/ Language: Русский / Genre:det_irony

Сюрприз под занавес

Галина Гордиенко

Живут в одном милом провинциальном городе две сестры: Тамара и Лелька. Лелька — старшая, но такая уж она неспокойная, такая озорная, такая шальная и безответственная, что вечно ввязывается в разные авантюры. А вызволять ее приходится родным. Вот, к примеру, что бывает, когда ввязываешься в криминальную историю с пятью эскизами Левитана...

Галина Гордиенко 

Сюрприз под занавес

ГЛАВА 1

Левитан или не Левитан?

Мать могла и ошибиться. Она видела эскизы лишь в детстве, понятно, особого внимания не обратила. И слышала о них мельком. Кто из нас в семь лет вслушивается в разговоры взрослых?

Все же приму за аксиому — Левитан.

Тогда — караул! Пять эскизов!!!

Интересно, сколько они сегодня стоят? И как могли столько лет находиться в частной коллекции? В полной безвестности?

Мать говорила — там и коллекции-то толковой нет. В семье живописью никто не увлекался, полотна не скупал. А эти пять эскизов, что ж… В свое время — просто подарок друга. Память о нем. Потом — фамильная реликвия. Эскизами гордились. Как и дружбой деда с великим художником.

Фантастика! Почти полтора столетия забвения! Это же сенсация! Скандал! Это — деньги. БОЛЬШИЕ деньги.

Не верю!

Нет, верю. Хочу верить. Это мой шанс.

Якобы, все это никогда не афишировалось. Имя художника при посторонних не склонялось. Из осторожности. И из скромности.

Смешно, но мать так и заявила — из скромности.

Тогда все сходится. Мало ли что за картины или акварели висят на стенах? В Питере в домах интеллигенции это не редкость. И копий известных полотен — тысячи.

Ого-го! Я из везунчиков! Кажется. Если не буду хлебалом щелкать. А я не буду.

Другое плохо. Со старухой говорила мать. Не я. А из мамули сейчас много не вытрясешь. Только и сказала: «Софочка собирает гостей». ГОСТЕЙ!

Основной вопрос — сколько нас? Претендентов на «милые сердцу подарки на память»? Двое? Трое? Десяток?

К чему мне конкуренты?!

Ни к чему, это точно. Тогда…

Слава Богу, что у старухи нет законных наследников!

Слава Богу, что мать больна и не может ехать сама!

А я свой шанс упускать не собираюсь. Эскизы достанутся мне. Любой ценой.

* * *

Почему ей так не везет? Почему она должна гробить долгожданный отпуск на совершенно незнакомую старуху? Тащиться в июне в холодный Питер, а не на Черноморское побережье? Почему вечно все идет кувырком?

Тамара взбила подушку и поморщилась, комков меньше не стало. Даже наоборот — словно прибавилось. Тамара обреченно вздохнула: в ближайшее время заснуть вряд ли удастся. Досада мешает. Ведь ответ на десятки «почему» единственный: она обычная идиотка. Причем невезучая идиотка. Именно на ней поговорка «дуракам везет» дала сбой.

Впрочем, нет правил без исключений. И она, Тамара Журжина, и есть это несчастное исключение. Невезучее исключение. Затурканное всеми. Ею помыкает даже единственная сестра!

Тамара нервно хихикнула и поправила себя: не помыкает, а вьет из нее веревки. Длинные и толстые. Почти канаты. Точно канаты.

Иначе как же получилось, что Тамара, стиснув зубы, едет в Петербург, да еще с Лелькиной дочерью, а сама Лелька преспокойно осталась дома? Пообещав, правда, подъехать к ним в субботу. Утром.

Клялась забрать Динку и посадить Тамару в крымский поезд. Мол, Томик обязательно навестит родителей. Десять дней у моря вполне достаточно для полноценного отдыха, и Лелька просто гарантирует — ее отпуск не пропадет.

Однако верить старшей сестрице… Нужно быть сумасшедшей!

Тамара свесила голову с верхней полки и мрачно хмыкнула: четырехлетняя племянница сладко посапывала, свернувшись клубочком чуть ниже подушки. В ногах у нее спал бессовестный Крыс. И сопел ничуть не менее сладко. Еще бы — расположился со всеми удобствами. В то время, как хозяйка сходила с ума от злости и обиды.

Тамара невольно сдвинула брови: ну и наглец. А еще говорят — собаки всегда чувствуют состояние человека. Или это не касается бультерьеров? Ну, сейчас коснется!

Возмущенная Тамара спрыгнула вниз, но согнать Крыса на пол все же не рискнула. Побоялась разбудить племянницу. Лишь продемонстрировала бультерьеру — Крыс как раз приоткрыл правый глаз — крепкий кулак. На что пес тут же ответил громким похрапыванием. Даже похрюкиванием.

Ясно, издевается, гад толстопузый! Вон, нос морщит, смешно ему. Ну ладно, завтра Тамара ему покажет, кто в стае главный…

Крыс поглубже зарылся в одеяло, и как Тамара разочарованно поняла — снова заснул.

А что ему? Дома не оставили, хоть и грозились. Любимая хозяйка рядом, пусть и скрипит зубами от ярости, и не такое переживали. Разницы же между Керчью и Санкт-Петербургом для пса никакой.

Тамара бросила взгляд на пустые полки напротив и скучно порадовалась, что к ним в купе никого не подселили. Хоть в этом повезло.

Сна не было ни в одном глазу. Дурная энергия распирала, злость сорвать оказалось не на ком. Тамара впервые пожалела, что запретила Лешке сопровождать ее. Напрашивался же!

Тамара зачем-то тщательно осмотрела купе, будто надеялась обнаружить тут Сазонова. Под столом, например. Или под нижними полками. Самое время сообщить Лешке, ЧТО она о нем думает. Чтоб жизнь медом не казалась. Не одной же страдать.

Само собой, Сазонова Тамара не нашла и разозлилась еще больше: вечно его нет, когда нужен. То крутится под ногами, шагу не дает ступить самостоятельно, а тут — испарился. Как специально. Послушный, как же. Убивать бы таких послушных. Отстрел объявить, например. И сезон открыть прямо с сегодняшнего дня. С этой минуты.

Заняться в купе было нечем, как Тамара ни вертела головой. Если только подсунуть подушку Динке под голову…

Но девочке подушка чем-то не нравилась. Она полежала на ней ровно тридцать секунд, и снова сползла ниже.

Тамара пожала плечами, но настаивать не решилась. Не хватало разбудить племянницу! И всю оставшуюся ночь отвечать на Динкины вопросы. Нескончаемые, как сама жизнь. Порой — весьма каверзные.

Тамара вышла в коридор и встала у окна. Мимо бесконечной темной полосой тянулся лес. В вагоне остро пахло влажной землей и молодой зеленью, недавно прошел дождь.

Небо на глазах светлело, становилось жемчужным, предрассветные сумерки таяли, постепенно возвращая миру цвета. Тамара прислонилась лбом к прохладному стеклу и пробормотала:

—Ранний рассвет
Как предутренний сон.
Все зыбко, неверно.
Все писано одной краской.
И мечтаешь проснуться…

—Вы что-то сказали?

Тамара вздрогнула и испуганно обернулась. А наткнувшись взглядом на слегка насмешливую улыбку высоченного парня — прямо второй Лешка Сазонов на ее голову! — неожиданно разозлилась.

На себя. И на Лельку. С ее дурацкими танка. Которые лезли в голову в самые неподходящие минуты и только осложняли жизнь. Они оказались прилипчивее жвачки. И почему-то запоминались намертво. Хотя в танка нет даже рифмы. Так, пять глупых рваных строчек!

Тамара исподлобья рассматривала незнакомца и все больше впадала в тоску. Перед ней стояло воплощение ее давней девичьей мечты. То, на чем она давным-давно поставила крест. Большой. Деревянный. И даже гвозди забила.

Невероятно! И почему именно сейчас?!

Удивительно яркое лицо. Темные волосы, темные брови вразлет, крупный нос с хищно вырезанными ноздрями, излишне жесткий подбородок с глубокой ямочкой, смугло-розовая кожа.

Зеленые глаза в слабом электрическом свете выглядели изумрудными. Полные губы подрагивали, незнакомец изо всех сил сдерживал улыбку. Густые, довольно длинные волосы отливали шелком, и Тамаре почему-то подумалось: они прохладнее ночного воздуха. Их хотелось коснуться, желание оказалось острым до боли.

Тамара покраснела и сцепила руки за спиной. К сожалению, диагноз ясен: она сходит с ума. Прямо сейчас. Посреди купейного вагона. В скором поезде.

А все Лелька. С ее кошмарными танка. Что за несчастье иметь чокнутую старшую сестру?!

Похоже, это заразно.

Тамара ущипнула себя за запястье, очень больно ущипнула, но чудное видение не растаяло, нарушая все законы жанра. Ведь понятно: этот зеленоглазый — типичное порождение коротких белых ночей. Как раз то, что по словам Лельки — зыбко и неверно.

Осталось проснуться. Она желает проснуться!

Последнее не получалось, хоть тресни.

Негодующе изучая незнакомца, Тамара сказала себе, что ничего особенного в нем нет. Почти урод. Наверняка ничтожество. С квадратным подбородком и таким же самомнением.

Ишь, вылупился! Уверен — Тамара поплыла, словно мороженное на блюдечке в жаркий день.

Тамара непроизвольно облизнулась: ее любимое мороженное, земляничное. И блюдце непременно золотистое.

У-у, иезуит!

—Так что вы сказали? — повторил парень.

Молчать дальше казалось глупо, и Тамара раздраженно буркнула:

—Я — ничего.

Незнакомец смотрел удивленно и чуть вопросительно. Тамара хмуро пояснила:

—Моя старшая сестрица слаба на голову, она пишет танка…

Зеленоглазый молчал, из чего Тамара вывела: он с танка знаком. В отличие от нее. Тамара-то услышала о них от Лельки совсем недавно. И потребовала объяснений.

Почему-то это разозлило Тамару окончательно — похоже, на эрудита наткнулась. Вот счастье-то привалило! В три часа ночи. Нежданно-негаданно. Еще бы понять — что с ним делать. Со счастьем-то.

Тамара возмущенно покосилась на приоткрытую дверь: Крыс спал как младенец. Урчал во сне, предвкушая скорый завтрак. Заранее наслаждался, причмокивая и облизываясь. Обжора несчастный.

И это вместо того, чтобы ее выручить! Высунуть сюда морду, например, рыкнуть как следует, пугнуть незваного гостя. Или хотя бы перевести на себя разговор.

«Нет, ну что он на меня уставился?! Считает — это я слаба на голову, а не Лелька? Так и не ошибается. В моей голове тараканов тоже достаточно…»

Неожиданно захотелось спать, Тамара с трудом сдержала зевок. Вдруг показалось — ничего особенного в зеленоглазом нет. Это на нее, Тамару, так странно ранний июньский рассвет подействовал.

Тамара посмотрела на часы и ужаснулась: на сон оставалось от силы два часа. А потом весь день — нет, до субботы целых четыре длиннющих летних дня — она обязана быть приятной. Подумать только — приятной!

Ради мамы. И давно умершей бабушки. Ведь неизвестная Тамаре тетя Софа — ближайшая бабушкина подруга. Почти сестра. Они вместе пережили блокаду. И если бы не помогали друг другу…

Мама клятвенно уверяла по телефону — они с Лелькой тете Софе обязаны чуть ли не жизнью. Как и она сама. Мол, если бы не тетя Софа, бабушка скорее всего умерла в ту страшную зиму сорок первого. Вот так.

В купе чему-то рассмеялась во сне Динка. Успокаивающе заворчал сонный Крыс. Недавно жесткая подушка маняще белела на верхней полке. Казенная постель смотрелась уютным и мягким гнездышком.

Тамара нервно зевнула. Веки стали удивительно тяжелыми, она с трудом держала глаза открытыми.

Почему он не уходит? Поговорить хочет? Но чего ради? Тамара не Лелька, неземной красотой не блещет…

Что ему нужно?!

Еще через пару минут Тамара пришла к выводу — дорогой темный костюм, белоснежная рубашка, узкий галстук, начищенные до блеска туфли из тонкой кожи — совершенно неуместны в ночном поезде. Как и сам зеленоглазый. Мираж, не имеющий право на существование!

Спать хотелось смертельно, и Тамара решила пугнуть прилипчивого незнакомца лично. (Раз уж Крыс бессовестно дрыхнет, забыв о службе!)

Все равно этот тип смотрит на Тамару как на ненормальную, так что ей терять? Аж ничего. Зато впереди — два часа полноценного сна.

Тамара хмыкнула: ждет продолжения разговора, вот и получит его. Нехорошо разочаровывать человека.

Тамара кокетливо поиграла ресницами и заявила:

—Лелька — это моя сестра. Старшая. Ох и краси-ивая!

Зеленоглазый кивнул и ободряюще улыбнулся. Тамара поднапряглась и улыбнулась еще шире. Сделала шажок вперед и пропела:

—Так вот — она пишет танка, а я читаю. Она пишет, а я читаю. Пишет, а я читаю…

Зеленые глаза настороженно блеснули. Тамара удовлетворенно отметила: херувим явно заподозрил, что над ним смеются. Или пытался прикинуть, из какого сумасшедшего дома она сбежала. Ну-ну, пусть поломает голову.

Может, зря она так? Красивый парень, катит в Питер, ей там четыре дня умирать от скуки. Динка со старой Софой — хорошенькое общество для молодой женщины, считай — девушки…

Пораженческие мысли Тамаре не понравились. Она сдвинула брови и агрессивно выдохнула:

—А подслушивать нехорошо!

Оттолкнула свою так и несостоявшуюся девичью мечту в сторону, нырнула в купе и захлопнула дверь.

* * *

Напрасно Тамара рассчитывала на два часа сна. Нет, если бы ее разбудила проводница минут за тридцать до прибытия поезда — другое дело. Она бы потом запросто продремала до самого Питера. Пусть — сидя.

Однако Тамара забыла про племянницу! И легкомысленно не опустила на ночь коричневую плотную шторку.

Так что утро началось безобразно. К сожалению, солнце в июне встает рано, уже в начале пятого оно подняло Динку. Девчонка тут же растолкала безмятежно сопевшего Крыса. А уж эта сладкая парочка своим визгом разбудила бы и мертвого.

Нет, если бы Тамара проявила осторожность и упрямо притворялась спящей, может, все и обошлось бы, но… Она приподняла голову!

Оставшиеся полтора часа обернулись кошмаром. У Тамары раскалывалась голова, слипались глаза, но кого это интересовало?

Ей пришлось: умывать Динку; кормить Динку; три раза переплетать ей косички; менять ленты; распускать косички и делать хвостик; минут через пять — распустить хвостик и многословно одобрить свободно рассыпавшиеся по спине локоны.

Кормить Динку при полнейшем отсутствии аппетита; кормить Крыса и попутно стыдить за обжорство и попрошайничество.

Извиняться перед соседями слева. Динка по ошибке залетела в их купе с воплем: «Он меня прямо в губы лизнул, мне теперь снова умываться?!»

Отставной военный, сам отец двух малолетних дочерей, выскочил в коридор, засучивая рукава и нашаривая дрожащей рукой несуществующий пистолет — в поисках сексуального маньяка.

Извиняться перед соседями справа. Безобразница Динка запихнула туда Крыса и захлопнула дверь. В результате пожилого пассажира с нижней полки чуть инфаркт не хватил.

Вдруг проснувшись, старик наткнулся взглядом на горбатую морду бультерьера. Крыс мел хвостом, умильно улыбался и ронял слюну. Острейшие белоснежные клыки казались продолжением ночного кошмара.

Бедняга-пассажир заорал так, что перебудил весь вагон и заставил перепуганную проводницу вызвать наряд милиции.

На этом терпение Тамары лопнуло. Она объявила племяннице, что Динка — вылитая мать, и заперла ее в купе. Оставшееся до прихода поезда время Тамара отвечала на вопросы. Как-то:

—разве плохо походить на мамочку?

—на кого похожа сама Тамара?

—а Крыс?

—почему дяденька милиционер кричал на Тамару, а Динке дал конфету?

—почему Тамара сердится?

—к кому они едут и зачем?

—Софа совсем старенькая, еще старее Тамары?

—можно Крысу зубы почистить?

—почему это Крыс не чистит, а Динка должна? Она тоже не станет!

Через полчаса Тамара была твердо уверена: детей у нее не будет. Никогда. А если она забудет о сегодняшней ночи и по глупости обзаведется маленькими паршивцами…

Что делать в таком случае, Тамара так и не решила. И тут же разозлилась на отсутствующего Лешку Сазонова, как на потенциального виновника подобной забывчивости. Правда, замуж выходить за него Тамара никак не собиралась. По крайней мере в обозримом будущем.

Приход поезда на Ладожский вокзал Тамара восприняла как редкий подарок судьбы. И встреча с Софой ее совершенно не пугала.

Старые люди любят поговорить, разве не так? Вот пусть Динка и задает старушке свои бесконечные вопросы!

К семи утра Тамара до такой степени оказалась вымотана, что впала в ступор. Что к лучшему. Зато она не убила сразу же своего случайного знакомого, когда тот предложил помощь.

Проморгавшись, Тамара кое-как пришла в себя. Сунула зеленоглазому в руки невозмутимую Динку и с чувством сказала:

—Если вы посадите нас в такси, я буду вам очень благодарна!

Динка ослепительно улыбнулась слегка оторопевшему парню. Крыс грозно заворчал, он ревновал. Зеленоглазый шарахнулся в сторону: уж очень впечатляющие зубки продемонстрировал бультерьер. Динка хихикнула.

Тамара снова разозлилась: да когда же все это кончится?! Она дернула Крыса за поводок и прорычала:

—Шаг в сторону, и ты без обеда!

Обожавший поесть бультерьер присел на все четыре лапы и поджал хвост. Динка укоризненно посмотрела на тетку и шепнула новому знакомому:

—Вообще-то она не злая.

Зеленоглазый закашлял, пытаясь сдержать смех. Тамара смерила всю троицу убийственным взглядом и помчалась к выходу из вагона. Перед ней маячила заманчивая перспектива провести четверо суток с Лелькиной дочерью.

Она не выживет!

* * *

Тамаре повезло, ждать такси не пришлось. Даже искать не пришлось. Едва зеленоглазый щелкнул в воздухе пальцами, как Тамару с Крысом едва не смели двое крепких мужчин, метнувшихся к будущим пассажирам с дружным воплем:

—Вам куда?

Зеленоглазый вопросительно уставился на Тамару, и она торопливо полезла в сумочку: из головы напрочь вылетело название улицы. Помнилось лишь, что это где-то в центре, недалеко от Московского вокзала.

Тамара вздохнула: жаль, что теперь вологодский поезд приходит на Ладожский. Так бы они с Динкой и пешком добрались. Сумка у них небольшая…

Да где ж эта проклятая бумажка?!

Динка сочувственно наблюдала, как покрасневшая от досады тетка роется в сумке. Крыс опасливо косился на хозяйку и старательно игнорировал окружающих. Зеленоглазый кивнул одному из таксистов и сказал:

—Для начала доставим до места даму с ребенком, а затем вы подбросите меня до Маяковской. Это почти рядом с Невским, меньше квартала в сторону…

Тамара вздрогнула и оставила в покое сумочку. Она вдруг вспомнила адрес. Изумленно посмотрела на неожиданного попутчика и пробормотала:

—Нам туда же…

К ней обернулись все трое: таксист, зеленоглазый и Динка. Даже Крыс задрал голову и выкатил глазки, демонстрируя внимание и прекрасное воспитание, он зарабатывал свой обед.

Тамара застегнула сумку и немного раздраженно воскликнула:

—И долго мы еще будем тут стоять? Я же сказала — нам тоже на Маяковского. Дом семь.

Теперь вздрогнул зеленоглазый. Перебросил Тамарину дорожную сумку через плечо и насмешливо улыбнулся:

—Это судьба, не иначе. Я имею в виду нашу встречу.

Тамара пожала плечами. Динка с любопытством спросила:

—Почему?

—Потому что мне также нужен дом номер семь.

Динка засмеялась и захлопала в ладоши. Тамара угрюмо буркнула:

—Надеюсь, на этом совпадения исчерпываются.

—Если вы не в третью квартиру, то да,— весело отозвался зеленоглазый.

Тамара споткнулась. Она отлично помнила номер квартиры. Ей цифра «три» даже снилась после разговора с матерью. Золотистая пузатая цифра на обитой светло-коричневой кожей двери. Именно так она запомнилась матери.

И квартира на первом этаже. Огромная, профессорская, с вечно зашторенными окнами. В ней и днем горели лампы.

Мама вспоминала: «как проедет трамвай, так пол дрожит».

Но это только в комнатах, выходящих на улицу. А в спальнях и детской всегда тихо, окна смотрят во внутренний двор. Обычный питерский двор-колодец с парой старых деревьев. Серый потрескавшийся асфальт и два жалких обстриженных тополя. Чтобы верхушки не задевали проводов. Мама когда-то играла там.

Это было так давно! Целую вечность назад. Они с бабушкой в последний раз приезжали в гости к Софе, когда маме едва исполнилось десять. Значит… Почти пятьдесят лет назад!

Как странно. Как странно, что этот зеленоглазый едет в ту же третью квартиру на Маяковской. Да еще из Череповца. В одном поезде с ней. И даже в одном вагоне.

Интересно, кто он такой? Родственник Софы? И спешит проститься? Мама сказала — Сонечке осталось жить всего с полгода, у бедняжки совершенно никудышное сердце…

Зачем только Тамара согласилась на эту дурацкую поездку?! Софе, видите ли, очень хочется познакомиться с внучками и правнучкой своей единственной подруги. А она, Тамара, по словам мамы, вылитая бабушка в юности.

Вот уж повезло, так повезло.

Что же делать? Путаться под ногами у убитых горем родственников?

Какой кошмар! Еще решат — Тамара на что-то рассчитывает.

Софа явно не из бедных, если припомнить мамины рассказы. Вон, квартира в центре города, и громаднейшая. Мама даже не помнит, сколько там комнат…

Да уж. Вовремя Тамара туда явится.

Может, повернуть назад, пока не поздно? Соврать, что едет в другую квартиру, а затем потихоньку вернуться к вокзалу?

Нет. Мама не простит. Она клятвенно пообещала Софе, что обе ее дочери навестят старушку. Именно на этой неделе. Софа почему-то на этом настаивала.

Господи, как глупо-то!

Тамара стиснула зубы и сказала себе — придется ехать. Не обманывать же смертельно больную?

Они с Лелькой для нее, как уверяла мама, «привет из юности, глоток свежего воздуха, нечаянная радость». Якобы, у Софы не было более близкой подруги, чем бабушка Нина.

Ладно! Они с Динкой поедут. Вовсе не обязательно торчать в гостях до конца недели. Вполне достаточно познакомиться и посидеть за чаем. Ответить на все вопросы умирающей старушки. Передать подарок от мамы. А потом — домой.

Она убьет Лельку! Свалить все на нее одну!

Тамара с трудом улыбнулась и с фальшивым оживлением воскликнула:

—Действительно — судьба! Мы тоже в третью квартиру!

ГЛАВА 2

В такси пришлось знакомиться. А куда деваться? Часом раньше, часом позже… Раз уж они оба едут к Софе…

Девичья мечта продолжала удивлять. У зеленоглазого оказалось весьма экзотическое имя — Электрон. Тамара поначалу приняла его за дурную шутку, но предъявленному паспорту пришлось поверить.

Отчество у зеленоглазого не менее экзотическое — Электронович. Отец нового знакомого отличался своеобразным юмором. Как и дед.

Впрочем фамилия самая простая — Петров.

Потрясенная услышанным Динка долго сидела с открытым ртом. Потом уважительно спросила:

—А мне как тебя называть?

Она попыталась выговорить длинное и на ее взгляд очень красивое имя, но сбилась и покраснела. Динка терпеть не могла, когда что-то не получалось. Как и ее драгоценная мамочка.

Поэтому мгновенно насупилась, ярко-голубые глаза потемнели, в них будто плеснули грозной синевы, а тонкие бровки сдвинулись в одну ломаную линию. Динка отбросила со лба пепельные кудряшки и сердито переспросила:

—Так как?

Зеленоглазый Электрон рассмеялся, щелкнул Динку по слегка вздернутому носику и сказал:

—Можно Эликом. Я, знаешь ли, не сильно старый. На отчество не претендую.

Тамара негодующе фыркнула. Крыс злобно таращил глазки, но голоса не подавал, беспокоился за обед. Динка протянула:

—Э-элик… — И кивнула. — Очень симпатично. И легко. — Немного подумала и грустно отметила:— А у моего папы очень скучное имя.— Она сморщила нос и пренебрежительно выдохнула: — Сережа!

Крыс не выдержал и укоризненно заворчал. Динка торопливо добавила:

—Но сам он хороший. Очень.

Электрон с веселым любопытством рассматривал оживленно болтающую Динку. Девочка комментировала все, что видела в окно такси. Он еще не встречал такого красивого ребенка и невольно любовался нежным раскрасневшимся личиком. Она мало походила на свою тетку. Хотя…

Электрон покосился на сидевшую на переднем сиденье Тамару и хмыкнул: упрямство в этих двух дамах — черта явно фамильная. И подбородки, когда им что-то не нравится, обе задирают совершенно одинаково. У старшей сейчас такое лицо, словно она с удовольствием вышвырнула бы его из машины. Или сама на ходу выпрыгнула бы.

Узкие обтягивающие джинсы, старые, потертые на коленях. Довольно дорогая футболка, широкая и длинная, такие обычно носят подростки. Разношенные, наверняка очень удобные кроссовки. Темно-каштановые волосы, густые, но неухоженные. Шампунь по вечерам и расческа утром — в лучшем случае. А потом всей пятерней…

Ага, вот как сейчас, со лба и наверх!

По-детски пухлые губы раздраженно поджаты, лохматая челка слишком длинная, золотисто-карие глазищи из-под нее злющие…

Электрон уже отметил: когда Тамара злится, глаза еще больше светлеют и становятся совершенно кошачьими. Видел он как-то тигрицу в Московском зоопарке…

Правда, у этой, на переднем сиденье, зрачки не плывут в вертикали. Или плывут?

Фантастика — не девица.

Интересно, чем он ее раздражает?

Набился в попутчики? Так все равно они через полчаса познакомились бы у Борщевской.

Или она бесится после случайной встречи ночью? Когда он застал ее, прижавшейся носом к холодному стеклу и читающей стихи?

Надо же — танка. Взъерошенная тощая девчонка знакома с танка. Вот уж не ожидал.

Электрон усмехнулся: обычно его приятельницы наизусть и четырех строк из Пушкина не припомнили бы. Из школьной программы.

Что там болтала с перепугу эта забавная девица? Кажется, что автор стихов — сестра. Имела в виду мать девочки? Если дочь похожа на нее хоть немного…

Электрон не успел пожалеть, что с маленькой Динкой в Санкт-Петербург поехала не мать, а всего лишь тетка. Они уже свернули на Маяковскую.

* * *

Цифра на двери оказалась точно такой, как рассказывала мама — странно пузатой и выпуклой. А вот обивку давно поменяли. Вместо светло-коричневого дермантина, дверь обшита красным деревом. Очень солидная и тяжелая дверь.

Тамара вопросительно взглянула на нового знакомого. Почему-то стало не по себе. Собственный приезд вдруг показался ужасно глупым: кому она здесь нужна? Да еще с ребенком.

Старушка наверняка лишь из вежливости сказала, что хотела бы увидеть Нининых внучек, а мама не поняла и вытолкала дочь в Питер. Причем не старшую — это бы ладно, Лелька бы выкрутилась — а ее, Тамару. Сейчас Софа выкатит на них глазки — кто, мол, такие? А Тамара ей — здрасьте вам, мы из Череповца, знаете такой город в Вологодской области? Или хоть Керчь вспомните, подругу Нину и блокаду…

Динка удивленно смотрела на взрослых: почему они топчутся у порога? Такие странные. Вот же звонок! Смешной, в виде желудя. Только золотистый. Это неправильно. Динка осенью собирала желуди в парке, они коричневые.

Динка дернула нового знакомого за брючину и попросила:

—Подними меня, я позвоню. Никогда не видела неправильные желуди!

Тамара протяжно вздохнула: Динка права. Не стоять же здесь до вечера? Узнает — не узнает, вспомнит — не вспомнит, пустит — не пустит, что уж теперь-то…

Тамара покрепче вцепилась в поводок: Крыс волновался и усиленно принюхивался.

Электрон послушно поставил сумки и поднял девочку. Динка упоенно дернула за желудь. И даже когда распахнулась дверь, она никак не хотела расставаться со звонком, все тянула и тянула за него.

Крошечная, пожилая женщина, открывшая им, с легким раздражением сказала Тамаре:

—Милочка, утихомирьте дочь, у меня в ушах звенит!

Динка с сожалением отпустила желудь и заявила:

—А у меня нет. Жалко, правда?

—Правда, — не стала возражать женщина и поправила аккуратный пучок волос на затылке.

Динка оказалась на полу. Погладила взволнованно сопящего Крыса по голове и с любопытством спросила:

—Вы и есть старушка Софа?

—Нет.

—Тогда мы не к вам. Правда, Томик?

Тамара зачем-то кивнула. И поморщилась: в жизни себя так по-дурацки не чувствовала. А тут еще Динка с ее глупостями. Хоть бы с минуту помолчала!

Тамара с надеждой покосилась на дверь: может, они не туда попали? Она перепутала улицу, например. Или номер дома.

Да нет, вряд ли. Эта пузатая тройка точно такая, как мама рассказывала.

Тамара раздраженно посмотрела на нового знакомого со странным именем: а он-то что как воды в рот набрал? Считает — они с Динкой должны за него отдуваться? Уставился на тетку, как на привидение какое, и бессмысленно таращится в дверной проем. Что он там пытается рассмотреть?

Тамара приветливо улыбнулась сурово поглядывающей на них женщине и незаметно пнула Электрона в лодыжку. Он зашипел от боли и отшатнулся. Тамара ответила ему невинным взглядом. Крыс заскулил.

Электрон громко сглотнул и пробормотал:

—Мы, собственно, приехали к Софье Ильиничне Борщевской. По приглашению.

К искреннему разочарованию Тамары, женщина не сказала им, что они не по адресу. И не сообщила, что хозяйка уехала на дачу или попала в больницу. Посторонилась и сухо произнесла:

—Заходите. Она ждет вас.

Указала Электрону место, куда поставить сумки, и неприязненно буркнула:

—Можете не разуваться. Идите за мной.

Электрон с Тамарой переглянулись. Крыс заинтересованно тянул носом воздух. Динка весело побежала следом за неприветливой дамой.

«Господи, дай сил пережить первые минуты знакомства!»

* * *

Господь силы дал.

Тамара осторожно прикрыла дверь в выделенную им с Динкой комнату. И с облегчением упала на старинную тахту, обшитую вишневым плюшем. Вместо обычных ножек из-под нее выглядывали широкие львиные лапы с давно облупившейся позолотой.

Какое счастье! Ей разрешили отдохнуть до завтрака!

Тамара фыркнула: в этом доме, оказывается, не нарушают раз и навсегда заведенного порядка. Например, завтракают строго в девять утра. Обедают в два. А ужинают в семь. И не дай бог опоздать к столу! Тамаре ясно дали понять — это неслыханное преступление.

Домработница — «почти член семьи» — как шепнула Тамаре хозяйка — придерживалась традиций гораздо более фанатично чем сама Софья Ильинична. И говорила безапелляционно.

Сухонькая, невысокая, с жалким пучком сивых волос на затылке, бледным серым личиком и водянистыми голубенькими глазками Вера Антоновна совсем не понравилась Тамаре. Видимо, взаимно.

Потому что косилась на гостью с нескрываемым отвращением. Даже прошипела что-то типа: «Вы выглядите как настоящая шпана!» И ядовито посоветовала обязательно переодеться к столу. Почти приказала.

Впрочем, Тамаре плевать.

Перетопчется.

Зато подруга бабушки, Софья Ильинична, Софа, Сонечка, смотрелась совершенно по другому. Она поражала воображение!

Высокая, широкоплечая, статная дама абсолютно не выглядела на свои восемьдесят с хвостиком. Только что волосы седые. Зато довольно густые и прекрасно уложены. Смуглая кожа, темные глаза с живым огоньком, умело нанесенный макияж…

А одета как? Будто в театр или в гости собралась. Никаких халатов или спортивных костюмов. Никаких разбитых домашних шлепанцев или старушечьих тапочек. Белоснежная шелковая блузка с высоким воротничком, подчеркивающая смуглую кожу, узкая длинная черная юбка, аккуратные кожаные лодочки без каблуков…

Черт возьми, хотела бы Тамара так выглядеть в свои восемьдесят! Если доживет, понятно.

Может, мама не так поняла Софью Ильиничну? Борщевская вовсе не похожа на умирающую. Не верится, что у нее больное сердце, и врачи оставили ей только шесть месяцев жизни. У Софьи Ильиничны взгляд безмятежного ребенка!

Хотя следует признать, дама со странностями. Запретила называть себя по имени-отчеству. Ей, видите ли, больше нравится «Софи». Не Соня, не Софья или Софа, а именно Софи. Чтоб ударение обязательно на последнем слоге. Француженка, не иначе!

А мама говорила — бабушка звала ее Софой.

Впрочем старые, что малые. Софи, так Софи. Без разницы.

Тамара подошла к окну, оно выходило во двор. Неожиданно перехватило горло, во рту пересохло. Тамара судорожно вцепилась в широкий подоконник.

Как странно. Она сейчас будто слышала немного глуховатый голос матери: «Не двор, колодец. Высоченные серые стены; слепые окна; в них и днем всегда горит свет. Голубой заплатой кусочек неба. Асфальт старый, мертвый, из щелей травинке не пробиться, сил не хватит. Два жалких тополя за чугунной решеткой, сиротливые-сиротливые, а рядом широкая скамья…»

Тамаре стало не по себе. Показалось: вот-вот увидит у скамьи маленькую маму со своей подружкой Ритой, единственной дочерью Софьи Ильиничны.

Бедняжка умерла тем же летом, когда мама в последний раз приезжала сюда. Побежала за мячом на улицу и попала под машину.

Потом бабушка никогда не брала с собой дочь. Ездила к подруге одна. Чтобы не напоминать Софье Ильиничне о погибшей Рите.

Тамара встряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Прислушалась к звонкому голоску Динки, она чему-то смеялась — и тоже улыбнулась. Снова улеглась на тахту — а вдруг на ней когда-то спал Пушкин или… Цветаева? — старье ведь! — и стала перебирать в памяти остальных гостей.

Тамара криво усмехнулась: судя по всему, им с Динкой скучать в Питере не придется. Полный дом народу! Никак не ожидала.

Мама, правда, говорила что-то такое, но Тамара пропустила мимо ушей. Слишком расстроилась: Санкт-Петербург вместо Крыма!

Интересно, кто они такие? Неужели, как и она, чьи-то там внуки? По возрасту похоже. Но все разные.

Забавно. Их собрал случай. Именно в Санкт-Петербурге, на улице Маяковского. Дом семь, квартира три.

Месяц назад Тамара и не слышала о такой улице!

Та-ак… Электрона она уже знает. Он тоже из Череповца. И явно не родственник. Софья Ильинична мельком сказала, что училась с его бабушкой в одном классе.

Мол, Элик — коренной питерец, его деды-прадеды отсюда, он не забыл об этом?

Питерец — ха! Нахал и воображала.

Потом эта… как ее… Наталья. Фамилия, само собой, благополучно забыта. Кажется, что-то нерусское.

Она примерно Тамариного возраста, лет двадцать семь — двадцать восемь. Только скучная до невозможности, словно отметила на днях шестидесятилетие. Высокая, сутулая, с непроницаемым лицом. Шарахнулась от Динки, будто испачкаться боялась.

Наверняка канцелярская крыса. Или учительница. У Тамары в школе завуч такой была. И одета Наталья точно так же. Строгий английский костюм, серый, как асфальт за окном. Только она без очков.

А вот Петр Ягудин вполне ничего. Забавный парнишка. Глаза круглые и веселые. Синие-синие. Как незабудки. И нос в веснушках.

Ягудину под тридцать, если не больше. В уголках глаз заметные морщинки, и залысины весьма приличные.

Он из-под Питера. Его мать когда-то работала здесь. Кем? Кажется, она бывшая Ритина нянька? Точно — нянька.

Софья Ильинична совершенно спокойно об этом упомянула. Наверное, за столько-то лет уже и горечи не осталось.

Тамара сдвинула брови: кто там еще? Ведь это не все, о ком она забыла? А-а — Эльвира! Вернее — Элечка. Румянцева.

Она так и представилась — Элечка. И рассмеялась, будто горох рассыпала. Кокетливая такая штучка. В кудряшках и дешевой бижутерии.

Что о ней? Ну… Младше всех, без сомнения. Если забыть о Динке.

Румянцевой около двадцати. Или меньше? Лет семнадцать?

В общем-то Тамаре она понравилась. Очень симпатичная девчушка. Уютная такая. Пухленькая мордашка совершенно не испорчена интеллектом. Светленькая, розовощекая, в пестром летнем сарафане и белых босоножках. Постоянно улыбается и хлопает накрашенными ресницами.

Вся в милых ямочках. На щечках, локотках и…

А черт его знает, где у таких смазливых куколок находятся ямочки!

Тамара фыркнула: Петя глаз с нее не сводил. Совершенно забыл о своих залысинах. Слушал Элечкину непритязательную болтовню и старательно поддакивал.

А Электрон, — ну и имечко! — никого из гостей не выделял. Только Динку. На правах старой знакомой.

Петров все бродил вдоль стен и рассматривал какие-то картины и старые фотографии в рамках. И рассеянно отвечал Софи на вопросы о матери и умершей бабушке.

Вежливый до отвращения!

Кстати, Элечка Румянцева на него сразу стойку сделала, куда там охотничьей собаке. Теперь будет обрабатывать. Одного Петра девочке маловато будет.

Точно, скучать не придется.

Тамара сдвинула брови: интересно, зачем их сюда пригласили? Пусть — Софья Ильинична хотела таким оригинальным способом вспомнить юность. Но к чему собирать всех одновременно? Правда, квартира довольно большая…

В коридоре что-то упало. Укоризненно заахала Вера Антоновна. Заворчал Крыс. Динка со смехом начала что-то объяснять. Успокаивающе загудела Софи.

Тамара поморщилась: до субботы целая вечность. Бессовестная Динка носится по квартире вихрем. И Крыса втянула в свои игры. А тут на каждом шагу дорогие безделушки и полно напольных ваз. Один антиквариат.

Да-а, катастрофы неизбежны. Если только приковать Динку цепью где-нибудь в углу этой комнаты…

Впрочем, кажется, Софи она понравилась.

Наивная старая Софи!

* * *

Это не дом. Это какой-то чудовищный зоопарк. Каждой твари по паре, все комнаты забиты гостями.

Сколько нас приехало? Четверо? Нет, пятеро!

Пятеро конкурентов. Пятеро претендентов на наследство. Кстати, немалое наследство.

Если честно, это не слишком радует. Боюсь осложнений.

Мать о многом умолчала. Забыла? А может, не сочла важным. Она слегка… странновата. Короче, не от мира сего. В отличие от меня.

Старуха-то оказалась не из бедных. Профессорская жена. Муженек — химик с мировым именем. Был.

Не дом — дворец. Семь комнат. Единственная квартира на площадке.

Нет, к чему этой старой развалине целых семь комнат?!

Ненавижу толпы. Пятеро — явный перебор.

Один плюс — родственников действительно не осталось. Приглашены дети, нет, внуки почивших — мир их праху! — друзей юности. Пятеро гостей. Пятеро! Или это не все?

Зачем она нас собрала? Да еще в одну кучу?

И что за «милые сердцу подарки на память» нас ожидают? Надеюсь, не книжка с автографом ее заумного мужа? Или стеклянная безделушка с одной из полок, в квартире их тысячи?

Не может быть!

Больше всего бесит девица с зубастой уродливой тварью на поводке. Слишком бойкая, на мой взгляд. Явно себе на уме.

Еще и ребенка с собой притащила. Смазливого до отвращения. Девчонку. Эдакое невинное голубоглазое дитя с ангельским личиком. В противовес крокодилу на цепи.

Дураку ясно — рассчитывает растрогать глупую старуху. Оставить нас всех ни с чем. А вот это вряд ли.

Я, кстати, терпеть не могу детей. Глупые приставучие обезьяны! Из кожи лезут, лишь бы обратить на себя внимание. Неужели старуха купится на эту говорящую куклу?

Что бы не случилось — эскизы мои!

А может, не только эскизы.

Не утащит же старуха с собой в могилу квартиру? Семь комнат в самом центре Питера. Даже представить страшно, сколько они стоят.

Правда, Левитан дороже. Много дороже.

Если я упущу шанс…

Я не упущу!

ГЛАВА 3

Господи, дадут ей сегодня поспать или как?

Или как.

Трудно заснуть, когда прямо в лицо жарко дышит собака, а в уши буквально ввинчивается громкий шепот:

—Смотри, Крыська, деревья в клетке! Давай, не будем ее будить, а? Просто пойдем туда. Я сама тебя выгуляю, ладно? Я давно большая, у меня просто рост не очень, а так я совсем взрослая…

Мерзко заскрипела оконная рама. Тамара с трудом разлепила глаза и громко застонала: первое утро! И три впереди! Это если Лелька приедет в субботу, как обещала.

Просыпаться совершенно не хотелось. Тамара смотрела на племянницу и тоскливо думала: «Это сон. Пусть это будет сном. И тогда я выйду к завтраку в своем единственном парадном костюме, навязанном Лелькой. Вера Антоновна глазам не поверит…»

Пока не верить глазам приходилось самой. Потому что противная Динка стояла на подоконнике в одних белых кружевных трусиках и изо всех сил тянула на себя створку. Крыс топтался внизу и взволнованно сопел.

Самое отвратительное, что рама поддалась, а еще через пару минут и вторая, в распахнутое окно потянуло прохладой. Резко запахло влажным асфальтом.

Пока Тамара лежала с открытым ртом, маленькая паршивка даром времени не теряла. Легла животом на подоконник и соскользнула вниз. Потрясенная Тамара услышала мягкий шлепок, жалобный писк, и плачущий голосок скомандовал:

—Барьер, Крыська! Ко мне!

Перекормленный и в общем-то ленивый бультерьер, к искреннему изумлению Тамары, подчинился. Довольно ловко перевалил через подоконник, Тамара лишь ахнула. И вышла наконец из ступора.

Ее словно ветром вымело из постели, она бросилась к окну и бессильно выругалась: сладкая парочка неспешно брела к выходу со двора.

Картинка была еще той. Безобразница Динка припадала на одну ногу. Спутанные после сна пепельные кудряшки упруго прыгали по тощей спине, недавно белые трусики белыми уже не казались, и оборванное кружево свисало чуть ли не до колен. Крыс послушно семенил рядом, стараясь не перегонять маленькую приятельницу.

Тамара попыталась позвать Динку, но из горла вырвался лишь жалкий писк. Слышный только ей, но никак не Динке с Крысом. Потому что эти двое уже сворачивали в подворотню.

Тамара беспомощно осмотрела двор — никого. Никого в целом свете, что ничуть не удивительно. Судя по бледному тусклому квадрату над головой, еще раннее утро, и нормальные люди преспокойно спят. Зато ненормальные…

Боже, куда несет эту глупую девчонку?! Это же центр Санкт-Петербурга! Рита именно здесь когда-то попала под машину!

Мысль о погибшей десятилетней Рите привела Тамару в ужас. У нее даже в глазах потемнело. Крошечный питерский дворик вдруг качнуло, серое и голубое на секунду поменялись местами, кроны двух старых тополей поползли в стороны, вытесняя остальной мир.

Динке четыре! Недавно исполнилось!

Забыв обо всем, Тамара полезла в окно, и мешком вывалилась на улицу. Пребольно приземлилась на колени, коротко взвыла и по спринтерски рванула к выходу со двора.

Она убьет Динку.

Если догонит.

Догонит, а потом убьет!

* * *

Убивать племянницу Тамара не стала, хоть и хотелось до головокружения. Но противная Динка смотрела на нее так невинно, большущие глаза сияли навстречу тетке так радостно, что у Тамары рука не поднялась отшлепать девчонку.

Зато Крысу она наподдала от души. Правда, забыла, что босиком, и потом долго прыгала на одной ноге: будто мешок с песком пнула.

Сморгнув невольные слезы, Тамара прошипела:

—Кто вам разрешил выйти одним?!

Крыс опустил повинную голову. Динка удивленно воскликнула:

—Тебя будить не хотели, ты же спала!

Крыс громко запыхтел. Динка пошлепала пушистыми ресницами, добавила в радужки синевы, питерское небо тут же завистливо побледнело, и обиженно протянула:

—Сама сколько раз говорила — нужно быть самостоятельной.

Тамара открыла рот, у нее не было слов. Они не появились и через минуту. Поэтому Тамара сжала зубы, схватила излишне самостоятельную племянницу за руку и повлекла за собой. Крыс трусил рядом, опасливо стараясь держаться подальше от разгневанной хозяйки.

Динка осторожно упиралась. Тамара обернулась и прорычала:

—На кого ты похожа?! Полночный кошмар в драных трусах!

Крыс полузадушено хрюкнул и прибавил шагу. Динка оскорбленно проскулила:

—А сама босиком! И… вовсе без штанов!

Тамара подпрыгнула на ходу и в панике завертела головой. Она совершенно забыла, в каком виде выскочила на улицу. Сразу из постели. В одной коротенькой батистовой распашонке, вышитой по вороту мамой. Дурацкими васильками.

Мама обожала расшивать васильками все, что попадало под руку. Носовые платки. Салфетки. Или только что купленную Тамарой пижаму.

Тамара зажмурилась, так ей стало плохо. И стыдно. Ведь вообще-то к этой распашонке полагались и забавные бриджи по колено, но… Их-то как раз на ней и не было.

Ф-фу, какой кошмар!

Тамара кожей чувствовала — не нужно было соглашаться на эту поездку!

Хоть бы ни на кого не наткнуться.

Хоть бы кошмарная Вера Антоновна еще спала.

Хоть бы все спали!

Войти в квартиру через подъезд Тамара не могла. Как? В пятом часу утра звонить в дверь?!

И что сказать тому, кто откроет? Мол, фланировала по Невскому в неглиже вместе с полуголым ребенком и сонной собакой? Любовалась ландшафтом?

Придется возвращаться через окно.

Боже, за что ей это?!

Через подворотню Тамара прошествовала на цыпочках. И едва не расплакалась от облегчения: крохотный дворик по-прежнему пуст. По-прежнему нараспашку ее окно, а значит — их вылазка осталась незамеченной.

Тамара виновато улыбнулась старым полусухим тополям, голые мертвые ветки стыдливо прятались среди зеленых.

Почему-то подумалось — эти деревья помнят ее бабушку. И маленькую маму. Вот только они не пробирались по-воровски в дом. В первое же утро после приезда. И в последнее тоже вряд ли.

Черт побери, она же не легкомысленная Лелька! Как с ней могло произойти ТАКОЕ?

Динка тоненько пискнула, наступив на камушек. Тамара мрачно усмехнулась: вот и ответ. Лелькина дочь! До сих пор лишь сестрица портила ей кровушку, но теперь — держись. Динка подросла!

Или Тамара сама во всем виновата? И мало чем отличается от старшей сестры?

Во всяком случае, Лелька давно замужем, у нее двое детей, считай — респектабельная дама. А Тамара цепляется за свободу как маленькая Динка за воздушный шарик в первомайские праздники. Потом розовый шар лопнул, и Динка долго плакала.

Тамара фыркнула: свобода — тот же воздушный шарик. И тоже розовый. Но она не даст ему лопнуть. Пока.

И вообще — Тамара хочет влюбиться! Имеет она право влюбиться? Хоть раз в жизни, но как следует. И наделать глупостей. И рыдать вечерами в подушку из жалости к себе. И от ненависти к нему. И от ревности. И от…

Из-за чего еще рыдают в подушку?

С Тамарой никогда ничего подобного не случалось. Так, полудетская дружба с Лешкой Сазоновым. Смешные ссоры и смешные примирения. Периодические предложения руки и сердца.

Верный и положительный Лешик.

Как скучно!

Может, ее поездка в Питер — это судьба? Может, прав зеленоглазый? Все-таки встретить совершенно случайно живое воплощение своей девичьей мечты в ночном скором поезде…

Это круто!

Постанывая и покряхтывая, Тамара с трудом подсадила Динку на подоконник и злым шепотом велела ей сейчас же идти умываться.

Или нет — пусть ждет Тамару. А то поднимет шум, привлечет внимание и попробуй потом объясни — почему она в таком жутком виде.

Маленький чумазый оборвыш, а не приличная барышня!

Именно так обращались к племяннице Софи и Вера Антоновна — барышня.

Динка хихикнула и исчезла в комнате. Ей вчера очень понравилось чувствовать себя барышней. Динку раньше никто так не называл.

В этом странном слове что-то такое слышалось… Оно обязывало!

Пол дела было сделано, и Тамара с некоторым ужасом посмотрела на второго гуляльщика. Упитанного, словно хороший боров.

Крыс умильно сморщил нос и замел хвостом.

Тамара с отвращением пробормотала:

—Сарделька. Нет, БОЛЬШАЯ сарделька. ОЧЕНЬ большая. На кривых лапах.

Крыс заскулил. Тамара обреченно вздохнула, взяла его на руки и уважительно присвистнула: килограмм сорок, не меньше.

Крыс громко выдохнул и замер. Тамара попыталась поднять его к подоконнику. Руки дрожали, подламывались в локтях, и она вынесла вердикт: почему сорок? Все шестьдесят!

Голова закружилась, Тамара поплотнее прижалась к стене и жалобно простонала:

—Диета! Только диета…

Крыс хрюкнул. Тамара сурово подтвердила:

—Прямо с сегодняшнего дня!

Она попыталась представить, что отжимает штангу, но получалось плохо. Теплый, увесистый бультерьер совсем ее не напоминал. И потом — Тамара в жизни не брала в руки штангу. Наверное, глупо. Сейчас пригодилось бы.

Теперь дрожали не только руки, но и ноги. А Крыс все никак не хотел переваливаться через подоконник. Жмурил глазки и трясся от ужаса.

Или подоконник еще далеко? Тамаре не видно. И голова по-прежнему кружится. А у переносицы вдруг вскипело горячее, вязкое, солоноватое, и тут же освобожденно хлынуло вниз. Тамара и не поняла сразу, что это кровь.

Ей внезапно стало все равно. Даже то, что она обдирала руки о шершавую каменную стену, стало безразлично.

Поэтому, когда чудовищный вес перестал убивать ее, Тамара ничего не поняла. Просто посмотрела вверх: Крыса не было. Он исчез. Зато прямо над ней маячило знакомое смуглое лицо. И зеленые глаза смотрели совсем недобро.

—Руки, — прорычал Электрон.— Подними руки!

Тамара сглотнула отвратительно густую жидкость, и ее затошнило. Она равнодушно подумала, что умирает. И пусть. Сейчас все кончится. Это главное.

Однако умереть Тамаре не дали. Электрон перегнулся через подоконник, больно обхватил ее за запястья и рванул вверх. Тамара внезапно оказалась с ним лицом к лицу и зажмурилась от невольного страха: взгляд Петрова показался ей бешеным.

—О Господи, — пробормотал новый знакомый. — Только этого мне не хватало. Как все не вовремя…

Странная реплика Тамару удивила. Она даже забыла, что только что собиралась умирать. Приоткрыла глаза и спросила:

—Что не вовремя?

Электрон не ответил. Посадил ее на жесткий деревянный стул и приказал:

—Не шевелись. Я сейчас.

И почти выбежал из комнаты.

Тамара растерянно проводила его взглядом и попыталась пожать плечами: непонятно, как этот тип оказался в ее комнате. И что ему нужно.

Интересно, как много он видел?

Тамара вспомнила про племянницу. Поискала ее и непроизвольно улыбнулась: Динка смиренницей сидела на тахте, закутанная в чужое темно-зеленое полотенце. И ее личико казалось таким же зеленым. Даже обычно ярко-голубые глаза отдавали зеленью.

Крыс топтался рядом и крупно дрожал.

Тамара облизала стянутые плотной подсыхающей пленкой губы и спросила:

—Ты чего?

—А ты чего? — испуганно прошептала Динка. Громко икнула и сказала: — У тебя кровь. Ты порезалась.

—Я?

—Ага.

Тамара сдвинула брови, но так и не смогла вспомнить, резалась она сегодня или нет. Может, да. Когда пыталась забросить Крыса в комнату. Или она поцарапалась о стенку?

Это запросто. Ужасно шершавая здесь стена.

Едва слышно скрипнула дверь, и в комнату проскользнул Электрон. Тамарины глаза округлились: он нес большую парующую миску с водой.

Не обращая на Тамару внимания, Электрон поставил эмалированную миску на письменный стол и занялся Динкой.

Намочил кончик мохнатого зеленого полотенца и тщательно протер замызганное детское личико и грязные руки. Стянул с Динки рваные трусики, вымыл ноги и осторожно уложил девочку под одеяло.

У Лельки бы лучше не получилось!

К изумлению Тамары, капризная обычно Динка вела себя как кукла. Не протестовала. Вообще не вымолвила ни словечка. И даже не шевелилась лишний раз.

Крыс завороженно таращился и тоже молчал. Как в столбняке.

Тамара потрясенно моргнула и попыталась понять, что происходит. Сбивала с толку абсолютная тишина в доме. Даже с улицы пока не слышно машин. Хотя…

Ну да. Недалеко прозвенел трамвай. Интересно, во сколько в Питере начинают ходить трамваи?

Электрон вытащил из кармана джинсов небольшую плоскую бутылку, свинтил крышку и сунул Тамаре в руки.

—Пей.

—Ч-что это?

—Коньяк.

—Н-но… я не люблю коньяк.

—Пей, черт тебя подери!

Тамара отрицательно помотала головой: вот еще! Раскомандовался. Да кто он такой?! Этот… как его… с дурным именем…

Как следует пройтись насчет дурного имени Тамара не успела. Электрон грубо отвел в сторону ее руку, поднес к губам бутылку, и Тамара судорожно глотнула. Огненная жидкость текла по губам, капала на грудь, и Тамара глотнула еще раз. И еще.

Комната покачнулась и встала на место. Голова почему-то перестала кружиться, и отступила тошнота. Тамара оттолкнула бутылку.

На этот раз Электрон не возражал. Снова спрятал ее в карман и сухо спросил:

—Где твоя вчерашняя футболка?

—В шкафу. Нам с Динкой верхнюю полку выделили. А что?

—Ничего. Вставай.

Тамара попыталась встать и глупо хихикнула: ноги не держали. Электрон пробормотал что-то себе под нос, явно нелестное, судя по тону. И распахнул дверцу древнего шифанера.

Тамара завороженно наблюдала за ним, в голове было удивительно пусто. Временами даже казалось — она спит. Правда, такой глупый сон снился ей впервые.

И к чему тут Динка?!

Она автоматически, в странном забытьи подчинялась чужим рукам. Позволила снять с себя рубашку. Натянуть футболку. Смыть с лица и шеи уже подсохшую кровь. И лишь жалобно заскулила, когда дело дошло до разбитых колен.

Тамара попыталась отбросить жесткие бесцеремонные руки, но Электрон мертво зажал ей щиколотки, поднял лицо и зло прошипел:

—Потише! Вера Антоновна уже встала!

Тамара нервно зевнула. Электрон хмыкнул:

—Или хочешь объяснять, что я делаю в твоей комнате в пять утра? А заодно — куда тебя носило в такую рань? И откуда все эти ссадины?

Тамара отрицательно замотала головой. Электрон буркнул:

—Тогда терпи.

Тамара честно терпела. Хотя колени саднило невыносимо. А уж когда новый знакомый выплеснул на них остатки коньяка…

Стукнуть его по голове Тамара не успела. Пока пришла в себя от острой боли и сморгнула невольные слезы, все закончилось.

Электрон сдернул ее со стула и притянул к себе. Тамара увидела совсем рядом светло-зеленые глаза, — их выражение было странным — и вдруг вспомнила, что совершенно не одета. На ней только старая футболка, по счастью, довольно длинная.

Как глупо!

От Электрона приятно пахло дорогой туалетной водой, смуглая щека казалась прохладной и жесткой, полные губы подрагивали в непонятной усмешке. Тамара крепко зажмурилась — ей почему-то не хотелось просыпаться.

Смутно мелькнула мысль о Лешке Сазонове. Тамара поморщилась, отгоняя ее подальше, и сказала себе — судьба.

Но ошиблась. Потому что как раз в этот момент услышала любопытный голос Динки:

—Ты ее поцелуешь?

И волшебство тут же пропало. Тамара мгновенно пришла в себя и резко оттолкнула смеющегося Электрона. А он обернулся к Динке и спросил:

—Эту дикую кошку?

—Томика, — поправила Динка. — Мою тетю.

Она сидела в постели и взволнованно таращилась на взрослых. Крыс удрученно сопел рядом, он не знал, как себя вести.

Электрон ткнул в застывшую Тамару пальцем и поинтересовался:

—Мы с тобой, солнышко, говорим об одном человеке?

—Ага. О ней.

Тамара вышла из ступора и прорычала:

—Да кто бы ему позволил?!

В ясных Динкиных глазах читалось сомнение. Крыс отвернулся. Электрон явственно хохотнул.

Тамарины щеки запылали. Она в сердцах подскочила к окну и выплеснула во двор грязную воду. Затем сунула пустой тазик в руки смеющегося Электрона и вытолкала его за дверь. Молча. Не говоря ни слова.

* * *

Электрон небольшими глотками потягивал кофе и незаметно наблюдал за новыми знакомыми.

В жизни он не попадал в такое странное общество!

Во главе большого круглого стола сидела величественная старая дама. Строгая прическа; строгая блузка; самый минимум косметики. Дорогие тяжелые серьги с красными камнями, перстень с таким же камнем на смуглом сухом пальце; красный камень в брошке под воротником — все в меру. Даже приветливая улыбка и негромкий спокойный голос не выпадают из образа.

Электрон невольно усмехнулся: жаль, в России не в ходу слово «леди». Оно бы Софи подошло.

Туго накрахмаленная белоснежная скатерть, льняные салфетки возле каждого прибора, старинная посуда…

Электрон никогда не держал в руках такую крошечную полупрозрачную чашечку, расписанную вручную. Кофе в ней казался удивительно ароматным. Синие колокольчики в пышной траве, яркие бабочки над ними…

«Костяной фарфор»,— надменно пояснила Вера Антоновна.

Вот уж старый дракон!

Ни на секунду глаз с гостей не спускает. Будто опасается, что кто-нибудь сунет в карман ложечку или серебряную кружевную конфетницу, потемневшую от времени. Не глаза — буравчики.

Чего она все время боится? Почему смотрит на них как на кровных врагов? Взгляд стылый, аж в дрожь бросает.

Ну он и идиот!

Наверняка старуха рассчитывает на наследство. За долгую верную службу. А тут гости. Много. Якобы, внуки друзей детства и юности. Понаехали. Пусть — по приглашению. Лишняя головная боль.

Интересно, с чего Вера Антоновна взяла, что хозяйка намерена одарить и гостей? Да еще всерьез? Не пустячок какой всучить на память? Или Софи сама ей об этом сказала?

Скорее всего.

Электрон хмыкнул: может, и завещание собирается другое составить. Сейчас модно — то и дело переписывать завещание. Вот понравится Софи кто из гостей больше других…

Если так, то скучать вряд ли придется. Старый дракон не уступит ни пяди, на то он и дракон.

Интересно, остальные что думают? О подарках, наследстве, старой домработнице? Родственников-то нет, Софи осталась одна.

Электрон уверен — об этом знают. Или догадываются. Иначе не разыгрывали бы из себя потомственных аристократов так старательно. И не выслушивали бы непритязательную болтовню Софи как великое откровение.

Электрон покосился на сидевшую напротив Тамару и невольно поморщился.

Он никак не мог выбросить из головы сегодняшнее утро. Шелковистую кожу под пальцами, небольшие упругие груди, трогательную ложбинку вдоль спины, длинные стройные ноги с тонкими щиколотками…

Электрон даже запах помнил — сладковатый и нежный.

Так пахло горячее молоко с медом в далеком детстве. Обязательная кружка на ночь, мама оставляла ее на кухонном столе. Белая кружка в крупный красный горох, накрытая накрахмаленной салфеткой. Почти такой же, что лежит сейчас перед ним.

Как не вовремя!

* * *

Тамара единственная из присутствующих сидела за столом в джинсах и футболке. И не очень уютно себя чувствовала. Она угрюмо рассматривала собравшихся.

В отличие от Тамары, остальные гости строго выполнили указание суровой Веры Антоновны и явились на завтрак как в банкетный зал — при полном параде.

Вчера, например, все было проще. Видимо, считалось, что они еще не пришли в себя после дороги. И не привели в порядок вещи. Зато уж сегодня…

Даже на веселом Пете Ягудине с самого утра — прекрасно отглаженные брюки и шелковая рубашка. И редкие волосы лежат волосок к волоску.

Серьезная Наталья украсила лацкан мрачного пиджака яркой брошью с зеленым камнем. И подкрасила губы. Почти нарядно смотрелась, как ни странно.

Хорошенькая Элечка сияла так, что ослепнуть можно. Золотистые кудряшки перетянула голубой лентой и казалась совсем юной.

Да и этот… как его там… с дурным именем…

Он тоже выглядел хоть куда — светло-серая рубашка из тонкого льна и дорогие летние брюки в тон.

Пижон!

Тамара с трудом сдержала зевок — Софи рассказывала об уникальности напольных ваз. Старинных, китайских. Их преподнесли ее мужу в Пекине, куда он ездил читать лекции.

Софи обожала вазы! Это память. Когда прикасаешься к ним, чувствуешь неспешное течение времени. Так говорил муж.

«Ах, Исаак был удивительным человеком. Просто удивительным!»

Тамара слышала, как восторженно ахала Элечка. Как уважительно гудел Петя. Как задавала умные вопросы Наталья. Как насмешливо пофыркивал Электрон. Как весело звенел Динкин голосок.

И старая Софи реагировала именно на него. Отвечала именно Динке. Целовала ее в щечку и подставляла свою. Умиленно сюсюкала и обещала девочке какую-то большую коробку с игрушками в комнату.

«Ритину» коробку.

Диночке она должна понравиться, Софи обещает. Там уникальные игрушки! Сейчас таких не достать. Сегодня на витринах одна дешевка. Поток. Безликий поток.

Динка звонко хохотала и рассказывала о своем. О Коське, например.

Это такой кот. Его настоящее имя — Константин. Как у людей. Потому что Коська умнее многих «человеков».

Софи заинтересованно слушала и послушно восхищалась необычным Коськиным умом. Соглашалась, что кошки много сообразительнее собак. И что Крыс — симпатяшка. Пусть у него неправильный нос и зубы, и хвост голый, он все равно милый, лучший из псов…

Скучающая Тамара поймала хмурый взгляд Веры Антоновны. Пронзительный — Петра. Угрюмый — Натальи. Странно враждебный — Элечки.

Лишь Электрон смотрел насмешливо. Или равнодушно?

Тамаре стало не по себе: может, действительно некрасиво — Динка узурпировала внимание хозяйки? Все-таки люди приехали пообщаться, давно не виделись, каждому есть о чем поговорить, не все же как она явились сюда по приказу…

Тамара обернулась к племяннице и строго поинтересовалась, поела ли она.

Динка брезгливо сморщила нос и попыталась прикрыть руками практически полную тарелку с овсянкой. Она ненавидела каши. Любые. И больше других как раз овсянку.

Тамара вздохнула: так она и знала. Болтает вместо того, чтобы есть. Как всегда. А каша давно остыла.

Ничего, можно накормить Динку позже. Когда они пойдут в город.

Тамара велела племяннице идти умываться. А затем подождать ее в комнате. Совсем недолго. Поиграть пока с Крысом. Раз уж он такой милый. И проказит вместе с ней. Хотя за это Крысу еще достанется. Чуть позже. Может, уже дома.

Четырехлетняя Динка нотаций не любила и мгновенно исчезла. Помахав на прощанье Софи рукой и получив в ответ воздушный поцелуй.

Едва за ней закрылась дверь, Тамара почти почувствовала, как расслабились за столом.

Снова зажурчал веселый голосок Элечки. Заулыбался Петр. Наталья начала расспрашивать Софи о своей бабушке. Вера Антоновна понесла пустой кофейник на кухню.

Тамара тяжело вздохнула: интересно, она уже может подняться или еще рано? Кажется, пока все не закончили завтракать, уходить не принято? Или время ухода не играет роли, главное — не опоздать к началу?

Правила хорошего тона припоминались смутно. Тамаре до сих пор как-то не приходилось сидеть в такой компании. В ее жизни все много проще. Хотя бабушка, вроде бы, что-то такое требовала от них с Лелькой в детстве, но когда это было?

Тамара решила, что уж из-за стола-то она выйти вправе. Если не покидать комнаты, Софи не обидится. Тамара может периодически поддакивать во время ее монологов. Мама должна остаться довольна.

Тамару мутило от собственной вежливости!

Кстати, она и сама задаст парочку вопросов. Чтобы порадовать бабушкину подругу. Ей не сложно.

Неплохо бы занять Софи, а самой просто слушать и особо не вникать в ее болтовню.

О-о, картины! Прекрасно. Ничуть не хуже китайских ваз.

Взгляд Тамары скользнул к ближайшей стене и заметался между двух небольших полотен в старых узких рамках, когда-то покрытых лаком.

Тамара невольно подошла поближе. Скромные пейзажи вдруг заинтриговали ее, чем-то притягивая и не отпуская. Что-то такое в них было…

Лелька бы сказала — настроение.

По словам старшей сестры, именно это отличает картину от картинки. Или от фотографии. Когда ты видишь не просто березу, а БЕРЕЗУ. Не просто яблоко, а ЯБЛОКО. Должна быть вложена душа. Идея. Тогда полотно живет. В веках. Как и художник.

Лелька, она скажет!

Тамара завороженно всматривалась в непритязательный осенний пейзаж: сетчатый ажур тонких березовых стволов и веток, за ними — стылая вода широкой реки. Противоположный берег едва просматривается, да и редкое золото облетевших берез почти гасится в молочно-белом утреннем тумане. Первые солнечные лучи вязнут в нем, все смутно, неверно, словно во сне…

—Ну и как?

Тамара вздрогнула и обернулась. За спиной стояла Софи, ее смуглое лицо показалось девушке странно серьезным.

Тамара смущенно пробормотала:

—Я не особо разбираюсь в живописи. Но это… это кажется настоящим. — И быстро добавила, стряхивая очарование: — Лельке бы точно понравилось. А она, знаете ли, капризна.

За столом кто-то засмеялся. Вера Антоновна вдруг поперхнулась и выбежала из комнаты.

Софи возмущенно фыркнула:

—Капризна! Дорогая моя, вы знаете чьи это работы?

Тамара пожала плечами. Она действительно никогда не интересовалась живописью. Ну, видела кое-какие иллюстрации у Лельки. В книгах. Сестра вечно тратила деньги на всякие глупости. Лелька даже повесила в своей квартире пару картин, купленных на одной из московских выставок.

Кстати, в большой комнате у нее тоже осенний пейзаж. А на кухне — натюрморт. Довольно симпатичный. Хотя Тамара раньше терпеть не могла натюрморты…

Рассказать Тамаре о художнике Софи не успела. В коридоре что-то упало. Возмущенно закричала Вера Антоновна. Как-то озадаченно тявкнул Крыс. Виновато, явно оправдываясь, зазвенел Динкин голосок.

—Мои вазы, — прошептала Софи и схватилась за сердце.

—Противная девчонка, — раздраженно заявила Наталья, вскакивая.

—Носится как на улице, — согласно пискнула Элечка.

—Она же не нарочно, — неуверенно заступился Ягудин. — Кроха совсем.

Тамара бросилась к двери. И сразу поняла, что Софи не ошиблась. Старинной китайской вазы, еще недавно стоящей в широком коридоре, больше не существовало. Ее заменила груда осколков.

Бессовестная Динка жалась к противоположной стене, личико ее показалось Тамаре несчастным и упрямым. Крыс суетился рядом и озабоченно сопел.

Тамару что-то царапнуло, но она не успела понять что именно. Динка сбила ее с мысли. Потому что увидела тетку и сердито закричала:

—Это не я! И не Крыс! Это… она сама разбилась!

* * *

Отлично. Считай — одним конкурентом меньше. Глупая девчонка расстаралась, угробила один из тех мерзких блеклых горшков, над которыми дрожала старуха. Вряд ли ей это понравилось.

Кстати, неплохая мысль!

Жаль — ваза денег стоила. И немалых.

А вообще — все паршиво. Не люблю, когда что-то не понимаю. Зачем нас тут собрали? Чем больше думаю, тем…

Эта… с собакой… ведет себя подозрительно. Нарочно сегодня вертелась перед картинами. Намекнула старухе, что в восторге. Ясно — надеется на подарок. Нужно что-то придумать. Срочно.

Не убивать же ее!

Неплохо, если бы Софи сама ее выставила.

Думать, думать!

…К сожалению, старуха так и не назвала художника. Хотела, но… Как раз вазу разбили.

Впрочем, это несомненно Левитан. Если верить иллюстрациям в библиотечных книгах. Они мне каждую ночь снятся, столько на них времени потрачено.

«Золотая осень» — точно левитановская.

Или копия? Если так — катастрофа.

Нет! Принято за аксиому — Левитан.

«Старая усадьба» — очень похоже. Тембровая разработка зеленого цвета, тысячи его оттенков, каждое деревце словно дышит… Кисть Левитана!

Но это две работы. Где-то еще три.

В моей комнате ничего кроме древних выцветших фотографий. Получается, в других. Где именно?

А если здесь кроме пяти левитановских полотен еще столько же чужих, подделки, копии, дешевки?! Как бы не запутаться.

Так, пока не об этом!

Те две работы в гостиной должны стать моими. Любой ценой. Они из настоящих, слепой бы заметил.

А как же остальное? Или плюнуть?

Неужели ОНА оставит квартиру этой сушеной вобле, Вере Антоновне?!

Служанка, ничтожество, дрянь! Ведет себя так, будто все здесь ей УЖЕ принадлежит!

И зря. Рано раскатала губу. Ох, рано.

ГЛАВА 4

Тамара почти упала на скамью. Ноги гудели невыносимо. Она посмотрела на часы и застонала: через полчаса нужно идти. Если они с Динкой опоздают к обеду, Софи им не простит.

Тамара нашла взглядом бегающую по дорожкам парка племянницу, Крыса, преданно державшегося в кильватере, и раздраженно фыркнула: вот уж сладкая парочка!

Напакостили и в ус не дуют. Динка держится как партизан — не била она вазу и все. Да, бежали они с Крысом мимо, но и только. При чем тут ваза?!

Тамара сдвинула брови: неприятная сцена вышла, что и говорить.

Расстроенная Софи ушла в свою комнату. Вера Антоновна демонстративно понесла ей лекарство. Наталья громогласно предлагала свою помощь по дому. Элечка сочувственно ахала-охала, Тамара едва не стукнула ее по спине за лицемерие. Ягудин кротко таскал мимо них грязную посуду на кухню.

А этот… с именем… даже не соизволил носа высунуть в коридор. Тамара потом заглянула в гостиную: недавний попутчик стоял перед картинами, задумчиво рассматривая их. Сунул руки в карманы и покачивался с пяток на носки. И на нее взглянул совершенно равнодушно. Будто и не…

Тамара жарко вспыхнула и рванула ворот футболки: лучше и не вспоминать!

Не вспоминать не получалось, хоть плачь. Тамара и сейчас чувствовала свежий, слегка горьковатый аромат чужой туалетной воды. Странно волнующий запах дорогого парфюма.

Внезапно стало обидно за Лешку Сазонова. Почему-то Тамара совсем не помнила, чем Лешка обычно пользуется. Или ничем?

Тамара невольно поежилась: она и чужие руки до сих пор чувствовала. Прохладные жесткие пальцы, сжимающие щиколотки. Их бережное щекотное касание, когда Электрон смывал кровь с лица и шеи. Смугло-розовую щеку рядом. И насмешливый взгляд прозрачных зеленых глаз.

Позволить стянуть с себя пижаму?!

Идиотка. Слабоумная идиотка.

* * *

Черт! Черт! Черт!

Тамара растерянно рассматривала осколки какой-то замысловатой фарфоровой фигурки: как она могла смахнуть ее с полки?! Ведь просто шла мимо!

Девушка машинально потерла висок, ей вдруг показалось, что кожи что-то коснулось. Тамара как тонкий свист услышала.

Или это комар? Какая-то мошка? Странно, до вечера еще далеко…

В гостиную влетела раскрасневшаяся Элечка и удивленно вскрикнула, увидев осколки. Тамара помрачнела и неубедительно сказала:

—Сама не знаю, как получилось.

Вошедшая следом Наталья поставила на стол плетенку с тонко нарезанным хлебом. Обернулась, охватила взглядом сразу обеих девушек, жалкие остатки фарфора на полу и удовлетворенно заметила:

—Так-так-так, поздравляю. Любимая композиция Софи — пастушка со свирелью.

—Это не я, — испуганно пискнула Элечка и почти отбежала от места преступления.

Будто не услышав, Наталья сообщила:

—Она из Германии. Софи сама выбирала. Подарок мужу к пятидесятилетию.

Наталья так запросто произносила «Софи», будто о ближайшей подруге говорила. Однокласснице или однокурснице. В крайнем случае, они вместе когда-то в классики прыгали. В одном дворе росли.

Тамара неожиданно разозлилась и решила отныне называть Борщевскую только по имени отчеству. Софьей Ильиничной. Чтобы не иметь ничего общего с этой лицемерной грымзой в асфальтовом костюме. От Натальи даже пахнет чем-то таким…

Бензиновыми парами, вот чем! Как от машины. И голос у нее без всякого выражения. У робота больше эмоций.

Решено — исключительно Софьей Ильиничной.

В конце концов, она ровесница Тамариной бабушки!

Вера Антоновна внесла парующую супницу, и в комнате повисла напряженная тишина. Слегка затхлый воздух словно наэлектризовался, только что искры не проскакивали.

Раскрасневшаяся от волнения Элечка забилась в самое дальнее кресло и затихла. Наталья старательно поправляла приборы на столе. Лицо ее казалось совершенно спокойным. Где-то в ванной бодро, но фальшиво насвистывал Петя Ягудин.

Тамаре вдруг стало трудно дышать. Девушка почувствовала себя преступницей. Она не знала, что делать.

Сбежать в свою комнату? Сходить за веником и убрать осколки? Повиниться? Или упираться до последнего, взяв пример с племянницы?

Все-таки они одной крови!

Выбрать линию поведения Тамара не успела. Вера Антоновна избавилась от супницы, развернулась и увидела ее виноватую физиономию. Взгляд Веры Антоновны скользнул ниже, глаза округлились. Тамаре почудилось — они даже цвет изменили, потемнели, что ли.

Тамара машинально отступила к открытой двери. Вера Антоновна нехорошо покраснела и хлебнула воздуха. Элечка нервно хихикнула. Наталья укоризненно покачала головой и принялась шепотом пересчитывать вилки.

Вера Антоновна всплеснула руками и тоненько закричала:

—Да что ж это за несчастье-то, а? Да как же тебя туда занесло, а? Да кто ж тебе разрешил на полках лазить, а?

—Я не лазила,— затравленно огрызнулась Тамара.

Ей хотелось провалиться сквозь землю: на пороге появились Петя с Электроном. Одновременно. Как сговорились. Первый смотрел сочувственно, второй — ну и гад же! — равнодушно.

Вера Антоновна визгливо возмутилась:

—Да как же не лазила?!

—Не лазила,— твердо заявила Тамара и сцепила руки за спиной.

Петя бросился на колени и принялся перебирать осколки. Потом поднял на Тамару глаза и расстроено сказал:

—Склеить вряд ли удастся.

Вера Антоновна покраснела еще больше, но высказаться не успела. За ее спиной появилась Софи и раздраженно бросила:

—Довольно. Просто убери.

Чем моментально прекратила разбирательство.

* * *

После обеда сбежать из дома не удалось: пошел дождь. Противный, с ветром, словно на улице стоял не июнь, а ноябрь.

Тамара как потерянная бродила по квартире, не зная чем заняться. Если бы Динка не связывала рук, она бы наплевала на дождь и ушла в город. Не сахарная, не размокла бы. И зонт можно в любом магазине купить.

Не взять зонта в Питер!

Лелькино легкомыслие заразно, она давно подозревала.

Тамара удрученно вздохнула: не бросать же Динку на чужих. Как и Крыса. Мало ли что выкинет эта парочка, оставшись без присмотра.

Впрочем, племянница сейчас занята. Софья Ильинична простила ее. Или нет? Во всяком случае, слово Софи сдержала. Вера Антоновна после обеда принесла Динке в комнату три большие коробки, оклеенные яркой цветной бумагой. С игрушками.

Но боже мой — с каким каменным лицом! И вместо губ — побелевшая узкая полоска.

Так что Динка упоенно роется в предоставленных сокровищах. А Крыс топчется рядом и с любопытством наблюдает.

Выслушивать восторженные комментарии племянницы Тамаре не хотелось, вот она и ушла. И теперь пыталась придумать чем заняться.

Читать совершенно не хотелось. Библиотека у Софьи Ильиничны огромная, но на полках в основном классика, абсолютно ничего легкого — ни современных детективов, ни женских романов, ни публицистики. А ни на что серьезное Тамара сейчас не способна, настроение не то.

Компьютера в этом доме нет, телевизор — Лелька почему-то называет его «жвачником» — Тамара не любила. Старых фильмов сегодня по программе не было, сериалы же Тамара буквально ненавидела: они безжалостно сжирали время и привязывали к экрану.

Зависимости от чего-либо Тамара не терпела. А уж от пластиковой коробки, набитой печатными платами, тем более.

Тамара хотела поболтать с Лелькой и дозвонилась до Череповца мгновенно, но разговора не получилось. Сестра куда-то спешила, интересно — куда? Она так и не сказала.

Одно утешало. Лелька заявила — билет у нее на руках, и в субботу утром она точно будет в Питере. И тут же нешуточно напугала Тамару, пообещав сюрприз. Самый настоящий. Нежданный!

Какой — говорить отказалась наотрез. Бросила трубку и сбежала.

Тамаре же теперь голову ломать. Знает она Лелькины сюрпризы!

Тамара осторожно помассировала внезапно занывший шрам, оставленный Лелькой на память в далеком детстве, и хмуро усмехнулась.

«Надеюсь, в Вильгельма Телля сестрица играть не будет. Поэтому пуля мне не грозит. И Финский залив переплывать не заставит, Турция от Питера далековато. Или ее заинтересовала Финляндия?»

Мысль, что Лельке уже тридцать два года, успокаивала мало. Встревоженная Тамара перебирала в уме многочисленные сюрпризы, преподнесенные когда-либо старшей сестрой, и не находила среди них ни одного приятного. Все рано или поздно заканчивались катастрофами. И масштаб некоторых потрясал воображение до сих пор.

К счастью, все завершалось благополучно. Сестры отделывались малой кровью. Правда, никак не благодаря Лельке.

В ванной почему-то горел свет. Скучающая Тамара заглянула туда и решила, что Вера Антоновна только что навела порядок. Ванна, раковина, нежно-голубой кафель — все буквально сияло.

Тамара улыбнулась: неплохо придумано — полочка в изголовье, и на ней лампа. Нужно так же дома сделать. Лешку попросить или Лелькиного мужа.

Тамара вечно глаза портит, читая. Да и книгу то на пол бросит, то пытается до стиральной машины дотянуться — неудобно.

Тут же — красота. Лежишь в ароматной пене, свет небольшой настольной лампы направлен на страницы, читай вволю.

Тамара заглянула в прозрачную коробочку с разноцветными масляными шариками. Заметила фиолетовый с любимым запахом сирени, и ей вдруг нестерпимо захотелось принять ванну. Прямо сейчас.

Тамара даже застонала в предвкушении: ветер швыряет в стекла капли дождя, низкие тучи почти царапают асфальт, Петербург потерял все краски кроме свинцовой, а ей до этого никакого дела.

Крошечная уютная комнатка, голову кружит аромат сирени, в руках книга, бог с ней, с классикой. Можно еще раз перечитать лермонтовского «Героя нашего времени». Или «Мертвые души» Гоголя…

Выбросив из головы обещанный коварной Лелькой сюрприз, Тамара побежала в свою комнату и замерла на пороге: рядом с Динкой прямо на паласе сидела Софья Ильинична и терпеливо слушала Динкину болтовню.

—Я тоже знаю, что такое друг детства,— абсолютно серьезно говорила племянница, увлеченно рассматривая калейдоскоп.

—Да-а?

—Ага. Мама танка написала. Хочешь, прочту?

Тамара вспыхнула: ну и бессовестная Динка! Нашла подружку. На «ты» со старым человеком!

Вмешаться Тамара не успела. Софью Ильиничну Динкина фамильярность ничуть не шокировала. Она ласково улыбнулась и сказала:

—Конечно, милая.

Динка неохотно оторвалась от калейдоскопа.

—Мама так и назвала танка — «Детство». Сейчас-сейчас…

Она, зажмурилась, вспоминая, и довольно выразительно продекламировала:

—Друг детства —
Моя путевка в мир,
Где туча —
Лишь слон с длинным хоботом,
Не посланец грозы.

Тамара раздраженно фыркнула — опять Лелькины танка!

Динка рассмеялась и призналась:

—Не очень понятно, зато красиво, правда?

—Правда,— кротко согласилась Софья Ильинична. Немного подумала и добавила: — Детство безмятежно, моя милая. При всех грозах. Как и юность. Поэтому не забывается. Наверное, твоя мама это и имела в виду.

—Наверное, — кивнула Динка. Выудила из коробки альбом с рисунками, раскрыла его и восхищенно прошептала: — Как красиво…

Тамара заволновалась. Даже от порога заметно, как сильно побледнела Софья Ильинична. Судорожно сглотнула, однако справилась с собой и почти спокойно сказала:

—Риточка любила рисовать.

—Я тоже люблю, но…— Динка тяжело вздохнула и неохотно призналась: — У меня так красиво не получается.

—Еще научишься. Не расстраивайся. Ты же помладше.

—Ага. Я постараюсь. У меня дома и краски есть. Акварельные. И кисточка. Тоненькая-тоненькая. Мама сказала — беличья. Жаль, я с собой не взяла. А то бы я тебе нарисовала картинку. На память.

Софья Ильинична улыбнулась. Динка положила альбом, подбежала к окну и ткнула пальцем в стекло.

—Мне твой двор нравится. Я никогда таких не видела. Я бы его нарисовала.

Софья Ильинична тоже попыталась встать. Тамара разгневанно посмотрела на племянницу — разбередила раны, негодница!— и бросилась помогать.

—Ничего-ничего, — пробормотала Софья Ильинична, тяжело опираясь на ее руку, — я как-нибудь сама…

—А мне приятно помочь, — весело заявила Тамара и украдкой показала Динке кулак.

Динка ответила удивленным взглядом. Голубые глаза смотрелись совершенно прозрачными и невинными.

Из-под стола вылез сонный Крыс. Зевнул и преданно замел хвостом.

Тамара беспомощно пожала плечами и поинтересовалась у Софьи Ильиничны, может ли она сейчас занять ванну. Надолго. На час, например. Полежит в горячей воде с книжкой, почитает. Расслабится немного и забудет о мерзкой погоде.

Софья Ильинична с улыбкой заметила, что тоже очень любить почитать в ванной. Как и Верочка.

«Верочка» прозвучало ласково. Тамара не сразу поняла, что Верочка — это Вера Антоновна. И хмыкнула про себя: невозможно представить суровую домработницу в воде с книжкой.

Это же не человек! Сухарь. Причем заплесневелый.

Ванна в ее полном распоряжении — заверила Тамару Софья Ильинична.

Почему нет? Руки помыть или умыться, если кому потребуется, можно и на кухне. И до ужина полно времени. Так что пусть Тамара со спокойной совестью купается, а они с Диночкой пока…

Тамара вздрогнула и сурово уставилась на «Диночку». Потом на бультерьера.

Племянница негодующе фыркнула и заявила:

—Я себя прекрасно веду, правда, Софи?

Софья Ильинична рассмеялась и кивнула. Крыс жалобно заскулил. Софья Ильинична осторожно погладила его по голове и успокаивающе сказала:

—Ты тоже умница, я свидетельствую.

* * *

Тамара набирала воду и пыталась решить на какой из книг остановиться. Она пожадничала и к Гоголю присовокупила томик Цветаевой.

Будь тут музыка, проблема выбора не стояла бы. Тамара любила Цветаеву. Как и Лелька.

Тамаре временами казалось: они очень похожи, жившая в прошлом веке поэтесса с трудной судьбой и ее взбалмошная старшая сестра. Обе не от мира сего.

Тамара бросила под струю горячей воды фиолетовый шарик и мечтательно пробормотала:

—Нежный призрак,
Рыцарь без укоризны
Кем ты призван
В мою молодую жизнь…

Она даже зажмурилась, до того ясно увидела перед собой знакомое смуглое лицо. Квадратный подбородок с симпатичной ямочкой по центру, хрящеватый нос с горбинкой и тонко вырезанными ноздрями, тяжелые темные волосы.

Полные губы кривились в насмешливой улыбке, прозрачные зеленые глаза смотрели понимающе — сколько раз это лицо виделось ей в отрочестве и лишало сна!

Но при чем здесь Электрон?!

Не при чем.

На кой черт он встретился ей именно сейчас, так поздно?!

Тамара давно о нем забыла. У нее есть Лешка Сазонов. Положительный до зубовного скрежета, благополучный Лешка. К чему возвращаться к детским мечтам?

Тамара брызнула на себя водой, размазала ее по пылающим щекам и прошептала:

—Милый призрак!
Я знаю, что все мне снится.
Сделай милость:
Аминь, аминь, рассыпься!
Аминь.

Тамаре вдруг подумалось, что каждый рано или поздно сталкивается со своими юношескими мечтами в реальности. Как она. Или когда-то Марина Цветаева. И вряд ли радуется.

Поздно! Слишком поздно. Пусть лучше сны остаются снами.

Дверная ручка дернулась. Тамара несколько раздраженно крикнула:

—Занято!

И нахмурилась, услышав скрипучий голос Веры Антоновны:

—Вы надолго?

Подумав, Тамара распахнула дверь и преувеличенно вежливо предложила:

—Вы можете помыть руки, я подожду.

—Я вообще-то хотела принять ванну,— сухо сообщила домработница.— И даже все подготовила.

—О-о…

Вера Антоновна потянула носом и поморщилась. Потом неприязненно заметила:

—Но вижу, что опоздала.

—Я спросила разрешения у Софьи Ильиничны,— виновато пролепетала Тамара.—Я не знала… Я могу после вас…

—Нет уж, купайтесь, — оскорблено фыркнула Вера Антоновна. Снова потянула носом, чихнула и заявила: — Ненавижу этот легкомысленный запах!

Тамара растерянно посмотрела на захлопнувшуюся дверь. И с легкой злостью подумала, что не позволит мерзкой тетке портить себе настроение. Будет принимать ванну, как собиралась. С книгой. Нет, с двумя.

Да, именно так. Она не станет мучаться. Оставит себе и Гоголя, и Цветаеву. Раз уж тут специальная полочка. И настольная лампа!

Может, еще и Булгакова прихватить? Она, кажется, видела в кабинете «Мастера и Маргариту».

Мысль показалась Тамаре заманчивой. Хотелось комфорта назло всему. И всем!

Раз уж ее так бесцеремонно затолкали в Питер… Да еще вместе с Динкой… И со вчерашнего дня ее преследуют одни неприятности…

Тамара даже покраснела, припоминая свои несчастья. Вчерашний день еще ладно, но уж сегодняшний!

Тамара горестно вздохнула: для начала опозорилась перед этим… как его… с дурным именем. Носилась в неглиже прямо по питерским улицам, подумать только — в центре города! И даже…

Подумаешь, сменила пижаму на футболку!

Потом что? Потом безобразница Динка угробила уникальную вазу. Китайскую. Или это Крыс подсуетился?

Впрочем, какая разница!

Главное — в завершение Тамара разбила не менее уникальную пастушку со свирелью. Купленную в Германии. К пятидесятилетию любимого мужа.

Как только Софья Ильинична не выставила их с Динкой из дома?!

Какая жалость, что не выставила.

Стараясь не думать о сегодняшних неудачах, Тамара включила стоящую на полке лампу, убрала верхний свет и удовлетворенно улыбнулась: здорово! Нужно обязательно слизать идею. Сразу же, как только она вернется из Крыма.

Тамара пристроила обе книги на полку и побежала за Булгаковым. Вдруг пойдет именно он?

Она же не дома, из воды в любую минуту не выскочить и голой по квартире не побегать…

По счастью, на Веру Антоновну Тамара не наткнулась. Мимо кухни прошла чуть ли не на цыпочках, чтобы нечаянно не привлечь внимание вредной домработницы.

Уже из кабинета Тамара увидела, как к кухне завернула целая толпа, возглавляемая веселой Эльвирой.

Румянцева что-то беззаботно щебетала. Кажется, о горячем кофе. Лучше — с коньячком или ликером. Мол, в такую погоду…

Тамара презрительно фыркнула: все тут. Даже этот… с дурным именем… следом ходит!

Она услышала, как Наталья растерянно сказала:

—Я думала, вы в ванной, вы вроде бы хотели…

—Через час пойду, — сухо отрезала Вера Антоновна. — Тесто вот поставлю и пойду.

Тамару приятно удивило, что домработница не прошлась на ее счет. Вообще никак о ней не вспомнила. То ли не хотела жаловаться, то ли действительно собиралась купаться чуть позже и в ванную заглянула случайно.

Вытянув с полки увесистый томик Булгакова в зеленом коленкоровом переплете, Тамара бесшумно скользнула мимо кухни. И раздраженно поморщилась: Наталья настойчиво предлагала свою помощь, отпуская тем самым Веру Антоновну. Обычно сухой холодный голос звучал мягко, заботливо. Не верилось, что он принадлежит Наталье.

Петя решительно поддержал новую знакомую. Мол, к чему тянуть? Вера Антоновна сдержанно сказала, что успеет принять ванну чуть позже.

Эльвира чему-то звонко смеялась. Уверяла, что совсем незачем сию же секунду браться за тесто. И вообще — это же Питер! Зачем возиться самим?

Тамара зло фыркнула: Элечка совершенно по-детски лепетала о слоеных булочках со взбитыми сливками. Мол, она их обожает. В Питере есть места, где продают такие изумительные булочки…

Наверняка перед… перед Электроном кокетничает!

Тамара строго заметила себе — ей нет до них никакого дела. И вообще — нужно поторопиться. Пока эти идиоты из самых лучших побуждений не доволокли до ванной сопротивляющуюся Веру Антоновну. Если там будет пусто, домработнице ничего не останется, как смириться и залезть в воду. Даже с легкомысленным запахом сирени.

Ну нет!

Тамара закрыла за собой дверь и блаженно зажмурилась: небольшое помещение выглядело отрезанным от всего мира. Свет от настольной лампы падал лишь на наполненную ароматной белоснежной пеной ванну. Стены оказались в тени и не привлекали взгляда.

Потом — тут тепло! И холодный, промозглый Санкт-Петербург не заглядывал в окна.

Как-то мгновенно отдалились все неприятности сегодняшнего дня. Стали мелкими и не заслуживающими внимания.

Смазливый Электрон поблек, истерся, и Лешкины серо-голубые глаза казались ничуть не хуже зеленых. И вспомнилось, какие у него большие и надежные руки.

Тамара торопливо начала раздеваться. Увесистый томик Булгакова мешал, и она удивилась, что до сих пор держит его в руках. Тут же такая удобная полочка!

Выпрыгнув из джинсов, Тамара метко бросила книгу на аккуратную стопку из Гоголя и Цветаевой. И раскрыла рот, не веря собственным глазам.

Надежная, деревянная полочка внезапно дрогнула. Один из шурупов звонко шлепнулся о край ванны и нырнул в пену. Ближний угол полки с противным скрипом поехал вниз. И по ней медленно скользнули в воду книги. Одна за другой. Абсолютно беззвучно. А затем и настольная лампа.

Оцепеневшая Тамара испуганно взвизгнула: недавно уютная комнатка словно качнулась от глухого удара и утонула в темноте.

* * *

Дальнейшее Тамара помнила смутно. Кажется, она билась о дверь ванной. Совершенно безрезультатно билась — та не открывалась.

То ли перепуганная Тамара щеколду не могла нащупать, то ли щеколду заело, то ли руки слишком тряслись.

Тамара лишь тоненько скулила, не в состоянии понять, что же случилось. Она в жизни не боялась темноты, но… Сейчас ей было страшно! Как никогда.

Огромная квартира не отзывалась. Тамара чувствовала себя потерянной. Никому не нужной. И всеми забытой. Внезапная тьма давила, сводя с ума и мешая дышать.

Жалобно застонав, Тамара сползла по двери вниз на холодный кафельный пол. Ванная казалась ей клеткой. Ловушкой, от которой потеряны ключи.

Как позже выяснилось, Тамаре повезло: по случаю пасмурного дня свет горел во всех комнатах. И когда он погас, все шумно высыпали в коридор, обсуждая причины. Оцепеневшая Тамара слышала: называли любые, кроме единственно правильной — короткого замыкания.

Только сейчас до Тамары дошло, ЧТО случилось бы, успей она залезть в воду до того, как рухнула полочка.

Разыгравшееся воображение услужливо рисовало плавающие на поверхности белоснежной пены темно-каштановые волосы. Выглядывающую в окно чистой воды беспомощную руку с коротко подстриженными ногтями. И круглую розовую коленку над облаком пены. Всю в красных, едва подсохших корочках.

Почему-то именно несчастная ободранная коленка вывела Тамару из ступора. Нестерпимый ужас сменился жалостью к себе, а затем нешуточным гневом — да за что ей ТАКОЕ?!

Тамара с силой забила кулаками в дверь и едва не заплакала от облегчения: тут же подоспел на помощь верный Крыс. Пес лаял так истерично, с такой яростью бросался на дверь ванной, что моментально собрал всех.

Динка испуганно воскликнула:

—Крыська, что с тобой?

Крыс отчаянно завыл.

Кто-то толкнулся в дверь и растерянно пробормотал:

—Закрыта…

—Как закрыта?!

Паника в чужом голосе — Тамара не узнала хозяина — привела ее в себя, и девушка жалобно крикнула:

—Откройте! Я хочу выйти!

И широко распахнула глаза, будто что-то могла увидеть в полной темноте.

Ее крик оказался сигналом: за дверью повисла напряженная тишина. Даже Крыс молчал. И Динка.

Замершая в ожидании Тамара слышала, как тяжело срывались в воду редкие капли, она плохо закрыла кран.

Электрон пересчитал по головам толпящихся в коридоре домочадцев и хмуро констатировал:

—Тамара.

—Ах да, — спохватилась Софи, — она же спрашивала разрешение принять ванну!

—Почему — она? — растерянно прошептала Наталья. — По-моему, ванну хотела принять Вера Антоновна.

—Точно, — звонко подтвердила Элечка.

—Я тоже помню, — хмуро кивнул Петя.

—От этой девчонки вечно одни неприятности, — раздраженно заявила позже всех подоспевшая Вера Антоновна.

Крыс заворчал. Вера Антоновна гневно посмотрела вниз и заявила:

—От тебя тоже.

Бультерьер озадаченно крякнул и на всякий случай отступил поближе к Динке. Девочка же скользнула за спину Софьи Ильиничны и оттуда встревожено таращилась на грозную домработницу.

Динка пыталась понять, в чем провинилась. Ведь «девчонка» тут одна: она, Динка. И она честно старалась вести себя хорошо!

Электрон усмехнулся. Постучал в дверь ванной и спросил:

—Что у тебя случилось?

Тамаре перепалка в коридоре казалась звуками из совершенно другого мира. Светлого и благополучного. Очень далекого.

Пытаясь избавиться от наваждения, Тамара изо всех сил ущипнула себя за запястье и жалобно вскрикнула от боли.

Сочувствуя ей, тут же заскулил Крыс. Электрон сердито рявкнул:

—Подбери сопли, не дома находишься! Я спрашиваю — что у тебя там?

Тамара почувствовала, как у нее загорелись щеки. Она попыталась встать, но ноги по-прежнему подламывались в коленях.

«Бесчувственный кретин! Бревно! Льда кусок!»

Перебрав в уме еще несколько подходящих Электрону эпитетов, Тамара откашлялась и срывающимся голосом пояснила:

—Полка сорвалась в воду. С книжками…

—И что? — перебил ее Электрон.

—И с лампой!!! — прорычала Тамара.

Злость сделала невозможное: она окончательно пришла в себя. Поднялась на ноги и нащупала наконец щеколду.

Слабый свет пасмурного питерского дня, поступающий в коридор из комнат, показался Тамаре ослепительным и заставил зажмуриться. Она потерла глаза кулаками, проморгалась и холодно уточнила:

—Настольной. Электрической. Горящей. Той, что стояла на полке.

Кто-то ахнул. Элегантная Софья Ильинична пошла пятнами и совершенно по бабьи всплеснула руками. Элечка удивленно протянула:

—Подумаешь, упала! Ничего страшного. Я дома тоже недавно уронила лампу…

—Молчи, дуреха,— зло прошипела Наталья.

—Короткое замыкание,— с видом знатока сообщил всем Петя.

—Господи, детка,— прошелестела Софья Ильинична, бессильно прислоняясь к стене. — Какое счастье, что ты не успела залезть в воду…

—Да что такое-то?!— сердито воскликнула ничего не понимающая Элечка.

Наталья толкнула ее спину и шепнула на ухо:

—Молчи. Ее чуть не убило током.

—Ага,— почти весело подтвердила Тамара и почесала за ухом прижимающегося к ней Крыса.— Но «чуть» не считается!

—Боже мой,— пролепетала Вера Антоновна.— Ведь купаться должна была я…

Ее и без того сухое лицо еще сильнее заострилось, странно посерело, губы превратились в две тонкие бесцветные полоски. Вера Антоновна странно посмотрела на бесшабашно улыбавшуюся Тамару и перекрестилась.

Электрон же окинул Тамару выразительным взглядом и насмешливо сказал:

—Хороша!

Элечка противно хихикнула. Наталья холодно усмехнулась. Петя сочувственно подмигнул. Динка звонко крикнула:

—Томик, а ты опять без штанов!

* * *

Такая возможность избавиться от старой перечницы!

Была.

Рухнувшая полка, упавшая в воду лампа — и основному конкуренту срочно подбирают белые тапочки. И заказывают гроб. Можно с кистями.

Двести двадцать вольт! Вполне достаточно.

И что эту дуру так не вовремя понесло принимать ванну?!

Путается под ногами, стерва. Со своей мерзкой племянницей. А та нагло липнет к Софи.

Сегодня пол дня провели вместе. Старуха даже краски ей нашла. И бумагу. Потом смотрела, как девчонка пачкает лист. И умилялась.

С этим нужно что-то делать!

И побыстрее.

После ужина Софи таскала малявку в свою комнату. Никто из нас там не был. Что старуха ей показывала? Не картины?

Само собой. Что еще?

Отвратительная девчонка!

Необходимо как-то прояснить ситуацию с Левитаном. Хочу ясности. Хочу знать, что игра стоит свеч. Именно так — стоит свеч.

Не обязательно спрашивать лично. Тут полно идиотов, к чему подставляться? В общем, буду действовать с учетом ситуации.

…Да, с пастушкой неплохо вышло. Обычная шелковая нить, безделушка в пыль, эта… едва в обморок не упала от неожиданности.

Жаль, эффект нулевой. Старуха и не разозлилась толком. Что-то мной не учтено.

Ничего, капля камень точит. Но время, время!

Завтра уже четверг, два дня пролетело. Софи пригласила нас по воскресенье включительно. Так было объявлено.

То есть в моем распоряжении четыре дня. Максимум.

Нет — три. В воскресенье все решится. Нам вручат грошовые подарки и помашут ручкой.

Только не мне. Я о дешевых безделушках.

Видеть не могу старую грымзу! Наверняка квартира должна отойти ей. Кому же? Если нет родственников. А тут — за долгую и верную службу…

Недаром старая ведьма смотрит почти по-хозяйски. Сто процентов — считает все здесь своим. И жалеет те мелочи, что могут уйти на сторону. Гостям.

Не подохла!

Какая жалость.

А так завещание пришлось бы срочно менять. И кто знает… Софи могла остановиться на мне! Почему нет?

Не повезло.

Пока.

ГЛАВА 5

«Господи, неужели мне все приснилось?! Сейчас открою глаза и увижу повешенные мамой золотистые шторы, полки с книгами и бронзовую люстру под старину. Тогда получается — я дома, поездка в Питер только-только предстоит, и… Может, сумею отказаться?»

Глаза открывать не хотелось. Слабая надежда, что вчерашний кошмар был лишь сном, таяла словно дым.

Потому что Тамара услышала скрип двери, затем быстрый топоток босых ног мимо постели, кряхтение и озабоченный шепот чересчур деятельной племянницы:

—Только не урони! А то мне к тебе нельзя, Томик ругаться будет. Знаешь, как она вчера ругалась? Ой-е-ей…

Еле слышно заворчал Крыс. Незнакомый, чуть хрипловатый голос что-то невнятно забубнил.

Тамара мысленно застонала: опять! Опять в ее комнате что-то происходит! Мало ей вчерашнего. Когда она выплясывала в неглиже перед этим… с дурным именем. И дальше не лучше!

Разбитая Динкой ваза; дурацкая пастушка со свирелью, невесть как слетевшая с полки; рухнувшая в воду настольная лампа — почему именно при ней?! И постоянно преследующие ее насмешливые зеленые глаза.

Боже, как она хочет домой!

Или нет — в Крым.

К маме!

Себя стало жаль буквально до слез. Тамара даже носом шмыгнула. Загибая пальцы, пересчитала свои вчерашние несчастья и решила — с нее довольно. Сегодня она будет паинькой. Ни во что не станет вмешиваться, ходить постарается только по линеечке, от полок и стен будет держаться подальше. А еще лучше — возьмет сейчас Динку и потащит куда-нибудь в город. Можно в музеи.

Пора приобщать ребенка к мировым ценностям!

Последнее решение заставило Тамару открыть глаза. Без всякого желания, но… Нужно ведь посмотреть, чем занята Динка, и с кем она болтает.

Упрямо игнорируя чужой голос — мало ли кто мимо окна проходил?— Тамара сказала себе: скорее всего — с Крысом. Племянница явно записала бультерьера в ближайшие друзья и теперь помыкает бедным псом, как ее душеньке угодно. Удивительно, что Крысеныш терпит.

Однако Динка разговаривала не с Крысом.

К сожалению.

Впрочем, Тамара племянницы не увидела. Как и ее собеседника. Лишь круглые Динкины пятки оказались в поле ее зрения. И копилкой сидевший на подоконнике пес. Сама Динка лежала рядом с бультерьером на животе и с кем-то шепталась.

Тамара встревоженно осмотрела комнату, отыскала взглядом джинсы и с облегченным вздохом потянула к себе. После вчерашнего дня она поклялась надевать их едва ли не в постели. По крайней мере, пока не уедет из Питера.

Хватит нарываться на этого… с именем… в неглиже. Как вчера при всех ляпнула бессовестная Динка — без штанов.

Натягивая джинсы, Тамара неприязненно косилась на окно: ну и погода! Даже не верится, что сегодня десятое июня. Летом пока и не пахнет. Зато пахнет затяжным дождем, мокрым асфальтом и бензином. Большим и довольно грязным городом пахнет, вот как.

Занесло ее в Питер!

Решив, что футболку можно не переодевать, она ничуть не хуже той, в шкафу, Тамара показала кулак насторожившемуся Крысу — пес мгновенно отвернулся — и на цыпочках проследовала к подоконнику. Ей совершенно не хотелось спугнуть Динкиного нового знакомого. Или знакомую.

Интересно, кто отправляет ребенка на прогулку в такую несусветную рань и в такую же несусветную погоду?

Ответ — никто.

А Динка вся в мать. Абсолютно неразборчива в знакомствах. С нее глаз нельзя спускать. А еще лучше — посадить под замок. И чтоб окно с решеткой.

Решено — сегодня же в музей! Сразу после завтрака.

Под окном шокированная Тамара увидела вовсе не мальчика или девочку Динкиного возраста — желательно из приличной семьи!— а старого, премерзкого вида нищего. Он сидел скорчившись у самой стены и жадно поедал — Тамара мысленно ахнула — испеченные вчера вечером пироги с капустой и яйцами. Вера Антоновна постаралась.

Оголодавший старик даже не ел пирожки — заглатывал. При этом урчал, постанывал, кряхтел, давился, то и дело облизывал грязные пальцы, и крошки летели во все стороны.

Неопрятная седая голова; драный, когда-то серый плащ; обтрепанные сизые джинсы; жалкое подобие кроссовок на голых ногах и запах, запах! Вернее, вонь. Сложнейшая смесь застарелого пота, тысячу лет немытого тела, спирта и мочи.

Динка сошла с ума!

Или сумасшедшая от рождения. В мать.

Тамара стояла за спиной племянницы и старалась не дышать. Крыс по-прежнему делал вид, что интересуется лишь собственным отражением в оконном стекле и хозяйки не видит.

Динка сочувственно спросила:

—Наелся?

—Почти,— пробормотал бомж, принимаясь за следующий пирог. Он икнул, смахнул крошки с седой бороденки и выдохнул: — Не помню, когда домашнее-то в последний раз пробовал. Спасибо тебе.

Тамара судорожно сглотнула, преодолевая рвотный позыв. У нее вдруг исчезло желание вмешиваться. Пока Динка болтает с нищим из комнаты — ничего страшного. Главное, чтоб девчонка не потащила старику из чужой квартиры что-нибудь еще.

Или уже успела?!

Тамара нащупала кресло и тяжело села.

«Интересно, сколько пирожков Динка скормила? Я слышала, Вера Антоновна планировала подать их к чаю, на завтрак. Радовалась, что у них теперь микроволновка и можно мгновенно все разогреть. Мол, вкус у выпечки — будто только что из духовки…»

Тамара поморщилась: «Придется сказать, что это мы с Динкой умяли пироги. Проснулись рано, вот и рискнули взять из кухни то, что на виду. Не убьют же нас за них…»

Динка продолжала беспечно болтать, и Тамара застыла почти не дыша в своем кресле. Почему-то казалось — даже сюда доносится гадостное амбрэ от тряпок нового дружка племянницы.

Голос подавать Тамара опасалась. Мало ли что могла потребовать от нее Динка? Четырехлетнему ребенку не очень-то объяснишь, что существуют неподобающие знакомства. И что, конечно же, накормить голодного всегда похвально, но…

«Вот именно — „но“, — озлобленно подумала Тамара.— Больше принято не обращать на них внимания. В лучшем случае — швырнуть монетку. Или вынести к мусорному контейнеру старую одежду — пусть подбирают, не жалко. Однако никак не отдавать всякому отребью собственный завтрак. А уж жалеть этот сброд…»

Тамара насторожилась: голос племянницы зазвенел от любопытства.

—У тебя, правда, есть маленький мальчик?

—Есть,— прохрипели внизу. — Только не мой.

—А чей? — удивилась Динка.

—Бог его знает, — равнодушно ответил нищий. — Пристал ко мне, а я и не гоню. Куда ж его? Малой совсем, пропадет. Вот, пирог твой ему снесу, спрятал, вишь, в карман…

—А где он, мальчик?

—Да спит, небось, — старик закряхтел и ворчливо добавил: — Когда спишь, жрать не так хочется, точно знаю.

—Где, где спит-то?

—А где придется. Седни, так у вокзала. Там местечко у нас есть пригретое, дождь не каплет, вот и ложимся…

Динка заерзала на подоконнике и свесилась еще ниже. Тамара едва удержалась от искушения ухватить ее за розовые пятки. Она даже зажмурилась, так ей не хотелось вмешиваться в необычную беседу.

Тамара тешила себя надеждой, что старый бомж сейчас уйдет, и Динка потихоньку забудет о нем. Тамаре вообще лучше сделать вид, что она не очень-то прислушивалась к Динкиной болтовне. Читала, допустим. Пусть девчонка сама расскажет, что сочтет нужным.

О-о-о, пирожки!

И о пирожках тоже.

Тамара взяла со стола какую-то книжку. Это оказался альбом из серии «Мастера живописи», посвященный Саврасову, с чудесными иллюстрациями.

Девушка поспешно раскрыла его, но полностью отключиться не смогла, как ни старалась. Бессмысленно перелистывала страницы и с ужасом слушала, как Динка упрашивает старого нищего познакомить ее с мальчиком. Завтра же.

Мол, она обязательно будет ждать их. С самого-самого утра. И чем-нибудь покормит. Повкуснее.

Еще у Динки есть пятьдесят рублей. Это очень, очень много. Ей мама дала. Когда провожала на вокзал. Денежки пока у тети, но Динка обязательно возьмет их для мальчика. Прямо сегодня и возьмет.

Динкино обещание отдать пятьдесят рублей заставило Тамару побледнеть. Оно означало: нищий старик завтра за ними явится. Если не забудет. Не напьется и не уснет где-нибудь под забором.

Легкомысленная дурочка!

Интересно, что скажут соседи, увидев в своем дворе это пугало? Пожалуются Софье Ильиничне на ее гостей?

Здорово.

И мама обрадуется.

По счастью, где-то наверху хлопнуло окно, и старик заторопился. Ему не хотелось скандала.

Динка стояла во весь рост на подоконнике и старательно махала ему рукой. Крыс с деланным равнодушием зевал. Тамара с преувеличенным любопытством рассматривала иллюстрации.

Наконец Динка сползла с подоконника и изумленно прошептала:

—Томик…

—Точно. Это я.

—Ты встала…

—Мне тоже так кажется.

—А я…

Тамара с силой захлопнула книжку и грозно спросила:

—Что — ты?

Динка не нашлась с ответом. Опустила голову и зашаркала по паласу босой ножкой. Пепельные кудряшки падали на лицо, и Тамаре оставалось только гадать — смущена ли племянница, чувствует ли себя виноватой или просто придумывает какую-нибудь байку, чтобы сбить ее с толку.

Тамара в очередной раз пожалела, что согласилась прихватить с собой Динку. И что вообще поехала в Питер. Что черт ее понес подслушивать глупую болтовню, насколько проще ничего не знать…

Тощая фигурка в голубой пижаме вдруг показалась жалкой и беззащитной. Динка сопела и все ниже опускала голову. Видимо, нужные объяснения никак не находились.

Тамаре стало смешно. В конце концов, Динка не сделала ничего плохого! Кажется. Если ограничилась лишь едой.

Все взрослые лицемеры!

Когда она стала взрослой?

Тамара отбросила со лба племянницы шелковистые, совершенно Лелькины волосы и мягко повторила:

—Что — ты?

Динка подняла на нее ясные голубые глаза и прошептала:

—Честное слово, я во двор не лазила!

«Святая Богородица! Так глупая девчонка вовсе не считает преступлением свою вылазку на кухню за пирогами? Просто боится, что я решу — она нарушила мой запрет и снова гуляла одна?»

Тамара проворчала:

—А то я не знаю! Целый час твоими пятками любовалась. Пока ты болтала. Кстати, с кем?

Тамара взяла щетку, поставила племянницу между ног и принялась расчесывать спутавшиеся за ночь волосы. Динка стояла смирно на удивление. Обычно она ойкала, айкала и уверяла, что так походит. И вообще — волосы можно просто пригладить рукой и перевязать ленточкой.

Все-таки Динка чувствовала себя виноватой! Получается — четыре года не так уж и мало.

С большим трудом выдавив из племянницы признание, что она накормила «бедного голодного дедушку» вкусными пирожками, Тамара решила лично оценить размеры бедствия.

Нужно ведь знать, сколько именно пирожков они с Динкой умяли с утра пораньше? Хорошо, она вечером заметила, куда Вера Антоновна поставила эмалированную кастрюлю с пирогами.

Тамара шикнула на предприимчивое Лелькино дитя: только Динки ей в качестве проводника и не хватало. Для полного и безоговорочного счастья. Она и без того его большой ложкой хлебает. Счастье, то есть. Вот как с поезда сошла, так и давится.

Нет уж, пойдет одна.

Лишь бы ни на кого не наткнуться!

Тамара посмотрела на часы и ужаснулась: половина шестого. Она второй день подряд встает ни свет ни заря. Благодаря родной племяннице.

Ну, Лелька!!!

Оттягивать далее «выход в свет» не имело смысла, и Тамара с тяжелым сердцем пошла к двери. Зевающей Динке она строго-настрого приказала лечь в постель и до ее возвращения не высовывать из-под одеяла носа.

И Крысу тоже спать!

Порядок в комнате таким образом был наведен, больше ничто тут не держало, Тамара на цыпочках выскользнула в коридор и прислушалась.

Тишина казалась полной. Ее нарушали лишь едва слышный шум воды из туалета и тиканье старинных настенных часов из гостиной. Судя по всему, гости и хозяева еще спали.

Нужно поторопиться.

Глупости! Она имеет полное право пойти на кухню. Например, напиться.

Правильно, она хочет пить. И давно.

* * *

В кухне мерно урчал холодильник. Сквозь легкие прозрачные шторы в окно заглядывал сумрачный Петербург. Затянутое тучами небо и сегодня не обещало хорошей погоды.

Тамара тяжело вздохнула: а где-то в Крыму люди обгорают на солнце!

Тамара уже забыла, как оно выглядит.

Голубая эмалированная кастрюля стояла именно там, где ее вчера оставила Вера Антоновна — на дальнем столе. Вот только крышка лежала рядом. Динка забыла вернуть ее на место.

«Может, там полным-полно пирожков. Никто и не заметит, что Динка утащила несколько штук, — оптимистично подумала Тамара. — И мне не придется врать. Вера Антоновна и без того смотрит на нас волком. Из-за разбитой пастушки со свирелью. И как она могла упасть, ума не приложу. Еще и Динкина ваза…»

Тамара заглянула в кастрюлю, брови ее поползли вверх, рот приоткрылся. Она не верила собственным глазам — пусто! То есть совершенно пусто. Абсолютно. Если не считать двух крошечных пирожков.

Очень одиноких пирожков. Двух.

Тамара судорожно вздохнула. Она прекрасно помнила, как домработница аккуратно укладывала в кастрюлю остывшие пирожки и при этом старательно пересчитывала их. Тамара пила молоко и слышала монотонный голос Веры Антоновны: «Сорок пять, сорок шесть, сорок семь…»

Точно — счет подбирался к полусотне.

Боже, неужели старый пират сожрал пятьдесят пирожков?! Пусть не очень больших, скорее маленьких, но — пятьдесят?!

Или набил ими карманы? Якобы, в подарок голодному мальчику? Это сколько же раз Динка бегала сюда за очередной порцией?

«Уф-ф-ф… Почему я не проснулась раньше?!»

Тамара приложила к пылающей голове прохладную крышку и в панике закружила по кухне. Она не представляла, что сказать домработнице.

Если только держаться партизаном и насмерть стоять на своем: мол, да — с пеленок грешу отличнейшим аппетитом, слопала четыре десятка и не заметила. И маленькая Динка заглатывала пирожки как удав, ничего не могла с ней поделать. Несчастная малышка совершенно оголодала в Череповце, все позвонки наружу, ребра вот-вот кожу прорвут, дитя лишь консервами питалось, а тут волшебная домашняя выпечка…

«Убью Динку!»

Нестерпимо захотелось пить. Тамара открыла холодильник, вытащила коробку с апельсиновым соком и протянула руку: подноса с высокими стеклянными стаканами на месте не оказалось.

А ведь Вера Антоновна каждого гостя ткнула носом в этот поднос. И каждому указала СВОЙ стакан.

Тамаре, например, достался с вишенкой. Динка выбрала себе с земляникой, неизвестный художник не поленился даже пчел нарисовать над ягодным кустиком. А этот… с именем… взял самый скучный — с узкой золотой полоской по краю.

Тамара завертела головой и обнаружила поднос со стаканами в огромном старинном буфете. Настоящем монстре из темного дуба.

—А говорила — поднос всегда будет рядом с холодильником,— хриплым шепотом предъявила претензии суровой домработнице Тамара. И испуганно оглянулась: не подслушала ли ее случайно Вера Антоновна.

По счастью, Веры Антоновны в дверях не оказалось. Зато на пороге дежурил Крыс. Сидел столбиком и умильно морщил нос. Само собой, надеялся на подачку. Или на ранний завтрак.

Тамара показала бультерьеру кулак и с тоской подумала, что этот жест, похоже, входит в привычку. Дурную.

С другой стороны, Крысеныш с младенчества уважал силу. А уж хозяйский кулак…

Вот — пожалуйста! И сел ровнее, и строгости в глаза подпустил.

Мол, какая жратва, хозяйка? Даже не помню что это такое, клянусь любимым левым клыком. И в голове ничего подобного не держал, обычный утренний променад, зачем придирки?

Так что бог с ней, с женственностью и подобающей настоящей даме томностью во взоре!

Обожающий плотно покушать Крыс невольно перевел мысли Тамары на другие рельсы. Ей внезапно вспомнилось, что вчера вечером она осталась без ужина.

Еще бы. Едва не получила билет на тот свет. В одну сторону!

Тамара заглянула в злополучную голубую кастрюлю. Два оставшихся пирожка смотрелись до неприличия жалко. А уж одиноко! Совершенно одни в огромной пустой кастрюле.

И потом — чем они хуже съеденных собратьев?

Ничем.

Тамара оценивающее осмотрела двух страдальцев и выбрала того, что потолще. С аппетитом надкусила и пошла добывать стакан.

Дверца буфета поддаваться никак не хотела, будто что-то мешало. Или она просто туго открывается? Тамара покосилась на коробку с соком и…

Дальше все происходило одновременно, счет времени пошел даже не на секунды, а на десятые, сотые ее доли. Растянутые, как позже казалось Тамаре, до неимоверного. Каждая — длиною в жизнь. Ее жизнь.

Безобразник Крыс уже не притворялся на пороге невинным агнцем. Наплевав на тающий в воздухе нимб — а ведь Тамара его почти видела! — бультерьер занимался откровенным разбоем: уворовывал второй пирожок, легкомысленно забытый хозяйкой на столе.

Тамара в праведном гневе рванулась к четвероногому преступнику и машинально дернула капризную дверцу еще раз. Хорошо дернула. Изо всех сил.

И присела от ужаса, сбивая стоящий рядом стул и зачем-то прикрывая голову надкушенным пирожком: буквально в паре сантиметров со страшным грохотом упала тяжеленная древняя мясорубка!

Тамара заскулила: если бы она не спешила разделаться с бессовестным Крысом…

Какой идиот сунул мясорубку на буфет?! Да еще так неаккуратно, что струбцина — черт, ну, она крепится к столу!— осталась болтаться снаружи и мешала открыть дверцу!

Кто же смотрит наверх?! Любой решит — дверцу просто заело или что-то попало между створками!

Меж тем насмерть перепуганный бультерьер бросился на полусогнутых спасаться. Он в панике толкнул стол, опрокидывая пустую кастрюлю и коробку с соком. Смел по дороге остальные стулья и вазон с цветущей китайской розой. Оставил за собой позорную цепочку мелких луж, но… Не выпустил из пасти уворованного пирожка!

И зря. Нужно было бросать все. Забыв о желудке.

Удрать Крыс не успел. В дверях уже толпились поднятые с постелей гости и хозяева.

ВСЕ гости. И ВСЕ хозяева. За исключением маленькой Динки.

И в каком виде!

Впрочем, увиденная ими картина совершенно вытеснила из голов собственное неглиже.

Нужно отдать Тамаре — и Крысу! — должное. Пришедшим было на что посмотреть. По всегда тщательно убранной Верой Антоновной кухне будто смерч прошелся.

Распахнутые настежь дверцы буфета; лежащая на столе голубая эмалированная кастрюля; рядом — крышка от нее и истекающая апельсиновым соком коробка; а на полу: мясорубка, разбитый вазон, горы земли, опрокинутые стулья и прилично помятый Крысом розовый куст.

Завершали устрашающее зрелище — павшая на четвереньки Тамара, сжимающая в кулаке надкушенный пирожок, и грязно-белый упитанный бультерьер с точно таким же пирожком в пасти. Пока целым.

Оба преступника явственно дрожали. Под четвероногим на глазах потрясенных зрителей росла лужица. Тамарино лицо пылало, а правая щека оттопыривалась — проглотить откушенное не позволяли болезненные спазмы.

И на все это безобразие приходилось любоваться в скупом свете пасмурного питерского утра!

* * *

Тамаре до самой смерти не избавиться от позора. Немая сцена в кухонных дверях навечно выжжена в ее памяти. И будет сниться в кошмарах.

Эдакий калейдоскоп из ошеломленных лиц. Взгляд Тамары затравленно метался по ним.

Как Тамара не провалилась сквозь землю?!

Своеобразные стоп-кадры. Забыть бы.

Изумленное и испуганное лицо Софьи Ильиничны. Она почему-то в смешном чепчике, Тамара раньше такие лишь в фильмах видела. Рубашка белая, льняная, до самого пола. А из-под нее носы вишневых бархатных шлепанец.

Озадаченные физиономии Натальи и Петра.

Наталья — в строгой, почти мужской пижаме темно-голубого цвета. Жидкие волосы заплетены в две тонкие косички, что Наталью удивительно молодило. Она смотрелась едва ли не ровесницей Элечки.

Петя — в смешных широченных трусах. Желтых, в мелкий черный горошек. Никак Тамара не ожидала увидеть на нем ничего подобного.

И ноги у него кривые. Кривые и волосатые.

Элечка ошеломленно рассматривала кухню, и губы ее беззвучно шевелились. Глаза растерянные, непонимающие. На ней шелковая полупрозрачная ночная рубашка в кружевах и оборочках. На голове бигуди. Яркие. Оранжевые.

«Разве в наше время спят на бигудях? — отстраненно подумала Тамара.— Такие красивые кудряшки и не ее, бедолага…»

Разбуженная внезапным шумом в «святая святых» Вера Антоновна стояла впереди всех. Она судорожно стиснула руки. Глаза круглые и пустые, как у больной совы. Белесые брови двумя дугами. И рот открыт.

Тамара с ужасом уставилась на неприятно голые десна, розовые, совсем младенческие.

Оказывается, у Веры Антоновны вставная челюсть. Где-то в стакане.

А вот Электрон, как неприязненно отметила Тамара, смешным не выглядел. Ничуть. Хотя тоже прямиком из постели.

Или нет? Не спит же он в джинсовых шортах? Может, успел натянуть?

Вычленив из плотной кучки зрителей Электрона, Тамара как завороженная уставилась на него, не в силах отвести взгляда.

Тамара его ненавидела! Он… он…

Зачем он здесь?!

Прозрачные зеленые глаза откровенно смеялись. Полные губы вздрагивали. Тамара почувствовала себя полной дурочкой.

Вернее — дурой.

Зато наконец пришла в себя. С трудом поднялась на подламывающиеся в коленях ноги и невнятно прошамкала:

—Доброе утро.

Крыс жалко пискнул, дал задний ход и прижался к хозяйке. Рваные уши распластаны по плоскому черепу, голый хвост стелется по животу… Пирожок по-прежнему предательски торчит из пасти.

—Доброе? — изумленно протянула Элечка.

Наталья строго поджала губы и вновь стала похожа на завуча из Тамариной школы. Даже косички не мешали. И мужская пижама.

Петя подтянул спадающие трусы и усиленно закивал. Видимо, соглашался, что утро действительно доброе.

Софья Ильинична пожала плечами.

Электрон странно хрюкнул и прикрыл глаза ладонью.

Вера Антоновна заметила пустую кастрюлю.

Почему-то Тамара мгновенно поняла это. И Крыс понял. Он прижался к ногам хозяйки еще плотнее, а пирожок выплюнул. От греха подальше.

Вера Антоновна сделала пару мелких шажков вперед, указала дрожащим пальцем на опрокинутую голубую кастрюлю и пролепетала:

—Что такое?

—Где? — с любопытством спросила Элечка.

—Там, — слабо выдохнула домработница. — На столе. Мне кажется…

Она замолчала, буквально пожирая взглядом пустую кастрюлю.

Тамара поежилась и спрятала за спину надкусанную улику. Попыталась проглотить то, что во рту, но подавилась и мучительно закашляла.

Крыс вытянул лапу и элегантно отфутболил свой пирожок подальше. Вздохнул с облегчением и невинно замерцал глазками.

Элечка встала на цыпочки, пытаясь рассмотреть на столе что-то необычное. Петя всей пятерней скреб затылок. Наталья громко объявила:

—На столе ничего кроме крышки. Коробки с апельсиновым соком. И пустой кастрюли.

Ноги домработницы подкосились, она ухватилась за косяк и простонала:

—Ты сказала — пустой?!

—Именно так я и сказала, — подтвердила Наталья и задрала острый подбородок.

—При чем тут кастрюля? — удивленно пробормотал Петя.

—Веруся, тебе плохо? — озабоченно поинтересовалась Софья Ильинична.

—Кастрюля как кастрюля, — вынесла свой вердикт ничего не понимающая Элечка.

—Пустой?! — никого не слыша, еще громче вопросила Вера Антоновна.

Домработница оттолкнула пытавшегося поддержать ее под локоток Ягудина, и сомнамбулой, путаясь в широкой ночной рубашке, двинулась к столу. Нащупала злополучную голубую кастрюлю, аккуратно поставила ее и заглянула внутрь.

Причем заглянула с таким видом, будто надеялась что-то обнаружить. Само собой, ничего не нашла.

Не поверив собственным глазам, Вера Антоновна запустила в кастрюлю обе руки и долго шарила внутри. Потом сунула туда же голову и проверила злополучную емкость еще раз. Результат не изменился.

Вера Антоновна зачем-то перевернула кастрюлю, но вытрясти из нее все равно ничего не смогла. Обернулась к оцепеневшим зрителям и выдохнула:

—Где пирожки?

Все дружно уставились на Тамару.

Она громко икнула и еще раз пожелала землетрясение. Лично для себя. Локальное. Или потоп. Или хотя бы обморок. Попродолжительнее.

Все что угодно, только бы не видеть эти любопытные лица!

Крыса срочно заинтересовало что-то на потолке.

—Где пирожки?! — простонала домработница, потрясая пустой кастрюлей.

В кухне повисла нехорошая тишина. Пять пар глаз вопросительно смотрели на Тамару. Все явно ждали ответа. Именно от нее.

Ну, Динка!!!

Только в эти секунды до Тамары дошло: сегодняшний день не удался. С самого утра. Как и вчерашний. Такова уж ее планида — страдать за других.

Она виновато улыбнулась, смачно откусила от помятого пирожка и с полным ртом прошамкала:

—Скушала.

Общество молчало. Крыс покосился на брошенное посреди кухни сокровище и затосковал. Хозяйка демонстративно жевала, пирог одуряюще пах, бультерьер страдал, но с места не двигался.

Наконец Вера Антоновна закрыла рот, гулко сглотнула и взвыла:

—Шестьдесят пирожков?!

Тамара жарко покраснела: это как, ей намекают, что она — обжора? И потом — клевета!

Тамара взмахнула своим обглодышем и возмущенно заявила:

—Вчера вечером там было всего сорок восемь.

—Пятьдесят два! — истерично взвизгнула Вера Антоновна.

В дверях переглянулись. Электрон, старательно отворачиваясь, глухо перхал. Софья Ильинична испуганно пробормотала:

—Детка, ты хорошо себя чувствуешь?

«Детка» чувствовала себя безобразно. Но не сообщать же хозяйке, что бессовестная Динка подкармливает под ее окнами питерских бомжей?

Тамара обаятельно улыбнулась встревоженной Софье Ильиничне и немного виновато пояснила:

—Понимаете, кушать очень хотелось… Аппетит у меня… — всю жизнь маюсь. А сегодня проснулась рано, на улице дождь, заняться нечем, а тут пирожки… Ну я и…

—Действительно прекрасный аппетит, завидую, — ошеломленно буркнул Петя.

—Пятьдесят два, — потрясенно прошептала Элечка, с завистью рассматривая плоский Тамарин живот.

Наталья смотрела строго и осуждающе. Бессовестный Электрон по-прежнему давился от смеха. Софья Ильинична морщила лоб, пытаясь понять, что же тут происходит.

Вера Антоновна швырнула пустую кастрюлю на стол, обвела порушенную кухню сумасшедшим взглядом и закричала:

—А почему здесь все опрокинуто?!

Тамара негодующе посмотрела на багрового от смеха Электрона, ткнула пальцем сначала в изумленного Крыса, потом в валяющийся на полу пирожок и звонко сказала:

—Это он виноват! Утащил последний, вот я за ним и погналась!

—А мясорубка?!

—Метнула, но не попала!

—…

—Говорю же — пирожок отбить пыталась!

Крыс упал, где стоял, и закатил глазки. Он был потрясен.

Тамара льстиво улыбнулась застывшей посреди кухни Вере Антоновне:

—Ох и вкусные ж у вас пирожки. В жизни такие не ела!

ГЛАВА 6

Выбраться в музей вместе с Динкой не удалось, погода ничуть не становилась лучше. Дождь то прекращался, то срывался крупными редкими каплями, а то в воздухе просто висела отвратительная холодная взвесь. Летом даже не пахло. Не июнь — октябрь.

Зато Тамара наткнулась на неплохое молочном кафе, у нее от голода уже кружилась голова.

Столько нервотрепки! И ни крошки в желудке со вчерашнего обеда.

Тамара просто не смогла заставить себя сесть вместе со всеми за стол. Полсотни «съеденных» пирожков вынудили ее бодро отказаться от предложенной домработницей — сквозь стиснутые зубы! — чести. Что ничуть не удивило домочадцев.

Петя, тоскливо поглядывая на спешно сваренную Верой Антоновной овсянку, с завистью спросил:

—А пирожки вкусные были?

Элечка смотрела удивительно злобно, наверное, тоже не любила каш. Наталья косилась брезгливо. Как на свою порцию овсянки, так и на Тамару.

Тамара поняла — пора сбегать.

Она сумела выбраться из дома сразу после завтрака, оставив Динку на попечение Софьи Ильиничны. Племянница рвалась к краскам и отпустила Тамару удивительно легко. Как и бультерьер.

Крыс не любил болтаться по улицам в такую погоду. Тамара едва дотащила пса до ближайшего сквера, чтобы он сделал свои утренние дела.

Тамара брела по залитому дождем Невскому проспекту, вяло посматривала на витрины магазинов и пыталась понять, что же с ней происходит.

По всему выходило — поездка в Питер ничем хорошим лично для Тамары не закончится. С самого начала все пошло не так. Еще с бессонной ночи в поезде и веселенькой побудки наутро. Со скандалов с соседями, с проводницей и вызванным ею милиционером.

А этот… с именем?!

Тамара горько вздохнула, припомнив все позорные встречи с зеленоглазым.

Лелькины танка в ночном вагоне, бессовестный стриптиз на следующее утро в ее комнате, разбитую китайскую вазу и пастушку со свирелью, унизительную сцену в ванной — она перепуганная, всклоченная, в помятой короткой футболке… А уж сегодня — тушите свет.

Пятьдесят два пирожка!

Тамара судорожно сглотнула: а она-то и единственный толком не распробовала. И не скажет, что за начинка. Проглотила, не жуя, под убийственными взглядами пяти зрителей.

Вот тут-то Тамара и увидела перед собой вход в кафе.

В животе мгновенно забурлило, голова закружилась еще сильнее: есть хотелось смертельно. Что понятно — со вчерашнего обеда, Тамара крошки во рту не держала. Не считая проклятого пирожка, уж он-то точно пошел не на пользу.

Тамаре повезло. По случаю дождя в кафе практически никого не было. Так что на нее не обратили внимания. Только молоденькая официантка посмотрела удивленно и немного сочувственно: Тамара основательно промокла.

Вообще-то Софья Ильинична предложила ей свой зонт, но… Тамара легкомысленно забыла его в прихожей на тумбочке. Спешила удрать.

Только в теплом помещении Тамара поняла насколько замерзла. Она кое-как вытерла носовым платком лицо, выжала слипшиеся темные пряди и попыталась привести голову в порядок, хорошо — не забыла сунуть в сумку щетку.

Старалась, правда, напрасно. Посмотрела на себя в зеркало и едва не заплакала: хороша!

Бледная физиономия, на которой невесть откуда появилась темная россыпь веснушек; синюшные дрожащие губы; мокрые волосы пристали к щекам и лбу, никакая щетка не поможет; любимая вишневая футболка липнет к телу как вторая кожа, только успевай отдирать…

Лучше и не смотреть!

Тамара нырнула за угловой столик, искательно улыбнулась официантке и принялась зачитывать меню вслух. Почти все подряд. Сейчас Тамаре казалось, что она съест и слона. Или двух.

Официантка попалась вышколенная, удивления ничем не выдала. Только вежливо спросила, в какой именно последовательности нести заказ.

Тамара громко сглотнула и бодро заявила:

—Мне все сразу!

Глаза девушки округлились, и она озадаченно уставилась в свой блокнот. Тамара торопливо добавила:

—Что уместится на подносе. Мороженное принесете в последнюю очередь.

Официантка кивнула и исчезла. Тамара же схватила с плетенки тонкий ломтик черного хлеба и с коротким рычанием впилась в ароматную мякоть, она не могла больше ждать.

Первым Тамара приговорила молочный суп. Затем гречку с молоком. После тушеной капусты с сосисками она наконец перестала трястись. А после вкуснейших ленивых вареников почти согрелась.

К тарелке с фаршированными творогом блинами Тамара потянулась уже с улыбкой. Они выглядели так аппетитно!

Тамара выбрала самый румяный блинчик и окунула его в сметану. Зачем-то понюхала, зажмурилась от наслаждения и откусила, чувствуя, как верхняя губа разукрасилась жирными сметанными усами.

Вкус оказался восхитительным. Тамара в жизни не ела ничего нежнее. Поэтому жадно сунула в рот остаток и потянулась за следующим блином. Самым толстеньким.

—Вы разрешите?

Мужской голос показался Тамаре знакомым. Она подняла голову и застыла, не желая верить увиденному: перед ней, склонившись в шутовском поклоне, стоял ухмыляющийся Электрон!

Тамара ахнула от неожиданности и попыталась засунуть подальше в рот надкусанный блин. Тот не лез. По подбородку текла сметана. Тамара в панике обвела взглядом стол и застонала: какой кошмар.

Небольшой стол практически полностью заставлен заказанными блюдами! И пустыми тарелками, которые не успела унести официантка. Наверное, оголодавшая Тамара слишком быстро освободила их.

Тамара насчитала четыре пустых и три полных тарелки и в очередной раз за сегодняшний день пожелала себе провалиться сквозь землю. Прямо сейчас. Как можно быстрее.

Нет, почему этого… с именем… всегда приносит не вовремя?!

Подлый человек улыбнулся шире и сказал:

—Молчание — знак согласия.

Занял стул напротив, оглядел живописные развалы из блюд и выразительно присвистнул. Тамара покраснела и механически зажевала свой блин. Теперь он казался неприятно резиновым и совершенно безвкусным.

Тамара с трудом проглотила отвратительно жирную взвесь и размазала салфеткой по щекам сметану. Схватила чашку с чаем — хоть за ней спрятаться! — и прорычала:

—Как вас сюда принесло?!

Электрон мило улыбнулся официантке и заказал себе кофе. Затем коротко сообщил:

—Софи послала за вами.

Тамара громко икнула, ее глаза округлились, она испуганно выдохнула:

—Что-то с Динкой?!

—Нет-нет, не волнуйтесь. Просто вы оставили на столике зонт. А на улице дождь. Софи боялась, как бы вы не простыли.

—О, Боже…

Тамара залпом выпила чай. Электрон демонстративно пересчитал взглядом заказанные блюда и лукаво заметил:

—У вас действительно прекрасный аппетит!

—Ага, — мрачно согласилась Тамара.— Не жалуюсь.

—Шестьдесят пирожков…

—Пятьдесят два!

—О-о, прости пожалуйста, конечно же, пятьдесят два…

—Не юродствуй!

Тамара с ненавистью посмотрела на свой девичий кошмар — когда-то она принимала ЭТО за мечту, идиотка! — и с вызовом потянула к себе еще нетронутое блюдо с крошечными фирменными пирожными.

Почему она должна от них отказываться?!

—Так вот — пятьдесят два пирожка,— как ни в чем ни бывало продолжил Электрон.— Затем э-э… порция молочного супа с домашней лапшой, я тоже всегда ее здесь заказываю; гречка с молоком, в самом деле вкусно; сосиски с тушеной капустой, тут прекрасно готовят тушеную капусту, не находите? Вареники ленивые, вареники с вишней, фаршированные блинчики с мясом и творогом…

На этом Электрон закончил рассматривать пустые и полные тарелки. Потому что разъяренная Тамара пожертвовала пирожным со взбитыми сливками.

Очень удачно пожертвовала. Теперь Электрон был занят. Салфеткой счищал с лица легкую воздушную массу.

Тамарин триумф портило одно: негодяй по-прежнему улыбался!

Тамара стиснула второе пирожное. Электрон быстрой скороговоркой произнес:

—Приношу всевозможные извинения за ненароком нанесенное оскорбление! Каюсь, так как хотел лишь выразить восхищение вашим отменным аппетитом…

—У-у-у,— пароходной сиреной загудела Тамара.— Издеваешься?!

—Никак нет. И в мыслях не держал. Наоборот….

—Еще слово и…

—Пью кофе!

Электрон склонился над чашкой. Тамара с большим подозрением рассматривала его, не в силах расстаться с помятым эклером. И жалела, что не метнула его сразу же за первым пирожным. Когда этот… с именем… так нагло ухмылялся. А теперь что делать? Или плюнуть и съесть, черт с ним, с товарным видом?

Тамара, вопросительно поглядывая на пирожное, осторожно откусила от него и снова негодующе уставилась на Электрона: из-за него она так и не попробовала то, со взбитыми сливками!

Электрон хмыкнул, закашлял и поспешно сказал:

—Если хотите, я закажу для вас точно такое же.

Тамара покраснела: он что, мысли читает?

Электрон спрятался за свою чашку с кофе и вдруг спросил:

—А что на самом деле произошло на кухне?

Тамара поперхнулась. Электрон смотрел невинно, девушке почему-то вспомнился Крыс. И тающий нимб над собачьей головой. Точно такой же сейчас подрагивал над этим… с именем.

Ангел во плоти, никак не меньше! Небесное создание. Откуда только такие берутся?!

Стараясь не сорваться, Тамара сдавленно пробормотала:

—О чем это вы?

—Ну хотя бы о том, куда исчезли пирожки,— невозмутимо заметил Электрон. — Пятьдесят два, кажется. Не вы же их съели, в самом-то деле. Несмотря на ваш… хммм… действительно отменный аппетит!

—Я, не я, тебе-то что?!

—Просто пытаюсь понять, что происходит.

—Абсолютно ничего, — угрюмо отрезала Тамара.

—Ничего,— кивнул Электрон.— Если не считать, что за эти дни вы дважды едва не отправились к праотцам. Вас спасло только чудо. Или я ошибаюсь?

Тамара оторопело жевала. Он немного помолчал и отрывисто произнес:

—Я осмотрел кухню — мясорубка явно упала сверху. Вам повезло, что не на голову. Паркет под ней буквально искрошен. Чугун все-таки. Старого литья.

Озадаченная Тамара вернула на тарелку недоеденное пирожное. Сдвинула брови в тяжелом раздумье. Припомнила все и раздраженно отмахнулась:

—Случайность! Обычная невезуха.

—Да?

—Да!

—А вот я бы посоветовал вам уехать. Или хотя бы перебраться в гостиницу. И как можно быстрее. Софи можно просто навещать.

—Глупости!

—Я вас предупредил, — пожал плечами Электрон.

—А я просила? — огрызнулась Тамара.

Насмешливые зеленые глаза раздражали ее чрезвычайно. Аппетит пропал, как и не было. Обилие жирных блюд на столе вызывало тошноту. На кой черт она все это заказала?!

Тамара вскочила, отшвырнула стул в сторону и выразительно покрутила пальцем у виска.

Электрон безмолвствовал. Рассматривал ее с интересом энтомолога, как редкий экземпляр бабочки — вернее моли, себе-то что врать?! — и крошечными глотками потягивал кофе.

—Кретин! — зло прошипела Тамара. — Эта мясорубка упала бы на любого, кто попытался бы открыть буфет! На ЛЮБОГО, понял? Никто не мог знать, что именно меня принесет в кухню с утра пораньше… — Тамара топнула ногой. — Я и сама не знала!

Электрон на ее страстный монолог никак не отреагировал. Лишь щелкнул пальцами, подзывая официантку.

Тамара возмущенно отметила, с какой готовностью несется к столику накрашенная девица, и вдруг сообразила: сейчас они снова окажутся вместе. Она и этот… с именем.

Тамаре от него так просто не избавиться! Сначала он навяжет ей зонт, потом потащится рядом, насмешничая, само собой.

Оно ей надо?!

Тамара торопливо воскликнула:

—Заплатите за меня, я… Мне нужно бежать!

Электрон смотрел изумленно. Тамара схватила сумочку — Лелька сунула свою в дорогу — и немного виновато пробормотала:

—Я вечером верну деньги, спасибо.

* * *

Время обеда приближалось стремительно, и Тамара тоскливо косилась на часы: возвращаться домой не хотелось.

Домой!

Тамара невольно усмехнулась. Как быстро и незаметно человек привыкает к новому. Вот и она мысленно называет домом совершенно чужую квартиру. Где полно еще недавно незнакомых людей.

«Представляю, что они обо мне думают!»

Тамара поморщилась: да уж, ничего хорошего. Как-то с самого начала все пошло по-дурацки. Они с Динкой будто специально всех на уши ставят. А уж сегодняшнее утро…

Это перебор!

Тамара застонала и пошла быстрее. Она не обращала внимания на памятники архитектуры. Слепо пролетала знаменитые мостики. Не замечала всемирно известные скульптуры. Цветущую сирень на Марсовом поле. Пушкинский театр. Толпы детей у памятника. Влажную, только что умытую зелень северной российской столицы. Низкое, затянутое тучами небо, в любую секунду готовое пролиться дождем. Пока оно просто дышало влагой.

Тамара сгорала от стыда. И от злости. На Лельку.

Ведь из-за нее все! Не будь Лелька такой настырной, Тамара сейчас преспокойно отдыхала бы в Крыму. Купалась бы в море. Нежилась на солнце. Пила бы легкое крымское вино в кафе на Набережной. Флиртовала бы с отдыхающими. В пику Лешке Сазонову. И даже наконец влюбилась бы! Может быть.

А здесь отдувалась бы Лелька.

Это ее будила бы по утрам бессовестная Динка. Они бы на пару лазили из окна во двор любоваться притихшим Питером и белыми ночами. На пару бы приваживали нищих. Пачкали бы дорогую мелованную бумагу акварелью. Читали бы танка. На пару!

Софи вполне обошлась бы и одной внучкой своей любимой Нинуши. Да, и правнучкой!

Уж правнучкой бы точно обошлась. Если честно, Софья Ильинична лишь на Динку и обращает внимание. Маслом плывет, стоит девочке приблизиться. Ведет себя с ней, словно с любимой подружкой. Все шепчется.

Недаром говорят — старый, что малый.

Незаметно для себя Тамара свернула к переговорному пункту. Автоматически набрала Лелькин номер и, не успела сестра поднять трубку, раздраженно закричала:

—Слушай, я больше не могу тут! Не выдержу еще двое суток! Приезжай завтра же!

Тамара не слышала успокаивающих Лелькиных слов, напоминаний о взятых лишь на вечер пятницы билетах и уверений старшей сестры, что эти полтора дня пролетят незаметно. Тамару трясло от негодования.

Она вдруг вспомнила недавний разговор с Электроном и взвыла:

—Ты что, смерти моей хочешь?!

Оторопевшая от такого поворота Лелька замолчала. А Тамара, накручивая себя, истерично выложила ей перечень событий. Почти всех. Умолчав только об Электроне.

Зато она самым подробнейшим образом расписала все Динкины безобразия. Начиная с побудки в поезде и вызова доблестной милиции. И особенно напирала на бесславно погибшую китайскую вазу. Уникальную! Стоившую миллионы, по уверению безутешной домработницы.

Рассказала и про не менее ценную пастушку со свирелью, упавшую с полки, едва она, Тамара, к той полке приблизилась. Но она не виновата, ей ли не знать?

Про рухнувшую в воду горящую лампу — ох и осколков же в ванне оказалось! — и короткое замыкание.

Она, Тамара, вчера чудом избежала смерти. До сих пор не верится, что все обошлось. Если бы не запуталась в джинсах и залезла в воду чуть раньше…

А как на нее таращились остальные?! Как на преступницу!

Почему-то промолчав про пирожки и накормленного Динкой нищего, Тамара со слезой поведала про древнюю чугунную мясорубку, рухнувшую сегодня утром почти ей на голову.

В сантиметре свалилась! А ведь Тамара всего-навсего хотела напиться апельсинового сока. За стаканами в шкаф полезла. Кто их только туда сунул, ведь все время поднос на столе стоял, у холодильника…

И вообще она, Тамара, всех раздражает. Домработница на нее смотреть не может. Остальные гости косятся, как на сумасшедшую. Причем — опасную.

Динка с Крысом спелись и ведут себя безобразно. Тамара на глазах седеет. Ей одной с этой сладкой парочкой ни в жизнь не справиться. Динка вся в мамочку.

—В тебя, Лелька!

Короче, Тамара хочет в Крым. Срочно. Немедленно! Она буквально ненавидит огромную квартиру в центре города, набитую ценными — и хрупкими — безделушками. И гостями, да.

Софи устроила неделю воспоминаний, постоянно лезет ко всем с расспросами, Тамаре это до смерти надоело! К тому же Динка…

Тамара едва не раздавила в руках трубку и захлебнулась от возмущения, не в силах продолжать.

Бессовестная Динка выложила Софи все о Лешке Сазонове. И в ее изложении Лешка казался чуть ли не образцом джентльмена, а сама Тамара — капризным чудовищем. Морочащем бедному парню голову уже целую вечность.

А она просто хочет влюбиться! Имеет она право влюбиться?!

На Тамарин вопль Софи лишь укоризненно закивала головой и заявила, что Тамара — вылитая Нинуша. И не только внешне.

Предательница Динка захихикала и предложила срочно влюбиться в Лешку. Или хотя бы в Элика. Он такая душка!

Тамара едва сквозь землю не провалилась. Без всякого землетрясения. Хорошо этот… не слышал!

Зато Румянцева сидела рядом с открытым ртом. И Наталья беззастенчиво ловила каждое слово.

Деликатный Петя делал вид, что рассматривает фарфоровые фигурки в серванте, только Тамара прекрасно видела — притворяется. Об его уши спички зажечь можно, так они полыхали.

Она действительно ненавидит этот дом! Все его семь комнат. С кухней и ванной. И даже двор с двумя чахлыми тополями за решеткой!

К искреннему изумлению Тамары, Лелька ее не высмеяла. Наоборот, внимательнейшим образом выслушала и расспросила.

Лельку интересовало все.

На что похожа квартира? В ней действительно семь комнат, и где находится та, в которой поселили Тамару с Динкой? Далеко ли кухня, и кто первым прибежал на грохот? Странный свист Тамара слышала уже после того, как разбилась пастушка, или одновременно с ее падением? Крыс в самом деле не выглядел виноватым, когда Динку ругали за китайскую вазу? А сама Динка?

Вопросов было полно, и самых неожиданных. Тамара даже не пыталась разобраться — что именно Лельке не понравилось в ее рассказе. Она просто устало отвечала.

Кто приехал в гости, и много ли среди них родственников? Ни одного? Тамара уверена?

На что похожа домработница? Сколько ей лет? Как к ней относится хозяйка? Давно ли Вера Антоновна работает у Борщевской?

Лелька зачем-то буквально по минутам выспросила про вчерашний день. И про сегодняшнее утро тоже.

И в самое сердце поразила Тамару заявлением, что они постараются приехать завтра. Предварительно созвонившись с Софьей Ильиничной. Лишь бы на сегодняшний вечер были билеты.

Потрясенная Тамара даже не отреагировала на слово «они». И совершенно не вспомнила об обещанном Лелькой сюрпризе.

Положила трубку и неверяще подумала — неужели ее муки закончились? Если Лелька приедет завтра, то…

Ну да, ей осталось потерпеть всего до восьми часов утра!

ГЛАВА 7

Тамара сидела в глубоком кресле и равнодушно прислушивалась к чужим разговорам. Томик Цветаевой лежал раскрытым на коленях, но читать она не могла. Взгляд впустую скользил по строчкам, не цепляя сознание. Настроение было отвратительным. По многим причинам.

Погода за день ничуть не изменилась. Тяжелое свинцовое небо еще больше набухло и опустилось ниже, сливаясь по цвету с мокрым асфальтом. По-прежнему холодный ветер бросал в окна пригоршни дождя, и жалобно дребезжавшие стекла заставляли Тамару зябко ежиться.

Девушка протянула руку и поплотнее сдвинула тяжелые плюшевые шторы — хотя бы не видеть этого безобразия.

На душе было так же пасмурно, как и на улице. В эти минуты Тамара не верила в Лелькин завтрашний приезд. Ни капли не верила. И в который раз проклинала собственную мягкотелость.

Ну что ей стоило отказать матери? К чему тащиться в Питер? Что с того, что она похожа на бабушку?!

Она же не Нина, а Тамара. И не находилась в блокаду в Ленинграде. Не поддерживала Софью Ильиничну в трудные минуты позже, когда та потеряла единственную дочь, а потом и мужа. Не сидела с ней, когда Софи перерезала вены, мечтая о смерти. И не возвращала ее к жизни.

Или отказала хотя бы Лельке! Не будь здесь маленькой Динки, Тамара запросто обошлась бы одним днем знакомства. И еще позавчера вечером удрала бы на вокзал. И в Крым.

Мысли снова потекли по проторенному пути. За эти дни она тысячи раз об этом думала!

Тамара тяжело вздохнула: сейчас сидела бы в Керчи на Набережной и слушала не звонкое стаккато питерского дождя, а мягкий шелест волн и веселую музыку из ближайшего кафе.

Познакомилась бы с каким-нибудь приятным парнем — с маминой подачи уж точно! — и неторопливо потягивала бы ледяной коктейль. Бессовестно кокетничала бы с ним и посмеивалась над собой. И над маминым страстным желанием увидеть наконец младшую дочь замужем.

Или купалась бы в это время где-нибудь в районе городского пляжа. Вода бы тихо светилась, лунная дорожка упрямо убегала прочь, и ужасно не хотелось бы выходить на берег.

Никаких хлопот! Кроме самых приятных.

Тамара хмуро посмотрела на Эльвиру: забавная девица. Надушилась так, что поневоле стараешься держаться подальше. Настоящая газовая атака!

Впрочем, остальные не жаловались. И не шарахались в сторону. Лишь Вера Антоновна брезгливо поморщилась, проходя мимо, а Софья Ильинична укоризненно покачала головой и села в противоположном углу гостиной.

Дешевых побрякушек Элечка нацепила сегодня великое множество. Наверное, чтобы успокоить нервы после вчерашнего кошмара.

«Я пережила такой стресс, тако-ой…»

Правда, в ванной едва не погибла Тамара — как и в кухне! — но это неважно. Элечка причитала гораздо громче. Эффектно закатывала глазки и цеплялась за локоть Петра, он оказался поближе.

Лепетала о смертельной опасности короткого замыкания — «Это из-за лампы, да? Из-за простой электрической лампочки в сорок ватт? Но почему? Это же просто стекло!»

Охала и ахала, выслушивая пространные и непонятные объяснения Ягудина. В детских круглых глазах постепенно таял страх: «Бедная Томочка! Бедная Верочка Антоновна! Ах, судьба, в этом слове что-то есть, правда?»

Вот и расстаралась, бедняжка, нужно же прийти в себя хотя бы сегодня к вечеру.

Тем более — день погублен, никто в город после ужина так и не выбрался, не в такую же погоду выходить? Получается — Элечка зря прихватила с собой шкатулку с украшениями, зря выпрашивала у подруги ажурную серебряную цепочку, а у бабушки — старинный кулон.

Зря? Ну уж нет!

Поэтому сейчас Элечка приоделась, как сумела. В правом ушке у нее целый ряд тонких позолоченных колечек. Одно над другим. Не менее пяти штук.

На пышную — и чрезмерно оголенную! — грудь падает каскад цепочек, а в соблазнительной ложбинке нежится большой ярко-голубой камень. Элечка только что назвала его лунным. И потребовала, чтоб все убедились — он настоящий.

Все — это Электрон и Петя Ягудин.

Как раз сейчас Эльвира гордо подносила великолепную грудь поближе к зрителям, демонстрируя лунный камень. Старинный. Еще бабушкин.

Тамара невольно фыркнула: ну и зрелище!

Петечка краснеет, почти не дышит и сводит ясные голубенькие глазки в кучку. Вот-вот в обморок упадет от неописуемой красоты Элечкиного бюста под собственным носом. И от удушающего аромата неизвестных духов.

Этот… с именем… глазеет насмешливо и даже одобрительно — подонок! Протянул руку, небрежно взял камень — Элечка торжествующе улыбнулась — и посмотрел на свет.

Тамара невольно сжала кулаки и тут же разозлилась на себя: ей-то что за дело?!

Наталья негодующе поджала губы. Она наконец вылезла из своего асфальтового пиджака и надела строгую черную водолазку — что за пристрастие к мрачным тонам?

Темные жидкие волосы Натальи сегодня не стянуты на затылке, а вольно распущены по плечам. И брошь переместилась на заколку у виска. Весьма, кстати, недурно там смотрится.

Наверняка Наталье кажется, что выглядит она прекрасно. И само собой, тоже имеет право на толику мужского внимания. И если бы не бессовестная Элечка…

Стараясь не смотреть на развратную девицу, Наталья ткнула тощим пальцем в стену напротив и нервно воскликнула:

—Что это за картина?

От неожиданности Вера Антоновна почти уронила на стол поднос с высокими хрустальными стаканами, она принесла гостям апельсиновый сок.

Элечка недовольно надулась: оба ее недавних кавалера послушно повернули головы к осеннему пейзажу. Мгновенно забыв о лунном камне. И великолепном ложе для него.

Софья Ильинична отложила в сторону Динкин акварельный рисунок, но сказать ничего не успела.

Динка запрыгала на одной ноге и весело закричала:

—Софи, можно я объясню? Ты же мне рассказывала, я запомнила, честно-честно!

Тамара невольно засмеялась: племянница сияла так, будто лично писала пейзаж на стене. Или стояла за спиной художника и давала советы.

—Конечно, детка,— мягко сказала Софья Ильинична.— Все, что хочешь.

Динка выбежала в центр комнаты, вытянула руки по швам и важно произнесла:

—Это Левитан. А звали его Исааком. Он жил давным-давно и дружил с дедушкой Софи. И еще он дружил с Чеховым, который написал Каштанку. Мне мама ее читала.

Динка обернулась к Софье Ильиничне, та улыбнулась и одобрительно кивнула. Динка обрадованно затараторила:

—Это этюд. Левитан часто писал этюды в Сав… в Саввинской слободе, так. Он их писал и некоторые дарил друзьям.

Петя с Электроном переглянулись. Бледные щеки Натальи залил горячий румянец. Вера Антоновна опустилась на стул и залпом выпила стакан ледяного сока.

Тамара с любопытством уставилась на картину и с некоторым удовлетворением подумала: «Кажется, у меня есть вкус. Мне этот пейзаж сразу же понравился».

Элечка капризно протянула:

—А кто такой этот… как его… Левитан?

Наталья демонстративно фыркнула. Вера Антоновна схватила следующий стакан и жадно припала к нему, ее явно мучила жажда. Динка удивленно воскликнула:

—Художник, кто же еще! Софи сказала — очень известный. И несчастный.

—Почему — несчастный? — с интересом спросил Электрон.

Он отошел от полотна и теперь с веселым любопытством смотрел на Динку.

—Ну…— девочка пожала плечами,— он много болел. И умер поэтому. Из-за сердца. Он… из бедной семьи. Когда учился в Москве, ему даже ночевать негде было. И нечего есть. Иногда.

Динка немного подумала.

—И еще он — еврей. Он им родился. Он не виноват. Но его даже выгоняли из Москвы. За это. Он уже был художником, а его выгнали. Глупо, правда?

—Правда, — согласился Электрон.

—Софи сказала,— оживленно добавила Динка, — что я — русская. А она — еврейка. Почему именно так — одному Богу известно, но не ей. Еще есть эти… украинцы! И немцы. И много-много всяких разных других.

Петя захлопал в ладоши и заявил:

—Прекрасная лекция, умница!

—А еще что ты знаешь? — улыбнулась Наталья.

—Про этого… как его… Ле… Левитана! — пискнула Элечка.

Динке внимание взрослых польстило. Она одернула пышную юбочку нарядного розового платья в кружевах и оборках — любимого! — и подбежала к стене. Ткнула пальцем во вторую картину и гордо сказала:

—Это тоже рисовал Левитан. По имени Исаак. Очень красивое у него имя, я еще такое не слышала. Называется — «Старая усадьба». В ней жил Чехов…

—Знаем-знаем! Который написал «Каштанку», — перебила ее Элечка.

—Правильно, — обрадовалась Динка. — Называется — Ме-ли-хо-во.

Тамара улыбнулась Динкиной внезапной эрудиции, а Петя Ягудин снова зааплодировал.

Динка весело добавила:

—Левитан там часто гостил и часто рисовал. А потом дарил друзьям. Например, дедушке Софи. И самому Чехову. И другим. У него много друзей. Им было все равно, что он еврей.

Личико Динки внезапно стало радостно возбужденным. Она подбежала к Софье Ильиничне, дернула ее за палец и сказала:

—Я стану знаменитой художницей и тоже подарю тебе этюд! Как Левитан.

—Который Исаак, — вяло пробормотала Тамара, во все глаза рассматривая второе полотно.

—Нет, пять этюдов, — не обращая внимания на Тамарину реплику, выкрикнула Динка. — А лучше шесть. И ты их тоже повесишь на стену!

—Почему именно шесть? — со смехом поинтересовался Ягудин.

—Просто так! — воскликнула Динка.

—Просто так ничего не бывает,— мрачно проворчала Элечка.

И она, и Наталья, и Вера Антоновна продолжали ожидающе смотреть на Динку. Девочка похлопала ресницами и застенчиво пояснила:

—Левитан подарил пять картин дедушке Софи, а я подарю шесть ей. И обязательно нарисую море. Когда приеду к бабушке в Крым.

—Спасибо, милая, — абсолютно серьезно произнесла Софья Ильинична. — Я буду ждать.

Динка обернулась к Ягудину и сказала:

—Мне очень понравилось море Исаака. Оно… дышит! И шумит, вот так — ш-ш-ш, ш-ш-ш…

—Да, неплохо, — буркнул Электрон. — Я видел как-то его крымские пейзажи. В Третьяковке года два назад была выставка.

Но Динке уже стало скучно со взрослыми. Она схватила свою акварель и убежала, пообещав Софи стараться как следует. И прямо сейчас нарисовать что-нибудь интересное. Пусть она еще не художник, а только учится.

Даже Элечке не удалось ее задержать.

* * *

Нет, решено, спать Тамара сегодня ляжет пораньше. Хотя бы для того, чтобы быстрее наступило утро. Вдруг Лелька действительно поменяла билет и завтра приедет?

Тамара долго крутилась вокруг Софьи Ильиничны, но так и не рискнула спросить, не звонила ли сестра.

Лучше не знать.

Лелька обещала!

По счастью, Динку удалось уложить без особых проблем. То ли отвратительная погода на нее усыпляюще действовала, то ли доконал очередной акварельный рисунок, но заснула племянница на удивление быстро.

Тамара укрыла ее получше, — из открытой форточки ощутимо тянуло влажной прохладой, — взяла со стола последний «шедевр» и хмуро улыбнулась: и тут Питер!

Динка явно пыталась увековечить двор Софи. Серые стены, тусклые окна, два стриженых тополя тоскливо тянут ветки к голубому квадрату неба, где лениво, воздушным оранжевым шариком плавает солнце. Только что нитки к нему Динки не пририсовала.

Смешная. Про дождь будто забыла.

Тамаре бы забыть!

Тамара постояла у окна, послушала монотонную дробь капель о стекло, и длинно зевнула. Покосилась на часы и вдруг вспомнила, что Вера Антоновна обычно оставляет на кухне поднос с наполненными стаканами.

Мол, перед сном полезно глотнуть сока, чая или теплого молока, в доме придерживаются этого обычая издавна, еще дедом Софьи Ильиничны заведено. Не нарушать же традиции.

Вера Антоновна в первый же вечер всех расспросила, кто что любит выпить на ночь. И ровно в десять обещала готовить стаканы.

Сказала — она сама ложится в половине одиннадцатого. «Режим — это основа всего, да-да!» И минут за пять до сна она обязательно заходит на кухню выпить свой стакан чаю с малиновым вареньем. А посуду моет уже утром.

Вера Антоновна так настойчиво приставала ко всем, что гости сдались. Тамара зачем-то заказала себе минеральной воды. Наталья — яблочный сок. Элечка — томатный. Петя — кофе. А этот… с именем… молоко с медом! Чем окончательно расположил к себе суровую домработницу.

Оказалось — муж Софьи Ильиничны тоже любил пить на ночь горячее молоко с медом. И Вера Антоновна накрывала его стакан блюдцем, чтобы молоко медленнее остывало.

Тамара озадаченно сдвинула брови: интересно, а почему сегодня утром подноса с грязными стаканами не оказалось на месте? Вчера она выпила свою минералку почти в половине двенадцатого, все стаканы стояли на подносе пустыми. И грязными. Она пришла на кухню последней.

Получается, их кто-то вымыл и убрал в шкаф? Уже после нее? Вместо Веры Антоновны? Но зачем?!

Ага, а потом сунул наверх дурацкую мясорубку. Струбциной вниз, чтобы нельзя было открыть дверцы буфета.

Откуда ее только выкопали, Тамара перед сном не видела на столах никакой мясорубки, она вообще ничего такого не видела, хотя, само собой, специально не высматривала…

Тамара криво улыбнулась: она сошла с ума, когда поверила Электрону. Покушение! Придумал тоже.

Или не поверила?

Тогда зачем устроила истерику перед Лелькой?

Тамара высунула руку в форточку, частые мелкие капли приятно холодили ладонь. Жаль, нельзя подставить под дождь пылающее от возбуждения лицо.

«Интересно, кто мог помыть стаканы? Я – точно нет. Вера Антоновна уже спала. Софья Ильинична тоже. Этого… с именем… можно сразу же исключить, я не представляю его у раковины. Элечка, само собой, к грязной посуде и не сунулась бы, она единственная ни разу не предложила помочь Вере Антоновне. Кстати, как я и Элик. Ягудин? Не знаю. Зачем ему? Да еще когда никто не видит и не оценит. А вот Наталья — запросто. Ну, помыла бы.»

Тамара хихикнула, представив, как холодная, сухая Наталья деловито прилаживает над дверцей шкафа тяжелую мясорубку. Как капкан готовит. Только на кого? Не на нее же, Тамару?

Невозможно. Тамара действительно совершенно случайно оказалась на кухне. Если бы не Динка с ее нищим…

Получается, на Веру Антоновну. Именно она обычно раньше всех встает.

Глупости!

Все случайность.

Чего только не лезет в голову ночью, когда скулы буквально сводит от зевоты!

Тамара посмотрела на часы: десять минут одиннадцатого. Самое время выпить дурацкую минералку, пока Вера Антоновна возится в ванной. Или вылить ее в раковину.

Совершенно не хотелось встречаться лишний раз с домработницей. После того, как Тамара разбила пастушку, Вера Антоновна смотрела на нее с явной неприязнью. Будто ждала новой пакости.

Тамара пошла к кухне и едва не столкнулась с Ягудиным. Тот почему-то оказался без рубашки, в одних джинсах, и выглядел явно смущенным. Даже попытался взъерошить редкие рыжие волосы. И носом зашмыгал совсем как четырехлетняя Динка.

Петя растерянно оглянулся на темный коридор — Тамаре вдруг показалось, что рядом скрипнула дверь — и невнятно буркнул:

—Вот, кофе свой пил, знаешь ли…

Тамара зачем-то тоже поизучала взглядом плотно запертые двери в чужие комнаты, попыталась вспомнить, где Софья Ильинична разместила Электрона. Не вспомнила и разозлилась на себя: ей-то к чему? Посмотрела на Ягудина излишне сурово и заявила:

—Я тоже на кухню. Пить хочется.

И вздрогнула от внезапно прогремевшего совсем рядом грома: ничего себе, дождь разошелся! Хоть бы Динка не проснулась.

Тамара аккуратно обошла Петю, бормотавшего почему-то — «Люблю грозу в начале мая…» — и заглянула на кухню: стаканы привычно стояли на подносе у холодильника. Правда, часть из них оказались пустыми.

Та-ак. Элечка выпила свой томатный сок. Петя — кофе. А Наталья — яблочный приговорила. Лишь три стакана еще полные.

На улице снова загремело, в стекла с силой забарабанил усилившийся дождь. Тамара посмотрела на свой запотевший стакан с минеральной водой и невольно поежилась.

Она совершенно не хотела сейчас холодной воды!

Ей бы что-нибудь горячего. Или хотя бы теплого.

Тамара судорожно сглотнула и по-воровски оглянулась на дверь — никого. Да и выбор у нее небольшой — молоко с медом и чай с малиновым вареньем. Оба стакана прикрыты блюдцами. И оба — чужие.

Тамара осторожно потрогала пальцем ближний стакан и ее передернуло: только не молоко! Еще не хватало, чтобы этот тип подумал…

А что, собственно, он может подумать? И почему именно на нее?

О-о, минеральная!

Тамара торопливо выплеснула в раковину холодную воду, снова посмотрела на часы: двадцать минут одиннадцатого.

Если она хочет хлебнуть горячего — самое время. А уж Вера Антоновна сумеет о себе позаботиться. Не преступление же — выпить стакан горячего чая с малиной? Может, ей нужно?

Мгновенно запершило горло, и это развеяло последние сомнения — она почти больна!

Тамара хрипловато кашлянула и сказала себе: все-таки она попала сегодня под дождь и основательно промокла, как бы в самом деле не подхватить ангину. Ей же в Крым! Ей никак нельзя свалиться с простудой.

Даже если сейчас войдет Вера Антоновна, Тамара просто извинится и все-все объяснит. А молоко…

Она с детства ненавидит кипяченое молоко!

Тамара в последний раз покосилась на дверь и взяла чужой стакан.

Чай оказался восхитительно горячим. Не чрезмерно горячим, а как раз таким, как она любила.

Правда вкус у него немного странный. Чуть-чуть. Малина забивает, не разобрать толком. Наверное, Вера Антоновна кроме варенья добавляет в чай какие-то лечебные отвары. Или вообще заваривает на травах. Сейчас это модно.

Ароматный чай пришелся как нельзя кстати. Тамара моментально согрелась. Даже разошедшаяся гроза за окном больше не волновала. Наоборот показалось приятным, что на улице бушует непогода, а она, Тамара, находится в теплом, уютном помещении.

И чай она выпила как раз вовремя. Никто не видел ее, никто не заглянул на кухню, никто не спросил, зачем она взяла чужой стакан. И ладно!

Тамара с усмешкой посмотрела на поднос: ее-то стаканчик тоже пуст. Может, она пила минеральную воду, кто что теперь поймет? Или докажет?

Нет, у ней точно сдвиг по фазе.

Докажет! Кому это нужно?!

Тамара вышла в коридор и невольно ухватилась руками за стену: в глазах внезапно потемнело. Ее качнуло от неожиданной слабости. Тамара удивленно подумала: «Кажется, я действительно заболела.»

* * *

«Зачем меня вынесло под дождь? Такой холодный… Я ведь хотела лечь пораньше…»

Пребольный шлепок по щеке, заставил Тамару вскрикнуть, она с трудом подняла ресницы и прошептала:

—Опять ты…

—Ага,— холодно подтвердил Электрон,— я. Опять.

Его смуглое лицо странно плыло, то отдаляясь и тая в розоватом тумане, то становясь четким и близким. Зеленые глаза показались Тамаре злыми и одновременно встревоженными.

Следующая пощечина ожгла щеку, и Тамара возмущенно запротестовала:

—Не смей, с ума сошел…

—Попробуй только еще раз вырубиться!

Тамара растерянно пошлепала ресницами и зачем-то спросила:

—Я?

—Нет, твой троюродный дядюшка!

В правый висок гулко стукнуло, и Тамара невольно застонала.

—Что с тобой? — прошипел Электрон.—Ну?!

—Не знаю… Голова что-то кружится… И в глазах…

—Может, скорую вызвать?

Вот это Тамаре точно не нужно. Она мгновенно вспомнила про обещанный наутро Лелькин приезд и предстоящую поездку в Крым, про ждущее ее Черное море и жаркое солнце, черешню, клубнику и первые персики, и почти выкрикнула:

—Нет!

—Тогда подожди. Я к Наталье постучу. Она, кажется, не спит.

—З…зачем?

—Она медсестра. На скорой работает. Я сейчас.

—Но…

—Сейчас!

Дальнейшее потом вспоминалась Тамаре короткими эпизодами. Рваными картинками. И рваными репликами. Которые никак не хотели складываться в целое.

—Что с ней?

—Скорую!

—Не мешайте.

—Пульс… Нужно проверить пульс…

—Давление. Я уверена. Софи, у вас должен быть аппарат! Несите же!

—Да не скули ты!

—Умрет, умрет, ой, мамочки, умрет…

—Заткнитесь же!

—Так… Пятьдесят пять на тридцать пять…

—Это много или мало?

—Мало. При таком давлении в кому впадают. Не понимаю.

—Странно, вечером она чувствовала себя нормально.

—О, Боже-боже…

—Не мешайте, я сделаю укол.

—А… а где Вера Антоновна?

—Спит, наверное.

—Спит?! Но мы же такой шум подняли!

—Она обычно пьет снотворное и спит крепко.

—И Динка спит.

—Ну, это ребенок, понятно.

—Она не умрет, да? Не умрет?! Скажите же кто-нибудь!

—Нет, не умрет. Раз пришла в сознание.

—Ой, мамочки…

—Так, теперь нужно уложить ее в постель.

—Думаете…

—Все обойдется. Вообще-то странный всплеск. Не понимаю. Будто таблеток наглоталась. Того же клофелина.

—Каких таблеток?!

—Полно препаратов, понижающих давление.

—Что за глупости!

—Ой-е-ей…

—Отойдите, вы мне мешаете ее поднять.

Чужие лица то появлялись, то исчезали. Электрическая лампочка в светильнике то вспыхивала сверхновой, то тускло тлела, едва различимая сквозь вязкий туман.

Тамаре было так плохо, что она не почувствовала укола. Зато руки Электрона узнала сразу же. И поняла, что именно он понес ее в комнату. Именно он уложил в постель.

Тамара не видела Электрона, так как уже проваливалась в тяжелый, спасительный сон. Просто знала — он.

Стараясь приостановить падение в мягкую и вязкую тьму, Тамара заставляла себя бессмысленно таращить глаза. Хотела вспомнить, как оказалась в чужой комнате, почему ей вдруг стало так плохо. И не могла выбросить из головы чужую чашку чая. Вернее, стакан. С малиновым вареньем и едва заметным привкусом незнакомых трав.

Зачем, зачем она его взяла?!

Тамара цеплялась слабыми пальцами за тонкую ткань рубашки Электрона, но видела перед собой то качнувшуюся от внезапного взрыва ванную, то упавшую совсем рядом тяжелую мясорубку, то накрытый тонким фарфоровым блюдцем стакан с чаем…

Злясь на себя, Тамара едва слышно прошептала:

—Думать пытаюсь

И страшно мне.

Мысли — круги на воде

От упавшего камня.

Никак не собрать!

—Ты что-то сказала?—обеспокоено спросил Электрон, склоняясь над Тамарой.

—Не я, Лелька.

—Лелька?

—Ага.

И уже проваливаясь в сон, Тамара пролепетала:

—Она пишет танка, я тебе говорила. А я читаю… Знаешь, ненавижу танка!

ГЛАВА 8

Ночью Тамара просыпалась дважды. Первый раз, когда Наталья с ледяным, равнодушным лицом делала ей уколы. И почти сразу же провалилась в сон, успев подумать, что рука у Натальи удивительно легкая.

Второй раз Тамара проснулась от оглушительного грома. Испуганно открыла глаза и зажмурилась, до того яркими показались молнии за окном. И близкими.

Она даже вскрикнула. И едва снова не вскрикнула, услышав встревоженное:

—Тебе плохо?

Только сейчас Тамара заметила стоящее вплотную к кровати кресло и Электрона в нем. Его лицо в свете очередной молнии смотрелось чеканным, зеленые глаза странно светились и отливали серебром.

Тамара оглянулась: рядом безмятежно посапывала племянница. Тамара дотронулась до мягких пепельных кудряшек, до нежной шелковистой щечки и невольно усмехнулась — ей никогда не забыть эту поездку в Питер! Она как в комедию абсурда попала. Все нереально, дико, непонятно и хочется поскорее проснуться. Только как?!

Тамара еще раз коснулась спящей Динки, затем обернулась к Электрону и недоверчиво спросила:

—Ты что здесь делаешь?

—Примус починяю, не ясно, что ли? — угрюмо буркнула неожиданная сиделка.

—Эрудицией хвастаешь? Мол, «Мастера и Маргариту» читал? — ядовито поинтересовалась Тамара.

—Ага. Учти, я и «Каштанку» Чехова осилил. В третьем классе, кажется. И еще — «Муму». Обожал, знаешь ли, «Муму».

—Рыдал?

—А как же. До сих пор слезы не просохли.

Проснувшийся Крыс засуетился и полез к хозяйке. Ловко подсунул плоскую голову под Тамарину ладонь и блаженно зажмурился, когда девушка машинально начала почесывать за рваным ухом.

—Все смеешься, — раздраженно пробормотала Тамара, настороженно всматриваясь в будто отлитое из бронзы лицо.

—Как бы я посмел, — устало запротестовал Электрон.

—Ты… ты… — нужных слов Тамара так и не подобрала, лишь беспомощно махнула рукой.

Они помолчали. Тишину ночной квартиры нарушало лишь сладостное сопение бультерьера. Где-то в комнатах пробили часы.

Электрон вздрогнул и спросил:

—Ты действительно таблеток наглоталась?

Тамара изумленно моргнула. Электрон неловко пояснил:

—Наталья сказала — слишком низкое давление. Похоже, приняла что-то типа клофелина.

—Ч-чего?

—Клофелина. Его пьют при повышенном давлении.

—Никогда не слышала.

—Но хоть что-нибудь ты принимала?

Тамара отрицательно качнула головой. Электрон задумчиво протянул:

—И все же… Не нравится мне…

Что ему не нравится, Тамара так и не услышала, заснула. Но и проваливаясь в сон, успела улыбнуться. Ей вдруг вспомнилось, что утром приедет старшая сестра. Приедет, привычно все поставит с ног на голову, и Электрон думать забудет о своих завиральных идеях.

* * *

Снилась Тамаре всякая чепуха. Например, выстроившийся под окном Софьи Ильиничны батальон нищих. Стояли они бесконечной цепочкой, и каждый старик держал одной рукой за шиворот грязного тощего мальчонку, а вторую протягивал к окну за подаянием. Тамара послушно подавала страдальцу душистый, испеченный Верой Антоновной пирожок, и бормотала:

—Следующий!

Шеренга нищих смотрелась нескончаемой. Мальчишки все как один поражали худобой и хитрыми, совсем не детскими глазами. Эмалированная голубая кастрюля, услужливо притащенная Динкой из кухни, казалась бездонной. Уворованные пирожки жгли ладони. В голове билась одна-единственная мысль: «Только бы Вера Антоновна не увидела».

Разбудил Тамару чей-то возмущенный вопль:

—Ничего себе — два голубка!

Голос показался знакомым, скажем так — неприятно знакомым, и Тамара задышала ровнее: она явно спала. Машки Епифанцевой, Лелькиной недавней подруги, хулиганки и авантюристки, здесь никак не могло быть, это просто очередной кошмар.

Кстати, тот, первый, со старцами и беспризорниками, безобиднее. Неплохо бы к нему вернуться.

—Не два, четыре, смотри внимательнее.

На этот раз голос удивительно походил на Лелькин, и Тамара обеспокоено сжала кулаки: она ни за что не станет просыпаться!

—Точно,— Машкин голос глумливо задрожал,— твоя сестрица всякий стыд потеряла. Втянула в свои игрища невинного ребенка и еще более невинную зверушку!

«Ребенок — это кто? Динка, что ли?— заторможено подумала Тамара. —А зверушка…»

Где-то рядом заскулил-заворчал Крыс, и Тамара успокоено хмыкнула: «Ну конечно!»

Что-то подспудно беспокоило ее, только Тамара никак не могла понять — что именно. Машкины шаги назойливо пробивались сквозь возведенный ею барьер и просились в реальность. Тамара упрямо противилась. Знакомые до оскомины Машкины сентенции бросали в дрожь.

—Вот я, например, почти интеллигентная девушка — смейся-смейся, я ведь стараюсь! Сама видишь, за всю дорогу ни разу не выразилась, ни разу любимого мужа рыжим тараканом не обозвала, никого к черту не послала, не говоря уже о трех буквах, даже с таксистом говорила как ангел… Да что ты смеешься?!

—Никогда,— откашлявшись, пролепетала Лелька.—Я ценю твою сдержанность, клянусь…

Маша недоверчиво фыркнула и воскликнула:

—Так вот, даже я себе такого не позволяла! Я имею в виду — тащить в одну постель ребенка, собаку и любовника…

Тамара мысленно ахнула. Она наконец поняла, что ее царапнуло — цифра четыре. Ведь их здесь трое! Она, ребенок — Динка, то есть, и невинная зверушка — Крысеныш. Откуда четвертый?!

Совершенно забыв, что ей все снится, а в действительности, оторва Машка никак не может оказаться в ее комнате — она сейчас в Череповце, воюет как всегда со своим муженьком Ванькой, «тараканом рыжим и толстым» — Тамара резко села и двумя руками зажала рот, чтобы не закричать.

Как она не упала в обморок?

Нужно было упасть.

Перед постелью стояла раскрасневшаяся Машка Епифанцева собственной персоной! И ее зеленые глаза светились от возмущения как два электрических фонарика. Лелька тоже находилась здесь. Топталась за Машкиной спиной и с трудом сдерживала улыбку. А рядом…

Тамара застонала: ну и картинка!

Рядом с ней спал Электрон. Справа.

Под его локтем беспомощно распластался бультерьер и виновато сопел, пытаясь поймать взгляд любимой хозяйки.

Самостоятельно выбраться Крыс не мог. Никак. Только разбудив своего благодетеля. На что он не решался. Все-таки Тамара никогда не позволяла псу спать в своей постели, а этот странный двуногий…

Слева разметалась Динка.

Тамара изумленно переводила взгляд с одного лица на другое. Вчерашние события постепенно восстанавливались в памяти. Против ее воли!

Тамара расстроено взлохматила волосы. Ей совершенно не хотелось ломать голову над случившимся. И прикидывать, как связаны меж собой рухнувшая в воду полка с лампой, чугунная мясорубка и чужой стакан чая. И связаны ли вообще.

Может, у нее мания преследования? С легкой руки этого… с именем. Кстати, что он тут делает?!

Тамара покосилась на кресло, слишком близко придвинутое к кровати. На использованные одноразовые шприцы и надколотые ампулы, валявшиеся на столе. На спавшего рядом Электрона.

«Неужели я в самом деле отравилась вчера чаем?! Запросто. Если Вера Антоновна добавляет туда какое-нибудь лекарство. У стариков часто высокое давление, вот она и пьет… как его там… клофелин. Хотя Вера Антоновна тощая, как мумия, у таких чаще пониженное давление, не повышенное… А я дура!»

Затем Тамара осторожно выбралась из кровати, ткнула в злющую Машу пальцем и прошипела, обращаясь к Лельке:

—Это, что ли, твой сюрприз?

Лелька смущенно улыбнулась, но ответить не успела. За нее высказалась Маша. Нехорошо хохотнула и заявила:

—Вот уж нет! Сюрприз, милочка, еще впереди!

—Да-а? И когда же?

Лелька с Машей переглянулись, и у Тамары упало сердце: что там ее ждет, впереди? Она ни капли не сомневалась — фантастическая каверза. Раз уж эта пара так странно переглядывается.

Ну ничего, она скоро смоется в Крым, так что они могут оставить свой сюрприз при себе. Он Тамаре даром не нужен!

—Когда же? — раздраженно повторила она.

—В Крым когда собираешься? — задала встречный вопрос Маша.

—Как можно быстрее, — отрезала Тамара, с большим подозрением всматриваясь в слишком невинное личико старшей сестрицы.

—Вот тогда и узнаешь, — ехидно пообещала Епифанцева. —Прямо на перроне. Перед самым отходом поезда. Кстати, Лелька и билет тебе уже купила. На воскресенье. В купе, скажи спасибо!

Лелька фыркнула и поспешно отвернулась. Тамара побледнела от дурных предчувствий и жалко пролепетала:

—А сейчас нельзя сказать?

—Не-а,— отрицательно помотала головой Машка, и ее пышные белокурые волосы совершили полет из стороны в сторону.

Но Тамара продолжала испуганно смотреть на нее, и Маша абсолютно серьезно заметила:

—Боюсь, груз такого счастья тебе сейчас не по плечам.

—Лучше скажи, что это у тебя в комнате за странный коктейль? — воскликнула Лелька, явно стремясь сменить тему.

—Вовсе не в комнате,— ядовито поправила подругу Маша,— а в постели. И не коктейль — вечно ты все смягчаешь — а разврат. Самый настоящий!

Тамара обернулась на кровать и невольно покраснела: за эти несколько минут картина ничуть не изменилась.

Электрон по-прежнему безмятежно спал под ее одеялом. Из-под его локтя сиротливо выглядывал хмурый Крысеныш. Поймав взгляд хозяйки, он подхалимски забил хвостом. Динка уютно свернулась клубочком у самой стены.

—П-почему сразу разврат?— растерянно пробормотала Тамара. —Может… может…

—Ага! Может вы обсуждали вечером некий философский трактат, и вас внезапно свалил сон? Вырубились прямо-таки посреди диалога!

Маше так понравилось, что она сумела ввернуть в свой монолог сразу несколько заумных, поистине «интеллигентских» слов, что она засияла ясным солнышком. И пообещала себе и впредь оснащать свою речь подобными хитрыми выражениями. А для этого неустанно пополнять свой блокнотик.

Маша покосилась на дорогую сумочку, где лежала ее надежда быстрого превращения в интеллигентного человека, и даже подобрела. Подмигнула растерявшейся Тамаре и пропела:

—Слово за вами, майн херц! Твой удар, короче!

Тамара глотнула побольше воздуха, но никаких слов в свое оправдание не нашла. Лелька хихикнула и прикрылась ладошкой. Довольная своим нежданным красноречием Машка подбодрила:

—Смелее, мышь серая! Не позволяй загонять себя в угол!

Тамара оскорбленно сдвинула брови. Лелька придушенно ахнула и поспешно отвернулась. Маша жарким шепотом подсказала:

—А за мышь серую ответишь, ну?!

Такого явного глумления Тамара не выдержала. Топнула ногой и тоненько крикнула:

—Дура! Меня вчера отравить пытались, а ты!!!

С кровати Тамару поддержал еле слышный — Крыс все еще помнил, что рядом спят — но очень жалобный скулеж. Маша глупо приоткрыла рот. Лелька мгновенно обернулась, взгляд ее стал острым, внимательным.

Тамара указала на стол и почти прорыдала:

—Меня всю ночь откачать пытались! Уколы вон делали…

Крыс, забывшись, поддал. Его вой звучал плачем о загубленной Тамариной жизни. Разбуженные Электрон и Динка одновременно раскрыли глаза и теперь пытались сообразить, где они, и что здесь происходит.

Тамара размазала по лицу злые слезы и поставила точку:

—А ты — разврат-разврат…

Электрон с Динкой сели.

Динка восторженно заулыбалась, мама ей наверняка снилась. Как и тетя Маша. Они же остались в Череповце! А Динка с Томиком в Санкт-Петербурге. У Софи.

Электрон хмыкнул и уселся поудобнее: спектакль только разворачивался, собственное местечко в партере его вполне устраивало. Вот только определиться с действующими лицами сложновато.

Впрочем, одна из девиц — безусловно мать смешной девчушки, уж очень они похожи. Волнистые пепельные волосы, изумительные лиловые глаза, ангельские личики, он в жизни таких не видел, кожа прямо светится…

Значит, эта та самая дама, что пишет танка. Старшая сестрица чуда в перьях, что застыло посреди комнаты. А вот вторая куколка…

Электрон мечтательно улыбнулся: как в цветник попал. Никогда не видел таких красавиц. Каждая в своем роде. Томик, правда, слегка выпадает из этого ряда, но что-то в ней есть, есть.

Собственные рассуждения внезапно не понравились Электрону, и он довольно зло заметил себе, что красота еще не все. В забавной взъерошенной девице чувствуется нечто большее.

Ну он и идиот! Хорошо, никто не слышит.

Так, забыли, он здесь просто зритель. Аплодировать — пожалуйста, сострадать — ради бога, и только, только!

Смятения Электрона никто не заметил.

Лелька встревожено всматривалась в лицо младшей сестры. Тамара страстно жалела себя любимую и такую несчастную. А Маша Епифанцева на мгновение почувствовала себя неловко. Больше из-за того, что нечаянно сорвалась и обозвала Тамару «серой мышью». Все-таки интеллигентные люди так не поступают! Они всегда фильтруют базар…

Маша зажала рукой преступный рот и сердито поправила себя — они всегда думают, что говорят, то есть, подбирают выражения. Она тоже так должна. Не срываться, а подбирать слова. Не зря же она за эти несколько месяцев столько книг прочла! И выписала столько красивых фраз для настоящих светских леди. Например…

Сумбур в голове помешал Маше вспомнить наиболее подходящую к случаю «интеллигентную» фразу, и она рассердилась на Тамару. А рассердившись, тут же забыла о благих намерениях. Ткнула пальцем в ухмыляющегося смуглого парня, подбоченилась и закричала:

—А это что — сиделка?!

На Электрона тут же уставились все. Даже Крыс наконец обрел свободу и теперь сидел копилкой и преданно поедал взглядом недавнего благодетеля.

Тамара обернулась на свою постель: троица тут же восторженно заулыбалась. Причем Электрон скалился так же старательно, как и Крысеныш.

Неожиданно он показался Тамаре удивительно красивым. Вдруг вспомнился недавний поцелуй, тонкий, чуть горьковатый запах неизвестной туалетной воды, густые, шелковистые волосы под пальцами…

И потом — он действительно всю ночь честно просидел в кресле, выполняя роль сиделки! Подумаешь — под утро решил немного подремать и прилег рядом.

Тамара вспыхнула как маков цвет и ледяным голосом отчеканила:

—Во-первых, не «что», а кто! А во-вторых, да, сиделка!

—Ха-ха,—ответствовала Маша.—Ты б еще Жерара Депардье или Чака Норриса в медсестры записала, скромная ты наша!

Электрон уселся поудобнее.

Динка зашевелила губами, пытаясь запомнить сложные имена и потом расспросить мать или Томика.

Крыс спрыгнул на пол и мгновенно исчез под кроватью.

В мире существовало два живых существа, которых пес смертельно боялся: Лелькин огромный серый кот по имени Константин и Маша Епифанцева. Первого — бультерьер считал кровным врагом. Ненавидел и мечтал когда-нибудь отомстить за многочисленные шрамы. А вот вторую…

Маша Епифанцева ввергала несчастного бультерьера в ступор! Крыс просто не знал, как к ней относиться, и предпочитал держаться подальше.

—Я никого не записывала,— растерялась Тамара.— При чем тут — записывала…

—Ага!— победно гаркнула Машка.— А это что — моль? Или… резиновая грелка?

Электрон на резиновую грелку не обиделся. И на моль тоже. Зато Динка удивленно пошлепала ресницами и решила вмешаться. Встала в постели и звонко объявила:

—Он не моль. И не грелка. Он — Электрон.

Тамара беспомощно молчала. В голове у нее была полная каша, она совершенно запуталась и никак не могла сообразить — при чем тут моль или грелка. И вообще — что тут делает Епифанцева, и о чем они с ней спорят. И с чего Машка приплела сюда Жерара Депардье и этого… как его… Чака Норриса.

Динкина реплика привела Машу в восторг. Она всплеснула руками и радостно закричала:

—А почему не атом? Или… — Маша поднапрягла память. — Или не квант? Не ядро? Не молекула? Не… черная дыра?

Тамара нехорошо побагровела. Ее недавняя сиделка откровенно веселилась. Крыс опасливо выглядывал из-под кровати. Лелька задумчиво перебирала на столе разбитые ампулы.

Динка очень серьезно пояснила:

—Ты — Маша Епифанцева. Я — Дина Зимина. Томик — Тамара Журжина. А он — Электрон. Его так мама с папой назвали. Тебе не нравится?

Маша растерялась. Она совершенно не умела разговаривать с детьми. Зато абсолютно твердо знала — на них нельзя кричать. Так уверяла Лелька. А Лельке Маша верила как самой себе.

Нет, много больше. Потому что Лелька Зимина и была тем самым образцом, к которому изо всех своих силенок стремилась Епифанцева.

Настоящим интеллигентом. Настоящей леди. Красивой и ни на кого непохожей женщиной.

Пока Маша раздумывала, как бы поделикатнее ответить Динке, Лелька отбросила в сторону пустые ампулы, села в кресло и спросила:

—А что, собственно, здесь произошло вчера вечером?

* * *

Да кончится ли когда-нибудь этот дождь?! Почти восемь утра, а темень как в три. Тошнит уже от электрического света. Июнь!

И вообще — сумасшедший дом, не квартира. Все время что-то происходит. Девица эта — исчадие ада. Вечно в центре внимания.

Давление у нее!

А старая мегера так и не вышла вчера вечером из своей спальни. Интересно, почему? Действительно выпила снотворное или…

Сто процентов — завещание написано на нее. Пока.

На кой черт древней развалине такая квартира?!

Лучше об этом не думать. Сегодня только пятница. Нет, УЖЕ пятница! В воскресенье вечером мы разъезжаемся. С подарками. Их наверняка сунут перед самым отъездом.

Два дня осталось. Всего два! Считая сегодняшний.

Другое важно — никакой ошибки. Все-таки Левитан. И именно пять эскизов. Пять! Кому они достанутся?

Софи пока молчит. Упорно. Лезет ко всем с расспросами, души наизнанку выворачивает, а о подарках ни слова. Как и о завещании.

Или мать что-то не так поняла?

Смешно. Каждый из нас на что-то надеется, лепечет о своем, старается казаться лучше. Одни прибедняются, другие больше болтают об успехах.

Что вернее? На что быстрее клюнет старуха? Не знаю.

Два эскиза в гостиной, их все видели. Осенний пейзаж и зарисовка старой усадьбы. Третий, похоже, из крымской серии, если малявка не врет.

Море! Очень неплохо. Крымских работ Левитана известно не так много.

Осталось две картины. Они наверняка в спальне Софи. Больше негде. Нужно как-то туда попасть. Или не стоит рисковать?

Ненавижу мерзкую девчонку. Не отходит от Софи. А та тает. Дура старая!

Малявка еще и к краскам лезет. Художницей себя объявила. Интересно, с чьей подачи? Не сама же придумала.

Хотя умно, ничего не скажешь. Мол, почему бы не преподнести картины будущей художнице?

Этого не будет, но… Как заставить Софи подарить мне эскизы?!

Может, просто выкрасть их? Хотя бы те два, в гостиной?

Нет, вычислят. Нас слишком мало.

Но если лечь на дно, то вряд ли. На лбу не написано… Главное, не трогать их первые годы.

Но это потом. Сейчас другое — для начала нужно спрятать хорошенько эту пару эскизов. Где, где?! Ведь наверняка вызовут милицию. Или нет? А если… если…

Нужно подумать. В крайнем случае… Точно. Пусть не выпендривается.

Классная шутка.

А как же квартира?!

ГЛАВА 9

«Ну прямо военный совет в Филях. Или не в Филях? Я вечно путаю даты и названия. Однако все равно смешно. Особенно когда Машка эдак умненько морщит узкий лобик и требует подробностей. Вот как сейчас. Будто этот… с именем… господь Бог и единственный точно знает, что происходит. Меня и не спрашивают. Само собой, все шишки падали на этого… с именем… А я тут прямо-таки на курорте, заотдыхалась. До тошноты.»

Маша в десятый раз с подозрением спрашивала:

—И эта мышь серая упала на порог твоей комнаты? Именно твоей?

—Точно, — в десятый раз покорно отвечал Электрон, и глаза его смеялись. — Именно моей. Чего я, клянусь, никак не ожидал. И вообще — уже отходил ко сну. То есть, стелил постель.

—Это в половине одиннадцатого-то?!— не поверила Маша.

—Ага,— безмятежно кивнул Электрон.— Хотел с книжкой поваляться. Пойти некуда, делать нечего, так что, сама понимаешь…

—Не понимаю,— сурово отрезала Маша.

Электрон фыркнул. Лелька невозмутимо причесывала Динку. Крыс сидел у Тамариных ног и выразительно посматривал в сторону двери. На его взгляд, время приближалось к завтраку. И хозяйке давно пора мчаться на кухню за «Педигри». Или творожком. А еще лучше — за хорошей костью.

Машины мысли меж тем приняли совсем другое направление. Она подошла к Тамаре и несколько долгих минут тщательнейшим образом изучала ее. Затем обернулась к Лельке и сердито бросила:

—Говорила тебе, девке давно замуж пора!

Крыс прижался поплотнее к хозяйке и нервно зевнул: опасная двуногая была сейчас слишком близко. И что от нее ожидать — неясно. Лучше бы вообще держаться подальше.

Тамара бессмысленно таращила на старшую сестру круглые карие глаза, она ничего не понимала. И трусливо помалкивала, чтобы не нарваться на новое оскорбление. Машка слишком непредсказуема.

«Замуж! Да с чего она взяла?!»

Лелька пожала плечами и принялась заплетать пепельные кудряшки дочери в две плотные косички. Динка морщилась, она с пеленок ненавидела эту процедуру. Но Машины слова мимо ушей не пропустила и с любопытством уставилась на молоденькую тетку.

Электрон широко ухмыльнулся, тоже покосился на Тамару и спросил:

—Считаешь, она поэтому выбрала мою комнату?

Тамара протестующе пискнула, более внятного возражения на ум не пришло. Она была потрясена Машиным коварством. И собственным невезением.

Действительно, почему судьба принесла ее прямо к дверям этого… с именем? Могла бы подсуетиться и бросить к ногам Натальи, раз уж та медсестра и без нее все равно не обойтись. Да и комнаты Пети с Эльвирой находились рядом.

И почему Тамаре так не везет?!

Лелька, будто подслушивая, негромко рассмеялась. Динка с любопытством вертела головой. Бессовестные Машка с Электроном почти в упор рассматривали краснеющую Тамару.

Она готова была провалиться под землю!

В который раз?

Отвратительный город.

Лишь Крыс сочувственно сопел. И по-прежнему жался к ногам. Тамара растрогалась и мысленно пообещала любимому песику мозговую кость.

Крыс оказался телепатом и лизнул ей руку. Кость обернулась куском парного мяса, любимыми бультерьером творожными печенюшками и сыром. Впрочем, подумав, Тамара оставила и саму кость. Крыс обожал грызть их.

Епифанцеву внезапно разжалобило унылое Тамарино лицо, и она решила временно оставить ее в покое. Развернулась на сто восемьдесят градусов и раздраженно заявила Электрону:

—А ты помалкивай! С тебя никто подозрений не снимал!

—Каких, интересно?

Маша пнула кресло, где вальяжно развалился подозреваемый, и процедила сквозь зубы:

—Откуда мы знаем, что это не ты устроил на Томку покушение в ванной…

—Думаешь, было именно покушение? — перебил ее Электрон.

—Нет, игра в шашки на вылет! — разозлилась Маша. Покрутила пальцем у виска и выпалила: — Еще неизвестно, кто пристроил мясорубку на шкаф! Докажи, что не ты!

Электрон засмеялся. Маша вспыхнула и обвиняюще закричала:

—Может… может, ты просто выживаешь Томку отсюда, а?! Сам говорил — советовал переехать в гостиницу! И крутишься рядом постоянно! Или… или влюбился?!

Тамара хрюкнула и схватилась за щеки. Крыс заскулил и прикрыл глазки. Лелька поспешно повернулась спиной. Динка взволнованно запыхтела: любовь!

Электрон абсолютно серьезно сказал:

—Надеюсь, нет.

—Ах, ты надеешься, — топнула ногой Маша.— Тогда скажи, чего ради она ввалилась среди ночи в твою комнату?! Почему не к другим? Вас тут четверо кроме нее!

—Не ночью,— пискляво возразила со своего места снова покрасневшая как пион Тамара. И вытерла подолом футболки повлажневший лоб. — Сама говорила — только половина одиннадцатого…

—Тебя вообще не спрашивают! — рявкнула Епифанцева. — Не мешай мне вести следствие! —И припечатала: — Развррратница!!!

Крыс несмело зарычал: родную хозяйку несомненно обижали. Маша смерила его убийственным взглядом. Пес задрожал. Маша фыркнула:

—Помалкивай, охрана! Из хозяйки едва бефстроганов не нарезали, пока ты тут бока отъедал. Ишь, сарделька на лапках! Тоже мне, секьюрити…

Электрон потер ладони, посмотрел на часы и искренне пожалел, что время завтрака неумолимо приближается. Он в жизни так не веселился.

Лелька закончила вплетать вторую ленту и теперь стояла у окна, рассеянно рассматривая нехитрый петербургский дворик. Она с невольной улыбкой прислушивалась к допросу потенциального обвиняемого и думала.

Лельке не терпелось познакомиться с остальными гостями и понять, что же здесь происходит. Конечно, она прекрасно помнила вчерашний рассказ Тамары, но…

Пока Лелька видела лишь хмурую Веру Антоновну, открывшую им с Машей дверь. Домработница проводила новых гостей в комнату, выделенную Софьей Ильиничной с вечера, и неохотно кивнула на дверь Тамариной спальни.

Вера Антоновна как-то очень тонко дала Лельке понять, что не одобряет ее младшую сестру. И маленькую Динку тоже не одобряет. Не говоря уже о Крысе.

Интересно, почему?

Лелька пошире открыла форточку и с усмешкой посмотрела на заваленный Динкиными акварелями стол. В левой стопке лежало никак не меньше двух десятков работ, когда только дочь успела все это нарисовать?

Она сложила аккуратной стопкой остальные листы, разложенные вчера для сушки, и задумчиво протянула, ни к кому в общем-то не обращаясь:

—Томик тут не при чем. Правда, пару раз и ее подставили, когда разбили вазу и пастушку, но и все.

Маша запнулась на полуслове. Перестал скулить оскорбленный Крыс. Тамара изумленно воскликнула:

—Как… подставили?

Лелька обернулась и спокойно спросила:

—Ты же не разбивала пастушку?

—Нет, но…

—Ее наверняка сбросили с полки, когда ты подошла поближе.

Тамара ошеломленно смотрела на старшую сестру. Электрон нервно постукивал пальцем по подлокотнику кресла. Маша уселась на другой подлокотник, ее глаза восторженно горели.

Маша Епифанцева явно ждала, что Лелька выложит сейчас все на блюдечке с голубой каемочкой. Раз — и никакой тайны.

Лелька присела на подоконник и устало сказала:

—И еще — Динка с Крысом не разбивали вазу.

—Да,— с готовностью подтвердила Динка,— это не мы!

—Откуда ты знаешь?! — почти возмущенно воскликнула Тамара.

—Ты сама говорила — Крыс спокойно стоял рядом с Динкой и не чувствовал себя виноватым. Так, нет?

—Ну…

—Он не человек и врать не умеет,— усмехнулась Лелька. — Когда пакостит, ты узнаешь сразу же в прихожей, едва переступаешь порог и видишь его морду.

—Елки, — потрясенно прошептала Тамара, — вот что меня царапнуло… Крыс, увидев меня, завилял хвостом!

—Дошло наконец,— удовлетворенно заметила Лелька.

—А при чем тут пастушка? — озадаченно протянула Маша. — И как она могла упасть?

—Думаю — леска, — буркнула Лелька.— Томик слышала что-то… типа свиста над ухом… —Лелька безмятежно улыбнулась.

—И вазу уронили леской?!

—Не знаю. И не спрашивай. Мне кажется, эти два случая не связаны. Почти.

—Да с чего ты взяла?! — Машино лицо пылало от возбуждения.

—Так. Первый раз в коридоре рядом с Динкой и Крысом оказалась лишь Вера Антоновна. Думаю, она просто толкнула вазу. Могла — нечаянно. Хотя…

—Что?

—Ну… второй раз — она появилась много позже. И была раздражена.

—Глупости,— неохотно вмешалась Тамара. — Она сияла. И тут же наябедничала Софи.

—Это-то как раз понятно.

—Что тебе понятно?!

—Вера Антоновна только обрадовалась, что ты снова проштрафилась.

—Но почему?! Что я ей сделала?!

Лелька пожала плечами и туманно заметила:

—Мне нужно время. Кое что не укладывается в сценарий. Понимаешь, — Она мягко улыбнулась младшей сестре, — будто одновременно идут два разных спектакля. Или даже три.

Маша восхищенно прошептала:

—Здорово у тебя получается. Мне бы так. — И жалобно попросила: — Дай мне зацепку, а? Хоть малюсенькую. Я хочу сама угадать. Попробовать!

Тамара раздраженно фыркнула: вечно Лелька выставляется. Снова сыщицу из себя корчит. Миссис Марпл, само собой. Или…

Сказать Лельке все, что она думает, Тамара просто не успела. Электрон с сожалением констатировал:

—Время идти к завтраку, дамы. Здесь не принято опаздывать. — У самых дверей он обернулся и с легкой усмешкой заявил Епифаенцевой: — Думаю, могу вам помочь.

—Чем это? — недоверчиво глядя на него, проворчала Машка.

—Отталкивайтесь от двух версий. Основная — наследство. И немалое. Ведь у Софи, кажется, нет родственников.

—А вторая?— с интересом спросила Лелька.

—Обещанные нам подарки на память,— засмеялся Электрон. — Последнее как раз может не нравиться милейшей Вере Антоновне. Ничего странного, что она обрадовалась, когда вы, Тамара, проштрафились. Одним ценным подарком меньше, разве плохо? Вера Антоновна наверняка основная наследница… Да, не забудьте о третьей версии!

Маша озабоченно шевелила губами, будто заучивала сказанное наизусть.

Электрон хмыкнул:

—Случайность. Все три несчастных случая — случайность. — Он немного помолчал и закончил: — Полка упала, потому что ей пришло время упасть. Мясорубку наверх машинально сунула сама Вера Антоновна и забыла о ней. В чай она же добавила какой-нибудь лечебный отвар — кстати, Вера Антоновна еще ничего не знает, она спала, когда мы откачивали Тамару. Ну и последнее — давление могло понизиться и по естественным причинам. Я, к сожалению, не врач, не представляю по каким. Все, милые дамы! Жду вас за столом.

Электрон закрыл за собой дверь. Маша с Тамарой ошеломленно переглянулись. А затем словно по команде вопросительно уставились на Лельку. Даже маленькая Динка смотрела на мать, приоткрыв рот. И Крыс преданно пожирал ее глазами.

Лелька угрюмо сказала:

—Он прав. Я имею в виду первые две версии. Мало того, я почти уверена — жертвой должна была стать не Томик, а Вера Антоновна.

Тамара с Машей смотрели непонимающе, и Лелька со вздохом пояснила:

—Ведь именно она собиралась принимать ванну, когда обвалилась полка. Томик абсолютно случайно заняла ее место. И на кухне ежедневно первой появляется именно Вера Антоновна. Само собой, лезет в буфет, ей же завтрак нужно готовить. Вот мясорубка и…

—Дурацкое покушение,— внезапно разозлилась Маша.— Получается — на кого Бог пошлет. Не убийца, а идиот!

—Вовсе нет,— мрачно пробормотала Тамара. — Это меня на кухню черт принес не вовремя. А так бы… Мясорубка наверняка упала бы на голову Веры Антоновны. Все правильно. И чай…

—С чаем тоже ясно,— неохотно буркнула Лелька. — Если у Веры Антоновны постоянно пониженное давление, она могла сразу и не свалиться, как Томик. Спокойно улеглась бы в постель и не проснулась. Скорее всего. Естественно, если это попытка отравления. Электрон прав — давление могло понизиться и по естественным причинам. Правда, чтобы так сильно…

—Тогда это Наталья,— твердо сказала побледневшая Тамара.

—С чего ты взяла?! — ахнула Маша.

—Она медсестра. На «скорой» работает. Кому и знать такие вещи, как не ей.

—Может ты права,— кивнула Лелька.—А может и нет.

—Да-а?

—Да. Про клофелин сейчас только ленивый не знает.

—Что вы все привязались ко мне с этим клофелином?!

—Не кричи. Просто в любой газете — я про детективы вообще молчу —можно прочесть про охотников за чужими деньгами. Клофелин добавляют в коньяк шлюхи, им же пичкают пассажиров такси, да мало ли…

—Тогда кто?— жалобно спросила Маша.

—Любой.

—И этот? — Маша ткнула пальцем в дверь.

—Почему нет?

—Но он же откачивал Томку ночью! И советовал ей переехать в гостиницу!

—Ну и что? В гостинице Томик уже не конкурент, Софи наверняка бы обидел ее отъезд. А то что откачивал… Он же не собирался ее убивать. Зачем?

Машино лицо стало обиженным. Ей в общем-то понравился смуглый красивый парень с забавным именем. К тому же гораздо проще вычислить преступника из оставшихся трех гостей, чем из четырех.

Лелька невозмутимо добавила:

—Я уверена: основная наследница — Вера Антоновна. Она с Софи больше сорока лет. При отсутствии других родственников…— Лелька пожала плечами. — Каждый из гостей думает — квартира достанется ей. Это элементарно. Вот только не всех устраивает.

—Но…

—Если с Верой Антоновной что-то случиться — несчастный случай, ничего загадочного,— кому все достанется?

—Кому? — испуганно выдохнула Маша.

—Любому из гостей, думаю. Или всем. Ведь Софи одинока и собрала здесь самых близких.

—Я, например, у нее в первый раз,— неуверенно запротестовала Тамара.

—Когда Софи начнет переписывать завещание, то будет видеть перед глазами не тебя или Электрона,— сухо сказала Лелька, — а своих любимых подруг. И вообще — пора заканчивать болтовню. И идти завтракать. Вера Антоновна предупредила, чтобы не опаздывали.

—Точно, — мгновенно оживилась Маша. — Там я увижу наконец остальных и…

—Что — и? — в панике воскликнула Тамара.

—Быстренько вытрясу из них правду, — торжественно объявила Маша. —Раскручу всех! Особенно этого… как его… ну, второго!

—Петю, что ли?

—Его, родимого, — радостно подтвердила Маша. Выбросила в воздух кулак и победно рявкнула: — Обаяю мальчика на раз!

—Ч-чего?

—И девок тоже!

Тамара икнула. Крыс в который раз за это ужасное утро полез спасаться под диван. Динка восхищенно смотрела на боевую мамину подругу. Бессовестная Лелька улыбалась.

Маша возмутилась:

—Не верите, да?!

—Я так очень даже верю,— пробормотала Тамара, завороженно рассматривая почти такие же как у Электрона ярко-зеленые глаза.

Только у этого… с именем… они большей частью насмешливо прищурены, а у Машки воинственно блестят. Даже сверкают. Смотреть страшно.

Маша смерила Тамару снисходительным взглядом и поставила точку:

—То-то, мышь серая!

Епифанцева придирчиво осмотрела себя в зеркало. Осталась довольна собственной внешностью — как всегда — красавица! — и первой двинулась в столовую: выводить неведомого душегуба на чистую воду.

Тамара, прерывисто вздыхая и жалея себя — хорошо же начался долгожданный отпуск!— побрела следом.

Оживившийся Крыс литым резиновым мячиком прыгал вокруг и заранее облизывался.

Динка старалась держаться поближе к Маше, предвкушая нечто особенное. Она обожала непредсказуемую мамину подругу. Вокруг нее столько суматохи!

Лелька осталась одна.

Подержала в руках вчерашнюю Динкину акварель. Подивилась воздушным, слегка размытым серебристым краскам и пронзительному одиночеству затерянного в каменных джунглях маленького питерского дворика. Классического двора-колодца, про который она столько слышала в детстве от бабушки.

Бедная Софи! Совсем одна. Ни маленькой Риты рядом, ни любимого мужа, ни подруг. Одна!

И убийца рядом.

Лелька нежно погладила пальцем Динкин рисунок, положила его на стопку других и пробормотала только что родившийся танка:

—Хочется жить камнем,
Ему легче.
Но создавший меня
Решил иначе.
Чужая боль — моя!

ГЛАВА 10

Тамара угрюмо возила ложкой в овсянке и исподлобья следила за разворачивающимся спектаклем: Маша — человек дела, она не любила откладывать задуманное. Так что завтракали сейчас лишь невозмутимые Наталья с Лелькой и Софья Ильинична. Остальные оказались заняты, глазели на Епифанцеву. Тамара неохотно признала: тут было на что посмотреть.

Машка совершенно стесняться не умела. На глазах у всех увлеченно «работала» с растерянным, потрясенным ее внешностью и напором Петей Ягудиным.

Тамара насупилась: и этот… с именем посматривал в сторону Епифанцевой не без интереса. Бессовестная Машка старалась «шептать» достаточно громко. Артистка, чтоб ее!

Вон, склонилась к покрасневшему от ее чрезмерной близости бедняжке Пете и жарко выдохнула:

—Моя личная жизнь не сложилась, муж совершенно меня не понимает!

Тамара обреченно вздохнула: да уж, тема благодатная и давно безобразницей Машкой освоенная. Не один дурак поймался на нее. Машина коллекция «лохов», по ее же словам, буквально трещала по швам. Ладно, в нее не мог заглянуть Епифанцев!

А жаль. Оборвал бы любимой жене кудри, а то и язык, глядишь, другим стало бы дышать полегче.

Петина рука дрогнула, ложка пошла мимо рта, мясистые уши вспыхнули огнем. Он схватился за салфетку и принялся нервно вытирать испачканное овсянкой лицо.

Машины глаза лукаво блеснули, она почти прижалась щекой к пылающему уху Ягудина и доверительно сообщила:

—Я девушка интеллигентная, почти божий одуванчик, не облетевший, клянусь, а вот мой муж…

Петя попытался отодвинуть стул, но Маша не позволила. Навалилась на беднягу всем телом и горестно закончила:

—Мой муж из новых русских! Даже нет — из старых. Его прадед из купчишек, Ванька им гордится. Гордится предками купцами, вы мне верите?!

Ягудин торопливо кивнул. Маша всхлипнула:

—Ах, вот вы меня понимаете! А мой муж… Поверите, двух слов в простоте не скажет! Сплошная… ненормативная лексика, вы представляете?

Петя снова кивнул, не решаясь поднять взгляд на слишком импульсивную соседку. Он в жизни не видел таких красивых девушек! И таких шелковистых волос невероятного платинового цвета. И зеленых глаз. И длинных стройных ног. И изящной фигурки. С высокой грудью, тонкой талией…

К тому же от новой гостьи так пахло дорогими французскими духами, что у Пети кружилась голова, путались мысли, да и речевой аппарат как-то вдруг сразу отказал.

—А он нет,— обиженно заявила Маша.— Я ему тысячи раз говорила — Ванька, фильтруй базар… Ой! — Маша жарко вспыхнула, виновато покосилась на смеющуюся Лельку и зачастила: — Это я потому так, что он не очень-то поймет, если сказать по-человечески — подбирай, Ванечка, выражения, или там — будь любезен, пощади мой слух, — приходится порой спускаться на его уровень, а это так мучительно, вы мне верите, дорогой?

«Дорогой» верил. Гулко сглотнул, бросил на стол ненужную ложку — все равно ничего в рот не лезло — и опять закивал. Со злостью подумал, что уподобляется китайскому болванчику, но поделать ничего с собой не мог — первый раз в жизни на него обратила внимание подобная красавица.

—Ах, как я счастлива, что встретила вас на своем тернистом пути! Вас, родственную мне душу! — патетично воскликнула Маша, склоняясь на чужое плечо.

Петя задрожал. Маша вкрадчиво поинтересовалась:

—Я ведь не ошибаюсь, милый?

Она подняла на Петю глаза, и у бедняги мгновенно пересохло во рту. Не глаза — два влажных живых изумруда, опушенных густыми темными ресницами! В них и огонь, и вызывающая позорную слабость покорность, и безоглядное доверие, и невысказанная словами просьба о защите…

Петя почувствовал, что пропал. И тут же согласился прямо после завтрака провести свою очаровательную соседку по Невскому проспекту. Быть ее гидом. Попутчиком. Рассказать обо всем, что знает, раз Машенька хочет. Пусть о гостях. Или о хозяйке. Или о себе. Все, что она желает!

Что-что, а желаний у Маши хватало. Поэтому она подмигнула ошеломленной Тамаре, смеющейся Лельке и выпорхнула из-за стола. Петя сомнамбулой последовал следом, его завтрак остался практически нетронутым.

А вот хитрая Машка успела все! Ее тарелка блестела. Исчезли пара бутербродов и булочка с маком. И чашка с кофе была пустой.

Электрон с трудом сдержал смех: ну и артистка! Бедолага Ягудин готов. Парня можно подавать к столу как рождественского гуся, он вряд ли заметит. Да, классная работа!

Электрон бросил взгляд на оставшихся, и улыбка погасла: реакция на происходящее была совершенно разной.

Софья Ильинична, например, тоже добродушно посмеивалась. Машино кокетство казалось ей невинным и оправданным: что же делать, если девочке понравился мальчик? Машенька непосредственна, красива и дружит, кажется, со старшей внучкой Нинуши, очаровательной Оленькой. Вроде бы она представилась Лелькой?

Нинуша совершенно права, малышка удивительно похожа на эльфа, как и ее крошка-дочь.

Глаза Софьи Ильиничны затуманились. Динка до боли напоминала ей так рано ушедшую Маргариту. Не внешне, нет. Манерами. Искренностью. Импульсивностью. Звонким смехом.

К тому же Диночка прекрасно рисовала. В ее работах ощущалось настроение, как и в акварелях Ритуси.

Девчушка с таким восторгом приняла в подарок альбомы! Теперь Софья Ильинична спокойна, картины Риты не пропадут, они еще порадуют мир, и кто знает…

Пока живы работы, жива и Маргарита, Софья Ильинична слегка суеверна, что поделаешь. Она не сомневалась: в акварелях — частица души ее любимой дочери, как и в бессмертных творениях Левитана живет сам художник.

Кстати, куда исчезла девочка? Ах да, она хотела наклеить свою последнюю акварель на картон, чтобы «любимая Софи» могла повесить на стену.

Ах, невинное дитя! Ее устами говорит сам Бог…

В отличие от Софьи Ильиничны, Элечка Румянцева откровенно страдала. И с ненавистью смотрела не только на бессовестную Машу, но и на Тамару: это ее сестрица привезла с собой отвратительную и развратную девицу!

Элечке нравился Петя. Как, впрочем, нравился и Электрон. Она находилась в том волшебном возрасте, когда внимание противоположного пола необходимо как воздух. А Элечку его лишали. Это несправедливо!

Девушку по-настоящему потрясло предательство Ягудина. Ведь Петя обещал сводить ее сегодня в ресторан! И забыл об этом. Как он мог?!

Элечка жалобно посматривала на Электрона. Она почему-то опасалась испытывать на нем свои чары так же откровенно, как на Пете. Что-то останавливало ее. Может быть — боязнь насмешки.

Элечка напряженно прислушивалась к шуму воды: бесстыдница Машка перед уходом пожелала принять душ и всех об этом громогласно оповестила.

Никакой совести. И воспитания. Еще уверяла, что она интеллигентка. А сама… сама — чмо соломенноволосое!

Элечка пыталась представить, чем занят сейчас Петя, и ее очаровательное личико пылало от негодования. Ну что, что он делает? Машка в ванной, понятно, а он…

Ждет эту вульгарную девку под дверьми? Крутится перед зеркалом? Набивает бумажник деньгами, чтобы выполнять все капризы своей новой дамы?

Нечестно. Гадко. Просто… грязно!

В эти минуты Элечка буквально ненавидела весь мир. И Петю в том числе.

Ведь она так старалась очаровать его! Так тщательно одевалась сегодня к завтраку. Так обдуманно подбирала бижутерию и наносила макияж. И так понравилась себе!

Элечка сморгнула невольные слезы, вспомнив, как долго она утром вертелась перед зеркалом. И как прекрасно сидело на ней лучшее и самое дорогое платье. Ярко голубое, с блестками, из тонкой эластичной ткани. Оно облегало Элечку как вторая кожа. Она казалась себе такой… такой соблазнительной.

Это… это неправильно!

Наталья брезгливо морщилась. Она видела эту пару шлюшек как на ладони. И если первая возмущала Наталью своим откровенным бесстыдством, то вот вторая вызывала лишь презрительную жалость.

Наталья раздраженно рассматривала своих соседей по столу: пустые людишки! Суетятся, чего-то там желают, само собой — низменного, жалкого, вожделеют ненужного. Цепляются за жизнь жадно, пальчики липкие, лица плоские, глаза кукольные.

Насмотрелась она на таких во время работы, с кем только жизнь не сталкивала. Порой хотелось уйти, сейчас более денежную работу найти не проблема, но… Держала Наталью на «скорой» незримая другими власть над чужой жизнью и смертью.

Врачи менялись постоянно, Наталья оставалась самым опытным специалистом. Ее не любили, но уважали. Зато сама Наталья совершенно не уважала молоденьких мальчишек и девчонок с только что полученными дипломами в карманах.

Они не умели жить! И не понимали, что в их пациентах больше всего… дерьма, да-да, именно его, как ни смешно. И незачем страдать, когда кого-то не удавалось удержать в этом мире. Глупо.

Наталья относилась к смерти спокойно. К чужой смерти. С любопытством наблюдала за умирающими, но так и не смогла уловить момента, когда те уходили.

Вернее, не могла понять, что же они при этом чувствовали. И видели ли перед собой таинственное нечто или исчезали из мира, не отыскав для себя другого? А если так…

Наталья всегда отличалась практичностью. Ей хотелось именно здесь и сейчас жить лучше. Она бы давно уехала, Наталью несказанно раздражали старики с их причудами и маразмом, но…

Глупо не воспользоваться моментом. Софи пообещала матери подарок на память. А в этом доме тьма дорогих безделушек. Да и драгоценностей немало, Софи каждое утро меняет их.

И потом, мало ли…

У старухи нет родственников! Кто сказал, что она должна оставить все служанке? К тому же, у этой мерзкой грымзы Веры Антоновны не семь жизней, а всего лишь одна. Наталье ли не знать, насколько она хрупка, жизнь.

Удача, она выбирает сильнейших!

А у домработницы пониженное давление и язва желудка. Лицо серое, белки желтоватые, волосы сыпятся, вялость с утра слепому в глаза бросится. Сколько ей осталось? Ну…

Все под Богом ходим!

Наталья бросила взгляд на безмятежное Лелькино лицо и невольно сдвинула брови: отвратительная семейка. Приехали сюда чуть ли не в полном составе, еще и подругу притащили. И нахальную девчонку. И даже собаку. Откормленную словно поросенок.

Неужели Софи слепа?!

«Нужно дать понять, так, между делом, что ее просто используют, — озабоченно подумала Наталья. — Не хотелось бы, чтобы старуха разбрасывалась ценностями направо и налево. Подарки на память — надо же такое придумать!»

Наталья возмущенно поджала тонкие губы. Гости казались ей стервятниками, слетевшимися к телу несчастного умирающего. Наталья искренне презирала их. Как и саму Софью Ильиничну. А Веру Антоновну просто видеть не могла.

Оправдывая себя, Наталья думала: «Я почти родственница Борщевской. Брат моей прабабушки, если верить матери, когда-то был женат на сестре деда ее мужа. Правда, этот идиот загулял и оставил жену, но… Знает ли об этом Софи? Вернее, помнит ли? Если нет, почему бы не попытаться? Больные люди до смешного дорожат старыми связями, а уж родственными особенно. Мать сказала, она когда-то дружила с моей бабушкой, если еще и это добавить… К чему говорить ей о разводе?»

Электрон с любопытством рассматривал мрачную Тамару. Ему нравилось украдкой наблюдать за ней. Чем-то девчонка притягивала.

Забавная девица. Просто забавная.

Электрон ухмыльнулся и мысленно перебрал Тамарины странности и многочисленные грехи.

Перечень впечатлял.

Электрон с большим удовольствием просмотрел его еще раз. И даже пронумеровал.

Постоянно таскается с перекормленным и избалованным бультерьером и малолетней племянницей — раз. Разговаривает с ними на равных, что невероятно. Даже с собакой.

Читала в ночном вагоне танка, пусть и написанные старшей сестрой — два. Странно уже то, что Тамара вообще знает о них! Современные девицы ничего интеллектуальнее женских романов в руки не берут. И смотрят исключительно сериалы. Лучше — мексиканские.

Что там еще? Ах да — бегала по утреннему Питеру в неглиже — три. При этом держалась абсолютно естественно, ничуть не смущаясь и не кокетничая.

Едва не погибла в ванне. Это нужно суметь, погибнуть в горячей ароматизированной воде от короткого замыкания! — четыре.

Уничтожила ни свет ни заря полсотни пирожков, приготовленных заботливой Верой Антоновной на завтрак — пять. Само собой, врет, но взять на себя такой грех, как обжорство…

Она совершенно не похожа на других!

Потом, чуть позже, на десерт, наверное, снова объедалась в молочном кафе — шесть. Сколько она там блюд заказала? Семь? Восемь? И это уже не фикция. У малышки прекрасный аппетит и поведение балованного ребенка.

А мясорубка? А чужой чай?

Нет, надо же, уворовать стакан с чужим чаем! Украдкой выхлебать его, а затем едва не умереть на пороге его спальни. Почему именно там?!

Действительно забавно.

Электрон вспомнил, как едва вытащенная с того света Тамара цеплялась слабыми пальцами за его рубашку и читала танка, и крякнул: невероятная девица.

К тому же, от нее возмутительно пахнет медом!

И у нее нежные губы, самые упрямые на свете глаза, шелковистая кожа и прелестная ложбинка вдоль спины. Длинные ноги, узкие щиколотки…

Он с ума сошел!

Давай, еще вспомни, как она целуется!

Нет, не надо.

Электрон поспешно перевел взгляд на Лельку и расслабился: он в жизни не видел такого прелестного лица. В него нельзя влюбиться. Им можно лишь любоваться. Страшно подумать, что у этого ангельского создания есть муж. А ведь есть. Раз есть дочь. Миниатюрное подобие маменьки.

Странные у этой Лельки глаза. Все время меняют цвет. Сейчас прозрачные, почти серые, будто Лельки здесь нет, она далеко-далеко.

Интересно — где? Неужели она и сейчас обдумывает цепочку неприятных событий за последние дни?

«Похоже на то. Уж очень цепкие взгляды она бросает на Эльвиру и Наталью. Да и на меня посматривает — бррр…»

Электрон вызывающе улыбнулся Тамариной сестрице и с некоторой досадой подумал: «С чего я взял, что у нее серебристые глаза? Пронзительно-синие, вот какие. И зрачки — словно пистолетные дула. Неплохо. Ангел с кинжальной остроты взглядом…»

Вера Антоновна, неприязненно поглядывая на гостей, предложила десерт. Ее сухой, ломкий голос будто разбудил всех.

Электрон посмотрел на часы и изумленно воскликнул:

—Однако мы недурно сегодня чаевничаем! Уже одиннадцатый час!

Лелька кивнула и звонко сказала:

—Действительно, засиделись. Я после поезда и не заметила, как время прошло.

—Зато ваша подруга очень даже временем дорожит, — ядовито прошипела Элечка. — Ни секунды не потеряла. Не дала бедненькому Пете даже кашу доесть!

—Не страшно, он в ресторане что-нибудь перехватит,— ехидно заметила Наталья. — Или ты сама на него рассчитывала?

Элечка покраснела, ее нежно-голубые глаза мгновенно наполнились слезами. Она негодующе посмотрела на Наталью и воскликнула:

—Вовсе нет! Что это вы выдумываете, как не стыдно?

Наталья пожала плечами и пропела:

—А с чего мне стыдится? Я на него не вешалась!

Элечка всхлипнула и пулей вылетела из комнаты. Наталья покосилась на окно и с деланным равнодушием сказала вслед:

—Надо же — и дождь прекратился. Самое время — прогуляться по городу. А то все льет и льет…— И удовлетворенно улыбнулась, услышав, с каким грохотом захлопнулась дверь Элечкиной комнаты.

Тамара с Лелькой переглянулись. Электрон хмыкнул. Вера Антоновна пробормотала под нос что-то о нравах сегодняшней молодежи и никудышном воспитании. Софья Ильинична стала выбираться из-за стола.

Наталья передернула плечами и с вызовом произнесла:

—Я правду сказала!

—Правду! Да кому она нужна, такая правда? — буркнула Тамара.

Наталья покраснела. Ее нервное худое лицо неприятно сморщилось, тонкие брови запрыгали, небольшие темные глазки гневно вспыхнули.

Вера Антоновна бросила на хозяйку выразительный взгляд: вот они, гости! Только лишние неприятности и трата нервов.

Электрон, пытаясь избежать прямо-таки витающего в воздухе скандала, громко сказал:

—Леля, а ведь вы еще не знаете, сколько в этом старом доме сюрпризов!

Тамара благодарно посмотрела на него и поддержала:

—Сколько древностей!

Наталья сжала кулаки, но заметив, как оживилось лицо Софьи Ильиничны, с фальшивым энтузиазмом воскликнула:

—Не квартира — настоящий музей!

—В самом деле? — с любопытством спросила Лелька.

Софья Ильинична заулыбалась, села в кресло и кивнула:

—Это так. Не хотелось бы хвастаться…

—Не скромничайте, Софи,— мягко попеняла Наталья. Она обернулась к Лельке. — Тут в самом деле есть на что посмотреть. Фарфор, хрусталь, изумительная библиотека, тьма сувениров, привезенных из-за границы, подарки мужу Софи, — он, знаете ли, был известнейшим ученым,— тут Наталья всплеснула руками, — а картины?!

Лелька смотрела на нее с таким любопытством, что Наталья забыла о неприятном инциденте. Вскочила на ноги и восторженно взвизгнула:

—Вы же еще не знаете! Левитан! Понимаете, сам Левитан!

—Что — Левитан?

—Как что?!— поразилась чужому невежеству Наталья. И гордо, совсем как Динка вчера, сообщила: — Левитан когда-то дружил с дедушкой Софи. И лично подарил ему на память свои эскизы. — Наталья сложила руки на груди и благоговейно выдохнула: — Они здесь, представляете? Целых пять штук!

Лелькины глаза округлились, Тамара как-то не успела упомянуть о вечернем открытии. Чужой чай, непонятное то ли отравление, то ли внезапное падение давления — вытеснили из ее головы разговор в столовой.

Наталья, не спуская взгляда с потрясенного лица новой знакомой, почти подбежала к стене, ткнула в нее пальцем и торжественно сказала:

—Два из них как раз висят в этой комнате. Вот этот чудный осенний пейзаж и эскиз усадьбы э-э… кажется, Чехова!

Наталья замолчала, довольная реакцией Лельки: старшая сестра наглой Томки и подруга еще более наглой Машки смотрела на полотно известного художника с таким видом, будто приведение увидела. Впрочем…

Только теперь Наталья обратила внимание на реакцию остальных.

Тамара побледнела и привстала со стула, машинально взбивая на голове что-то несусветное, больше всего напоминающее чуб Ирокеза.

Электрон, писаный красавчик, впервые не показался Наталье самоуверенным выскочкой. Его лицо выглядело по-детски изумленным и даже обиженным.

Вера Антоновна смотрелась почти комично: она уронила вставную челюсть. Сидела на корточках и слепо пыталась нашарить ее. Глаза ее внезапно потеряли обычную блеклость и лихорадочно блестели.

А несчастная Софи откинулась на спинку кресла. Она хваталась за сердце и ловила посиневшими губами воздух, ей явно стало плохо.

Ошеломленная увиденным Наталья растерянно перевела взгляд на картину и дико закричала: пусто!

Прекрасный осенний пейзаж исчез, как и не было. Осталось лишь яркое пятно на потускневших от времени обоях. И абсолютно такой же свежий голубой прямоугольник светился на месте эскиза с Чеховской усадьбой.

ГЛАВА 11

Маша Епифанцева впервые в жизни знала, что она хочет. Причем не на уровне инстинктов или неясного томления, а абсолютно точно. Машино желание казалось ей самой весьма скромным: разоблачить преступника.

Но разоблачить самостоятельно! Без помощи Лельки и уж, конечно же, Томки, жалкой серой мышки. Не умеющей толком ничего. Даже затянуть в церковь единственного парня, пока не сбежавшего от нее.

Сколько лет Томка то мирится, то воюет с Лешкой Сазоновым? Два? Три? Четыре? А ведь нормальный мужик, при деле и капиталах, довольно симпатичный, чего только Томке нужно?

Точно — мышь серая!

Маша покосилась на Петра Ягудина, идущего рядом и почтительно поддерживающего ее под локоток, и криво усмехнулась: захоти она, этот рыжий теленок уже вечером стоял бы на коленях, предлагая руку, сердце и денежные накопления. Если они у него есть, понятно.

Веснушчатое лицо нового знакомого уважения Маше не внушало. Не хватало ему солидности, что ли. Основательности. Мужского начала. И подбородок у Ягудина слишком мягкий, как у юной девушки. Маша почему-то уверена: такой подбородок говорит о слабости характера и нехорошем двуличии.

Вот у Ваньки, мужа единственного, любимого и ненавистного, этой основательности хватало. И мужского начала тоже. С избытком. А подбородок будто топором вырубали. Хотя…

Маша снова покосилась на спутника и мысленно фыркнула: ее Ванька еще более рыжий, чем этот задохлик! И гораздо менее — это уже Маша признала неохотно — обаятельный. Брюхо у него… И росточек опять же… И глазки-кнопки… Правда — плечи!

Ванькины плечи и громадные кулаки Машу немного утешили, и она бодро обозвала своего благоверного «рыжим тараканом». Про себя, само собой.

Машины мысли снова вернулись к таинственным событиям этой недели. К трем — ТРЕМ!!! — несостоявшимся покушениям. И странным, каким-то дурацким случаям с китайской вазой и фарфоровой пастушкой.

Маша озадаченно сдвинула брови: почему-то именно они убедили Лельку в серьезности происходящего. И заставили поменять билеты.

Зимина странная. Маше в жизни не понять, как она мыслит. И почему практически всегда попадает в точку. Маше бы так!

В этот раз Лелька заявила — полка и мясорубка могли упасть случайно, в жизни все бывает. Но поведение собаки всегда естественно и легко объяснимо. И если Крыс не чувствовал себя виноватым, — да и Динка не имеет привычки лгать, ее никогда не наказывали — значит вазу они не роняли. Тогда почему домработница обвинила именно их?

И опять-таки, не скажи Томик о разбитой пастушке, о вазе можно было бы забыть.

«Но почему, почему?!»

«В конце концов, Вера Антоновна тоже человек, — неспешно рассуждала Лелька, — вазу могла задеть нечаянно, и так легко свалить свою вину на ребенка… Но Томик уверяет — она не подходила близко к полке. И никак не могла смахнуть статуэтку. Так что получается?»

Маша огорченно вздохнула. По ее мнению — ни черта не получалось. Подумаешь — две безделушки!

А вот Лелька мгновенно почуяла — дело нечисто. Кто-то пытается подставить ее сестру. Очернить перед хозяйкой.

Лелька тут же стала ломать голову над причиной. Нашла единственную — наследство. И обещанные подарки.

После второго телефонного разговора с Тамарой Лелька сделала еще более дикий вывод — среди гостей убийца. И следующее покушение может оказаться более удачным. Тамара же — случайная жертва. Настоящая — Вера Антоновна.

С чего Лелька это взяла, Маша искренне не понимала. Ведь если очернить пытались именно Томку, то почему убить — домработницу? Тут явная нестыковка, Лелька наверняка ошибается.

Или нет?

Маше страстно хотелось вычислить убийцу! Лично. Пусть — несостоявшегося. Пока.

Хотелось доказать Лельке, а больше себе, что она ничуть не глупее. И обладает этим… этой… как его там…

Тут Маша извинилась, вытащила заветный блокнотик и долго листала его в поисках нужного слова. А Петя стоял рядом и послушно ждал. И покорно держал крохотную Машину сумочку из крокодиловой кожи: Ваньке, таракану рыжему, пришлось все же на нее раскошелиться, как ни упирался и не пересчитывал истерично многочисленные сумки жены!

Маша лихорадочно просматривала страницы. Она отлично помнила, что записала как-то небрежно брошенное Лелькой словечко. В нем было все: шик, кастовая принадлежность, признак породы, о-о-о — аристократический шарм!

Маша могла поклясться чем угодно — ни одна из ее прежних подружек это слово не слышала. А уж чтобы произнести его…

Слабо им!

Наконец Маша нашла нужную страничку и благоговейно выдохнула: вот. Не одно, а целых два слова. «Интеллект» и «дедукция.»

Маша сунула драгоценный блокнот в сумочку, позволила Ягудину снова уцепиться за локоть и несколько раз повторила про себя сложные слова. И, забывшись, прошептала:

—Дедукция — это способность к анализу.

—Что ты сказала? — тут же повернулся к ней Петя.

Маша удивленно посмотрела на него, но из образа не вышла. Похлопала ресницами, надула губки и обиженно попеняла:

—Ты совсем меня не слушаешь!

—Да нет же…

—Нет —да! Не слушаешь!

И смешливо подумала, что только в русском языке возможны такие странные сочетания: «да нет» или «нет — да».

Когда-то давным-давно — хорошо, Ванька не знает, был в длительной командировке — Маша морочила голову одному немцу. Довольно весело проводила время, нужно признаться.

Ганс, ее немец, внешне оказался полной противоположностью Ваньке Епифанцеву. Высокий, тощий, сутулый, черноволосый, с большущими карими глазами и носом крючком.

Кто только сказал, что немцы обязательно белоголовые и голубоглазые? Не видел он Ганса Фишера!

Ганс очень неплохо знал русский язык. Охотно запоминал новые выражения, даже не совсем приличные. Но вот эти два — «да нет» и «нет — да», их Маша особенно любила — он так и не рискнул использовать.

Не понял смысла. И она, Маша, не смогла ничего объяснить Гансу. Хотя и честно старалась.

Они тогда просто поссорились. Маша обвинила его в тупости, а Ганс, отчаявшись, торжественно объявил, что русский народ — самый противоречивый народ в мире. Отсюда и эти невозможные сочетания.

Петиных путаных оправданий Маша слушать не стала. Чмокнула воздух у его щеки и кокетливо пообещала простить.

Он такой душка! Маше так нравятся его веснушки! Особенно вот эти, у носа. Это… это…

Маша зажмурилась, вытаскивая из бастовавшей памяти следующее «интеллигентское» словечко. На этот раз она нашла его довольно быстро. Радостно улыбнулась и выпалила:

—Та-ак эротично!

Петя крякнул от изумления: ничего подобного он о собственных веснушках не слышал.

Маша гордо подумала: «Ванька бы сказал — заводит. Или — потрясно. Или… Нет, не буду. Я, как интеллигентная девушка, и слов-то таких знать не должна.»

Нужно признать, решение стать интеллигентной девицей прилично осложняло Маше Епифанцевой жизнь. И если бы не редкостное упрямство, Маша давно бы на него наплевала.

Плюнуть и забыть мешали два фактора. Первый — новая подруга Ольга Зимина. Вернее, Лелька. Имени «Ольга» ее недавняя знакомая категорически не признавала.

Лелька оказалась живым олицетворением нехитрой Машиной мечты. Нежная, непредсказуемая, образованная, с богатейшим словарным запасом и неуемной фантазией, воспринимающая жизнь как интересную игру…

Мужчины терялись рядом с ней, самые грубые вдруг пытались вести себя по джентельменски — порой они слова-то этого не знали — вот только Лелька их не замечала. ДЕЙСТВИТЕЛЬНО не замечала.

О-о-о, если бы Маша могла хотя бы приблизиться к своему идеалу!

Машины губы дрогнули в едва заметной улыбке: Ванька, таракан рыжий, у нее бы по струнке ходил. Кофе в постель подавал бы. К ручке бы Машиной прикладывался. И лепетал бы робко: «Я не помешаю?» Или — «Машенька, не желаешь ли…» «Не разрешишь ли…» «Я таю от твоего взгляда…» «Я умру, если ты не…»

Забыл бы наконец свое мещанское «Машуня». И перестал бы распоряжаться ею, как рабыней. Ревновать, драться и орать непристойности.

Может, даже похудел бы? Снял бы дурацкие золотые коронки? Отучился бы сплевывать сквозь зубы? Перешел бы с плебейской водки на благородный коньяк?

Второй фактор — столь любимые Машей женские романы.

В них княгини, графини, баронессы, виконтессы, просто дамы и незамужние барышни потрясали бедную Машу своей утонченностью. Манерами, деликатностью, оторванностью от жизни наконец.

А как они говорили?! Нет, изъяснялись!

Маше никогда так не научиться.

Впрочем, она старалась. Зубрила наизусть длиннющие выражения, от которых у Ваньки, таракана рыжего, глазки ползли к переносице и перехватывало дыхание. А старые подруги бледнели от зависти и глупо шевелили губами, не в силах запомнить.

Да Маша может и сейчас… Запросто!

Кстати, заодно и проверит, как действует на мужчин по-настоящему интеллигентная речь. И аристократические манеры.

Маша покосилась на своего спутника и приняла «нужную» осанку. Именно так в любимых книгах обучали держаться благородных девиц. Выпрямила спину, развернула плечи, задрала подбородок, опустила ресницы и старательно засеменила.

Сейчас Маша вытрясет из рыжего задохлика всю правду! Он у нее и понять не успеет, на каком свете, как расколется.

Ишь, оцепенел, кролик ушастый. Глазками замерцал, копытцами забил, ну, погоди…

Маша жеманно облизнула пухлые губки, сделала шаг еще мельче — теперь они с Ягудиным вообще едва двигались — и ласково пропела:

—Петенька, друг сердешный, вы не расскажете мне, что происходит?

«Друг сердешный» сбился с шага и едва не упустил круглый Машенькин локоток. Поспешно извинился и косноязычно пообещал ответить на все вопросы.

Маша недовольно сдвинула тонкие брови. Она считала, что время задавать вопросы еще не пришло. Вот позже, когда этот слабовольный тип запутается в показаниях — другое дело.

Маша укоризненно сказала:

—Вы меня неправильно поняли. Я хочу услышать э-э… вашу трактовку событий!

Слегка вздернутый Машин носик непроизвольно задрался выше, так понравилась ей последняя фраза. Маша даже пожалела, что ее не слышит Лелька. Или хотя бы Ванька. То-то запрыгал бы, таракан рыжий!

Пока запрыгал не Ванька, муж единственный, а ее хилый спутник. Запнулся на ровном месте и едва не упал. Видимо, тоже не часто слышал такую изысканную речь.

Маша покосилась на него более милостиво и перевела:

—Я имею в виду эту неделю в доме Борщевской. И ряд неприятностей, случившийся э-э… с Тамарой.

Маша мысленно поздравила себя. Она едва по инерции не назвала Томку «серой мышью»! Дурная привычка, от которой нужно срочно избавляться. Лелька, например, никогда не позволит себе унизить другого. Это… это не…

Маша так и не смогла подобрать нужного слова, хотя оно и вертелось где-то рядом, на краю сознания. Помрачнела и уже совсем не ласково посмотрела на спутника.

Петя откашлялся и пробормотал:

—Да, вашей подруге не слишком повезло…

—Она не моя подруга! — оскорблено воскликнула Маша. — Моя подруга — Лелька. А Тамара — просто ее младшая сестра.

—Да-да, я так и понял.

—Вот и рассказывайте!

—Но…

—Без «но»!

Петя тяжело вздохнул. Маша ободряюще улыбнулась. Ягудин нерешительно начал:

—Понимаете, в ванной Софи раньше была прикреплена полка. На ней стояла лампа, обычная, настольная. Очень удобно, кстати, для тех, кто любит почитать, лежа в воде. Вот Тамаре и захотелось…

Петя замялся. Маша потянула его к ближайшему скверу. Там стояли скамейки.

Не вести же ей расследование на ходу!

Села Маша так, чтобы Петя обязательно заметил, какие у нее длинные и стройные ножки. И одобрительно кивнула, когда взгляд Ягудина послушно приклеился к ее коленям. Не зря она выбрала короткую шелковую юбочку!

Маша одобряла здоровые инстинкты. У мужчин, само собой. Они облегчали ей жизнь.

Однако новый знакомый слишком увлекся. Его уши снова запылали, а редкие волосы на висках повлажнели от внезапно выступившего пота. Маше пришлось осторожно похлопать его по руке и поторопить:

—Так что же Тамаре захотелось?

Петя гулко сглотнул, с трудом поднял глаза на Машино лицо и продолжил:

—Захотелось принять ванну. С книжкой. Даже… даже с тремя!

Последнее сообщение неожиданно заинтересовало Машу. Она с любопытством спросила:

—И какие книги она потащила с собой? Конечно, женские романы?

Ягудин растерянно заморгал. Маша хмыкнула: сейчас он еще больше походил на кролика. Короткие рыжие ресницы, голубые глазки, торчащие уши и крупные зубы.

—П-почему — женские романы?

—А что же?

—Ну… Я все не помню, если честно. Но я потом помогал просушить…

—Ах, Петенька, вы испытываете мое терпение!

«Петенька» покраснел. Маша с досадой бросила:

—Вы, право, слишком медлительны!

Она мысленно поаплодировала себе: до сих пор не вышла из образа.

Петя виновато сказал:

—Я просто пытаюсь вспомнить. Это ведь давно случилось…

—Давно?!

—Относительно.

Удивительные Машины глаза потемнели, и Петя невольно восхитился: такого пронзительного зеленого цвета он не видел даже в природе. Разве что первая трава сразу после дождя примерно такого оттенка. Или мягкие иглы лиственницы ранней весной.

Ягудин помотал головой — ну и бред — и поспешно воскликнул:

—Одна из книг — «Мастер и Маргарита»!

«Ага,— удовлетворенно подумала Маша,— все-таки женский роман. Про Маргариту. Надо бы самой найти и прочесть. Так и знала, что Томка ими увлекается.»

—Вторая, кажется, стихи Цветаевой, если я ничего не путаю. А третья… Что-то из классики. Гоголь, может быть. Или Чехов?

Стихи неведомой Цветаевой вкупе с классикой заставили Машу раздраженно поморщиться: эта мышь серая, оказывается, не так уж проста! Что ж до сих пор не замужем?

Ягудин пожал плечами.

—Не знаю толком, что там произошло. Наверное, полочка давно держалась на честном слове. Во всяком случае, трех книг она не выдержала. Упала в воду. Вместе с лампой. И книгами.

Маша ахнула. Петя осторожно дотронулся до Машиных пальцев.

—Тамаре очень повезло. Она не успела залезть в ванну. Поэтому отделалась легким испугом. Как и мы все.

—Все — это кто?

—Все — это все. Включая ребенка и собаку. Мы подбежали к ванной, когда выключился свет.

—А почему именно к ванной? Вы что, знали куда бежать?

Маша смотрела удивленно. Петя задумался. Потом неуверенно сказал:

—Не помню. Вроде бы — собака там лаяла. Или сама Тамара кричала? Да, думаю, так и было.

—А-а-а… Тогда понятно. А с чего вы решили, что полка плохо держалась?

—Но ведь она упала. Да и кому следить за всем? Двум старухам? Полке сто лет в обед…

—Ясно. А дальше что?

—Дальше?

—Разве с Тамарой больше ничего странного не случалось?

Петя внимательно посмотрел на Машу. Слишком внимательно, на ее взгляд. Даже на кролика стал меньше походить.

Маша тут же обольстительно улыбнулась, закинула ногу на ногу и прибавила томности во взор. И даже придвинулась чуть ближе к собеседнику, почти касаясь его бедром.

Ягудин вздрогнул и пробормотал:

—Вы имеете в виду случай с пирожками?

—Скорее с мясорубкой.

—С мясорубкой?

Петя смотрел непонимающе. Даже задышал ровнее, будто их бедра уже не соприкасались.

Маша мгновенно разозлилась: ну и артист! Или замешан в этом странном деле по самые уши, или действительно не при чем. Вот только как угадать что верно?

—Разве там не было мясорубки? — наивно удивилась Маша.

Петя задумался. Потом буркнул:

—При чем тут она? Девчонка съела пирожки, полсотни, это я прекрасно помню. Кстати, нам-то пришлось потом давиться овсянкой! — Петя хмыкнул. — А мясорубка… Да там такое на кухне творилось!

—Что там творилось?

—Все вверх дном. Как Мамай прошел. Так что может и валялась где мясорубка, я меж поваленными стульями не заметил.

«Интересно, кто такой Мамай? Нет, не буду спрашивать. Я же сейчас интеллигентная девушка, начитанная и образованная, сама должна все знать…»

Маша не представляла, что и думать. Поведение Петра Ягудина казалось ей очень подозрительным.

Не заметить мясорубки!

Естественно, если он своими руками ее на шкаф пристроил, удобнее сделать вид, что и вовсе о ней не знал. Мало ли, что там, на полу, валялось?

Иезуит!

Петино лицо перестало напоминать Маше кроличью маску. Хотя рыжие ресницы, голубые глазки, мясистые уши и безвольный подбородок остались на месте.

Почему-то вдруг пришло в голову: это, скорее, приметы крысы. Хитрой крысы.

Ничего, она, Маша, похитрее будет!

Маша положила ладонь на Петину тощую коленку, взволнованно похлопала ресницами и выдохнула:

—Петенька, вы мне нравитесь!

Ягудин глупо приоткрыл рот и почему-то побледнел. Веснушки запылали ярче, только они и выделялись сейчас на Петином лице.

Маша ухватилась за чужую коленку покрепче и удивилась ее угловатости. Нежно улыбнулась своей жертве и пролепетала:

—Я знаю, даме не положено первой открывать свои чувства. Но я… Я так устала!

Теперь захлопал ресницами Петя. Его потрясенному лицу наконец вернулись краски. Правда, пока больше преобладали багровые тона.

Маша поерзала на скамейке и прижалась к Ягудину теснее. Петя обмяк. Маша всхлипнула:

—Мой муж… Он… он совершенно чужой мне! Грубый, приземленный человек. Он… он думает, что купил меня, понимаете, Петенька?

«Петенька» не понимал, но закивал усиленно. Машино поведение смущало его. Петя не представлял, что делать. То ли обнять рыдающую девушку, утешить ее, успокоить хоть немного, то ли…

Петя не смел! И злился на себя. Ведь Маша так ясно и недвусмысленно намекала, что одинока и ищет друга.

Нет, он идиот! Такая красивая девчонка сама падает в руки!

Маша подняла залитое слезами лицо, и Петя едва не зажмурился, до того оно казалось красивым.

—Я мечтаю уйти от него,— прошептала Маша. — Только мне некуда. И не к кому. Вы первый, кому я смогла бы довериться. Или я ошибаюсь? Петенька, не молчите, мне так трудно…

Петя попытался что-то сказать, но Маша торопливо воскликнула:

—Нет, молчите-молчите! Я боюсь!

Она горько зарыдала, потихоньку перенося на светлую рубашку Ягудина свою косметику. Слушала как быстро, неровно бьется чужое сердце и победно думала: «Попался, крыска несчастная! Ты у меня сейчас все-все выложишь. Соображение-то наверняка потерял. Пусть — на некоторое время…»

Петина рубашка под Машиной щекой промокала все больше. Его дрожащая рука нежно поглаживала Машу по голове.

Ягудин что-то невнятно бормотал. Маша плохо понимала его. Кажется, он обещал ей защиту от мужа и собственную дружескую поддержку. Нес что-то несусветное о скором богатстве. Мол, года через два-три он станет вполне обеспеченным человеком и тогда… Если она, Машенька, потерпит… Он будет ее на руках носить!

Маша насторожилась: не Борщевской ли денежки рыжая крыска имеет в виду? Но тут же вспомнила: Лелька говорила — несчастная старушка и года не протянет. У нее совсем никудышное сердце. Два-три года — это много, значит речь о другом. Может, и не о наследстве вовсе, а о бизнесе, сейчас все мужики на нем свихнулись, а она как-то отвлеклась, не вслушивалась толком в этот бред…

Маша ладошками размазала по лицу слезы и прерывисто извинилась за свое непростительное поведение. Она, замужняя женщина, не имела права так безобразно себя вести. И выносить на люди свои проблемы.

Ах, как ей тяжело! И все-таки она обязана молча нести свой крест. И уж никак не жаловаться на мужа. Какой бы он не был.

Боже, она сама, сама во всем виновата! Она и ее наивность. Разве можно верить всему, что обещает влюбленный мужчина?!

Маша уничтожала Петиным носовым платком следы недавней истерики и нежно лепетала о своей благодарности. И его благородстве. Он не воспользовался ее слабостью!

А вот как раз об этом Петя Ягудин искренне сожалел. Хотя и не очень-то представлял, как можно ею воспользоваться в самом центре огромного города, на людной улице.

Или Маша имела в виду гостиницы? Их тут полно, вон через дорогу торчит какая-то…

Нет, он точно болван!

Маша вернула Ягудину мокрый, довольно грязный носовой платок и застенчиво сказала:

—Давайте лучше продолжим о Тамаре.

—Давайте,— с готовностью кивнул Петр.

—Вот о ее обмороке вы что можете сказать?

—Ничего.

—Как – ничего?

—Так. Я слышал, что у нее пониженное давление, вот и все.

—Да с чего?!

—Я не врач. Но думаю, в жизни всякое случается. Наташа…

—Что — Наташа?

—Ну… она сказала — Тамара могла по ошибке выпить не те таблетки.

—Как это — по ошибке?

—Например, хотела выпить на ночь снотворное.

Маша смотрела недоверчиво. Петя пожал плечами и признал:

—Само собой, это не факт. Давление могло просто измениться из-за погоды. У моей матери так часто бывает. Головные боли и все такое… А вчера вечером как раз была гроза.

—А-а-а…

Маша вскочила, одернула юбку и сокрушенно покачала головой: помялась! Разгладила ее руками и в упор посмотрела на Петра.

—Да, а что за странная история с китайской вазой и фарфоровой пастушкой?

Петины глаза вдруг стали трезвыми, неприятно острыми, а лицо холодным, будто и не он только что пускал тут слюни, рассматривая Машины ножки. Он тоже встал и посмотрел на часы.

Маша вызывающе сказала:

—Тамара уверяет, что и близко не подходила к полке с безделушками!

—Да? Вполне может быть,— равнодушно пробормотал Петя.

Мысли его, как показалось Маше, были сейчас далеко. Петя озабоченно добавил:

—Нам, Машенька, пора. Софи просила не опаздывать к обеду. В этом доме традиции, их нужно уважать, все-таки человек старый, больной, сами понимаете…

Маша раздраженно фыркнула: ловко этот скользкий тип уходит от ответа. Не на такую напал!

И она упрямо спросила:

—Так что там случилось с пастушкой?

Петя рассмеялся и весело бросил:

—Вы очаровательны!

—И все же?

—Машенька, но откуда же мне знать? Я пришел в комнату много позже, когда фигурка разбилась, кстати, не вижу в этом особой трагедии…

—А что случилось с вазой?

—Клянусь, не знаю. Наверное, малышка задела во время игры. Меня при этом не было. Кажется, лишь Вера Антоновна видела. Остальные еще не выходили из-за стола.

Маша мрачно молчала, пытаясь сообразить, что именно не устраивает ее в ответах Ягудина.

Непонятно. Ведь не увиливал, говорил спокойно, а что иногда смотрел раздраженно, так ясно — не о том мечтал, когда с ней гулять отправлялся. И Маша его совсем запутала. То едва ли не влюбленной прикидывалась, у бедняги мозги плыли, а то внезапно слишком трезвые вопросы задавать начинала.

Может, она вообще зря к нему привязалась, и этот жалкий кроликообразный не при чем?

Маша украдкой косилась на нового знакомого, но не могла разглядеть в его простенькой веснушчатой физиономии ничего злокозненного. Само собой, кроме рыжих волос!

Маша с недавних пор не доверяла рыжим. Муж единственный приучил, что поделаешь. Ваньке доверься, пожалуй…

Маша горестно запыхтела, она не знала на чем остановиться. Временами что-то в Ягудине смущало ее. Казалось, они оба на сцене. Весьма талантливо ведут свои партии. И каждый восхищается своей игрой, а партнера принимает за дурака.

Уж она-то точно!

А рыжий?

Да нет, она все выдумала!

Петя по-прежнему поддерживал Машу под локоток, и рука его становилась жестче, когда они переходили дорогу.

Маша в тяжком сомнении морщила лоб: проклятая дедукция! Само-то слово она наконец запомнила, но вот способность к анализу…

Есть ли она у нее?

Невский проспект казался уставшей Маше бесконечным, а собственный интеллект пугающе низким, что обижало до слез. Маша Епифанцева не любила сомневаться в себе.

Так что, увидев впереди дом Софьи Ильиничны, она почти полностью реабилитировала Ягудина.

Почему нет?

Рыжий и ушастый, кажется, искренне считал — полка упала сама. Просто расшаталась от времени. И про мясорубку этот задохлик знать не знал, не обратил на нее внимания, что естественно — свалка.

Маша хмыкнула: только про пирожки и болтал! Неужто их Томка, действительно слопала — все пятьдесят! — а потом свалила на Динку?

Ну сильна!

И Маша твердо решила заняться вторым парнем. Смуглым. Уж он-то поинтереснее рыжего. Смуглый, зеленоглазый и… опасный!

ГЛАВА 12

Дверь открыла не Вера Антоновна и не кто-нибудь из взрослых, а маленькая Динка. И ее хорошенькая мордашка вдруг показалась Маше непривычно серьезной. Даже мрачной.

Маша побледнела: неужели…

Нет! Не может быть!

Она оттолкнула Ягудина — он почему-то не особенно удивился такой странной замене — и прошептала:

—Что случилось?

Если честно, Маша боялась услышать ответ. Она была почти уверена: неведомый убийца наконец-то сделал свое черное дело. Пока Маша как дурочка пыталась раскрутить этого жалкого типа — вот уж кто точно ни на что серьезное не способен, где только раньше находились ее глаза?! — душегуб времени даром не терял.

Боже ж ты мой, кто жертва?

Машу покачнуло, она едва успела ухватиться за косяк: Томка?! Или… или все же Вера Антоновна? Раз не она открыла дверь, а тетка ответственная, своими обязанностями вряд ли манкирует…

Последняя мысль принесла облегчение. Маша, оправдывая себя, виновато подумала: «Она уже старая, а глупая Томка еще и раза замуж не сбегала…»

Маша вскрикнула, когда Петр сочувственно спросил в спину:

—Каблук подвернулся?

И прошипела, буквально ненавидя себя за неконтролируемый страх:

—Точно. Каблук.

Переступила порог и ужаснулась: тишина в огромной квартире прямо-таки могильная. Ни звука. Даже вода на кухне не капала. И холодильника не слышно. Хотя да, эти новые холодильники сейчас не шумят.

Кто же, кто?!

С другой стороны, почему нет милиции? Здесь должны суетиться, снимать показания, отпечатки пальцев и все такое… Правда, если смерть сочли естественной…

Маша изо всех сил встряхнула Динку за плечи и процедила сквозь зубы:

—Что случилось, а?

Петя протиснулся мимо и с улыбкой бросил:

—А что могло случиться? За четыре с небольшим часа? — Он подмигнул девочке. — Разве только Дина нарисовала еще одну картинку. Или парочку наклеила на картон. Кстати, милая барышня, вы не весь клей перенесли на себя и стол?

Динка его шутке не улыбнулась, что заставило впечатлительную Машу схватиться за сердце: она права — убийство. Ведь обычно Лелькина дочь вставала с улыбкой и засыпала с ней. А тут за десять минут ни разу не хихикнула!

Динка положила протянутый Петром зонт на столик и серьезно сказала:

—Нет. Я все сделала, как ты показывал. — И неохотно признала: — Только у тебя лучше получилось.

—Я рад.

—Да что получилось-то?! — прорыдала Маша, почти похоронившая к этому моменту и Тамару, и несчастную Веру Антоновну.

Динка с Петей обернулись к ней и хором удивились:

—Как что — картины.

—Какие картины?!

—Динины.

—Мои!

—При чем тут Динкины картины?! Я с вами с ума сойду!

Динка с Петром переглянулись, и девочка важно сказала:

—Петя утром учил меня клеить. Акварели на картон. У него очень красиво получалось. И аккуратно.

—Но зачем?!

—Как — зачем? — возмущенно уставилась на Машу девочка.— Чтобы подарить Софи!

Маша сбросила босоножки и равнодушно проследила, как дорогая модельная обувь разлетелась в разные стороны. Потом топнула босой ногой и простонала:

—Что вы несете? Каким таким утром? Мы с самого утра с Петей ушли! Или это было вчера?

—Сегодня,— успокоила Динка. И ткнула в Машу пальцем. — Когда ты в ванной была. — Она обвиняюще воскликнула: — Ты очень долго моешься!

Маша сообразила — вопросы нужно задавать прямо. Иначе она до вечера будет выслушивать всякую ерунду насчет Динкиных акварелей, ее любимого кота, зубастой сардельки на лапках — кстати, где Крыс? Обычно он несется на звонок впереди всех, а уж лает так, будто за дверьми вся российская мафия в полном составе пришла просить на чай!

А может, это его кокнули? Ну, по ошибке? Или храбрый Крыс сам принял смерть, защищая любимую хозяйку? Прикрыл ее от ножа, допустим, Маша где-то о таком читала…

Пройти в квартиру Маша почему-то боялась. Расспрашивать Динку казалось много безопаснее, чем кого-нибудь из взрослых.

Маша сморгнула слезы: по крайней мере, состояние неопределенности продлится подольше. И дуреха Томка пока жива, ведь роковых слов не произнесено.

Маша прислушалась к гулкой тишине и поняла: тянуть дальше нельзя. Иначе она просто свихнется!

Она подтащила Динку поближе и быстрой скороговоркой спросила:

—Кто умер?

—Не знаю, — изумленно протянула Динка.— А что, кто-то умер?

—Да что с вами, Машенька? — обеспокоено воскликнул Ягудин.

—Ни-че-го,— по слогам продекламировала Маша. И отчеканила: — Просто я хочу знать, почему в доме такая мертвая тишина, и почему дверь нам открыла не Вера Антоновна, а Динка!

Петя сочувственно улыбнулся. Только что не покрутил пальцем у виска. Маша швырнула любимую сумочку на пол и рявкнула:

—Что здесь случилось? Ведь что-то случилось?!

Петя пожал плечами, явно прикидывая — отправлять Машу в больницу прямо сейчас или немного подождать.

Видимо, решил ждать. Потому что вздохнул, поднял Машину сумочку и аккуратно пристроил на столик.

Динка пожевала кончик пепельной косички и печально сказала:

—Ничего не случилось. Только картины пропали.

—О Боже, — выдохнула Маша, падая на стул. — И все живы?!

Динка непонимающе посмотрела на нее и пояснила как маленькой:

—Все живы. Но пропали две картины из гостиной. Две. Их писал Левитан. Исаак. И подарил деду Софи. Давно. А теперь их нет. Совсем.

—Как нет? — прошептал Петя, падая на стул.

—Не знаю,— Динка махнула рукой куда-то в коридор.— Софи стало плохо, и она в постели. Болеет. У нее, знаешь, сердце плохое. Вера Антоновна за ней ухаживает.

—А… а Лелька где, мама твоя, то есть? — с нескрываемым облегчением поинтересовалась Маша: картины, пусть даже Левитана — такой пустяк!

—И остальные — Тамара, Наташа, Эля? — Петя торопливо переобувался.

—Еще скажи — Крыс! — фыркнула, быстро приходящая в себя Маша.

«Господи, обычная кража! Вместо убийства. Мелочь! Хорошенько подумать, перебрать подозреваемых — и дело в шляпе. Кстати, меня и ушастика можно сразу исключить, нас дома не было. Томку, мышь серую, пожалуй, тоже. Слабо ей Левитана свистнуть! Лелька могла бы при желании грабануть и Русский музей, но она слишком благородна — еще минус один подозреваемый. Остается всего ничего — Смуглый, девка в кудряшках и Прилизанная с инквизиторским взглядом. Да, и Вера Антоновна! Кто сказал, что это ископаемое вне подозрений? Ей денежки на новую вставную челюсть вовсе не помешают…»

Пока Маша радовалась малому количеству подозреваемых, а Петя прыгал на одной ноге в погоне за ускользающим шлепанцем, Динка по-солдатски четко отчиталась:

—Мама с Томиком у нас комнате. Они в шоке, так Томик сказала. Крыс под кроватью, его наказали, он чужой тапочек погрыз. Вера Антоновна сильно кричала и называла его «убоищем». Крыс теперь на нее рычит. Как увидит, так и рычит. Эля у себя. Она плачет. И красится. Плачет и красится.

—Красится и плачет,— пробормотал Петя.

—Ага,— простодушно подтвердила Динка. Подумала и добавила: —А Наташа где, не знаю. Она то у Софи, то у себя, а то в аптеку бегает за лекарством.

Динка помолчала и шепотом сообщила:

—Она Софи уколы делала!

Маша вспомнила холодные рыбьи глаза соседки по столу, и ее передернуло. Она в жизни бы не подпустила к себе эту особу со шприцом!

Впрочем, куда больше Машу взволновало, что Наталья свободно выходила из дома. Якобы в аптеку. Ведь она запросто могла по дороге куда-нибудь заскочить — на ту же почту, например. И припрятать или отправить бандеролью украденные картины. Ищи потом ветра в поле!

Да, а почему Динка не вспомнила о Смуглом? Как там его? Забавное такое имечко… С физикой связано.

Черт, никогда она толком физики не знала!

Маша поморщилась и осторожно спросила:

—А где… Томкин приятель? Ну…

—Знаю-знаю — смуглый, зеленоглазый и красивый! — бойко помогла ей Динка.

Петя закашлял. Маша фыркнула и с ехидством поинтересовалась:

—Это Томка его так характеризовала?

—Вовсе нет,— оскорбилась за тетку Динка.—Элечка.

—Да, а Томка с ней, конечно, не согласилась?

Динка подумала и сказала:

—Томик не слышала. Это мы с Элечкой обсуждали, кому из нас кто нравится.

Петю стал мучить новый приступ кашля, и он поспешно отвернулся. Маша согнала с лица нечаянную улыбку. Динка раздраженно воскликнула:

—Томик, она такая, своего счастья не понимает!

—Это… как?

Динка присела на краешек низкого стола и пояснила, загибая пальцы:

—Лешу никак признать не хочет, все ссорится с ним и ссорится — раз. И Электрона гонит, а он тоже хороший — два. Красивый к тому же. Элечка сказала — доперебирается, дура несчастная — это она про Томика так — и останется старой девой!

Маша хрюкнула. Петр застонал, он больше не мог смеяться. Динка грустно пожаловалась:

—А Томик мне по затылку дала! И сказала, что старой девой уже не останется, мол, поезд ушел. Маш, а куда он ушел, а?

Маша посидела с открытым ртом, не умея объясниться с продвинутым ребенком и радуясь, что своего такого шустрого пока нет. Затем почесала затылок и протянула:

—Это она про крымский. Якобы ее отпуск идет и идет, а она до сих пор в Питере, а не в Керчи любимой, с мамочкой и папочкой.

—Да-а? А если бы Томик уехала в Керчь, она бы осталась старой девой?

—Несомненно,— простонал Петр.— Климат, детка, в Крыму такой, понимаешь?

—Ага,— мрачно буркнула Маша. — Сунешься к морю, и с концами. С девичеством не расстаться. В этом Крыму, Динка, старых дев как песка, ты запомни.

Динка, мечтающая поехать к бабушке с дедушкой в Керчь, сморщила лоб. Раздумывала о своих перспективах остаться в старых девах. Вот только навеки или как?

Через пару минут Динка решила, что бабушкины блинчики и теплое море важнее, и смирилась. Улыбнулась и, вспомнив последний вопрос, радостно сказала:

—А Элик картины ищет!

Маша с Петром почти подпрыгнули и одновременно воскликнули:

—Где?!

—Здесь.

—Да как он смеет рыться в чужих вещах?!— рявкнул покрасневший от гнева Петя.

—У него что, есть санкция на обыск?!— вторила ему возмущенная Маша.

Машу Епифанцеву трясло от злости: вдруг Смуглый раньше нее вычислит воришку?!

Это нечестно! Она почти догадалась, кто украл. Наташка, вот кто! Глиста в корсете наверняка уже вынесла картины из квартиры, ведь остальные еще не выходили из дома. Не считая их с Петром. Но они вне игры.

Во-первых, про себя-то Маша четко знала: она ничего не брала. Во-вторых, рыжий из семейства кроличьих от нее и на шаг не отходил. Даже в туалет не отлучался.

Так что сто процентов — это Наташка! Ведь пригласи Софья Ильинична милицию — кстати, а почему ее до сих пор не пригласили, Левитан же музейная редкость?! — этюды бы наверняка нашли. Не сумасшедший же воришка? Спрятать картины в доме просто невозможно!

Подумав, Маша пришла к выводу, что Софи решила смириться с потерей драгоценных этюдов. Тем более, что все равно они ушли бы к кому-то из присутствующих. Пусть немного позже. Скорее всего, Софи не хочет оскорблять расследованием память своих подруг. Ведь родная кровь.

—Где сейчас этот доморощенный сыщик? — прошипела Маша, внезапно успокаиваясь.

До нее медленно, но дошло: если Наталья вынесла картины, Смуглому их никогда не найти, пусть хоть плинтуса здесь отдирает. И Маше мешать ему никак не следует.

Наоборот, нужно поощрить. Подсказать где искать. Пожелать успеха, чтоб не сомневался в своей дурацкой версии и не путался под ногами.

А Маша тем временем… Проследит за Натальей! Выяснит ее связи! Узнает, в какую аптеку она ходила. Расспросит осторожно продавщиц. Посмотрит, что за дома рядом.

Может, тут Наташины знакомые живут? Наверняка Софи о них что-то знает. Или дурочка в цацках. Или Рыжий. А Томка?!

Как здорово, что Маша здесь!

* * *

К сестрам Маша не пошла. Решила для начала проведать Электрона. Раз уж он сейчас, по словам Динки, работал в гостиной. Следовало подбодрить Смуглого: пусть роет носом землю!

Маша внимательно осмотрела себя в зеркало и, поразмыслив, стерла помаду. Чем-то этот Смуглый напоминал Лешку Сазонова. И Лелькиного мужа Серегу. А их отношение к косметике кардинально отличалось от Ванькиного.

Маша фыркнула: это ее любимому муженьку чем больше, тем лучше. Губы — так чтобы за километр в глаза бросались, и — «не экономь помаду, не экономь, не нищая!» И духи французские, чтоб не жалела — пусть пахнет на пару-тройку улиц. Он, Ванька, бабок на свою законную жену не жалеет!

А Смуглый совсем другой, Маша кожей чувствовала. Не лучше Ваньки, нет. Просто другой.

Маша убрала излишки румян, немножко подкрасила ресницы и улыбнулась собственному отражению — красавица! Глаза как изумруды, ни у кого таких зеленых Маша не видела. Ванька, муж любимый, до сих пор цепенеет, когда она злится. Или смеется.

Маша гибко выгнулась и привычно восхитилась своей изумительной фигурой. Расстегнула пару верхних пуговок на блузке, устроила кулон в ложбинке между грудей и, подумав, распустила волосы по плечам.

Неплохо-неплохо!

Интересно, этот Смуглый свободен?

«Тьфу ты, пропасть, мне-то что?! Я — интеллигентная, замужняя дама. Замужняя, да! Иду… иду на дело. И только!»

Маша приостановилась у Петиных дверей и прислушалась. Ничего не услышала и пожала плечами: кролик рыжий рванул туда с такой скоростью, будто подозревал, что его ограбили. Маша думала — вот-вот побежит выяснять со Смуглым отношения.

Однако не пошел. Значит, в его комнате Смуглый еще не шарил. Или решил так же как и Маша — Петька не при чем.

Маша замерла посреди коридора: вот это да! А если воришка как раз этим и воспользовался? Мол, Петька вне подозрений, в его спальне искать не станут, ну и…

А что, неплохая идея! Нужно обязательно осмотреться там. Ну, попозже. Имеет же Маша право напроситься к рыжему в гости? Осчастливить, так сказать, задохлика. Будет тому что вспомнить под старость — ха!

Что Маша ожидала увидеть в гостиной, она и сама не знала. Наверное, полный кавардак. Именно так она представляла обыски по фильмам. И книгам.

Завалы на полу, и мрачного Смуглого, потрошившего очередную книжную полку. Или бельевой шкаф.

Поэтому Маша разочарованно присвистнула, застав гостиную в идеальном порядке. И Смуглого, задумчиво смотревшего в окно.

Что он там высматривает?

На всякий случай Маша подошла и тоже постояла рядом. Низкое небо, влажный асфальт, бегущие одна за другой машины, звенящий трамвай ее ничуть не впечатлили.

Хоть бы солнце выглянуло, что ли!

Ладно, дождя нет.

Маша тоскливо вздохнула: тошнит уже от дождя. Неделю сверху сыпется и сыпется, что в Череповце, что в Питере — тоска. Лето называется!

Смотреть на пасмурный Петербург было скучно, и Маша грубовато подтолкнула Смуглого под локоть. А когда он обернулся, буркнула:

—Динка сказала — ты делом занят.

Смуглый улыбнулся, и Маша раздраженно отметила, что глаза у него ничуть не менее зеленые, чем у нее самой. И дура Томка, если этого не видит. Она-то не замужем, чего зевать? Такой парень пропадает…

Смуглый молчал. Маша подошла к стене, посмотрела на яркие голубые прямоугольники — жаль, она так и не видела картин! — и спросила:

—Ты всю квартиру осмотрел?

—Ты о чем?

—Да ладно притворяться! Динка сказала — ты их ищешь.

—Их — это что?

—Картины, умник!

—Малышка ошиблась.

—Да-а? Ты шаришь по всем комнатам, а Динка, значит, ошиблась?

—Точно. Потому что я ищу не картины.

—А что?

—Присматриваю места, где мог бы их спрятать.

Маша ахнула: ну ничего себе! Этот тип что, признается, что украл их?! Или… или просто пытается угадать таким образом, куда их пристроил воришка?

Маша внимательно осмотрела комнату и вынужденно признала, что Смуглый прав. Перерывать все барахло — жизни не хватит.

Семь комнат! Да еще кухня, коридор, кладовки… Проще вызвать милицию — им за это деньги платят. А вот если угадать…

Но украла Наташка.

И все равно — молодец Смуглый. Хоть и болван, раз такого пустяка не понял. Ведь на поверхности лежит!

С другой стороны, Наташка запросто могла оставить картины пока здесь. Мол, если на нее и подумают — решат, что давно вынесла. Найдут в доме, она вне подозрений.

Умная, зараза!

Маша подергала себя за волосы: ситуация осложнялась. Кстати, если воришка Смуглый — забавно. На глазах у всех подыщет подходящее местечко и спрячет украденное. Цирк!

Нет, лучше не путаться. Наташка так Наташка. У нее единственной шансы припрятать эскизы вне дома. От этого и будем плясать.

Приняв решение, Маша успокоилась. Прикинула размеры эскизов и снова расстроилась: тридцать на сорок, не больше. Вынести и припрятать — нечего делать. Особенно, если вынуть из рам.

Она гений.

Пусть Смуглый ищет картины, а она поищет рамы!

Настроение у Маши улучшилось, она доброжелательно улыбнулась Электрону и поинтересовалась:

—Присмотрел?

Электрон пожал плечами.

—Пусто.

—Ну-ну,— утешила Маша,— не отчаивайся. Ты на верном пути. Я уверена — найдешь. Если они в доме.

—Твоими бы устами…

—Софи сильно расстроилась?

—А ты как считаешь?

—Глупый вопрос, понимаю.

—Дело ведь не только в эскизах,— мрачно сказал Электрон.

—А в чем? — искренне удивилась Маша.

—В нас.

—Почему — в нас? Я, например, не брала!

—Так все говорят.

—Но я действительно не брала!

—Повторяю — так все говорят.

Маша смотрела изумленно. Электрон потрогал пальцем светлое пятно на обоях и угрюмо пояснил:

—Каждый под подозрением. Если ты меня встретишь даже через десять лет, мгновенно вспомнишь эту историю. И будешь думать, не вор ли я. Так же будет думать о тебе… пусть Эльвира.

—Но я…

Электрон сочувственно улыбнулся. Маша сжала кулаки, а затем радостно воскликнула:

—Меня не было здесь, когда картины пропали!

—Да-а? А когда, по-твоему, они пропали?

—Н-не знаю. Я думала, когда мы с Петей ушли.

Электрон отрицательно покачал головой.

—Нет. Мы еще сидели за столом, когда заметили — они исчезли.

—Как… это?

—Так. Думаю, их сняли как раз перед завтраком. Все были дома. Даже ты.

Машино лицо покрылось пятнами: вот это финт! Она тоже под подозрением! И рыжий кролик. Хотя он-то… Смешно!

Маша кругами забегала по комнате. Электрон опять уставился в окно. То ли подыскивал в уме тайник для украденных полотен, то ли вычислял вора.

Маша фыркнула от злости: как он смеет?! Она только приехала, этих дурацких картин еще и не видела, а тут…

Внезапно Машино лицо вспыхнуло, и она радостно закричала:

—Скорее всего их стащили ночью, когда все спали! А мы с Лелькой, чтоб ты знал, приехали утром! Так что нечего валить с больной головы на здоровую!

Электрон повернулся к ней и хмуро заметил:

—Опять не так.

—Что — не так?!

—Утром картины висели на местах.

—Да с чего ты взял?!

—Их видели Вера Антоновна и Софи.

Маша замерла, переваривая информацию, затем потрясенно прошептала:

—Они сами сказали?

—Да.

Маша упала в ближайшее кресло. Электрон помолчал и добавил:

—Вера Антонова в шесть утра вытирала пыль. С рамочек тоже. А Софи, когда утром заходит сюда, привычно находит их взглядом. Как привет из детства. Она видела этюды около семи.

—А потом?— убито спросила Маша.

—Потом до завтрака тут никого не было. Вера Антоновна начала накрывать на стол около восьми. Нет — в начале девятого. За час в гостиной мог побывать любой. К сожалению.

—Но мы… Мы же были вместе! Ты же сам торчал с нами, вспомни!

—Да. Но вы зашли в комнату почти в восемь. А до этого бродили по квартире. И где гарантия, что я или Тамара не вставали до вашего прихода?

—Но… вы же спали…

—А вдруг притворялись? Или заснули после кражи?

—Ты ненормальный. Сам себя лишаешь алиби,— убежденно заявила Маша.

—Вовсе нет. Наталья, например, кричала, что все мы — одна шайка-лейка, и кража — наших рук дело. Мол, понаехали из Череповца, банда-бандой, и собаку прихватили, чтоб на стреме стояла. А ребенок — для отвода глаз. Чтоб милицию тронуть.

—Дрянь! Воровка! Лгунья!— мгновенно вскипела Маша.

—Почему? Она может искренне так думать.

—Я ее… Я докажу… Это она украла!

—Может быть — да, а может — нет.

Маша задохнулась от возмущения. В первый раз в жизни она не думала, как выглядит. Сидела красная, взлохмаченная и грызла волосы — дурацкая привычка, от которой она так старательно избавлялась.

Маша совершенно забыла о своих планах. Внезапное обвинение будто выбило почву из под ног.

Ей не нравилась роль обвиняемой! Или подозреваемой!

Маша растерялась: вдруг потеряло смысл то, что они с Лелькой постоянно находились на глазах друг у друга. Раз мерзкая грымза орет о сговоре — это уже не алиби.

И глупая Томка, чуть не умершая ночью, ничуть не в лучшем положении. Наталья запросто заявит — подстроено. Сам приступ разыгран. Чтобы Электрон и Томка…

Какая чушь!

Маша стукнула по подлокотнику кресла: а рамки?! И изумленно подпрыгнула, когда Электрон ответил:

—Ваша Лелька тоже сразу о них подумала. В отличии от меня. Олух, что поделаешь! Временами.

Тут только Маша поняла, что, забывшись, крикнула вслух. Спросила:

—И что? Их искали?

—Почти нет.

—Это пуркуа?

Машино лицо порозовело: как вовремя и кстати она ввернула это забавное словечко! Правда, Лелька уверяла, что порой оно звучит вульгарно… Но то Лелька! Маше так совсем не казалось.

Электрон грустно улыбнулся.

—Они находились в кладовке. Обе. Их даже не прятали. Просто аккуратно срезали холст и положили на первую же полку.

—Срезали?!

—Вор не особо церемонился.

—А отпечатки пальцев?!

—Не смешите, Маша. Любой из нас мог дотронуться до рам, когда рассматривал эскизы. А сам вор наверняка надевал перчатки.

—Боже ж ты мой!

—Я тоже так считаю.

—Но раз именно Лелька нашла эти кошмарные рамы, то Наталья…

—То Наталья заявила, — почти весело перебил ее Электрон,— что чуть раньше твоя Лелька сама их туда и сунула!

—Вот гадина!!!

—Нет, просто ей никогда не нравилась Тамара. А вы приехали к ней.

Маша сжала кулаки. Ей страстно хотелось отыскать отвратительную девицу и разодрать ей физиономию ногтями. Не жалея маникюра! И выдрать жидкие волосы. По штучке, чтоб продлить удовольствие.

Машу Епифанцеву колотило от злости. Хотелось лягаться, царапаться, кусаться и даже грызть подлую лживую тварь, да-да! И кулаками ее, кулаками…

«К сожалению, — мрачно фыркнула Маша,— Наташке это не сильно повредит! Может, никто и не заметит моих усилий. С такой-то рожей…»

Электрон засмеялся:

—Правда, так же сильно Наталье не нравятся и остальные. Кроме Петра, пожалуй. Он ей кажется вполне положительным.

—А ты?— хмуро спросила Маша.

—Сосредоточием всех известных пороков!

Электрон снова рассмеялся.

Маша молчала, пытаясь понять, как же действовать. Больше всего на свете ей хотелось удрать к Ваньке под крылышко и пожаловаться на жизнь.

Пусть бы Ванька сам разобрался с этой плоской дрянью. Он, конечно, таракан рыжий и толстый, интеллигентности в нем ни на грамм, нормативная лексика Ваньке упорно не дается, но уж ее, Машу, он никогда в обиду не даст. Размажет эту гниду по стенке!

С другой стороны, недостойно так легко сдаваться. Лелька же борется. А Маша и выше, и сильнее, и постоять за себя умеет гораздо лучше.

Маша печально улыбнулась: куда до нее этой хрупкой благополучной интеллигентке! Они росли как на двух полюсах. Ничего общего.

Повезло Лельке.

Наверное.

У нее не было братьев, постоянно отбирающих карманные деньги. И сестрицы, вечно шарящей по карманам и сумкам. И папочки пьющего не было. И двора, где дрались до первой крови. И не только до первой…

Маша — дикий звереныш.

Лелька — эльф.

Электрон уже выходил из комнаты, но внезапно остановился на пороге и обернулся. Внимательно посмотрел на Машу и сказал:

—Да, хочу предупредить. Наталья уверена, что именно ты вынесла из квартиры картины. А Петра взяла с собой для отвода глаз. Или превратила в сообщника. Вот так.

Электрон исчез, а Маша все сидела и таращилась на голубые прямоугольники.

Маша была поражена до глубины души: эта рыба, эта бессовестная лупоглазая девка вовсе не дура! Она мыслила весьма трезво. Можно сказать — совершенно так же, как и Маша.

Маша горестно поморщилась: если хорошенько поразмыслить, ей и самой впору подозревать себя. Ведь она ушла сразу же после кражи и отсутствовала несколько часов. А Наташка убегала в свою аптеку наверняка минут на двадцать, не больше.

Это что ж получается?!

ГЛАВА 13

Маша заглянула в выделенную им с Лелькой на два дня комнату, но никого там не застала. На всякий случай она осмотрела все. Порылась даже в сумках с вещами: а вдруг враг хитер и коварен? Запросто мог сунуть украденные полотна в чужие спальни.

Эта мысль Машу нешуточно испугала. Особенно в свете последних событий. Ведь если здесь что найдут, потом в жизни не докажешь — ты не при чем. Так и умрешь с клеймом вора. И ладно если в собственной постели, а не где-нибудь в колонии. Софья Ильинична в любую секунду может вызвать милицию и тогда…

Ой-е-ей! Она — первый кандидат на нары!

На нары Маше Епифанцевой не хотелось, и она лихорадочно заметалась по комнате в поисках двух пропавших полотен.

Правда, сама Маша эскизов никогда не видела, но ей казалось: она мгновенно их узнает.

Ничего хитрого! Две картинки размером с альбомный лист, даже чуть-чуть меньше. Две паршивые картинки, написанные Левитаном и сдуру подаренные когда-то дедушке Софи.

Черт бы побрал его щедрость!

Через пятнадцать минут Маша поняла: в этой комнате делать больше нечего. И даже вор сюда не заглянет со своими иезуитскими планами по подставе невинной Маши. А если и сунет голову, то тут же сбежит, устрашенный.

В маленькой, недавно аккуратной комнатке будто только что ураган прошелся! Ни одна тряпка не лежала на своем законном месте. Все до одной книги подходящего формата валялись на полу. А газеты злющая Маша разодрала в клочья. Очень мелкие.

Чтобы спустить пар. И чтобы коварный преступник ими не смог воспользоваться в будущем.

Только не в ее спальне!

Маша удовлетворенно потерла руки: любой кретин поймет — тут нужна генеральная уборка. И в жизни не сунет сюда ничего подозрительного.

Ясно же — моментально найдут. Вот как только начнут прибираться, так сразу и наткнутся.

Ха — нашли дурочку!

Маше абсолютно не хотелось расставаться со свободой!

* * *

В Тамарину комнату Маша влетела пулей. И в очень воинственном настроении. Потому что призрак колючей проволоки все еще маячил в ее сознании. Да и Ваньку, мужа единственного, было жаль до слез: он без нее не выживет.

Рыжий, мордастый, драчливый, отменный матершинник и забияка. Но Машу любит! Хоть и не сознается, паразит. Говорит, что пока не окончательно свихнулся.

Ничего, Маша с ним, тараканом рыжим, разберется. Для начала с замаячившей в ближайшей перспективе тюрьмой, а потом и с Ванькой, не желающим пасть перед ней на колени.

Маша застыла на пороге и всплеснула руками: так и есть! В то время, как она, считай, уже примеряет наручники и даже — да-да, кандалы! — эта сладкая парочка бьет баклуши. Как и всегда. О-о, сразу видно — одной крови!

Лелька валяется на чудовищных размеров тахте и глазеет в полоток. Томка, мышь серая, уткнулась в книжку — а Маша-то за нее как переживала! Крыс опасливо мерцает глазками из под стола.

Чудная картина.

Динки у ящика с игрушками не хватает. Для полной идиллии!

Маша с грохотом захлопнула за собой дверь и зловеще поинтересовалась:

—Ну и как это понимать?

Бессовестная Лелька даже не шевельнулась. Крыс торопливо сменил дислокацию — перебрался под кровать. Тамара опустила книгу и удивилась:

—Ты о чем?

Маша ахнула. Пнула подвернувшийся под ноги стул. Отшвырнула в сторону Динкину куклу. Отфутболила оранжевый деревянный кубик. Набрала побольше воздуха и закричала:

—Смерти моей ждете?

Крыс зажмурился и спрятался за львиную лапу — кто только придумал подобные ножки для тахты?! Лелька моргнула. Тамара изумленно пробормотала:

—Смерти?

—Считаешь, тюрьма лучше?! — язвительно прошипела Маша.

Тамара положила книгу на стол. Лелька села. Крыс притворился мертвым. Даже сопеть перестал.

Маша поняла, что внимание двух сестриц ей обеспечено. И нужно ковать железо, пока горячо. Иначе снова отключатся, попробуй достучись.

Она подняла стул, уселась и гневно спросила:

—Вы знаете, что Наталья объявила меня воровкой?

Сестры переглянулись. Тамара осторожно заметила:

—Наталья много чего кричала…

—Значит, слышали,— убито констатировала Маша.

Глупо, но она все еще надеялась, что Смуглый пошутил. Захотел ее пугнуть, скажем. Может Маша ему не нравится?

«Ерунда! Я, да не нравлюсь?!»

—Ну… она гораздо больше напирала на то, что мы из одной банды,— утешила Тамара.

—Все трое,— рассмеялась Лелька.

—Четверо,— поправила младшая сестра.— Она еще этого… ну, Электрона сюда же приткнула. Мол, раз из Череповца…

—Тогда пятеро,— сказала Лелька.— А Крысеныш?

—Шестеро. Еще и Динка.

—Ага, помню. Для отвода глаз,— ошеломленно пробормотала Маша, не понимая, с чего эти две ненормальные веселятся.

—Так что сядем вместе,— заключила Лелька.

—Скучать не придется,— поддакнула Тамара.

Крыс застонал. Тамара сурово бросила:

—А уж по тебе-то точно камера плачет, разбойник несчастный!

—Ты права,— согласилась Лелька. И пропела: — Вор должен сидеть в тюрьме.

Маша громко икнула. Лелька сунула руку под кровать, потрепала скулившего Крыса по голове и сожалеюще сказала:

—Что поделаешь, малыш, планида твоя такая!

Маша обомлела. Зачем-то тоже заглянула под тахту, полюбовалась понурой мордой бультерьера и выдохнула:

—Это он украл…

—Он,— не дав ей договорить, показала на несчастного пса Тамара.

—Он-он, не сомневайся,— кивнула Лелька.

—Но как он мог? — пролепетала Маша.

В голове у нее мутилось. Перед глазами маячила зубастая слюнявая морда Крыса, острым когтем вырезающего полотна выдающегося художника.

Маша горестно запыхтела: понятно, почему Лелька так быстро отыскала рамы. Наталья нечаянно угадала — Лелька сама сунула их в кладовку. Или Тамара.

Но… но где же сами этюды?

Маша с ужасом покосилась на дверь — не подслушали бы, с Натальи станется, та еще дрянь — и прошептала:

—А где…

—Сожрал, паразит,— весело перебила ее Тамара.

—Слопал, обжора бессовестный,— подтвердила старшая сестра.

—И вы так спокойно об этом говорите?! — поразилась Маша, смахивая со лба выступившую испарину.

Голова у нее кружилась все сильнее. Временами Маше казалось — она спит. Уж очень происходящее напоминало фантасмагорию.

Нет, кошмар!

—Не вешаться же,— хмыкнула Тамара.

—Я ей свои подарю,— успокоила Лелька.— Совершенно новые. Перед отъездом купила.

Маша почувствовала, что сходит с ума. Она вскочила со стула и забегала по комнате, наматывая круги все с большей скоростью. Наконец остановилась перед кроватью и истерично крикнула:

—Ты купила в Череповце Левитана? Так запросто?!

Лелька открыла рот. Тамара дернулась и нечаянно смахнула со стола свою книжку. Крыс перестал умирать и вытаращил на Машу глаза.

В комнате повисла нехорошая тишина. Сестры встревожено переглядывались. Маша неприязненно косилась на обложку упавшей книги — Гоголь. «Мертвые души».

Почему-то это оказалось последней каплей. Маша прекрасно понимала: ей «Мертвые души» никогда не осилить. Разве только в тюрьме, где больше нечем заняться. И куда она, считай, уже попала по милости отвратительного пса.

Пристроил Крысеныш на нары, большущее ему спасибо.

Ишь, скалится, людоед!

Нечаянное оскорбление заставило Машу всхлипнуть. Она с ненавистью посмотрела на Тамару — интеллектуалка, чтоб ей завтра же замуж выйти! — и прошептала убито:

—Я считала — это музейная редкость.

Крыс жалобно тявкнул, он не переносил женских слез. Тамара испуганно спросила:

—Что — редкость?

—А ты спокойно купила в Череповце,— лепетала Маша, принципиально не обращая внимания на младшую Лелькину сестру: ну, мышь серая — Гоголя она читает! — С рук, что ли?

—Почему «с рук»? — искренне удивилась Лелька.

Она ничего не понимала. И опасалась — не слишком ли тяжелым ударом обернулась для Маши Епифанцевой эта странная история. Довольно занимательная, но…

Она нуждалась в хорошей концовке!

Лелька фыркнула и поправила себя: не Маша, само собой, а история. Вот только концы те… Ох и запрятаны!

—Не в магазине же, — вспылила Маша.

—Именно в магазине,— заверила Лелька.

—Левитана?!

—Почему Левитана? Тапочки!

Бледное от недавнего потрясения Машино лицо пошло красными пятнами. Она сжала кулаки и прорычала:

—Тапочки?!

—Тапочки,— кротко подтвердила Лелька.

—Бежевые, замшевые, с вышивкой,— уточнила ничего непонимающая Тамара.

Маша стиснула зубы и закрыла глаза. Заставила себя посчитать до десяти — Лелька в свое время учила. Очень помогало прийти в себя.

Затем Маша повторила несложную операцию еще три раза. Открыла глаза и почти спокойно спросила:

—Начнем сначала. Что умыкнула ваша зубастая скотина?

—Тапочки, — растеряно сказала Тамара.

—Не Левитана?

Сестры снова переглянулись. Тамара украдкой покрутила пальцем у виска. Лелька улыбнулась и воскликнула:

—Конечно, нет. Тапочки!

—И сожрал этот гад тоже всего лишь тапочки?! — с бессильной злостью рявкнула Маша.

—И вовсе не «всего лишь»,— обиделась за своего любимца Тамара.— Он у самой Веры Антоновны тапок умыкнул, не у кого-нибудь.

—Ага,— засмеялась Лелька.— В прихожей их полным полно, нет, утянул именно у Веры Антоновны.

—Ох и кричала ж она,— зажмурилась Тамара, а Крыс снова спрятался за львиную лапу.— В ушах звенело!

Маша немного помолчала, окончательно успокаиваясь. Потом ткнула в Лельку пальцем и воскликнула:

—Так, забыли про тапочки и про Крыса!

Крыс радостно пискнул. Маша сурово уточнила:

—На время!

Крыс гулко вздохнул. Маша показала ему кулак, чтобы не отвлекал. Тамара торопливо сказала:

—Уже забыли. И что?

—Как «что»?! — возмутилась Маша. — Мы должны вычислить преступника! И побыстрее!

Сестры молчали. Маша жалобно проскулила:

—Я не хочу в тюрьму! У меня эта… как ее…

Маша зашарила взглядом по комнате в поисках сумочки. Ей срочно потребовался заветный блокнотик. И тут же просияла от неожиданной удачи — вспомнила.

Она извлекла из-под кровати растерянного Крыса, нахально помяла ему живот — обомлевший Крыс растекся перед ней жирной белой кляксой, даже глазки закатил — и звонко крикнула:

—Клаустрофобия, вот что у меня!

* * *

Следующий час обернулся для Тамары кошмаром. Бессовестная Лелька ее буквально наизнанку вывернула. Тамара даже охрипла, бесконечно отвечая на — как ей казалось — одни и те же вопросы. Совершенно дурацкие вопросы!

Дотошную Лельку интересовало все.

С чего вдруг Тамаре приспичило принять ванну. Точно ли она была уже выдраена и подготовлена Верой Антоновной для себя. Кто об этом знал. Все? Кроме, наверное, Софи? О Динке можно не упоминать.

Что именно болтали на кухне гости. Кто предлагал освободить Веру Антоновну от работы и отправить в ванную. Еще раз десять повторить, что кто сказал.

Что Тамара слышала потом, из-за закрытых дверей? Не может ли подсказать, кто первый примчался. Нет, про Крыса тоже можно забыть.

Так-так-так, а поподробнее? Значит, удивлялись, что в ванной не Вера Антоновна. Кто и в каких выражениях?

Понятно, что Томик считает Эльвиру смазливой дурочкой, но с чего? Ах, она даже не сразу поняла, что произошло! Именно Наталья объясняла ей, что такое короткое замыкание. Или Электрон? Петр?

Лелька вытрясла из младшей сестры все мельчайшие подробности вчерашнего вечера!

Ее волновало: кто из гостей и как отреагировал на ошеломляющую новость — Левитан.

Пять эскизов Левитана в квартире! Скорее всего — неизвестных миру. Раз о них помалкивали. Это сенсация!

Не намекала ли Софи, кому она собирается оставить полотна? Может именно это подтолкнуло вора?

Уставшая Тамара уже плохо соображала, о чем именно спрашивала ее Лелька. Вяло отвечала на вопросы и машинально поглаживала Крыса.

Пес сочувствовал хозяйке, временами даже пальцы рук ей вылизывал. И прижимался изо всех сил — поддерживал. Крыс благополучно забыл о своем недавнем преступлении — сгрызенном шлепанце.

Маша слушала сестер и постепенно успокаивалась: дело сдвинулось с мертвой точки. Лелька наконец проснулась и занялась следствием.

Признак колючей проволоки чуть померк, тюрьма отдалилась, тяжелые кандалы потеряли актуальность, Маша очень верила в Лельку Зимину.

Однако мечта разобраться во всем самой еще не умерла в Епифанцевой, поэтому она внимательно прислушивалась к «допросу». И даже кое-что записывала для себя на одном из Динкиных листов. Выделяя главное. И ужасаясь чужому коварству: кто-то прекрасно маскировался!

Завистливо поглядывая на внешне невозмутимую Лельку, Маша пыталась сообразить — по каким критериям подруга собирается вычислить преступника.

Читанные детективы вбили в Машину голову два принципа: виновник чаще всего тот, на кого меньше падает подозрений. Или наоборот — против кого больше улик. Все зависело от автора.

Маша волновалась, не зная какой из этих двух линий придерживаться. Что касается детективов — первая ей нравилась больше, там дольше сохранялась интрига.

Но ведь в жизни, насколько Маша знала, чаще случалось наоборот. За решетку попадал тот несчастный, против кого больше улик. Никто не сомневался в его виновности!

Маша хмурилась: с уликами туговато. Если только расстараться как следует, поднапрячь память…

Томка, мышь серая, добрых два часа тут болтала! Неужто впустую?!

Прибежала Динка и тут же полезла к Маше. Вывалила ей на колени подарки Софи и заставила восхищаться старинными игрушками — «правда, Маша и сама маленькой такими же играла?»

Шепотом!

«Вот что значит хорошее воспитание»,— одобрила Маша, с искренним любопытством изучая многочисленные безделушки.

Маша осторожно перебирала их и не решалась признаться ребенку, что все свои куклы она приобрела уже будучи замужем. Чтоб хоть как-то компенсировать невеселое, нищее детство.

И даже прижимистый Ванька словечка против ни разу не сказал, когда Маша ставила на полку специально изготовленного стеллажа — лично заказывала! — очередную игрушку. Лишь кряхтел и жалостливо хмурился, когда жена прижимала к себе какую-нибудь заморскую Барби или пушистого медвежонка. И намекал, таракан рыжий, что с малышом возиться не в пример интереснее.

Сравнил!

Потом древние игрушки на Машиных коленях сменил тяжелый альбом с рисунками умершей Риты — «жаль ее, да, Маш?»

Маша рассматривала карандашные и акварельные работы и послушно кивала. Некоторые рисунки ей действительно нравились. Порой не верилось, что художник — маленькая девочка, чуть старше Лелькиной дочери.

Динка все картинки уже наизусть помнила, так что ее терпения надолго не хватило. Минут через пять она убежала играть с Крысом.

Однако Маша не отложила альбом. Внимательно прислушивалась к беседе сестер и перелистывала страницы.

Едва ли не впервые в жизни Маша понимала, ради чего Лелька порой «выбрасывала деньги на ветер». И жалела, что сама тратилась лишь на тряпки и драгоценности.

«Тут я пролетела,— угрюмо размышляла Маша, восхищенно рассматривая следующий рисунок, — интеллигентные девицы всегда интересуются искусством. Выделяют денежки на подобные картинки, а не тащатся по-мещански от нового колечка с брильянтом. Или от французского белья. Или итальянской обуви. Потому что морально растут, а я топчусь и топчусь на месте.»

Маша удрученно вздохнула, признавая собственное несовершенство. Полюбовалась следующей зарисовкой, поражаясь мастерством ребенка — или правду говорят, что талантливые дети долго не живут? Бедной Рите, кажется, было чуть больше десяти, когда она попала под машину?

Маша хмуро порадовалась своей бездарности, та гарантировала ей смерть от глубокой старости. Лет эдак в сто двадцать, есть учесть Машины каракули на уроках рисования и полученные за них тройки.

Потом Маша вдруг обиделась за себя и гордо подумала: «Зато я книжки стала читать умные — не только женские романы да детективы. Ванька как их видит, сразу кривится, будто лимон укусил. Не хочет, таракан рыжий, моего роста над собой.»

Маша осторожно провела пальцем вдоль последнего пейзажа и пожалела, что следующие страницы альбома так и остались незаполненными — не успела Рита. Укатился ее мяч на дорогу и…

Страшно.

Стараясь не думать о безвременно погибшей девочке, Маша отложила альбом. Сжала кулаки и сказала себе, привычно гневаясь на отсутствующего и в общем-то безвинного Ваньку: «Но я его сделаю, да.— Это Маша не о Ваньке, а о неведомом преступнике. — И себя сделаю. Вот вернусь домой, и сразу буду по музеям ходить. Или прямо здесь начать? В Питере? Зачем откладывать?»

Маша хмыкнула: «Ну да, я начну… это… морально расти, а меня тут же под белы рученьки, да на нары! Чтоб мне потом те шедевры музейные за колючей проволокой снились. Нет уж, пока ворюга и убийца на свободе, нужно не о высоком думать, а о преступлении. Вот вычислю гада…»

Маша подошла к столу и стала рассматривать Динкины рисунки. Изучала их и опасливо косилась в сторону малолетней Лелькиной дочери.

Маша искренне не понимала, как могла маленькая девочка додуматься изобразить солнце в виде большой печальной рыбы. Та плавала над сплошным серым морем туч и не могла найти окна: земля исчезла.

Круглые глаза рыбы-солнца казались оторопевшей Маше пронзительно грустными. Словно бедняжка кружила подо льдом и просвет в облаках играл роль полыньи. Не отыщет его рыба-солнце и умрет, задохнется от одиночества.

Маша торопливо отвернулась от рисунка. И даже зажмурилась, изгоняя из памяти образ живого и печального солнца. Потом сочувственно посмотрела на Лельку — ну и хлебнет, подруженька, с такой-то дочерью! — и агрессивно воскликнула:

—Хватит переливать из пустого в порожнее!

Динка перестала почесывать Крысу толстенькое пузцо, и пес разочарованно запыхтел. Лелька улыбнулась. Тамара облегченно откинулась на подушки, у нее саднило горло.

—Давайте о деле, — предложила Маша.— Каждый пусть назовет имя подозреваемого, и объяснит — как к этому пришел. А потом мы сравним и может, вычислим настоящего вора. Говорят же — одна голова хорошо…

—А три лучше,— прохрипела Тамара и безнадежно махнула рукой.

Лелька пожала плечами. Ей не хотелось говорить. Лучше бы остаться одной и спокойно обдумать все, что вытрясла из сестры.

Почему-то питерское «дело» вовсе не казалось Лельке простым. Скорее — запутанным. Или нет, оно расслаивалось на два, даже три или четыре дела. Будто каждый из собравшихся приложил руку. Исключая, понятно, Томика. И саму Софи.

Правда, проступки разной степени тяжести.

Лелька запуталась!

Ей нужно время, всего-то.

—Я могу начать первой, — с готовностью предложила Маша.

Все молчали. Только Крыс едва слышно заворчал, и Динка тихонько хихикнула. Она любила наблюдать за маминой подругой. Маша веселая! И все-все переворачивает вверх дном.

Маша заявила:

—Я детективы читаю, так что кое какой — пусть книжный — опыт имею. И сразу скажу — мы можем пойти двумя путями…

—Счастливая,— прошептала Лелька. — Я до сих пор на развилке, а дорог передо мной… Эх!

—Не мешай,— перебила сестру Тамара,— мне интересно. Маш, давай дальше!

—Даю,— проворчала Маша,— если вы меня отвлекать не будете.

Тишина в комнате убедила Епифанцеву, что все настроены серьезно. Она почесала затылок и сказала:

—Итак повторяю — версии две. Первая — виновен самый невинный!

Тамара изумленно округлила глаза. Крыс нервно тявкнул. Лелька смотрела с любопытством.

Маша сердито крикнула:

—Так всегда бывает! В самых интересных дюдиках, чтоб вы знали, именно так! Кто вне подозрений, того и сажай, в жизни не ошибешься!

—И кто у тебя вне подозрений? — улыбнулась Лелька.

—Ну…— Маша повернулась к Тамаре. — Тебя я из игры сразу выбрасываю, учти. Динку с Софи тоже.

—Вот спасибо, так спасибо,— пробормотала Тамара.

—Не за что,— фыркнула Маша.— Остались — Смуглый…

—Это Элик, — перевела Динка.

—Ну да, он. Потом кроль ушастый…

—Петя,— снова пискнула девочка.

—Точно, он,— невозмутимо подтвердила Маша.— Девка с кудельками…

—Эля!

—Вобла сушеная…

—Наташа!

—И старуха.

—Вера Антоновна!

—Так и есть,— кивнула Маша.— Подозрительнее всех — Смуглый. То есть — Электрон.

Динка потрясенно ахнула. Тамара покраснела. Лелька удивленно протянула:

—Почему?

—Именно потому, что на первый взгляд — он не при чем,— сурово отрезала Маша.— Самый белый и пушистый, да еще с алиби — спал с Томкой, когда кто-то шустрый картины умыкал.

—Он не спал,— запротестовала покрасневшая еще сильнее Тамара.

—Молчи уж, мышь серая,— басовито хохотнула Маша. Ткнула в Лелькину младшую сестру пальцем и ехидно воскликнула:— Как же не спал, когда даже похрапывал! И мы с Лелькой тому безобразию два свидетеля!

—Я имею в виду…— беспомощно прошептала Тамара.

—Знаем мы, что ты имеешь в виду,— перебила Маша.— Все вы так говорите, прихвати вас только на горячем!

—Как ты можешь…

—Я еще и не то могу!— гаркнула Маша. — И не мешай вести следствие, ты, темная и безнравственная личность, пока я вся не высказалась!

Динка и Крыс одинаково сочувственно таращились на багровую от негодования Тамару. Лелька тихо давилась от смеха. Маша грозно посмотрела на замершую аудиторию и заявила:

—Тишина и внимание — вот все, что от вас сейчас требуется!

Все молчали. Маша удовлетворенно потерла руки и продолжила:

—Короче — Смуглый никак не мог украсть, значит он и украл, такое мое твердое слово.

Возражений не последовало. Аудитория подавленно безмолвствовала. Маша помрачнела и неохотно признала:

—Вторая версия мне меньше нравится. Нужно возиться с уликами, а у нас с ними дело швах. То есть никудышное у нас с вами дело с уликами.— И задумчиво протянула: — Если только принять во внимание субъективные ощущения…

—Это как? — зло прошипела Тамара.

У нее самой никаких субъективных ощущений на данный момент вовсе не имелось. Зато имелось острое желание — треснуть как следует бессовестную Машку по голове, чтоб не распускала язык.

—Ничего сложного,— скромно отмахнулась Маша. — Это мое… э-э… изобретение. Недавнее. Даже сегодняшнее. — Маша сделала круг по комнате и доверительно сообщила: — Мне, например, весьма подозрительной кажется Вобла. В миру —Наталья. Она мне просто не нравится, если уж честно. Редкостная мымра!

Динка прыснула и повалилась на Крыса. Маша погрозила ей пальцем и гордо сказала:

—Но тут есть и некоторые весьма объективные э-э… наработки. То есть факты.

—Это какие? — хмуро буркнула Тамара.

—Разные. Во-первых, Вобла точно знала, что Вера Антоновна собирается принять ванну.

—Но и остальные знали…

—Не перебивай!

—Молчу.

—Во-вторых, она предложила помощь, чтобы вытолкать старуху из кухни.

—Но и остальные, Петя, например…

—Молчи, убогая! Дело в комплексе фактов, не путай меня! Э-э… Значит — предложила помочь. Чего ради, а?! Чтоб добровольно на кухню…

Маша стукнула кулаком по стене. Ближнюю фотографию перекосило. Маша поправила ее и заявила:

—Ясно — хотела побыстрее натянуть на старуху белые тапочки и заставить Софи переписать завещание. Само собой, если Лелька права, и завещание вообще существует. Да еще — на домработницу.

Тамара морщила лоб, пытаясь получше припомнить недавние события.

Маша дернула себя за локон и сказала:

—В-третьих, Вобла прекрасно знала, что такое короткое замыкание. Даже кукле в кудряшках объясняла. Не так разве?

Маша задумалась. Тишину никто не нарушал. Даже красная от злости Тамара молчала, искренне удивляясь, как сама этих выводов не сделала.

Маша щелкнула пальцами.

—Возьмем отравление. Это уже в-четвертых. Именно Вобла, как медсестра, отлично знала, как безнаказанно избавиться от старухи. Клофелин! Ну или другое какое лекарство от давления. Лелька говорила — если бы чай выпила Вера Антоновна, она бы не свалилась сразу же, а просто добралась до кровати и заснула. И не проснулась бы! Так что и подозрений бы никаких не возникло — старость не радость…

—Это если у нее свое вечно пониженное давление,— негромко заметила Лелька. — И если в чае вообще что-то было.

—Было,— отмахнулась Маша.— Потому что у меня заготовлено «в-пятых» и «в-шестых»!

—Да-а?

—Ты, главное, слушай! Так вот — просчитать все настолько точно мог лишь медицинский работник, я уверена.

—А в-пятых?—ехидно перебила Тамара.

—Молчи, мышь серая!

—Я не мышь!!!

—А кто? Моль? Я тебя просто не хотела лишний раз унижать, мышь все-таки теплокровная, и вообще…

—Ах ты…

—Девочки, прекратите!— вмешалась Лелька. — Маш, продолжай.

—Сами мешаете, а потом — «Маш, продолжай»,— негодующе проворчала Епифанцева. — Ну ладно, на чем там я… Ага, вспомнила. Итак — отравить могла только Вобла.

Увидев, что Тамара раскрыла рот, Маша закричала:

—Ну, с большей вероятностью!

Тамара рот закрыла.

—В-пятых, именно Вобла сразу же предположила — дело в давлении, вспомните. Откуда знала, а? Мало ли с чего человек в обморок бухнулся? Может, перепил? Или… перетрахался? Ой, я не то хотела сказать,— смутилась Маша, проклиная свой язык — стань с таким интеллигентной девицей! — Я имела в виду — устал, переутомился, ну всякое такое…

—Ясно нам, что ты имела в виду,— ядовито заметила Тамара.— Можешь не уточнять.

—Ага,— предпочла не услышать ее реплики Маша. — Так о чем я? А-а-а… Теперь о Левитане! — Маша убежденно воскликнула: — Вобла запросто могла его свистнуть! Такие как она наверняка страдают бессонницей. Им проснуться часом раньше, чтобы стыбрить шедевр — раз плюнуть. И потом — только она бегала в аптеку, когда Софи стало плохо, и это уже: в-шестых.

Маша торжествующе покосилась на Тамару. Та скептически улыбнулась.

—Получается, Вобла не только имела возможность умыкнуть картины, но и спрятать их!

Все ошеломленно молчали. Маша снова потерла руки и пояснила:

—То, что Софи станет плохо, мог предвидеть любой, это правда. Все-таки украли любимые эскизы. Но вот кому это принесло пользу? Правильно — Вобле. Именно она, как медицинский работник, могла удрать из квартиры по уважительной причине. — Маша немного подумала и поставила точку: — Кстати, бестрепетно вырезать полотна из рамы — это какую точную руку нужно иметь? А Вобла — сто процентов — орудовала скальпелем!

Маша взяла стул и села с чувством выполненного долга. Тамара беззвучно шевелила губами и загибала пальцы: проверяла Машины выкладки. Динка дремала в обнимку с Крысом, они не выдержали долгих Машиных рассуждений. Лелька невозмутимо констатировала:

—Понятно. Ты считаешь виновным или Электрона, или Наталью.

—Точно,— выдохнула Маша.

—А в чем именно?

—Как «в чем»?— изумилась Маша.— Во всем! —И уточнила: — В этих… в покушениях — раз. И в краже картин — два.

—А как быть с разбитыми китайской вазой и пастушкой?— вкрадчиво поинтересовалась Лелька.

—А… до одной кучи все!— фыркнула Маша.

Лелька смотрела вопросительно. Маша снисходительно разжевала для непонятливых:

—Вначале преступник работал по мелочи, думал только о подарках, поэтому Томку это… дик… дискредитировал, вот! А потом он вырос морально и умственно. Понял — нечего размениваться на пустяки. Главное — наследство. И нужно убрать старуху.

Собственная версия показалась вдруг Маше очень точной. Глаза ее радостно вспыхнули. Она громогласно закончила:

—А когда с домработницей не вышло — кто ж знал, что Томка, мышь серая, будет путаться под ногами, и все покушения накроются медным тазом? Вот бедняга и решил удовольствоваться малым — картинами.

Тамара, которую опять обозвали серой мышью, заскрипела зубами, но скандалить с бессовестной Епифанцевой не решилась. По опыту знала — бесполезно. Последнее слово все равно останется за Машкой.

А если Епифанцеву сильно прижать, она может окончательно распоясаться. Еще и в драку полезет. С Машки станется.

Здорово Лелька выбирает подруг!

Тамарины безрадостные мысли оборвала старшая сестра. Толкнула в плечо и спросила:

—А ты что думаешь?

—Я?

—Ну да.

—А ни о чем.

—Не мышиное это дело,— ехидно заметила Маша.

Тамара разъяренно посмотрела на нее и неохотно буркнула:

—Я считаю — Наталья.

—Почему?

—Ну…— Тамара помялась и через силу процедила: — Просто… просто Машкины шесть пунктов все играют, разве нет? И… и взгляд у Натальи хищный — бррр. Такая за хорошие деньги любого зарежет, не дрогнет. И потом — она первая вошла в комнату, когда я уронила пастушку. Значит — могла запросто дернуть за леску из коридора.

—Это уже «в-седьмых»,— удовлетворенно крякнула Маша.

—Но она же не сразу вошла,— возразила Лелька.— Преступник сто раз мог сбежать со своей леской, а она просто пришла накрывать на стол.

Тамара хлопнула в ладоши и хохотнула:

—Точно! Ты права. Первой Элька вошла. Кажется. Так что твое, Машенька, «в-седьмых» накрылось!

—Ничего, с меня и шести фактов хватит,— недовольно проворчала Маша. — Или у тебя на кого-нибудь больше припасено?

Тамара отрицательно покачала головой. Маша выразительно хмыкнула. И словно по команде обе девушки уставились на Лельку. Та смущенно поежилась и призналась:

—Не знаю пока. Мне подумать нужно.

—А ты что — еще и не думала?! — ахнула Маша.

—Думала,— вздохнула Лелька.

—И что надумала?

—Пока ничего. Ну, почти.

—Перестань темнить!

—Точно, Лелька, завтра уже суббота, в воскресенье уезжать, времени совсем нет…

—Но я действительно еще ни к чему не пришла.

—Колись, я же по честному играла!

Маша от возмущения даже привстала со стула. Лелька пожала плечами.

—Уверена в одном — картины еще здесь.

—Почему?

—Так.

—Нет — почему?!

—Если бы их украла я, ни за что бы не рискнула вынести. А вдруг Софи все же позвонила в милицию? И за домом следят? Меня могли обыскать, едва я переступлю порог!

—Но… Но как же… как же потом?

—Потом проще. Когда все уляжется. И когда все будут думать — картины спрятаны, они далеко.

Тамара с Машей переглянулись. Лелька задумчиво протянула:

—И знаете что?

—Что?— хором выдохнули они.

—Кража наверняка спасла жизнь Вере Антоновне.

—Это… пуркуа? — изумленно гаркнула Маша.

Лелька поморщилась.

—Случись что, Софи теперь наверняка вызовет милицию. Уж слишком много всего произошло. Подозрительно. А если свалить все в одну кучу… Тут уже не удастся списать смерть Веры Антоновны как естественную. Начнут расследование. Это опасно. Ведь все покушения, вспомните, выглядели скорее несчастными случаями.

Маша зашептала, по-детски загибая пальцы:

—Короткое замыкание, мясорубка, низкое давление… Пожалуй.

Лелька улыбнулась.

—К тому же я думаю: убийца и вор — разные люди.

Чем повергла Машу с Тамарой в ступор. Они-то были уверены в обратном. Зачем все осложнять?

Ох уж эта Лелька!

Вечно все запутает.

* * *

Здорово получилось. Больше времени на план ушло, чем на само дело. На эскизы — полторы минуты, как в аптеке.

Я теперь человек обеспеченный.

Кажется.

Если ничего не сорвется.

До сих пор руки дрожат, как вспомню. Но я гений! Рассчитано все точно. Буквально до секунд. Наблюдательность всегда меня выручала.

Приятно вспомнить!

Утро. Старая грымза бродит по квартире, вытирая пыль. Вот она уже на кухне, возится с овощами. Это надолго, проверено.

Софи выползает из своей спальни около семи. По счастью, она всегда встает в одно и то же время. И ведет себя стандартно.

Для начала идет в гостиную, минут на пять. Зачем-то трогает всякие безделушки на полках, подолгу стоит у картин — сентиментальна. Годы!

Затем Софи торопится в ванную. Гостиная свободна почти во восьми часов. По моим наблюдениям, старая грымза начинает сновать туда с подносом не раньше начала девятого.

Бессонница — неплохая вещь. Даже если причина — нечистая совесть. Впрочем, всего два этюда из пяти — мелочь. Крошечная гарантия — я не останусь без ценного сувенира на память.

В конце концов, нас для этого сюда и приглашали!

Смешно, но я не схожу с ума от угрызений совести. Мало того — я собой горжусь. Лишь бы ничего не сорвалось.

Не должно.

Да, Софи обещала выйти к столу уже утром. Все-таки последний день. В воскресенье мы все разъедемся.

Интересно, она сделает вид, что ничего не произошло?

Наверняка.

И милицию Софи все-таки не вызвала. Даже здесь никакой ошибки. Не захотела портить нам жизнь.

Или не нам? Просто легче не знать — кто именно вор. Мы связаны с ее молодостью, с ближайшими друзьями, вывалить все в грязи из-за двух эскизов…

Любопытно, Софи кого-нибудь подозревает?

Не меня!

ГЛАВА 14

Тамаре снилось, что она забыла выключить музыкальный центр. И теперь страдала: какие-то голоса все бубнили и бубнили у нее над ухом, мешая полностью отключиться.

Причем звук самый противный — едва слышный. Так и тянуло прислушаться. Еще хотелось добраться до кнопки. Или хотя бы выдернуть шнур.

Тамара слепо пошарила слева от себя. Но наткнулась не на тумбу с центром, а на стул и ушибла пальцы.

Откуда он тут взялся?!

Тамара зашипела как кошка, подула на пострадавшую кисть и настороженно замерла: что-то не так.

Голоса не те. Тон не тот. Не «Русское радио» и не «Ретро» явно.

Что же тогда?!

Тамара приоткрыла глаза и коротко простонала: за что? За что ей такое? Чем она прогневала Бога, что ее опять будят ни свет ни заря?

Нужно срочно сматываться из Питера. Это не ее город.

Тамара села в постели и раздраженно уставилась на окно: так и есть. Теперь к племяннице прибавилась еще и родная сестрица. Будут пакостить вдвойне. На пару!

Глупая Машка зря на Лельку надеется. Считает — Лелька спать не будет, пока не вычислит вора. Мол, ей на один зуб. Разбежалась!

Тамара хмыкнула: вообще-то Епифанцева на пятьдесят процентов угадала. Лелька не спит. Вот только занята совсем не тем.

«Кстати, что она делает на моем подоконнике?!»

И это — мать!

У Тамары была причина беситься. И уважительная. Потому что сегодня на подоконнике животом вниз лежала не одна Динка. И не одна пара круглых розовых пяток болталась в воздухе.

Тамара стиснула зубы и зачем-то пересчитала пятки — четыре. И само собой — Крыс рядышком.

Милое трио.

Они ее в гроб вгонят.

И вообще — вечером Лелька легла спать в другой комнате! С Машкой. Софи, по счастью, выделила им отдельную спальню. Ха — странно, что сестрица Машку с собой не притащила, явное упущение.

Или она, Тамара, неправильно пересчитала пятки?

Но пяток по прежнему маячило перед глазами только четыре, и Тамара ни секунды не сомневалась — кому принадлежат те, что побольше.

Уж конечно не Машке!

Когда Лелька рядом, Епифанцева отдыхает.

И хорошо, а то хоть в петлю лезь.

На подоконнике чему-то засмеялась Динка, и Тамара приглушенно ахнула: с кем это они там?!

За всеми последними событиями Тамара как-то подзабыла про накормленного домашними пирожками старого нищего. Наверное потому, что вчера утром дед не пришел.

Тамарино лицо пошло пятнами: обожрался гад. Сто процентов — животом маялся, вот и не появился. А этот… с именем… на нее думает. В кафе глазел так, будто в зоопарк случайно попал.

Пятьдесят два пирожка!

Тамара окончательно помрачнела: а если приплюсовать к ним молочный суп, сосиски с тушеной капустой, блинчики с творогом, с мясом, гречневую кашу и…

Лучше не вспоминать.

Тамару затрясло: что-то ее ждет сегодня? Поспать не поспала, то есть день с самого утра снова не задался. И если раньше ее жизнь осложняла одна Динка, то сейчас, на пару с любимой маменькой…

«Боже, спаси меня и помилуй!»

Тамара перекрестилась и попыталась припомнить, готовила ли вчера вечером Вера Антоновна пирожки. Если да, и эти две авантюристки скормили их нищему — катастрофа. Наверняка все опять свалят на нее. Самое печальное — никто не удивится. Поверят.

Ну нет.

Пусть Лелька берет вину на себя!

Тамара отбросила одеяло и на цыпочках проследовала к подоконнику. Ее гнала слабенькая надежда, что она ошиблась. И Лелька, приличная молодая женщина, замужняя, мать двоих детей, беседует не с провонявшим потом и мочой бродягой, а… Ну пусть — с…

Фантазия отказала напрочь.

Несчастной Тамаре в голову лезла всякая чушь. Она по очереди отмела с негодованием цветочницу; страхового агента; спортсмена; газетчика; раннего прохожего, милиционера и дворника.

Пять утра!

Тамара жалела себя до слез. Сурово посмотрела на Крыса, и умный бультерьер прекрасно понял хозяйку. С готовностью ослеп и оглох. Даже отвернулся и с деланным любопытством уставился во двор.

Тамара подтащила стул, с трудом взгромоздилась на него, едва не упав спросонья, и мысленно ахнула: она не ошиблась. У стенки рядком сидели недавний нищий и оборванный, потрясающе чумазый мальчишка примерно Динкиного возраста, может, чуть постарше. Оба с аппетитом уминали — Тамара вздохнула с невольным облегчением: не пирожки, нет! — огромные бутерброды с маслом, сыром, колбасой и яйцами. Как только у них рот открывался!

Тамара осторожно порадовалась, что Вера Антоновна вчера не стала на ночь возиться с тестом, и сползла со стула. Немного подумала, но в кровать не пошла. Решила подслушать, о чем беседует родная сестрица с двумя разновозрастными бомжами. Не о последней же пьесе в ближайшем театре? И не о прочитанной книге.

Тоже — родственные души!

Поэтому Тамара тоже села у стенки. Только в комнате. Широко зевнула, растерла замерзшие ступни — ну и июнь! — и замерла, прислушиваясь.

Конечно, начало беседы она проспала, но не страшно. Лелька с Динкой еще сумеют ее удивить. К сожалению.

—А мне всего четыре,— разочарованно призналась Динка над Тамариной головой. — Мам, мне шесть только через два года исполнится, да?

Лелька ответить не успела. Хрипловатый, совсем не детский голос с улицы подтвердил:

—Точно, через два. Я, знаешь, как считать умею? Вот в школу пойду, лучше училки буду цифрами ворочать.

—Ага,—проскрипел старик.—Способный мальчонка, не врет.

—Как же ты в школу пойдешь,—удивилась Динка,— если ты не живешь нигде? Ранец кто тебе купит, и книги, и карандаши с ручками и тетрадями? Мой брат — его Мишей звать — столько всего в школу несет — ужас, ранец тяжелый-претяжелый…

Старик закряхтел. Мальчишка втянул вихрастую, нечесаную голову в плечи, взгляд его стал затравленным. Лелька поспешно воскликнула:

—А и ничего! Мы что-нибудь придумаем! Вот прямо сейчас возьмем и придумаем! Правда, Диночка?

Тамара похолодела. Сердце ее ухнуло вниз, губы пересохли, она вытянула шею в напрасной надежде, что у Лельки хватит здравого смысла не впутываться в чужую жизнь.

Хоть здесь, в Питере!