

Незаметно для других, не сводивших взгляда с Акотолп и пленницы, Амбаласи произнесла короткое слово, не требовавшее звуков. Фар' поняла. И задергалась от ненависти. Ее ненависть была такой сильной, что даже эйстаа отшатнулась.

«Смерть, – произнесла Амбаласи. – Смерть».

Фар' понимала, что не сможет не проговориться. И выдаст город, выдаст всех Дочерей Жизни. Их разыщут, схватят и убьют. Стоит только заговорить и все, чем она жила, погибнет. Ненависть ее предназначалась Амбаласи, которая останется жить. А Фар' оставалось только одно. Умереть.

Только ей – или всем другим? Мысль о возможном кровопролитии заставила Фар' забиться в агонии. Глаза ее закрылись, тело обмякло. Недвижная и невозмутимая Амбаласи наблюдала за нею.

– Мертва, – с отвращением бросила Ланефенуу, когда эсекасак разжала пальцы и тело Фар' повалилось на землю. – Теперь мы ничего не узнаем.

Акотолп подошла к трупу, толкнула его ногой и поманила к себе ближайшую фарги.

– Произведем вскрытие, эйстаа. Может быть, она заболела, схватила какую-нибудь мозговую инфекцию – только так можно объяснить ее странное поведение.

Ланефенуу дала знак, и тело утащили прочь. Большинство зевак разбежалось: эйстаа еще кипела гневом и негодованием и явно была не расположена к беседам.

Про Амбаласи забыли, и та ушла со всеми, не желая попадаться на глаза эйстаа. Вокруг в темноте суетились фарги, отыскивая удобное место для сна, и она осталась с ними. Ночью они не обращали на нее никакого внимания.

Выспавшись – насколько это было возможно на жесткой земле, – она с первыми же лучами света устремилась к морю. Миновав привязанного к причалу урукето, она вышла на край причала. И стала ждать, заставив себя окаменеть в невозмутимом молчании.

Очень скоро из морского тумана вынырнул урукето, и Амбаласи с облегчением заметила Элем на его плавнике. Прибывший урукето ничем не выделялся среди других. Иилане' из экипажа помогла ей подняться на плавник, и Амбаласи приказала немедленно отплывать.

– В твоих жестах тревога, большие неприятности, – заметила Элем.

– У меня есть на то причины. Потом расскажу. А сейчас у тебя и у экипажа нет времени на разговоры – нужно торопиться, чтобы как можно скорее добраться до пляжа.

Четыре Дочери Жизни и жавшиеся друг к другу перепуганные фарги ждали на песке. Фарги с трудом удалось загнать в воду и растолковать, что надо плыть к урукето. Но, оказавшись в море, они быстро добрались до живого судна, поскольку только что вышли из воды. Поднявшись на урукето, они испуганно озирались по сторонам, в то время как Дочери еще одолевали водное пространство.

Первой выбравшись из воды, Сатсат немедленно предстала перед разгневанной Амбаласи.

– Что здесь произошло? Что случилось с этой дурой Фар'? Знаешь ли ты, что она натворила?

– Знаю, Мы не могли отговорить ее. Она сказала, что наши дела здесь закончены, ведь мы говорили с фарги и кормили их. Те, кто нас понял, остались, а йилейбе разошлись. Те, кто узнал об Угуненапсе, теперь с нами. Наш город будет процветать и расти...

– Не отвлекайся! Говори о Фар'!

Сатсат с грустью посмотрела на фарги, карабкавшихся на плавник урукето, и постаралась привести свои мысли в порядок.

– Она сказала, что теперь у нас есть новые Дочери Жизни – но только Дочери... Чтобы город рос и процветал, необходимы самцы – она без конца это повторяла. Мы просили ее не ходить, уговаривали, напоминали об опасности, но она не послушала нас.

– Могу в это поверить.

– Она пошла на смерть, но по собственной воле. Ей казалось, что, если хотя бы один самец разделит мудрость Угуненапсы, никакие жертвы не покажутся малыми. И она оставила нас и не вернулась. Ни вчера, ни сегодня утром.

– Она сделала, что хотела, – хрипло выговорила Амбаласи. – И исполнила свое желание – умерла.

Она умерла, чтобы не заговорить. Разумнее этого она еще ничего в жизни не делала.

Отвер1гувшись от потрясенной Сатсат, Амбаласи отправилась внутрь урукето и забралась в самый темный угол. Там она провела почти весь обратный путь, ни на кого не обращала внимания, мало ела и много спала.

Впрочем, изредка разговаривала с фарги, неторопливо и спокойно, без обычных резкостей. А потом снова спала.

Вернулись они в полдень. Амбаласи первой спустилась на берег, приказав начинать разгрузку. Их заметили уже на реке, и весь город собрался встречать.

– Глядеть – не работать... Дочери Несогласия в своем репертуаре. Проигнорировав почтительное приветствие Эяге, Амбаласи обратилась к своей помощнице Сстсссеи:

– Уверена, что пока меня не было, случилось множество бед.

– Несколько несчастных случаев...

– А со смертельным исходом?

– Ни одного.

– Очень плохо. Но город растет?

– Растет.

– Ну, хоть на это я могу рассчитывать. – Амбаласи повернулась к Эпге с жестами, требующими внимания и покорности. – Давай пройдемся по берегу, где нет Дочерей и не слышны мысли Угуненапсы,

– С удовольствием. Фарги приехали, значит, все в порядке.

– Не сказала бы. Одна осталась в Алпеасаке. Фар'.

– Не поняла. Почему?

– Ей не из чего было выбирать – она умерла.

Амбаласи сказала эти слова не без злорадства, а потом долго молчала, пока Энге приходила в себя.

Потом Амбаласи изложила события в своем понимании – коротко и грубо.

– Она умерла по собственной глупости, другого объяснения нет.

– О мертвых либо хорошо, либо ничего, Амбаласи.

Впредь она уже не будет досаждать тебе. Она умерла, чтобы жил город. И мы долго будем сожалеть о ее смерти.

– Я бы предложила вам возрадоваться: если бы Фар' не умерла, всем нам пришел бы конец. Ее новообращенные тоже не доставят вам особой радости. Я поговорила с ними и нашла, что они только начинают становиться иилане', к тому же невероятно глупы. Просто дрессирован! 1ые животные. И они ничего не знают об Угуненапсе, даже не думают о ней. Просто заучили несколько фраз. Потому что за это им давали еду.

– Но они научатся понимать.

– Да хоть и нe научатся, руки-то нужны. Но больше попыток обращения не будет. Приближаться к другим городам слишком опасно. Придется искать другой путь к выживанию. Перебери-ка заново все ваши восемь принципов.

– Попробую, но попозже. Скорбь о погибшей сестре переполняет меня. Я знаю, Амбалгси, – не надо мне напоминать об этом, – она была глупа и своенравна. Но свой поступок она совершила для нас, и ее следует оплакать.

– Как хотите. А мне нужно изучать новый континент. Я вновь отправлюсь вверх по реке, как только завершу все приготовления.

Энге с уважением распрощалась. Трудно было даже представить, что она больше не увидит Фар'. С грустью она вспоминала их размолвки. Смерть Фар' оставила пустоту, которую нечем заполнить.

Впрочем, печалиться некогда. Перед Энге стояла одна из новоприбывших и с нескрываемым удивлением смотрела на новый город. Энге приблизилась к ней с приветственным жестом. Фарги отшатнулась.

– Не бойся. Вокруг тебя – Дочери Жизни, они не причинят тебе зла. Есть ли у тебя имя?

Фарги смотрела на нее, медленно двигая челюстями.

– Ты понимаешь меня? – Реакции не последовало, – Хорошо, я научу тебя говорить. Ты узнаешь всю истину, открытую нам Угуненапсой...

– Первый принцип, – вдруг медленно заговорила фарги. – Мы упираемся в пальцы Духа Жизни, Эфенелейаа.

– Значит, ты не йилейбе и уже успела ознакомиться с мудростью...

– Второй принцип. Все живут в Городе Жизни.

Третий принцип. Дух Жизни, Эфенелейаа – высшая эйстаа...

Фарги умолкла, вероятно забыв, что там дальше.

Пытаясь припомнить, она дергалась всем телом и двигала челюстями. Ничего не вспомнив, она завела снова:

– Первый принцип...

– Довольно, остановись.

– Еда-еда-еда! – закончила фарги и широко открыла рот, как птенец в гнезде.

Взяв ее за руку, Энге направилась к чанам с едой.

Она приуныла. Амбаласи как всегда оказалась права.

Фарги только повторяют звуки и жесты, не понимая их смысла, чтобы получить пищу. Дрессированное животное, а не иилане'. И Фар' умерла...

Энге отогнала отчаяние. Еще так много предстояло сделать.

Глава семнадцатая

Es то Icirril drepasiar,

er em so man drija.

Если брат мой ранен -

Я истекаю кровью.

Пословица тану

Херилак шел по тропе впереди саммадов, зорко вглядываясь в лесную чащу. Он переступил через дерево, лежавшее поперек тропы, – саммад уже проходил этим путем. В кустах что-то зашевелилось, он остановился и пригляделся, но ничего не увидел. В ветвях над головой кричали птицы. Вдруг невдалеке резко щелкнула стреляющая палка.

Взяв хесотсан на изготовку, Херилак побежал назад. Надрис толкал ногой неподвижное тело животного – этого марага они называли спиношипом.

– Что там? – спросил Херилак.

– Да вот, выскочил из-за дерева и бросился к мастодонтам. Пришлось убить.

Глаза животного уже остекленели; оно было покрыто толстыми костистыми пластинами, из которых торчали ряды острых шипов. Меткий стрелок послал отравленный шип прямо в пасть.

– Он вкусный, – заметил Надрис.

– Разделывать трудно, – возразил Херилак, – но, если его перевернуть, можно отрубить задние ноги.

Только скоро нам придется останавливаться на ночлег – постарайся не терять времени. Начинай, я пришлю тебе на помощь Нсвасфара. Погрузите мясо на мастодонта и догоняйте.

Люди отправились дальше. Проходя мимо огромной туши, мастодонты в страхе закатывали глаза и трубили.

Херилак снова пошел вперед – искать поляну, на которой можно будет развести костер. Понадобятся сухие дрова – и много, чтобы испечь все мясо, иначе оно протухнет, а жаль.

Следы животного пересекали колею и уходили в лес. Херилак остановился, чтобы посмотреть, не редеет ли лес, но что-то привлекло его внимание. На древесном стволе белел след от ножа; он уже начал затекать смолой, но сделан был явно в этом году. Повыше была надломлена ветка – так метят дорогу тану.

Меррис вела своего мастодонта, остальные цепочкой следовали за ней. Она первой заметила остановившегося Херилака. Подойдя поближе, она увидела на его лице довольную ухмылку. Охотник указывал рукой на восток.

– Я нашел тропу к побережью. Ее пометили даже дважды.

– Неужели Керрик?

– Не знаю, это может быть кто угодно – другой саммад, например. Если это не Керрик – то, может быть, там слыхали о нем.

На побережье Херилак вышел, когда уже совсем стемнело. Впереди чернел остров. Слишком темно. Он принюхался. Неужели пахнет дымом? Он не был уверен. Утром все станет ясно.

Этой ночью тану наелись до отвала, можно сказать, заталкивали в себя мясо – его оказалось слишком много, больше, чем можно было съесть и закоптить.

Старый Фракен жаловался на жесткий кусок – у него почти не осталось зубов. Парень-без-имени мелко крошил для Фракена мясо: старик приказывал ему делать это, не давая поесть самому. Но едва Фракен отворачивался, тот быстро заталкивал в рот куски.

Херилак не замечал вкуса еды. Он жевал мясо, думая только о том, что завтра обнаружит на острове.

Той ночью саммадар долго не мог уснуть, а потом забылся беспокойным сном и проснулся, когда на небо еще горели звезды. Он вытащил из углей остывший кусок мяса, откусил и отправился будить Ханата.

– Я хочу, чтобы ты пошел со мной. Мне понадобится помощь, когда я буду перебираться на остров.

От голоса Херилака проснулся Моргил.

– А я? – спросил он.

– Оставайся с саммадом. Накоптите мяса, столько, сколько сможете. А мы вернемся сразу, как только узнаем – тану ли на этом острове. Если там саммад – Ханат вернется и сообщит вам.

...Утро было прохладным. Охотники торопливо спускались по тропе к воде. Подняв голову, Ханат принюхался.

– Дым, – сказал он, указывая на остров. – Оттуда.

– Вчера вечером я тоже почуял дым... Смотри-ка – здесь волокли плот или лодку. Там кто-то есть.

– А как мы переберемся?

– Точно так же.

– Смотри-ка, вон кто-то идет под деревьями.

Оба охотника замерли, вглядываясь в полумрак под деревьями на том берегу. Качнулся сук, другой... показалась фигура, за ней еще одна.

– Охотник и мальчик, – сказал Ханат.

– Двое мальчишек, один большой, почти охотник.

Поднеся руки ко рту, Херилак громко крикнул.

Мальчики остановились и обернулись, потом замахали, заметив охотников. А потом повернулись и исчезли за деревьями.

...Керрик глядел на бежавших навстречу ему мальчишек. Они кричали, едва переводя дыхание:

– Там за водой двое охотников!

– Танy? – спросил Ортнар, поднимаясь.

– У них такие же копья и луки, как у нас, – сказал Харл. – Это охотники тану.

– Я должен взглянуть, – произнес Керрик, взяв хесотсан.

– Я покажу тебе, где они остались! – От возбуждения Арнхвит не мог устоять на месте.

– Хорошо.

Услыхав охотников, Армун выглянула из шатра с младенцем на руках.

– Не бойся. Это тану. Ортнар побудет с тобой.

Арнхвит их заметил, а значит, заслужил, чтобы я взял его с собой. Может быть, от них мы узнаем, что случилось в долине?

– Приведите их сюда.

Мальчишки умчались. Неужели саммад? Там женщины, будет с кем поговорить, там дети. Армун чувствовала не меньшее возбуждение, чем дети. Из шатра вышла Дзррас – как всегда молчаливая и пугливая. Ей неплохо побыть с девчонками. Как хорошо, что рядом оказался саммад.

Возбужденно переговариваясь, мальчишки побежали вперед и уже вытаскивали плот из кустарника, когда Керрик вышел на берег. Они были правы: на том берегу стоял охотник. Он был один, и что-то в рослой фигуре было неуловимо знакомым. Он поднял хесотсан и окликнул Керрика.

Это был не кто иной, как сам Херилак. Керрик молча ответил приветственным жестом, припоминая их последнюю встречу в городе. Тогда саммадар сильно гневался на него за то, что Керрик хотел, чтобы саммады остались в городе. Они так и не поговорили, потому что Керрик с Ортнаром на следующее же утро ушли на север. Тогда он тщательно продумал свой путь – чтобы ненароком не встретиться с тану. Иначе оба самца сразу погибли бы. Что Херилаку здесь нужно, что он скажет теперь? Ведь они наговорили Друг другу столько резких слов.

...Отталкиваясь шестами, мальчишки гнали плот к берегу. Коррик молча стоял рядом с ними. Когда плот уткнулся в песок, Херилак положил оружие на траву и шагнул вперед.

– Я приветствую тебя, Керрик. Приветствую.

Херилак прикоснулся к ножу из небесного металла, висевшему на груди. Потом снял его со шнурка и протянул Керрику. Керрик медленно протянул руку и взял его. Начищенная песком поверхность ножа блестела на солнце.

– Они принесли его, – сказал Херилак. – Мургу. Они напали на нас – и уже почти победили. И вдруг ушли, а нам оставили это.

– Это был знак для них, а не для вас. Хорошо, что нож попал к тебе. Вы поняли, что он означает?

Суровое лицо Херилака озарилось улыбкой.

– Я не понял, как это случилось. Только сообразил: что-то остановило мургу и заставило их уйти. И что все это – дело твоих рук. Я понял, что иначе быть не могло. Сразу, как только увидел нож. – Херилак вновь нахмурился и скрестил руки на груди. – В последний раз я наговорил тебе много грубостей, Керрик, Ты из моего саммада, но я говорил и поступал недостойно. И я не сделал того, что должен был сделать для женщины Армун. И мне стыдно.

– Все это в прошлом, Херилак. Не будем вспоминать. Вот мой сын, Поздоровайся, Арнхвит. Перед тобой саммадар Херилак, первый среди охотников и саммадаров.

– Не первый, Арнхвит. – Херилак наклонился к мальчику. – Гордись отцом. Он и есть первый среди нас. А этого парня я знаю. Сын Нивота. Он ушел вместе с Армун. Значит, и она здесь?

– Здесь. И еще Ортнар из твоего саммада,

– На меня словно тьма снизошла, и я обошелся с Ортнаром не лучше, чем с тобой. Даже хуже. Я ударил его. Теперь тьма оставила меня. Я горько жалел о своих поступках, но сделанного не вернешь.

– Не надо говорить об этом. Мальчики сказали мне, что охотников было двое.

– Второй вернулся к саммаду, чтобы звать их сюда, Пойдешь ли ты со своим саммадом вместе с нами?

– Куда же вы идете?

– Как куда – тебя ищем.

Заметив недоумение на лице Херилака, Керрик расхохотался. Охотник нахмурился, потом тоже засмеялся.

– Вы нашли меня – вот и конец дороге. Оставайтесь. На острове безопасно. Охота отличная. Здесь много оленей и небольших съедобных мургу. Очень удобное место для стоянки.

– А хищные мургу?

– Изредка перебираются через реку. Мы находим их следы, потом выслеживаем и убиваем. – Разговор о мургу что-то напомнил Керрику, – Жду на острове тебя и весь твой саммад. – Керрик поколебался. – Только должен тебе сказать – один из этих городских самцов живет на другом острове неподалеку.

– Один из тех, кто спасся от большого пожара? – Херилак машинально приподнял копье.

– Да. Их было двое. Только второй самец... умер. Я помню: ты считаешь, что каждого марага следует убить, я не забыл твоих слов. Но этот не опасен для тану.

– Ты хочешь сказать, что если мы останемся здесь, то должны будем хранить покой марага? Это тяжело...

– Тяжело, но так должно быть. Я разговариваю с ним. Ведь лишь потому, что я умею говорить с мургу, мне удалось спасти долину, заставить их прекратить войну. И передать тебе нож.

– Прежде я не понимал этого. После гибели моего саммада я возненавидел мургу. Всех. Ты говоришь, что не все они одинаковы, но я не могу понять тебя.

– Этот самец безопасен. Он всю жизнь провел в заточении. С нами воевали только самки. Я хочу, чтобы он жил.

Хмурясь, Херилак качнул головой.

– Да будет так, как ты сказал, Я и близко не подойду к этой твари.

– А остальные?

– Пусть каждый скажет сам или уходит. Пусть остров, где обитает мараг, станет запретным для тану – так будет лучше. Покажи нам этот остров, чтобы все тану поклялись не ступать на него. И тану, и их дети.

Все мы обязаны тебе жизнью и должны выполнить твое желание. Пусть мараг живет.

Трубя, из леса вышел первый мастодонт. Саммады шли на остров.

Глава восемнадцатая

Армун услышала мастодонтов и радостно прижала дочку к груди. Вскоре из лесу показались охотники. Впереди шла женщина, хорошо знакомая Армун.

– Меррис! – закричала она.

Женщина услышала ее и, приветливо помахав рукой, поспешила навстречу.

– Армун! Это ты. Ты жива. У тебя семья.

Ты была совсем девчонкой, а сейчас ты мать.

Смотри-ка, какая красивая девочка. Дай подержать-то.

– Ее зовут Исель, – радостно сказала Армун, передавая малышку Меррис. А брат ее уже подрос. Ты видела его – он вас встречал.

– У нее твои глаза. – Меррис обернулась – из-за полога шатра застенчиво выглянула Даррас. – Еще одна дочка?

– Это наша приемная дочь. – Даррас нерешительно приблизилась к незнакомой женщине. – Это Меррис, мы с ней знакомы с самого моего детства. Я была тогда еще меньше тебя, Даррас.

Улыбнувшись, Меррис погладила девочку по голове и ощутила, как дрожит под рукой ее тело. Повернувшись, Даррас бросилась к мастодонту, который задумчиво жевал листья.

– Она осталась одна. Мы нашли ее, – сказала Армун. – Ее и мастодонта. Всех остальных перебили мургу. С тех пор девочка с нами. До сих пор она просыпается по ночам от кошмаров.

– Бедняжка, – вздохнула Меррис, передавая Исель матери. – А чей это был саммад?

– Сорли, саммад Сорли.

Охнув, Меррис прижала к груди кулаки.

– Значит, она мертва, значит, и вторая моя дочь погибла! Они с охотником ушли вместе с саммадом Сорли. Моя Милдо погибла, как и ее сестра!

Армун оцепенела от неожиданности, так прижав к себе Исель, что та закричала. Придя в себя, она успокоила малышку и проговорила дрожащим голосом:

– Когда мы нашли Даррас, она ничего не говорила, только плакала. Она же видела, как они гибли... Потом она заговорила, и я узнала, как она оказалась в лесу.

Назвала мне свое имя – Даррас. И имя своей матери.

Ее звали Милде.

Обе женщины взволнованно посмотрели друг на друга, Первой сумела заговорить Меррис:

– Значит... она моя внучка?

– Это она. Надо поговорить с ней. Она никогда не называла мне имени своего отца, но она должна его знать.

Сначала Даррас не поняла, что произошло. Но когда ей растолковали, кто эта женщина, и она наконец поняла это – слезы градом хлынули из глаз, и она зарыдала, припав к бабушке.

– Ты будешь жить со мной, – сказала Меррис. – Если захочешь, конечно, и если Армун не будет возражать.

– Эта девочка – дочь твоей дочери. И теперь она твоя. Поставь свой шатер рядом с моим, чтобы мы всегда были вместе.

Меррис засмеялась сквозь слезы, ее примеру последовала Армун, и даже Даррас сумела улыбнуться.

Эти дни были самыми счастливыми в жизни Арму", Мургу оставили их в покое. О них можно было 'е думать, даже позабыть. Приход саммада полностью изменил жизнь на острове. Под деревьями выросли шатры, заклубился дым над многочисленными очагами, Между ними визжа бегали дети, с поляны им вторили мастодонты. Все были сыты, в коптильнях полно мяса.

Возле стоянки повалили огромное дерево с плотной древесиной, обрубили на нем ветви, притащили бревно на берег и под руководством Херилака выжгли сердцевину ствола. Теперь у тану будет лодка, чтобы плавать по болоту и охотиться на птиц. Глядя на взрослых, Арпхвит и мальчишки саммада решили сделать себе челнок поменьше, Не обошлось без ожогов и слез, но работа спорилась.

Как-то раз в шатер к Ортнару пришел Херилак.

Никто не слышал, о чем говорили охотники, но скоро все узнали, что они помирились и мир восстановлен.

Теперь шатер Ортнара стоял рядом с шатром саммадара. Вечерами хромой охотник сидел у общего костра и даже смеялся. Он уже не заводил речи о том, что пора уходить в лес.

А Арнхвит – когда был не занят лодкой, что бывало не так уж часто играл с ровесниками. Харл ушел жить к охотникам. Все было так, как положено у тану, и Армун была счастлива.

Однажды она сидела на солнышке у шатра; перед ней на мягкой шкуре лежала дочка, сучила ножками и ворковала.

Малаген, не скрывая удовольствия, разглядывала ребенка.

– А можно взять ее на руки? – спросила она на сесеке.

Армун еще не забыла этот язык, и Малаген иногда приходила к ней, чтобы послушать родные слова. Исель лежала у нее на руках, мягкие волосики ребенка белели на темной коже женщины. Светловолосые тану не переставали занимать Малаген.

– Ой, и глаза синие как небо! А я кое-что сделала для нее. Смотри, Запустив руку за пазуху, она достала длинную темную ленту и протянула Армун. – Будешь повязывать ей на головку, когда волосы подрастут. Так делают саску.

Армун восхищенно смотрела на ленту.

– Какая мягкая – но ведь это не ткань?

– Это очень важная вещь, я тебе все расскажу. Когда мы покидали долину, я кое-что прихватила с собой. Ты видела, как я делала ткань из харадиса. Но волокна кончились. Тогда я увидела ваших валискисов, и они разрешили мне прикоснуться к ним. О, это было великолепно.

Армун согласно кивнула. Она знала, что мастодонты – валискисы на сесеке – священные для саску животные. Малаген могла целый день восхищенно наблюдать за ними.

– Я прикоснулась, и они позволили себя причесать.

Им даже понравилось. На гребне остались волосы. Я сберегла их. Однажды я попробовала спрясть из них нитку, как из харадиса, и обнаружила, что можно соткать и полотно. Так я и сделала – вот оно. – Рассмеявшись, она прошептала:

– Я делала эту повязку для мандукто. Но им я могу сделать другую. К тому же она такая маленькая. По-моему, она подошла бы Исель.

Саску были мастерами на все руки, и Армун была рада, что Малаген ушла с тану. Так, Малаген обследовала весь остров, потом заставила Невасфара сходить с ней на материк и наконец нашла то, что искала – глину. Женщины снарядили за ней мастодонта Меррис и вернулись с полными корзинами. Теперь надо соорудить печь для обжига – и у тану будут крепкие как камень горшки.

Жизнь стала такой интересной, что Армун уже не беспокоилась, когда Керрик уходил к своему марагу.

Она заметила, что теперь он ходил один – Арнхвит был поглощен своими мальчишескими играми. Это радовало Армун, хотя вслух она ничего не говорила.

Керрик, ее охотник, умел делать то, на что не был способен ни один из охотников и саммадаров. Например, разговаривать с мургу. Если бы он не говорил с главным марагом на острове, саммадов уже не было бы в живых. А теперь все знали, что сделал Керрик и как ему это удалось, и никому не надоедало слушать рассказы Армун. И о парамутанах, и о том, как они плавали за океан, и обо всем, что там с ними случилось. Ее слушали с почтительным молчанием – не только потому, что Керрик – ее охотник, но и потому, что она сама проделала весь этот путь вместе с ним. Она уже не прятала раздвоенную губу и даже не вспоминала о ней. Жизнь была прекрасна, солнце грело, а бесконечное лето куда лучше бесконечной зимы. Некоторые из женщин скучали о снегах, о ягодах, что растут только на севере, и о многом другом. Она их слушала, но молчала – потому что ей не хотелось возвращаться.

Керрик заметил перемену в Армун, но не стал задавать ей лишних вопросов. Он был ей благодарен. Как-то нерадостно жилось в их маленьком саммаде. Хромой охотник, печальная девочка да двое мальчишек, большой и маленький, которым было не очень-то интересно друг с другом. Но все изменилось. Даррас жила с бабушкой; теперь она улыбалась и разговаривала. Казалось, она наконец позабыла о гибели своего саммада.

Керрик все еще надеялся, что Арнхвит найдет время, чтобы поговорить с Надаске', Да и сам он давно уже не навещал друга. Со времени их последней встречи прошло много времени, он даже не помнил сколько. Нельзя так относиться к друзьям.

Керрик отрубил ногу только что убитого оленя, взял хесотсан и знакомой тропкой отправился к океану.

Никого не встретив, он перебрался через пролив на маленький островок. Оглядел с высокого берега море: пусто как всегда. Иилане' сидели в городе, как обещала Ланефенуу. Если бы он раньше привел сюда свой саммад, они не встретили бы охотниц. И Имехеи остался бы жив. Керрик качнул головой, прогоняя грустные мысли. Что попусту размышлять – прошедшего не вернешь. И, подойдя к кустам, крикнул, предупреждая, что будет говорить.

Шалаш оказался пустым. Хесотсана не было – может быть, Надаске' ушел на охоту. Внутри Керрик заметил свежие листья и положил на них мясо. Выбравшись наружу, он сразу увидел Надаске'.

– Надаске' – лесное создание, что ходит безмолвно, как ветер. Ты охотился?

– Нет. Услышав звук шагов, я спрятался. – Опустив хесотсан на землю, самец заметил мясо, – Сладкая плоть убитого зверя во много раз вкуснее рыбы. Я благодарю эфенселе.

– Постараюсь принести еще. Скоро. У меня столько дел. Но почему ты прятался? Это какая-то игра из ханане?

Надаске' набил рот мясом и не сразу ответил:

– В тен и еще тен раз вкуснее, чем рыба. Игры ханане... Да, мы играли там. Скучно-глупо. Трудно даже представить себе эту жизнь – и почему мы считали ее хорошей? Нет, это не игра. Здесь были маленькие устузоу и грозили мне смертью от каменного зуба.

– Кто? Охотники?

– Нет, не большие устузоу, а поменьше – как мягкий-маленький или чуть больше.

– Ах, вот оно что. Мальчишки. Они бросали в тебя копья?

– Кричали, махали оружием, убегали в кусты.

– Я этого так не оставлю, – угрюмо произнес Керрик. – Они знают, что сюда нельзя ходить. Решили, что очень храбрые. Посмотрим, Больше такого не будет.

Надаске' уже обгладывал кости. Потом он рыгнул и сделал жест: «сладкое мясо – сладкая жизнь». Керрик думал о мальчишках, о том, как сделать, чтобы подобное ise повторилось, и не сразу понял жест Надаске'.

Теперь кругом были тану, и мир иилане' отступал, становясь чужим и враждебным. Надаске' с огромной пастью и блестящей шкурой был так не похож на тану.

Вот и кость он держит двумя большими пальцами.

Взгляд Керрика привлекла перебегавшая поляну ящерица. Надаске' выронил кость, и ящерица застыла на месте. Словно окаменела, как Надаске', Одинаково не похожие на тану, одинаково чуждые.

– Случилось еще кое-что, – произнес Надаске' – и минутное отчуждение исчезло. Это был Надаске', его ДРУГ.

– Что?

– Урукето.

По спине Керрика пробежали мурашки.

– Здесь? Они выходили на берег?

– Отрицание и отрицание. Он плыл в океане, неподалеку от берега на север, но на следующий день проплыл в обратную сторону.

– Тот же?

– Утверждение-положительно, доказательства-отрицательно.

Внезапный страх прошел. Иилане' не высаживались, значит, к саммадам это не имеет никакого отношения.

Конечно, в океане можно встретить и урукето. Но если не показываться на берегу, то бояться нечего. Однако все это было похоже на зловещее предзнаменование, Как на охоте: если увидишь сразу двух черных птиц, не жди в тот день удачи. Так говорила Армун. Еще нельзя было держать нож острием к себе – тоже плохая примета. Но Керрик не очень верил в приметы.

– А тебе уже случалось видеть урукето?

– Один раз – далеко в океане.

– Не думаю, что стоит беспокоиться. Алпсасак находится на этом же побережье к югу от нас. Урукето и рыболовные лодки идут в его порт. Лишь бы только иилане' на берег не выходили.

– Не выйдут. – Надаске' стукнул пальцем по зубам – укушенный боится укусившего. – Эйстаа, любящая урукето, будет помнить два трупа на берегу. Они будут жить в городе, мы будем жить здесь, еды хватит на всех.

– Наверное, ты прав. Только трудно поверить, что между иилане' и устузоу может быть мир.

– Между тобой и мной мир. Может быть, потому, что мы самцы, а все зло в мире – от самок, Бойся самок устузоу.

Керрик сделал жест согласия и понимания. Он давно уже оставил попытки втолковать Надаске', чем мужчина отличается от женщины. Надаске' так и не мог поверить, что Керрик все делает сам, а не по приказу Армун.

– Пора, – сказал охотник, вставая.

– Любопытствую. Прошу Керрика осмотреть хесотсан. – Надаске' протянул оружие и показал на скрюченную, бессильно повисшую ножку животного. Маленькое изменение – важно ли?

Керрик взял хесотсан и принялся внимательно разглядывать его. Хесотсан как хесотсан: зажмуренные глазки, атрофированные конечности тесно прижаты к бокам. Взрослое животное так и должно выглядеть.

Керрик заметил белую пыль на темной ножке и смахнул ее пальцем.

– Да, здесь шкура стала серой. Знаешь, я такого еще не видел. Может быть, он стареет? Ты не знаешь, сколько они живут?

– Познания отсутствуют. Кроме этой отметины все в порядке.

Керрик достал шип, вставил его, направил хесотсан в сторону океана и нажал. Раздался привычный треск, и игла, описав дугу, исчезла из виду. Керрик притронулся к губам животного – рот открылся, требуя еды.

– Вроде бы все в порядке. Причин для беспокойства нет.

– Всегда есть причины для беспокойства, – ответил Надаске', забирая оружие и внимательно разглядывая его. – Нет хесотсана – нет жизни. Смерть от зубов хищников.

– Рано беспокоиться. Твои страхи беспочвенны.

Жизнь полна солнца и мяса.

Керрик направился к лагерю. Отойдя подальше от берега, он остановился и поглядел на собственный хесотсан. Хесотсан как хесотсан.

Но беспокойство уже не отпускало Керрика. И он торопливо затрусил к стоянке.

Надо проверить все хесотсаны охотников.

Глава девятнадцатая

О причинах беды они так и не узнали и понятия не имели, как с ней бороться.

Поначалу опасения Керрика показались беспочвенными. Все хесотсаны, которые он проверил, казались нормальными, ни на одном не было серых пятен, как на оружии Надаске'. Может быть, тот не заметил, как сам повредил оружие. И Керрик перестал об этом думать: как и другие охотники тану, он ждал первой охоты на птиц.

Дожди сделались чаще, иногда по утрам над землей стлался туман. У старика Фракена еще хватало ума замечать, что дни стали короче – значит, на севере снова зима. Но это охотники знали и без него. В проливе и на болотах было полно птиц. Они кружили над головой, с громким криком опускались на землю, стая за стаей. Подкормившись и отдохнув дня два, они продолжали свой путь на юг.

А ствол все долбили и выжигали, И наконец лодка была готова – наступила пора охоты.

Над лодкой трудились почти все охотники, и каждому хотелось оказаться в числе четырех счастливчиков, которые отправятся на первую охоту. И чтобы избежать ссор, Керрик решил тянуть жребий. Нарезали одинаковых соломинок по количеству охотников, засунули их в глиняный горшок. Нижние концы четырех соломинок были выкрашены краской из внутренностей хардальта.

Охотники по очереди пытали судьбу. Криков было много: проигравшие сокрушались, выигравшие не скрывали радости. В конце концов все отправились к лодке и укрыли охотников под сетью, разбросав по ней пучки травы, чтобы тех не было заметно. Распугивая птиц, лодка отплыла от берега. Охотники не пытались их ловить, а поплыли в тростники, где собирались ждать новую стаю.

Отозвав Керрика в сторону, Херилак негромко сказал:

– Пойдем-ка, я тебе кое-что покажу. – Он первым подошел к своему шатру и вытащил из него хесотсан. – Ты говорил о стреляющих палках. Ты это имел в виду?

Повертев оружие в руках, Керрик с ужасом заметил, что одна нога существа стала серой и вяло болталась.

– И давно это с ним?

– Не знаю, несколько дней. А что это значит?

– Может быть, и ничего. Ведь они стареют, им тоже приходит пора умирать.

Однако дело обернулось иначе. Серое пятно на оружии Херилака росло медленно, но настойчиво. А потом существо стало скверно пахнуть и перестало выбрасывать иглы. Охотники зарыли его в лесу – подальше от шатров.

– Говорят, еще с двумя случилось то же самое.

– Значит, это какая-то болезнь, – сказал Керрик, – и передается она от оружия к оружию. Придется держать их подальше друг от друга.

– А что если умрут другие? Что будем делать?

– Пусть умирают. Для охоты они нам не нужны.

– Так-то оно так. – Херилак угрюмо взглянул на берег за проливом. – А чем будем убивать огромных мургу? Вчера вечером сюда опять залез один. Мастодонты услышали и подняли шум. И прежде чем мараг успел добраться до них, Ханат убил его. Здоровый, раза в два выше мастодонта – и клыки что твой локоть.

Такого марага ни копьем, ни стрелой не возьмешь.

– Но околела только одна стреляющая палка. Другие-то живы.

– Они тоже становятся серыми. Что если все умрут?

Керрик не знал, что говорить, он не меньше Херилака был встревожен случившимся.

– Весной можно уйти на север – куда мургу не пойдут – в горы, к снегам.

– Можно. Но надолго ли? В долинах зима, которая никогда не кончается. И тану, что охотятся на севере, не обрадуются нам. Тану уже убивали тану, а если и мы заявимся, то стычек не миновать. Здесь жить можно, охота хорошая. Но только если есть стреляющие палки.

Все было предельно ясно, и ни у кого не было желания продолжать разговор. И только когда заболели еще две палки, Херилак велел собирать саммадаров.

Они собрались возле костра, негромко беседуя. Кое-кто улыбался, но смеха слышно не было. Херилак встал, и все умолкли.

– Все знают, что происходит со стреляющими палками. Одна уже сдохла, а две стали серыми.

– Три! – крикнул Хар-Хавола. – И моя тоже...

Если они все сдохнут – что с нами будет?

– Но не все же заболели, – возразил Керрик, – Не торопи события.

– Но это возможно, – и что тогда? Чем будем убивать мургу?

Началась перебранка. Меррис, стоявшая позади охотников среди женщин, возмутилась:

– Охотники, вы кудахчете, как птицы в гнезде, но яиц не видно! Откуда у нас стреляющие палки, а? От мургу, это все знают. Если наши умрут, мы достанем другие,

Все взглянули на Керрика, ожидая его ответа.

– Не так-то все просто. Если они даже узнают, что нам нужны стреляющие палки, то очень обрадуются. И не дадут ни одной, можете не сомневаться.

– Тогда мы возьмем их силой! – крикнул один из охотников.

– Значит, снова война? Ведь чтобы отнять палку, надо убить марага. Все знают, как я предотвратил их нападение на долину саску. Сомневаюсь, что подобное удастся мне во второй раз. Что бы ни случилось – убивать мургу нельзя. И ни в коем случае нельзя допустить, чтобы они узнали, что у нас нет палок.

Присутствующие загалдели. Всем хотелось знать, как делают стреляющие палки.

– Их не делают, а выращивают. Маленькими они похожи на обычных ящериц, побольше – на змей. Их выращивают в заболоченном пруду и следят, чтобы не удрали. А когда они подрастают, то двигаются все меньше и меньше и наконец окостеневают.

– А мы не можем их разводить? – спросила Моррис.

– Не думаю. Когда я жил в городе, то часто наблюдал за ними, пытался понять, но так и не смог. Я даже не понял, кладут они яйца или нет. Ведь они двигаются только молодыми. А потом окостеневают – и уже навсегда. Как их размножить? Может быть, есть какое-то третье состояние, только я не видел. Это тайна мургу.

– А ты знаешь в городе пруд со стреляющими палками? Где его искать?

– Я знал, где он был прежде. А там ли остался, понятия не имею. Когда мы были в городе, он сильно пострадал от пожара. А вернувшиеся мургу могли его напрочь переделать.

– А если мы сумеем разыскать молодые стреляющие палки и принести их сюда? Мы можем это сделать.

– Это непросто...

Но протесты Керрика потонули в хоре голосов: отряд охотников способен на все; вот отыщут место, наберут стреляющих палок... Побольше, чтобы надолго хватило... Керрик орал, пока его наконец не услышали.

– Хороший план, отличный план. Только что будете делать, если их охраняют, если вокруг мургу? Что тогда?

– Убьем их! – выкрикнул какой-то из охотников под одобрительные возгласы.

– Охотники, велика ваша глупость! – загремел Херилак. – Если вы это сделаете – снова начнется война, Вы слышали, что сказал Керрик. Если вы сунетесь к мургу, от погибели вам не уйти. Должен быть другой выход.

Отвернувшись, Керрик смотрел на огонь, но по воцарившемуся вдруг молчанию понял, что все смотрят на него, ожидая ответа... Он все знает про мургу – ему и решать.

– Если случится худшее и наши стреляющие палки умрут, нам потребуются новые. В долине саску тоже есть хесотсаны.

– Далековато, – проговорил Херилак. – И не думаю, что саску охотно расстанутся с ними. Ну, несколько штук дадут. Они тоже опасаются возвращения мургу.

И если наши дохнут, то у них, может быть, уже сдохли.

Город ближе.

– Ближе и опаснее. Целому отряду охотников туда на пробраться. Об этом даже не думайте. По крайней мере пока мы не узнаем, не разведаем, где живут стреляющие палки. Прежде всего их нужно найти.

– Пойдем вдвоем, – решительно сказал Херилак. – Ты знаешь мургу, я знаю лес. Пошли вдвоем.

Керрик поднял глаза и прямо перед собой увидел окаменевшее лицо Армун. Она знала, как велик этот риск для обоих охотников, знали и все тану. Все молча повернулись к Керрику, ожидая ответа. Стараясь не смотреть на Армун, он кивнул.

– Пойдем, Херилак. Возьмем только одну палку. Ее понесет Херилак. Держите палки врозь – мне говорил об этом мараг, знающий болезни, – чтобы одно оружие не заражало другое. Держите их в тепле и кормите досыта. Палки, которые мы сумеем добыть в городе, понесу я, чтобы не заразить их от той, что будет у Херилака. Рисковать нельзя: они могут подцепить ту же самую болезнь.

Было решено, что уцелевшие хесотсаны охотник' будут беречь как зеницу ока и использовать только для того, чтобы сразить очередного гигантского мародера, перебравшегося с берега. До сих пор охотники не задумывались, каким оружием владеют, и только теперь осознали, что от него зависит их жизнь.

Поход в город решили не откладывать. Они с Херилаком возьмут лишь оружие и копченое мясо.

Поутру Керрик стал укладывать свой мешок, Армун не сводила с него глаз.

– Я пойду с тобой, – вдруг заявила она.

– Но это же просто разведка. Лучше оставайся и приглядывай за малышкой.

– Я уже сказала тебе – больше мы не расстанемся.

– А мы и не расстаемся. Наша вылазка займет времени не больше, чем охота с парамутанами. Мы пойдем быстро, разыщем палки – и сразу назад. Херилак знает лес, нас никто не заметит. А я знаю мургу.

Бояться нечего.

Но она боялась. И он тоже. Керрик ничего не говорил, но они оба понимали: покою на острове пришел конец. Будущее вновь стало неопределенным.

Ночью пошел дождь. Он барабанил по натянутым шкурам, заливал боковые пологи.

Серым дождливым утром охотники покинули остров и направились к югу – по тропе, уходившей в сторону города. Путь был знаком, и они шли быстро.

На третий день они свернули с широкой, проложенной саммадами колеи и направились по узкой звериной тропке. Здесь им уже случалось охотиться, и Херилак знал тут каждую рощу, каждый ручеек. Вскоре они добрались до пруда с темной водой.

– Уже близко, – сказал Херилак. – За этой водой – болото мургу с тремя рогами.

– Ненитески. А ты уверен? Я еще не подходил к городу с этой стороны.

– Уверен.

– Этих животных мургу всегда держали на самых дальних полях, у самой границы города. Отсюда я сумею найти путь к обиталищу палок.

Внезапно в лесу раздался хриплый рев. Держа оружие наготове, охотники быстро пошли к городу.

Деревья были густо оплетены лианами, некоторые из них были ядовитыми. Этот барьер останавливал любых животных... но не того, по следам которого они шли.

Ветви были поломаны, кусты вдавлены в землю, глубокие следы в болотистой почве медленно наполнялись водой. Их оставили огромные лапы с острыми когтями.

Узнав след, Херилак буркнул:

– Большой мараг-убийца.

– Эпетрук. Почуял ненитеска. Пойдем следом. Лучшей дороги в город нам не найти.

Оглушительный рев и визг впереди дали понять, что эпетрук принялся за дело. Но битва едва ли была равной. Эпетрук кружил вокруг ненитеска, который все время поворачивался к нему тремя рогами и большим костистым воротником, защищавшим шею. Эпетрук опасался острых рогов – окровавленный конец одного из них указывал почему. Со стороны болота послышался рев: к месту схватки торопился второй ненитеск. Несмотря на ярость, эпетрук сообразил, чем это ему угрожает. Он крутил головой и дико ревел. Изгибаясь и хлеща по бокам хвостом, хищник отступал к лесу.

Охотники в страхе бросились к деревьям.

Керрик огляделся, ища выход с поля и знакомые ориентиры.

– Идем туда, – сказал он. – Придется сделать круг, чтобы не приближаться к внутренним полям.

Сообразив, в какой части города они оказались, Керрик понял, что ничего здесь не переменилось. Деревья стали выше, под ними вырос густой подлесок, но в основном все осталось прежним. Руки и ноги его шевельнулись – на память пришло выражение иилане': «Завтрашнее завтра подобно вчерашнему вчера».

Выращенный по модели и плану город останется неизменным, пока существует. Зря он не подумал об этом раньше. Ведь разрушенные его части восстановили в соответствии с оригиналом. По этой тропе он ходил еще мальчишкой.

Прикоснувшись к плечу Херилака, Керрик прошептал:

– Видишь, впереди роща. Там мургу собирают плоды для оленей и всякой живности. Этим занимаются невооруженные мургу, но на таком расстоянии от города рядом должна быть стража с хесотсанами,

Роща была на своем прежнем месте, землю усыпали гниющие плоды, но иилане' нигде не было. Керрик шел первым.

– Теперь уже недалеко. Видишь высокий откос?

Прямо за ним.

Херилак наклонился.

– Следы.

– Чьи?

– Здешних мургу. Совсем свежие, после вчерашнего дождя.

Теперь Херилак безмолвной тенью скользил среди деревьев, а Керрик, не сводя глаз с земли, шел след в след, стараясь шагать так же тихо.

Поднявшись на откос, они нос к носу столкнулись с двумя тяжело нагруженными фарги. Их глаза округлились от изумления.

Иилане', шедшая позади, рванула хесотсан. Херилак успел выстрелить первым. Она сложилась пополам и упала.

Керрик крикнул, но опоздал. Еще дважды щелкнуло оружие Херилака – и обе фарги неподвижно лежали на земле.

– Их можно было не трогать. Они не опасны.

– А говорить эти двое могли?

– Может быть. Ты прав. Они нас видели. Они работницы, а значит, способны понимать и говорить...

Они могли рассказать о нас.

– Побудь здесь, – посмотрю, нет ли еще кого.

Переступив через трупы, Херилак исчез за деревьями.

Керрик поглядел на лежавших: смерть широко раскрыла их глаза, разинула рты. Оказалось, что фарги несли молодые хесотсаны и, падая, рассыпали их по земле.

Медленно перебирая ногами, они ползали в траве. Керрик быстро собрал всех шестерых. Хесотсаны слабо царапали его руки, но деваться им было некуда.

– Их было только трое, – вернувшись, сказал Херилак и тут заметил хесотсаны в руках у Керрика. – Ты уже нашел их. Стреляющие палки. Значит, можно уходить, пока не нагрянули другие мургу.

– Сначала придется позаботиться о телах. Мургу не стреляют в своих. Если они найдут трупы, то сразу поймут, в чем дело,

– Значит, в болото их! Или зароем?

– Не годится, отыщут. – Керрик поднялся на насыпь. – Там живут стреляющие палки. Их много, они молодые. Помнится, мы кормили их мясом.

– Вот тебе и мясо. – Херилак брезгливо пнул труп иилане'. – Если эти твари прожорливы, мургу могут и не разыскать следов, когда появятся здесь.

– Брось их, где поглубже. Больше мы ничего не успеем сделать.

Керрик наклонился над телом охранницы и стал вытаскивать хесотсан из сомкнутых пальцев. Херилак поволок в сторону труп.

Прежде чем уйти, Херилак оглядел землю, заровнял следы. И они не медля пустились в обратный путь.

Ненитески мирно паслись. Охотники углубились в лесную чащу.

Глава двадцатая

Когда они вышли из города, Керрик крикнул:

– Постой!

Херилак осторожно огляделся и прислушался.

– Надо идти. Так близко останавливаться небезопасно.

– Придется. Глянь-ка.

Херилак увидел, что грудь и плечи Керрика исцарапаны и кровоточат. Сбросив стреляющие палки на траву, Керрик пошел к ручью.

– Надо бы пристроить их поудобнее, – сказал Херилак. – Сейчас они ядовиты?

– Не думаю. Одна из них жевала мой палец, а я еще жив.

– Зубы у них острые. Я знаю, они меня столько раз кусали во время кормежки. Переложи мясо в мой мешок, а свой порежь на полосы да завяжи получше палки. И поскорей.

Керрик изрезал мешок на неровные полосы и надежно перевязал ими хесотсаны. Покончив с этим делом, они сразу же отправились дальше.

Вечером Херилак подстрелил одного из небольших быстроногих мургу. Он не стал подходить к зверю, предоставив Керрику разделывать тушку. Они держались подальше друг от друга, чтобы новое и старое оружие ненароком не соприкоснулись.

Керрик разрезал еще теплое мясо на кусочки и стал кормить хесотсаны. Они с Херилаком перекусили сушеным мясом, боясь разводить огонь так близко от города.

– Не хочу больше возвращаться в этот город, – сказал Керрик, когда охотники стали укладываться спать.

– И не надо... если палки будут живы. Но мы знаем, где брать новые в случае чего.

– Слишком рискованно.

– Здесь ничего не может быть слишком рискованно. Разве мы сумеем выжить без них?

...Утром они покормили молодые хесотсаны сырым мясом и уверенным шагом направились к северу. Дождь кончился, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, падал на землю.

Солнечные лучи отражались от хрустального глазка угункшаа, освещая изображение Амбаласи, воспроизводимое запоминающим зверем. Звук был слабым, но вполне различимым.

«У реки много протоков, по крайней мере два из них не меньше главного русла. Река собирает воду с огромной части нового континента. И я хочу подняться на урукето вверх по течению, пока не станет совсем мелко, периодически отбирая пробы воды...»

Звук призыва к вниманию заглушил негромкий голос прибора. Укхереб повернула один глаз ко входу – там с ноги на ногу переминалась ее помощница Анатемпе.

– Что случилось? – спросила Укхереб.

– Боль от прерывания собрания, имеющего научное значение. Прибыла фарги с приказом особой важности.

Эйстаа требует присутствия вас обоих.

– Пусть она возвращается с известием о нашем повиновении.

Анатемпе вышла. Ученые выключили угункшаа и убрали его вместе с запоминающим зверем в надежное место.

– Открытия – на изумление! Амбаласи – величайшая из величайших, сказала Акотолп, колыхаясь всем телом.

– Согласна, несмотря на то что она слишком часто твердит об этом. Среди живых ей нет равных. Не раскрасить ли нам руки в знак уважения к эйстаа?

– Не забудь, что сказала посланница: надо спешить.

И мы должны подчиниться даже в ущерб красоте.

...Ланефенуу была погружена в глубокие раздумья, когда обе ученые показались на амбесиде. Она повернуда к ним одни глаз, давая понять, что заметила их, но заговорила не сразу.

– Разум-помощь требуются от иилане' науки.

– Повелевай, эйстаа, мы повинуемся.

– Меня не радуют новости, не радует необъяснимое. И одно событие вовсе смущает меня. Вчера к растительной яме послали группу за хесотсанами. Они не вернулись. Утром я послала к яме других, а с ними Интепелеи, знающую охоту. Она здесь. Выслушайте ее.

Интепелеи, мускулистая и суровая иилане', стояла рядом. Ее тело было покрыто кровоточившими следами укусов, у ног ее лежали два больших узла. Она заговорила неумело, но вполне отчетливо:

– Возле ямы с хесотсанами были следы: помятая трава, четкие отпечатки ног иилане' в иле. Сделанные вчера. Я искала и ничего не нашла. Потом заметила, что хесотсаны что-то едят, но не там, где для них оставляют мясо. Я вошла в воду, отогнала их и вот что обнаружила.

Она нагнулась и достала из меньшего узла череп иилане'. Ученые жестами выразили отвращение и потрясение. Но всем стало еще хуже, когда она развернула второй узел и достала из него жуткую массу окровавленных костей.

– Грудная клетка иилане', – прокомментировала Акотолп. – Плоть не отошла от костей – вот мышцы, вот сухожилия. – Она показала пальцем. Смерть наступила недавно.

– А вчера она еще была жива? – спросила Ланефенуу.

– Вне сомнения, – ответила ученая, ужаснувшись собственным словам.

– И я так думаю. Ужас и интерес. Что случилось?

Они упали туда? Живыми они оказались в воде или мертвыми? Думая о них, я вспомнила еще трех охотниц, ушедших из города и не вернувшихся. Их искали, но не нашли. Трое и еще раз трое. А теперь я спрашиваю вас, Акотолп и Укхереб, спрашиваю иилане' науки. Случилось два странных происшествия, которым нет объяснения – и я недовольна. Я хочу, чтобы вы сказали мне – есть ли между ними связь. Есть ли что-нибудь общее между этими тремя и теми тремя?

Укхереб размышляла и не решалась высказаться.

Потрясая складками на шее, Акотолп с чувством проговорила:

– Общее – смерть. Трех и, возможно, еще трех.

Или же всех. Иначе эти трое вернулись бы. Смерть ходит вокруг города, смерть приходит в город. Нужны факты. Давайте пустим птиц.

– Тех, что выслеживают устузоу?

– Их, эйстаа. Мы давно ими не пользовались. Скучно глядеть на снимки деревьев и побережья.

Ланефенуу гневно щелкнула челюстями.

– Хватит скучать. Что-то чужое несет смерть в мой город. Я хочу, чтобы вы выяснили, что случилось. Откроется тайна – прекратятся смерти.

– Будет так, как ты приказываешь. Предлагаю увеличить число вооруженной охраны во всякое время дня и ночи. И высадить побольше ядовитых растений у стен.

– Выполняйте. И ежедневно докладывайте, что увидите.

Сделав жесты преданности и повиновения, ученые отправились восвояси. Шли они медленно и размышляли.

– С тех пор как мы прибыли в город, было спокойно, – проговорила Укхереб. – Неужели кровопролитие началось снова? Не хватит ли крови? Неужели опять устузоу смерти?

– Надо поискать. Если они близко, мы обнаружим их. Тут могла бы помочь Вейнте'. Она прекрасно расправлялась с устузоу.

Смешав в жесте согласие и отрицание, Укхереб ответила:

– Ты ей служила, я знаю. Ты говорила мне, что она спасла твою жизнь. Но она служила только смерти и никакой другой эйстаа. Довольно смерти. Окажи мне любезность, пусть имени Вейнте' не будет в твоих мыслях.

Дни для Вейнте' были похожи как капли воды. Они слились воедино, да так, что и не оторвать. Солнце на небо – в море за рыбой, потом вечер. И ничего не менялось.

Но сегодня что-то произошло, и ей это не понравилось. Фарги были в явном смятении. Они вылезли из океана и торопливо устремились в глубь берега. Вейнте' поинтересовалась, что случилось, но конечно не получила ответа. Великреи была уже далеко и, не слыша ничего, со всеми удалялась в сторону болот. Такого еще не бывало. Вейнте' обернулась к океану и за белыми валами увидела черное пятнышко.

Что это может быть? Странно – в море никогда не было ничего, кроме рыбы и морских тварей. Иногда в нем встречались огромные рыбины, зубастые хищники, но такого, чтобы выступал из воды... Она почувствовала тот страх, что и остальные, и тоже направилась было к лесу...

И тут ощутила гнев. Она не из тех, кто пугается.

Мысль внушила тревогу – в особенности тем, что вновь заставила ее думать. А она отвыкла. И в расстройстве Вейнте' гневно шипела и драла землю когтями ног.

Сердилась и на море, и на эту непонятную штуку. Потом еще раз посмотрела – загадочный предмет приблизился.

Очертания были знакомы. Она уже догадалась, что это – потому-то и ощутила внезапную ненависть, ведь появление урукето вновь пробудило гнев, испытанный ею некогда на этом берегу.

Брошенная.

Отверженная.

Оставленная умирать.

Урукето.

Наконец короткий приступ гнева прошел, и она могла уже хладнокровно взирать на живой корабль.

Нынешний гнев был далекой тенью давнишнего. Чего бояться, если перед ней урукето?

Она спокойно смотрела на черный высокий плавник, из которого торчали головы иилане'. Возле урукето в море что-то плескалось. Энтинсенаты, конечно. Пожизненные спутники живого судна. Спутники, кормильцы...

Урукето так близко подошел к берегу, что белые гребни уже перекатывались через него. Из плавника выбралась иилане', спустилась в воду и встала, широко расставив ноги. Сверху ей что-то передали – Вейнте' не видела что. Она погрузила предмет в волны и полезла обратно.

Что она здесь делает? Откуда урукето? Непривычные думы вновь заставили Вейнте' гневно потрясти головой. Зачем ей думать об этом? Почему она сердится?

Урукето уходил в море, медленно уменьшаясь. Нет, он идет вовсе не в море, а вдоль берега. Это важно.

Но почему? Мысль не укладывалась в голове. Вейнте' начала раздражаться, и одна из вернувшихся фарги с перепугу бросилась бежать прочь, взглянув на ее дергавшееся тело.

Урукето ушел на север. На север. Он уплыл на север, а северу противостоит юг. Долго она не могла понять смысл этого умозаключения. И уже когда почти стемнело, увидела, что Великреи бредет на берег с рыбой, уверенно шагая в волнах прибоя.

Так шла Великреи тогда, когда Вейнте' в первый раз увидела фарги. И они тоже пришли оттуда – с севера.

Значит, там город! Город с пляжами, на которых родились эти фарги. Тот город, в который они пришли, выйдя из моря. Тот город, который покинули, потому что он не открылся для них. И они повернули к нему свои спины и уплыли, а потом оказались здесь.

Вейнте' смотрела на север, пока не стало совсем темно.

Глава двадцать первая

Это было подобно пробуждению от долгого сна. Или еще – тому, что бывает, когда лопается яйцо, когда после первой долгой ночи своей жизни выходишь на свет. Так думала Вейнте'. Сначала эти мысли ее удивили – потом она стала гадать о причинах такого удивления.

Однажды, склонившись над лужей, чтобы попить, она заметила в воде свое отражение и принялась недоуменно разглядывать его.

Подняла руки, растопырила большие пальцы, поглядела на грязь, присохшую к ним. А потом погрузила ладони в воду, прогнав свое изображение, не понимая, почему оно волнует ее.

Каждое утро она глядела на море, искала в нем урукето. Но он не возвращался. Это огорчало ее – потому что нарушало порядок дня, к которому она успела привыкнуть. Сон, еда, сон. И ничего более. Она чувствовала беспокойство, сожалела об этом. Что смущает ее? Что тревожит? Она это понимала, – но гнала из памяти... Здесь, на берегу, так спокойно...

Наконец Вейнте1 словно проснулась. Она стояла на берегу, прямо перед нею по грудь в воде торчала одна из ее товарок... «Рыба», – знаком показывала фарги.

Цветом ладони. Рыба – и больше ничего.

– Какая рыба? – спросила Вейнте1. – Где рыба?

Их больше одной? Большие, поменьше, сколько их?

Требую ответа.

– Рыба, – ответило глупое создание, выпучив глаза и приоткрыв рот.

– Кусок никчемности-скала глупости-гора недоумения...

Вейнте' замолчала, потому что фарги в страхе нырнула и уплыла от нее подальше. В один миг все оказавшиеся поблизости фарги попрыгали в воду. Пляж опустел, но гнев Вейнте' рос, и она громко выкрикивала, извиваясь всем телом от раздражения:

– Неразумные, глупые и немые! Не знающие ничего о красотах речи, о гибкости языка, о радости постижения! Плаваете, ловите рыбу, валяетесь на песке, спите. Да умрите хоть сейчас – никакой разницы и не будет. И я могла умереть...

Теперь она пробудилась с новыми силами, хорошо отдохнув, – ведь сон ее был долгим. Она не знала, сколько времени длилось забытье, понимала только, что много дней и ночей миновало. Взглянув на невысокие волны, набегавшие на ноги, она подумала о том, что с ней было, и кое-что осознала. Брошенная, изгнанная из знакомого мира, лишенная города, ранга и власти, она была оставлена на берегу – умирать. Ланефенуу жаждала ее смерти, была уверена, что отверженная погибнет... Но этому не суждено было свершиться. Вейнте' не безмозглая фарги, которой только прикажи умереть и готово.

Она была совсем рядом со смертью. Но желание жить было в ней таким сильным, что она забилась в дальний уголок самой себя и жила тем, что было лишь тенью истинной жизни. Но темные дни миновали. Что ждет ее впереди?

Она, Вейнте', – эйстаа и всегда ею останется. Ей приказывать – другим повиноваться. Но не на этом берегу. С трех сторон болота, с четвертой море. Это же ничто. Разве ей здесь место? Она хворала и забрела сюда. А теперь выздоровела. Незачем оставаться, не о чем вспоминать, не с кем прощаться. И даже не бросив взгляда назад, она вошла в море и нырнула, очищаясь в воде, потом выставила голову над поверхностью и отправилась на север. Куда уплыл урукето, откуда пришли фарги.

Она плыла, впереди рос скалистый мыс, потом он медленно отодвинулся назад, закрыв берег, на котором она так долго существовала. Вейнте' не оборачивалась – она уже забыла про эти края. Впереди ее ждет город.

Туда ей и нужно.

За мысом широким полумесяцем раскинулся залив: золотой песок окаймлял берега. Плаванье утомило ее, и Вейнте' отдалась волнам, которые вынесли ее на берег. Песок был гладким – без единого следа. Теперь она осталась одна и была этим весьма довольна.

Идти было легче, чем плыть, и до темноты она успела много пройти.

Утром она половила рыбы, а потом отправилась дальше. Теперь дни стали совсем не похожими друг на друга, и она стала считать их, проплывая мимо утесов и шагая по песчаному берегу.

Залив оказался таким огромным, что и второй день, и большую часть следующего Вейнте' все шагала по его берегу. На четвертый день берег сделался скалистым.

Горный хребет с суши уходил прямо в море. Она провела неспокойную ночь в каменной нише, открытой брызгам прибоя. На шестой день она миновала последний утес и вновь пошли песчаные берега.

На тридцать пятый день она поняла, что пугешествие подходит к концу. Берег только что был таким, как прежде, и вдруг сделался абсолютно иным. В спокойной воде у берега плескались рыбешки. Она присмотрелась – это были не рыбы. Вынырнув на поверхность, они уставились на нее круглыми глазами и сразу же нырнули, едва она подняла руку в приветственном жесте. Юное, пугливое эфенбуру. Будут есть – или их съедят, а уцелевшие однажды выйдут из океана как фарги. Те, кто поумнее, станут иилане' и вольются в поток городской жизни.

Но если они в океане, значит неподалеку родильные пляжи. Так и оказалось. Естественный залив углубили и отгородили от моря. Здесь на славу потрудились ейсеколы, возводя перемычку из мягкого песка. Хранительницы на постах, самцы, лежащие у воды. За пляжем горка – любимое место прогулок, судя по количеству троп, уходящих к городу.

Вейнте' остановилась. Пока она еще не думала, что будет делать, когда доберется до города. Она хотела добраться сюда и только об этом и думала на берегу и в море. Она знала, что на севере город, знала, что доберется до него. А что теперь?

Что это за город? Кто здесь эйстаа? Она ничего не знала, как глупая фарги, вылезшая из воды. Взглянув на море, она увидела урукето, приближавшегося к гавани, лодки с уловом. Богатый город. Все города богаты. Ешь рыбу и мясо. Мясо. Она не ела его все это бесконочное время и совсем забыла о нем. И теперь ощутила во рту его вкус и провела языком по зубам. Первым делом она войдет в город и поест. А потом посмотрит на него, изучит и откроет. Как фарги. Она сделает то же самое.

Все дороги вели в город, и она пошла по кратчайшей.

На улице толпились фарги, несли какие-то свертки.

Две иилане', разговаривая, шли следом. Проходя мимо них, Вейнте' уловила обрывки разговора и захотела послушать еще. Но сначала нужно поесть. Рот наполнился слюной при мысли о прохладном мясном желе.

Она глотнула.

Навстречу шла группа фарги. Вейнте' остановилась, загородив им дорогу. Они тоже замерли, недоуменно глядя на нее.

– Среди вас есть иилане'? Которая говорит-понимает?

Они расступились и дружно уставились на фарги покрупнее, шедшую сзади. Та как будто кое-что соображала.

– Пища, пища где – понимаешь?

– Пищу едят. Хорошо пища.

Все они были упитанными, должно быть, ели досыта, но теперь – ее черед.

– Мы едим. Вы идете. Мы едим.

– Пища, пища, – заволновались фарги.

Пусть они недавно поели, неважно. Мысль о еде взбудоражила их.

– Пища, – проговорила та фарги, которая была немного иилане', сопровождая слова жестом, означавшим движение.

Они пошли по улице, Вейнте' последовала за ними.

Под древесными арками, мимо охраняемого ханане, на берег реки. Там было суетливо и шумно, серебрилась рыба, стояли баки с мясом. Фарги устремились к рыбе – другой еды они не успели узнать за свою короткую жизнь, – где толпились такие же, как они.

Емкости с мясом окружали иилане'; они разговаривали, и умные речи были непостижимы для новоприбывших.

Вейнте' подошла к мясным чанам, и каждое ее движение говорило о силе и способностях, Иилане', не имеющие ранга, расступились, пропуская ее к еде.

Одна из них посмотрела на Вейнте', поприветствовала ее и пожелала приятного аппетита. Набив рот, Вейнте' могла ответить лишь жестами благодарности и признательности.

– Что это за город? – спросила она, потянувшись за очередной порцией мяса, говоря как равная с равной.

– Это Йибейск. Эйстаа его, облеченная великой властью, зовется Саагакель.

– Йибейск и Саагакель знают во всем Энтобане.

– Ты иилане' мудрости. А как зовется твой город?

– Я странствую и знаю множество городов.

Вейнте' впилась в мясо, чтобы избежать дальнейших подробностей. Но жестов силы и власти укрыть не могла, и ее собеседница заметила это. И когда заговорила вновь, то уже обратилась как нижайшая к высшей.

– Город приветствует гостью.

– Хорошо сказала. Я хочу видеть амбесид и эйстаа, восседающую на нем,

– Закончим еду – и я с радостью провожу тебя.

Позволительно ли узнать имя почетной гостьи?

– Вейнте'. А твое?

– Опсотеси.

Было жарко, и они пошли по улицам под деревьями, стараясь держаться в тени. Отойдя от реки, они повернули к амбесиду. К этому времени полуденная жара спала, и амбесид был полон суеты.

– Восхитительно, – проговорила Вейнте' с жестом великого одобрения. Опсотеси выгнулась от удовольствия.

Амбесид был открытой поляной, окруженной деревьями. Через амбесид петляя бежал чистый ручей.

Там и сям над ним возносились арки мостиков, украшенные блестящей проволокой и яркими самоцветами.

Вейнте' и ее новая спутница остановились с той стороны амбесида, где толпились иилане'. Одни нагибались к воде, чтобы напиться, другие умывались. А по ту сторону ручья зеленела непримятая трава. Кое-где небольшими группками стояли беседующие иилане', а самая большая окружила эйстаа, восседавшую на почетном месте.

– Каков амбесид, такова и эйстаа, – заметила Вейнте'. – Это зрелище лишь укрепляет во мне уважение к ней.

– Дважды я говорила с ней, – сказала Опсотеси с гордостью. – Я искусна в речи и исполняю разные поручения.

– Ценю таланты. Расскажи, какие поручения эйстаа ты исполняла?

– О, очень важные. Я стояла на пристани, когда сюда явился урукето с высокими на борту. Их имена я передала великой Саагакель.

– Высокие иилане', великая эйстаа, – повторяла Вейнте'. Ей стало скучно. Говорила Опсотеси складно, но только говорила – ей никогда не подняться высоко.

Но все-таки она хорошо знала свой город. – О чем еще ты говорила эйстаа?

– Темное дело. – Тело ее шевельнулось от недоброго воспоминания. – В город пришла незнакомка.

Мне было велено принести вести о ней...

Тут она осеклась и жестом выразила сомнение.

– Опсотеси, ты обращаешься ко мне с темным вопросом, – строго сказала Вейнте'. – Почему?

– Извинения! Сомнения из-за глупости. Ты тоже незнакомка, но ты не можешь быть такой же. Она была...

Тут Опсотеси снова умолкла, уже от страха. Сделав дружеский жест, Вейнте' выразила любопытство. Ояа уже кое о чем догадывалась. Опсотеси все еще не могла заговорить, и Вейнте' подбодрила ее:

– Я знаю о них, об отверженных. И презираю их.

Я не из их числа. Итак, говори – ты должна доложить о Дочери Жизни?

– Так. Извинения за страх. Ты, Вейнте', выше меня, первая во всем. Я говорила об этом...

Вейнте' успокоила ее и похвалила умение говорить.

Она уже решила, что делать.

– Я пришла издалека, подруга Опсотеси, и устала.

Но не настолько, чтобы пренебречь долгом и не выразить эйстаа своей благодарности за те удовольствия, которыми меня одарил ваш город.

Опсотеси разинула рот, словно фарги.

– И ты сделаешь это? Станешь говорить без ее приказа?

– Она будет говорить со мной, если захочет. Я просто дам знать о своем присутствии.

Вейнте' гордо выпрямилась, полнота знания светилась в ее глазах. Опсотеси простилась с ней, как нижайшая с высочайшей. Вейнте' ответила ей неприметным движением и направилась к эйстаа. Иилане' умолкали и расступались перед ней. Дойдя до сверкающего мостика, она громко похвалила его и пошла дальше. Те, кто стоял вокруг эйстаа, заметили ее, но даже не пошевелились, чтобы пропустить ее: все были горды своим положением и не хотели ронять достоинство. Вейнте' не стала возмущаться, а просто опустилась на хвост и развела руки в знак почтительного внимания.

В конце концов любопытство победило и незнакомку заметили и оценили ее достойную позу. Толстая иилане' с пурпурными узорами на руках и груди, стоявшая поблизости, холодно взглянула на Вейнте1 одним глазом.

Потом повернула голову и высокомерно произнесла:

– Объяснить присутствие, высочайшая к нижайшей.

Вейнте' бросила на нее пренебрежительный взгляд и повернулась к эйстаа. Гребень толстухи зарделся – к таким дерзостям она не привыкла. Саагакель, будучи мудрой эйстаа, видела все и обрадовалась. Смотрела, но не вмешивалась. Остуку стала слишком жирной и ленивой, и крохотные уколы ей только на пользу.

– Отвечай на требование, незнакомка! – приказала Остуку.

Вейнте' холодно посмотрела на нее и презрительно ответила:

– Мною распоряжаются лишь обладающие властью.

Я говорю только с благородными.

Остуку в гневе и смятении разинула рот. В уверенности гостье не откажешь, ее присутствие производило впечатление. Она отвернулась от Вейнте', не желая продолжать перебранку.

«Искушенная иилане'», – подумала Саагахель, что немедленно было замечено окружающими. Вейнте' тоже поняла и ответила жестами почтительной благодарности и удовольствия.

Все взоры устремились на гостью, та вдруг стала центром внимания. Заметив это, Вейнте' поднялась и заговорила:

– Прости, могущественная Саагакель. Я не намеревалась навязывать своего присутствия, хотела лишь испытать удовольствие от пребывания на амбссиде возле тебя. И если я помешала, то уйду.

– Приветствую тебя, ибо дневные события стали скучнее самой скуки. Стань передо мной и расскажи о себе. Как ты попала в Йибейск?

Выслушав повеление, Вейнте' шагнула вперед, поближе к эйстаа.

– Я Вейнте', бывшая эйстаа Алпеасака.

Произнеся название города, она сделала жесты, изображающие тьму и завершение.

– Знаю, слыхала о твоем городе и всех, кто там погиб. Устузоу-убийцы. Событие великой печали.

– Но счастье вернулось. Устузоу изгнали, и город опять принадлежит иилане'. Ведь в Алпеасак пришел Икхалменетс.

Саагакель сделала жест «помню-знаю».

– Я слышала об этом великом событии. Весть о нем привез урукето из Икхалменетса. Слышала я и о той, что выгнала устузоу. Совпадение великой важности: ведь та иилане' тоже носила имя Вейнте'.

Вейнте' опустила глаза и, попытавшись изобразить смирение, что ей почти не удалось, произнесла:

– Есть только одна ничтожная иилане', которую зовут Вейнте'.

Саагакель казалась ошеломленной.

– Дважды приветствую тебя, Вейнте', в моем городе. Расскажи мне о новой земле Гендаси за океаном и обо всем, что там случилось. Садись поближе, возле моих больших пальцев, и говори. Подвинься, толстая Остуку, уступи место новой подруге.

Глава двадцать вторая

Теперь каждый день Вейнте' приходила на амбесид и присоединялась к кружку наперсниц возле эйстаа. Как приятно снова следить за течением жизни великого города, видеть, как приходят к Саагакель с делами, как она разрешает их. Поручения Саагакель давала охотно и всегда четко определяла: подготовить такое-то поле, перегнать отсюда животных в другое место, наловить больше рыбы.

Отдав распоряжение, она не обращала внимания на его исполнительниц до тех пор, пока они не докладывали об успешном завершении дела. Поручения исполнялись блестяще, ибо иилане', осмелившаяся небрежно отнестись к повелению эйстаа, уже никогда не появлялась на этой половине амбесида. Это восхитило Вейнте', как и второй, уже не слишком заметный, факт. Каждой исполнительнице даровались права не более чем в одной области, и лишь на короткое время. Саагакель была эйстаа и следила, чтобы никто не посмел покуситься на ее место.

Закончив дневные труды, эйстаа освежалась в теплом пруду, окруженном деревьями, позади ее трона.

Пока она смывала дневную грязь, приносили мясо, и она с огромным удовольствием принималась за еду.

Потом как обычно жестом приказывала Вейнте' начинать рассказ о далекой заморской Гендаси, о городе Алпеасаке, который рос, как подобает городу иилане', а потом его сожгли и запакостили устузоу и как он вновь возродился в конце концов.

Вейнте' было что рассказать, и речь ее лилась свободно и непринужденно. Она рассказывала о своих похождениях день за днем, стараясь ничего не упустить. Слушательницам было интересно, они ужасались, восхищались и были ей благодарны. Как и Вейнте', им хотелось, чтобы повесть ее жизни была бесконечной.

Вейнте' же старалась поподробнее разузнать о городе и об эйстаа. После долгих унылых дней полузабытья было так приятно говорить и слушать. Избегая болезненных воспоминаний, она словно исцелялась.

Хорошо было в Йибейске. Центр его, как и ПОВСЮДУ, – на амбесиде. А вокруг и над ним широко раскинулось дерево города, под густыми ветвями которого кипела городская жизнь. С одной стороны лежало море – на его берегу размещались родильные пляжи. В остальные стороны простирались поля и рощи – до самых границ города. Рубежом служила живая стена из деревьев и колючих растений. Рядом с ней жили ископаемые гиганты – могучие ненитески и онетсенсасты. Они защищали город от диких зверей.

За стеной – горы, пустыни, сухие равнины, не пригодные для жизни. Пустынные просторы не знали ни планов, ни карт, однако иилане' умели искать в них дорогу. Там, где почва и климат вновь оказывались пригодными для жизни, возвышалась другая стена, а за нею был другой город, и так по всему огромному континенту Энтобану – города и безжизненные просторы между ними.

Однажды из непроходимого леса вышла искуснейшая охотница по имени Фафнепто. Она была не из Йибейска и не из другого города, потому что бродила между городами по собственной воле. Фафнепто пришла издалека, и все с радостью встретили ее,

– Ты вернулась, Фафнепто, – проговорила Саагакель с жестами одобрения и обещания награды.

– Я вернулась, эйстаа, как и обещала.

Охотница прикоснулась ногой к стоявшей возле нее емкости. Высокая, сильная, с кожей, выдубленной ветрами странствий, она напоминала Вейнте' ту, что когда-то была ей ближе всех, – Сталлан, подругу и надежную союзницу. И тоже охотницу. Совпадение не могло быть случайным. Впрочем, один шрам делал Фафнепто ни на кого не похожей. Какая-то тварь, о которой она никогда не рассказывала, чем-то хлестнула ее по голове и груди, оставив длинный след. Он пересекал все лицо, левого глаза у фафнепто не было. Правда, все говорили, что одним глазом она видит лучше, чем иные двумя. Сомневаться в этом не приходилось.

– Я принесла то, что ты просила, эйстаа. Яйца в этой емкости.

Саагакель обрадованно зашевелилась.

– Фафнепто – ты первая среди иилане' силы и мудрости. Неужели ты говоришь о яйцах окхалакса?

Фафнепто кивнула. Эйстаа радостно зажестикулировала, а за ней и вся свита. Вейнте' стояла неподвижно.

– Ты знаешь, что такое окхалакс? – спросила Саагакель.

– Извинения за невежество, – ответствовала Вейнте'.

– Отсутствие информации однажды сменится удовольствием. Это одно из древних животных. Оно водится не в каждом городе. Крепкое тело, прочный череп, а самое главное – вкусное мясо. У нас было небольшое стадо окхалаксы растут медленно, – но все погибли от болезни. А теперь горе превратилось в радость. Это сделала фафнепто, и благодарность города ей безгранична. Гарантируется исполнение любых твоих требований.

– Одного, – сказала Фафнепто резко, но не дерзко. Она обратила к Вейнте' единственный глаз. – Мне говорили, что эта гостья знает Гендаси, страну за морем.

И устузоу и других тамошних тварей. У меня к ней есть вопросы, и я хочу задать их.

– Мои знания – твои знания, – ответила Вейнте'.

Саагакель сделала жест благодарности.

– Я знаю маленьких устузоу, – начала фафнепто. – Они покрыты шерстью. Говорят, что в Гендаси они покрупнее.

– Некоторые из них такие же. Но есть и покрупнее, с ветвистыми рогами эти очень вкусные. Мы держали их в городе для еды. Но есть устузоу разумные и злобные. Ядовитые твари, они сгубили Алпеасак.

Хорошо, что он зазеленел снова.

– Это те, о которых я слышала? Они тоже иилане'?

– Нет, говорят, что они умеют разговаривать – но их невозможно понять. Только один из них стал иилане' и сотворил огромное зло.

Когда она заговорила о Керрике, тело ее изогнулось от ненависти и отвращения. Чувства эти были так сильны, что ей пришлось замолчать и заставить себя успокоиться. Фафнепто ждала, терпеливо и недвижно, наконец Вейнте' снова заговорила:

– Ты видела мои чувства. Этот устузоу погубил все, что я там создала.

– Я убью его, если встречу.

Вейнте' ощутила глубокую благодарность к этой крепкой, покрытой шрамами иилане', и это чувство окрасило ее ладони.

– Верю тебе, сильная фафнепто, и благодарю. Я расскажу тебе все, что знаю об устузоу в Гендаси – там они не такие, как в Энтобане.

Фафнепто слушала молча и внимательно, только изредка переспрашивала и уточняла детали. Вейнте' рассказывала о том, чего давно не вспоминала. Она успокоилась, и речь ее стала ровнее. Однако закончила она нерешительно, и Фафнепто ощутила невысказанный вопрос.

– Если Вейнте' нуждается в чем-нибудь – пусть скажет.

– Не нуждаюсь. Но мое любопытство превыше всякого любопытства. Ты принадлежишь этому городу и многим другим и можешь рассказать мне об этом. В Йибейске меня хорошо приняли и оказали честь: я могу часто говорить с его эйстаа. Мы говорим обо всем, но есть такое, о чем я еще не слышала. Такое, о чем никто не хочет говорить. Я не упоминала здесь об этом. Могу ли я спросить тебя?

– Говори – что же это?

– Дочери Жизни.

Прежде чем Вейнте' успела договорить, охотница почтительно попросила умолкнуть. Потом огляделась – поблизости никого не было. Однако она все-таки отвела Вейнте' подальше, на солнечный пятачок за живой изгородью, где их никто не мог услышать и увидеть.

– Здесь нас не увидят, – сказала Фафнепто. – Ты правильно сделала, что обратилась ко мне, – никто, кроме меня, не осмелится рассказать, что случилось. Многое ли тебе известно о Дочерях?

– Чересчур много. Бесконечные хлопоты и боль – вот что связано с ними. Я желаю им только смерти.

– Как и эйстаа. Здесь их было много. Дочерей содержали в плодовой роще, чтобы яд их учения не распространялся. А потом пришли другие Дочери и тоже попали под замок. Тогда ими занялась ученая по имени Амбаласи. Ее-то крови и жаждет эйстаа. Амбаласи освободила их и увезла отсюда.

– Это нелегко.

– У них был урукето. Она распорядилась им без ведома эйстаа, и с тех пор ни о ней, ни об этих преступницах ничего не слыхали.

– Они исчезли? Но как?

– Это за пределами моих знаний. Но хотя всем запрещено вспоминать об этом, эйстаа часто говорит со мною о Дочерях. И во всех городах я прежде всего стараюсь что-нибудь узнать об этом урукето и его пассажирах. Никто ничего не видел. От них даже следов не осталось.

Вейнте' некоторое время размышляла, потом вновь повернулась к фафнепто.

– Я думаю, у тебя есть серьезные причины интересоваться моими словами. Не так ли, Фафнепто?

– Так.

– Ты спрашивала меня об устузоу Гендаси. И ты разыскиваешь урукето. Значит, ты предполагаешь, что урукето может оказаться в Гендаси?

– Я искала и говорила со многими. Теперь я уверена, что урукето покинул Энтобан. Но куда он запропастился?

Вейнте' тщательно все взвесила, прежде чем заговорить:

– О разном говорим. Плаваем возле ответа, но не приближаемся к нему. По-моему, твой урукето пересек океан. Остается решить, кто скажет об этом Саагакель – ты или я.

– В последний раз она запретила мне говорить с ней об этом.

– Тогда ответственность на мне: я не слыхала про запреты. Ты была в городе, когда это случилось?

– Нет.

– Тогда мне надо узнать об этом побольше, прежде чем я рискну обратиться к эйстаа. Кто мне расскажет обо всем?

– Поговори с Остуку. Под ее жиром скрывается острый ум. Она поможет.

Они по-дружески расстались. Вейнте' было о чем подумать. Она знала, что в таком деликатном вопросе торопиться нельзя. И постаралась позабыть то, что узнала, чтобы не выдать себя случайным движением. Но она наблюдала за движениями Остуку и однажды утром решила, что можно начать разговор.

Эйстаа разговаривала с советницами, После совещания Остуку собралась уходить, но Вейнте' остановила ее и обратилась к ней самым дружелюбным образом:

– Остуку – ближайшая к Саагакель. Могу ли я пойти рядом с тобою, или ты спешишь по делам огромной важности?

– Дела важные, но не срочные.

– Тогда прошу мудрости от обладающей великой мудростью. С глазу на глаз.

Подумав, Остуку ответила:

– С удовольствием. Здесь поблизости есть уютная роща, где солнце и тень. Я всегда отдыхаю в ней.

– Огромная благодарность.

Они молча пошли к роще, оказавшейся именно такой, как говорила Остуку. Резные скамьи были согреты солнцем. Под высокими деревьями росли зеленая трава и цветы. Солнце поднималось все выше, и иилане' расположились в тени. Как только они сели, Вейнте' сразу же приступила к делу:

– Я нуждаюсь в ответе. Я говорила с Фафнепто, и она сказала, что мудрее тебя здесь нет никого, кроме самой эйстаа, разумеется. Дело очень тонкое. Я знаю, что всем запретили говорить об этом именем эйстаа. Но у меня есть особые сведения, о которых я хочу сообщить. Можно ли говорить с тобой об этом?

Остуку выслушала Вейнте' молча. Потом оглядела пустынную рощу и спросила:

– Речь идет о Дочерях Жизни?

– Да.

Остуку жестом выразила неприязнь и беспокойство.

– Эйстаа не потерпит напоминания о них. Но ты и я можем говорить, если ты уверяешь, что важность дела требует этого.

– Да. Фафнепто кое-что разузнала и хочет сообщить Саагакель. Но ей запрещено говорить об этом, стало быть, это сделаю я. Но сперва я должна кое-что выяснить. Ты поможешь?

– Помогу во имя эйстаа. Это происшествие вызвало ее великий гнев.

– Я знаю, что некто по имени Амбаласи помогла преступницам бежать на урукето.

– Так и было. Я никогда не могла заподозрить эту старуху в такой злокозненности и коварстве. Она одурачила меня и всех нас. Эйстаа никогда не простит ее.

– А теперь мой вопрос. Среди преступниц не было таких, кто объявился в городе накануне бегства?

– Были.

– Тогда спрашиваю, хотя много времени миновало, – ты помнишь их имена?

– Только одно. Интеллигентная такая, сильная иилане', она осмелилась даже спорить с эйстаа. Смелая, но упрямая дура. Ее звали Энге.

Вейнте' так задергалась от гнева, что Остуку отодвинулась. Заметив это, Вейнте' поспешила извиниться.

– Нижайшая к высочайшей, никакое из моих чувств не предназначено тебе. Все это оттого, что я знаю эту тварь, Энге, эту змею. Прежде мы были с ней эфенселе, но поссорились. То, что я узнала от тебя и Фафнепто, дает мне возможный ответ. Знание-возможность выяснить, куда Амбаласи девала урукето.

Остуку сделала жест благодарности;

– Это Фафнепто – за то, что она послала тебя ко мне; это тебе – за то, что ты ясно выразила свои чувства. И если ты сделала какие-то выводы, то, невзирая на запрет, немедленно скажи Саагакель. Только ты способна это сделать. Рискнешь? Ведь можешь навлечь на себя гнев эйстаа.

– Сделаю – и сегодня же. Нужно найти искусную рисовальщицу, чтобы я предстала перед эйстаа со знаками величайшей важности на руках.

– Я пришлю. Сегодня же,

Уладив все неотложные городские дела, Саагакель откинулась на теплую древесину и почувствовала, как она устала. Власть – штука нелегкая... Вдруг окружавшие эйстаа расступились, пропуская медленно приближавшуюся Вейнте'. Руки ее были разрисованы, что означало необходимость конфиденциального разговора.

Саагакель оживилась: ее томила пустяковая сущность всех городских проблем. Она шевельнулась и встала.

– Я ухожу к пруду, и чтоб никто не смел меня тревожить. Пойдем со мной, Вейнте', поговорим.

Когда они остались вдвоем, Саагакель достала кусок прохладного мяса из емкости, всегда стоявшей здесь на всякий случай. Откусила и протянула Вейнте'. Та, как подобает, церемонно откусила кусочек, медленно прожевала и проглотила, после чего заговорила:

– Я, бывшая эйстаа, обращаюсь к тебе, как к эйстаа. Мы обе претерпели одинаково. Я буду говорить о болезненных проблемах, но только потому, что вижу в грядущем окончание всех бед. Я буду говорить о Дочерях Жизни, которых всегда считала Дочерьми Смерти.

Выслушаешь ли ты меня?

Тело Саагакель в гневе задергалось. Разделяя ее чувства, Вейнте' повторила ее движения. К гневу примешивалась ненависть – а что соединяет прочнее разделенного неприятия?

– Говори, – велела Саагакель, – я вижу, в этом мы заодно. Скажи мне, что тебе известно и что ты можешь сделать. Сними с меня тяжесть, придавившую мои плечи, и ты сможешь с полным правом пожать мои большие пальцы как высочайшая. Говори.

Вейнте' ответила жестами благодарности и покорности.

– Расскажу тебе о прошлом, которое нельзя оторвать от настоящего. Мы с ней были в одном эфенбуру.

Я не выбирала его. И она была моей эфенселе, но я ее отвергла. Я хочу ее смерти. Ее имя Энге, и она главная среди Дочерей Смерти.

– Энге была в моем городе, и я заточила ее в сады, поскольку в речах ее был разврат. И свои растлевающие разговоры она вела с уважаемой всеми ученой преклонных лет, звавшейся Амбаласи. Энге совратила ее с пути истинного. Ученая освободила всех этих тварей и увезла их отсюда в моем урукето. С тех пор их не видели и не слыхали о них.

– Сильная охотница Фафнепто поведала мне об этом и спросила, не слыхала ли я чего-нибудь. Мы поговорили и, объединив познания, решили, что ты тоже должна узнать об этом. И я сама решилась говорить с тобой, потому что другим запрещено делать это в твоем присутствии.

– Не без причины. Гнев разрушает, если глаза не видят его причин.

– Я знаю, ибо сама ощущаю то же.

– Говори все, что знаешь.

– Урукето уплыл, и в городах Энтобана его больше не видели и не слыхали о нем.

– Значит, они погибли?

– Не думаю. Энге бывала в Гендаси и пережила гибель Алпеасака. Не стань она Дочерью Смерти, она могла бы быть эйстаа. И я думаю, что она далеко увела урукето.

– В Гендаси? А это возможно?

– Возможно и вероятно. Ни один город в Энтобане не принял бы смертоносный груз, который увез урукето. Но Гендаси велика, тепла и полна хорошего мяса.

Энге уплыла туда. А с ней и предательница Амбаласи. Я не видела этого и не знаю, видел ли кто-нибудь. Но я всем телом чувствую это.

Саагакель принялась в волнении расхаживать тудасюда, дергаясь всем телом и щелкая зубами.

– Что же делать? – воскликнула она. – Ты подумала, что нам теперь делать?

– Надо их отыскать. Я знаю земли Гендаси, потому что искала и била там убийц-устузоу. В Алпеасаке иилане' науки знают как искать и находить. Только до сих пор они следили за устузоу. Но что им помешает отыскать иилане'?

Саагакель успокоилась, ярость утомила ее.

– Я должна подумать и принять решение. Рада, что мы поговорили, Вейнте', теперь я могу хоть как-то утихомирить душащий меня гнев. Иди, поговори с Остуку. Скажи ей, что утром мы будем обсуждать вопросы, долго считавшиеся запретными. Если рана болит – ее надо очистить. А потом начнем действовать – и кое-кого настигнет смерть. Я была слишком доброй.

– И я тоже. Я относилась к ним, как к иилане', но теперь они стали опасны. Они достойны смерти.

Глава двадцать третья

Ноаm ham tina grunnan,

sassi репа та lorn

skermom mallivo.

В несчастье всякий как на ладони,

А вот каков ты в добрые времена...

Пословица тану

Карабкаясь по крутому косогору у ручья, Керрик поскользнулся на мокрой от дождя траве, упал и покатился в колючие заросли ягодного кустарника. Он весь исцарапался и, помогая себе копьем, встал на ноги. Перед тем, как упасть, он думал о том, что пора навестить Надаске' на острове. Размышлял он, естественно, на иилане'. Этот язык лучше, чем марбак, подходил для выражения неудовольствия, и, вылезая из кустов, Керрик шипел и дергался.

Вечер был таким же унылым, как день.

Ливень помешал охоте, разогнал дичь по норам. Тех немногих, кого удалось спугнуть, сразили чужие стрелы,

Выбравшись из колючей чащобы, Керрик спустился к ручью и, положив на влажный мох копье и лук, стал обмывать царапины. В кустах затрещало, и он поднял копье.

– Я тану, а не мургу, – объявил Ханат, увидев прямо перед носом копье. – Пощади меня, храбрейший из саммадаров, я тебе пригожусь.

Что-то буркнув в ответ, Керрик зачерпнул пригоршню воды и выпил. Обычно общество весельчака Ханата радовало его, но не сегодня. Заметив, что охотник погрузил в воду большой горшок, Керрик, не сдержавшись, ехидно сказал:

– Воду носят женщины, а охотники – мясо.

– Ты прав, – спокойно согласился Ханат, не обращая внимания на выпад. Этот самый охотник целую гору мяса перетаскал маленькой Малаген, чтобы она обожгла этот горшок. Только она умеет делать такие большие и прочные.

– Охотнику не нужны горшки.

– Нужны и еще как. Хороший горшок для этого охотника ценнее стада оленей.

Керрик так удивился, что разом позабыл о плохом настроении.

– Почему?

– Почему? И это спрашиваешь ты, сидевший с мандукто саску и узнавший вкус порро. Порро лучше, чем печенка молодого оленя, слаще лона женщины, пить его приятнее, чем есть оленью печенку, лежа на женщине...

– Помню – Херилак говорил мне. Это ты и Моргил повздорили с мандукто в долине. Он сказал, что вы украли и выпили их порро.

– Никогда! – Подскочив, Ханат изо всех сил стукнул себя в грудь. Никогда мы не были ворами. Да, мы попробовали, конечно, самую малость. А потом смотрели и запоминали, как делают порро. Секрет невелик. А затем мы сделали собственное порро и пили его.

– И вам было тошно.

– Было. – При этом воспоминании Ханат опустился на траву и отхлебнул из горшка воды. – Сделать порро – дело нехитрое. Главное – правильно все смешать. И мы никак не можем открыть этот секрет.

– До сих пор? Значит, горшок вам нужен, чтобы делать порро?

– Да и нет. Мандукто делали свое порро из тагассо, но все наши запасы кончились. Теперь мы ищем способ обходиться без тагассо. А это нелегко.

– Но еще труднее понять, зачем вам это нужно.

– Я скажу тебе. Ты пил порро и знаешь, что это доброе питье! – Пыл Ханата пропал. Он вздохнул. – Порро бывает и скверным – если все перепутаешь.

Мы размешиваем в воде сушеный осадок порро. Добавляем мох, закрываем горшок и держим его в тепле – через несколько дней порро готово! Иногда. Он снова вздохнул.

– А зачем мох?

– Не знаю, но без него ничего не выходит. Получается просто прокисшая похлебка. А с мохом зелье начинает бродить, булькать, словно живое. Вверх поднимаются пузырьки, как из болота...

– Звучит ужасно.

– Нет, что ты, иногда выходит просто великолепно.

В болотной воде пузыри вонючие, а в порро – щекочут нос. Очень вкусно. Но с тагассо получается лучше.

А от других зерен нам бывало очень плохо. – Ханат встал, поднял полный горшок и просиял. – Но сегодня есть новое порро. По-моему, оно уже готово. Иди попробуй.

– Только после тебя, – рассудительно ответил Керрик.

Он взял оружие и отправился за охотником, к которому при мысли о новом пойле вернулось хорошее настроение.

– Мы делали так. Растертые зерна тагассо похожи на любые растертые зерна. Зерно и зерно... какая разница? На сей раз мы срезали верхушки травы, из которой женщины готовят похлебку. Добыли зерна.

Замочили его, добавили мха и поставили на солнце. И сегодня утром, приложив ухо к горшку, я уже не услыхал этого сладостного бульканья. Сегодня горшок весь день простоял в тени. Моргил поливал его водой, чтобы как следует охладить. Сейчас попробуем!

Керрик еще не бывал у них в шатре и не понимал, каких усилий стоила охотникам новая прихоть. Они разбили шатер в открытой ложбине, вдали от других, где были и солнце, и тень, необходимые для булькающего зелья. Огромные горшки грелись на солнце, прохлаждались в тени, валялись заброшенные или разбитые... Последние, видно, были виноваты в том, что состав не удался. Моргил лежал на земле и обнимал горшок, прислушиваясь к доносящимся изнутри звукам.

– Умолк, – удовлетворенно сказал он, поливая водой еще влажную глину. Попробуем?

– Керрик поможет.

– Он храбрый охотник – пусть попробует первым.

– Не настолько храбрый, – сказал Керрик, отступая. – Вы победили порро, вам и пить его первыми.

Моргил перерезал плетеный шнурок, удерживавший на горле горшка листья; Ханат торопливо скомкал их и бросил. Нагнувшись над горшком, он принюхался и обернулся с улыбкой.

– Давно так хорошо не пахло.

– Ив последний раз пахло неплохо, – с мрачной практичностью сказал Моргил. – А мы болели два дня.

Вспомнив об этом, они не без колебаний опустили в горшок глиняные чашки. Моргил пришел в полное расстройство, а потому пить не стал и лишь смотрел, как Ханат понюхал порро и отхлебнул. Потом задумчиво скорчил рожу – и расплылся в улыбке.

– Лучше еще не получалось! Как у мандукто, даже вкуснее.

Допив оставшееся в чашке, он вздохнул и удовлетворенно рыгнул. Моргил с довольной миной последовал его примеру. Последним зачерпнул Керрик и нерешительно пригубил.

– Не хуже, чем у саску, – согласился он. – Даже лучше – их порро в далекой долине, а это рядом – под боком.

Ответом ему было дружное бульканье.

После третьей порции Керрик обнаружил, что дурацкие шутки Ханата приводят его в восторг... или, может быть, они стали не такими глупыми? Действительно смешно! И он так хохотал, что расплескал четвертую чашку, и ее пришлось наполнять вновь. Моргил, выпивший столько, сколько Керрик с Ханатом вместе, уже лежал и храпел. Керрик выпил еще – и отставил чашку. Теперь только он понял, почему мандукто позволяли пить порро лишь по особым случаям. Ханат что-то бубнил себе под нос, громко смеялся над собственными шутками и даже не заметил, как Керрик поднялся на ослабевшие ноги и отправился домой. Снова пошел дождь, но это уже не беспокоило его.

Керрик медленно брел между беспорядочно разбросанными шатрами, наслаждаясь будничной суетой. Серые струи дыма поднимались из дымовых отверстий к небу, тая в таком же сером небе. Перекликались женщины, кто-то смеялся.

Неподалеку от стоянки вскопали небольшой луг, сняли дерн. Этим занимались только женщины – такой труд не для охотников. В землю высадили зерна харадиса, которые Малаген прихватила из долины. Женщинам нравились мягкие ткани из его волокна, и они не жалели сил. Охота была хорошей, птицы было в избытке. Можно было уделить время и харадису. Ткани, крепкие горшки, – приятно было видеть, что тану сумели перенять секреты саску.

Из шатра появился Херилак и окликнул проходившего мимо Керрика.

– Хороша ли была охота?

– А ты разве не ходил?

– К северу отсюда я заметил следы двух крупных мургу. И пошел по ним со стреляющей палкой.

– Она не болеет?

– Я слежу за ней, берегу, сытно кормлю. Так я убил обоих. А когда уходил, трупоеды уже сидели на тушах.

– Слишком сильный дождь для охоты. Я не принес ничего. А некоторым повезло. А стреляющие палки в порядке – я спрашивал.

Теперь этот страх был неразлучен с охотниками, они даже привыкли. Жива стреляющая палка – жив и охотник.

Керрик быстро повернулся – и, чтобы не упасть, ухватился за дерево. Херилак нахмурился.

– Ты заболел?

– Нет. Только выпил свежего порро.

– Понятно. Я тоже пробовал его. Эта парочка скоро пропадет, если не остановится.

– А в новом горшке – очень вкусное порро.

Охотников окликнул чей-то женский голос; они повернулись и увидели Меррис, которая протянула им что-то завернутое в листья. Под листьями обнаружились еще дымящиеся клубни.

– В костре испекла, – сказала она. – Я их вчера нарыла.

Разломив обугленную корочку, охотники поплевали на пальцы и стали есть сладкую мякоть. На их благодарность женщина одобрительно кивнула. Керрику такие отношения были все еще в новинку, хотя для тану это дело привычное. В саммаде так и живут, а для него такая жизнь была непривычной. Когда саммады жили вместе, как сейчас, и было вдоволь еды и питья, всегда было много разговоров и угощений. Это была жизнь, которой Керрик не знал в своем одиночестве, и он радовался ей.

Надо бы сходить к Надаске', он давно уже не бывал у иилане'. Эта мысль явилась сама собой. Зачем вспоминать о несчастном друге, когда вокруг так прекрасно? Почему бы не предаться наслаждению жизни?

Должно быть, он становится похожим на старого фракена, которому жаловаться было приятнее, чем наслаждаться. Нет, не так. Все-таки он привязался к самцу иилане' и слишком хорошо знал цену его одиночества.

Теперь ему так же одиноко среди тану, как некогда Керрику среди иилане1. Надо бы его навестить. Как-нибудь...

– Еще? – спросила Меррис.

– Да, конечно.

Он с жадностью набросился на еду, мысли о Надаске' сразу вылетели из головы. Хорошо жить в саммаде.

Пока живы стреляющие палки. Ах, эта маленькая подробность, источник вечного беспокойства.

Услыхав свое имя, Херилак обернулся, стряхивая с пальцев крошки. Перед ним стоял парень-без-имени, как всегда грустный.

– Алладжекс очень болен. Еле дышит. Боюсь, что он умирает.

Он уже научился скрывать свои чувства. Когда старик умрет, ему быть новым Фракеном, новым алладжексом. Конечно, он страстно желал этого, с нетерпением ожидая окончания поры учения и услужения, но лицо его не обнаруживало даже тени подобных мыслей.

– Он хочет говорить, нужно выслушать, – тихо сказала Меррис,

Она не испытывала особого доверия ни к самому Фракену, ни к его травяным отварам, ни к предсказаниям будущего. Но каждый знал, что слов важнее, чем перед смертью, уста тану не произносят. Когда рядом смерть ложь неуместна. В смерти человек видит многое, что сокрыто от глаз живых. Предсмертные слова ценили. И когда парень повернулся, все поспешили за ним.

Кое-кто успел зайти в шатер, другие собрались около. Возле очага валялись шкуры и кожи. Когда вошедшие приблизились, Фракен слабо кашлянул. Лицо его осунулось, почти истаяло. Глаза старика были закрыты... может быть, предсмертных слов не будет. Но парень-без-имени нагнулся к его уху и зашептал. Фракен что-то забормотал, потом открыл глаза и медленно обвел взглядом собравшихся. Прежде чем заговорить, старик закашлялся, и парень стер с его губ выступившую кровь.

– Вы пришли сюда потому, что я умираю. Я много раз говорил вам, но вы не слушали. А теперь я умираю, и вам придется слушать. Этот парень будет Фракеном.

Он умеет читать будущее по совиным шарикам. Слушайте его – я хорошо учил. И слушайте меня, потому что я вижу то, чего не видел прежде... – Он снова закашлялся, откинулся назад и долго лежал, пока силы вновь не вернулись к нему. – Подыми меня, – сказал он. Кровь стекала струйкой у него по подбородку.

Парень приподнял голову умирающего, чтобы он мог видеть тану, молча стоявших у очага. Глаза его обратились к Херилаку, остановились на Керрике, и лицо старика исказила гневная тень. – Мы сейчас в стране мургу. Это плохо. Наше место в горах, среди снегов.

Там нужно жить. Подальше от мургу, от их мыслей, поступков, подальше от тех, кто поступает подобно мургу.

Присутствующие посмотрели на Керрика, но тут же отвели взгляд. Его лицо оставалось спокойным и невозмутимым. Он знал – старик всегда ненавидел его. И в словах умирающего была не правда, а лишь последняя месть.

«Умирай же, – подумал Керрик, – скорее. И никто о тебе не вспомнит».

– Если мы будем жить рядом с мургу, то сами превратимся в мургу. Мы тану. Уходите в горы, возвращайтесь к прежним путям.

Глаза его закрылись – старик снова зашелся в кашле. И больше не открывались, хотя умер он не сразу.

Керрик ждал вместе со всеми и, хотя ненавидел старика, не смел выразить своего чувства. Стемнело. Пареньбез-имени подложил дров в очаг. Дым окутал Фракена, тот опять закашлялся – и умер. Херилак нагнулся, тронул старческую шею, приоткрыл пальцами веко и выпрямился.

– Умер. Вот вам новый Фракен.

Керрик медленно шел к своему шатру. Ненависть покойного не смущала его – наконец-то ей пришел конец. Старый Фракен был существом ядовитым. Надо же, хочет, чтобы они вернулись в горы, к снегам, а сам-то небось не возражал против жизни на юге...

Радовался даже.

Там, в далеких горах, нет дичи – одни только снега.

И саммадам нет дороги назад. Им придется остаться здесь, в тепле, где хорошая охота.

Пока живы стреляющие палки, которые держат убийц-мургу на расстоянии. Эта мысль не давала Керрику покоя.

Глава двадцать четвертая

Essekakhesi essavalenot.

essentonindedei uruketobele.

Там, где океанские течения,

Плавает урукето.

Апофегма иилане'

Выйдя из тенистого перехода, Энге услыхала крики, но смысла их понять не могла, пока не увидела Амбаласи и не разобрала ее голос.

Развалившись на доске для отдыха, старая ученая кричала помощнице:

– Ткни ее, только не порань. Пусть кусает палку.

В дальнем конце прогалины раздавалось страшное шипение и клекот. Энге с удивлением заметила, что Сетессеи тыкает длинной палкой в какую-то птицу. Теряя перья, существо яростно било крыльями и хватало палку зубастой пастью. Значит, не птица, если у нее зубы. Поодаль шипели от страха еще четыре таких же создания со связанными ногами.

– Теперь выпускай! – приказала Амбаласи.