/ / Language: Русский / Genre:prose_classic / Series: Чувство реальности

Сон о чужой стране

Грэм Грин


Грэм Грин

Сон о чужой стране

I

Дом профессора со всех сторон окружали ели, густо росшие среди больших серых камней. Хотя от столицы было всего двадцать минут езды, а затем от шоссе на север несколько минут ходу, приехавшему сюда казалось, что он попал в самую глушь страны, за сотни миль от кафе, магазинов, оперы и театров.

Профессор оставил службу два года назад, когда ему исполнилось 65 лет. Его место в больнице было уже занято, частную практику в столице он прекратил и продолжал лечить только нескольких своих привилегированных пациентов, приезжавших к нему сюда на собственных машинах. Те, кто победнее (он оставался верным не только богатым пациентам), пользовались автобусом. От остановки автобуса до профессорского особняка было всего десять минут ходьбы.

Сейчас именно один из таких неимущих пациентов стоял в кабинете профессора, выслушивая свой приговор. Раздвижные двери из смолистой сосны вели из кабинета в жилые комнаты, куда пациенты не заходили. Напротив двери стоял огромный мрачный книжный шкаф, набитый книгами в потемневших переплетах, должно быть, только по медицине (никто никогда не видел, чтобы профессор читал иную литературу, и не слышал также, чтобы он высказывал какое-либо мнение о произведениях даже самых уважаемых классиков литературы. Однажды, когда ему задали вопрос, как отравилась г-жа Бовари, он открыто признался, что никогда не читал Флобера[1], в другой раз выяснилось, что он также не знает, что написал Ибсен о лечении сифилиса в своих «Привидениях»[2]).

Письменный стол профессора был такой же массивный и такой же темный, как и книжный шкаф; только такой письменный стол мог, не дав трещины, держать огромное, высотой больше фута, пресс-папье, изображавшее прикованного к скале Прометея[3]. Нависший над ним орел вонзал клюв в Прометееву печень. (Иногда, диагностировав у больного цирроз печени, профессор сообщал ему об этом, обращаясь к пресс-папье, причем самым невозмутимым тоном.)

На пациенте, стоявшем теперь перед профессором, был поношенный, но элегантный костюм из темного материала; обтрепавшиеся обшлага и манжеты были заштопаны, добротные ботинки, судя по их виду, несли свою службу уже не первый год. Через открытую в прихожую дверь можно было видеть плащ и зонт, висевшие на вешалке, а под ними пару галош со следами еще не успевшего растаять снега. Пациенту было лет за пятьдесят. Бóльшую часть своей жизни он провел в банке за конторкой и, благодаря прилежному труду и учтивости, достиг места второго кассира. Он уже не мог надеяться когда-либо занять должность первого кассира, ибо тот был моложе его по крайней мере лет на пять.

Профессор носил небольшую седоватую бородку и из-за близорукости — очки в старомодной железной оправе. Его волосатые руки были в родимых пятнах, он был неулыбчив, и редко кто мог увидеть его превосходные крепкие зубы. Сейчас голос его звучал твердо, а рука при этом поглаживала Прометея:

— Когда вы в первый раз обратились ко мне, — говорил профессор, — я предупредил, что, видимо, лечение начинать уже поздно... чтобы приостановить развитие болезни. А сейчас исследование мазка показало, что...

— Но, господин профессор, вы ведь лечили меня все эти месяцы. Об этом никто не знает. Я мог бы и дальше выполнять свою работу в банке. Разве нельзя продолжать лечение?

— В данном случае это было бы нарушением закона, — пояснил профессор, делая движение, будто взял в руки мел. — Заразные случаи следует лечить в больничных условиях.

— Но вы ведь сами, профессор, сказали, что этой болезнью заразиться трудно.

— Тем не менее вы же заразились.

— Когда же это могло случиться?

Пациент в какой уже раз безнадежно задавал себе этот вопрос.

— Может, это случилось, когда вы работали в порту. С кем только там не контактируешь.

— Контактируешь?

— Я полагаю, что вы подвержены инфекции не менее, чем другие.

— Но ведь прошло целых семь лет.

— Известны случаи, когда это заболевание дает себя знать спустя и десять лет.

— Значит, это конец моей карьеры, господин профессор. В банк меня уже не возьмут. Пенсия моя будет ничтожна.

— Не преувеличивайте... Через какое-то время... Болезнь Ганзена излечима[4].

— Почему вы избегаете ее настоящего названия?

— Пять лет тому назад на международном конгрессе было решено название болезни изменить.

— Но ведь люди не изменили его. Если вы отправите меня в ту больницу, все узнают, что я прокаженный.

— Я не могу поступить иначе. Уверяю вас, в больнице вам будет очень удобно. Там, я думаю, в каждой палате телевизор, имеется также площадка для игры в гольф.

Профессор вовсе не выказывал нетерпения, но о нем свидетельствовал тот факт, что он не предложил пациенту сесть и продолжал стоять сам — непреклонный и прямой — позади Прометея с орлом.

— Господин профессор, умоляю вас. Ни одной живой душе я словечком не обмолвлюсь. Вы же можете лечить меня не хуже, чем в больнице. Вы сами сказали, что заразиться от меня очень трудно. У меня есть сбережения, сумма приличная, я отдам все...

— Дорогой сэр, не пытайтесь подкупить меня. Вы не только меня оскорбляете, вы просто делаете большую ошибку... Извините. Теперь я прошу вас уйти. У меня нет времени.

— Но, господин профессор, вы даже не представляете, что это значит для меня. Послушайте, я веду самый простой образ жизни... ведь если у человека никого нет во всем мире, тогда ему остается любить только свои привычки. Ежедневно в семь часов вечера я иду в кафе на берегу озера и сижу там до восьми. Они все знают меня там, в кафе. Иногда я играю партию в шашки... По воскресеньям я обычно катаюсь на пароходе по озеру...

— Вам придется на время — на год или два — отказаться от своих привычек, — резко перебил его профессор.

— На время отказаться?.. Вы сказали — на время? Да ведь я никогда не вернусь к прежней жизни. Никогда. Проказа — это не болезнь, нет — это слово. Никто не поверит, что проказу можно вылечить. Нельзя вылечить слово.

— Вы получите справку, подписанную главным врачом больницы, — сказал профессор.

— Справку... с таким же успехом я могу нацепить на себя колокольчик[5].

Пациент направился к двери в прихожую, где стояли его зонт и галоши. Со вздохом облегчения, который не долетел до слуха больного, профессор уселся за свой рабочий стол. Но пациент опять возвратился.

— Значит, вы не верите, что я могу держать язык за зубами, профессор?

— Нет, в этом-то я не сомневаюсь, уверяю вас. Молчать вы будете. Ради вас же самих. Но неужели вы думаете, что врач моего положения преступит закон? Закон разумный, которого необходимо придерживаться. Если бы кто-то где-то не нарушил его, вы бы не стояли здесь сейчас. Прощайте, господин...

Но тот уже закрыл за собой входную дверь и начал пробираться между камней и елей по направлению к шоссе, к автобусной остановке, к столице. Профессор подошел к окну, желая убедиться, что он действительно ушел, и увидел пациента, который прокладывал себе путь между снежными сугробами, образовавшимися под деревьями. Пациент вдруг остановился, размахивая руками, будто пытался втолковать что-то окружавшим его камням, а затем потащился дальше и исчез из виду.

Профессор отодвинул раздвижную дверь в столовую и направился к буфету, такому же огромному, как и письменный стол. Вместо Прометея здесь стоял большой серебряный кубок — награда за фехтование. На нем было выгравировано имя профессора и дата, с которой прошло уже больше сорока лет; рядом лежало массивное серебряное украшение для стола, также именное, — подарок от сослуживцев по больнице по случаю ухода профессора на покой.

Он достал жесткое зеленое яблоко, вернулся в свой кабинет и сел за письменный стол. Зубы его с хрустом впились в яблоко.

II

Позднее в это же утро профессор принял еще одного посетителя. Этот посетитель остановил свой «мерседес-бенц» перед самым входом. И сам профессор, встретив его у дверей, проводил в дом.

— Надеюсь, господин полковник, — сказал он, пододвигая пациенту единственный стул, из которого состояла вся обстановка кабинета, — это визит дружеский, а моя профессия тут ни причем.

— О, я никогда не болею, — возразил полковник, возмутившись при одной только мысли об этом. — Давление у меня нормальное, вешу я ровно столько, сколько полагается, сердце у меня здоровое. Мой организм работает как машина. И, знаете, я не могу представить себе, что машина эта когда-нибудь сработается. Меня ничего не беспокоит, моя нервная система в порядке.

— Тогда, полагаю, господин полковник, вы просто нанесли мне официальный визит.

— Служба в армии, — продолжал полковник, садясь и скрещивая длинные ноги, обтянутые английским твидом, — идет на пользу здоровью. Но, конечно, только в такой нейтральной стране, как наша. Ежегодные маневры приносят нам огромную пользу, они укрепляют организм, будоражат кровь.

— Жаль, что я не могу рекомендовать этого моим пациентам.

— Конечно, нет. Мы же не можем призывать в армию больных, — ответил полковник с сухим смешком. — Предоставим это воинственно настроенным государствам, у них не все так четко, как у нас.

Профессор предложил полковнику сигару. Тот достал из маленького кожаного футлярчика специальную машинку, отрезал кончик сигары и раскурил ее.

— Знакомы ли вы с господином генералом, профессор? — спросил он.

— Да, мне случалось встречаться с ним пару раз.

— Сегодня он празднует свою семидесятую годовщину.

— Да? Что ж, он хорошо сохранился.

— Безусловно. И вот его друзья, среди которых я по праву считаю себя первым, хотят отметить это событие особым образом. Вы, конечно, знаете о его любимейшем занятии?

— Нет, право...

— Рулетка. Да. Рулетка. Последние пятьдесят лет он почти все свои отпуска ездил в Монте-Карло.

— У него, видимо, также крепкие нервы.

— Конечно. Сейчас же он из-за временного недомогания не может провести там свой день рождения. И вот его друзья придумали устроить все это здесь.

— Как же это можно сделать?

— Видите ли, все уже полностью подготовлено. Мы пригласили из Канн крупье с двумя помощниками, достали все необходимое для игры. Один из моих друзей должен был предоставить нам свой загородный дом. Вы же понимаете, что из-за наших дурацких законов здесь нужна большая осторожность. Казалось бы, полиции следовало не замечать такие вещи. Но, к сожалению, некоторые высшие полицейские чины завидуют военным. Однажды я слышал, как на одном званом вечере комиссар (я был очень удивлен, увидев его в числе приглашенных) заявил, что единственные войны, в которые когда-либо удавалось втянуть нашу страну, ведутся его людьми...

— Я не совсем понимаю...

— Он имел в виду борьбу с преступлениями. Глупое сравнение, не правда ли? Что может быть общего между войной и преступлением?

Профессор напомнил:

— Вы сказали, что все уже полностью подготовлено?..

— Так вот, мы договорились с владельцем дома — генеральным директором Национального банка. Но сегодня он позвонил, что его дочка — ну, кто бы мог ожидать этого — заболела скарлатиной. И там сейчас карантин.

— Генерал будет очень огорчен.

— Генерал об этом ничего не знает. Он уверен, что в загородном доме состоится торжество по поводу дня его рождения — и все.

— И вы приехали ко мне, — сказал профессор, стараясь не проявлять интереса — ибо он считал это профессиональным недостатком, — рассчитывая, что я предложу...

— Я приехал к вам, господин профессор, чтобы арендовать ваш дом на сегодняшний вечер. Проблема решается очень просто: дом должен находиться в пригороде. Я уже объяснил вам, почему: в доме должна быть большая гостиная, в которой поместятся три стола — ведь будет около сотни гостей. И, наконец, хозяин дома должен устраивать генерала. Есть дома гораздо большей площади, чем ваш, но генерал не может появиться там как гость. А в данном случае вряд ли следует прибегнуть к реквизиции.

— Это для меня, конечно, большая честь, полковник, — но я...

— Эти двери, я полагаю, раздвигаются, и тогда комната значительно увеличивается. Не так ли?

— Да, но...

— Виноват, вы что-то сказали?

— Как я понял, торжество назначено на сегодня?

— Да.

— Я не представляю, как вам это удастся в смысле времени?

— Все это относится к области, которая носит название расквартирование войск, профессор. Предоставьте это военным. — Он вытащил из кармана блокнот и написал «свечи», пояснив профессору: — Нам придется навесить бра. Казино без бра — не казино. — Разрешите осмотреть другую комнату?

Полковник мерил комнату своими длинными обтянутыми твидом ногами.

— Здесь будет чудесный salle privee[6]. Только двери нужно будет раздвинуть, а эти люстры заменить канделябрами. Они, простите, весьма примитивны. Не возражаете, если мы вашу мебель перетащим наверх? Стулья, конечно, мы привезем свои. Буфет же можно будет использовать как стойку для напитков. О, профессор, я вижу, вы когда-то занимались фехтованием?

— Да.

— Генерал тоже, бывало, увлекался фехтованием. А теперь скажите-ка, куда посадить оркестр?

— Оркестр?

— Из моего полка пришлют музыкантов. Я думаю, что в крайнем случае их можно разместить на лестнице. — Полковник стоял у окна, всматриваясь в зимний сад, окруженный темнеющими елями. — А что там виднеется? Беседка?

— Да.

— О, беседка в восточном духе... Это вполне подходит. Если оркестр будет играть там, а окно оставить слегка приоткрытым, музыка будет слышна.

— Да, но ведь холод...

— У вас здесь прекрасная печь и плотные драпри.

— Но беседка не отапливается.

— Ничего. Оркестранты наденут шинели. Так. Теперь о скрипаче...

— И все это вы собираетесь проделать сегодня к вечеру?

— Да, именно сегодня к вечеру.

— Мне еще никогда не приходилось нарушать закон, — произнес профессор. На его лице появилась натянутая улыбка, которой он пытался скрыть, что выдержка начала ему изменять.

— Едва ли вам представится для этого более подходящий случай, — парировал полковник.

III

Задолго до сумерек начали прибывать фургоны с мебелью. Сначала привезли канделябры и винные бокалы: все это стояло в нераспакованном виде в прихожей, пока не подъехали монтеры; потом появился фургон, нагруженный чуть ли не сотней позолоченных стульев, следом за ним подъехала машина с официантами.

На кухне грузчики вместе с профессорской экономкой угощались пивом, ожидая прибытия грузовика со столами для игры в рулетку. Все остальное необходимое для игры привезли с собой крупье — три важных господина в черных костюмах, прибывшие в изящном собственном автомобиле. Такого количества машин перед своим домом профессор еще никогда не видел. Он чувствовал себя здесь чужим, гостем и медлил у окна своей спальни, не решаясь выйти на лестницу, чтобы не встретиться с грузчиками. А длинный коридор, ведущий из его комнаты, уже был тесно уставлен принесенной снизу мебелью.

Наступили ранние сумерки, и красное зимнее солнце уже исчезло за черными елями. Число машин у входа все увеличивалось. Вначале — одна машина за другой — прибыл целый таксомоторный парк, такси светло-желтого цвета напоминали янтарное ожерелье. Из машин вышла большая группа дородных военных, каждый нес какой-нибудь музыкальный инструмент. Инструменты застревали в узких дверях, их осторожно, с немалым усилием втаскивали в дом. Трудно было вообще понять, как удастся втащить в дом контрабас, похожий на портновский манекен, — когда прошла шея, слишком широкими оказались плечи. Военные стояли вокруг, держа футляры со скрипками, как ружья, на изготовку, а какой-то человек с треугольными нашивками громко подавал советы.

Вскоре перед домом никого не осталось, и над снегом со стороны беседки в восточном духе понеслись приглушенные звуки мелодий. В коридоре что-то загрохотало. Профессор, выйдя из комнаты, увидел, что это упала со стола одна из непонравившихся полковнику люстр. Почти весь коридор занимали вынесенные из кабинета огромный письменный стол, книжный шкаф со стеклянной дверкой и три ящика с книгами. Тогда он схватил Прометея и, спасая его, потащил в свою спальню, хотя из всех вещей, имевшихся в доме, труднее всего было разбить Прометея. Снизу раздавался стук молотков и слышался голос полковника, отдающего приказания. Профессор возвратился в свою спальню, сел на кровать и, чтобы успокоиться, прочел несколько страниц из Шопенгауэра[7]. Не прошло и часа, как там и нашел его полковник. Он вошел бодрой походкой, в парадной форме своего полка, облегавшей его ноги так, что они казались еще длиннее и тоньше, чем обычно.

— Приближается назначенный час. Почти все готово. Вы не узнаете своего дома, господин профессор. Он совершенно изменился. Приехав сюда, генерал попадет в веселую и непринужденную обстановку. Музыканты будут играть попурри из произведений Штрауса[8] и Оффенбаха[9] и кое-что из Легара[10] — генералу легче узнать именно этих композиторов. Я позаботился, чтобы на стенах развесили соответствующие картины. Спустившись вниз, вы поймете, что это отнюдь не обычная военная операция. Как настоящий солдат, я не упустил ни одной мелочи. Сегодня вечером, профессор, ваш дом превратился в казино на берегу Средиземного моря. Я хотел попробовать замаскировать деревья, но ничего не поделаешь со снегом — до сих пор падает.

— Невероятно, — произнес профессор. — Более чем невероятно. — Из беседки до него доносилась мелодия из «Прекрасной Елены»[11], с дороги слышался скрип тормозов. Ему показалось, что он находится далеко от своего дома, в какой-то чужой стране. — Прошу меня простить, — продолжал он. — Но я предоставляю вам полную свободу действий. Я ведь едва знаком с господином генералом. Уж лучше я спокойно съем бутерброд в моей комнате.

— Но это абсолютно невозможно, — возразил полковник. — Вы — хозяин дома. Генерал к тому времени уже будет знать ваше имя, хотя вряд ли он ожидает увидеть... Смотрите, гости уже начали съезжаться. Я просил их приехать пораньше, чтобы к появлению генерала все было в разгаре: рулетка вертится, ставки называются, слышится голос крупье, и перед генералом открывается поле битвы — rouge et noir[12]. Прошу вас, профессор. Сидящие за столами уже заждались. Пора нам с вами открывать бал.

IV

Под предательски тонким слоем свежевыпавшего снега трудно было различить дорогу. Скорость автобуса, выехавшего из столицы, не превышала скорости профессионального бегуна, берегущего силы перед решающим соревнованием.

Пациент почувствовал, что, несмотря на галоши, у него мерзнут ноги, а может быть, его просто знобило при одной только мысли о бессмысленности этой второй за нынешний день поездки. Сейчас на шоссе царило необычное оживление: автобус обгоняли то многочисленные желтые такси, то небольшие спортивные машины, и молодые люди в мундирах и вечерних костюмах со смехом и песнями проезжали мимо. Вдруг раздался повелительный гудок — так обычно сигналят полицейские машины или «скорая помощь» — автобус, пытаясь дать дорогу, неуклюже заскользил и остановился, ткнувшись в голубой сугроб на самом краю дороги. Мимо пролетел большой «бенц», в котором пациент успел увидеть старика с военной выправкой, с усами образца 1914 года, в военном мундире старого покроя и надвинутой на самые уши меховой шапке.

Пассажир вышел из автобуса и направился по дороге, ведущей к дому. Светила почти полная луна, но, не будь у него карманного фонарика, он бы заблудился в лесу. Дорога к дому шла в сторону от шоссе, и свет автомобильных фар не попадал на нее. Проваливаясь в снег, он брел по обочине дороги, твердя про себя свой последний довод, которым хотел убедить профессора. Если и это не удастся, единственное, что тогда остается, — это лечь в больницу, если только у него не достанет мужества броситься в ледяную воду озера и покончить счеты с жизнью. Пассажир почти совсем не надеялся на успех. Он пытался представить себе профессора за его письменным столом, рассерженного его неожиданным поздним визитом. Но ему мерещились почему-то только широко распахнутые крылья бронзового орла и длинный клюв, погруженный во внутренности пленника. Пробираясь под деревьями, он вполголоса умолял:

— Заразиться от меня некому, господин профессор. Я всегда был одиноким. Родителей у меня нет. Моя единственная сестра умерла в прошлом году. И я ни с кем не встречаюсь, ни с кем не разговариваю, только с клиентами в банке. Иногда в кафе сыграю с кем-нибудь в шашки, и все. Если вы считаете, что так нужно, я вообще никуда не буду ходить. На службе, в банке, я постоянно ношу перчатки — ведь банкноты, которые приходится считать, такие грязные. Я приму любые меры предосторожности, любую вашу рекомендацию; только не отказывайтесь продолжать лечение, господин профессор. Я уважаю закон, но ведь дух закона важнее, чем буква. Вот я и буду придерживаться духа закона.

Перед его глазами опять встал Прометей, терзаемый безжалостным клювом, и пациент, как бы желая предупредить ответ, которого он уже не мог больше слышать, грустно произнес:

— Не люблю я телевизор, господин профессор, глаза у меня от него слезятся, а потом, я в жизни не играл в гольф.

Под деревьями, обсыпанными снегом, пациент вдруг остановился, и упавший с ветвей ком стукнулся о его зонтик. Это было совершенно невероятно: в свисте ветра ему почудились звуки музыки. Ему показалось даже, что он узнал мелодию вальса из «Парижской жизни»[13], доносившуюся из темноты и снега, окружавших его. В прежние приезды он видел эту местность только днем; сейчас падающие снежинки касались его лица, звезды мерцали между ветвями над его головой, и у него вдруг появилось такое ощущение, будто он потерял дорогу и пришел к незнакомому дому, где в полном разгаре веселье.

Но, дойдя до поворота, пациент узнал и портик дома, и овал окон, а также крутую крышу. С нее через короткие промежутки падали комья снега со звуком, напоминавшим хруст разгрызаемого яблока. Только это и было ему знакомо: ведь он никогда раньше не видел этот дом таким — сверкающим от огней и шумным от голосов. Может быть, архитектор построил два одинаковых дома, и он, заблудившись в лесу, пошел не в ту сторону? Чтобы убедиться в этом предположении, пациент подошел поближе к окнам, снег под его галошами хрустел, как разламываемые бисквиты. В это время из распахнувшейся двери, шатаясь, вышли два молодых офицера. Оба были сильно пьяны.

— Подвела меня цифра девятнадцать, — говорил один из них, — это проклятое девятнадцать.

— А меня ноль подвел. Битый час я ставил на ноль и ни разу...

Первый офицер вытащил из кобуры пистолет — при лунном свете было видно, как он им размахивал.

— Сейчас во всей ситуации не хватает только самоубийства.

— Осторожнее. Может быть, он заряжен.

— Он действительно заряжен. Что там за человек?

— Не знаю. Садовник, наверное. Ты поосторожнее с этой штуковиной.

— Пойдем-ка выпьем еще шампанского, — сказал первый.

Неверными движениями он попытался засунуть пистолет обратно, но оружие упало на снег, и офицер тщательно застегнул пустую кобуру.

— Еще шампанского, — повторил первый, — пока туман не рассеялся...

И оба неверными шагами направились в дом. Темный предмет остался лежать на снегу.

Пациент подошел к окошку. Если он не сбился с дороги, — то это окно профессорского кабинета. Заглянув, он окончательно убедился, что в темноте пришел не туда: вместо квадратной комнаты с массивной мебелью — письменным столом, шкафом и книжными полками — он увидел большой зал, ярко освещенный канделябрами; стены, увешанные картинами сомнительного содержания, на которых девицы в прозрачных одеяниях склонялись над струями фонтана и водяными лилиями; группы мужчин в парадных мундирах и вечерних костюмах окружали столы, за которыми сидели игроки в рулетку. В ночной тишине слышался голос крупье: «Faites vos jeux, messieurs, faites vos jeux»[14]. A в глубине темного сада оркестр играл «Голубой Дунай»[15].

По колени в снегу неподвижно стоял пациент, прижимая лицо к оконному стеклу. «Дом не тот? Нет, дело не в этом. Это просто не та страна», — думал он. У него появилось предчувствие, что отсюда он уже никогда не найдет дорогу домой — слишком уж далеко он забрался.

За одним из столов по правую руку от крупье сидел пожилой господин, которого он видел в «мерседес-бенце». Одной рукой тот подкручивал усы, а другой собирал лежащую перед ним груду денег. Шарик вертелся, подскакивал и вертелся, оркестр играл что-то из «Веселой вдовы»[16], а старик отбивал такт ногой. Пробка от шампанского вылетела из бара, и, пролетев по диагонали, угодила в канделябр. А крупье продолжал твердить свое: «Faites vos jeux. Faites vos jeux, messieurs». И ножка бокала хрустнула в чьих-то пальцах.

Неожиданно пациент увидел профессора. Тот стоял далеко от окна, в противоположном конце зала за канделябром. Взгляды их были направлены друг на друга через головы людей, которые шумно переговаривались и смеялись, освещенные горящими канделябрами.

Однако профессор не мог разглядеть пациента, ему был виден только контур чьего-то лица, прижатого к оконной раме, пациент же отчетливо видел профессора, стоявшего между двух столов и освещенного канделябрами. Он даже разглядел выражение лица профессора — какой-то растерянный взгляд человека, неведомо как тут очутившегося. Пациент помахал ему рукой, как бы давая знать, что он также заблудился, но в темноте профессор, конечно, не мог увидеть его жеста. Пациент совершенно ясно понимал, что, хотя они когда-то и знали друг друга, встреча их в этом доме, куда их привел какой-то странный случай, невозможна. Здесь уже не было профессорского кабинета, где тот принимал больных, не было картотеки и письменного стола, не было Прометея. Не было и самого доктора, к которому он мог бы обратиться.

— Faites vos jeux, messieurs, — выкрикивал крупье, — faites vos jeux.

V

— Дорогой профессор, — подошел к нему полковник, — в конце концов, вы хозяин дома. И вам следует сделать хотя бы одну ставку. — Взяв профессора под руку, он подвел его к столу, где, барабаня пальцами в такт музыке Легара, сидел генерал.

— Господин профессор хотел бы последовать вашему примеру, господин генерал.

— Мне сегодня не везет, ну что ж, пускай профессор попробует... — И пальцы генерала нарисовали на сукне какой-то узор.

— Только смотрите не ставьте на ноль.

Шарик, брошенный на вращающийся диск, завертелся и остановился.

— Ноль, — объявил крупье и начал собирать новые ставки.

— По крайней мере вы ничего не проиграли, господин профессор, — сказал генерал.

Откуда-то издалека сквозь шум голосов донесся слабый звук выстрела.

— Откупоривают бутылки, — обратился к генералу полковник. — Еще бокал шампанского, господин генерал.

— А я-то подумал, что это был выстрел, — произнес генерал с леденящей усмешкой. — Вот в старое время... Помню, однажды в Монте...

Профессор взглянул на окно: минуту назад ему показалось, что в него кто-то заглядывал, такой же заблудившийся, как и он сам, но теперь там уже никого не было.