/ / Language: Русский / Genre:foreign_edu

От знахаря до врача. История науки врачевания

Говард Хаггард

Врач Говард Хаггард, профессор Йельского университета, в своей книге сделал обзор истории медицины от ее истоков в древней цивилизации до наших дней. Он собрал интересные факты развития акушерских методов родовспоможения, анестезии, хирургии и других любопытных способов лечения людей, развившихся в целую науку врачевания. Невероятно увлекательно, с историческими анекдотами и множеством уникальных иллюстраций изложены разнообразные формы медицинской помощи.

Литагент «Центрполиграф»a8b439f2-3900-11e0-8c7e-ec5afce481d9 От знахаря до врача. История науки врачевания Центрполиграф М. 2012 978-5-9524-4994-7

Говард Хаггард

От знахаря до врача. История науки врачевания

Посвящается Джозефине Ф. Хаггард

Часть первая

БОРЬБА С МАТЕРИНСКОЙ И ДЕТСКОЙ СМЕРТНОСТЬЮ В РОДАХ

Глава 1

Деторождение и цивилизация

Положение женщины в любой цивилизации есть показатель уровня ее развития; положение женщины лучше всего определяется по той заботе, которую проявляет общество к рожающей женщине. Соответственно нигде взлеты и падения цивилизации не прослеживаются лучше, чем в истории деторождения.

Первобытные народы всегда рассматривали деторождение как естественный процесс и относились к нему с жестоким безразличием. В эпоху расцвета древнеегипетской цивилизации, а позже во времена расцвета греческой и римской цивилизации резко улучшалось и родовспоможение. Оно пришло в упадок с падением греко-римской цивилизации. В Европе на тринадцать веков были забыты все достижения, сделанные в этой сфере греками Античности. Прежних высот акушерская практика достигла лишь в XVI–XVII веках.

Средневековые христиане видели в деторождении результат плотского греха, который должен быть искуплен болью, как о том говорится в Бытие (глава III, стих 16). Соответственно отношение к рожающей женщине было в Средние века хуже, чем простое пренебрежение, характерное для первобытных племен. Страдания женщины усиливались и тем фактом, что она уже не была первобытной; вынашивание беременности стало в Средние века более трудным. Урбанизация, кровосмешение и эпидемии часто приводили к неестественным и осложненным родам. В Средние века материнская и детская смертность достигли не виданного никогда прежде уровня. Такой рост смертности был, не в последнюю очередь, следствием полного равнодушия к страданиям женщины. Смертность была, кроме того, обусловлена культурной отсталостью и невероятно низкой ценой человеческой жизни. Положение усугублялось отсутствием полноценной акушерской помощи в родах. То была «эпоха веры», период, характеризовавшийся пылкой верой и аскетизмом не в меньшей степени, чем нечистоплотностью людей. Для преодоления немыслимо высокой смертности до, во время и после родов не делалось ровным счетом ничего. Типична для того времени попытка создания крестильного шприца, который позволял крестить в матке нерожденного младенца в случаях, когда было невозможно родоразрешение. Надо было спасти душу младенца и окрестить его до того, как он умрет вместе с матерью. Для спасения их жизни не делалось ничего. Не было большего преступления, совершенного именем цивилизации, религиозной веры и самодовольного невежества, нежели целенаправленное убийство бесчисленных матерей и младенцев в первые пятнадцать веков христианской эры цивилизованного человечества.

РОЖДЕНИЕ СЫНА КЛЕОПАТРЫ

Барельеф на стене храма Эснеха. Необычно большой размер новорожденного указывает на его царское происхождение. Обратите внимание на сидячее положение Клеопатры. В таком положении до сих пор рожают женщины многих первобытных народов

С приходом Возрождения в Европе намечается изменение отношения к деторождению, к уходу за беременными, роженицами и рожденными младенцами. Надо сказать, что эти благоприятные изменения осуществлялись медленнее, чем другие изменения, характерные для того периода. Материальный прогресс явно опережал прогресс гуманитарный.

Отношение к беременным женщинам является показателем цивилизованности данного общества, а не только его первопроходцев. Эти первопроходцы освещают путь, они показывают дорогу к улучшению цивилизации, но это улучшение наступает только тогда, когда по этому пути начинают идти другие люди. В течение веков эти первопроходцы борьбы с детской и материнской смертностью выглядели гигантами на фоне других людей своего времени. Подвиги этих людей не воспеты, имена их неизвестны большинству, но именно они создали нашу цивилизацию, и по любым меркам они превосходят величием королей и государственных деятелей, чьи имена заучивают школьники на уроках истории, хотя единственными достижениями этих государственных мужей было зачастую создание эфемерных границ государств, где они воевали, строили козни и замышляли интриги. Но дело великих людей, боровшихся со смертью, не пропало даром. Их слава – в той мере, в какой это допускает уровень нашей цивилизации, – живет в каждом современном ребенке, в каждой беременной женщине.

Борьба за жизнь матерей и их рождавшихся детей началась в XVI веке. В результате этой борьбы современная женщина, если она захочет и если ей позволят условия ее культурного сообщества, может смотреть на беременность не как на проклятие, не как на неизбежный результат «греха», а как на почетную привилегию своего пола, которой она может воспользоваться исключительно по собственному желанию. Беременность современной женщины не осенена темным крылом смерти, но освещена ярким светом современного научного знания. Она заранее убеждена в безопасности этого состояния, а страдать в родах ей придется куда меньше, чем ее первобытным сестрам, рожавшим двадцать пять веков назад. Современной женщине не придется страдать, как ее сестре три века назад, когда женщина искупала свой наследственный грех или погибала в руках повивальных бабок и невежественных цирюльников.

КРЕСТИЛЬНЫЙ ШПРИЦ

Это приспособление было придумано для совершения обряда крещения еще неродившегося младенца в случае трудных родов. Изображенный здесь шприц был сконструирован и описан Морисо, и Лоренс Стерн полностью приводит это описание в «Жизни и мнениях Тристрама Шенди, джентльмена». В книге этим «инструментом» пользовался эксцентричный «доктор Слоп». В некоторых конструкциях канюлю венчал крест для усиления святости процедуры

Путь борьбы с детской и материнской смертностью увенчан многими победами. Эта борьба опережала медленно двигавшуюся вперед цивилизацию. И поныне цивилизация ждет, пока культура сделает еще один шаг и освободится от кошмара средневекового невежества; с концом этого невежества женщина сможет в полной мере насладиться плодами победы над смертью. Пренебрежение к рожающей женщине, приводящее к смерти в родах и к опасностям вынашивания беременности, не является виной представителей медицинской профессии. Она ведет борьбу, но не может дать больше, чем способно принять общество. Медицинская профессия не может самостоятельно преодолеть инерцию цивилизации, не может убедить людей в том, какую ценность следует придавать жизни женщины и ее детей.

Юные цивилизации подобны подросткам: они сильны и агрессивны, они шумно гордятся своими игрушками материальных достижений, но сама неопределенность их недоказанной силы заставляет их стыдиться проявлений доброты из страха, что их сочтут слабыми. Юные цивилизации страдают от утопических идеалов подросткового возраста; но при этом они самоуверенны, слепы и невежественны; они рвутся к звездам, не замечая затоптанных ими цветов. Они игнорируют реальные проблемы жизни и цивилизованности. В мире существуют двадцать цивилизованных стран, где ведется статистика материнской и детской смертности в родах. В этом списке Соединенные Штаты занимают девятнадцатое место. Только в одной стране – она находится в Южной Америке – показатели хуже, чем в США.

Сегодня вынашивание беременности среди примитивных народов ничем не отличается от вынашивания беременности двадцать пять веков назад и мало отличается от того, что творилось всего три века назад в Европе. Правда, триста лет назад положение с деторождением было хуже, чем в первобытные эпохи. Первобытная женщина в родах, как животные, руководствовалась интуицией, а пуповину, связывающую новорожденного с матерью, она разрывала зубами. Первобытная женщина испытывала в родах мало трудностей; она не становилась жертвой ужасов цивилизации. Она не страдала деформацией костей таза из-за рахита, деформацией, затрудняющей естественные роды, так как ее питание не страдало городскими недостатками, а ее тело не было скрыто от солнца стеклами и одеждой. Более того, женщины не страдали от смешанных браков и кровосмешения, характерных для цивилизации. Мужчины были почти одного роста с нею, и размер плода соответствовал размеру таза.

Первобытные женщины активно трудились физически и поэтому рождали мелких младенцев. При схватках и потугах в день родов плод буквально «стряхивался» в матке в свое нормальное положение – головкой вперед. Это облегчало роды и делало их безопасными. Даже в наши дни, в условиях городской жизни, физический труд и лишения облегчают женщинам роды. У женщин, не занятых тяжелым физическим трудом, плод бывает тяжелее, чем у женщин, занятых физическим трудом. Более легкие роды у женщин из рабочего класса не являются – как думают многие – следствием близости к природе (что часто не соответствует действительности), но лишь следствием меньшего размера плода.

Женщинам первобытных племен и примитивных народов был неведом страх родильной горячки (послеродового сепсиса). Руки студентов-медиков и акушеров не заносили ей заразу из прозекторской или от другой больной роженицы. Они не лежали на грязных кроватях переполненных госпиталей XVII, XVIII и даже начала XIX века, им не приходилось лежать в кроватях с четырьмя другими пациентками, как это было в парижском «Отель-Дье», где больных укладывали по пять на койки шириной в пять футов. Первобытной женщине не приходилось ждать – если она переживала ядовитый воздух госпиталя, грубую работу повитух и студентов – порожденной «климатом» родильной горячки, которая уносила жизни от двух до двадцати родильниц из ста, вынужденных пользоваться фатальным милосердием этих лечебных учреждений. Первобытная женщина столкнулась со всеми этими благами цивилизации позднее, когда первобытные народы познакомились с европейской цивилизацией. Первобытная женщина познакомилась и с другими вещами, влиявшими на деторождение: она столкнулась с сифилисом и туберкулезом, чумой и тифом, гонореей и алкоголем и, самое страшное, с городской скученностью и стыдом, который внушала ей христианская религия.

То, что роды являются более естественным процессом среди первобытных женщин, отнюдь не говорит о том, что вполне цивилизованная женщина вообще не способна выносить ребенка при минимальной медицинской помощи. Но подавляющее большинство цивилизованных женщин не могут этого сделать в противоположность женщинам первобытных и примитивных обществ. Благодеяния цивилизации стали причиной множества трудностей при вынашивании беременности и деторождении, и в течение веков, пока развивалась наша цивилизация, ничего не делалось для того, чтобы облегчить эти трудности. В этот процесс, наконец, вмешалась наука, и именно она оказалась способной компенсировать и даже более чем компенсировать эти недостатки цивилизации. Теперь именно наука может спасти те жизни, которые были бы наверняка потеряны даже при самом естественном течении родов. Наука способна и на большее, так как она может смягчить отрицательное влияние, какое может оказать деторождение на продолжительность жизни женщины – то есть на проблему, которая мало волновала первобытные общества, ибо его члены вообще не отличались долголетием. Первобытной женщине было по-настоящему страшно лишь одно осложнение беременности – поперечное положение плода в тазу, когда ребенок не мог родиться, обрекая на смерть и себя и мать. Сейчас поперечное положение не угрожает жизни ни матери, ни плода.

В первобытных обществах женщина с приближением срока родов обычно удалялась из стойбища племени. В некоторых случаях женщина уходила одна, но чаще ее сопровождала подруга или старшая женщина – прообраз более поздней повитухи. Женщина удалялась либо в лес на берегу ручья, реки или озера, либо в устроенное специально для родов укрытие. Иногда женщины удалялись в такие укрытия на время менструации. Такая изоляция была весьма распространенным среди первобытных племен обычаем, но отнюдь не всегда. У аборигенов Сандвичевых островов роды были публичным мероприятием, это «представление» могли смотреть все желающие. В этом случае роль повитухи, вопреки обычаям других народов, исполнял старик. Женщина рожала, сидя у него на коленях, а друзья и подруги, собравшиеся вокруг, пытались помочь и громко давали советы. В середине XIX века один американский армейский хирург наблюдал беременную жену вождя племени умпква. Хирург свидетельствует, что роженица лежала в хижине, грубо сколоченной из бревен. В хижину набилась тьма народа. От потных тел исходил удушающий запах, в помещении было буквально нечем дышать. Хирург из-за духоты и дыма не мог находиться в хижине дольше нескольких минут подряд. Собравшиеся дико что-то вопили, сгрудившись вокруг страдалицы, муки которой только усиливались от доброты ее подруг.

ТАЙСКОЕ РИТУАЛЬНОЕ ОЧИЩЕНИЕ ЖЕНЩИНЫ ПОСЛЕ РОДОВ

В течение тридцати дней после рождения первого ребенка и в течение более короткого периода после следующих родов мать должна все время подставлять живот и спину огню, который находится на расстоянии около двух футов от нее. Огонь поддерживали непрерывно, день и ночь, в течение всего времени очищения

У наиболее примитивных народов женщина, родив ребенка, совершает омовение в холодной воде, а затем либо возвращается к своим повседневным обязанностям, либо некоторое время находится в изоляции и проходит обряд священного очищения. Это очищение у некоторых племен и народов превратилось в сложный, тщательно разработанный религиозный ритуал. По сути, такой период очищения позволяет женщине отдохнуть после беременности и родов, но иногда некоторые аспекты церемониала могут превратить отдых в настоящую пытку. Например, у сиамцев (тайцев) женщина после рождения ребенка подвергалась месячному наказанию. Сиамским женщинам вдолбили в голову, что и мать и дитя ожидают страшные муки, если мать после родов не будет в течение тридцати дней (после рождения первого ребенка, после рождения следующих детей этот срок сокращали до пяти дней) непрерывно подставлять обнаженный живот и спину действию пылающего огня, который день и ночь поддерживали на расстоянии меньше двух футов от родильницы. Женщина крутилась как вертел, попеременно подставляя жару живот и спину, а муж или специально приставленная женщина непрерывно поддерживали огонь. У этого обычая было по меньшей мере одно неоспоримое достоинство – он позволял женщине избегнуть характерной для многих примитивных племен беды – возвращения к исполнению обязанностей по дому непосредственно после родов. Сиамская женщина имела законное право в течение тридцати дней лежать в кровати.

Люди большинства первобытных племен придерживались убеждения, которое, впрочем, до сих пор иногда бытует и среди цивилизованных индивидов, в том, что роды – это сознательный волевой акт со стороны новорожденного, который стремится покинуть свою тюрьму в чреве матери. Женщина, оказывавшая помощь при родах, изо всех сил старалась выманить ребенка наружу обещаниями вкусной еды, прибегая к угрозам, если младенец упрямился и не хотел выходить из материнского лона. В некоторых племенах мать даже голодала в течение недели до родов, чтобы ребенок возымел большее желание покинуть чрево матери и выйти на свет, где в награду за это его ожидало вкусное молоко. Способ родовспоможения зависел от нрава младенца; вину за трудные роды возлагали на ребенка, на его злобный нрав. Такая вера служила достаточным основанием для убийства младенца во время попыток силой заставить его родиться на свет. Были даже изобретены специальные инструменты для разрушения плода, так как дитя, отказывающееся рождаться, заслуживает смерти, как и мать, выносившая такое чудовище.

Если роды у первобытной матери оказывались трудными, то племя подчас прибегало к весьма радикальным мерам. Мать, например, брали за ноги, опрокидывали вниз головой и принимались трясти. Иногда женщину катали и подбрасывали на растянутом одеяле. Американские индейцы сажали женщину на землю, и воин несся на нее верхом с явным намерением раздавить, в последний момент отворачивая коня в сторону. Целью было напугать мать и дитя и подтолкнуть роды. Иногда мать укладывали на спину и принимались давить на живот или подвешивали ее к дереву на ремень, пропущенный под мышками, а на живот давили снизу ремнем, надетым поверх живота. Так стимулировали роды и в Европе всего каких-нибудь четыреста лет назад. Аккомпанементом родов могло быть песнопение, барабанный бой и даже ружейная стрельба. Древние греки во время родов пели священные песни, и даже в наши дни еврейские женщины из низших классов сопровождают роды пронзительными воплями. При трудных родах знахарь, шаман или его позднейший преемник – священник – мог войти в комнату роженицы, промямлить несколько стихов из какой-нибудь книги (например, из Корана), плюнуть в лицо роженицы и предоставить остальное Божьей воле и природе. Тому, кто сомневается в эффективности слюны, особенно слюны натощак, можно посоветовать обратиться к «Естественной истории» Плиния. Там написано, какое множество болезней можно излечить слюной. Прежде чем смеяться над младенческой наивностью Плиния или над антисанитарией первобытных народов, давайте вспомним, что Иисус именно так исцелял слепых.

Но даже в самые отдаленные времена, даже у самых примитивных народов всегда оказывали посильную помощь рожающим женщинам. Помощь в рождении ребенка и лечение ран стали двумя видами искусства, которые можно проследить до самых ранних эпох в истории человечества. Роды и раны, по необходимости, привлекали внимание первобытных людей. Женщины, сами рожавшие детей и обученные собственным опытом, помогали рожать своим соседкам, а охотники и воины, каждому из которых грозили ранения, помогали своим раненым и травмированным товарищам. По мере развития обществ некоторые женщины, помогавшие другим в родах, стали делать это регулярно и за натуральную плату. Так появилась повитуха – вначале благословение, а затем главное препятствие на пути развития акушерского искусства. С приходом цивилизации лечение раненых солдат и охотников попало в руки врача, священника, цирюльника и хирурга; прогресс был, правда, довольно медленным из-за множества слепых предрассудков. Однако деторождения этот прогресс не коснулся, и повитуха сохранила свои позиции. Повивальное дело продолжало находиться в руках женщин низших классов. На родовспоможение смотрели как на женскую работу, а поскольку оно находилось в руках безграмотных женщин, постольку никакой прогресс в акушерстве был невозможен. К помощи священника или человека, обладавшего мистическими способностями, а позднее врача прибегали только в тех случаях, когда повитуха оказывалась бессильной. Только в периоды расцвета древних цивилизаций и довольно поздно в период нашей цивилизации врачи начинали лично участвовать в принятии даже самых обычных, неосложненных родов.

ИНДЕЙСКИЙ ВОИН УСКОРЯЕТ РОДЫ

В недалеком прошлом среди индейских племен Северной Америки роды ускоряли тем, что сажали женщину в прерии на открытое место, а потом на нее несся всадник с очевидным намерением ее раздавить. Всадник, правда, в последний момент проскакивал мимо, но страх мог иногда спровоцировать ускорение родов

Повитуху мы можем обнаружить уже в самом начале тех цивилизаций, которые стали предшественниками нашей цивилизации. Их прогресс и та высота, которой им удалось достичь, характеризуются законодательными установлениями, призванными регулировать деятельность повитух и само родовспоможение. У древних евреев гигиене беременности и родов уделялось больше внимания, чем активной помощи. У евреев гигиенические мероприятия были частью религиозного ритуала, а при трудных родах женщину утешали до тех пор, пока «она не умрет». У евреев женщины рожали на специальных стульях или на коленях другой женщины. В первой главе Исхода, где фараон велит повитухам убивать всех еврейских младенцев мужского пола, говорится и об акушерском стуле; «когда принимаешь роды у евреек и сажаешь их на стулья…». Только в XIX веке от Рождества Христова стул окончательно перестал быть необходимой частью снаряжения повитухи. До этого они катали его с собой от роженицы к роженице. В XVII веке француз Морисо ввел в практику родовспоможения прием родов на кровати.

АКУШЕРСКИЙ СТУЛ

Такой стул, на который усаживали роженицу, был описан еще в Ветхом Завете. Греки для этой цели иногда пользовались кроватью или специальной кушеткой, но акушерский стул оставался во всеобщем употреблении до XVII века, но его продолжали иногда использовать вплоть до XIX века. Было создано множество конструкций. Показанный на рисунке акушерский стул был сконструирован Евхарием Рослином в 1513 году

За три тысячи лет до н. э. в Древнем Египте и за полторы – в Индии, в эпоху брахманизма, достигло своего пика участие жрецов в родовспоможении. Служители культа не просто заклинали богов о помощи, они сами эффективно помогали, когда их вызывали повитухи. Жрецы практиковали хирургические процедуры, выполняли вспомогательные приемы. К этим временам относится и появление инструментов для извлечения мертвого плода. Священники, обладавшие зачаточными познаниями в анатомии и медицине, своими манипуляциями и применением лечебных средств – как правило, слабительных и рвотных – действительно во многих случаях справлялись с трудными родами. Был известен даже поворот на ножку, о котором мы поговорим позже, так как в Европе его начали снова применять только в XVI веке. Религиозные законы предписывали кесарево сечение для извлечения мертвого плода и рекомендовали соответствующий уход за беременными – в особенности нечистыми и зараженными – женщинами. Практика родовспоможения в Индии предусматривала вызов врача в случае трудных родов, и врачи сделали такие роды кровавой процедурой, ибо восточные врачи были склонны к хирургическим вмешательствам, несмотря на то что религиозные предписания в какой-то мере сдерживали их пыл. Например, индийское родовспоможение руководствовалось приблизительно такими предписаниями: «Если ребенок не рождается, врач может воспользоваться ножом, но так, чтобы не коснуться живого младенца; ибо если врач ранит младенца, то может убить и его и мать». Для операции, предосторожность при проведении которой была только что упомянута, об анестезии говорит только одна фраза: «Ободрив женщину…» Впрочем, для таких процедур вплоть до XIX века вообще не существовало никакой анестезии. Та же самая операция извлечения мертвого плода по частям начала выполняться вместе с другими кровавыми хирургическими манипуляциями в Европе только в Средние века. Необходимость такой операции была единственным поводом привлечения врача-мужчины к труду повитухи, правда, средневекового хирурга нисколько не интересовала сохранность жизни матери.

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ АКУШЕРСКОГО СТУЛА

Гравюра из книги «Розовый сад для беременной женщины» Рослина (XVI век)

В Сушруте, древнеиндийском акушерском трактате, который долгое время передавался из поколения в поколение в устной форме, было сказано, что у четырех пожилых женщин, принимающих роды, должны быть коротко острижены ногти. Афинский закон о повитухах гласил, что повитухой может быть только рожавшая женщина, вышедшая из детородного возраста. Это приблизительно то же самое, что военным хирургом может быть мужчина, в прошлом раненный, но вышедший из призывного возраста. В христианскую эру никаких законов, регулирующих деятельность повитух, не было до 1555 года, да и то такой закон появился лишь в одном городе – Ратисбоне.

Современная европейская медицина возникла из греческой медицины. Греки явились организаторами и зачинателями европейской культуры. Они усвоили все, что могли предложить предыдущие цивилизации, и взяли лучшее у современной им цивилизации. Греки обладали изумительным даром вбирать в свою культуру чужеземные элементы и доводить их до совершенства. Когда древнегреческая медицина оформилась организационно, она оказалась в руках жрецов бога Асклепия, храмы которого, где осуществлялось лечение, находились в сельских местностях. Вероятно, сам Асклепий был исторической личностью, но со временем его обожествили и включили в общую систему греческой мифологии. Согласно легендам, Асклепий в ранние годы своей жизни пережил множество превратностей судьбы. По одной легенде, он был сыном Корониды и Аполлона, и был спасен только благодаря тому, что божественный отец вовремя выхватил его из чрева горящей на костре матери. Согласно другой легенде, его матерью была Арсиноя, которая, хотя и родила его без трудностей, оставила ребенка, но он был спасен от смерти козой.

Асклепий пережил детские невзгоды, вырос и был дважды женат. От первой жены у него родилась дочь Гигея. Второй женой Асклепия была Лампетия, дочь Гелиоса. Имя Асклепия мало употребляется в разговорной речи, но имя его дочери Гигеи осталось во множестве слов, таких как гигиена, гигиенический и гигиенист. Символ Асклепия – посох, обвитый змеями, – пережил века и стал эмблемой медицины. Нет ничего удивительного в том, что бог, чей отец Аполлон был врачом, интересовавшимся кесаревым сечением и придумавшим искусственное вскармливание, и сам обратился к изучению медицины. Наставником Асклепия стал кентавр Хирон, который хотя и был наполовину конем и лишь наполовину человеком, оказался весьма многогранным специалистом. Причиной смерти Асклепия стало событие, которое с тех пор не случалось ни с одним врачом. Плутон пожаловался Зевсу, что благодаря искусству Асклепия люди стали жить дольше и в результате сократилось число обитателей Аида. Для того чтобы сохранить равновесие в человеческой популяции, Зевс поразил Асклепия молнией.

Но вера греков во власть Асклепия над болезнями, в совершенные им чудеса исцеления была так велика, как и преклонение перед благородством и чистотой его характера, что они обожествили его и воздвигли храмы в его честь. Эти храмы были не просто местом поклонения, но лечебницами, которые назывались асклепионами, которые со временем стали прототипами наших больниц, санаториев и медицинских учебных заведений. Для восстановления здоровья в асклепионах пользовались простыми средствами – солнечным светом, свежим воздухом, чистой водой, физическими упражнениями и диетой. Жрецы Асклепия тем не менее прибегали к лекарствам и даже к хирургическим операциям, если того требовало состояние больного, правда, вся их деятельность была пропитана суевериями и религиозными правилами. Так, например, несмотря на взлет медицины в Древней Греции, для лечения в асклепионах не допускались умирающие и роженицы. Последними занимались исключительно повитухи. Позже, когда цивилизация стала более зрелой, император Антонин Пий велел построить специальное здание в Эпидавре, куда принимали рожениц и умирающих.

В храме Асклепия также обучали медицине. Обучение было устным, так как первые писаные книги по медицине появились в Греции только в V веке до н. э. По окончании учебы ученики давали клятву, в которой воплощались принципы врачевания. Эта клятва, которую часто называют клятвой Гиппократа, основана на этических принципах, которые действительны сегодня так же, как и две с половиной тысячи лет назад. Вот отрывки из клятвы: «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигеей и Панакеей, всеми богами и богинями… Я направляю режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство. В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами. Что бы при лечении – а также и без лечения – я ни увидел или ни услышал касательно жизни людской из того, что не следует когда-либо разглашать, я умолчу о том, считая подобные вещи тайной…»

С течением времени религиозная роль храма Асклепия постепенно сошла на нет, жрецы и врачи разделились, медицина становилась все более и более рациональной. Величайшим врачом Древней Греции был Гиппократ. Его учение сохранилось и во многих отношениях является основой современной медицинской практики. Гиппократ Великий родился на острове Кос в 460 году до н. э., через тридцать лет после Марафонской битвы и за тридцать один год до рождения Платона. Благодаря благородству при исполнении своих профессиональных обязанностей он стал образцом для всех последующих поколений врачей. Под влиянием Гиппократа медицина его времени достигла таких высот, каких европейская медицина смогла достичь лишь спустя много веков.

Во времена Гиппократа повитухи были хорошо организованным сообществом с четко очерченными обязанностями. Методы ведения рожениц были довольно грубыми – повитухи мяли и растирали роженице живот, а иногда прибегали и к более энергичным воздействиям – например, подбрасывали женщину на ложе. Тем не менее деятельность повитух направлялась врачами, которые в трудных случаях принимали участие в родовспоможении. Правда, на этой стадии развития цивилизации к врачам, принимающим роды, относились с некоторым презрением, называя их «бабками мужского пола». В обязанности повитух входило исполнение священных песен во время родов. Когда ребенок рождался, повитуха делала то же, что делают акушерки и в наши дни: она показывала ребенка отцу – правда, причина для такого показа сильно отличалась от современной; отец смотрел на ребенка и решал, признать его или нет. Если отец признавал дитя, то брал его на руки и поднимал над головой. Деятельность повитухи не ограничивалась только одним родовспоможением. Если семья решала избавиться от ребенка, повитуха относила его на склон холма или на ступени храма, где ребенок либо умирал от голода, либо его подбирал какой-нибудь сердобольный прохожий. В тот период отказ от детей был законным и оставался таковым до наступления христианской эры. Кроме того, повитуха оценивала пригодность людей для супружеской жизни – играя роль некоего подобия древнего брачного агентства, – лечила женские болезни и делала аборты. Аборты в те времена были легальными, но Гиппократ не советовал делать их врачам – это считалось не вполне этичным. Согласно своим многочисленным социальным и медицинским обязанностям, повитухи были отдельной профессиональной группой, но они никогда не вмешивались в сферу деятельности врачей.

ДРЕВНИЕ МЕТОДЫ УСКОРЕНИЯ РОДОВ

У греков во времена Гиппократа методы работы с роженицей были весьма непосредственными и зачастую грубыми. Иногда женщину несколько раз поднимали в воздух и бросали на кровать. Нецивилизованные народы до сих пор используют этот и подобные ему способы ускорения родов

В то время как греки создали и развили систему рациональной медицины, у их воинственных соседей римлян упорядоченной медицины не было вообще. Помощи римляне искали у своих богов, и для каждой болезни у них был свой бог, и, мало того, особое божество существовало для каждой стадии одной болезни. Медицинская практика основывалась на изречении: «Даже у почесухи есть своя богиня». Приблизительно за двести лет до наступления новой эры в Рим, пахать нетронутую целину, впервые явились греческие врачи. Римляне, как и всякий склонный к суевериям народ, были готовы с распростертыми объятиями принять новый культ. Они никогда раньше не платили за помощь в болезни. Поклонение богам было добровольным и произвольным, а это означало, что, заболев, человек был готов посулить божеству все, что угодно, но, поразмыслив – после того, как болезнь отступала, – ограничивался весьма скромной жертвой. Если же болезнь заканчивалась смертью, то ни о каком вознаграждении, естественно, не могло быть и речи. Греческие врачи начали брать плату за лечение. На римлян эта практика произвела впечатление. Они исходили из принципа: если за лечение надо платить, то оно действительно чего-то стоит. Катон по этому поводу высказался так: «Они извлекали выгоду из своей профессии, чтобы завоевать наше доверие…»

ДРЕВНИЕ МЕТОДЫ УСКОРЕНИЯ РОДОВ

Вариация способа, показанного на предыдущем рисунке. Женщину привязывали к скамье, поднимали головной конец, а ножным стучали о положенные на пол вязанки хвороста. Греческие врачи отказались от такого способа стимуляции родов, но он снова стал применяться в Средние века и дожил до эпохи Возрождения, а кое-где сохранялся еще дольше

Первое знакомство римлян с греческими врачами оказалось обескураживающим. Некоторые врачи, первыми явившиеся в Рим, были шарлатанами и неудачниками, не нашедшими применения у себя на родине; они воспользовались доверчивостью наивных римлян, но этим нанесли вред прежде всего самим себе. Катон – этот раздражительный мизантроп II века до н. э., – как и следовало ожидать, нашел подходящие слова для осуждения греческих врачей. Катон был римским Коттоном Матером и хорошо относился только к Катону, который, выражаясь его словами, «был должен римскому народу меньше, чем народ – ему». Именно Катон заканчивал каждое свое выступление в сенате хриплым призывом: «В прочем считаю, что Карфаген должен быть разрушен», чтобы побудить римлян ко 2-й Пунической войне. О греческих врачах – среди прочего – он говорил: «Они [греки] – самая ужасная и неисправимая порода людей, и вы можете, как пророку, поверить мне на слово, если я скажу вам, что, когда они наградят нас своей литературой, они испортят все; и это случится очень скоро, если они нашлют на нас своих врачей. Они составили заговор, решив убить всех варваров с помощью своей медицины… Между прочим, они и нас называют варварами… Я запрещаю вам иметь дело с врачами». В конце концов, римляне к тому времени уже шестьсот лет «обходились без врачей». Последовавшие затем события показали, что в словах Катона было зерно истины. Возможно, правда, что гнев его отчасти был вызван ревностью, так как говорят, что у него была книга медицинских рецептов, с помощью которых он сам лечил своих сыновей, рабов и даже, как утверждает Плиний, своих друзей, что, учитывая характер Катона, представляется весьма сомнительным.

У римлян поначалу не было законов для наказания преступной халатности, отравлений и манипуляции завещаниями с помощью нанятых врачей. Плиний упоминает о некоторых злоупотреблениях, которые произошли из-за отсутствия юридической защиты. Плиний пишет: «Они подвергают нас смертельной опасности и на этом учатся, они набираются опыта, обрекая нас на смерть. Врач – единственный человек, который может совершенно безнаказанно убить другого человека. Да мало того, вся вина возлагается на самого больного; его обвиняют в неповиновении, и получается, что судить следует того, кто умер». Плиний жил в I веке н. э., был активным законодателем и политиком. Имея в своем распоряжении секретаря, которому он мог диктовать в любое время дня и ночи, Плиний – в свободное от государственных забот время – написал сто восемь больших книг, посвященных своему жизнеописанию, политической и естественной истории, но в этих книгах мы находим мало оригинальных мыслей, а очень многое не выдерживает разумной критики. Самая знаменитая из его книг – «Естественная история» в тридцати семи томах – содержит все, что только можно отнести в эту рубрику. Плиний с большим уважением относился к Катону, но был более справедлив по отношению к врачам. Плиний, например, писал: «Это [халатность и невежество] преступно, но обвинять следует лишь отдельных людей; и в мои намерения не входит тратить время на упреки в адрес отбросов врачебного сословия или привлекать всеобщее внимание к невежеству этих отбросов».

ГИППОКРАТ ИЗ КОСА, ОТЕЦ МЕДИЦИНЫ. ГРАВЮРА ИЗ КНИГИ АМБРУАЗА ПАРЕ «ХИРУРГИЯ» (XVI ВЕК)

Гиппократа считают отцом современной медицины. Он жил в V веке до н. э., но заложенные им принципы медицины были полностью развиты только к концу XIX века

Как указывает Плиний, пророчества Катона сбылись. Можно, для примера, вспомнить развратные похождения врачей Эвдема и Векция Валента, прибывших в Рим одними из первых греческих врачей. Эвдем вступил в связь с Ливией и отравил ее мужа, Друза Цезаря; Валент же вступил в связь с небезызвестной Мессалиной, которая добилась казни Ливии, а сама была убита. Ливия же была дочерью Агриппины, которая с помощью врача Ксенофонта Косского отравила своего мужа, императора Клавдия. По поводу поведения Эвдема и Валента Плиний восклицает: «Какой неслыханный разврат царит в домах даже наших императоров!» Возможно, римляне плохо разбирались в медицинской халатности, но они хорошо знали, что такое супружеская неверность. Эвдем был подвергнут пытке, а Валент казнен.

Несмотря на неприязненное отношение римлян, греческие врачи стали во множестве прибывать в Рим после падения Коринфа в 146 году до н. э. Со временем греки были приняты. Появились должности городских и придворных врачей. Нерон пользовался услугами врача, который лечил его синяки и ссадины после ночных вылазок императора на улицы Рима.

Греческая медицина продолжала развиваться уже в Риме. Кульминацией этого развития стала организация труда повитух, как об этом писал в II веке н. э. Соран Эфесский. Соран жил в Риме во времена Траяна и Адриана. Его труды по повивальному делу и женским болезням задали стандарт, оставшийся непревзойденным в течение следующих четырнадцати столетий. Мало того, эти столетия были временем величайшего регресса медицины. Презрение к суевериям римлян Соран выразил в одной фразе из наставления для повитух: «Повитуха не должна верить в духов». Соран обладал солидными познаниями в анатомии женских половых путей, но знания его были не точны, так как греческая религия запрещала вскрытия, и Сорану приходилось довольствоваться вскрытиями животных. Согласно наставлениям Сорана, к женщине во время родов надо относиться с добротой и сочувствием, каких она не знала на протяжении всех предшествующих веков и тысячелетий. Соран не одобрял применения сильнодействующих лекарств для стимуляции родов и отвергал насильственные способы ускорения родов. Он учил терпеливому рациональному уходу, основанному на знании, а не на суеверии. Соран снова ввел в акушерскую практику поворот на ножку. Эта манипуляция, предусматривавшая поворот плода и его извлечение из матки, пришла на смену плодоразрушающим кровавым операциям и стала пиком развития античного акушерства. Возрождение в Европе поворота на ножку в XVI веке свидетельствовало о том, что средневековое акушерство наконец сравнялось с древним. Соран сам принимал роды, выступая в роли повитухи. Западная цивилизация – два века спустя – отказалась от этой практики. Врачи не просто игнорировали роды – закон и обычай прямо запрещали им выступать в роли акушерок, и только немногим более трехсот лет назад король Франции настолько далеко зашел в своей цивилизованности, что, движимый сочувствием – пусть даже не к жене, а к фаворитке, – несколько раз вызывал на ее роды врача.

КЕНТАВРЕССА, КОРМЯЩАЯ СВОЕ ДИТЯ

Античная камея

Следующий отрывок из книги Сорана позволяет оценить характер этого великого врача Античности, тем более великого, что в своем служении он обратился к страданиям рожениц: «Здесь есть некоторое несогласие, ибо некоторые отвергают разрушение плода, ссылаясь на свидетельство Гиппократа, который говорит: «Я не дам никому ничего разрушающего, полагая, что дело медицины беречь и сохранять то, что рождает природа». Есть и такие, кто придерживается такого же взгляда, но делает различение, а именно что плод зачатия не должно разрушать, если оно явилось следствием супружеской неверности или если женщина хочет избавиться от плода, чтобы сохранить красоту; но плод следует разрушить, чтобы избежать тяжелых последствий в родах, если чрево слишком мало и не может служить опорой плоду, если у женщины отекли ноги, а на губах появились трещины или если она страдает каким-либо иным заболеванием».

Глава 2

Сары Гэмп и их помощники

Цивилизации, как и люди, рождаются, растут, стареют, болеют и умирают. Но так же, как и среди людей, их влияние может сохраняться долгое время после смерти. Римская империя пришла к упадку, греческая медицина деградировала. Христианская религия была на подъеме, и под влиянием ее теологии стали больше заботиться о духовных, а не о телесных аспектах жизни. Откровение заменило разум; причины болезней стали приписывать одержимости дьяволом, а лечение болезней свелось к изгнанию бесов и чудесам. Рациональную медицину сменило суеверие. Учения таких греческих врачей, как Гиппократ и Соран, были утрачены для западного мира. Но учения эти не пропали вовсе; они были собраны и хранились в монастырях христианской Европы. Они были погребены там и ждали своего часа, чтобы возродиться к жизни много веков спустя. Пока длилось это ожидание, любые попытки борьбы за прогресс медицины беспощадно подавлялись церковью. Духовенство ревностно прятало собранные древние учения, чтобы сохранить влияние на невежественные массы. Разумные воззрения талантливых людей были оставлены, их сменили смехотворные теории и методы, возникшие из фанатизма и возросшие на невежестве простого народа.

Средние века были самым несчастливым в европейской истории периодом для женщин. В обществе господствовало неслыханное невежество, лишенное интуитивных навыков первобытных племен и знания Античности. Женщины были полностью лишены – пусть даже и отвратительной – врачебной помощи, но в то же время пороки городской цивилизации год от года делали деторождение все более и более опасным. Медицина Средних веков вобрала в себя все пороки древности и добавила к ним невежество и варварство. Для женщин с наступлением христианской эры начался период бед и несчастий. Женщина расплачивалась за мифическое грехопадение соблазненного ею человека болью, кровью и смертью.

Первобытная женщина прибегала к вытравливанию плода или к аборту, если чувствовала, что роды окажутся трудными, или если в это время она кормила предыдущего ребенка. Из приведенной в конце первой главы цитаты Сорана становится ясно, что, каким бы ни было отношение к этому вопросу повитух, греческие врачи смотрели на аборты приблизительно так же, как и современные врачи. Аборты следовало делать не по прихоти, а при наличии опасности здоровью или жизни матери. Средневековая Римско-католическая церковь и здесь поставила барьеры, обрекая несчастных женщин на мучительные пытки. За аборт женщине грозило вечное проклятие, и поэтому богопротивный аборт был заменен кесаревым сечением. Вскрытие живота и матки для извлечения плода производилось тогда без анестезии и без соблюдения даже элементарной асептики, с грубостью, присущей всем варварским народам. Средневековые врачи не выполняли хирургических операций; врачи считали это занятие ниже своего достоинства, хирургические операции делали палачи или цирюльники – последние стали предтечами современных хирургов. Впрочем, операции тогда мог делать кто угодно вне зависимости от квалификации или опыта. Говорят, что в середине XIII века епископ Павел из Мейрады в Испании выполнил кесарево сечение на живой женщине. Правда, едва ли этот рассказ соответствует действительности. Следующим был специалист по кастрации баранов, который два столетия спустя сделал кесарево сечение собственной жене.

ДЕТСКАЯ КОЛЯСКА XV ВЕКА

Эта гравюра во множестве вариаций появлялась в средневековых книгах, посвященных уходу за детьми. Впервые она появилась в книге Генриха фон Лауфенберга Versehung des Leibs («Удовлетворение тела»), поэме, посвященной уходу за детьми. Автор – монах-иоаннит. Книга была напечатана в Аугсбурге в 1491 году

Концепции половых отношений были всегда пропитаны религиозностью; так, мы и по сей день подсознательно считаем венерические болезни расплатой за грех; мы противимся предупреждению зачатия – чисто экономическому действию – из тех же соображений. В Средние века религия взяла на себя надзор за проституцией и руководство деятельностью повитух. Доминиканский монах Альберт Великий (Альберт фон Болльштедт, 1193–1280) написал книгу для повитух, а церковные советы издавали эдикты, регулирующие их деятельность. Впрочем, не следует думать, что эти инструкции и эдикты были призваны улучшить заботу о здоровье рожениц и беременных и уменьшить страшную детскую или материнскую смертность. Инструкции были призваны помочь сохранить жизнь новорожденного на время, достаточное для его крещения. Например, церковный совет Кёльна в 1280 году постановил, что в случае смерти матери в родах надо с помощью кляпа раскрыть ей рот, чтобы ребенок не задохнулся в то время, когда его будут извлекать из чрева с помощью кесарева сечения. Намерение явно было лучше, нежели знание физиологии.

О деятельности повитух в Средние века известно мало, но о степени деградации этой профессии можно судить по ее состоянию в начале Возрождения. Даже женщины, нормально родившие детей, часто умирали от инфекции или эклампсии. При трудных родах женщину либо оставляли умирать, либо она погибала мучительной смертью в руках повитухи вроде диккенсовской Сары Гэмп или случившегося поблизости цирюльника или скотника. Правда, в конце концов победили повитухи. В 1580 году в Германии был издан закон, согласно которому пастухам и скотникам было запрещено принимать роды. Это говорит о наступлении цивилизации, а также о положении дел, с которым этой цивилизации пришлось столкнуться.

КОРМИЛИЦА И ДИТЯ (XIII ВЕК)

Гравюра из книги Versehung des Leibs. Иллюстрацию сопровождало следующее наставление по выбору кормилицы: «Временами случается, что вследствие разных причин мать не может сама вскормить свое дитя. В таком случае надо выбрать для младенца кормилицу. Она должна обладать следующими качествами. Кормилица должна быть крепкого сложения, не слишком молода и не слишком стара. У нее не должно быть никаких болезней глаз и тела. Больше того, по природе у нее не должно быть никаких телесных пороков. Проследите также, чтобы она была не слишком худа и не слишком толста. Если у нее есть какой-нибудь порок, то к нему будет склонно и дитя. Кормилица должна иметь хороший характер, быть целомудренной, скромной и чистой. Еда ее должна соответствовать следующим указаниям, чтобы молоко всегда сохраняло свою питательную ценность. Я предписываю кормилицам есть белый хлеб и хорошее мясо, каждый день, кроме того, она должна есть рис и салат-латук. Не следует пренебрегать миндалем и фундуком. Напитком кормилицы должно быть чистое доброе вино. Купаниям она должна предаваться умеренно. Кормилица не должна перетруждаться. Чтобы молоко не иссякло, надо добавить к пище горох, фасоль и сваренный в молоке овес. Чтобы ее молоко пошло ребенку на пользу, кормилица должна много отдыхать и спать. Больше того, в еде она должна избегать лука и чеснока, горькой и кислой пищи, так же как и перца. Не должна она также есть соленого и приправленного уксусом. Любовных отношений она должна по возможности избегать или предаваться им с умеренностью, ибо если она забеременеет, то молоко ее станет вредным для ребенка. Для того чтобы дитя не пострадало, его надо в этом случае отлучить от кормилицы»

Не стоит восхищаться положением дел в Средние века и первые десятилетия Возрождения, ибо это был период, когда санитария и гигиена находились на ужасающе низком уровне. В окруженных стенами городах царила невероятная скученность при полном отсутствии канализации. Грязь и отбросы скапливались на немощеных улицах. В домах, по описанию Эразма, были открытые выгребные ямы, полы были покрыты грязью и нечистотами, было полно мух и червей. Жилища были подлинным скоплением отбросов и гнездом инфекции. В Древнем Риме были мощеные улицы. В Париже они появились только в XI веке. Носовые платки, ночные рубашки и вилки вошли в обиход лишь несколько столетий спустя. Первая вымощенная улица появилась в Лондоне только в XVI веке. В это время во Франкфурте-на-Майне магистрат издал предписание о том, чтобы в каждом доме был туалет, и потребовал вычистить хлева и свинарники.

Христианской Европе потребовалось пятнадцать веков на то, чтобы создать единственную достойную упоминания книгу с наставлениями для повитух. До этого они были предоставлены самим себе. Откликнувшись на пожелание Екатерины, герцогини Брансуикской, Евхарий Рослин, врач из Вормса, написал книгу наставлений для повитух, из которой эти пожилые женщины могли почерпнуть знания о том, как более эффективно и безопасно делать свое дело. Книга была напечатана в Вормсе в 1513 году. В ней не было ничего нового; автор написал то, что было известно еще древним грекам. Тем не менее руководство Рослина не было свободно и от средневековых суеверий – в нем предписывалось курить голубиный помет и тому подобные действа, а кроме того, поощрялось средневековое хирургическое варварство. Предрассудки, существовавшие в то время в умах людей, были так велики – особенно в городах, – что не допускалась даже мысль об участии мужчин в акушерских делах, а Рослин, который, вероятно, сам ни разу не видел роды, проявил незаурядный юмор, назвав свою книгу «Сад роз для беременных женщин и повитух». Тем не менее книга эта принесла большую пользу, так как появилось множество плагиатов других авторов, а сама книга была переведена на латинский, французский, голландский и английский языки. В Англии книгу назвали «Рождением человека» (The Byrthe of Mankynde). Недопущение мужчин к участию в родах достигало порой невыносимого фанатизма. В 1522 году доктор Вертт из Шамбурга переоделся в женское платье, чтобы присутствовать при родах. В наказание за нечестивое любопытство Вертта сожгли на костре.

ЕВХАРИЙ РОСЛИН ПРЕПОДНОСИТ СВОЮ КНИГУ ГЕРЦОГИНЕ БРАНСУИКСКОЙ

На этой иллюстрации из изданной в 1513 году книги «Сад роз» показано, как автор почтительно преподносит труд по акушерству своей покровительнице. Это была первая за четырнадцать веков европейская книга по родовспоможению. Она была переведена на множество языков, а кроме того, появилась масса плагиата. Английское издание вышло в 1555 году под названием «Рождение человека»

В XVI веке появились первые признаки прогресса, который вскоре должен был коснуться ухода за роженицами и новорожденными. «Сад роз» Рослина явился первым указанием на смягчение нравов, которое стало ощущаться в европейской цивилизации, после чего пришло и внимание, правда пока не к женщине, а к ребенку, и здесь наиболее выдающейся фигурой стал Амбруаз Паре.

Француз Амбруаз Паре являл собой высочайший образец врача своего времени, это была одна из тех личностей, которыми могут гордиться современники. Паре был добр, и, в то время как Соран проявил величие характера и впервые обратил внимание на страдания рожениц, Паре проявил свою великую доброту, обратив внимание на благополучие рождающегося младенца. Паре появился в Париже в 1529 году, во время правления Франциска I. В то время Паре был учеником цирюльника, и было ему в ту пору девятнадцать лет. Хирургии он учился, работая ассистентом в «Отель-Дье». Это учреждение являло собой типичный образчик больниц того времени, и условия этого госпиталя заслуживают отдельного описания, чтобы те, кто при упоминании «Отель-Дье» представляет себе современный госпиталь, могли по достоинству оценить величие подвига Амбруаза Паре. Устное предание гласит, что «Отель-Дье» был основан между 641 и 649 годами святым Ландри, епископом Парижа, но первое письменное упоминание о госпитале относится к 829 году. Доктор Дж. С. Биллингс так отозвался о госпитале «Отель-Дье»: «Когда этот средневековый епископ основал в каждом крупном городе Франции «Отель-Дье», дом божественного приюта, он делал это из христианского милосердия, как он его понимал, надеясь, что госпиталь послужит двоякой цели: во-первых, помочь бедным и страждущим, а во-вторых, дать возможность небедным и нестраждущим оказать эту помощь своим несчастным согражданам. Надо понимать, что гуманность и христианское милосердие принесли больше пользы дающим, нежели страждущим». Справедливость последнего утверждения подкрепляется воспоминаниями Тенона о парижских госпиталях. В «Отель-Дье» было 1200 коек, из которых 486 были предназначены для одного больного. На остальных койках шириной пять футов одновременно находились от трех до шести пациентов. В больших, скудно освещенных и непроветриваемых помещениях скапливалось до 800 больных, лежавших по большей части на охапках полусгнившей соломы.

СТРАНИЦА ИЗ КНИГИ «РОЖДЕНИЕ ЧЕЛОВЕКА»

Английский перевод Вильяма Рейнальда книги Рослина для повитух

Говорил об этом госпитале и Макс Нордау: «В одной кровати умеренной ширины впритык друг к другу лежали четыре, пять, а то и шесть человек, положенные валетом – ноги одного больного упирались в голову другого. Дети ютились рядом с седыми старцами. Невероятно, но в одной кровати могли лежать вперемежку мужчины и женщины. В одной кровати могли находиться люди, сгоравшие от тяжелой инфекции, и больные с легкими недомоганиями. На одной кушетке, прижавшись друг к другу, находились роженица, кричавшая от схваток, корчившийся в конвульсиях младенец, бредивший тифозный больной, чахоточный, выплевывавший свои легкие, и жертва какой-то кожной заразы, разрывавший кожу ногтями из-за нестерпимого зуда… Пациенты часто терпели нужду в самом необходимом. Их кормили отвратительной пищей, которой к тому же было недостаточно. Монашки обычно кормили сладостями больных, казавшихся им наиболее благочестивыми, по крайней мере тех, кто без устали перебирал четки, но истощенные болезнями тела требовали не сладостей, а мяса и вина. Однако такую еду больные не получали, за исключением тех случаев, когда ее приносили им добросердечные богатые горожане. Для таких двери госпиталя были открыты и днем и ночью. Войти в госпиталь мог любой, кто пожелает, и принести с собой все, что угодно. Из-за этого часто получалось так, что сегодня больной голодал, а назавтра допьяна упивался вином и объедался до того, что умирал от несварения желудка. Все помещения кишели отвратительными червями, а по утрам в палатах стоял такой запах, что персонал входил в них прижимая к лицам губки, пропитанные уксусом. Тела умерших обычно оставались лежать в кроватях в течение суток, прежде чем их выносили. Все это время больные были вынуждены лежать рядом с покойниками, которые в жуткой атмосфере быстро начинали разлагаться, испуская невероятное зловоние. Над трупами роями кружились жирные зеленые мухи…»

АМБРУАЗ ПАРЕ В ВОЗРАСТЕ СОРОКА ПЯТИ ЛЕТ

Знаменитый французский хирург стал в то время главным хирургом короля Генриха II

В «Отель-Дье» были койки и для детей. На самом деле это были восемь больших кроватей, на которых умещались одновременно около двухсот новорожденных и детей постарше. Большинство этих несчастных не выдерживало такого милосердия и умирало. Смертность в «Отель-Дье» достигала двадцати процентов. Выздоровление после хирургических операций было исключительной редкостью. О состоянии хирургии в таких госпиталях красноречиво говорит описание 1619 года, сделанное в госпитале города Лиона. В этом госпитале, рассчитанном на 549 больных, был один медик, который обычно находился вне здания госпиталя. Когда этому хирургу требовалась помощь в перевязке ран или в выполнении операции, он призывал «аптекарского мальчика». Несомненно, таким же было и ученичество Амбруаза Паре. Госпиталь располагал набором из пяти инструментов, среди которых был трепан для вскрытия черепной коробки и роторасширитель для разведения челюстей. Рассуждая о бедности хирургического инструментария, следует иметь в виду, что искусство хирургии, согласно эдикту Карла V, еще не считалось «респектабельным», хотя император Венцеслав (Венцель) сделал его таковым в Германии уже в 1404 году. Следует, правда, по этому поводу заметить, что еще в XVII веке в обязанности немецкого армейского хирурга входило бритье офицеров. В правилах для персонала гражданского госпиталя в Падуе (1569) находим следующую фразу: «А также цирюльник, который умеет делать для мужчин и женщин все прочие вещи, которые обычно делает хирург». Под «всеми прочими вещами» подразумевались все манипуляции, за исключением наложения мазей на язвы и раны, так как этим «респектабельным» делом мог заниматься только сам хирург.

Несмотря на полное пренебрежение к больным и отсутствие какой бы то ни было разумной организации, «Отель-Дье» иногда все же сталкивался с управленческими и административными трудностями, с каковыми периодически сталкиваются и современные госпитали. Госпиталь находился в ведении церкви, уход за страждущими осуществляли послушники и послушницы. Однако в 1505 году парижский парламент учредил комиссию из восьми граждан, которым было поручено осуществлять текущий надзор за работой госпиталя. При всех недостатках тогдашней медицинской практики это был, по крайней мере, твердый подход к руководству госпиталем. Монахи и монахини, противившиеся переменам, были изгнаны, а поддержавшие их врачи отправлены в тюрьму.

ПАЛАТА В «ОТЕЛЬ-ДЬЕ». С ГРАВЮРЫ XVI ВЕКА

Кровати были рассчитаны на двоих больных, но часто в них укладывали по пять или шесть человек, не разбирая ни возраста ни пола. Те пациенты, которым посчастливилось меньше, лежали на полу на охапках соломы в темных коридорах. В госпитале, как и во всех подобных учреждениях того времени, царила невероятная грязь

После трех лет обучения в госпитале Паре становится младшим хирургом в армии под командованием Анна де Монморанси, генерал-лейтенанта армии Франциска I. Франция в то время вела войну с императором Карлом V, в ходе которой пыталась захватить Италию. Служба Паре началась в битве под Турином 1537 года. Вот как описывал ее сам Амбруаз Паре:

ПАЦИЕНТ В КРОВАТИ С ТРУПОМ. ГРАВЮРА ДОМЬЕ

Обычное дело для благотворительных госпиталей XVI–XVII веков

«В 1536 году великий король Франсуа послал большую армию, чтобы отвоевать города и замки, захваченные маркизом де Кастом, генерал-лейтенантом императора; армией короля командовал коннетабль [Анн де Монморанси], ставший затем Великим магистром, а господин де Монтеган, генерал-полковник, командовал пехотой, в коей я служил хирургом. Когда армия подошла к Сузскому проходу, мы увидели, что он занят неприятелем… Капитан Лe-Рат вместе с солдатами своей роты поднялся на холм, откуда они принялись обстреливать врагов. Пуля из аркебузы попала ему в лодыжку. Капитан упал на землю и сказал: «Теперь Рату конец». Я перевязал его рану, и Господь исцелил его.

Мы вошли в город по мертвым телам, устилавшим наш путь, слыша крики раненых под копытами наших лошадей. Это зрелище преисполнило меня печалью, и я стал раскаиваться в том, что покинул Париж только для того, чтобы лицезреть эту прискорбную картину. Уже в городе я разыскал конюшню, куда намеревался поставить свою лошадь и лошадь моего слуги. В конюшне я обнаружил четырех мертвых солдат. Еще трое солдат сидели вдоль стены. Лица их были искажены страданием, они ничего не слышали, не видели и не говорили. На одежде их до сих пор дымился обжегший их порох. Вошедший в конюшню старый солдат принялся сочувственно смотреть на этих страдальцев. Он спросил меня, можно ли их вылечить. Я ответил, что нет. Тогда он приблизился к ним и умело перерезал им горло, не выказав при этом ни малейшего гнева. Возмутившись такой жестокостью, я сказал ему, что он злой человек, но солдат ответил, что он сам молит Бога о том, чтобы с ним обошлись так же и избавили его от мучений, если он будет ранен и у него не останется никакой надежды на спасение».

Через десять лет после этой битвы, в которой Паре получил свой первый опыт в военно-полевой хирургии, умер Франциск I, и на французский трон взошел его сын, Генрих II. Во дворец он привел с собой женщину, которую любил всем сердцем, – бывшую фаворитку своего отца, мадам де Брез, больше известную под именем Диана де Пуатье. Эта вдова с двумя детьми была на девятнадцать лет старше короля. Вместе с королем на престол взошла и его супруга, горько переживавшая охлаждение к ней мужа и неприязнь французов за то, что она оставалась бесплодной в течение десяти лет своего брака с дофином. За следующие тринадцать лет она, правда, родила десять детей, но на всю оставшуюся жизнь затаила злобу. Этой женщине было суждено запятнать себя кровью и опустошить Францию. Имя этой женщины – Екатерина Медичи. Мастерство Паре привлекло к нему внимание короля, и он сделал его своим главным хирургом. Что еще важнее, Паре стал другом Екатерины Медичи. После того как во время турнира в 1559 году копье злополучного Монтгомери пробило шлем и череп Генриха II, Паре пришлось лечить августейшего пациента. Король умер, и его смерть привела к закату звезды Дианы де Пуатье. Екатерина Медичи расквиталась с французами руками своих сыновей – Франциска II, Карла IX и Генриха III. У каждого из этих монархов Паре был главным хирургом, а от Генриха III он получил титул «советника его величества». После короткого правления Франциска II, мужа шотландской королевы Марии, Екатерина Медичи правила Францией до совершеннолетия Карла IX. Это было время интриг, коррупции и финансового краха, высмеянных Франсуа Рабле, врачом и священником, в его едких аллегориях. Екатерина без устали преследовала протестантов. Это преследование, стараниями семейства Гиз, вылилось в массовое убийство гугенотов в ночь святого Варфоломея. Говорят, что Паре был единственным протестантом, которому удалось в ту ночь уцелеть, благодаря особому королевскому эдикту. Правда, многие высказывают большие сомнения относительно его религиозного рвения.

Одной из величайших заслуг Паре стал его мужественный разрыв с якобы восходящими к Гиппократу и Галену предписаниями, которые сковывали медицину того времени. Первым шагом на этом пути стало предложенное им лечение огнестрельных ранений, и, хотя это новшество больше касается хирургии, речь о которой пойдет в следующей главе, оно должно быть упомянуто здесь для того, чтобы подчеркнуть характер Амбруаза Паре, ибо мы не можем привести никаких цитат, касающихся поворота на ножку. Паре не писал об этом акушерском методе, но учил ему своих ассистентов, а один из них применением поворота спас жизнь дочери своего учителя.

Лечение огнестрельных ран стало новостью для хирургии эпохи Возрождения; согласно положению «То, чего нельзя вылечить железом, надо лечить огнем», раны обрабатывали кипящим маслом. История милосердного новшества Паре лучше всего рассказана им самим, и повествование это часто перемежается фразой одновременно скромной и верной: «Я перевязал ему рану, и Господь исцелил его». Рассказывая о своем опыте, приобретенном под Турином в 1537 году, Паре в уже цитированном сочинении пишет: «Теперь все солдаты в замке, видя, что наши люди яростно бросились на приступ, стали делать все, что было в их силах, чтобы защититься. Они убили и ранили множество наших солдат пиками, выстрелами из аркебуз и камнями, и хирургам пришлось много поработать, вырезая наконечники, пули и камни. В то время я был еще неопытным солдатом, и мне ни разу в жизни не приходилось обрабатывать огнестрельные ранения. Я, конечно, читал восьмую главу первой книги Жеана ди Виго «О ранах вообще» и знал, что огнестрельные раны отравлены, потому что в них попадает порох, и знал, что ди Виго велит прижигать огнестрельные раны кипящим бузинным маслом, которое следует смешать с небольшим количеством терьяка. Для того чтобы не ошибиться во время первой перевязки с использованием упомянутого масла и зная, что это лечение доставляет раненым невероятное страдание, я решил узнать, как поступают в таких случаях другие хирурги. Действительно, в рану вливали как можно более горячее масло, и я, набравшись мужества, решил поступить так же. Масло у меня закончилось, и я был вынужден воспользоваться пищеварительным бальзамом, составленным из яичных желтков, розового масла и терпентина. В ту ночь я не мог сомкнуть глаз, так как боялся, что, не прижегши раны, я завтра найду своих пациентов мертвыми или умирающими. Я поднялся очень рано и осмотрел раненых. Вопреки всяким моим ожиданиям, я обнаружил, что те, кому я наложил на раны мягчительный бальзам, почти не испытывали боли, вокруг ран не было воспаления и отека. Эти раненые спали всю ночь. Другие же, кому я обработал раны кипящим маслом, мучились от лихорадки, боли и отека вокруг ран. Я дал себе клятву никогда впредь не проявлять такую жестокость к несчастным с огнестрельными ранениями».

Сочинения Паре написаны на его родном французском языке; он не был ученым; все книги выдающихся врачей того времени были написаны по-латыни. Сообщество парижских врачей усмотрело в этом повод для нападок на работы Паре и попыталось воспрепятствовать их публикации. Врачи не только говорили о невежестве Паре, «человека бесстыдного и необразованного», но и упрекали его в том, что своим учением он отходит от правил, установленных древними. На это Паре, среди прочего, отвечал: «При наружных вывихах позвонков Гиппократ советует привязать больного за руки и за ноги к лестнице, втащить на башню или конек крыши с помощью блоков, а потом сбросить больного, как тюк, на вымощенную площадку, утверждая, что именно так поступали в его время. Я же не учу пытать больных на дыбе, но, напротив, наставляю хирургов, чтобы они вправляли позвонки нежно, не причиняя страдальцу излишней боли».

Этих сведений о жизни Паре вполне достаточно для того, чтобы представить себе характер этого человека, который сделал решительный шаг в сторону цивилизации и снова ввел в практику поворот на ножку. Этот прием стал для младенцев тем же, чем три века спустя стало открытие инфекционной природы родильной горячки для спасения женщин. Поворот на ножку, описанный Паре, следовало использовать в тех случаях, когда плод находился в матке в неестественном, препятствующем нормальным родам положении. Прием состоял во введении руки хирурга в матку, захвате одной или обеих ножек плода и в повороте его в такое положение, чтобы он смог родиться. Одновременно ребенка подтягивали к выходу из матки, облегчая его появление на свет. Описанный несколькими словами поворот на ножку кажется самоочевидным приемом, приемом, который по своей простоте был вполне доступен даже средневековым повитухам. Но его применения пришлось ожидать несколько столетий до прихода человека, проявившего милосердие к чужим страданиям и не погнушавшегося вопреки понятиям своего времени выказать интерес к такому низкому предмету, как мать и ее дитя. В характере Паре было много качеств, присущих основателям великих религий, качеств, каковые зачастую отсутствуют у ревностных последователей этих религий.

РОЖДЕНИЕ ЦЕЗАРЯ. ГРАВЮРА ИЗ КНИГИ СВЕТОНИЯ (1506)

Гравюра иллюстрирует популярное убеждение в том, что Цезарь был рожден на свет посредством кесарева сечения. В его время эту операцию не делали живым женщинам, но лишь после смерти роженицы, и то по религиозным соображениям. Мать Цезаря прожила еще много лет после его рождения. Операция эта получила свое название, потому что в Риме был закон, обязывающий делать операцию по извлечению плода из чрева умершей матери. Законы во времена империи назывались кесаревыми, поэтому и операция получила название кесарева сечения

Важность поворота на ножку для беременных и рожениц можно понять, сравнив положение до и после введения в практику этого акушерского приема. Как уже было сказано в предыдущей главе, первобытная женщина больше всего боялась, что плод в ее чреве может повернуться так, что естественные роды станут невозможными – например, плод мог принять поперечное положение, а не обычное – головкой вниз. Невозможность родов означала неминуемую смерть. К счастью, в первобытном обществе такие случаи были исключительной редкостью, так как женщины тогда вели весьма активный образ жизни. С приходом цивилизации было придумано средство возможного спасения жизни матери за счет умерщвления ребенка. Языческими жрецами, а позднее средневековыми врачами были разработаны плодоразрушающие операции и соответствующий инструментарий – плод извлекали из матки по частям. Во времена Паре это было единственное показание для вызова на роды врача или цирюльника.

Была в то время и еще одна операция, альтернативная описанной выше; эта операция давала возможность спасти ребенка за счет жизни матери. То было одобренное и санкционированное Римско-католической церковью кесарево сечение. Эта операция, результаты которой в те времена разительно отличались от ее результатов в наши дни, заключается в извлечении ребенка через разрез передней стенки живота. Название – кесарево сечение – породило легенду о том, что таким способом появился на свет Юлий Цезарь, но в те времена, когда жил Цезарь, эту операцию не выполняли живым женщинам, а мать Цезаря, Юлия, прожила много лет после рождения Цезаря, о чем свидетельствуют его письма к ней. Более вероятно иное объяснение: в 715 году до н. э. царь Нума Помпилий кодифицировал римское право, и в lex regia, как это тогда называлось, было предписано извлекать ребенка из чрева всякой умершей в родах женщины с тем, чтобы мать и дитя можно было похоронить отдельно. Lex regia стал lex cesare (закон кесаря) во времена империи, и сама операция стала называться кесаревой операцией, или кесаревым сечением. Во времена Амбруаза Паре несколько таких операций было выполнено на живых женщинах, но на протяжении нескольких последующих столетий к ней прибегали в самых крайних случаях из-за страданий, какие она причиняла матери, и из-за высокой смертности.

Паре возражал против операции кесарева сечения, и это его мнение затормозило ее усовершенствование на целое столетие. Вместо нее Паре предложил поворот на ножку. Эта манипуляция не может во всех случаях заменить ни кесарево сечение, ни расчленение и извлечение плода, ибо поворот невозможно выполнить, если у женщины аномально узкий таз. Но Паре этого не знал из-за низкого уровня анатомических знаний того времени. Паре считал – вслед за греками, – что во время родов расходится лонное сочленение, открывая путь ребенку, и именно это расхождение причиняет матери боль во время родов. Тем не менее в то время поворот на ножку был огромным шагом вперед на пути спасения жизни ребенка и страдающей женщины.

ОПЕРАЦИЯ КЕСАРЕВА СЕЧЕНИЯ В XVII ВЕКЕ

В то время к этой операции прибегали крайне редко, ибо не было ни анестезии, ни асептики, ни надежных способов остановки кровотечения. Приведенная здесь гравюра взята из книги Иоганнеса Шультеса, хирурга XVII века

Введение в практику поворота на ножку стало первым шагом к освобождению рожениц от безраздельной власти невежественных повитух, каковая сохранялась в средневековой Европе со времени падения Римской империи. Это был прием, которым врач мог помочь рожающей женщине, не убивая ее и не калеча ребенка. Отныне женщина получала помощь от хирурга, а это положило начало новой независимой отрасли медицины – акушерству.

Еще при жизни Амбруаза Паре в парижском «Отель-Дье» была открыта школа повитух. Повысился социальный статус беременных женщин и рожениц; после столетий унижения и пренебрежения женщина наконец удостоилась внимания врача. Женщины, заканчивавшие эту школу, не шли ни в какое сравнение с грязными старыми каргами, таскавшимися из дома в дом со своими акушерскими креслами. Луиза Буржуа, «присяжная повитуха» города Парижа, была одной из первых выпускниц; в 1601 году она руководила повитухами при рождении дофина (будущего короля Людовика XIII), а после этого принимала все следующие роды королевы Марии Медичи.

АВТОГРАФ АМБРУАЗА ПАРЕ

Нравы и обычаи эпохи начали меняться; обученные и дисциплинированные повитухи стали большим шагом на пути к улучшению родовспоможения. Следующим шагом должно было стать участие в нем врача. Буше был вызван на роды мадам де Лавальер, любовницы Людовика XIV, и сам король проявил незаурядный интерес к участию мужчины в родовспоможении и сам следил автограф амбруаза паре за родами, спрятавшись за занавеску. В 1670 году Жулиан Клеман принимал роды у мадам де Монтеспан, когда она рожала герцога Мэнского, а в 1682 году Клеман принял появившегося на свет дофина. Клеман получил титул «акушера», заменивший смехотворное «мужчина-повитуха». Вскоре акушеры вошли в моду среди придворных дам. Принцессы спешили отдаться под покровительство акушеров. Клеман трижды принимал роды у жены испанского короля Филиппа V.

Глава 3

«Сострадание Питера Чемберлена»

В XVI веке цивилизация зашла так далеко, что Паре смог снова ввести в практику поворот на ножку, вернув тем самым повивальное дело на тот уровень, на котором оно находилось в Античности, и открыв путь к участию в нем врачей. Кроме того, Паре ввел в хирургию перевязку сосудов, изменил способы лечения ран, основал ортопедию, ввел в практику массаж и глазные протезы. Карл V разграбил Рим и объявил хирургию «уважаемой» профессией. Кортес вторгся в Мексику; Коперник описал обращение планет вокруг Солнца, Галилей продемонстрировал законы падения тел, Парацельс изобрел химиотерапию, Везалий заложил основы анатомии человека, а Фракасторо назвал новую болезнь сифилисом. Реформация, «черная смерть», грипп и английская потница опустошали Европу, а Екатерина Медичи, руководя Францией из-за трона, на котором сидел ее беспутный сын, благословила массовое убийство в ночь святого Варфоломея 1571 года. Паре пережил этот кошмар; он был другом Екатерины Медичи и уцелел, но другому врачу-гугеноту, Шамбеллану, для того чтобы уйти от смерти, пришлось бежать из Франции в Англию.

РОДИЛЬНЫЙ ЗАЛ XV ВЕКА

Шамбеллан прибыл в Англию в то время, когда Генрих VIII завершил наконец свои матримониальные эксперименты; год смерти короля совпал с открытием в лондонской церкви Святой Марии Вифлеемского приюта для душевнобольных, искаженное название которого обогатило английский язык словом «бедлам». К тому времени семья Шамбеллан прочно обосновалась в чужой стране и сменила фамилию на Чемберлен. Королева Елизавета сидела на троне уже десять лет, Шекспиру было шесть, а Фрэнсису Бэкону десять лет от роду, а за колдовство полагалась смертная казнь. К тому времени, когда фамилия семейства завершила свою эволюцию и Шамбеллан теперь звучало как Чемберлен, родился Вильям Гарвей, Тимоти Брайт изобрел стенографию и была разбита Непобедимая армада. Эти события приводят нас в 1588 год, когда два сына старого Чемберлена, Питер-старший и Питер-младший, занялись повивальным делом и изобрели акушерские щипцы.

Братья Чемберлен хранили в тайне свое изобретение, стремясь взять в свои руки обучение повитух и руководство ими. В оправдание своих претензий они заявляли, что могут разрешить роды в тех случаях, когда бессильными оказываются все другие врачи. Ревностно охраняемый секрет они передали следующему поколению Чемберленов, представленному другим Питером, сыном младшего из двоих братьев. Этот Питер был человеком незаурядных способностей, но соединял в себе черты религиозного фанатика и неприятные черты шарлатана. Так же как его отец и дядя, он пытался сохранить свое исключительное положение в повивальном деле. Когда ему было отказано в этой привилегии, он разразился памфлетом, озаглавленным: «Голос из Реймы, или Эхо криков женщин и детей, взывающих к состраданию Питера Чемберлена». Амбруаз Паре в таких случаях выражался проще: «Я перевязал ему раны, и Господь исцелил его».

Секретом Питера Чемберлена были все те же акушерские щипцы, переданные ему отцом и дядей. Секрет этот он передал своим сыновьям, самым толковым из которых был Хью (1630–1706). Семья продолжала хранить тайну, и, выражаясь словами Хью Чемберлена: «Мой отец, брат и я сам (хотя больше никто в Европе, насколько я знаю) Божьей милостью и нашим усердием добились обширной практики, помогая женщинам успешно разрешаться от бремени без предрассудков в отношении к ним и их детям». Тогда он продолжал хранить семейный секрет.

ВЕРХ ХАНЖЕСТВА – ВРАЧ ОПЕРИРУЕТ ПОД ПРОСТЫНЕЙ

В течение тринадцати веков европейским врачам запрещалось присутствовать при нормальных родах, но к XVII веку запрет был снят, и врачи начали в какой-то степени принимать участие в родовспоможении. В аристократических семействах это воспринималось с пониманием, но в простонародье врачи столкнулись с поразительным ханжеством и часто были вынуждены манипулировать вслепую, как это изображено на приведенной гравюре, чтобы пощадить стыдливость скромных пациенток. Иллюстрация взята из книги голландского врача Самуэля Янсона (1681)

В то время, когда Хью Чемберлен, следуя семейной традиции, пытался взять под контроль подготовку и деятельность английских повитух, врачи медленно, но верно осваивали акушерскую практику. Толчок этому движению дал Паре, а титул акушера, дарованный Клеману, прибавил достоинства новой профессии. Тем не менее попытки врачей заниматься акушерством столкнулись с мощной оппозицией. За исключением королевских семейств, врачи сталкивались с невероятным ханжеством. Иногда врач был вынужден повязывать себе на шею один конец простыни, а другой повязывать на шею пациентке. Таким образом, врач не мог видеть, что делается под простыней. Он производил свои манипуляции вслепую, но зато берег стыдливость больной. Титул «акушер» прижился не сразу, и врачей, практикующих в акушерстве, часто награждали унизительными кличками. Так, когда Вильям Смелли в XVIII веке организовал в Лондоне школу повитух, его конкурентка, повитуха с Сенного рынка миссис Найхелл, окрестила его «повивальным дедом лошадиной богоматери». В истории медицины Смелли остался благодаря тому, что первым предложил измерять размеры таза, но свой след он оставил и в литературе. В романе Лоренса Стерна «Напиток Тристрама» он фигурирует под именем Андрианус Смелвгот. В эту восхитительную книгу он попал благодаря тому, что принял слова Lithopaedii Senonensis Icon за имя автора, хотя на самом деле это была всего лишь подпись под изображением петрифицированного плода. Ошибку заметил йоркский врач доктор Джон Бертон, выведенный в романе под именем доктора Слопа, спорившего с повитухой за право принимать роды Тристрама.

Противодействие занятию врачей акушерством сохранилось почти до наших дней. Не далее как в сороковых годах XIX века Джон Стивенс написал и опубликовал в Лондоне памфлет об «опасности и безнравственности» участия мужчин в «повивальном деле». Свои усилия он посвятил Обществу подавления пороков. Сегодняшние акушеры уже не подвергаются презрению и осмеянию. Тем не менее в странах, отставших в своем культурном развитии, до сих пор остаются отголоски прежнего отношения; проявляется оно очевидным, хотя и невысказываемым вслух умалением достоинства врачей, занимающихся родовспоможением. Их считают низшей врачебной кастой, уступающей врачам других профессий – например, хирургам. Такое отношение сказывается на качестве преподавания акушерства в медицинских учебных заведениях, а подчас приводит к тому, что в акушерство идут люди, не блещущие способностями. Сказывается это отношение и на статистике детской и материнской смертности.

Во времена Хью Чемберлена это противодействие цвело пышным цветом, и Хью не снискал популярности в избранной им профессии; мало того, он еще впутался и в политику. Занятие политикой в Англии второй половины XVII века было делом небезопасным, что Хью Чемберлен испытал на собственном опыте. В конце концов он уехал в Париж, где в правление Людовика XIV обстановка была более спокойной. Здесь он попытался продать свой драгоценный секрет, и его направили к Морисо, бывшему тогда ведущим акушером Франции.

Сам Морисо в то время ввел в практику смелое новшество – его пациентки рожали на кроватях, а не в пресловутом акушерском кресле, которое было древнее Библии. Тем не менее, несмотря на это новшество, акушерское кресло сохранило свои позиции, и голландские невесты продолжали получать его в приданое вплоть до XIX века. Чемберлен похвастался Морисо, что с помощью своего секрета может принять самые трудные роды за считаные секунды. Морисо тотчас предоставил в его распоряжение щуплую женщину, изуродованную рахитом, которой не помогли разрешиться от бремени никакие приемы. Чемберлен самоуверенно принялся за дело, но, поработав три часа, признался, что столкнулся с непреодолимыми трудностями, – женщина умерла от травм, причиненных манипуляциями Чемберлена. «В завершение этой истории, – говорит Морисо, – следует вспомнить, что за полгода до этого события сей врач приехал в Париж из Англии и хвастал, что обладает секретным инструментом, посредством которого он может разрешить роженицу от бремени в самых трудных и запущенных случаях. Этот врач также сказал королевскому придворному врачу, что продаст свой секрет за десять тысяч талеров» (около 7500 долларов).

Если даже оставить в стороне вопрос о гуманности, то и с точки зрения медицинской этики поведение семьи Чемберлен, скрывшей метод, с помощью которого можно было облегчать страдания и спасать жизнь, было в высшей степени предосудительным. Можно, например, изобрести механическое устройство для удобства, получения дохода или для удовольствия, производить и продавать новое изобретение, стремясь к получению максимальной прибыли, держа новшество в секрете или защитив его патентом. Такой человек заслуживает почета, он может даже разбогатеть, и никто не будет из-за этого косо на него смотреть – скорее даже наоборот. Но так можно поступать в коммерции, а не в медицине. Заветы, передаваемые из поколения в поколение со времен жрецов храма Асклепия и поддержанные такой неосязаемой вещью, как этика, уважение и признание со стороны коллег, запрещают подобную практику. Врач, который ищет и находит средство, облегчающее человеческие страдания или продлевающее жизнь, делает его общим достоянием с тем, чтобы все врачи могли делать то же самое, не платя компенсаций тому, кто первым открыл новое средство. Ни в одной другой отрасли такое обучение не бывает бесплатным – только в медицине. Обязательство служения людям, которое врач берет без жалоб, возлагая на себя тяжкую ответственность, считается вполне естественным теми людьми, которые находят таким же естественным противоположное поведение всех прочих членов общества. Медицина выросла из религии; к счастью, она до сих пор сохранила в своих принципах часть религиозных добродетелей – в частности, принесение себя в жертву страданиям других людей, что, естественно, кажется непрактичным многим коммерсантам. Во все времена, как в древности, так и в наши дни, находятся врачи, извлекающие прибыль из тайных средств, обладающих действительными или мнимыми достоинствами. Чемберлены как раз и были людьми такого сорта. Были и другие – и было их великое множество.

Англия – в то время, когда Хью Чемберлен извлекал выгоду из своих щипцов, – буквально кишела шарлатанами. Четырьмя самыми знаменитыми были сэр Вильям Рид, доктор Грант, шевалье Тейлор и Меченый Уорд. Рид и Грант обязаны своей славой слабым глазам королевы Анны. Настоящих офтальмологов в то время еще не было, и королева пала жертвой шарлатанов. Ее любимцем был Вильям Рид, портной, который «не преуспел в починке одежды, но преуспел в починке глаз». Рид был самоуверенным безграмотным самозванцем, но благодаря покровительству королевы Анны приобрел большую практику и был посвящен в рыцари. Доктор Грант, другой окулист королевы Анны, начинал лудильщиком, потом стал проповедником, но, потерпев неудачу на этих двух поприщах, обратился к медицине. Его первая профессия упоминается в едкой эпиграмме того времени:

У королевы точно затменье ума,
Иль зреньем ослабла бедняжка.
Лудильщик вовсю ей лечит глаза
И в рыцарях Рид-портняжка.

Шевалье Тейлор был помощником аптекаря, а стал самодеятельным специалистом по глазным болезням. Тейлор послужил прототипом тех современных мошенников, которые на каждом шагу рекламируют свои чудодейственные средства. Усилия его не пропали даром – он стал одним из самых известных людей XVIII века. Его удостоил вниманием даже Сэмюель Джонсон, назвавший Тейлора «самым невежественным человеком из всех, кого я когда-либо встречал». Тейлор стал личным окулистом Георга II, у него лечились Гиббон и Гендель. В конце концов он ослеп сам и умер в монастырском пражском госпитале. Его приняли туда, несмотря на то что в своих «медицинских беседах» он часто хитро намекал на то, что, говоря попросту, побывал почти во всех «женских монастырях Европы и мог бы написать тома о нравах их религиозных обитательниц».

Джошуа Уорд, известный под кличкой Меченый за свою родинку, стал заниматься медициной после того, как потерпел фиаско на поприще торговли камедью и пряностями. Он изобрел «пилюлю», содержащую сурьму. Потчуя пациентов этой пилюлей и практикуя «лечение наложением рук и молитвой», он приобрел изрядную репутацию и был приглашен ко двору короля Георга II. Создается впечатление, что жертвами шарлатанов охотнее всего становятся образованные люди. У Уорда лечились Гиббон и Филдинг. Гиббон в своей автобиографии упоминает Уорда среди людей, которые «попеременно то мучили, то исцеляли меня». Филдинг, подобно Мольеру, был низкого мнения о патентованных врачах того времени, но был очень благодарен Уорду за его лечение. Лорд Честерфилд тоже принимал пилюлю Уорда и очень хвалил ее.

Рид, Грант, Тейлор и Уорд – шарлатаны, ставшие знаменитыми благодаря милости английских королей. Впрочем, и двор французского короля Людовика XIV был настоящим рассадником шарлатанства, ставшего мишенью занимательных сатир Мольера. Память об этих шарлатанах – лишнее доказательство наивности выдающихся людей и подтверждение того факта, что менее известные и выдающиеся люди отдавались в руки шарлатанов только потому, что так поступали короли, королевы, государственные мужи и знаменитые писатели. Даже в наши дни медицинские мнения и пристрастия знаменитостей, не имеющих никакого отношения к медицине, оказывают влияние на мнение публики, несмотря на то что эти знаменитости не обладают достаточными знаниями для подобных суждений.

Ни один из упомянутых выше шарлатанов не сделал ничего для улучшения качества лечения. С другой стороны, семейство Чемберлен действительно обладало ценным секретом и даже в те времена подверглось порицанию за неэтичное поведение. Очень недвусмысленны в этом отношении слова акушера из Вольжанса Деламотта, сказанные им по поводу таинственности, окружавшей изобретение акушерских щипцов: «Тот, кто держит в секрете столь благотворный и безвредный инструмент, как акушерские щипцы, заслуживает того, чтобы в аду червь вечно пожирал его внутренности…»

РОДИЛЬНАЯ ПАЛАТА XVI ВЕКА, ШВЕЙЦАРИЯ

С гравюры из книги Якоба Рюффа, швейцарского врача того времени. Почти на всех старинных картинах, изображавших родильные палаты, показаны сестры, купающие новорожденного. Часто изображали также, как они пробуют ногой воду. Стопа, как известно, более чувствительный «термометр», чем рука

Хью Чемберлену повезло меньше, чем многим другим английским шарлатанам – его современникам. Его политические взгляды доставили ему массу неприятностей, из-за которых ему пришлось бежать во Францию. Там, благодаря вмешательству Морисо, ему не удалось продать семейный секрет. Он вернулся в Англию, но в 1699 году был вынужден снова бежать.

На этот раз Чемберлен оказался в Голландии. Там он продал наконец свое изобретение, оно стало распространяться, но продолжало оставаться несмываемым пятном на довольно хрупкой медицинской этике того времени. Медико-фармацевтический колледж Амстердама был единственным учреждением в Голландии, имевшим право выдавать врачебные лицензии, за что тоже получил секрет Чемберлена, правда за довольно круглую сумму. Эта неприглядная возня продолжалась до тех пор, пока какая-то группа щедрых людей не купила секрет и не обнародовала его. Тогда и выяснилось, что Чемберлен сыграл с колледжем злую шутку, надув покупателей. Он продал только половину щипцов, причем половину совершенно бесполезную. Заключительная глава семейства Чемберлен написана сыном Хью, Хью-младшим, близким другом герцога Бекингемского и выдающимся английским врачом. В последние годы жизни он выпустил семейный секрет на волю, и вскоре инструмент стал широко применяться в акушерской практике.

Идеи этики так глубоко укоренились в медицинской профессии, что честь изобретения акушерских щипцов не всегда приписывают Чемберлену. Многие считают изобретателем бельгийца Жозефа Пальфина, который самостоятельно разработал инструмент и бесплатно представил его Парижской академии в 1721 году.

Щипцы первоначально были довольно грубым инструментом, но с момента их введения в широкую акушерскую практику были быстро усовершенствованы. Несовершенство первых щипцов, особенно их замка, соединявшего бранши, описано Лоуренсом Стерном в «Напитке Тристрама», где сказано: «Доктор Слоп потерял несколько зубов – его любимый инструмент [акушерские щипцы] соскользнул с головки рождающегося младенца во время трудных родов, замок раскрылся, и доктор рукояткой выбил себе три зуба…»

Щипцы предназначены для того, чтобы облегчить извлечение плода в случаях слабости родовой деятельности или если состояние матери или ребенка таково, что роды надо ускорить. Щипцы не применяют при повороте на ножку, предложенном Амбруазом Паре. Каждая из процедур родовспоможения – поворот на ножку, наложение щипцов и кесарево сечение – имеет разные показания. С помощью поворота на ножку можно исправить положение плода внутри матки и извлечь его за ножки, но для этого плод должен быть подвижным и целиком находиться в матке. Если же плод находится в нормальном положении, то в ходе родов его головка вклинивается в жесткое кольцо, образованное тазовыми костями. Из этого положения младенца уже невозможно сдвинуть с места и переместить обратно в матку. Значит, в этой ситуации ускорить роды поворотом на ножку уже нельзя, так как дотянуться до ножек плода уже невозможно. Если в этот момент схватки, изгоняющие плод из матки, ослабевали, то средневековые повитухи оказывались в тупике, так как не знали способа извлечения плода при таком его положении. Даже при нормально протекающих родах между вклинением головки плода в тазовое кольцо и рождением может пройти несколько часов. Если в это время ребенку начинала угрожать опасность, то ни врачи, ни повитухи не могли ничего сделать, чтобы ускорить роды и быстро извлечь младенца. Им приходилось ждать, пока он не родится естественным путем, и поэтому ребенок часто умирал, не дождавшись помощи. Эту трудность можно обойти с помощью акушерских щипцов. Их можно применять тогда, когда становится невозможным поворот на ножку.

Щипцы состоят из двух широких плоских ветвей, заканчивающихся так называемыми «ложками», которыми охватывают головку плода. Перекрещенные ветви вводят в родовые пути по отдельности, а после того, как они установлены в нужное положение, их скрепляют специальным замком, крепко захватывая головку. После этого – осторожными поворотами и тракциями – плод извлекают из родовых путей. Если головка проходит через тазовое кольцо, то остальные части тела проходят легко, так как голова имеет больший поперечный диаметр, нежели туловище, ягодицы или плечи плода.

Изобретение щипцов стало неоценимым вкладом в прогресс родовспоможения, ибо с их помощью удалось спасти множество детских жизней и облегчить страдания матери. Однако, как это случается со всяким изобретением, для которого не определены границы применения, поначалу щипцы часто накладывали и тогда, когда их применение было абсолютно бесполезным. Ни наложение щипцов, ни поворот на ножку не помогут матери и плоду, если у женщины тазовое кольцо настолько мало, что не может пропустить головку плода. Бесплодные усилия Чемберлена, не справившегося с родами у женщины, предоставленной ему Морисо, служит иллюстрацией такого неверного употребления инструмента. Единственная операция, которая в этой ситуации может спасти мать и дитя, – это кесарево сечение, но в то время эта операция была отнюдь не такой безопасной и безболезненной, как в наши дни. Морисо никогда не прибегал к кесареву сечению.

Уже в XVI веке всем повитухам и врачам было понятно, что для того, чтобы родиться на свет, плод должен пройти сквозь кольцо, образованное тазовыми костями, но ни врачи, ни повитухи не знали структуры и природы соединения этих костей между собой. Паре, например, считал, как и большинство врачей того времени, что во время родов кости таза расходятся впереди, чтобы пропустить головку плода.

Андрей Везалий был первым (см. главу VI), кто в 1543 году, в своей книге по анатомии, показал, хотя и довольно грубо, истинное взаиморасположение костей таза. Три кости вместе образуют кольцо, сквозь которое проходит головка плода. Выступающие по бокам наружу подвздошные кости образуют стороны таза. Сзади эти кости связками прикрепляются к позвоночнику в том его месте, где позвонки срастаются, образуя крестец, формой напоминающий тупой наконечник стрелы. Впереди прочные отростки подвздошных костей окружают низ живота. По средней линии эти отростки соединяются связками, действующими как скоба, удерживающая форму таза при движениях ног. Крестец запирает таз сзади, как замок запирает свод арки, но, в отличие от арочного замка, положение крестца противоположно, и при действии направленной наружу силы изгнания плода крестец еще прочнее запирает тазовое кольцо.

Анатомические исследования, начатые Везалием, постепенно привели врачей к выводу о том, что представление о расхождении тазовых костей в родах было ошибочным. Отрывок из книги по повивальному делу, опубликованной в 1682 году, показывает, как складывались ошибочные мнения и как изучали в то время анатомию даже такие выдающиеся люди, как Амбруаз Паре. Заглавие книги: «Английская повитуха, расширенное руководство, содержащее указания по повивальному делу… рассчитано на средние способности». Книга была опубликована в Лондоне, где руководство было «напечатано для Роуленда Рейнолдса, рядом с «Золотой бутылкой» на Стрэнде, средняя дверь входа на Биржу». Книга эта являла собой плагиат книги Уолвриджа Speculum Matricis Hibernicum, стандартного учебника того времени, ставшего самой большой библиографической редкостью в Британии. Вот этот отрывок, написанный столетие с лишним после времен Паре и Везалия: «…знаменитейший парижский хирург своего времени (приводя множество свидетельств в пользу своего мнения) сообщает историю женщины, которая была повешена через четырнадцать дней после того, как родила на свет ребенка. У этой женщины (по его словам) он обнаружил расхождение передних костей таза шириной в полпальца, а сами боковые кости отошли от остальных костей таза. Но мы не станем спешить и обвинять Паре в мошенничестве, так как испытываем большое уважение к этому выдающемуся человеку и считаем его слишком искренним и честным для того, чтобы совершить такое преступление; но мы имеем полное право считать, что даже добрый человек может ошибаться относительно такого расхождения. Совершенно невозможно себе представить, чтобы расхождение шириной в полпальца сохранилось в течение двух недель, ибо в таком случае женщину эту пришлось бы нести на казнь на руках (ее казнили в Париже – в городе или пригороде), так как она была бы не в состоянии идти сама и тем более взойти по лестнице на помост виселицы, она не смогла бы самостоятельно держаться на ногах, как другие злодейки, ибо известно, что тазовые кости позволяют нам стоять на ногах. Посему мы считаем, что расхождение тазовых костей произошло у этой женщины вследствие падения с виселицы на землю либо от удара по этому месту тяжелым предметом».

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ РАСШИРЕННОГО РУКОВОДСТВА ДЛЯ АНГЛИЙСКИХ ПОВИТУХ

Книга опубликована в 1682 году. Текст представляет собой диалог между врачом и повитухой, напоминая книгу полезных советов. Книга посвящена не только акушерству; в ней рассматриваются также детские и женские болезни. Ограниченность знаний в этой области подтверждается тем, что все изложение уместилось на трехстах страницах. Тип повитух того времени отражен в примечании, вынесенном на титульный лист: «Все изложенное предназначено для средних способностей»

«БОЛЬШАЯ ДОРОТИ, БЕРЕМЕННАЯ МНОЖЕСТВОМ ДЕТЕЙ»

Одно из многих чудес, о которых пишет Амбруаз Паре в своей «Хирургии». Паре был скептик, но, несмотря на это, принимал на веру самые легковесные свидетельства о случаях, которым сам он не был свидетелем. Но история Дороти кажется пустяком по сравнению с рассказом о графине Хагенан, которая, как говорят, родила одновременно триста шестьдесят пять детей. Сто восемьдесят четыре из них были девочки, сто восемьдесят четыре – мальчики, а один ребенок был гермафродитом. Пепис в своем «Дневнике» упоминает, что видел бассейн, в котором крестили всех этих младенцев

Другими словами, в книге утверждается, что кости таза не могут расходиться. Следовательно, если диаметр головки плода больше диаметра тазового кольца, то она не сможет пройти сквозь него. Такая диспропорция редко бывает обусловлена большими размерами головки; чаще все дело в узком тазе или в его деформациях. Эта патология чаще всего является результатом рахита. Рахит – типичная болезнь цивилизации. Возникает она от недостатка солнечных лучей и от плохого питания. Лучистая энергия солнца, проникая сквозь кожу, действуя на кровь, запускает биохимические реакции, стимулирующие рост и развитие костей. Рахит поражает исключительно детей. Растущие кости не приобретают достаточной твердости и искривляются. В избыточных дозах лучистая энергия солнца может причинить человеку вред, вызвав солнечный ожог. Уроженцы тропических и субтропических стран, где солнечное излучение особенно сильно, защищены от него темной окраской кожи. Темная кожа предохраняет от жары не лучше, чем белая кожа, но защищает подлежащие ткани от активного ультрафиолетового облучения. Даже люди белой расы на солнце загорают и покрываются веснушками, формируя, так сказать, собственную физиологическую защиту от активных солнечных лучей. Темнокожие люди не становятся светлее, когда переезжают в города с умеренным климатом. Следовательно, их защита от слабого солнечного излучения становится чрезмерной. Если к этому добавить дымку и туман, постоянно покрывающие города, то становится ясно, что света для темнокожих в наших городах явно недостаточно. Холодная зимняя погода запирает детей в домах, где солнечный свет фильтруется сквозь стекло, которое не пропускает ультрафиолетовых лучей, запускающих важные биохимические реакции. Таким детям необходимо добавлять к рациону масло печени трески (рыбий жир), чтобы избежать рахита. Из-за невежества или сознательного пренебрежения этим правилом рахит чаще всего поражает темнокожее население наших задымленных современных городов.

Картину далеко зашедшего рахита нельзя спутать с картиной ни одного другого заболевания. Большая голова с уплощенным теменем. Ребра грубые и неровные на ощупь – так называемые «рахитические четки». Ноги и в меньшей степени руки искривлены. У детей старшего дошкольного возраста кривые ноги служат самым ярким и заметным признаком рахита. Происходит и деформация таза. Прогулка по трущобам любого большого города в зоне умеренного климата, где значительную часть населения составляют люди средиземноморской смуглой расы или негры, позволит увидеть множество людей, на которых рахит оставил свою неизгладимую печать. В одном из наших больших городов было проведено измерение размеров таза у всех беременных женщин. Среди белых женщин деформация таза была выявлена у 8,5 процента, а среди негритянок доля женщин с деформированным и узким тазом составила 32,6 процента. Эта разница в какой-то мере компенсируется меньшими размерами плода у черных женщин.

КОРМИЛИЦЫ, ПЕЛЕНАЮЩИЕ ДИТЯ

В XVII веке, когда была сделана эта гравюра, детей после рождения первым делом купали, а затем, по рекомендации Галена, посыпали солью, после чего туго перевязывали головку, чтобы сохранить ее форму. Затем тело ребенка пеленали множеством полосок ткани с тем, чтобы ребенок не мог пошевелиться. Эти повязки снимали только один раз в день на несколько минут, в течение которых ребенок мог подвигаться. Такое тугое пеленание продолжалось в течение нескольких месяцев. При таком обращении половина детей умирала, не дожив до одного года. Даже сегодня в Соединенных Штатах приблизительно пятая часть смертей приходится на возраст до одного года – это очень высокая смертность в сравнении с другими цивилизованными странами

Любой врач в наши дни может измерить диаметры выхода из таза. Это делается путем прямого измерения расстояний между определенными костными выступами или по рентгенограмме тазовых костей. В настоящее время измерение размеров таза является частью рутинного ведения беременных женщин, и выполняется такое измерение на ранних сроках беременности. Если врач выявляет опасную деформацию или узость таза, то можно принять меры, чтобы избежать опасности, угрожающей матери и ребенку.

До наступления эпохи анестезии и асептики, то есть до появления современной хирургии в конце XIX века, у женщин с деформированным тазом при родах неизбежно возникали серьезные осложнения. Можно было попытаться сделать кесарево сечение – операцию, которая в те времена сопровождалась высокой летальностью, или рассечь лонное сочленение, тем самым расширив выход из малого таза, или прибегнуть к плодоразрушающей операции при очень узком и деформированном тазе, но и эта последняя операция могла оказаться безуспешной. Решением этой проблемы стал аборт или, позже, стимуляция преждевременных родов. Аборты практиковали уже в первобытном обществе в тех случаях, когда рождение ребенка по каким-то причинам было нежелательным. С развитием греко-римской культуры практика вытравливания плода и абортов была продолжена, и повитухи делали аборты по самым разнообразным показаниям. Более консервативная позиция, занятая лучшими врачами той эпохи, отражена в следующем замечании Сорана: «…Плод зачатия нельзя уничтожать по желанию матери, вызванному стремлением скрыть супружескую неверность или сохранить красоту; делать это можно только для предотвращения опасностей, связанных с рождением ребенка…» Когда Европа оказалась под властью католической церкви, аборты были запрещены под страхом вечного проклятия.

КОРМИЛИЦЫ XIII ВЕКА С ЗАПЕЛЕНАТЫМИ МЛАДЕНЦАМИ

На этой гравюре того времени показаны путы, в которых приходилось находиться ребенку в течение первых нескольких дней жизни

Только в XVIII веке, в Англии, эта практика первобытных народов и Античности была возрождена для того, чтобы – по меньшей мере отчасти – избежать трагических последствий родов при узком тазе. К тому времени измерение размеров таза стало рутинной процедурой, и врач всегда мог вовремя выявить аномалию. В таких случаях беременность прерывали в конце седьмого или в начале восьмого месяца, то есть до того, как ребенок достигал полного внутриутробного развития. Малые размеры плода позволяли родить даже женщине с узким или деформированным тазом. При хорошем уходе ребенок имел неплохие шансы выжить. Интересно отметить, что убеждение Гиппократа в том, что ребенок, родившийся на седьмом месяце, имеет больше шансов на выживание, чем ребенок, родившийся на восьмом месяце, укоренилось в медицине именно с тех пор. Это ошибочное утверждение до сих пор бытует, как ничем не подкрепленное суеверие. Вызыванием преждевременных родов можно было сохранить жизнь плоду в тех случаях, когда при рождении в срок во время предыдущих беременностей плод приходилось разрушать.

Французские врачи не последовали примеру своих английских коллег, вероятно в силу большого влияния католической церкви во Франции. Но, несмотря на отказ медиков делать аборты, несмотря на все государственные и церковные декреты и декларации, аборты практиковали в течение многих лет, но отнюдь не по медицинским показаниям. Светские дамы того времени очень несерьезно относились к земным и небесным ужасам, готовым обрушиться на их голову, и были готовы на преступление для того, чтобы скрыть последствия своей половой распущенности. Бейль использует этот факт в поддержку своей теории о том, что страх стыда – более сильное чувство, чем страх религиозный. О том, как обстояли в этом отношении дела в Париже конца XVII – начала XVIII века, можно судить по письму Ги Патена, в то время декана медицинского факультета. Патен был незаурядным сатириком, о чем говорит следующее его высказывание, сделанное в 1657 году: «Что же касается наших издателей, то от них я не жду ничего. За собственный счет они не печатают ничего, кроме novela utrisque (сексуальных романов)». Это поветрие сохранилось до наших дней! В то время, когда писал Патен, существовал целый класс мужчин и женщин, превративших аборты в доходное предприятие; женщины, как правило, были повитухами. В письме Патена, датированном 1660 годом, рассказывается о случае мадемуазель де Герши, соблазненной герцогом де Витри и умершей от инфекции после вытравливания плода: «Здесь наделала много шума смерть мадемуазель де Герши. Повитуху отвезли в Шатле, но по распоряжению суда перевели в Консьержери. Кюре церкви Святого Евстахия запретил хоронить тело мадемуазель на территории церкви. Говорят, что тело перевезли в дом Конде и там положили в негашеную известь, чтобы вскоре тайно, без свидетелей, предать его земле. Повитуха пока хорошо защищается… Но думаю, что ее допросят [с пыткой]. Представители епископов и городские уполномоченные собрались подавать жалобу первому председателю на то, что в течение года более шестисот женщин сознались в том, что прибегали к убийству и вытравливанию плода».

ПОВИТУХА

Гравюра Домье. На гравюре изображены повитуха и вывеска на ее доме

Повитуху признали виновной и повесили на Трагуарской площади, как пишет Патен, в «доброй компании ей подобных».

В то время, когда английские врачи возобновили практику вызывания преждевременных родов для предупреждения трудных родов, повивальное дело, или акушерство, было еще не отделено от хирургии. В прежние времена единственным поводом для вызова врача на роды была необходимость выполнения плодоразрушающей операции. Применение поворота на ножку и наложение акушерских щипцов уменьшило число случаев, когда требовалось разрушение плода. Тем не менее акушерская практика по-прежнему оставалась в руках хирургов. Вполне естественно, что они стремились превратить каждые роды в хирургическую операцию, в которой могли использовать свои инструменты и навыки. Широкое использование акушерских щипцов сделало привычным «принудительное акушерское вмешательство». Об одном знаменитом немецком акушере того времени говорили, что в шестидесяти одном случае родов он двадцать девять раз пользовался инструментами, а о другом – что он начинает «резать и кромсать», если роды хотя бы чуть-чуть отличаются от нормальных. Смертность у этого специалиста достигала двадцати процентов. Более того, хирурги не смогли удержаться от соблазна и не перенести в акушерство свою привычную практику кровопусканий. Рожавшим женщинам пускали кровь для профилактики, если все было нормально, и для лечения, если роды были осложненными.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ПОХОРОНЫ ПАТЕНА

Возрождение практики вызывания преждевременных родов для предотвращения хирургического вмешательства было реакцией английских врачей на участие хирургов в оказании акушерской помощи. В самом деле, это был первый шаг на пути разделения этих двух медицинских специальностей – хирургии и акушерства. Как и большинство реакций такого рода, эта тоже подчас доходила до абсурда. На какое-то время врачи отказались даже от необходимых по состоянию роженицы и ребенка хирургических вмешательств. Так, в середине XVIII века Вильям Гунтер, желая подчеркнуть свое отношение к акушерским методам, показывал свои акушерские щипцы, покрытые ржавчиной. Это должно было служить доказательством, что он никогда ими не пользуется. Вильям Гунтер учился в университете Глазго, откуда вышло много медицинских знаменитостей того времени, и был ведущим консультантом-акушером Лондона. Взгляды Гунтера пользовались большим влиянием среди английских врачей. Практика избегания использования инструментов и опоры на силы природы зашла так далеко, что в 1819 году сэр Ричард Крофт, акушер принцессы Шарлотты, от которой зависело продолжение династии, продержал принцессу в родах пятьдесят два часа. Ребенок родился мертвым, а мать умерла шесть часов спустя. Крофт застрелился от стыда и раскаяния, поняв, что совершил непоправимую ошибку. Эта реакция воздержания от инструментальных вмешательств постепенно распространилась на Францию и остальные страны континентальной Европы. Правда, на континенте реакция не была такой крайней, если не считать одного исключения. В начале Французской революции в Париже практиковал некий Сакомб, открывший «антикесарскую школу». Этот фанатик выступал против кесарева сечения и любых оперативных вмешательств, воюя с ними традиционным оружием шарлатанов. Деятельность Сакомба не произвела на общество заметного впечатления, но все же интересно отметить, что после бурной, но короткой деятельности Сакомба в Париже девяносто лет не делали кесарева сечения. В те времена смертность среди женщин, перенесших кесарево сечение, доходила до восьмидесяти процентов.

ЕГИПЕТСКИЕ ЖЕНЩИНЫ, НЕСУЩИЕ СВОИХ ДЕТЕЙ

Но реакция, направленная против хирургических вмешательств во время родов, сыграла и свою положительную роль. Акушерство перестали преподавать как отрасль хирургии. В XIX веке акушерство стало самостоятельной частью медицинского образования и медицинской практики. Вскоре после этого врачи вернулись к рациональному использованию акушерских щипцов и к другим оперативным вмешательствам, но теперь эти вмешательства стали лишь вспомогательными средствами, к которым прибегали только в трудных случаях.

Глава 4

«Джентльмен с чистыми руками может переносить заразу»

К XIX веку техническая сторона акушерства была разработана очень хорошо. За триста лет, прошедших с тех пор, как Амбруаз Паре вернул врачей в родильные палаты, в родовспоможении был сделан большой прогресс. Но преимущества, полученные от развития акушерства и широкого участия врачей в родовспоможении, были омрачены учащением случаев так называемой родильной горячки, или послеродового сепсиса. Эта болезнь, которая поражает только родильниц, была известна с древности, когда она случалась довольно редко. В XVII, XVIII и XIX веках, однако, она приняла характер грозной эпидемии. В промежутке между 1652 и 1862 годами было двести эпидемий этой болезни, возникновение которой приписывали погодным влияниям. В 1773 году эпидемия родильной горячки косила родильниц по всей Европе, а когда три года спустя она пришла в Ломбардию, то там, как говорили, в течение года ни одна женщина не выжила после родов.

Вспышки послеродового сепсиса с особой силой поражали родильные дома Европы. Это было страшным несчастьем, ибо, по сути, нет более гуманного учреждения, чем родильный дом, где одинокие женщины могут получить помощь при рождении ребенка. Но с XVII века и почти до самого конца XIX эти учреждения, которые строились единственно для того, чтобы помогать рожающим женщинам, были гуманными только по своему духу. На самом деле они представляли собой смертельную опасность для всякой поступившей туда женщины. В родильных домах пышным цветом цвел послеродовой сепсис. Одно время летальность в таких родильных домах, как «Матерните» в Париже и Венский родильный дом, доходила до того, что в них погибало от десяти до двадцати процентов женщин. Эта страшная проблема наконец привлекла внимание общества, и власти стали рассматривать вопрос об упразднении родильных домов как учреждений, угрожающих общественному здоровью. Было решено, что родильные дома будут закрыты, если не будет найден любой иной способ помощи одиноким матерям, которым было негде больше рожать, а также женщинам, которые приходили в родильный дом, потому что государство могло взять на воспитание рожденных ими детей даже в том случае, если они оставались живы. Методы борьбы с родильной горячкой были разработаны в XIX веке. До этого деторождение по своей опасности могло сравниться с серьезными инфекционными болезнями.

Родильная горячка начинается через несколько часов после родов (иногда этот период может затянуться на несколько дней). У родильницы начинается лихорадка, а затем развивается состояние, которое в народе до сих пор называют заражением крови. Но до середины XIX века, когда Листер использовал в клинике достижения Луи Пастера, врачи не распознавали такие заболевания, как заражение крови и раневая инфекция. Даже в XIX веке образование гноя в процессе заживления раны считали нормальным процессом, как в начале нашей эры, и называли такой гной «доброкачественным». Огромная смертность после хирургических операций и высокая частота госпитальных раневых инфекций во времена Листера подробно описаны в шестой главе.

СМЕРТЬ И ВРАЧ

Гравюра Ганса Гольбейна

Короткий отрывок из истории родильной горячки, описанной врачом, работавшим во время эпидемии этой болезни в Абердине в 1789–1792 годах, дает некоторое представление как о течении болезни, так и о тогдашних методах медицинской практики:

«19 августа во второй половине дня ко мне домой пришел мельник Джон Лоу и попросил немедленно прийти к его жене, которая, по его словам, находилась в большой опасности. Я отправился вместе с Лоу и действительно нашел женщину в весьма опасном положении. Она жаловалась на сильную боль в нижней половине живота, каковая сопровождалась сильной лихорадкой. Пульс был учащен до 140 ударов в одну минуту.

Болезнь началась с сильного озноба в шесть часов утра сегодня. Через тридцать шесть часов после родов. Я назначил кровопускание объемом шестнадцать унций».

Кроме того, врач назначил слабительное, наложил вытяжной пластырь на живот больной, дал ей опий для облегчения боли и в заключение написал: «Вскоре все кончилось». Констатировав смерть больной, врач начинает философствовать о неблагодарности друзей и родственников и жаловаться на тяготы врачебной профессии!

«…B этом, как и во многих других случаях, я нашел, что научно обоснованная практика и мнение простонародья редко соответствуют друг другу.

Согласно простонародному обычаю этой страны, больную пришли навещать женщины со всей деревни и принялись давать ей советы. К толпе присоединилось и несколько благородных дам; несмотря на то что они не знали ни природы болезни, ни даже ее названия, они совершенно вольно давали свои советы! Некоторые говорили, что ей не следует пускать кровь, некоторые – что очищение слабительным вредно в такой ситуации, некоторые предписывали тепло, другие – вяжущие средства. Движимые какими угодно мотивами, кроме сострадания к больной, они советовали обратиться к другим врачам…»

Первое здравое суждение – правда, никем не замеченное – о причинах родильной горячки прозвучало в Соединенных Штатах. Теперь в повествовании о борьбе с родильной горячкой мы впервые обратимся к этой стране.

В колониальную эпоху акушерство в нашей стране не пользовалось таким вниманием, как за границей. Собственно, этого и не следовало ожидать, если учесть условия жизни населения колоний. Деторождение в те ранние дни американской цивилизации считалось простой физиологической функцией. Рожать следовало дома, наедине с подругой или повитухой. Первой повитухой в колониях стала жена доктора Сэмюеля Фуллера, сошедшая вместе с мужем на американскую землю с «Мейфлауэра» в 1620 году. Следующей была миссис Хатчинсон из Бостона, которую изгнали за ее политическую ересь. За Хатчинсон последовала Рут Барнаби, прожившая сто один год. Первым человеком, казненным в колониях Массачусетского залива, стала Маргарет Джонс, женщина-врач. Ее обвинили в колдовстве. По случайному совпадению она стала единственным врачом, чье имя было каким-то образом связано – хотя она сама этого не хотела – со скандальными преследованиями, начатыми такими фанатиками, как Коттон Матер и Сэмюель Паррис.

Попытки семьи Чемберлен взять под свой контроль повивальное дело в Англии и новаторство Морисо, введшего в акушерскую практику родильную кровать, никак не повлияли на состояние дел в колониях. Зато на них повлияли другие подарки из Европы. Сифилис пришел в Бостон в 1646 году, через десять лет после основания Гарвардского колледжа. Появление дифтерии в Рокстоне, Массачусетс, совпало по времени с восхождением на престол Людовика XIV. Пока Хью Чемберлен пытался продать во Франции свои щипцы, в Нью-Йорке свирепствовала желтая лихорадка, а в Бостоне спустя короткое время разразилась эпидемия оспы. Через сорок шесть лет после того, как Клеман принял появившегося на свет французского дофина, сделав фигуру мужчины-акушера популярной среди придворных дам, в городе Нью-Йорке был обнародован первый указ, регулировавший деятельность повитух. В 1716 году в этой стране, почти через сто лет после высадки отцов-пилигримов с «Мейфлауэра», профессиональные способности всех и каждого, кто принимал участие в родовспоможении, считались само собой разумеющимися. Очевидно, однако, что гражданская активность общества потребовала навести в этом деле порядок, ибо указ гласил: «Сим предписывается, чтобы ни одна женщина этого цеха не занималась повивальным делом до тех пор, пока не принесет клятву перед мэром, архивариусом или членами городского управления. Клятва должна заключаться в том, что она будет со всем прилежанием готова оказать помощь в родах любой женщине, бедной или богатой; что в случае нужды она не бросит бедную женщину и не поедет к богатой; что она не будет принуждать женщину назвать отцом другого человека, но только того, кто на самом деле им является. Она должна поклясться, что ни в коем случае не будет принуждать женщину говорить, что та родила, хотя в действительности этого не было; что она не объявит ребенка одной женщины ребенком другой. Она должна поклясться, что не допустит, чтобы рожденный женщиной ребенок был убит или покалечен. Она должна также поклясться в том, что если матери или ребенку будет угрожать опасность, которая окажется выше ее разумения, она призовет на помощь другую повитуху, чтобы посоветоваться с ней. Она должна поклясться, что не введет женщине лекарства, способные вызвать выкидыш. Она должна поклясться, что не будет вымогать у женщины большую сумму, чем та может дать, не будет сговариваться с матерью о том, чтобы скрыть рождение ребенка, и не станет скрывать рождение незаконнорожденного…»

В 1739 году в университете Глазго был открыт специальный департамент для обучения акушерству, а в Америке только через шесть лет появилась первая публикация о мужчине-акушере. В газете «Нью-Йорк уикли пост бой» за 22 июля 1745 года было написано: «Прошлой ночью, в полном расцвете сил, ко всеобщей скорби и печали жителей города, умер акушер, доктор медицины мистер Джон Дюпюи. В последнем слове о нем мы можем и должны сказать, как о Давиде, сразившем Голиафа, что ему нет равных». Ниже газета упоминает доктора Этвуда из того же города, которого «запомнили как первого врача, отважившегося объявить себя акушером; для некоторых чувствительных ушей это прозвучало скандально, и миссис Грэнни Браун, которая берет от двух до трех долларов за принятие родов, до сих пор выбирают все, кто считает, что женщина должна быть скромной».

В 1762 году, в том же году, когда город Нью-Йорк объявил о своей скромности и предпочтении в пользу Грэнни Браун с ее гонорарами в два и три доллара, доктор Вильям Шиппен-младший открыл школу акушерок в менее скромном, но более прогрессивном городе Филадельфии. Доктор Шиппен только что вернулся из-за границы, где после курса обучения у Джона Гунтера и его брата Вильяма (того самого, с заржавленными щипцами) он окончил медицинский факультет университета в Глазго. Шиппен вернулся домой, вооруженный передовыми европейскими идеями, и тотчас открыл школу, чтобы поделиться ими со своими повивальными братьями и сестрами. Первых студентов было двенадцать. Доктор Шиппен устроил «удобные помещения» для бедных рожениц, открыв таким образом первый в Америке родильный дом. Объявление Шиппена об этом событии было напечатано в «Пенсильвания газетт» 1 января 1765 года: «Доктор Шиппен-младший был недавно вызван к нескольким женщинам, чтобы помочь им в трудных родах, осложнения которых были вызваны вмешательством неумелых старух. Бедные женщины чрезвычайно сильно страдали, а их невинные малютки были безжалостно убиты, в то время как жизнь их можно было легко спасти правильным вмешательством. Узнал он и о нескольких вопиющих случаях в разных местах, случаях, закончившихся смертью матерей и младенцев, умерших в ужасных, не поддающихся описанию условиях. Доктор Шиппен счел своим долгом немедленно основать давно задуманный им курс повивального дела и подготовил все необходимое для этой цели, ради того, чтобы обучать женщин, добродетельных достаточно для того, чтобы признать свое невежество и прилежно обучаться повивальному искусству. Доктор Шиппен желает также обучать тех молодых джентльменов, которые изъявят желание изучать эту полезную и необходимую отрасль хирургии и готовы взять на себя бремя медицинской практики в разных частях страны к пользе и благоденствию сограждан».

Насколько мы знаем, не нашлось ни одной женщины, «добродетельной достаточно для того, чтобы признать свое невежество и прилежно обучаться». Интересно, что, пройдя школу английского акушерства, Шиппен тем не менее говорит об акушерстве как об «отрасли хирургии». Через три года после учреждения этой частной школы доктор Шиппен совместно с филадельфийским врачом доктором Джоном Морганом организует медицинское отделение филадельфийского колледжа, который позднее стал Пенсильванским университетом. На новом факультете преподавали анатомию, хирургию и акушерство.

Королевский колледж города Нью-Йорка, будущий Колумбийский университет, опередил Филадельфийский колледж, впервые в Америке начав присваивать врачам официальные ученые степени; срок обучения в Королевском колледже был короче, чем в Филадельфии. В 1769 году из стен Королевского колледжа вышли два человека, которым со временем удалось преодолеть авторитет Грэнни Браун и заняться оказанием акушерской помощи. Термин «официальная ученая степень» употреблен здесь, потому что до этого медицинские степени – причем неофициальные – были пожалованы всего в двух случаях. Первый случай относится к 1663 году, когда распоряжением суда Род-Айленда капитану Джону Крэнстону была «вменена в обязанность врачебная и хирургическая практика и решением этого суда присвоено звание доктора врачебного искусства и хирургии по уполномочию Генеральной ассамблеи колоний». Другая степень была пожалована Йельским колледжем. В 1720 году почетным доктором медицины стал Дэниел Тернер в знак признательности за книги, подаренные им колледжу. В колледже шутили, что в данном случае аббревиатуру M.D. следовало расшифровывать как multum donavit (много подаривший). Сочинения «доктора» Тернера касались по большей части венерических заболеваний, более эффективных методов контрацепции и важности «пренатального влияния». Некоторые из книг, подаренных Тернером Йельскому колледжу, послужили источником материалов, использованных при написании этой книги.

ОЛИВЕР УЭНДЕЛЛ ХОЛМС, АВТОПОРТРЕТ

Карандашный рисунок

Американская революция прервала преподавание акушерства на только что созданном медицинском факультете Пенсильванского университета. В 1775 году конгресс назначил доктора Моргана «главным хирургом и врачом» американской армии. В 1777 году Морган был несправедливо смещен с этого поста, и вместо него был назначен Шиппен. Под его началом некоторое время служил главным хирургом знаменитый врач Бенджамин Раш. Он был одним из тех, кто подписал Декларацию независимости, но затем изменил Вашингтону и примкнул к заговору Конуэя. Доктор Раш, будучи одним из самых способных врачей-практиков своего времени, был одновременно теоретиком и пропагандистом науки, склонным к довольно экстравагантным высказываниям. Вот, например, одно из них: «Медицина – это моя жена, а наука – любовница». По этому поводу Оливер Уэнделл Холмс едко заметил: «Не думаю, что нарушение седьмой заповеди может быть оправдано преимуществами такой любовной страсти».

Это тот самый Оливер Уэнделл Холмс, который спустя ровно сто лет поле того, как мистер Джон Дюпюи, первый мужчина-акушер Нью-Йорка, «умер ко всеобщему прискорбию», прочитал перед Бостонским обществом медицинских усовершенствований доклад, озаглавленный «Заразительность родильной горячки». В этом докладе Холмс отчетливо показал, что болезнь, безжалостно косившая женщин в родильных домах Европы и начавшая собирать свой страшный урожай и в Америке, была болезнью инфекционной, и переносили ее от женщины к женщине врачи и повитухи своими грязными руками. Этот доклад, в котором содержался зародыш величайшего открытия в сфере деторождения, был с полным безразличием принят в Бостоне. В Филадельфии его подверг резкой критике доктор Мейгс, бывший преемником Шиппена на посту заведующего кафедрой акушерства в университете. На эти нападки доктор Холмс ответил статьей о некоем Зендерейне, который резко снизил заболеваемость родильной горячкой в своей больнице тем, что перед манипуляциями мыл руки раствором хлорной извести. Зендерейн – это Земмельвейс, речь о котором пойдет ниже. В Европе о статьях Холмса вообще не слышали до тех пор, пока о них не вспомнили, как об историческом курьезе, пятьдесят лет спустя. Через два года после публикации статей о послеродовом сепсисе Холмс стал профессором анатомии на медицинском факультете Гарвардского университета и перестал заниматься открытием, каковое хотел довести до сознания американских акушеров. Честь открытия средства надежной профилактики родильной горячки, средства, ставшего одним из самых больших благодеяний, подаренных медициной человечеству, по праву досталась не Холмсу, а Земмельвейсу.

Большинству людей Оливер Уэнделл Холмс вообще известен не как врач. Слава нашла его на литературном поприще, далеком от медицины, но его «Медицинские эссе» так же нравятся широкой публике, как и врачам, за его литературный талант, проявившийся в этих эссе так же, как и в других его сочинениях. Местами эти эссе просто блистательны, так как автором движет пыл новатора и реформатора. Выбранный наугад пассаж, пышущий злой сатирой, но вполне созвучный той борьбе, которую Холмс вел с назначением невероятно больших доз лекарств беззащитным больным, дает представление о том, какому «лечению» подвергались несчастные женщины с родильной горячкой: «Как мог народ, который раз в четыре года переживает революцию, изобрел нож Боуи и револьвер, народ, который высасывает все соки из превосходных степеней в речах, произносимых 4 июля, и так ретиво злоупотребляет эпитетами, что на их толкование не хватило бы и двух объемистых академических томов; народ, насылающий на всех яхты, лошадей и крепких парней, которые должны переплюнуть всех в плавании, скачках и во всем на свете, как мог такой народ удовлетвориться совершенно серой, отнюдь не героической медицинской практикой? Какое чудо в том, что звезды и полосы дают больному зараз девяносто гран хинина, а американский орел визжит от восторга, видя, как несчастному запихивают в рот сразу три драхмы (180 гран) каломели?»

Такая риторика не изменяет Холмсу и когда он говорит о родильной горячке. Самым заядлым противником мнения Холмса о том, что при родильной горячке инфекцию переносят врачи, был филадельфийский доктор Мейгс, весьма уважаемый врач, но неисправимый обструкционист. Мейгс был оскорблен утверждением Холмса о том, что руки врача могут быть не чистыми. В доказательство Мейгс приводит ряд случаев инфекции, которые имели место в практике великого эдинбургского врача доктора Симпсона, «выдающегося джентльмена», как характеризует его Мейгс. Свою позицию в споре с Мейгсом Холмс определил так: «Я не чувствителен к оскорблениям и не стану пытаться возражать. Невозможно препираться со мной через платок, покрывающий мать, держащую у груди дитя». Далее Холмс пишет о Симпсоне: «Доктор Симпсон присутствовал на вскрытии двух больных доктора Сиднея, умерших от родильной горячки, и лично рассматривал пораженные органы, беря их в руки. Следующие четыре его роженицы умерли от родильной горячки – впервые в практике доктора Симпсона. Так как доктор Симпсон джентльмен (см. заявление доктора Мейгса) и у него по определению чистые руки (опять-таки см. заявление доктора Мейгса), отсюда следует, что джентльмен с чистыми руками может переносить заразу».

Карлейль как-то сказал: «Подумайте, как начало всякой мысли заслуживает имени любви: не было ни одного мудреца, мыслями которого не руководило бы благородное сердце». Как хорошо эти слова описывают Сорана, Паре и Холмса, каждый из которых боролся за жизни рожающих женщин. В характере всех троих были видны благородство и скромность, одинаково делавшие этих людей титанами, несмотря на разделявшие их столетия. К этим троим надо добавить и четвертого, величайшего из них, Людвига Игнаца Филиппа Земмельвейса.

Величие Земмельвейса, не воспетого бардами всемирной истории и малознакомого широкой публике, несмотря на памятник, открытый ему в Будапеште в 1906 году, незримо присутствует в каждом младенце, в каждой матери, родившей на свет детей в цивилизованном мире. Холмс не был акушером, но, как доброго и мягкого человека, его не могла не потрясти невероятная смертность от родильной горячки, и он указал коллегам-врачам, в чем могла быть причина этой страшной болезни. Но слова Холмса не были услышаны. Земмельвейс всю жизнь подвергался травле и гонениям, работая в ужасных палатах большого благотворительного родильного дома в Европе. Именно этот человек обнаружил причину родильной горячки. Он сумел обуздать эту страшную инфекцию в родильном доме, где ему довелось работать. Он изобрел метод практической борьбы с ней. Он и умер от этой инфекции.

Для того чтобы по порядку рассказать о работе Земмельвейса, нам придется вернуться в Вену XVIII столетия. В то время Австрией правила Мария-Терезия, сначала руками своего мужа, Франца I, а затем, после его смерти в 1765 году, руками сына – Иосифа II. То был период временного затишья. Турок отогнали от стен Вены. Фридрих Великий воцарился в Пруссии. Дочь Марии-Терезии Мария-Антуанетта вышла замуж за французского дофина, будущего короля Людовика XVI. Воспользовавшись наступившим миром, Мария-Терезия обратила внимание на культурное развитие своей страны. Плодом ее усилий стала венская школа музыки, возглавляемая Гайдном и Моцартом. Была возрождена и старая венская медицинская школа, важная роль которой заключалась в том, что на ее основе возникла новая венская школа, расцветшая в XIX веке. Для возрождения медицины Мария-Терезия – и это вполне естественно – обратилась к доктору Герхарду ван Свитену. Когда у эрцгерцогини Марии-Анны случился выкидыш, к ней пригласили ван Свитена, и он произвел на эрцгерцогиню такое благоприятное впечатление, что она рекомендовала его своей сестре, императрице, которая до тех пор была бесплодна. Воспользовавшись советами ван Свитена, императрица в последующем имела шестнадцать беременностей, утвердив преемственность династии. Ван Свитен жил в Лейдене, где был врачом и частным учителем. Он был католиком и поэтому не мог претендовать на профессорскую должность и публичное преподавание. Мария-Терезия пригласила его в Австрию и сделала председателем Главного медицинского департамента Австрии. Императрица пожаловала ван Свитену баронский титул и сделала его цензором. В этом последнем качестве он возбудил враждебность со стороны иезуитов, Вольтера и Галлера, обвинявших его в том, что он «осуждал» их труды.

В Австрии ван Свитен произвел официальное упорядочение медицинской практики и медицинского обучения и образования. До ван Свитена австрийское здравоохранение сильно страдало оттого, что высокие посты в нем часто доставались людям их недостойным, только по причине фаворитизма. Другой благоприятный аспект – это прекращение деятельности в Австрии шарлатана Месмера. После того как этот последний устроил свои сеансы в Вене, его деятельность была подвергнута расследованию, после чего Месмеру было предписано в двадцать четыре часа покинуть пределы империи. Однако поспешное бегство Месмера не смогло воспрепятствовать триумфальному шествию животного магнетизма, ибо основатель учения перебрался в Париж, где под крылом Марии-Антуанетты сделал состояние на ослабевших развратниках и романтически настроенных дамах.

Перед появлением ван Свитена венский городской госпиталь был рассчитан на двенадцать коек – шесть мужских и шесть женских. В результате осуществленной реорганизации в 1784 году была построена «Общедоступная больница» (Allgemeines Krankenhaus). В рамках больницы действовал самый большой в Европе родильный дом. Доктор Бур, руководивший родильным домом, был послан императором Иосифом II во Францию и Англию, чтобы изучить тамошнюю акушерскую практику. По возвращении Бур ввел в больнице консервативные английские методы родовспоможения. Доверяя природе, Бур придерживался выжидательной тактики, вмешиваясь только тогда, когда это было абсолютно необходимо.

Через два года после вступления Бура в должность умер император Иосиф II. Началось время политической реакции, Буру начали чинить всяческие препятствия. Но, несмотря на все преследования властей, Бур работал весьма успешно. За последние тридцать четыре года его руководства в больнице родили 3066 женщин, из них умерли всего двадцать шесть – 8,4 смерти на 1000 рождений. В те дни это был очень низкий процент, вполне сравнимый с уровнем летальности в наши дни в родильных домах Соединенных Штатов.

За четыре года до отставки Бура, в 1818 году, в столице Венгрии Будапеште родился Земмельвейс. Он был четвертым из восьми детей преуспевающего торговца. В то время образование в Венгрии не отличалось высоким качеством, и мальчик получил вполне заурядное образование, что чувствовалось в некоторых местах его медицинских сочинений. Как говорил сам Земмельвейс, он с юности «испытывал врожденное отвращение ко всему, что можно назвать писательством». Если бы у Земмельвейса было перо Оливера Уэнделла Холмса, то его великое открытие прогремело бы в Европе через год. На деле же Земмельвейс умер, не дождавшись всеобщего признания предложенных им принципов.

В девятнадцать лет Земмельвейс начал изучать право в Венском университете, но, разочаровавшись в юриспруденции, перешел на медицинский факультет. Окончив курс, он подписал заявление, в котором говорилось, что он не собирается оставаться в Вене, и в 1844 году получил докторскую степень, а затем, в том же году, степень магистра акушерства. Он подал прошение о занятии должности ассистента в родильном доме и сразу же столкнулся с первой из официальных несправедливостей – в лице Клейна, преемника Бура, – несправедливостей, которые и дальше преследовали его с неумолимостью злого рока. Вначале прошение было удовлетворено, но затем Земмельвейс получил отказ, так как срок пребывания ассистента, занимавшего эту должность, был продлен еще на два года. Как говорил сам Земмельвейс, это противоречило всем тогдашним правилам акушерской клиники, и «доктор Брейт был первым, для кого было сделано исключение». Доктор Клейн, ассистентом которого через два года ожидания стал наконец Земмельвейс, не отличался и малой долей достоинств своего предшественника, доктора Бура. Вся карьера Клейна – от начала и до конца – была успешной благодаря официальному фаворитизму. Бур отказывался обучать студентов-акушеров на трупах, и именно это стало официальным поводом для его отставки. Клейн согласился на такое обучение. За первый год его руководства в родильном доме умерли 237 родильниц из 3036. Смертность составила 78 на тысячу рождений.

Ожидая назначения на должность ассистента, Земмельвейс свел дружбу с двумя заметными медицинскими авторитетами того времени, людьми, сделавшими новую венскую школу XIX века центром медицинского образования. Это были Шкода и Гебра. Шкода был первым венским врачом, ставшим «узким специалистом». Обратившись к пристальному изучению болезней груди, он развил и усовершенствовал метод перкуторной диагностики заболеваний грудной клетки. Перкуссия – это метод, когда по грудной клетке особым образом постукивают пальцами, а по извлеченным звукам судят о состоянии органов грудной клетки. Эта процедура известна всякому, кто когда-либо проходил врачебный осмотр. Во времена Шкоды эта процедура «раздражала» пациентов, а так как большинство врачей считали перкуссию полным вздором, то Шкоду отстранили от терапии и поставили заведовать отделением для душевнобольных. Однако Шкода, пережив это торжество подлой мелочности, все же смог дождаться своего звездного часа, когда его назначили руководить целым отделением, где находились больные с заболеваниями грудной клетки. Гебре не довелось испытать таких превратностей судьбы, и он смог без помех заниматься своей специальностью – кожными болезнями. Именно Гебра заложил основы современной дерматологии. Оба они – и Шкода, и Гебра – так и остались верными друзьями Земмельвейса. Они защищали его, как могли, и даже писали статьи о его открытии, когда он сам был не в состоянии это делать.

Оценить задачу, решению которой посвятил себя Земмельвейс, пытаясь избавить родильные дома от родильной горячки, можно ознакомившись с коротким описанием условий, царивших в родильных домах Европы того времени. В Англии и Скандинавских странах врачи и медицинский персонал еще имели какие-то элементарные представления о чистоте, но остальная Европа не затрудняла себя подобными мелочами. В Англии родильная горячка встречалась в виде отдельных эпидемических вспышек; в родильных домах континентальной Европы эта эпидемия была постоянной. Говоря об этих эпидемиях и разделяя идею о «миазмах» – то есть о вредоносном воздухе – как причине заразы, Оливер Уэнделл Холмс писал: «Теперь прибавьте ко всему этому [контактной передаче болезни] неоспоримый факт, что в стенах родильных домов часто зарождается миазм, осязаемый, как хлор, каковым его уничтожают; вязкий настолько, что не поддается уничтожению, и, подчас, смертоносный, как чума. Этот миазм часто убивает женщин в европейских родильных домах с такой быстротой, что несчастных приходится хоронить по двое в одном гробу, чтобы скрыть весь этот ужас». Миазм в данном случае был грязью.

Приняв во внимание, что родильная горячка есть не что иное, как раневая инфекция, вызванная заражением огромной раны, остающейся в матке после рождения ребенка, можно оценить санитарное состояние парижского госпиталя «Матерните», прочитав описание Лафорта, посетившего госпиталь в 1864 году – всего за тридцать шесть лет до наступления XX века: «В самом большом отделении в альковах было расставлено множество коек по системе, принятой в английских конюшнях, – койки стоят рядами вдоль каждой стены. Вентиляция здесь практически невозможна. Полы и перегородки моют один раз в месяц. Потолки выглядят так, словно их не белили уже много лет. Заболевших родильниц переводят в изоляторы, независимо от природы заболевания, будь то родильная горячка, понос, бронхит, корь или любая иная болезнь, сопровождающаяся сыпью. Студенты одновременно осматривают здоровых женщин и пациенток с родильной горячкой, выполняя и тем и другим положенные манипуляции».

Лафорт рассказывает о необъяснимом отвращении к воде, о тучах пыли, поднятых во время сухого подметания немытого пола, и заключает: «Нет ничего удивительного, что «Матерните» демонстрирует беспримерную для любой европейской страны смертность. С 1861 по 1864 год через родильный дом прошли 9886 женщин, из которых умерли 1226. Эта смертность составляет 124 на одну тысячу рождений». Это не средневековая богадельня, а госпиталь в центре мировой и европейской культуры, и многие из умерших тогда детей могли бы дожить до нашего времени.

В 1858 году Земмельвейс, который в то время занимался внедрением химической обработки рук для предупреждения родильной горячки, получил письмо от одного из своих студентов, описавшего условия в родильном доме Граца: «В родильном доме Граца можно столкнуться с любой из известных инфекционных болезней. Прозекторская – это единственное место, где студенты могут встретиться и провести время, прежде чем идти на занятия в родильный дом. При этом они часто участвуют во вскрытиях и исследуют патологоанатомические препараты». (В скобках следует заметить, что в то время трупы в прозекторских не обрабатывали антисептиками, как в наши дни, а в Германии, где вскрытие было обязательным для каждого умершего в госпитале, тела, пораженные всеми мыслимыми инфекциями, предоставлялись студентам для занятий.) «Когда их [студентов] зовут в родильный дом, находящийся на противоположной стороне улицы, они не утруждают себя дезинфекцией; некоторые из них даже не моют рук… С равным успехом женщины могли бы рожать прямо в прозекторской. Студенты, как правило, пересекают улицу с мокрыми и окровавленными руками, которые они часто к тому же суют в карманы, высушивают на воздухе, а потом осматривают рожениц и родильниц. Теперь я понимаю, отчего один медицинский чиновник Граца после какого-то совещания воскликнул: «Эти родильные дома – не что иное, как учреждения для убийства!»

В 1850 году из окон родильного дома в Будапеште открывался вид на кладбище, а на другой стороне улицы был виден морг с уборными и открытыми сточными канавами. В 1860 году родильный дом перевели в новое здание, и вот что было написано о нем в одной публикации того времени: «Нельзя отрицать, что учреждение получило здание с более просторными помещениями, но одновременно приходится признать, что внутреннее убранство (мебель, койки и т. д.) находится в невероятно плачевном состоянии. Сломанные столы, рваное, поношенное постельное белье – все это было перевезено сюда из старого здания. В особенно ужасном, неописуемо жалком состоянии пребывает родильный дом. Здесь находятся несчастные роженицы. Некоторые лежат на брошенных на пол соломенных тюфяках, другие страдают на деревянных скамьях или, скорчившись, ютятся в углах. Лишь немногим посчастливилось попасть на настоящие кровати, где они могут вытянуть свои усталые члены. Повсюду видно грязное белье, а простыни настолько стары и изношены, что больше напоминают лохмотья».

Запомним эту цитату и подумаем о современных благотворительных госпиталях в этой стране. У нас есть два класса пациентов, получающих первоклассную медицинскую помощь, – очень богатые и очень бедные, находящиеся в благотворительных госпиталях. И тех и других лечат одни и те же врачи.

Постельное белье, упомянутое в приведенной выше цитате, страдало не только от ветхости. В 1860 году администрация была известна своим взяточничеством, и Земмельвейсу пришлось бороться с ней. Он бился до последнего за перемены в своем отделении, ибо оно находилось в самом худшем состоянии из всех. Несмотря на все его усилия, смертность среди больных оставалась очень высокой, и Земмельвейс принялся проверять инструменты, принадлежности и постельное белье. Сделав это, он пришел в ужас. Он обнаружил, что роженицы лежат на грязных простынях, провонявших запекшейся кровью и маточными выделениями. Это белье старшая сестра родильного дома принимала как чистое от прачечной, с хозяином которой был заключен смехотворно дешевый договор. Все указывало на коррупцию, поразившую госпиталь сверху донизу – от дирекции до практиканток-акушерок. Терпение Земмельвейса лопнуло, он решил во что бы то ни стало спасти от страданий и смерти несчастных, доверенных его попечению. Связав в узел зловонное «белье», Земмельвейс направился в кабинет директора и потряс свертком перед глазами и носом этого господина. Земмельвейс получил от директора все, что требовал, но вдобавок получил его неприязнь и враждебность.

Не следует думать, будто атмосфера, царившая в благотворительных больницах и родильных домах, с их высокой смертностью среди родильниц, равным образом касалась положения дел среди больных из состоятельных классов общества. Среди последних тоже бывали случаи родильной горячки, а иногда случались и эпидемии, но, как заметил еще Холмс, это, как правило, было несколько следовавших друг за другом случаев у одного врача, а затем такая вспышка постепенно сходила на нет. Меньшая частота родильной горячки у женщин, рожавших вне родильных домов, объясняется не тем, что врачи и акушерки особенно тщательно соблюдали чистоту, но идеальными условиями распространения болезни в тогдашних больницах и роддомах. Теперь, в эпоху асептики, положение кардинально переменилось. Теперь женщине намного безопаснее рожать в госпитале, нежели дома. Случаи послеродового сепсиса, которые сейчас наблюдаются в родильных домах, возникают вне его стен, и женщин привозят в госпитали и роддома для лечения. Заболеваемость родильной горячкой в госпиталях снизилась до пренебрежимо низкого уровня – один случай на 8– 10 тысяч рождений.

Вспомним теперь ужасную картину условий, существовавших в роддомах середины XX века, и вернемся к Земмельвейсу и его проблемам. Родильный дом, которым руководил Земмельвейс, состоял из двух отделений; в одном обучали студентов-медиков, а в другом – будущих акушерок. В первом отделении, где обучались студенты, смертность от родильной горячки составляла от 58 до 168 на тысячу рождений, то есть в среднем 99 случаев за шестилетний период. В отделении, где обучались акушерки, смертность в среднем составила 33 случая на тысячу рождений. Эта большая разница заставила Земмельвейса задуматься о причинах, и он принялся исследовать их – одну за другой.

Некоторые врачи уверенно приписывали ужасную смертность от родильной горячки в первом отделении неким эпидемическим влияниям, каковыми тогда считали влияния атмосферные. Изменения погоды в Вене могли, по мнению этих врачей, вызывать вспышки родильной горячки в первом отделении. Эту теорию Земмельвейс отмел сразу, так как атмосферные влияния были одинаковы в обоих отделениях. Он понимал, что причину следует искать в самой больнице. Земмельвейс говорил: «Самый успешный способ уменьшить частоту вспышек родильной горячки – это закрыть родильный дом. Его надо закрыть не в надежде на то, что теперь роженицы будут умирать где-то еще, но в твердом убеждении в том, что они скорее умрут, если останутся в родильном доме под влиянием эпидемических флюидов, циркулирующих в госпитале. Если же они будут рожать вне стен госпиталя, то, вероятно, им будет от этого только лучше».

Земмельвейс продолжал, шаг за шагом, упорно искать таинственную причину, удостоверившись, что она гнездится в самом госпитале. Надо добавить, что лишь одна страшная и неразрешимая дилемма сохранила родильные дома от окончательного закрытия. Женщины, рожавшие в благотворительных лечебных учреждениях, и большая часть рожденных ими детей находились под защитой государства. Но, с другой стороны, именно в госпиталях массами умирали женщины, находившиеся в расцвете сил. Без родильных домов эти женщины, вероятно, остались бы живыми, но из страха перед невозможностью прокормить себя и своих детей они бы стали прибегать к незаконным абортам, оставлять и подкидывать детей, убивать их. Власти терпели родильные дома, выбрав меньшее из двух зол.

Земмельвейс доказал, что скученность пациенток играет незначительную роль в разнице заболеваемости и смертности между двумя отделениями – скученность была одинаковой. Некоторые врачи считали, что причиной болезни является страх, ибо действительно женщины очень боялись попасть в первое отделение. Страх был так велик, что многие и в самом деле думали, что он может быть причиной заболевания. В этой связи Земмельвейс пишет: «Доказательств того, что они боятся первого отделения, было в избытке. Можно было наблюдать душераздирающие сцены, когда женщины вдруг обнаруживали, что по какой-то случайности попали в первое отделение. Женщины падали на колени, заламывали руки и умоляли о выписке. Родильницы с частым пульсом, вздутым животом и сухим языком за несколько часов до смерти кричали, что они здоровы, отказываясь от врачебного осмотра, ибо были уверены, что этот осмотр – предвестник неминуемой смерти». Земмельвейс отверг и теорию страха как причины разницы в смертности, так как разница эта существовала и до появления страха и была его причиной.

Разницу в смертности приписывали и чисто религиозным причинам. Часовня Венского родильного дома была расположена так, что священник мог, идя на причастие, пройти в палату к умирающей, не проходя через другие отделения. Для того же, чтобы попасть в первое отделение, надо было пройти через пять других отделений. Обычно священник шествовал через отделения в своем одеянии, а впереди шел служка и звонил в колокольчик, возвещая, что святой отец, согласно католическому ритуалу, идет причащать больных и страждущих. Как правило, священник ходил на причастия один раз в день, но для родильной горячки двадцать четыре часа – недопустимо долгий срок, поэтому к больным ею женщинам за священником могли послать и через несколько часов после регулярного посещения. Легко себе представить, какое гнетущее впечатление производил зловещий звон колокольчика на женщин. «Этот звон, – писал Земмельвейс, – действует на нервы даже мне; когда священник со служками торопливо проходили мимо двери моего кабинета, сердце мое сжималось от жалости к очередной жертве неумолимой смерти. В первые же недели моего пребывания в должности я воззвал к чувству гуманности служителей Бога и договорился с ними, что впредь они будут ходить на причастия в палаты без колокольного звона, чтобы не привлекать внимания и не возбуждать страх. Это было сделано в обоих отделениях, но разница в смертности осталась прежней».

СМЕРТЬ И СВЯЩЕННИК

Гравюра Ганса Гольбейна. Священник идет причащать умирающего, служки несут свечи и святую воду. Впереди шествует смерть с фонарем и колокольчиком, звон которого возвещает о приходе священника. Звук этого колокольчика лишал Земмельвейса покоя.

Были предложены и другие, не менее абсурдные объяснения. «Было высказано мнение, что причина большой летальности заключается в том, что большинство пациенток являются незамужними женщинами низшего класса общества, привыкшими в нужде и лишениях зарабатывать свой хлеб и жившими в условиях, непрестанно и бесконечно подавляющих их дух. Если бы это была истинная причина, то смертность во втором отделении была бы нисколько не меньшей, чем в первом, ибо там находились точно такие же бедные и униженные женщины, что и в первом. Более высокую смертность в первом отделении приписывали также большой стыдливости бедных женщин, которым приходилось рожать в присутствии мужчин. В действительности же большинство пациенток первого отделения страдали от страха, но вовсе не от стыда. На самом деле все это показывает убожество мышления тех, кто, обсуждая этиологию родильной горячки, описывает их жертв как заблудших овец стада, но в следующем предложении приписывает им скромность, каковой не обладают женщины средних и высших классов нашего общества. Среди женщин среднего и даже высшего класса общества роды часто принимают мужчины, и их пациентки не умирают от родильной горячки из-за уязвленной скромности, как это приписывают пациенткам родильных домов, которые, к слову сказать, считаются самыми бесстыдными и падшими созданиями в обществе».

Одну за другой Земмельвейс исключает такие причины, как плохая вентиляция, грязное белье и плохая пища, – ибо все эти факторы были одинаковы в обоих отделениях. Однако, исключив все вышеназванные причины, он все еще не знал причины истинной. Этот факт подтверждался тем, что женщины, родившие детей до того, как успевали поступить в родильный дом, никогда не заболевали родильной горячкой, даже если попадали в первое отделение.

Слухи о неуемной энергии доктора Земмельвейса, о его сочувственном отношении к страдающим женщинам и постоянная критика ортодоксального мнения о причинах родильной горячки доходили до сведения директора Клейна, вероятно, в сильно искаженном и преувеличенном виде. Земмельвейса сместили с должности ассистента, заведующего первым отделением, и поставили на его место другого врача. Земмельвейс стал нештатным ассистентом. Правда, через полгода Земмельвейса восстановили в прежней должности. Как раз в это время в родильном доме умер один врач – доктор Колечка. Обстоятельства его смерти произвели сильное впечатление на Земмельвейса. Во время вскрытия Колечка поранился о нож своего помощника-студента. Из-за этой пустяковой раны Колечка заболел и умер. Общие симптомы его болезни разительно напоминали симптомы родильной горячки. По этому поводу Земмельвейс пишет:

«Несмотря на взволнованное состояние, в каковом я тогда находился, от меня не укрылось то обстоятельство, что Колечка умер от той же болезни, от которой на моих глазах умерли сотни родильниц.

Меня день и ночь преследовала картина болезни доктора Колечки, и чем дальше, тем больше я убеждался в том, что действительно он умер от той же причины, от которой умирали жертвы родильной горячки».

В это время Земмельвейс был уже на пороге своего великого открытия: родильная горячка – проявление раневой инфекции, которая передается женщинам нечистыми руками врачей и студентов, обследующих рожениц. Эта инфекция в дальнейшем приводит к отравлению крови.

«В случае Колечки причиной смерти стал трупный материал, попавший в кровеносное русло. Таким образом, я должен поставить перед собой вопрос: не является ли трупный материал причиной наблюдаемых мною смертей родильниц от послеродового отравления крови? На этот вопрос я со всей определенностью должен дать положительный ответ».

Все врачи и студенты, посещавшие первое отделение родильного дома, часто контактировали и работали с трупами людей, умерших в госпитале. После обычного мытья рук водой и мылом в коже оставались частицы трупного материала, и этот факт подтверждался запахом, продолжавшим исходить от рук. При обследовании женщин в палатах все студенты были обязаны – для лучшего усвоения методик – проводить ручные внутриматочные манипуляции. При этом происходило инфицирование раневой поверхности, остающейся после отделения плаценты, а за инфицированием следовала родильная горячка. Более того, если инфицирование рук происходило во время исследования больной женщины, а врач не мыл после этого руки и обследовал другую больную, то он заносил инфекцию в ее матку.

Сделав это открытие, Земмельвейс приказал всем студентам мыть руки раствором хлорной извести перед проведением внутриматочных исследований. До этого распоряжения смертность в первом отделении составляла 120 на тысячу рождений. За следующие семь месяцев – после распоряжения Земмельвейса – смертность составила в среднем 12 случаев на тысячу рождений, впервые став ниже, чем во втором отделении. В том же году были два месяца, в течение которых не было зарегистрировано ни одного случая смерти среди пациенток первого отделения.

В это же самое время на карьеру Земмельвейса сильно повлияла антипатия, которую он навлек на себя своим энтузиазмом. Подавленный мелочными проявлениями начальственной несправедливости, он неожиданно подал прошение об отставке и уехал из Вены домой, в Будапешт. Там он написал книгу об истории своего открытия и стал директором небольшого городского родильного дома. Здесь ему тоже пришлось столкнуться с враждебностью и несправедливостями со стороны чиновников. В Вене после этого он побывал еще один раз. В 1865 году душевное состояние Земмельвейса стало внушать тревогу его жене и друзьям. Они отвезли его в Вену на консультацию к известному психиатру. Во время обследования была выявлена рана на пальце, полученная во время недавней операции. Сам Земмельвейс оказался инфицированным болезнью, причину которой он распознал. Он умер 13 августа 1865 года, пав жертвой болезни, искоренению которой посвятил всю свою жизнь. Так заканчивается глава борьбы со смертью от родов, глава, заключительная часть которой – пусть и после смерти Земмельвейса – привела к главному достоинству современных родильных домов – к их безупречной чистоте. Листер, начавший работать в то же десятилетие, завершил то, что начал Земмельвейс.

В наши дни родильная горячка уже не опустошает родильные дома. Врачи и акушерки не переносят теперь инфекцию от женщины к женщине, как – по меткому замечанию Холмса – «переносят крысобои крысиный яд из одного дома в другой». Послеродовой сепсис – это болезнь, которую, безусловно, можно предотвратить. И она будет предупреждена, как только цивилизация поднимется на тот уровень, когда она сама потребует такой профилактики. Все будет так, как должно, писал все тот же Холмс, «если чья-то преднамеренная слепота, любой преступный недосмотр, любое недопустимое пренебрежение в таком деле станут достоянием всеобщей гласности, то тогда всякий распространитель заразы в родильном доме падет на колени и будет молить Бога о прощении, ибо люди не простят его никогда». Не все женщины рожают в госпиталях и родильных домах; они получают только ту медицинскую помощь, какую допускает уровень цивилизованности общества. В Соединенных Штатах происходит 6,8 смерти на тысячу рождений. Сорок процентов этих женщин умирают от родильной горячки, или, как она теперь называется, от послеродового сепсиса. Каждый год в США семь тысяч женщин умирают от болезни, которую можно предупредить, но общество остается глухим к этому вопиющему факту.

Но следствием болезни являются не только семь тысяч смертей; на одну женщину, умершую от послеродового сепсиса, приходится три-четыре выживших. Таким образом, каждый год больше двадцати тысяч женщин переносят послеродовой сепсис, в той или иной мере становясь инвалидами.

Но не только послеродовой сепсис является причиной высокой летальности среди родильниц в Соединенных Штатах. За вычетом родильной горячки смертность от родов в США составляет 4 случая на тысячу рождений. Даже без учета послеродового сепсиса смертность от родов в нашей стране остается выше, чем в некоторых других странах. Например, в Швеции послеродовая летальность составляет 2–3 на тысячу рождений. Разница между системами родовспоможения в Швеции и Соединенных Штатах заключается в том, что в Швеции восемьдесят процентов родов ведут акушерки, в то время как у нас восемьдесят процентов родов ведут врачи. В США есть акушеры-гинекологи, специализирующиеся в акушерстве. Их квалификация не уступает квалификации иностранных врачей-акушеров. Они оказывают высококвалифицированную помощь роженицам в госпиталях, но вне госпиталей их помощь оказывается доступной только тем женщинам, которые могут оплачивать их недешевые услуги. В огромном большинстве случаев внебольничных родов женщины рожают под присмотром менее квалифицированных специалистов – врачей, для которых акушерство является лишь побочной, дополнительной специальностью, – или, хуже того, попадают в руки неподготовленных и невежественных повитух.

Безразличие в отношении беременных женщин и рожениц в США – подтверждаемое недопустимо высокой смертностью – особенно заметно в системе обучения акушерок и в надзоре за их деятельностью. В обществе акушерки и повитухи не пользуются авторитетом. В некоторых штатах закон их терпит. В других штатах он их просто не замечает. Проверка деятельности повивальных бабок производится случайным образом и не систематически. За исключением одного-единственного учреждения на всю страну, им просто негде учиться. Тем не менее ежегодно более полумиллиона рожающих женщин доверяют им свою жизнь и судьбу. В Швеции, с другой стороны, акушерки считаются высококвалифицированными специалистами наряду с хорошо обученными и подготовленными медицинскими сестрами. Эти акушерки проходят курс обучения в практическом родовспоможении под руководством квалифицированных и опытных врачей, практиковать им разрешается только под строгим врачебным контролем. В случае трудных родов они обязаны незамедлительно вызвать квалифицированного акушера-гинеколога. Разница между шведскими акушерками и американскими повитухами так же велика, как разница между специалистами-акушерами и врачами общей практики, в чьи руки в большинстве случаев попадают роженицы в США. В акушерстве эти врачи разбираются хуже, чем шведские акушерки. Более того, обязанности, связанные с общей практикой, и необходимость заработать на жизнь не оставляют им времени, необходимого для того, чтобы терпеливо заниматься низко оплачиваемыми родами и послеродовым уходом. Высокая материнская смертность в Соединенных Штатах – не следствие плохих экономических условий, это всего лишь проявление недопустимого безразличия.

Часть вторая

ИСТОРИЯ АНЕСТЕЗИИ

Глава 5

«В муках будешь рожать детей…»

До середины XIX века медицина не знала применения анестетиков для облегчения боли во время хирургических операций и родов. До этого времени к операциям прибегали только в самых крайних случаях; находящуюся в ясном сознании жертву вмешательства привязывали к операционному столу веревками, чтобы она не сбежала из-под ножа, и больному требовалось все его мужество, чтобы перенести немыслимые страдания. Это варварство, считавшееся ранее неизбежным, по контрасту с современным положением вещей показывает всю гуманность открытия и применения хирургической анестезии. Не было большего благодеяния для человечества, чем обладание пусть временной, но полной нечувствительностью к боли. Что касается хирургии, то в этой сфере методы проведения анестезии были значительно усовершенствованы и в настоящее время являются весьма эффективными. Это, однако, не относится к обезболиванию родов. Несмотря на то что анестезию в родах стали применять с самого начала эры обезболивания, некоторые условия – отчасти физиологические, отчасти социальные – воспрепятствовали тому, чтобы анестезию применяли в родовспоможении в такой же мере, как при хирургических вмешательствах. Эти условия будут рассмотрены в настоящей главе. Мы увидим, что за ними стоит застарелое безразличие к женским страданиям, усугубленное религиозными предрассудками в отношении обезболивания родов. Эти трудности все же хотя и медленно, но преодолеваются. Бесспорно, наступит такое время, когда, оглядываясь назад, люди будут смотреть на современное положение в акушерской анестезии как на такое же варварство, какое господствовало в хирургии до введения в клиническую практику общей анестезии.

Впервые общая анестезия для обезболивания хирургического вмешательства была проведена в 1846 году с помощью эфира. Новизна метода заключалась не столько в использовании нового лекарственного средства, сколько в способе его введения. Анестетики вдыхают, и в этом заключается особенность их применения. Действие принятого внутрь лекарства невозможно контролировать после того, как оно было проглочено. После приема оно медленно выводится из организма в течение нескольких часов или даже дней. Напротив, действие летучих паров или газов в полной мере проявляется только до тех пор, пока их вдыхают. Когда вдыхание прекращается, пар или газ быстро выдыхается, и действие его заканчивается. Следовательно, действие ингаляционных анестетиков легко контролировать. Наркотическое действие опиума, гашиша и мандрагоры было известно с глубокой древности, но, как мы увидим ниже, эти лекарства было невозможно использовать в качестве эффективных анестетиков. Да, они заглушают боль, но при этом оказывают угнетающее действие на сердечную деятельность и дыхание, а это, при большой дозе, может закончиться фатально. Более того, боль препятствует проявлению наркотического и угнетающего действия этих средств. Таким образом, большая доза опиума, конопли или мандрагоры, успешно подавляющая боль во время операции, может насмерть отравить больного после окончания операции и прекращения боли, которая до этого нейтрализовала наркотик. В прошлом эти вещества применяли при операциях, но давали в небольших безопасных дозах, и лекарства эти лишь немного ослабляли нестерпимую боль. Наркотические вещества не обеспечивают истинной анестезии; и в прошлом, и теперь их используют для облегчения боли от ран и болезней – с тем, чтобы дать больному отдохнуть от страданий.

Болеутоляющие свойства некоторых средств были известны еще первобытным народам и в самых ранних цивилизациях. Елена бросает «волшебное зелье» в вино Улисса, а в еврейском Талмуде повествуется о наркотике «семени синты»; из «Тысячи и одной ночи» мы знаем о «бханге», а о снотворных сиропах было известно во времена Шекспира. Опиум и индийская конопля (гашиш) были известны, вероятно, египтянам и грекам, а мандрагора – вавилонянам и евреям. Мандрагора – это европейское растение, которое не следует путать с подофилом Америки – с американской мандрагорой. Помимо наркотических свойств, мандрагоре приписывали способность возбуждать сексуальную страсть; Рахиль искала мандрагору Лии (Бытие, XXX: 14–16). Правда, из текста остается неясным, зачем нужна была мандрагора Рахили. Во время операций Диоскорид, хирург армии Нерона, пользовался винной настойкой мандрагоры. Есть упоминания о мандрагоре также в английском и немецком фольклоре. Существовали легенды о том, что формой корень мандрагоры напоминает человеческое тело и что мандрагора испускает жалобный вопль, когда ее выдергивают из земли. Считалось, что тот, кто слышит этот крик, сходит с ума. Шекспир говорит устами Джульетты (акт IV, сцена 5): «…глухие стоны, похожие на стоны мандрагоры, когда ее с корнями вырывают, – тот звук ввергает смертного в безумье». Чтобы избежать такой опасности, мандрагору вырывали из земли с помощью собак. «Для того собаку или какое иное животное привязывали к корню веревкой… и тем временем затыкали себе уши, чтобы не слышать ужасных воплей и плача мандрагоры. Мандрагора не только погибает сама, но и своим криком вызывает у собаки такой страх, что она умирает…»

В Средние века мандрагора была самым популярным заменителем анестетика. Мода на нее сохранялась вплоть до XVI века, что нашло свое отражение в творчестве поэтов Елизаветинской эпохи. Но мандрагора оказалась неэффективным анестетиком и вышла из употребления. Ее неэффективность с очевидностью подтверждается тем фактом, что ею не пользовался Амбруаз Паре, а он был сострадающим хирургом, не желавшим без нужды подвергать пыткам «несчастных раненых». Паре вообще не пользовался анестезией – больных просто привязывали к столу, чтобы они своими движениями не мешали работать хирургу.

СБОР МАНДРАГОРЫ

По народным поверьям, мандрагора испускает крик, когда ее выдергивают из земли, а сделавший это человек, слыша крик мандрагоры, сходит с ума. Изображенный на рисунке человек привязал к мандрагоре собаку, которая, стремясь убежать, вырывает ее из земли. Для того чтобы не слышать плач мандрагоры, человек громко трубит в рог. На этом старинном рисунке отчетливо видно сходство корня мандрагоры с человеческим телом

Хирурги XVIII и XIX веков иногда опьяняли своих пациентов алкоголем или давали им опиум, если было необходимо, чтобы больной не сопротивлялся вмешательству. В результате хирурги той поры были вынуждены оперировать с немыслимой для наших современников быстротой для того, чтобы свести к минимуму страдания своих жертв. Так, о Лангенбеке, главном хирурге ганноверской армии во времена Наполеона, говорили, что он может ампутировать плечо так быстро, что свидетели не успевали за это время понюхать табак.

При этом никто и никогда не вспоминал о страданиях рожениц. Снотворные снадобья во время операций применялись с древнейших времен, но они никогда не применялись для обезболивания родов. Попытки избежать родовых мук подчас приводили к наказаниям. Греческая богиня Актемия была до того потрясена мучениями своей матери во время родов, что молила Зевса о даровании ей вечной девственности. Но, по воле Зевса, она соблазнила Эндимиона и была наказана за свое жеманство невероятной плодовитостью, родив за один раз пятьдесят дочерей. Одной из причин отказа от применения снотворных средств – например, опиума – для облегчения боли при родах были свойства этих веществ. Все они подавляют родовую деятельность и могут нанести вред рождающемуся младенцу. Было, однако, и в те времена несколько описанных случаев безболезненных родов, когда женщины рожали в состоянии сильного алкогольного опьянения, вызванного отнюдь не желанием обезболить роды. Один такой случай был описан в «Отель-Дье» в 1818 году. Известен и знаменитый случай графини де Сен-Жеран, которая впала в бесчувствие после того, как выпила какой-то отвар, данный ей повитухой. Графиня разрешилась от бремени и только после этого пришла в себя.

Сохранился рецепт лекарства, облегчающего родовые муки, составленный Зоровавелем Эндекоттом из Салема. Зоровавель был сыном губернатора Эндекотта от второй жены, но документы мало говорят о его карьере, за исключением того, что он был врачом и иногда заседал в суде, а в 1659 году был оштрафован судом за неумеренное пьянство. Мы приведем рецепт Эндекотта полностью: «Для облегчения трудных и болезненных родов возьми локон волос девственницы с любой части ее головы. Девственница должна быть ровно вдвое моложе рожающей женщины. Волосы следует нарубить в мелкий порошок, потом взять двенадцать муравьиных яиц и высушить в хлебной печи или каким-либо иным способом. Высушив, растереть яйца в порошок и смешать с порошком из волос. Полученный порошок смешать с четвертью пинты молока из-под рыжей коровы или, при отсутствии молока, с четвертью пинты пивного сусла».

От предложения заменить молоко элем отдает большой мудростью – молоко было редкостью в Америке тех дней, а дешевый эль водился в избытке. Конечно, это зелье могло подействовать только на воображение, но оно, во всяком случае, не было таким отвратительным, как большая часть подобных снадобий того времени.

Боль в родах преследовала женщин во все времена. Эта боль и мужество, с каким женщины ее переносили, не являются чем-то новым для современной цивилизации. Об этом было сказано еще в ветхозаветные времена (Иеремия, IV: 31): «Ибо я слышу голос как бы женщины в родах, стон как бы рожающей в первый раз, голос дочери Сиона; она стонет, простирая руки свои: «О горе мне! Душа моя изнывает пред убийцами». В той же Книге пророка Иеремии говорится и о мужестве рожающей женщины (Иеремия, XLIX: 22): «…и сердце храбрых Идумеян будет в тот день, как сердце женщины в родах».

Библейские цитаты отнюдь не являются лишними в главе, посвященной истории анестезии, ибо цитаты из Библии и их толкование – это основание, на котором строились все возражения против использования анестезии. Введение анестезии для облегчения боли при деторождении и хирургических операциях встретило яростное сопротивление. Наука столкнулась с богословием, а прогресс – с застоем. Все это было бы очень забавно, если бы не сопровождалось немыслимыми человеческими страданиями. Подобные противоречия – несомненно, интересные даже по прошествии многих лет после их разрешения – возникают и будут возникать и впредь, до тех пор, пока будет существовать человек.

События, приведшие к спорам относительно анестезии, начались в 1800 году, когда сэр Хэмфри Дэви, в Англии, ставил на себе опыты с закисью азота. Вот что пишет об этом он сам: «Поскольку закись азота, среди прочих свойств, обладает способностью устранять физическую боль, постольку ее можно с пользой употребить при хирургических операциях, сопровождающихся малой кровопотерей». Сорок четыре года спустя Орас Уэллс из Нью-Хейвена (штат Коннектикут) начал использовать закись азота в стоматологии, став первым человеком, применившим общую анестезию в медицинской практике. Уэллс пришел к этой мысли после посещения лекции о закиси азота в Нью-Хейвене. Лектор дал некоторым слушателям вдохнуть газ, и Уэллс заметил, что эти люди утратили чувствительность к мелким ушибам и ссадинам, когда они натыкались на мебель. Несколько лет спустя одна из анестезий, проведенных Уэллсом, закончилась смертью больного, и он прекратил использовать закись азота, отказавшись от обезболивания. Эта неудача стала причиной настолько тяжелой депрессии, что Уэллс в конце концов покончил с собой.

О первых результатах своей работы Уэллс успел сообщить Вильяму Мортону из Чарльтона (штат Массачусетс) – своему другу и бывшему партнеру. Оба они были крайне заинтересованы в том, чтобы найти средство, устраняющее боль при удалении зубов. Уэллс и Мортон усовершенствовали пластинку, с помощью которой фиксировали вставные зубы, но ее применение требовало удаления корней сломанных зубов. Многие больные отказывались от установления новой пластины, предпочитая старые – которые крепились к обломкам зубов, – так как не желали подвергаться боли, сопутствующей удалению корней без анестезии. Кокаин для местного обезболивания стали применять только в 1879 году. Уэллс и Мортон понимали, что для широкого внедрения нового метода требуется анестезия того или иного рода, и после неудачи, постигшей Уэллса с закисью азота, Мортон принялся изыскивать какое-нибудь иное средство – безопасное и надежное.

Мортон практиковал стоматологом в Бостоне и одновременно изучал медицину в Гарвардском университете. В Гарварде он познакомился с доктором Чарльзом Джексоном и от него узнал об анестезирующих свойствах эфира. Джексон почерпнул свои сведения об эфире приблизительно таким же путем, каким Уэллс узнал о свойствах закиси азота. Студенты Гарварда иногда вдыхали эфир во время своих так называемых «эфирных посиделок», забавляясь легким опьянением и кайфом от вдыхания эфирных паров. Джексон заметил, что под воздействием этих паров студенты становились нечувствительными к боли от падений и ушибов. Джексон не воспользовался этим знанием для проведения реальной анестезии и избавления пациентов от хирургической боли. Но Мортон, которому нужен был анестетик для успешной стоматологической практики, сразу увидел преимущества эфира. Сначала он поэкспериментировал с эфиром у себя дома, испробовав его пары на своей собаке, а затем испытал действие эфира на себе. Следующим шагом стало использование эфира в стоматологической практике. Возможность представилась в лице некоего Эбена Фроста. Описание первой попытки «этерификации» человека (1846 год) взято из статьи в журнале «Мак-Клюр мэгэзин» за сентябрь 1846 года. «В этот момент в дверь позвонили, и [Мортон] впустил в дом человека по имени Эбен Фрост. Лицо его было перевязано и выражало смесь надежды и ужаса – чувство, знакомое всем зубным врачам. Больной спросил, не может ли Мортон его магнетизировать, и с готовностью согласился подышать эфиром, когда Мортон уверил его, что эфир превосходит магнетизм. К радости хирурга и безмерному удивлению больного, попытка оказалась на редкость успешной». Это событие произошло в конце сентября 1846 года.

ЗУБНАЯ БОЛЬ, ИЛИ МУКА И ПЫТКА. КАРИКАТУРА РОУЛЕНДСОНА

В 1823 году, когда был сделан этот рисунок, никакой анестезии в зубоврачебной практике не существовало, да, собственно, вся эта практика ограничивалась удалением зубов. Зубы по большей части удаляли бродячие шарлатаны или мастера на все руки, для которых рвать зубы было побочным занятием. Джозеф Грего, собиратель и комментатор работ Роулендсона, снабдил эту картину таким комментарием: «У этого деревенского зубодера нет диплома об окончании хирургического колледжа, что давало бы ему право на убийство, но зато он удовлетворился более простым и, вероятно, равноценным сертификатом: «Барнаби, мастер на все руки: удаляет зубы, отворяет кровь и бреет. Изготовление париков и сосисок. Котлеты, кровяная колбаса, шотландские пилюли, порошки от зуда, копченая селедка, подгонка бриджей и пиво.

In utrumque Paratus!» («Готов на любые услуги!»)

Мортон, как уже говорилось, был одновременно студентом-медиком и дантистом. После удачного использования эфира в случае с Эбеном Фростом Мортон – и это вполне естественно – подумал о том, чтобы использовать эфир для уменьшения нестерпимых страданий во время хирургических операций, которые выполняли без всякого обезболивания. После двухнедельной подготовки Мортон обратился к доктору Уоррену, старшему хирургу Массачусетского генерального госпиталя. Мортон рассказал ему о своем успешном применении эфира и о его обезболивающем действии и попросил разрешения продемонстрировать обезболивающее действие эфира во время хирургической операции. Доктор Уоррен согласился. Операция была назначена на 16 октября 1846 года. В назначенный день в операционной собралось значительное количество заинтересованных зрителей. Привезли больного. Доктор Уоррен, его ассистенты и дюжие мужчины, в обязанности которых входило крепко держать извивающегося и кричащего больного, стояли у стола и ждали прихода опаздывавшего Мортона. Наконец доктор Уоррен сказал: «Раз доктора Мортона нет, то, надо полагать, он занят другими делами». Он взял со столика инструмент и уже повернулся к больному, чтобы начать операцию, когда в операционную вошел Мортон. Он задержался, провозившись со сборкой аппарата для подачи эфира. Увидев Мортона, доктор Уоррен отошел от стола, кивнул в сторону человека, лежавшего на операционном столе, и сказал: «Сэр, ваш пациент готов». Под недружелюбными и насмешливыми взглядами многочисленных зрителей Мортон принялся подавать эфир в дыхательные пути больного. Через несколько минут Мортон поднял голову и сказал: «Доктор Уоррен, ваш пациент готов». Все присутствующие, замерев в напряженном молчании, как завороженные следили за первым разрезом кожи. Больной не кричал и не вырывался. Операция продолжилась, опухоль была успешно удалена. Пациенту явно было не больно. Закончив операцию, доктор Уоррен, обратившись к присутствующим, произнес: «Джентльмены, это не обман».

Здесь, описывая работу Мортона, я употребляю слово «анестезия», но в то время, когда Мортон проводил свой первый демонстрационный наркоз, это слово в языке еще отсутствовало. Тот факт, что не существовало слова, обозначающего это состояние, убедительно говорит о том, что нечувствительность к боли, была чем-то радикально новым, ибо названия для постоянно наблюдаемых феноменов люди, как правило, подыскивают очень быстро.

Новый феномен не стал исключением из правила, ибо едва успела закончиться первая хирургическая операция в условиях обезболивания, выполненная на глазах ученых и врачей, как Оливера Уэнделла Холмса попросили придумать название новому состоянию. Холмс немедленно предложил назвать средство, вызывающее нечувствительность к боли «анестетиком», а само состояние – анестезией.

Двадцать один год спустя после демонстрации анестезии в Массачусетском генеральном госпитале Мортон, которому в то время едва исполнилось сорок девять лет, умер от апоплексического удара во время верховой прогулки с женой в Центральном парке Нью-Йорка. Несомненно, смерть его была ускорена скандалами, возникшими из-за споров о приоритете в использовании эфира в качестве анестетика.

Вскоре после успешной демонстрации в госпитале Мортон, совместно с доктором Джексоном, попытался запатентовать эфир под названием «летеон». Авторы были намерены взять под контроль использование летеона, выдавая врачам разрешение на его использование. Размер платы за разрешение зависел от величины населенного пункта, где практиковал врач, и колебался от 37 до 200 долларов на семилетний период. Однако название «летеон» не могло скрыть запах обычного эфира, и это вызвало негодование среди врачей и стоматологов, обвинивших Мортона и Джексона в неэтичном поведении. Как было сказано в одной журнальной статье того времени: «Хирурги Массачусетского генерального госпиталя вкупе с немногими посвященными проявили на удивление горячее рвение в восхвалении «инновации», разработка и применение которой требует незаурядных научных знаний и немалого практического опыта. Призвав на помощь классическую эрудицию, они в мгновение ока переименовали старый добрый серный эфир в «летеон»…»

Вскоре интересы Мортона и Джексона перестали совпадать. Джексон попытался представить дело так, будто он один был изобретателем анестетика. Мортон, по совету двух адвокатов – Руфуса Чоута и Галеба Кушинга – решил запатентовать свой способ применения эфира. В этот момент в трехсторонний спор о первооткрывателе анестезии вступил доктор Орас Уэллс, впервые применивший для анестезии закись азота. В 1849 году Мортон подал в конгресс прошение о вознаграждении за сделанное им открытие. Однако аналогичные прошения подали Джексон и друзья уже умершего к этому времени Уэллса. Начался знаменитый спор, занимавший внимание конгресса на протяжении нескольких лет. Спор этот сопровождался непримиримой враждой между бывшими друзьями – Мортоном и Джексоном. Одно время предлагалось даже шутливое решение – воздвигнуть статуи Мортона и Джексона на одном пьедестале, на котором следовало написать e(i)ther (игра слов – either – «и тот и другой», ether – эфир). В 1854 году был подготовлен билль о присуждении 100 тысяч долларов истинному открывателю анестезии. Окончательное решение должно было быть зачитано в сенате. Перед самым торжественным актом встал сенатор Доусон и заявил, что располагает сведениями о том, что некий доктор Лонг из Джорджии начал применять эфир для обезболивания операций за четыре года до анестезии, проведенной Мортоном в Массачусетском генеральном госпитале. Присуждение премии после этого заявления было отложено на неопределенный срок.

Доктор Лонг из города Афины, что в штате Джорджия, был обычным сельским врачом, известным только в той местности, где он практиковал. Один француз, с характерной для представителей этой нации осведомленностью в географии всех стран, за исключением Франции, назвал его «греческим врачом из Афин». Так же как Джексон, доктор Лонг наблюдал действие эфира на студенческих «эфирных посиделках» и решил попытаться использовать эфир для устранения операционной боли. Сохранился чек, выписанный Лонгом пациенту Джеймсу Винэблу за операцию под эфиром. Счет, включая анестезию, составил два доллара. Доктор Лонг и дальше продолжал использовать эфир в своей деревенской практике, но он не публиковал свои результаты и не делал ничего для распространения своего опыта среди других хирургов. Спор Мортона и Джексона привлек его только потому, что спор этот стал предметом общенационального интереса. Он сообщил о своем применении эфира сенатору Доусону не затем, чтобы получить премию конгресса, но потому, что не хотел, чтобы первооткрывателем анестезирующих свойств эфира был признан кто-то другой.

Применение эфира при хирургических операциях стало в наши дни всеобщим. Прогресс анестезиологической науки был таким быстрым, что варварство прежних хирургических операций все еще живо у здравствующих свидетелей той эпохи. Хэйден приводит описание двух операций – до и после внедрения эфира в хирургическую практику.

ТОГДА

«Притихшую, с покорными, умоляющими, как у молодой, встревоженной лани, глазами, устремленными на бесцеремонно оглядывавших ее людей, ее ввезли в операционную, заполненную людьми, жаждущими увидеть предстоящее кровопролитие, и положили на операционный стол. Из милости и сострадания к предстоявшим ей мучениям ей дали в избытке опиатов и стимуляторов сердечной деятельности, а потом, перед самой операцией, дали все это еще раз. Ее подбадривают ласковыми словами, уверениями, что операция закончится очень быстро, но зато она навсегда освободится от поразившей ее болезни. Ее призывают к спокойствию, уговаривают не вырываться, лежать спокойно с помощью ассистентов, удобно укладывают – и операция начинается.

Но что проку во всей ее решимости мужественно перенести страдания? Как только хирург скальпелем проводит первый хрустящий разрез, она содрогается от мучительного, душераздирающего вопля, тело ее корчится в попытках вырваться и бежать с операционного стола. Но санитары наготове. Сильные мужчины бросаются к ней и с силой прижимают к столу ее руки и ноги. Тишину операционной сотрясают дикие крики, от которых душа уходит в пятки у самых хладнокровных свидетелей.

Наконец, операция завершается. Измотанную болью, ослабевшую от усилий, покрытую синяками, ее выносят из операционной и увозят в палату, медленно приходить в себя после перенесенного потрясения».

ТЕПЕРЬ

«Как бы тот же случай выглядел теперь? С играющей на лице сладкой и безмятежной улыбкой – свидетельством приятного сновидения – она закрыла глаза и быстро уснула. Все ее тело обмякло, и она погрузилась в доверчивый детский сон, не видя вокруг себя неприятных фигур, готовых по первому знаку прижать ее к столу, не видя толпы медиков, готовых вмешаться в случае непредвиденных осложнений. В операционной находятся только хирург и два его ассистента, в обязанность которых входит подавать нужные хирургу инструменты, помогать при остановке кровотечения. Больше здесь сегодня никто не нужен. Не торопясь – ибо его не подгоняет необходимость закончить операцию как можно скорее, чтобы уменьшить страдания пациентки, – хирург может спокойно выполнить свою работу, приноравливаясь ко всем особенностям случая, и справиться со всеми случайностями, какие могут возникнуть в ходе операции.

Операция заканчивается, и, поскольку состояние больной не требует больше вмешательства, она постепенно просыпается, после чего ей сообщают, что все уже позади.

Благодарный взгляд больной стоит дороже любого вознаграждения. Один этот взгляд стоит всей жизни мук и страданий».

Описание Хэйденом состояния больного, пробуждающегося после эфирного наркоза, мягко говоря, не вполне соответствует действительности, и это подтвердит всякий, кому довелось его пережить, но подлинностью дышит описание ужасов хирургической операции без обезболивания.

Доктор Уоррен, выполнивший операцию под наркозом, проведенным Мортоном в Массачусетском генеральном госпитале, пользовался очень высокой профессиональной репутацией. Применение эфира в хирургии произвело на него весьма благоприятное впечатление, и он сделал очень многое для широкого распространения хирургической анестезии. Одним из первых европейских хирургов, прибегших к использованию эфира для обезболивания операций, был доктор Джеймс Янг Симпсон, профессор кафедры акушерства из университета Глазго. С помощью эфира доктор Симпсон обезболил роды у нескольких своих пациенток, но сразу отметил отрицательные стороны применения эфира – в частности, неприятный резкий запах, сильное возбуждение и раздражающее действие на дыхательные пути. Симпсон был убежден, что существуют и другие вещества, способные вызывать у больных анестезию. Вместе со своими коллегами Кисом и Дунканом Симпсон исследовал множество разнообразных веществ и остановился в конце концов на хлороформе, как на наиболее многообещающем анестетике. Для его испытания три друга собрались вокруг обеденного стола в столовой доктора Симпсона. Каждый поставил перед собой стакан с хлороформом и принялся вдыхать его пары. Сначала все трое испытали необыкновенный прилив веселья, оживившего беседу, а потом внезапно упали под стол без чувств. Придя в себя, они повторили эксперимент, к которому присоединилась племянница Симпсона. Сложив руки на груди, она вдохнула пары хлороформа и, к удивлению гостей, почти тотчас уснула, крича: «Я ангел! О, я ангел!»

Вскоре после эксперимента за обеденным столом доктор Симпсон применил хлороформ для обезболивания родов у одной из рожениц. Врач был настолько потрясен благотворным действием нового анестетика, что тотчас опубликовал результат его применения. Было это в 1847 году. Вот что пишет Симпсон о первом в истории случае применения хлороформа:

«Женщина, которой впервые был дан хлороформ во время родов, в предыдущий раз рожала в деревне, и продолжавшиеся три дня роды завершились перфорацией черепа плода. На этот раз – а это вторые роды – схватки начались за две недели до положенного срока. Через три с половиной часа после их начала и до окончания первой стадии родов я дал женщине хлороформ. Ребенок родился через двадцать пять минут после начала вдыхания паров хлороформа. Крик ребенка не разбудил мать. Прошло несколько минут… после того, как сестра унесла ребенка в соседнюю палату, прежде чем пациентка пробудилась. Она повернулась ко мне и сказала, что очень хорошо поспала, отдохнула и готова к предстоящим родам. (Мучимая тревогой из-за прошлых неудачных родов, она не спала две ночи). Немного подумав, женщина сказала, что боится, что сон прекратил схватки. Вскоре после этого сестра принесла из соседней палаты ребенка, и нам стоило немалых трудов убедить удивленную мать в том, что роды уже позади, а этот младенец и есть «ее собственный живой ребенок».

Буквально через неделю Симпсон опубликовал сообщение о результате этого обезболивания хлороформом. То, что последовало, отнюдь не напоминало восторг по поводу обнаружения нового средства, способного освободить женщину от родовых мук. Вместо этого на Симпсона обрушился шквал критики по поводу правомерности устранения боли при родах. Человек более мелкого калибра, нежели Симпсон, был бы раздавлен противниками и критиками. Но этот врач был достоин стать членом списка людей, сражавшихся за права женщин. Он был готов к битве.

В череде приведших к победе над высокой детской смертностью событий были замешаны люди, абсолютно разные по своим характерам. Мы видим среди них Паре, отличавшегося простым, цельным и прямым характером, человека, который одинаково хорошо чувствовал себя в военном лагере и при королевском дворе. Он пережил четырех католических королей Франции, и при каждом из них был личным врачом и медицинским советником, несмотря на то что сам был протестантом. Не является ли такая характеристика наилучшей для любого человека? Чемберлены – отчасти шарлатаны, отчасти фанатики – в течение почти ста лет держали в секрете инструмент, который мог бы принести неоценимое благодеяние человечеству; но за свое поведение они были подвергнуты остракизму современниками-врачами и заслужили забвение со стороны историков. Холмс был ученым и человеком блестящих дарований; определенно он не был дилетантом в медицине, но он не смог – ни жертвенностью, как Земмельвейс, ни воинственностью, как Симпсон, – отстоять те вещи, которые он ясно провидел за поколение до того, как их заметили другие. Джексон и Мортон прямо не интересовались историей деторождения, но именно они принесли ему величайшую пользу. Борьба мелочных, эгоистических интересов затмила историческое значение их достижения. Честь, которой они были достойны, погибла в ничтожных склоках и досталась Джеймсу Симпсону. В образе сэра Джеймса И. Симпсона мы видим характер реформатора, лишенного желчного пессимизма и трагической готовности к мученичеству, столь присущих многим реформаторам. Он был им, но он был реформатором, твердо стоявшим на прочном фундаменте здравого смысла, гением, искренне любившим людей и готовым к плодотворному спору. К тому же он обладал редчайшим для реформатора качеством – чувством юмора.

В Шотландии бытует легенда об анестезии: Тенева, мать святого Кентигерна (или святого Мунго) из Глазго, была оплодотворена, когда находилась без сознания, напившись отвара какого-то снотворного. В наказание за этот грех ее сбросили с вершины высокого холма, но случилось чудо, и она не пострадала. Не удовлетворенные этим свидетельством Божественной милости, ее судьи приговорили Теневу к другому наказанию: ее посадили в утлую лодчонку и толкнули в воды залива Ферт-оф-Форт. Но Тенева уцелела и на этот раз. Лодочка приплыла к Фейфу, где Теневу принял святой Серван. В положенный срок Тенева разрешилась от бремени сыном, который впоследствии стал святым Кентигерном. Зная о святом, история рождения которого довольно причудливым образом оказалась переплетенной с анестезией, церковь могла бы проявить большую снисходительность. Тем не менее – и это уже твердо установленный исторический факт – в 1591 году благородная леди Эуфамия Мак-Алайан прибегла к помощи Эгнес Сампсон, чтобы облегчить боль при рождении двух сыновей. Эгнес Сампсон пытали за ересь перед королем Яковом и приговорили к сожжению заживо на Замковом холме в Эдинбурге. В XIX веке шотландское духовенство снова объединилось, если не для того, чтобы сжечь Симпсона на костре, то, во всяком случае, для того, чтобы покончить с его богопротивной практикой своими пылкими проклятиями. Но Симпсон оказался более крепким орешком, нежели женщина XVI века; он обратил против церкви ее же собственное оружие – толкование библейских текстов – и заставил священников замолчать. Правда, избавившись от одних врагов, он столкнулся с новыми – собратьями по врачебному сословию.

Симпсона и его применение хлороформа для обезболивания родов клеймили позором с кафедр и в памфлетах. Многие, вполне разумные во всех остальных отношениях люди, ослепленные своими религиозными угрызениями совести, высказывали сомнения в правомочности вдыхания паров хлороформа. Аргумент, использованный духовенством, заключался в том, что боль, в особенности боль при деторождении, является предопределенным свыше жребием человека, и предотвращение боли – само по себе уже святотатство. Как выразился один священник, «хлороформ есть сатанинский соблазн, приманка, коей Сатана стремится прельстить женщину, убедить в том, что это благословение; но со временем эта приманка сделает общество черствым и безразличным и лишит Бога возможности слышать вопли о помощи, исходящие из сокровенной глубины души». Другой священник указывал, что хлороформ, подобно алкоголю, опьяняет и лишает свою жертву чувств.

На этом шатком фундаменте этот пастырь строит здание, устремленное в небесную высь. Священник рисует страшную картину: родильная палата, бывшая прежде средоточием спокойного достоинства, под влиянием хлороформа превратится в сцену пьяного дебоша, посреди которого появляется на свет невинное дитя.

Священнослужители подкрепляли свои проклятия авторитетом Библии, ссылаясь на проклятие рода человеческого, высказанное в стихе 16 третьей главы Бытия: «Жене сказал: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в муках будешь ты рожать детей своих; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою» (Бытие, III: 16). Все дело было в словах: «…в муках будешь ты рожать детей своих». Согласно господствовавшему тогда толкованию, боль (болезнь) была предопределена для деторождения, и предупреждение ее во время родов «противоречило религии и явному повелению Писания».

На все эти возражения Симпсон ответил рядом статей, которые своей богословской глубиной и неотразимой логикой не оставили противникам хлороформа никаких шансов. Симпсон был занятым практикующим врачом. Он писал урывками, иногда у постели роженицы. Можно легко представить себе этого упрямого шотландца, сострадание и убежденность которого в своей правоте только возрастали от стонов его пациенток. В какие-то моменты, когда он писал теологические и физиологические обоснования, смешливый огонек, видимо, не раз вспыхивал в его глазах, и он с трудом сдерживал язвительный смех. В убийственной и простой логике не раз проскальзывает эта дерзкая усмешка.

Статья Симпсона «Ответ на религиозные возражения против использования анестезии в акушерстве и хирургии», напечатанная в 1847 году, была шедевром этого жанра. В начале статьи Симпсон подтверждает свою правоту аналогиями с другими профессиями, сопровождая аналогии цитатами из Бытия. Он указывает, что если придерживаться исключительно буквы текста, то крестьянин, выпалывая «терние и волчцы», которые обязана родить ему земля, и избегая проливать «пот лица своего» использованием лошадей и сельскохозяйственных орудий, тоже не выполняет требований Священного Писания. Точно так же и врач, пытающийся спасти жизнь больного, идет, если следовать букве Писания, против воли Бога, так как человек смертен – «прах ты, и возвратишься в прах». «Если, – говорит Симпсон, – врачу позволено идти против одной части проклятия, а крестьянину позволено идти против другой его части, то почему, спрашивается, акушеру непозволительно идти против третьей части того же проклятия? Почему те, кто признает неканонический характер попыток противодействовать боли при родах, не призывают нас отказаться от использования человеческой изобретательности в попытках противостоять смерти или в попытках повысить плодородность почвы, чтобы избежать труда «в поте лица своего»?»

Следующим шагом стало сомнение Симпсона в значении слова «болезнь» в том виде, в каком оно употреблено в связи с деторождением. Я не могу судить о правильности филологических рассуждений Симпсона, но – во всяком случае, к собственному удовлетворению – он переводит соответствующее еврейское слово как «тяжкий труд», а не как «болезнь». Далее Симпсон пространно показывает, что деторождение у людей – из-за вертикального положения тела при ходьбе – является более «трудоемким» – делом, нежели у четвероногих. По мнению Симпсона, слова Библии являются выражением понимания и простой констатацией этого физиологического факта.

Дальше Симпсон объясняет, что любое новшество в человеческой истории встречало резкое противодействие, особенно на богословской почве. В качестве примера Симпсон цитирует возражения против широкой вакцинации против оспы. «Оспа, – говорят они, – это Божья кара и происходит из человека; но вакцинация – дело рук самонадеянного, нечестивого человека. Первое – предопределено небом; второе – дерзкое и нечестивое нарушение предписаний нашей святой религии». Более практичные противники вакцинации ссылались на странные ее эффекты, о которых рассказывала одна женщина, дочери которой сделали прививку от оспы. После нее девушка стала мычать как корова, а все ее тело покрылось густой шерстью. Другой оппонент говорил, что в одной части страны вакцинацию пришлось прекратить, потому что те, «кого привили, стали реветь, как быки!».

Симпсон не ограничивается этими иллюстрациями и идет дальше, рассказывая о попытках опорочить усовершенствования в сельском хозяйстве. Одно время были люди, противившиеся внедрению веялки, машины, которая отделяет мякину от зерен. В прежние времена это делали, подбрасывая зерно в воздух, и ветер уносил более легкую мякину. «Ветер, – утверждали противники механизации сельского хозяйства, – поднимает один только Бог, и только нерелигиозный человек может поднимать созданный им ветер ради вышеупомянутой цели». Один священник дошел до того, что изгонял из общины крестьян, применявших в своем хозяйстве веялки. Но Симпсон идет еще дальше и говорит: «Весьма вероятно, что скоро пророют канал через Панамский перешеек. Все вы знаете, что такой проект был создан уже давно. Канал позволит соединить Атлантический и Тихий океаны». Когда такое предложение было впервые сделано в XVI веке, один священник по имени Аско выдвинул против него такое возражение: «По моему мнению, это выше человеческих сил – разрушить непроницаемую преграду, воздвигнутую Богом из камня и железа между двумя океанами, преграду, выдерживающую натиск яростно бушующих волн. И если это вдруг окажется возможным, то будет справедливо, если мы станем опасаться Божьего гнева за попытку улучшить то, чего Создатель – во всемогуществе своей воли – потребовал от мироздания». Аргумент, выдвинутый в XIX веке против обезболивания родов, не отличается даже по форме от аргументов, выдвинутых против строительства Панамского канала в XVI веке и против веялки в веке XVIII.

Симпсон заканчивает свою статью удивительным и неотразимым в своей логичности пассажем. Он переигрывает своих оппонентов, пользуясь их же оружием. Симпсон говорит: «Кроме того, те, кто настаивает на том, что искусственное или анестезирующее состояние нельзя применять по произволу только для того, чтобы уберечь хрупкое человеческое существо от несчастья и мук физической боли, забывают, что мы имеем перед глазами величайший пример воплощения этого принципа на практике. Я ссылаюсь на уникальное и единственное в своем роде описание приготовления и проведения первой хирургической операции, содержащееся в Бытие (II: 21): «И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию». В этом замечательном стихе мы находим краткое, но исчерпывающее описание выполнения хирургической операции. Но особенно удивителен этот отрывок тем, что в нем содержится доказательство того, что и наш Создатель воспользовался средством избавления несчастного человеческого существа от ненужной физической боли». Таким образом, Симпсон показал, что самая первая хирургическая операция на человеке была выполнена под общей анестезией.

Покончив с оппозицией духовенства, Симпсон занялся более серьезными противниками – коллегами-врачами. Самым ярым оппонентом Симпсона, возражавшим против обезболивания родов, стал доктор Мейгс из Филадельфии, тот самый Мейгс, который ополчился против Холмса за его высказывания по поводу родильной горячки. Возражая Холмсу, Мейгс ссылался на Симпсона, «истинного джентльмена», на которого он теперь сам же и обрушился. Нежелание мириться с прогрессом, особенно с прогрессом, предложенным кем-то другим, было свойственно не только духовенству той эпохи. Оно вообще свойственно человеческой природе, и, насколько можно судить, является инстинктивным проявлением страха и неуверенности в своей способности усвоить какое-либо новшество. У доктора Мейгса этот инстинкт достиг чрезмерной степени. И в самом деле, люди в большинстве своем консервативны и ненавидят радикалов.

РОЖДЕНИЕ ЕВЫ – ПЕРВАЯ АНЕСТЕЗИЯ

Изображение «первой хирургической операции», события, которое сэр Джеймс Симпсон использовал для защиты анестезии от церковных нападок. Глубокий сон – анестезия, по мнению Симпсона, – в который был погружен Адам, хорошо виден на гравюре из «Истории», написанной в 1493 году Германом Шеделем. В XVI веке Андрей Везалий своими трудами по анатомии опроверг бытовавшее мнение о том, что у мужчин на одно ребро меньше, чем у женщин (недостающее адамово ребро)

В своих ответах Мейгсу Симпсон дал волю насмешливому и язвительному тону, от которого он воздерживался, возражая духовенству. Исходным пунктом ответа врачам вообще и Мейгсу в частности было высказывание самого Мейгса о том, что родовая боль является «естественной» или «физиологической» и поэтому ее нельзя устранять искусственно. Физиологическую или естественную боль Мейгс определял как боль, вызванную не внешним насильственным действием, но являющуюся неотъемлемым признаком какой-либо нормальной телесной функции – в данном случае деторождения. Как утверждал Мейгс, «родовая боль является желанным, благотворным и сохраняющим проявлением жизненной силы».

Симпсон понял, что противодействие врачей и оппозиция духовенства отличались друг от друга лишь формой. И то и другое было вызвано недовольством попыткой изменить устоявшийся порядок вещей. Вот что написал Симпсон в ответ на возражения Мейгса по поводу облегчения «естественной», или «физиологической», боли при родах:

«Передо мной лежит письмо, посвященное использованию анестетиков в родовспоможении. Написано оно заслуженно уважаемым преподавателем школы акушерок в Дублине. «Я, – пишет он, – полагаю, что никто в Дублине до сих пор не применял эфир в акушерстве; при обычных родах врачи и акушерки ощущают против него сильное предубеждение. Никто не желает применять эфир ради устранения не слишком сильной боли, которую Всевышний – в неизреченной своей мудрости – сделал необходимой в естественных родах. Я от всего сердца разделяю это предубеждение и эти чувства».

Аргумент, использованный и превосходно изложенный моим ирландским корреспондентом, я слышу уже целый год. Некоторые умы считают этот аргумент очень весомым и важным. Я – должен признаться – не считал и не считаю этот аргумент сильным или важным. Давайте приложим этот аргумент к какой-нибудь сложившейся практике, и тогда он предстанет перед нами в своем истинном свете. Предположим, для примера, что речь идет о первом использовании карет; в этом случае письмо моего ирландского коллеги выглядело бы так: «Я полагаю, что никто в Дублине до сих пор не пользовался каретами для передвижения; как правило, к этому средству передвижения люди испытывают сильное предубеждение, в особенности против его использования для обычных поездок, чтобы избежать привычной усталости, каковую Всевышний – в неизреченной своей мудрости – предопределил нам в естественной ходьбе. Я от всего сердца разделяю это предубеждение и эти чувства».

Мало того, я считаю этот навязший в зубах аргумент против новшеств не только смешным, но и попросту бестактным, особенно если оглянуться назад, всмотреться в поступь цивилизации и попытаться приложить этот аргумент к устоявшимся древним практикам, с которыми человеческий ум давно свыкся и считает хорошо знакомыми. Несомненно, был какой-то человек, имени которого я, конечно, не знаю, придумавший шляпы и чепцы для того, чтобы покрывать голову. Предположим, что поначалу головные уборы – а я думаю, что так и было в действительности, – встретили сильное противодействие, и в этом случае возражение моего дублинского корреспондента выглядело бы следующим образом: «Я полагаю, что до сих пор никто в Дублине не пользовался шляпами для того, чтобы прикрыть голову; здесь очень многие испытывают сильное предубеждение против использования шляп в обычную погоду – только для того, чтобы избежать небольшой сырости и холода, каковые Всевышний – в неизреченной мудрости своей – предуготовил человечеству. Я от всего сердца разделяю это предубеждение и эти чувства».

Истина заключается в том, что человек цивилизованного общества стремится улучшить всякую телесную функцию, как только постигает ее своим умом. Каждое такое улучшение в момент своего появления, так же как практика анестезии, неизбежно отвергается как недопустимая, нечестивая и т. д. и т. п. Могу привести множество случаев такого рода, но позволю себе остановиться только на одном примере. Наш Создатель изумительно сконструировал человеческие пальцы для выполнения ими замечательной телесной функции – хватания и поднятия разных предметов. Покойный сэр Чарльз Белл написал целый том in octavo – «Бриджуотерский трактат» – о механизмах действия кисти, чудесным образом приспособленной для выполнения этих и иных функций.

В правление первых Стюартов с континента в Англию были завезены вилки, с помощью которых можно было отправлять в рот отрезанные куски мяса или иную пищу, которую мы желали бы съесть. Но это было весьма печальное и нежеланное новшество, бросившее вызов старому, устоявшемуся обычаю пользоваться для этого физиологическими функциями наших пальцев. Применение вилок вызвало яростные возражения, нисколько не уступавшие возражениям, выдвинутым против анестезии, призванной облегчить физиологическую функцию деторождения. Дизраэли рассказывает, что использование вилок вызывало такое неприятие во многих местах, что некоторые немытые проповедники утверждали, что «не касаться мяса пальцами – это оскорбление Провидения». Сама природа снабдила нас пальцами из плоти, костей и нервов, и не является ли противоестественной и нечестивой попытка людей – обуянных гордыней и надменностью – заменить пальцы орудием из серебра или стали?

Вам хорошо известно, что акт родов часто – вслед за покойным профессором Гамильтоном – уподобляют трудностям далекого путешествия, и, подобно путешествию, делят его на стадии. «Страдания матерей, – говорит Гамильтон, – во многих языках сравниваются со страданиями во время тяжелого путешествия». Давайте продолжим это сравнение функции деторождения и функции передвижения. Вы считаете, что «роды являются кульминацией приложения соматических сил женщины». Один из самых ярких президентов вашей великой Американской республики – Томас Джефферсон – в своих воспоминаниях в том же ключе упоминает о ходьбе и средствах передвижения. Джефферсон описывает акт ходьбы, не говоря, правда, о том, что ходьба есть «кульминация приложения соматических сил человека».

Немногие, а возможно, и никто не возьмется оспаривать высказанные по этому поводу Джефферсоном абстрактные истины. Но, поскольку ходьба или передвижение являются «физиологической» функцией, а сама ходьба считается целительной и полезной, то не является ли для вас это достаточным основанием для того, чтобы никогда не отказываться от этого физиологического акта или заменять его чем-то другим, пользуясь при этом такими же доводами, какими вы пользуетесь, настаивая на том, что от родовой боли нельзя отказываться, как и нельзя ее устранять? Поелику ходьба является естественным состоянием, то не достаточное ли это основание для вашего лечащего врача, принимающего аргументы против анестезии в родовспоможении, чтобы посоветовать вам, когда вы в следующий раз соберетесь покинуть родную Филадельфию и посетить Балтимор или Нью-Йорк, преодолеть это расстояние пешком, а не по железной дороге или каким-либо иным транспортом? Каким будет ваше мнение о враче, коему вы доверили свое здоровье, если он, когда вы направитесь на вокзал в Нью-Йорке или Балтиморе, со всей серьезностью – с какой вы учите акушерок и вашими же собственными словами – посоветует вам совершить это дальнее путешествие пешком, которое будет (выражаясь вашими собственными словами) желательным, целительным и сохраняющим проявлением жизненной силы? На самом деле это всего лишь превращение вашего argumentum ad feminam в argumentum ad hominem.

Предположим, что вы просите своего врача, чтобы вместо пешего путешествия он разрешил вам, в виде исключения, один раз воспользоваться искусственными средствами передвижения и проделать путь из Филадельфии до Балтимора или Нью-Йорка по железной дороге, так как вы не в состоянии пройти это расстояние из-за ревматической боли в колене, или вывихнутой лодыжки, или из-за кровавой мозоли на большом пальце правой ноги, а он ответит вам, что нет нужды обращать внимание на такие мелочи, что надо идти и страдать, ибо боль, которую вам придется терпеть (я снова воспользуюсь вашими словами), является всего лишь «физиологической» болью. Будет ли этот аргумент достаточным философским утешением, помогающим терпеть боль? Не посмеетесь ли вы над логикой вашего врача и не сядете ли в поезд, невзирая на ученую доктрину врача? Я думаю, недалек тот день, когда роженицы, в аналогичных обстоятельствах, усвоят именно такую линию поведения, будут думать и поступать именно таким, а не иным образом».

Через два года после публикации статьи с описанием первого использования хлороформа при родах Симпсон мог уже сообщить о 40–50 тысячах случаев применения хлороформа в Эдинбурге для обезболивания родов и хирургических операций. Симпсон сумел внедрить свое новшество и внес вклад в победу над материнской и детской смертностью и над родовыми муками матери, но, в отличие от несчастного Земмельвейса, дожил до торжества своих усилий. Симпсон был удостоен множества почестей, он был посвящен в рыцари, а в 1870 году, когда он умер, в Эдинбурге закрылись почти все магазины, ибо люди стремились принять участие в нескончаемой похоронной процессии. Говорят, что, узнав о посвящении Симпсона в рыцари, сэр Вальтер Скотт в своем письме предложил ему в качестве герба избрать изображение маленького голого ребенка с девизом: «Знает ли твоя мать, что ты уже появился на свет?»

В то же самое время, когда Симпсон боролся за применение хлороформа для облегчения родовых страданий, бостонский врач Ченнинг делал – возможно, не так ярко, но не менее эффективно – то же самое, внедряя для той же цели использование эфира. Возражения, с которыми столкнулся в Америке доктор Ченнинг, могли бы показаться смешными в наши дни, если бы не возрождение этого «сумеречного сна разума» не далее как в 1921 году, когда против наркоза были выдвинуты абсолютно те же возражения. Их можно выразить словами одного из корреспондентов доктора Ченнинга. Этот корреспондент утверждал, что «страдания, которые женщина претерпевает во время родов, являются необходимым условием любви, каковую мать питает к своему отпрыску». То есть материнская любовь немыслима без родовых мук! Подразумевается, что деторождение, по своей природе, подобно обряду посвящения в члены закрытого студенческого клуба или испытанию новичка, который своим страданием заслуживает признания в качестве члена какого-то привилегированного сообщества. Отнюдь не будущие матери настаивали на том, что отсутствие родовых мук лишит мать любви к ребенку; эти взгляды больше характерны для женщин, давно вышедших из детородного возраста. Их вытесненное и подавленное желание, чтобы и другие женщины испытали боль в родах, слабо маскируется выдумками об утрате материнского инстинкта. К протестующим против анестезии в родах присоединились также разочарованные жизнью старые девы; угроза утраты материнского инстинкта у других оправдывала их собственную, едва ли осознаваемую злобу. Наконец, и этого следовало ожидать, нашлись мужчины, уверенные в том, что материнский инстинкт исчезает вместе с устранением боли. Мужчинам вообще не нравится видеть женщин освобожденными от страданий и физических расстройств, так как таковое освобождение быстро разрушает иллюзию «низшего пола». Никто, правда, не слышал высказываний на эту тему от женщин, готовившихся перенести родовую боль. Они были слишком заняты теми детьми, которых они уже родили, и приготовлениями к страданиям, которые им еще предстояло вынести, чтобы философски рассуждать о материнской любви. Они соглашались на хлороформное или эфирное обезболивание, вероятно думая о том, какие страдания должен перенести отец, чтобы воспылать отцовской любовью к своему новорожденному чаду. Вероятно, женщины были бы не против возрождения древнего обычая некоторых первобытных племен, согласно которому отца подвешивали за ноги, и он висел в таком положении все время, пока его жена рожала.

В середине апреля 1853 года произошло событие, оказавшее на применение анестезии во время родов большее влияние, чем все усилия доктора Симпсона, и не только в Великобритании или США. Королева Виктория родила своего седьмого ребенка, принца Леопольда, под хлороформным наркозом. Ничто не может сравниться с тем удивлением, с которым была воспринята эта новость. Тональность статей ведущих медицинских журналов того времени дает весьма отчетливое представление о том, что было бы с врачами ее величества, если бы анестезия не удалась. В медицинских статьях не было ни слова похвалы в адрес королевских медиков, королевской семьи и гуманизма. В майском 1853 года номере «Ланцета» было сказано: «Нельзя ничем оправдать применение хлороформа при нормальных родах». Несомненно, все заинтересованные в этом деле лица осознавали тяжелейший груз ответственности этого «королевского наркоза», но опыт оказался успешным, и пример королевской семьи оказал огромное влияние на нетитулованный народ. В 1857 году королева вновь родила под хлороформной анестезией. После этого с формальной оппозицией обезболиванию при родовспоможении в Великобритании был положен конец. Хлороформный наркоз стали называть «анестезией по-королевски».

Популяризация анестезии королевой Викторией была не первым случаем, когда аристократия оказывала содействие помощи роженицам. Как уже было сказано, французский король Людовик XIV, «великий монарх», косвенно поспособствовал тому, что в родильном зале впервые в европейской истории появился врач. Была сломана вековая традиция, оставлявшая роды исключительно в ведении повитух. Кстати сказать, это не единственный вклад Людовика в медицину. Король доставлял немало хлопот своим придворным медикам. Он родился с двумя зубами, чем доставил множество неприятностей своим кормилицам, в девять лет он перенес оспу, а несколько лет спустя какую-то венерическую болезнь, после чего переболел брюшным тифом. Благодаря Людовику популярным средством лечения этой болезни стала сурьма, бывшая до этого предметом ожесточенной полемики среди врачей. В двадцать пять лет Людовик заразился от королевы корью. Мучили короля и кишечные паразиты, и некоторые историки наградили августейшую особу широким лентецом, размер которого вполне соответствовал королевскому величию и аппетиту. У «короля-солнце» были плохие зубы, и он страдал частыми гнойными воспалениями десен. В возрасте сорока четырех лет у Людовика началась подагра, а в следующем году он вывихнул локоть, упав с лошади. Три года спустя он задал работу своим хирургам, которым пришлось оперировать королю анальный свищ. Операция прошла успешно. Многие придворные высказали тогда желание подвергнуться такой же операции, хотя в ней не было никакой нужды – просто придворные хотели таким способом выразить свое сочувствие королю, страдавшему столь деликатной болезнью. Таким образом, благодаря Людовику произошла реабилитация французской хирургии. Среди прочих недугов Людовик XIV страдал еще и малярией, которой заразился от комаров, в великом множестве водившихся в прудах его любимой резиденции в Марли. Лечили короля цинхоной и хинином, и с тех пор хинин стал самым популярным средством лечения малярии. На склоне лет у Людовика был большой карбункул, обострилась подагра, а в моче появился песок. Впоследствии у короля развился склероз артерий, и он умер от гангрены нижней конечности. Но самое большое достижение, связанное с его именем, не связано с его собственными болезнями. Именно Людовик пригласил на роды своей фаворитки врача Буше, а не повитуху, открыв таким образом мужчинам доступ в акушерство.

Труды Симпсона по внедрению анестезии родов увенчались успехом, но они не смогли сделать роды безболезненными. Первые, оптимистические чаяния, связанные с применением хлороформа, были вскоре поколеблены. Были зарегистрированы смерти от хлороформа – в случаях, когда его давали слишком долго, или в случаях повышенной чувствительности к нему. Симпсон, очевидно, не осознавал, что анестетики являются очень мощными лекарственными средствами, и это непонимание можно наглядно проиллюстрировать историей, рассказанной лордом Плэйфэйром на праздновании пятидесятой годовщины первого наркоза, проведенного в Массачусетском генеральном госпитале. Однажды к Плэйфэйру пришел Симпсон и сказал, что недоволен хлороформом, и был бы очень признателен лорду, если бы тот подыскал ему какую-нибудь замену. Несколько дней спустя лорд Плэйфэйр сообщил Симпсону, что нашел для него требуемое вещество – дибромид этилена. Симпсон понюхал жидкость, сказал, что это то, что надо, и изъявил желание уединиться в доме лорда, чтобы испытать на себе действие нового вещества. Симпсона отговорили от рискованного эксперимента, предложив вначале испытать его на кроликах. Кролики надышались парами дибромида этилена, и их уложили в комнате, чтобы посмотреть, чем закончится опыт. На следующий день снова пришел Симпсон, составил вместе два кресла и попросил Плэйфэйра дать ему анестетик, чтобы он мог сам им подышать. Присутствовавшая при этом леди Симпсон посоветовала мужу предварительно посмотреть, как чувствуют себя наркотизированные накануне кролики. «Когда вошел слуга, – заканчивает свой рассказ лорд Плэйфэйр, – мы увидели, что он несет за уши двух мертвых кроликов!»

Осознание смертельной опасности больших доз хлороформа, особенно при хирургических операциях, привело к отказу от него и к повторному введению в анестезиологическую практику эфира. Это изменение в меньшей степени коснулось обезболивания родов, ибо, как тогда казалось, роженицы были менее чувствительны к вредному воздействию хлороформа. Но даже роженицам хлороформ нельзя было давать слишком долго – впрочем, так же, как и эфир. Вопреки надеждам Симпсона добиться безболезненных родов не удалось. Но все же анестезия – если и не могла полностью устранить боль – все же значительно облегчала родовые муки.

Роды – очень длительный процесс; в среднем первые роды длятся восемнадцать часов, вторые – около шести часов. Разные женщины переносят роды по-разному. Боль сопровождает периодические сокращения маточной мускулатуры, когда матка стремится изгнать плод, боль возникает из-за этих тонических сокращений, из-за давления матки на суставы, связки и сухожилия, из-за раскрытия входа в матку и из-за растяжения мягких тканей родового канала. Вначале схватки (сокращения матки) следуют друг за другом с длительными (десятки минут) интервалами, но по ходу родов схватки становятся все более частыми и интенсивными. Самая сильная боль возникает, когда головка плода выходит из матки и вступает во влагалище. Канал растягивается, а иногда даже рвется; в этот момент боль становится очень сильной. Именно во время прохождения головки по влагалищу наблюдается наибольший эффект от применения хлороформа или эфира. Эта стадия родов короткая и поэтому дача анестетика, как правило, является безопасной. Во время первого применения хлороформа в родах (если внимательно прочесть статью Симпсона) Симпсон давал его роженице в течение всего двадцати пяти минут, хотя до момента начала анестезии роды продолжались уже три с половиной часа. Симпсону удалось избавить женщину от «родовых мук», так как по сравнению с ними остальные стадии родов можно считать практически безболезненными.

Есть и другие болезненные моменты, которые устраняются использованием хлороформа или эфира, – это боли, связанные с внутриматочными манипуляциями или с применением инструментов. Поворот на ножку во времена Амбруаза Паре и наложение щипцов во времена Чемберлена производились без анестезии. Эти манипуляции практически не отличаются от хирургических операций. А их делали без обезболивания до середины XIX века.

Положение с обезболиванием родов в наши дни мало отличается от положения во времена Симпсона. В большинстве случаев акушеры ведут роды без анестезии, если не используются щипцы или не выполняются внутриматочные манипуляции. В небольшом проценте случаев хлороформ, эфир или какой-либо иной анестетик вводят в самом конце родов, чтобы избавить женщину от самых сильных болей. В еще меньшем числе случаев роды стараются сделать почти безболезненными на всем их протяжении. В настоящее время не существует способов абсолютно безболезненного ведения родов. Если роженицу начинают обезболивать с самого начала, то от врача требуется слишком большое мужество для того, чтобы лишить женщину анестезии в случаях, когда роды затягиваются. Именно поэтому большинство врачей ждут до последнего, прежде чем прибегнуть к анестезии.

В подавляющем же большинстве случаев женщины в наши дни рожают точно так же, как рожали их далекие предки, – без всякой анестезии. Одна причина – трудность проведения анестезии у роженицы, вторая причина – равнодушие к женским страданиям. Большинство женщин неразумно рожают детей дома, а не в больницах, причем многие рожают без всякой медицинской помощи. Но даже если при родах присутствует врач, у него возникают большие трудности с проведением анестезии. Если это современный врач, то он работает в стерильных резиновых перчатках и всячески избегает их загрязнения. Такой врач не может одновременно выполнять необходимые акушерские манипуляции и проводить анестезию. Если же это врач-ретроград и его не волнуют вопросы стерильности, то тем более его не волнует боль, которую испытывает роженица. Врач, для того чтобы правильно провести роды, нуждается в акушерке, а если он хочет провести наркоз, то ему нужен ассистент – последнего он едва ли найдет вне госпиталя. В большинстве случаев домашних родов в распоряжении врача нет ни акушерки, ни ассистента – это слишком большая роскошь для семьи, в особенности многодетной. Врач, конечно, может привлечь сестру, мать или соседку роженицы на роль медицинской сестры, а упирающегося и взволнованного мужа – на роль ассистента. Но в жизни редко встречаются ситуации, в которых муж был бы так беспомощен и бесполезен, как при родах. Муж – по молчаливому отношению сестры или матери жены, а иногда и по высказанным ею самой упрекам – смутно чувствует свою ответственность за страдания, которые приходится переносить его жене. Испытывая давление со всех сторон, муж чувствует себя не в своей тарелке и, как правило, старается увильнуть от всякого участия в родовспоможении. Апофеоз наступает, когда врач бесцеремонно велит ему держать эфирную маску перед лицом роженицы и при этом весело сообщает, что у него (мужа) не будет второго такого шанса избавиться от жены. Проведение анестезии в домашних условиях – за редчайшим исключением – является весьма трудной задачей. Деревенский практик, выгоняющий из комнаты роженицы надоевших ему советами ее сестер и мать, вытаскивающий на свежий воздух упавшего в обморок ассистента, поневоле являет собой воплощение неисчерпаемого терпения, характерного для исчезающей ныне породы врачей. Однако все эти действия оставляют желать лучшего в смысле облегчения боли у роженицы.

Было время, когда хирургические операции, даже очень серьезные, выполнялись на дому. Теперь операции очень редко делают во внебольничных условиях, особенно если вмешательство требует общей анестезии. Только когда женщина поймет, а каждый врач будет настаивать на том, что роды заслуживают такого же отношения, как большая хирургическая операция, когда каждое рождение ребенка будет происходить в современном госпитале, тогда и только тогда женщины смогут в полной мере оценить все преимущества родов под общей анестезией. В госпитале – не важно, находится она в коммерческом или бесплатном отделении, – она получит высококвалифицированную помощь, а роды будут в той или иной мере обезболены. Еще важнее для здоровья женщины то, что она останется в состоянии анестезии в течение некоторого времени после появления ребенка на свет, а за это время врач успеет осмотреть ее и устранить повреждения, возникшие во время родов, повреждения, которые, оставшись неустраненными, могут нанести здоровью родильницы непоправимый вред на всю жизнь.

Несмотря на то что эфир и хлороформ до сих пор остаются препаратами выбора при проведении анестезии в родах, в настоящее время их все чаще заменяют закисью азота и другими газообразными анестетиками. Закись азота имеет то преимущество, что ее можно давать долгое время без опасности для здоровья и жизни матери и плода по сравнению с хлороформом и даже эфиром. Закись азота, предложенная для использования в обезболивании сэром Хэмфри Дэви в 1800 году, впервые была использована для анестезии в стоматологии Уэллсом в 1844 году, а для обезболивания родов была предложена в 1880 году Кликовичем (Санкт-Петербург). Распространение использования закиси азота – одной или в сочетании с эфиром – для обезболивания хирургических операций привело к более широкому ее применению и в акушерстве. Несмотря на то что закись азота, несомненно безопаснее, чем хлороформ, отличается большей быстротой наступления действия, чем эфир, и не раздражает дыхательные пути, она обладает одним практическим недостатком – для ее введения требуется громоздкая и сложная аппаратура. Закись азота используют для обезболивания родов в госпиталях и родильных домах, но очень редко применяют в домашних условиях, так как очень немногие семьи могут позволить себе такое дорогое обезболивание.

Газообразные ингаляционные анестетики имеют неоценимые преимущества при использовании в родах. Но тем не менее их использование было лишь одним шагом на пути поиска средств обезболивания родов. Одним из методов одно время была спинномозговая анестезия, но от нее почти повсеместно отказались. Спинной мозг в своем канале окружен спинномозговой жидкостью. Если кокаин или подобное ему лекарство ввести в спинномозговую жидкость, то нервные волокна спинного мозга временно перестают проводить импульсы, блокируя тем самым ощущение боли. С помощью спинномозговой анестезии можно блокировать нижнюю часть спинного мозга, причем необходимо проследить за тем, чтобы анестетик не поднялся по спинномозговому каналу слишком высоко и не блокировал проведение импульсов по нервам, снабжающим дыхательную мускулатуру. Теоретически женщина, которой сделали спинномозговую анестезию, в течение часа не ощущает нижней половины своего тела. К недостаткам спинномозговой анестезии относится необходимость навыка, которым не владеют многие врачи, возможность проведения только в больничных условиях. Кроме того, спинномозговая анестезия чревата неприятными осложнениями.

В 1899 году для обезболивания хирургических операций была предложена смесь морфина со скополамином (лекарством, сходным по действию с белладонной). После инъекции больные погружались в полубессознательное дремотное состояние, названное «сумеречным сном». В этом состоянии боль ощущалась, но не оценивалась и быстро забывалась больным. В 1902 году этот метод был впервые использован для обезболивания родов, и по первым сообщениям складывалось впечатление, что врачам удалось наконец добиться полной безболезненности родов. Медики с готовностью ухватились за предоставленную возможность и упомянутое сочетание лекарств стали широко использовать в родовспоможении, но вскоре метод был почти повсеместно оставлен. Под действием морфина и скополамина роды удлинялись, и в большем проценте случаев – из-за слабости родовой деятельности – приходилось прибегать к наложению щипцов. Этот метод анестезии не годился для родов в домашних условиях, так как для ее проведения был необходим многочисленный больничный персонал, способный следить за состоянием роженицы. Применение метода было связано с повышенной опасностью для ребенка, ибо применяемые лекарства были вредны для плода. Женщины, находившиеся в состоянии «сумеречного сна», получали значительное облегчение, но ценой его могли стать необратимые поражения плода, а иногда и потеря ребенка. В 1921 году интерес к «сумеречному сну» снова оживился, но было еще раз показано, что использование морфина по-прежнему повышает смертность среди новорожденных.

ПАРА МАНДРАГОР

Со старинной гравюры. Мандрагору использовали для приготовления снотворных лекарств и «любовных напитков». На рисунке речь идет о втором предназначении

Совсем недавно был предложен еще один метод обезболивания родов – инъекция сульфата магния в сочетании с введением в прямую кишку смеси морфина и растворенного в масле эфира. Сульфат магния, очищенную форму всем известной эпсомской соли, вводят через подкожную иглу. При таком введении магнезия действует как наркотик. Это действие не проявляется при приеме внутрь, так как магния сульфат практически не всасывается в кишечнике, на чем, кстати говоря, и основано его слабительное действие. Слабое наркотическое действие сульфата магния усиливает (потенцирует) анестезирующее действие морфина и эфира и пролонгирует его. Этот метод неплохо себя зарекомендовал. Представляется, что в недалеком будущем с помощью этого или какого-либо иного метода удастся добиться практически безболезненного протекания родов у женщин, рожающих в больничных условиях, или у тех женщин, которые могут позволить себе создать больничные условия на дому. Эта перспектива не относится к женщинам, которые, не имея достаточных средств, будут рожать в домашних условиях.

Часть третья

ПРОГРЕСС ХИРУРГИИ

Глава 6

Создание анатомии

Самые ранние из известных нам изображений хирургических операций были вырезаны на могильных камнях, найденных в окрестностях древнеегипетского города Мемфиса. Эти картины были выбиты в камне за две с половиной тысячи лет до Рождества Христова; их возраст больше чем вдвое превышает продолжительность христианской эры. На картинах изображены операции обрезания, вмешательства на руках и ногах. Если добавить к ним кастрацию, то этим будет исчерпан весь список хирургических вмешательств, известных древним египтянам. В тот ранний период хирургия ограничивалась перевязкой и обработкой ран, вскрытием абсцессов и – как последней мерой – ампутацией конечностей. Все операции ограничивались поверхностью тела или конечностей, ибо египтяне не знали анатомии, и им было неведомо, что находится у человека под кожей. Но если бы даже египтяне и знали анатомию, то любая попытка удаления воспаленного аппендикса, желчного пузыря или любая другая операция в полости живота неизбежно закончилась бы смертью больного от кровотечения или инфекции. Те немногие хирургические операции, которые выполняли египетские врачи, делались без анестезии. Весь вид больных, изображенных на мемфисском камне, говорит об их страданиях, что подтверждается иероглифическими подписями к рисункам.

По прошествии сорока трех веков после появления этих изображений хирургия продолжала оставаться всего лишь способом обработки ран. Реальный прогресс в этой отрасли медицины был достигнут лишь в конце XIX века. До этого времени операции были такими же поверхностными, причиняли такие же страдания больным и так же часто приводили к смертельным инфекциям, как и в Древнем Египте.

В начале XIX века хирургия была почти такой же грубой, варварской и ограниченной, как и на заре цивилизации, такой, какой она является в наши дни у первобытных народов. Конец XIX века ознаменовался созданием современной, хорошо развитой хирургии. Она появилась отнюдь не благодаря сверхъестественным техническим навыкам хирургов XIX века, ибо хирурги Древнего Египта и Европы XVI, XVII и XVIII веков ничуть им в этом не уступали. Развитие хирургии тормозилось четырьмя условиями, не имевшими никакого отношения к мастерству хирургов. Современная хирургия возникла только тогда, когда были обеспечены все эти важнейшие условия: 1) знание анатомии; 2) открытие методов остановки кровотечения; 3) открытие анестезии, устраняющей боль; 4) знание природы инфекции и открытие способов ее предупреждения.

Первое из этих условий – знание анатомии – было выполнено в XVI веке, и в этом же столетии были разработаны способы остановки кровотечения. Эти открытия, конечно, пошли на пользу хирургии, но она по-прежнему оставалась поверхностной, так как медицина все еще не могла освободить пациента от боли и инфекции. В течение трех столетий мы не видим существенного прогресса хирургии. Изобретение анестезии и внедрение асептики породили искусство современной хирургии, позволив ей стать одним из самых благотворных для человечества искусств.

Египтяне имели самые рудиментарные представления о строении человеческого тела, что кажется странным для людей, занимавшихся бальзамированием умерших. Однако сам факт бальзамирования указывает на то, что египтяне верили в святость тела, а следовательно, вскрытие считалось оскорблением святыни. Методы бальзамирования были разными, в зависимости от состояния и ранга умершего. Самое дорогое бальзамирование, стоившее по современному курсу около тысячи долларов, начиналось с рассечения передней стенки живота. Сделав разрез, человек, выполнявший его, немедленно убегал, чтобы не быть побитым камнями за оскорбление мертвеца. Затем телом начинали заниматься бальзамировщики, которые к эпохе Римской империи составили гильдию или цех. Бальзамировщики удаляли из живота внутренние органы и складывали их в отдельные глиняные, известняковые или алебастровые сосуды. После этого, с помощью особого крюка, через ноздри извлекали головной мозг. Полости черепа и живота наполняли пряностями, после чего тело в течение семидесяти дней держали в солевом растворе. По окончании этого срока тело обмазывали смолой, завертывали в ткань и укладывали в деревянный гроб, повторявший форму тела, – саркофаг. Саркофаг ставили в погребальную камеру вместе с закрытыми сосудами с извлеченными ранее внутренностями. Сам процесс бальзамирования предполагал наблюдение – бальзамировщики видели содержимое брюшной полости, но ни одно из этих наблюдений не было использовано для формирования анатомических знаний, необходимых для полостной хирургии.

Археологические раскопки, проведенные по инициативе египетского правительства в 1907 году в Нубии перед ее затоплением после строительства Асуанской плотины, показали, что в Древнем Египте потребность в хирургии была очень велика. При исследовании мумий были обнаружены мастоидиты, аппендициты, переломы, рубленые раны головы и язвы на волосистой части головы, вызванные ношением на голове кувшинов. На зубах людей, живших в эпоху Древнего царства, не обнаружили признаков кариеса. Вероятно, причину следует искать в грубой волокнистой пище, остатки которой обнаруживаются в их кишечниках. На мумиях, относящихся к периоду Нового царства, времени расцвета и роскоши, кариес обнаруживается вместе с абсцессами челюстей. Очевидно, что стоматологии в Древнем Египте не существовало вовсе.

Вавилоняне, так же как и египтяне, плохо знали анатомию, хотя в Вавилоне были хирурги. В 2250 году до н. э. было принято законодательство, ограничивавшее плату хирургам за лечение. Например, вскрытие гнойника глаза у «благородного» человека стоило десять шекелей; такая же операция у бедняка стоила пять шекелей, а у раба – два. В законе были определены условия, сдерживавшие не в меру ретивых хирургов: если благородный человек в результате операции умирал или лишался глаза, то хирургу в наказание отрубали руку. Под угрозой подобных наказаний хирурги оперировали и в средневековой Европе.

Древние евреи тоже плохо знали анатомию. Однако они обращали большое внимание на гигиену, и в книге Левит содержатся строгие предписания, запрещающие касаться нечистых предметов или заниматься половыми извращениями; в Библии также трактуются вопросы женской гигиены во время менструации и способы очищения женщины после родов. В Ветхом Завете упомянуты только две хирургические операции – обрезание и создание Евы из ребра Адама. Говорится в Библии и о повязке, наложенной на сломанную руку фараона. В Библии практически отсутствуют сведения по анатомии, но этот пробел был восполнен в Талмуде, где такие сведения, хотя и очень краткие, содержатся. Количество костей скелета оценивалось числом от 248 до 252, включая кость луз. Эта кость, согласно представлениям древних евреев, представляла собой неразрушимое ядро, своего рода семя, из которого происходило воскрешение человека. Вера в кость луз и в отсутствие одного ребра у мужчины продержалась вплоть до XVI века, когда Андрей Везалий опроверг оба этих мифа.

Без знания анатомии человека невозможна настоящая хирургия, но и греческие врачи этим знанием не обладали. Они внесли ценный вклад в развитие анатомии, но не прибегали к вскрытиям человеческого тела. В этом отношении греческая религия была еще более непримиримой, нежели религия древних египтян. Великий греческий врач Гален, живший во II веке н. э., черпал свои знания по анатомии из исследований свиньи, обезьяны, собаки и быка. Гален предполагал, что строение организмов этих животных идентично строению человеческого тела. В течение тринадцати веков европейские врачи считали, что грудина человека состоит из отдельных сегментов, как у обезьяны, а печень дольчатая, как у свиньи. Считалось, что матка имеет два длинных рога, как у собаки, а таз расширяется к выходу, как у быка. Вера в достоверность сведений Галена была так сильна среди клириков и врачей, что даже после того, как Везалий показал, что человеческий таз не похож на таз быка, они утверждали, что Гален ошибался из-за того, что люди изменили форму своего таза ношением тесных штанов.

После падения Римской империи арабы собрали рукописи Галена и других греческих врачей и использовали эти труды в короткий, но блистательный период расцвета арабской культуры. Гален утверждал, что по отношению к медицине хирургия находится в подчиненном положении. Эта концепция импонировала арабам, так как они придерживались обычного для восточных религий взгляда, согласно которому прикосновение к человеческому телу в определенных условиях является нарушением чистоты и святотатством. Арабы многое сделали для развития медицины, но пренебрегли изучением анатомии и хирургии. На Западе написанные по-гречески сочинения Галена много столетий мертвым грузом пролежали в монастырях. Когда книги Галена были наконец переведены на латинский язык – язык учености того времени, – идеи Галена были одобрены церковью и стали такой же догмой, как и положения католического богословия. Подвергать сомнению учение Галена считалось ересью. В таких условиях не могло быть и речи о практическом изучении анатомии.

В раннем Средневековье в Европе не было обученных хирургов. Единственными врачами, имевшими какое-то медицинское образование, были евреи, учившиеся у арабов. Церковь запрещала лечиться у евреев, несмотря на то что ее иерархи сами обращались к ним в случаях серьезных заболеваний. Ни в Средние века, ни даже в эпоху Возрождения ни один врач не делал хирургических операций. К концу Средних веков врачи стали получать образование и по хирургии, но знания эти оставались схоластическими, ибо врачи не делали операций. Дело ограничивалось наложением повязок. Операции выполняли цирюльники и бродячие практики, устанавливавшие на ярмарках свои палатки. Хирургия того времени была такой грубой и варварской, что Григорий Турский в VI веке советовал людям следовать примеру святых и терпеть страдания, но не подвергать себя хирургическим операциям.

До конца XI века хирургов не было даже в армиях. Норвежский король Магнус Добрый после каждого сражения отбирал двенадцать самых мягкосердечных воинов для оказания помощи раненым. В армиях древних греков хирурги были; у Ксенофонта, в его отряде «десяти тысяч», было восемь полевых хирургов. Больных и раненых солдат лечили в домах деревенских и городских мирных жителей, а на марше – везли в арьергарде войска. Ухаживали за ранеными обозные проститутки – по грубому выражению Ксенофонта. В Европе в XV веке знатные рыцари, отправляясь на битвы, брали с собой своих личных врачей. Постоянных армий в то время не существовало, и такие хирурги, как Паре, после окончания кампании возвращались к своей мирной практике. Подавляющее большинство раненых простых солдат оставалось на попечении товарищей по оружию или женщин из армейского обоза. Эти последние были, как правило, проститутки, и их численность едва ли уступала численности войска.

Трудно понять людей той эпохи, когда при выступлении армии добивали собственных раненых, а пленных пытали и убивали, если не было надежды получить за них выкуп. Тем не менее таковы были европейские нравы XVI века. Дух того времени хорошо чувствуется в сочинениях Паре; его человеческая личность была вполне продуктом своей эпохи. В 1553 году он находился в Меце, когда генерал императора Карла V Эмануэль Филиберт-Савойский осадил Теруанн и замок Эден. Паре, стоя на крепостном валу, увидел, как «восемьдесят или сто маркитантов и обозных девок из вражеского стана столпились у источника, чтобы набрать воды». Источник находился в зоне досягаемости французской артиллерии, и Паре говорит: «Я умолял мсье дю Пона, комиссара артиллерии, выстрелить по этому сброду. Он наотрез отказался, сказав, что все эти людишки не стоят потраченного на них пороха. Но я снова попросил его направить на них пушку, говоря: «Чем больше трупов, тем меньше врагов», и мсье дю Пон уступил. Выстрел убил пятнадцать – семнадцать человек и многих ранил».

Это была одна из первых битв, в исходе которой было заключено перемирие, по условиям которого воюющие стороны обязались воздержаться от убийства военнопленных. Испанцы заняли город, и тот же Паре описывает, как выполнялись условия перемирия. Паре пишет: «После того как испанские солдаты, не встречая сопротивления, вступили в город через пролом в стене, наши солдаты надеялись, что клятвы будут соблюдены и враги пощадят их жизнь. Однако испанцы были исполнены ярости и стремления убивать, грабить и разбойничать. Некоторым людям они сохранили жизнь, надеясь на богатый выкуп; таких связывали аркебузными веревками, которыми пленников связывали по двое за пики, положенные им на плечи. Потом испанцы принимались с силой дергать за веревки, словно звоня в колокол, и требовали от пленников сведений об их семьях, и, если понимали, что никакого дохода от пленников не будет, тут же жестоко их убивали. <…> Но они убили всех кинжалами, перерезав несчастным горло. Это была неслыханная жестокость и вероломство. Им нельзя ни в чем верить».

В повествовании Паре есть и немалая доля предвзятости, ибо падение города поставило его в весьма затруднительное положение. Когда Паре узнал, что испанцы не тронут простых солдат, он привел в беспорядок одежду и порвал на коленях штаны, чтобы враги приняли его за незначительного человека и не польстились на выкуп. Увидев, однако, что рядовых солдат безжалостно убивают, он немедленно отдался под защиту графа де Мартига, раненного в грудь пулей. Паре был взят в плен как личный хирург графа. Граф умер, а Паре получил свободу за то, что успешно вылечил испанскому полковнику язву на ноге, которой испанец страдал в течение шести или семи лет. Испанцы сделали Паре лестное предложение: стать хирургом в их армии, но француз отказался, дав противникам, как он пишет, «смелый ответ». В те времена вообще было в обычае брать на службу плененных врачей противника. После разгрома Непобедимой армады среди прочих в плен был захвачен еврейский врач Рожер Лопес, и королева Елизавета сделала его своим личным врачом. Впоследствии его обвинили в заговоре и покушении на жизнь королевы и повесили в Тайберне в июне 1594 года.

Два века спустя, в 1743 году, перед битвой при Деттигене, между англичанами и французами было заключено первое в истории выполненное соглашение, выдержанное в истинном духе Красного Креста. Автором этого соглашения стал врач сэр Джон Прингл, предложивший его графу Сэйру, который в свою очередь передал его французам. Вот что пишет по этому поводу Прингл: «Но граф Сэйр, мой безвременно усопший великий покровитель, предложил герцогу Ноайлю, в человечности коего был твердо уверен, чтобы госпитали обеих сторон считались убежищами для страждущих и подлежали обоюдной защите. Это предложение было с готовностью принято французским генералом, которому первому представилась возможность соблюсти условия этого соглашения. Оно неуклонно выполнялось обеими сторонами на протяжении всей кампании, и, несмотря на то что ныне это соглашение забыто и находится в небрежении, остается все же надежда, что в будущем оно послужит добрым прецедентом».

Война была лучшей школой для хирургов XV, XVI и XVII столетий. Но большинству хирургов не нравилась бивачная жизнь, и, например, еще в XVII веке в Англии хирургов приходилось заманивать на военную службу. Жалованье первоклассного армейского хирурга составляло в XV веке двести долларов в год, не считая выплаты двенадцати центов в день на повседневные расходы. Для сравнения укажем, что заработок работника в то время составлял пять долларов в год. Эта высокая оплата привлекала в армию великое множество шарлатанов, о чем можно судить по следующему отрывку из сочинения хирурга Томаса Гейлса: «Помнится, когда я принимал участие в войне за Монтрейль (1544), во времена славного государя Генриха VIII, в армии было великое множество мошенников, выдававших себя за хирургов. Некоторые в мирной жизни занимались холощением баранов и жеребцов, другие были лудильщиками и сапожниками. Эта почтенная рать так самоотверженно лечила раненых и больных, что, подобно тому как за сектой Фессалия закрепилось прозвище фессалийцев, так и за этими почтенными людьми закрепилось прозвище собачьих пиявочников. Двумя своими повязками они излечивали навечно – ибо больной после этого не чувствовал ни жара, ни холода, не говоря уже о боли. Однако когда герцог Норфолк, бывший в то время генералом, понял, что его солдаты умирают от, казалось бы, пустяковых ран, он послал за мной и несколькими другими хирургами и поручил нам выяснить, умирают ли солдаты от тяжести ран или от отсутствия необходимых знаний у хирургов. В полном согласии с поручением герцога мы провели в лагере изыскания и обнаружили там наших старых знакомых – почтенных коновалов, присвоивших себе имя хирургов – и не только имя, но и жалованье. Когда мы спрашивали их, хирурги они или нет, они отвечали утвердительно. Мы спрашивали их, у кого они учились, и они, не меняясь в лице, бесстыдно ссылались на людей, давно умерших. Мы спросили у них, какими хирургическими принадлежностями они располагают для лечения людей. В ответ на это требование они показывали нам свои горшки или коробки, в которых хранились разные безделицы, коими они смазывали копыта лошадей или лечили потертые лошадиные спины, и разные подобные снадобья. Те из них, кто прежде был лудильщиком или сапожником, использовали для лечения сапожную ваксу, смешанную с налетом ржавчины, соскобленной со старых сковородок. Эту адскую смесь они именовали бальзамической мазью. В конечном счете эту почтенную публику передали военным судьям.

СХЕМА РАНЕНИЙ

Схема первой помощи, показывающая локализацию и природу боевых травм. Иллюстрация взята из книги Амбруаза Паре «Хирургия», но она, в свою очередь, является копией более старых рисунков, и поэтому на схеме нет огнестрельных ран. До наступления эры пороха большая часть ранений была локализована на голове и плечах. Однако после появления огнестрельного оружия большинство полученных ран находились на туловище

Этим коновалам было сказано, что герцог, по своей великой милости, велит их повесить, если они не признаются, кто они на самом деле. И они в конце концов в этом признались, о чем я уже имел возможность сообщить вам ранее».

Отношение к практикующим хирургам в Средние века и в эпоху Возрождения было таким, что жизнь этих людей постоянно находилась в опасности. В 580 году король Бургундии Гутрам приказал казнить двух хирургов на могиле своей жены за то, что она скончалась после того, как они вскрыли ей чумные бубоны. В 1337 году одного хирурга бросили в Одер за то, что он не смог вылечить от слепоты Иоганна Богемского, а в 1464 году король Венгрии объявил, что щедро наградит хирурга, который сможет излечить ему причиненную стрелой рану. В случае неудачи, правда, хирурга ждала смертная казнь. Даже в XVI веке такое наказание могло ждать хирурга за ошибку или даже за неизбежную смерть, предотвратить которую он не мог даже теоретически. Папа Иоанн XII велел сжечь хирурга за неудачное лечение; после смерти папы его сторонники обрушились с неистовой критикой на хирурга, не сумевшего предотвратить его смерть. Церковь не доверяла хирургам и, опасаясь супружеской неверности, разрешала им пускать кровь замужним женщинам только в присутствии ее родственников. В Пруссии до времен Фридриха Великого в обязанности армейского хирурга входило бритье офицеров.

Отношения доктора Редклиффа и королевы Анны превосходно иллюстрируют проявляемую врачами осторожность из страха наказания в случае неудачного лечения. Доктор Редклифф был одним из самых выдающихся английских врачей XVII века, он был придворным врачом Вильгельма и Марии. Характер у него был грубый и властный, и за прямоту, с какой он говорил королеве Анне, что все ее болезни суть плод воображения, его уволили с придворной службы. Когда королева была на смертном одре, за Редклиффом послали, чтобы привлечь его к консилиуму, но он отказался приехать, сославшись на то, что принял слабительное и не в состоянии прибыть во дворец. Истинную причину он, однако, привел в письме другу: «Я слишком хорошо знаю, что значит лечить коронованных особ в их последний час, для того чтобы стремиться к ним без властного понуждения. Едва ли ты слышал о гарантиях неприкосновенности врача, выданных до смерти государя…» У Редклиффа, однако, из-за его осторожности возникли крупные неприятности. Люди были убеждены, что королева осталась бы в живых, если бы Редклифф взялся за ее лечение. Его обвинили в смерти Анны, и над врачом нависла угроза быть растерзанным толпой. Редклифф бежал в деревенское поместье и умер там через три месяца после королевы. Вероятно, страх убийства ускорил его смерть.

Самая первая медицинская школа Европы была основана в Салерно. Первое упоминание о ней относится к X веку. Происхождение школы неизвестно, но ясно, что церковь не участвовала в ее основании, так как духовенство не поощряло медицинского образования. Первыми учителями в Салернской школе были еврейские врачи из арабских стран. В школе была сделана попытка преподавать хирургию, но последняя ограничивалась лечением ран; будущих хирургов не учили выполнению операций. Знания по анатомии исчерпывались сведениями по анатомии свиньи, взятыми у Галена. В 1194 году школа была взята под покровительство императором Генрихом VI и с тех пор потеряла свое былое значение – ее затмили новые медицинские школы, возникшие в Неаполе, Палермо и Монпелье. Салернская школа, просуществовавшая почти тысячу лет, была окончательно упразднена Наполеоном 29 ноября 1811 года.

В течение первых двухсот лет своего существования госпиталь в Салерно оказывал хирургическую помощь раненым крестоносцам. Рассказывают, в числе прочих, и следующую трогательную историю, которая позволяет оценить уровень развития хирургии в лучшем госпитале XII века: «Среди благородных пациентов, оказавших Салерно честь своим обращением, был Роберт, герцог Нормандии [сын Вильгельма Завоевателя], который, будучи в Палестине среди первых крестоносцев, был ранен в плечо стрелой. Он обратился за помощью в госпиталь Салерно около 1100 года, приехав туда в сопровождении своей жены Сибиллы, дочери графа Конверсаны, дамы изумительной красоты и великих достоинств, ради которой герцог Роберт пожертвовал возможностью наследовать трон Англии по смерти своего брата Вильгельма Рыжего, ибо находился в то время в Италии с Сибиллой, вместо того чтобы направиться в Англию. От небрежения рана превратилась в свищевую язву. После консультации врачей Салерно ими было решено, что единственное средство удалить из раны гной, препятствовавший окончательному заживлению, – это отсосать его, буде найдется человек, у которого хватит мужества исполнить столь отвратительное действие. Благородный и великодушный герцог даже не пожелал слушать об операции, каковая могла угрожать жизни того, кто отважился бы ее выполнить. Однако врачебный совет достиг слуха герцогини, безмерная любовь которой стала залогом их супружества. Она решила не уступать мужу в благородстве и великодушии. Воспользовавшись тем, что чувства Роберта были притуплены опием, она отсосала собственным ртом гной из его раны и тем спасла его от могилы ценой собственного бытия, спасая мужа, без которого жизнь теряла в ее глазах всякую ценность».

Медики Салерно подарили книгу по медицине своему царственному пациенту, чтобы она служила ему наставлением. В течение нескольких столетий эта книга, называемая «Салернским кодексом здоровья» (Regimen Sanitatis Salernitanum), ходила по всей Европе и высоко ценилась как всеобъемлющее руководство по медицине. Эта книга – самый известный литературный источник наших знаний о средневековой медицине. Подобно многим другим медицинским сочинениям того времени «Кодекс» написан в стихах. В XVI веке его перевел на английский язык сэр Джон Харингтон, крестник королевы Елизаветы и наставник принца Генриха. Сэр Джон был не только писателем, но и изобретателем ватерклозета. Харингтон описал его в труде, озаглавленном «Новое рассуждение о старом как мир предмете, названном метаморфозой Аякса» (по-английски Аякс – Ajax, этим обыгрывается слово jacks – деревенский нужник). Эта книга стала первым образчиком раблезианской сатиры на английском языке. Напечатали ее в Лондоне в 1596 году. О важности изобретения Харингтона можно судить по тому факту, что прежде в самых роскошных дворцах не всегда были даже нужники для удовлетворения древней как мир потребности.

ПЕРВЫЙ ВАТЕРКЛОЗЕТ

Иллюстрация из «Метаморфозы Аякса» сэра Джона Харингтона, изданного в 1556 году. Это изобретение стало одним из немногих санитарных новшеств, появившихся ранее XIX века. Впрочем, внедрение нового изобретения было очень медленным

В английском переводе Харингтона название салернской поэмы звучало так: «Врач англичан, или Школа Салерно, или Врачебное руководство по сохранению тела в здравии». Три строфы, приведенные ниже, наглядно демонстрируют стиль и характер сочинения. Медицинские советы, представленные в поэме, звучат не так наукообразно, как советы в современных популярных руководствах по гигиене, но определенно стихотворная форма воспринимается легче, чем сухая проза.

Ценятся вина по вкусу, по запаху, блеску и цвету.
Доброго хочешь вина – непременны пять признаков эти:
Крепость, краса, аромат, охлажденность и свежесть, конечно.
Сладкие белые вина гораздо питательней прочих.
Красного если вина ты когда-нибудь выпьешь не в меру,
То закрепится живот и нарушится голоса звонкость.

Рута, чеснок, териак и орех, как и груши и редька
Противоядием служат от гибель сулящего яда.
Воздух да будет прозрачным и годным для жизни и чистым.
Пусть он заразы не знает и смрадом клоаки не пахнет.

Кажется, нет у врачей о луке единого мненья.
Как сообщает Гален, для холериков лук не полезен.
Но для флегматиков лук, говорит он, целебное средство.
Лучше всего – для желудка; и цвет у лица превосходный
Тоже от лука. Растертым втирая его, ты сумеешь
Лысой вернуть голове красоту, что утрачена ею.
Лук приложи – и поможет в леченье собачьих укусов.
С медом и уксусом только его перед тем растирают.

А вот три врача, которых в первую очередь рекомендует медицинская школа Салерно:

Если врачей не хватает, пусть будут врачами твоими
Трое: веселый характер, покой и умеренность в пище.

Врачи медицинской школы Салерно учили своих воспитанников этикету общения с пациентами. Эти советы красноречиво говорят о низком общественном положении врачей того времени. К пациенту врач должен был приближаться со смиренным выражением лица. Свои замечания он должен был то и дело перемежать вопросами о самочувствии пациента. Всякий раз следовало подчеркивать серьезность заболевания, с тем чтобы в случае благоприятного исхода больной приписал врачу заслугу в своем выздоровлении, а в случае неблагоприятного исхода врач всегда мог сказать, что таков был его прогноз. Врач не имел права ронять свое профессиональное достоинство, заглядываясь на жену, дочь или служанку больного. Допускалось назначение безвредного, но ненужного лекарства, так как в противном случае больной мог усомниться в том, что разумно потратил деньги, пригласив врача, а самопроизвольное излечение могло породить сомнение в необходимости последнего. Предлагалось даже давать лекарства, ухудшающие самочувствие больного в тех случаях, когда больной выказывал неблагодарность в отношении врача.

Школа Салерно в такой степени стимулировала распространение медицинских знаний, что многие священники и монахи стали практиковать как врачи. Такая практика привела к многочисленным злоупотреблениям. Погоня за гонорарами мешала священникам исполнять свои прямые обязанности и к тому же вредила их больным. Церковь сознавала, что священник или монах могли довести больного до смерти. Эти случаи шли вразрез с уставами монашеских орденов, и церковь неоднократно издавала эдикты, направленные против медицинских злоупотреблений духовенства. Так, декрет Латеранского собора 1139 года констатирует, что священники и монахи «пренебрегают своими священными обязанностями, возбуждая у доверчивых людей обманчивую надежду на здоровье в обмен на нечестивые барыши».

Со временем эдикты становились все более выразительными, а Турский эдикт 1163 года зашел так далеко, что объявил всю хирургию весьма непочтенным занятием. Суть эдикта была выражена словами Ecclesia abhorret а sanguine — «Церковь питает отвращение к кровопролитию». Другими словами, хирургия – недостойное порядочного человека занятие.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ МЕДИЦИНСКОЙ ПОЭМЫ САЛЕРНО В ПЕРЕВОДЕ СЭРА ДЖОНА ХАРИНГТОНА

Написанная на латинском языке поэма была посвящена сыну Вильгельма Завоевателя герцогу Нормандии Роберту, который лечился в Салерно. Книга представляет собой руководство по диете и домашний лечебник и изобилует такими хлесткими, хорошо запоминающимися поговорками, как «Веселье, отдых и диета – коль недужить неохота, и не будут доктора нос совать в твои ворота»

Два века спустя неверно истолкованная папская булла нанесла непоправимый ущерб анатомическим исследованиям. В 1300 году папа Бонифаций VIII объявил городу и миру, что всякий, кто осмелится вскрыть или сварить человеческое тело, будет отлучен от церкви. Этот эдикт был направлен против конкретного случая, когда крестоносцы рассекли на части и сварили тело одного из своих товарищей, умершего во время паломничества в Святую землю, чтобы отделить кости и отправить их в Европу родственникам для погребения. По недоразумению папскую буллу расценили как запрещение вскрывать тела умерших для изучения анатомии.

Под влиянием церкви хирургическая практика в Европе была отдана на откуп цирюльникам, банщикам, палачам, специалистам по холощению свиней и всяким бродягам, желавшим поупражняться в этом искусстве. На хирургов смотрели как на презренных лакеев. Предубеждение против хирургии было так сильно, что в медицинской школе Монпелье преподавание хирургии было отменено особым постановлением, в котором было сказано, что ни один из студентов не будет ни изучать, ни практиковать хирургию.

ПЕРЕЧЕРКНУТОЕ R В СТАРИННЫХ МЕДИЦИНСКИХ МАНУСКРИПТАХ

Символ R, который в наши дни используют в написании врачебных рецептов, не является – вопреки всеобщему мнению – сокращением латинского слова recipe («возьми или составь»). На самом деле это сокращенное обращение к Юпитеру, молитва о помощи в лечении. Это элемент суеверия, прочно ужившийся в медицине, несмотря на то что смысл его давно забыт и утрачен. Теперь это привычная условность. Иногда в медицинских текстах перечеркивали ножки всех букв R, как это видно в нескольких строчках титульного листа латинской версии медицинской поэмы Салерно

Во Франции с XIII по XVII век было три класса людей, занимавшиеся медицинской практикой. Во-первых, были относительно привилегированные врачи, во-вторых, хирурги длинных накидок и, в-третьих, хирурги коротких накидок, или хирурги-цирюльники. Врачи предписывали лекарства и давали советы. Хирурги длинных накидок перевязывали раны и накладывали на них припарки и пластыри, но не делали операций. Жили эти хирурги в городах, и в случае неблагоприятного исхода лечения их было легко найти и наказать. Следуя вполне понятному благоразумию, они и сами не стремились делать операции. И врачи, и хирурги в длинных накидках смотрели на хирургов-цирюльников как на слуг второго сорта. Поначалу эти люди умели только пускать кровь и брить монахов. Цирюльники появились как профессиональная группа в 1092 году, после того как папским декретом монахам было запрещено носить бороды. Время от времени таким цирюльникам удавалось подниматься до истинных высот хирургического искусства – как, например, удалось это Амбруазу Паре, – но такое случалось редко, ибо цирюльники в массе своей были грубы и необразованны. Паре, став знаменитым, был причислен к цеху хирургов в длинных накидках, но его тем не менее освободили от вступительного экзамена, потому что он не знал латинского языка, который использовался тогда для написания всех научных сочинений. Незадолго до французской революции хирурги длинных накидок и цирюльники объединились в одну гильдию, а после революции, в начале XIX века, стерлась наконец грань между врачами и хирургами – и те и другие стали получать степень доктора медицины. В конце Средних веков и в эпоху Возрождения церковные власти начали в некоторых случаях разрешать вскрытия, называемые «деланием анатомии». Объектами таких вскрытий становились трупы казненных преступников, но само исследование было лишь второстепенной частью тщательно продуманного общественного ритуала. Объект вскрытия выбирался среди заключенных. Над выбранным смертником исполняли особый обряд, давая духовную индульгенцию на те непристойности, каковым будет подвергнуто его бренное тело. После этих духовных приготовлений палач душил свою жертву, а тело передавали в университет для вскрытия. Университет рассылал приглашения на вскрытия городским чиновникам и знатным людям. В присутствии всех собравшихся вслух зачитывали папскую индульгенцию, разрешающую вскрытие, а затем на труп ставили печать университета. Часто перед вскрытием голову отделяли от туловища и уносили, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение головной мозг, который, по христианским представлениям, является вместилищем души. После этого произносилась вступительная речь, а врачи хором исполняли соответствующий гимн. Затем наконец приступали к самому вскрытию, каковое производилось весьма небрежно и поверхностно. Врач, производивший вскрытие, сам к телу не прикасался. Труп вскрывал слуга, а врач стоял рядом и читал вслух отрывки из Галена, тыкая указкой в органы и анатомические структуры, упомянутые в тексте. После окончания вскрытия устраивали праздник – концерт, банкет или театральное представление. Весь этот ритуал занимал без малого два дня и заканчивался торжественным погребением изуродованного тела.

Первый по-настоящему ценный вклад в изучение анатомии сделал в 1543 году Андрей Везалий. Везалий сам тщательно вскрывал мертвецов и изучал строение их тел. Его острый взгляд не застилало почтение к авторитету Галена. Медицинское образование Везалий получил в восемнадцатилетнем возрасте. Вначале он учился в Монпелье, а затем в Париже. В Париже анатомии его учили Жак Дюбуа (Сильвий), который впоследствии проклял своего ученика за то, что тот осмелился поставить под сомнение авторитет Галена, и Гвидо Гвиди, которого упоминает в своих мемуарах Бенвенуто Челлини. Обучение анатомии в Париже состояло в чтении Галена, в нескольких вскрытиях животных и в краткой демонстрации наиболее доступных для исследования, поверхностных частей человеческого тела.

Когда Везалий получил медицинское образование, началась война между императором Карлом V и французским королем Франциском I. Именно во время этой войны Амбруаз Паре отточил свое хирургическое мастерство, служа во французской армии. Везалий же с началом войны покинул Париж, так как был бельгийцем, а его отец был аптекарем у императора. Прибыв в Лувен, Везалий тайно добыл человеческий скелет, сняв его с установленной в пригороде виселицы. Это был скелет преступника, которого повесили, закованного в цепи, и оставили висеть для всеобщего обозрения. Эта кража скелета была дерзким предприятием, так как самого Везалия казнили бы за такое деяние, если бы поймали. Но этот поступок был вполне в духе его страстной натуры и был продиктован желанием знать истину.

После короткой службы в армии императора Карла V Андрей Везалий, которому было тогда двадцать три года, принял приглашение занять должность профессора анатомии в Падуанском университете. В течение последующих шести лет он выполнил тщательное анатомическое вскрытие и исследование нескольких трупов. В 1543 году, до того как ему исполнилось двадцать девять лет, Везалий был готов к публикации своего великого труда по анатомии. Иллюстрации были – как полагают – выполнены Стефаном ван Калкаром, учеником Тициана.

Как и следовало ожидать, первая демонстрация истинного строения человеческого тела была встречена бурей яростных протестов. Везалий осмелился поставить под сомнение авторитет самого Галена! Но дело было не только в самом этом факте, а в той внезапности, с какой Везалий обнародовал свое открытие. Человеческий ум обладает поразительной способностью придерживаться двух непримиримых и взаимоисключающих убеждений. Например, человек может одновременно верить в ветхозаветный акт творения и разделять эволюционный взгляд на происхождение видов. Анатом мог верить в Галена и преподавать его учение, но при этом отчетливо сознавать, что то, что он видит на вскрытиях, разительно отличается от того, что писал Гален. Конфликт между двумя противоположными взглядами возникает только тогда, когда человек становится перед необходимостью сделать открытый положительный выбор между ними. Результатом конфликта является негодование, возмущение и неприязнь к тем, кто ставит человека перед таким выбором. Везалий публикацией своего труда поставил анатомов перед таким выбором, так как опроверг и отбросил традицию Галена. Врачи были вне себя от возмущения; выражаясь словами Сильвия, бывшего учителя Везалия, «он – нечестивый безумец, отравляющий воздух Европы своими миазмами».

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ «АНАТОМИИ» МУНДИНУСА

Труд был написан в 1316 году, но впервые опубликован в Падуе в 1487 году. Несмотря на то что эту книгу ни в коем случае нельзя сравнивать с систематизированным трудом Везалия, написанным в XVI веке, она все же дает представление об одной из первых попыток оживить интерес к вскрытиям. Врач сидит в кресле и руководит вскрытием, которое выполняет его ассистент. Само вскрытие представляло собой весьма поверхностное исследование легкодоступных поверхностных анатомических структур. Это было скорее именно вскрытие в современном смысле слова, а не анатомическое препарирование трупа

Но и сам Везалий не был полностью свободен от суеверных взглядов Галена на анатомию. Например, он – вслед за великим греком – считал, что истекающая из носа слизь продуцируется головным мозгом. Только два века спустя было установлено, что слизь секретируется местно, слизистыми оболочками полости носа, а до этого времени врачи упорно продолжали назначать средства, стимулирующие истечение носовой слизи, для «очищения мозга». Но в принципе разгром Галеновой анатомии был полным. Человека уже не украшали четыре обезьяньи мышцы передней брюшной стенки; исчезла сегментированная грудина, удвоенный желчный проток и двурогая матка. Вместе с авторитетом Галена канули в небытие и многие анатомические суеверия: исчезла оживляющая кость луз, вернулось на место и пропавшее Адамово ребро.

Удар, нанесенный Везалием Галеновой медицине, был беспощадным. В своем неприятии суеверий собратьев по профессии Везалий был так же нетерпим, как и они в своих заблуждениях; но в том, что касалось телесных функций, Везалий был куда менее радикальным. Гален утверждал, что кровь переходит из правой половины сердца в левое сквозь поры в межжелудочковой перегородке. Факт, что кровь, замыкая круг кровообращения, течет справа налево не через перегородку, а через легкие, установил в 1624 году Гарвей. Везалий не смог обнаружить пор, о которых говорил Гален, но, склонившись перед мнением церкви, констатировал: «Мы не можем надивиться чуду, сотворенному Всемогущим; чуду, благодаря которому кровь может пропотевать из правого желудочка в левый сквозь отверстия, недоступные человеческому зрению». Одно дело – сбить спесь с собратьев по врачебному цеху, и совсем другое – слегка ущипнуть духовенство, ибо теологические принципы Галеновой медицины стали частью средневекового богословия. Осторожность Везалия была вполне обоснованной, ибо его менее осмотрительный современник Сервет заявил, что кровь переходит из правой половины сердца в левое через легкие – что вполне соответствовало действительности. Но это была непростительная ересь, за которую книги Сервета были конфискованы, а сам он сожжен на костре. Тем не менее церковь не слишком упорно противилась прогрессу медицины. Через три года после смерти Сервета Карл V получил жалобу на то, что врачи все чаще и чаще стали производить анатомические вскрытия человеческих тел. Император обратился за советом на богословский факультет университета в Саламанке и получил следующий ответ: «Вскрытие человеческих трупов служит полезной цели, а поэтому позволительно для христианина-католика».

АНДРЕЙ ВЕЗАЛИЙ

С гравюры из книги «О строении человеческого тела» (De corporis humani fabrica), опубликованной в 1543 году

В припадке дурного настроения и подавленности, вызванной непримиримостью в отношении его труда, Везалий сжег все свои рукописи, принял должность придворного врача при императоре Карле V, женился, оставил изучение анатомии и стал настоящим придворным. Место профессора в Падуе занял ученик Везалия Фаллопий. В 1563 году Везалий совершил паломничество в Иерусалим, вероятно решив сменить обстановку и хоть на время покинуть опостылевший двор. Находясь в Святой земле, Везалий получил предложение снова занять место профессора в Падуе. Это исполнение давней мечты воспламенило Везалия, и он решил принять предложение, чтобы снова заняться анатомией. На обратном пути корабль, на котором плыл Везалий, потерпел крушение у острова Занте, где великий анатом умер от голода и лишений.

Везалий лишь открыл путь к изучению анатомии, но прошло еще много лет, прежде чем анатомию стали преподавать студентам на вскрытиях трупов, единственным способом, каким будущие врачи и хирурги могли приобрести необходимые знания. Религиозная оппозиция вскрытиям основывалась на представлении о телесном воскресении; когда эта вера ослабела, для вскрытий стали доступны тела казненных преступников. Этот источник не мог удовлетворить потребности анатомов, но других законных источников в то время не существовало. О скудости анатомического материала в XVII веке можно судить по такому факту: Ронделе, профессору анатомии в Монпелье, из-за отсутствия других трупов, пришлось в аудитории производить вскрытие своего собственного умершего ребенка.

Со временем анатомы стали прибегать к услугам гробокопателей, чтобы получать трупы для вскрытий и препарирования, что еще сильнее восстановило общественное мнение против вскрытия трупов. Выкапывание тел из могил стало настоящей профессией. Гробокопатели регулярно снабжали университеты необходимыми им трупами. В конечном итоге сложились банды преступников, убивавших людей для поставок трупов анатомам. Для того чтобы не провоцировать людей на преступления, власти в XIX веке приняли законы о поставках на кафедры анатомии неопознанных трупов. Надо сказать, что к тому времени общественное неприятие вскрытий сильно уменьшилось под влиянием образования и понимания истинных целей вскрытий. Правда, среди невежественных и суеверных людей предубеждение против вскрытий бытует до сих пор.

Развитие анатомии в Соединенных Штатах тормозилось такими же предрассудками в отношении вскрытий. В колониальную эпоху было трудно находить трупы, так как население было очень редким, а казни происходили нечасто. Потребность в анатомических исследованиях подтверждается следующей записью в дневнике судьи Сэмюеля Сьюэлла: «22 сентября 1676 года. Начиная с девяти утра весь день провел в обществе мистера Брейкенбери, мистера Томсона, Батлера, Хупера, Крэгга и Пембертона на вскрытии грудной клетки и живота казненного накануне индейца. X., взяв в руки сердце, утверждал, что это желудок». Слово «мистер» перед фамилиями не говорит о том, что собравшиеся были любителями, ибо в колониях до 1769 года редко употреблялось обращение «доктор». Первое публичное объявление о занятиях на курсах анатомических вскрытий было помещено в газете «Нью-Йорк уикли постбой» от 27 января 1752 года:

«Изучение анатомии разрешено и получило широкое распространение, как изучение науки, являющей собой основание врачебного искусства и хирургии, а следовательно, без достаточного ее знания невозможно надлежащим образом практиковать эти искусства. В связи с этим мы извещаем, что в феврале начнется курс остеологии и миологии – в городе Нью-Брансуике (о чем, после подачи достаточного количества заявлений, будет сообщено в этой газете)… Курс рассчитан на один месяц занятий.

Томас Вуд, хирург».

В примечании к объявлению говорилось, что будут продемонстрированы хирургические операции на «мертвом теле. Польза этого будет очевидна любому, кто сознает необходимость (по меньшей мере) увидеть, как они делаются, прежде чем начать делать их на живых согражданах».

СКЕЛЕТ ИЗ КНИГИ ПАРЕ «ХИРУРГИЯ»

Рисунок сделан в те же годы, когда Везалий занимался своими анатомическими исследованиями. Если сравнить изображение скелета на этом рисунке с его изображением на рисунке следующем, то можно оценить прогресс в знании человеческой анатомии. В медицинских учебниках того времени скелеты зачастую изображали в причудливых или даже в гротескных позах

ИЗОБРАЖЕНИЯ СКЕЛЕТОВ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ ПЛЯСКЕ МЕРТВЕЦОВ

Выполненная около 1495 года гравюра приведена здесь для сравнения с предыдущей иллюстрацией. Особенно вопиющие анатомические неточности касаются костей таза и крупных суставов нижних конечностей. Рисунок выдает анатомическое невежество, характерное для времен до Везалия

Первый успешный курс анатомических вскрытий был проведен в Соединенных Штатах доктором Шиппеном в Филадельфии. В предыдущем разделе мы уже упоминали доктора Шиппена в связи с его школой для повитух, его службой в качестве главного хирурга революционной армии и его участием в организации медицинского факультета Пенсильванского университета. Доктор Шиппен начал проводить курсы анатомических вскрытий в частном порядке еще в 1762 году, но спустя три года перенес занятия в университет. Филадельфия была тогда метрополией колонии; в 1790 году ее население составляло 42 250 человек. В Нью-Йорке жило всего 33 113 человек, а население всех колоний было меньше четырех миллионов. В то время Филадельфия была культурным центром страны. Однако когда вскрытия были широко внедрены в медицинскую практику, начались серьезные волнения, потому что люди не понимали истинной цели анатомических исследований. В здание, где работал доктор Шиппен, несколько раз вламывалась разъяренная толпа, и Шиппену приходилось прятаться, чтобы избежать увечий. Однажды толпа напала на него на улице. Кто-то выстрелил во врача из пистолета, и пуля пробила карету. Шиппен спасся, свернув в переулок и хлестнув лошадей. Шиппен неоднократно пытался смягчить эту враждебность, то и дело помещая в газетах объявления о том, что слухи об осквернении частных захоронений ложны, что для вскрытия используются тела самоубийц или казненных преступников, за исключением, наивно добавляет он, «тел, взятых с кладбища на Харт-Айленд».

АНАТОМИЧЕСКОЕ ВСКРЫТИЕ В ИЗОБРАЖЕНИИ ХОГАРТА

Эта гравюра была последней в серии «Стадии жестокости». Главный персонаж серии переходил от одного злодеяния к другому – последним стало отвратительное убийство. Преступник был осужден и повешен. В наказание за преступления тело его в конце концов было отдано хирургу Холлу для вскрытия, каковое и показано на рисунке. В XVIII веке, когда была создана эта гравюра, единственным легальным источником трупов для анатомических вскрытий были трупы казненных преступников. Преподобный Дж. Траслер, известный комментатор работ Хогарта, так описывает эту сцену: «Скелеты, находящиеся в правой и левой частях рисунка, принадлежат Джеймсу Филду (выдающемуся буяну) и Маклину (известному грабителю). Обе эти знаменитости окончили свои дни на виселице. Оба скелета указывают руками на герб врача, вырезанный в верхней части спинки кресла, – а именно на руку, щупающую пульс. Для особенностей врачебной практики было бы уместнее изобразить руку, протянутую за гинеей. Головы двух висельников повернуты так, словно они высмеивают председательствующего, «насмехаясь над его повадками и издеваясь над его напыщенностью». Само выражение лиц этой отвратительной банды подчеркивает важность уважаемой медицинской профессии»

Самое яростное выступление против вскрытий произошло в Нью-Йорке в апреле 1788 года. В тот день доктор Ричард Бэйль, работавший в лаборатории Госпитального общества, вдруг заметил, что в окно за ним наблюдает с улицы маленький мальчик. Медицинский юмор возобладал – доктор Бэйль поднял руку трупа и помахал ею мальчику, чтобы напугать его и прогнать прочь. Неизвестно, что рассказал насмерть перепуганный мальчик родителям, но вскоре у здания лаборатории собралась огромная толпа, которая ворвалась в лабораторию и сожгла коллекцию анатомических препаратов. Врачам пришлось спасаться в тюрьме. Однако толпа атаковала и тюрьму, и тогда пришлось вызывать милицию для того, чтобы положить конец волнениям. Последовало столкновение, в ходе которого были убиты семь человек из толпы, а несколько других получили тяжелые ранения. В следующем году Законодательное собрание Нью-Йорка разрешило вскрывать трупы преступников, казненных за воровство, поджог и убийство.

ПОДПИСЬ ВИЛЬЯМА БЕРКА, УБИЙЦЫ

Этой подписью Уильям Берк удостоверил признание, сделанное им после суда. Преступник сознался в шестнадцати убийствах, совершенных с целью продажи тел эдинбургскому врачу, доктору Ноксу, который содержал школу анатомических вскрытий. Берк был казнен 27 января 1829 года

УИЛЬЯМ БЕРК В НОЖНЫХ КАНДАЛАХ

Берк обогатил английский язык глаголом to burke – «давить, душить». Берк и Хэйр душили своих жертв так, чтобы не оставлять следов насильственной смерти, а потом продавали трупы для анатомирования, утверждая, что вырыли их из могил

Тот факт, что в прежние времена вскрытие считалось надругательством над телом, подтверждается первым «анатомическим законом» Массачусетса. Согласно этому закону коронер имел право распорядиться – в отношении убитого на дуэли человека – «похоронить его без гроба с колом, воткнутым в тело, либо отдать его хирургу или хирургам для последующего вскрытия и анатомирования». В 1831 году, меньше ста лет назад, в Массачусетсе был принят закон, разрешавший вскрывать трупы умерших, которых «приходилось хоронить за общественный счет». После этого подобные законы были приняты и в большинстве других штатов. Одним из факторов, повлиявших на принятие этого закона в Массачусетсе, стал знаменитый процесс по делу убийц Берка и Хэйра. Этот процесс, описанный ниже, проходил в 1828 году в Эдинбурге, Шотландия.

Гробокопатели были особенно активны в Шотландии – они и были главными поставщиками трупов для анатомических вскрытий. Этих людей называли «похитителями трупов». По шотландским законам такое похищение не могло считаться грабежом, поскольку покойники не обладали никакими правами собственности. Похитители никогда не забирали себе одежду мертвецов, ибо это могло рассматриваться судом как воровство. Уже в 1752 году произошло первое убийство, совершенное с целью продажи трупа врачам для вскрытия. Элен Торренс и Джейн Волдиг были деградировавшими няньками, каковых в XVIII веке было большинство. Студенты-медики наняли их с просьбой добыть тело для вскрытия. Нянькам долго не везло, но наконец им удалось заманить в свой дом женщину с ребенком. Пока одна нянька допьяна поила женщину, вторая увела ребенка в соседнюю комнату и задушила матрацем. В награду за тело няньки получили два шиллинга шесть пенсов, а в наказание за преступление – повешены.

В 1827 году Уильям Хэйр и Уильям Берк, сговорившись, предприняли ряд убийств с целью продажи тел для анатомирования. Хэйр с женой и Берк с любовницей Элен Мак-Дугал жили все вместе в одном доме в Эдинбурге, где Хэйр держал ночлежку для бродяг. Один из постояльцев, старик по имени Дональд, умер, задолжав Хэйру четыре фунта стерлингов. Приходские власти прислали гроб, в который положили тело умершего. Ночью Хэйр и Берк вскрыли гроб, спрятали тело умершего в кровати, а гроб заполнили дубленой кожей. Тело злоумышленники продали доктору Ноксу, который вел курсы анатомических вскрытий, и получили за труп семь фунтов десять шиллингов. Такая фантастическая прибыль навела их на мысль не ждать милостей от природы, а самим убивать подходящих людей. До поимки преступники успели убить шестнадцать человек, трупы которых были проданы доктору Ноксу. Методы, какими они пользовались, можно проиллюстрировать случаем с Абигайль Симпсон, пьянчужкой, жившей на окраине Эдинбурга. С помощью сожительницы Берка Мак-Дугал женщину заманили в ночлежку Хэйра, где напоили до бесчувствия и уложили в кровать. Берк лег на нее, чтобы не дать пошевелиться, а Хэйр задушил, зажав несчастной рот и нос. Позже такой метод удушения в Англии стали называть burking. Такой способ позволял убить жертву, не оставив на ней следов, которые могли бы возбудить подозрения в насильственной смерти. Тело Абигайль было продано за десять фунтов.

Берк и Хэйр ограничивали круг своих жертв людьми, чья смерть не привлекала внимания, и подозрения впервые возникли, когда они убили Мэри Патерсон, девицу, известную своим непристойным поведением, а потом Джеймса Уилсона. Это был добродушный имбецил, известный по прозвищу «дурачок Джейми», которого каждый день видели бродившим по улицам Эдинбурга. Джейми зарабатывал на скудное пропитание выполнением мелких поручений. Исчезновение его вызвало зловещие слухи и толки. После же исчезновения женщины по фамилии Догерти полиция начала поиски, завершившиеся арестом Берка, Хэйра и Мак-Дугал. На суде Хэйр стал свидетелем обвинения, Мак-Дугал была оправдана за отсутствием улик, а Берк – приговорен к повешению. Его казнили в 1829 году в присутствии 20–30 тысяч жителей Эдинбурга. После казни толпа направилась к школе доктора Нокса, и только вмешательство полиции спасло ему жизнь. Доктор Нокс не принимал непосредственного участия в убийствах, но не мог не знать, что трупы добыты незаконным путем. От официальных обвинений он защитился, но был подвергнут остракизму со стороны граждан, из-за чего ему пришлось покинуть город. Эти ужасные события подтолкнули власти к принятию закона об обеспечении трупами медицинских факультетов.

ХЭЙР, ЕГО ЖЕНА И РЕБЕНОК В СУДЕ

Хэйр и его жена были сообщниками Берка в шотландской банде «убийц-анатомов». Оба были арестованы вместе с Берком и его любовницей Мак-Дугал, однако улики обвинения были косвенными. Берк и Мак-Дугал отвергли предложение стать свидетелями обвинения, но Хэйр согласился. На основании его показаний Берк был осужден. Хэйр получил свободу, несмотря на то что его вина была не меньше, чем вина Берка. Действительно, многие настаивали на том, чтобы и он был повешен, невзирая на иммунитет, полученный им в награду за сотрудничество со следствием. Приведенные здесь рисунки сделаны во время судебного процесса. Мать носила ребенка в зал суда, несмотря на то что он в это время страдал коклюшем

В настоящее время мы не видим открытой оппозиции вскрытиям, но иногда тот или иной невежественный фанатик устраивает сенсацию, утверждая, что вскрытия производятся на живых людях. На самом деле перед любым вскрытием мертвые тела бальзамируют с не меньшей тщательностью, чем в Древнем Египте. Отношение к проблеме таких фанатиков можно проиллюстрировать словами некоего Доуи, написанными в 1901 году. Доуи был главой религиозной секты, расположенной в городке Сион в пригороде Чикаго. Этот человек объявил себя противником медицинского лечения и вообще врагом науки. Он, например, учил тому, что Земля – плоская. Вот что он пишет: «Я расскажу историю о прозекторской, где от первого же прикосновения ножа пробудилась находившаяся в трансе и считавшаяся умершей женщина. Увидев стоявших вокруг нее студентов-медиков, вооруженных мясницкими ножами, побледневших от ужаса, она мгновенно скончалась от ужаса и причиненных этими ножами ран… Самый грамотный врач или анатом скажут вам, что девятнадцать из двадцати вскрытий являются лишними и бесполезными. Но этими вскрытиями ублажают дьяволов, готовящих врачей и приучающих молодежь к атмосфере богохульства, так как именно на вскрытиях молодые люди слышат грязные и нечестивые замечания, коими присутствующие осыпают мертвые тела, совершая надругательство над таинствами живой плоти, издеваясь над падением, приведшим к смерти какую-нибудь бедную женщину, или над сифилисом, поразившим падшего юношу. Я говорю вам, что порча, проклятие и Сатана правят там бал, и редкий молодой человек способен пережить это, не повредившись на всю жизнь рассудком».

АНАТОМ

Гравюра Домье

Обвинения Доуи в том, что врачи вскрывают и препарируют живых людей, не являются первыми обвинениями такого рода, выдвинутыми против анатомов. Такие же обвинения в свое время были выдвинуты против Леонардо да Винчи и Микеланджело; именно по этой причине папа Лев X в 1519 году отказал Леонардо в допуске в римский госпиталь, где да Винчи хотел изучать анатомию.

Глава 7

Величайший хирург

На заложенном Везалием фундаменте было построено современное полное знание анатомии, каковое является первым и главным условием развития хирургии. События, о которых рассказано в предыдущей главе, происходили несколько позже того, как было обеспечено второе непременное условие развития хирургии. Паре открыл метод остановки кровотечения. Теперь нам предстоит вернуться в тот век, когда жили и работали Везалий и Паре.

Везалий и Паре не только были современниками; они встречались лично у постели раненого французского короля Генриха II. Король был ранен во время турнира графом де Монтгомери. Копье графа ударило по забралу королевского шлема, расщепилось и ранило короля в глаз. Щепки проникли в полость черепа. Паре и Везалий принялись экспериментировать на черепах шести казненных преступников, стараясь понять, куда могли попасть куски расколотого копья, но не преуспели в этом. Проболев одиннадцать дней, король умер. Выполнив аутопсию, Паре нашел абсцесс на поверхности головного мозга Генриха. Вот что писал по этому поводу сам Паре: «…в том месте был обнаружен источник гниения: оно, а не только рана глаза, стало причиной смерти моего государя». Рана короля была абсолютно случайной, но Монтгомери бежал. Позже, попав в плен, он предстал перед судом Екатерины Медичи, которая в отместку за гибель супруга приговорила графа к смерти.

В то время, когда Паре изучал хирургию в «Отель-Дье» и на полях сражений, для остановки кровотечения применяли прижигания. На кровоточащие поверхности лили кипящее масло, расплавленную смолу или прикладывали к ране раскаленное докрасна железо. Боль от такого лечения была страшно мучительной, а раны заживали медленно из-за повреждений, причиненных ожогами. Вместо этого Паре стал перевязывать концы поврежденных кровеносных сосудов нитками, как это продолжают делать современные хирурги. Во время осады Данвилье Паре ампутировал ногу одному офицеру и использовал лигатуры для остановки кровотечения. Об исходе этого случая Паре пишет: «Я перевязал его рану, и Господь помог ему. Он бодро вернулся домой на деревянной ноге и рассказывал всем, что дешево отделался, так как ему не прижигали рану для того, чтобы остановить кровотечение». Паре не был первооткрывателем в применении лигатур. Этим способом остановки кровотечения пользовались еще греческие врачи до наступления новой эры, но со временем от этого метода отказались. Медицина эпохи Возрождения многому училась у арабов, а арабы прижигали все раны. Если не считать непосредственной боли, то сама методика была весьма удачной, так как жар стерилизовал рану. После того как для остановки кровотечения стали, вслед за Паре, применять лигатуры, инфицирование ран стало встречаться намного чаще, чем при использовании прижиганий. В полной мере преимущества наложения лигатур были оценены только после того, как Листер продемонстрировал надежный способ предупреждения хирургической инфекции.

РОКОВОЙ ТУРНИР МЕЖДУ ГЕНРИХОМ II И МОНТГОМЕРИ

Габриеля де Монтгомери, графа Делоржа, капитана шотландской гвардии короля Франции, против его воли убедили выступить в турнире против короля. Копье Монтгомери ударило в забрало королевского шлема, раскололось, и щепка проткнула Генриху глаз. Лечил короля Амбруаз Паре, консультировал Андрей Везалий. Король умер. Монтгомери бежал, опасаясь мести Екатерины Медичи, но много лет спустя он, попав в плен, был по приказу Екатерины подвергнут пыткам и казнен.

Хирургия совершенствовалась под руководством Паре, но все же его хирургия была всего лишь хирургией ран. Паре не оперировал на органах брюшной полости, благодаря его влиянию на много лет была оставлена операция кесарева сечения. Во времена Паре была невозможно ампутация верхней конечности на уровне плеча и ампутация бедра на уровне тазобедренного сустава, так как инфицирование операционных ран в этих случаях практически всегда было смертельным. Описывая смерть короля Наварры Антуана де Бурбона, погибшего в битве под Руаном, Паре пишет: «За несколько дней до штурма король был ранен пулей в плечо. Я осмотрел короля и наложил на рану повязку вместе с его хирургом, мэтром Жильбером, одним из ведущих хирургов Монпелье, и с другими хирургами. Они не смогли найти пулю. Я тоже принялся тщательно ее искать и высказал предположение, что пуля попала в головку плечевой кости и проникла в полость кости, почему никто и не смог ее обнаружить. Господин принц де ла Рош-сюр-Йон, от всего сердца любивший короля Наварры, отвел меня в сторону и спросил, смертельна ли рана. Я сказал, что – да, все раны в крупные суставы, особенно ушибленные раны, являются смертельными, как о том пишут все выдающиеся авторитеты, занимавшиеся такими ранами…» Король умер на восемнадцатый день после получения раны. Пулю, как и предсказывал Паре, нашли не в грудной клетке, а «в полости кости, недалеко от ее верхнего конца». Сегодня очень немногие хирурги смогли бы поставить такой диагноз, не прибегая к рентгеновскому исследованию.

Своими успехам Паре был обязан не только своей блестящей хирургической технике, но, в еще большей степени, заботе и самоотверженности, каковые он проявлял по отношению к своим пациентам. Очень показателен в этом смысле случай лечения маркиза д’Арне, к которому Паре был послан королем Франции. Методы лечения Паре разительно отличаются от описанных в предыдущей главе методов, какими лечили герцога Нормандского Роберта в медицинской школе Салерно. В каждом случае это было самое лучшее лечение, какое можно было получить в Европе XII и XVI веков соответственно. Превзойти Паре не смог бы ни один хирург вплоть до конца XIX века.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ КНИГИ АНДРЕЯ ВЕЗАЛИЯ «О СТРОЕНИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ТЕЛА»

Опубликована в 1543 году. Эта иллюстрация является одной из самых известных в истории медицины. В отличие от всех своих предшественников, Везалий выполнял вскрытия собственноручно, а не сидел на почтительном расстоянии от трупа, тыча указкой в органы, которые выделял за врача ассистент-любитель (см. рис. на с. 163). Амфитеатр, толпа народа, читающий книгу студент – все это, вероятно, творческая вольность художника. В верхней части картины мы видим щит с тремя горностаями – герб Андрея Везалия. Иллюстрации к этой книге были выполнены ван Калкаром и являются лучшими анатомическими иллюстрациями, если не считать работ Леонардо да Винчи

Паре приехал из Парижа на ферму в Монсе, где находился его высокородный пациент, и нашел его «в тяжелой лихорадке, с запавшими глазами, помертвевшим желтым лицом и с сухим, потрескавшимся языком. Тело его совершенно высохло, голос был тихим, почти неслышным. Этот человек был при смерти. Осмотренное мною бедро было отечным, в нем обнаружились многочисленные абсцессы и язвы». Эта инфицированная рана возникла по причине пулевого ранения бедра, полученного за семь месяцев до приезда Амбруаза Паре. Кроме раны, на пояснице маркиза был обнаружен большой пролежень. От пяти хирургов, лечивших маркиза, Паре, закончив осмотр, узнал, что из-за сильных болей они не осмеливались ворочать больного и поэтому белье на постели не меняли уже два месяца. Затем Паре удалился, чтобы обдумать план лечения. Он пишет: «Осмотрев его, я вышел прогуляться в сад. Мысленно я обсуждал необходимые средства лечения. Меня позвали к обеду. Войдя на кухню, я увидел, как из большого котла вынимают половину барана, четверть теленка, три больших куска говядины, двух птиц и огромный кусок свиной грудинки. Все это было обильно приправлено травами. Тогда же я подумал, что в котле остался сочный и питательный бульон». После обеда Паре изложил пятерым хирургам свой план лечения маркиза. «Хирурги одобрили ход моих мыслей, – пишет Паре. – После консилиума мы отправились к больному, и я сделал на бедре три разреза, из которых выделилась добрая толика гнилостного гноя, а помимо того, я извлек из разрезов множество мелких костных фрагментов. Через два или три часа по моему распоряжению рядом поставили другую кровать и застелили ее чистыми простынями. После этого несколько сильных мужчин переложили туда маркиза, который был счастлив, что его избавили от грязной зловонной постели. Вскоре он сказал, что хочет спать, и проспал около четырех часов. Все в доме очень радовались такому повороту событий, в особенности же герцог д’Аско, брат маркиза».

ЦИРЮЛЬНИК ИЗВЛЕКАЕТ СТРЕЛУ ИЗ РАНЫ

Гравюра из учебника хирургии, изданного в 1517 году. Военные кампании в то время давали хирургам наилучшую возможность совершенствоваться в своем ремесле. Знатные люди брали на войну своих личных хирургов, а простым солдатам приходилось довольствоваться помощью товарищей или обозников, численность которых почти равнялась численности войска

На следующий день Паре очистил раны, поставил дренажи и наложил пластыри. Через короткое время состояние больного улучшилось настолько, что он отослал от себя троих хирургов. Паре начал массировать пациента и уложил его на мягкие подушки, чтобы защитить места пролежней. Он кормил пациента бульоном из большого котла, тушенными в вине сливами, белым мясом каплунов, крылышками куропаток. Говоря о диете маркиза, Паре пишет: «Соусы следует делать из апельсинов, щавеля, горького граната; больной должен в изобилии есть такие добрые травы, как щавель, латук, портулак, цикорий, календула и тому подобные. На ночь надлежит пить ячменный отвар с соком щавеля и кувшинок – каждого по две унции – с опием (не меньше пяти гран). Мало того, он должен нюхать цветки гербаны и водяных лилий, сбрызнутых уксусом и розовой водой, а одежду следует пропитать небольшим количеством камфары, чтобы она длительно воздействовала на его обоняние. Помимо того, следует устроить искусственный дождь, для чего надо с большой высоты лить воду в большой котел, чтобы больной слышал шум падающей воды – это погрузит его в целительный сон…»

Через месяц такого лечения маркиз был уже в состоянии самостоятельно сидеть в кресле. Паре распорядился, чтобы «слух маркиза отныне увеселяли комедианты и музыканты игрой на виолах и скрипках». Выздоравливающего маркиза перенесли к воротам замка, чтобы он мог видеть проходивших мимо людей. «Окрестные крестьяне, прознав о том, что могут лицезреть своего господина, стали приходить к замку, петь по праздникам, танцевать и играть в шары, радуясь исцелению маркиза. При этом крестьяне много смеялись и много пили. Маркиз распорядился каждый раз выставлять им бочку пива, и они охотно пили за его здоровье». Паре провел у постели больного два месяца, а перед его отъездом был устроен торжественный банкет, на котором присутствовала вся знать окрестных городков. В заключение Паре пишет: «Я испросил разрешения уехать, и таковое было дано мне с превеликим сожалением (по словам самого маркиза) вместе с ценными дарами, а управитель замка с двумя пажами проводил меня до моего парижского дома».

Леча маркиза, Паре выполнил всего лишь одну небольшую операцию. Остальное лечение заключалось в ежедневных перевязках и тщательном общем уходе за маркизом. Все эти манипуляции, кроме самого оперативного вмешательства, в наши дни выполняют квалифицированные медицинские сестры. Но во времена Паре медицинских сестер не существовало вовсе. В сочинениях Паре участие женщин в уходе за ранеными упоминается всего один раз. Это упоминание относится к осаде Меца войсками герцога Эмануэля Филиберта. Паре лечил раненых солдат в осажденной крепости и призвал женщин для стирки бинтов, запасы которых очень скоро истощились. Вот что пишет по этому поводу сам Паре: «У меня из памяти не выходят грязные рваные бинты, коими были перевязаны их раны. Их можно было лишь снова и снова стирать и высушивать над огнем, отчего они становились жесткими, как пергамент. Можете себе представить, как хорошо затягивались раны под такими повязками. Стирка белья была поручена четырем большим толстым проституткам, которые отбивали белье палками, оправдываясь тем, что у них было мало воды и еще меньше мыла».

Подготовка женщин «в искусстве помогать больным жить», что является задачей медицинской сестры, началась только в XIX веке. До этого в госпиталях были сестры, но они не имели специальной подготовки. В католических лечебных учреждениях медсестринские обязанности выполняли монахини, но в других госпиталях качества привлекаемых для работы женщин оставляли желать много лучшего. В 1857 году в газете «Лондон тайме» было написано: «Этих женщин поучают члены самых разнообразных комитетов, им читают бесконечные проповеди священники, на них злобно косятся казначеи и управляющие, на них ворчат дамы, их ругают хирурги, их безжалостно эксплуатируют ассистенты, на них выплескивают свое недовольство больные, их оскорбляют, если они некрасивы, разговаривают с ним свысока, если они средних лет, и искушают и соблазняют, если они красивы. Они такие, какой становится любая женщина в подобных условиях». В результате в госпиталях работали самые некрасивые, самые неряшливые женщины сомнительной репутации и сомнительного поведения.

АМПУТАЦИЯ В XVI ВЕКЕ

Гравюра, приведенная в учебнике хирургии, изданном в 1517 году. Считается, что это первое в истории изображение данной операции. В те времена ампутации производили очень часто, и это продолжалось до конца XIX века, когда Листер ввел в клиническую и хирургическую практику принципы антисептики. После новшеств Листера появилась возможность лечить инфицированные раны и тем самым избегать ампутаций. Показанный на рисунке больной терпит боль от операции без всякой анестезии, как при всех операциях до середины XIX века

АМПУТАЦИЯ В ИЗОБРАЖЕНИИ РОУЛЕНДСОНА

За исключением карикатурного гротеска, ампутация, показанная на рисунке, сделанном в 1793 году, ничем не отличается от операции, показанной на предыдущей иллюстрации. В целом ампутации оставались точно такими же и до середины XIX века

Паре сначала прооперировал маркиза, а потом в течение двух месяцев ухаживал за ним. Врач помог больному обходительным обращением, физическим уходом, успокаивающим питьем, чистым постельным бельем, массажем, свежим воздухом и милосердным отношением. Но очень немногие знатные люди в Европе могли заполучить на роль такой квалифицированной сиделки самого Паре. Большинство пациентов того времени обращались к кому угодно, выбирали помощников, каких могли найти, после того как хирург заканчивал операцию и уходил. Сегодня квалифицированные больничные сестры оказывают рядовым пациентам помощь, недоступную в XVI веке даже для французского короля.

Достойной и уважаемой сестринскую профессию сделала Флоренс Найтингейл. Под ее влиянием неумелые нетрезвые женщины, работавшие в госпиталях на подхвате, были заменены хорошо воспитанными и хорошо подготовленными специалистами с высоким корпоративным духом – настоящими медицинскими сестрами. Идея о подготовке медицинских сестер для ухода за больными была впервые высказана Теодором Фильднером, пастором из одного маленького немецкого городка. В 1833 году он превратил садовый домик пастората в приют для освободившихся из тюрьмы женщин-заключенных. С помощью своей жены он учил этих женщин ухаживать за больными. Три года спустя Фильднер основал в приюте школу медицинских сестер-диаконис. Флоренс Найтингейл, английская леди, жившая на континенте, посетила эту школу и прошла в ней курс обучения. Когда в 1854 году разразилась Крымская война, Найтингейл, вместе с сорока другими медицинскими сестрами, отправилась работать в армейский госпиталь в Скутари. Найтингейл не знала, какую роль играют бактерии в возникновении и распространении инфекций, но она твердо знала, что чистота, свежий воздух, чистая вода и солнечный свет крайне необходимы для полноценного ухода за больными. Ее попытки обеспечить этими условиями раненых в Скутари натолкнулись на противодействие бюрократических армейских порядков и установлений; английские военные чиновники отнеслись к начинанию Найтингейл с полным равнодушием. Но это безразличие не смогло заглушить хор восторженных отзывов офицеров и солдат, видевших, как работает госпиталь, или испытавших на себе его преимущества. В трудных военных условиях Флоренс Найтингейл заложила основы современного сестринского дела. По ее возвращении в Англию в 1860 году по подписке был собран «фонд Найтингейл» в сумме пятидесяти тысяч фунтов стерлингов на организацию при больнице Святого Фомы школы по подготовке «медицинских сестер нового типа». Обученные в этой школе сестры оказались востребованными в госпиталях, и вскоре в Англии появились и другие школы медсестер. В течение всего нескольких лет неряшливые санитарки были заменены грамотными порядочными женщинами, «помогавшими больным выжить». Оливер Уэнделл Холмс следующими словами подытожил важность новых медицинских сестер: «Признаюсь, мне кажется, что мои шансы на выздоровление были бы гораздо меньше у Гиппократа с миссис Гамп в роли медсестры, чем у Ганемана, при условии, что ухаживали бы за мной Флоренс Найтингейл или добрая Ребекка Тэйлор». И это при том, что Холмс был очень невысокого мнения о Ганемане – основателе гомеопатии.

Подготовка и обучение медицинских сестер стали первым шагом к величайшему достижению современных госпиталей и больниц – к идеальной чистоте. Необходимость чистоты была продемонстрирована Листером через несколько лет после того, как Флоренс Найтингейл внедрила чистоту в военном госпитале Скутари.

Джозеф Листер родился в Эссексе, в Эптоне, весной 1827 года. Его отец был преуспевающим виноторговцем в Лондоне, квакером, посвящавшим часы досуга изучению оптики. Отец прославился своими усовершенствованиями микроскопа. Его сын Джозеф в 1852 году окончил медицинский факультет Лондонского университета, а затем в Эдинбурге изучал хирургию под руководством Симни. В 1860 году он занял должность профессора хирургии в университете Глазго. Шесть лет спустя Листер опубликовал статью «Об антисептическом принципе в хирургической практике».

Листер обеспечил выполнение последнего необходимого условия существования современной хирургии – он нашел средство предупреждения инфекций. Именно Листер возвел хирургию в ранг науки, и сегодня каждая хирургическая операция – это памятник Листеру. Всего за полвека, прошедшие с того времени, когда он ввел в хирургическую практику антисептику, число спасенных ею жизней исчисляется миллионами. Вначале, как и всякое новшество, антисептика была встречена враждебно, столкнувшись с сильной оппозицией. Хирурги долго не могли понять суть идей антисептики и думали, что Листер просто хочет ввести перевязочный материал нового типа. Но Листер не опускал рук, и постепенно ведущие хирурги приняли его идеи об антисептике. Труды Листера были по достоинству оценены еще при его жизни; когда в 1896 году Листер ушел в отставку, слава его была мировой. Он стал первым врачом, удостоенным титула пэра Англии. Тело его покоится в Вестминстерском аббатстве, а надпись на надгробной плите гласит, что под ней лежит величайший хирург, какого знал мир.

Перед Листером встала такая же проблема, с какой столкнулся в свое время Земмельвейс, пытавшийся справиться с родильной горячкой. Начав работать в госпиталях, Листер был поражен высокой смертностью среди больных, перенесших хирургические вмешательства. В те времена ни один хирург не мог быть уверенным в результатах своей работы; не имело значения ни качество выполнения операции, ни состояние больного в момент ее окончания. Больной хорошо себя чувствовал один-два дня, а потом, даже в самых благоприятных случаях, из раны начинал сочиться гной. Выделение гноя считалось признаком выздоровления; эти выделения даже называли «доброкачественным гноем». Это убеждение сохранялось в течение веков, как наследие Галена и арабских врачей. В их времена появление гноя и впрямь могло считаться благоприятным симптомом, так как многие больные, перенесшие операции, просто не доживали до образования гноя. Больные умирали от заражения крови, заболевания, сходного с родильной горячкой, которую Земмельвейс пытался предотвратить в отделениях Венского госпиталя. Появится ли у больного гной, или у него начнется заражение крови, зависело от типа инфекции. Все раны в то время были инфицированными; но одни микроорганизмы – стафилококки – приводят к образованию гноя, а другие – более вирулентные стрептококки – не образуют гной, но приводят к заражению крови. Иногда стрептококки, распространяясь за пределы операционной раны, поражали кожу, и начиналась болезнь, называемая рожей. Рожа распространялась от больного к больному, пока не охватывала весь госпиталь. Многие больные умирали. Смерть от инфекции могла случиться как при небольшой ране, причиненной малой операцией, так и при большой ране – например, после ампутации. До внедрения антисептики ампутации рук и ног выполняли часто, так как практически все открытые переломы были показанием к ампутации. Согласно статистике, составленной самим Листером за период между 1864 и 1866 годами, умерло сорок пять процентов больных, перенесших ампутации. В 1866 году открытый перелом был почти так же опасен, как бубонная чума.

В современных госпиталях все раны, которые не были инфицированы до операции, заживают «первичным натяжением». В конце операции края такой раны наглухо ушивают, и ткани быстро срастаются. Инфицированные раны заживают «вторичным натяжением». Рану оставляют открытой, заживление и рост тканей начинаются с ее дна, и ткань постепенно заполняет рану с образованием рубца. Заживление вторичным натяжением требует больше времени, чем заживление первичным натяжением, но до введения в хирургическую практику антисептики и асептики оставление раны открытой было предпочтительнее, так как кожные покровы быстро срастаются, и в глубине раны мог скопиться гной, что требовало выполнения второй операции для того, чтобы этот гной дренировать.

Профилактика инфекции по методу Земмельвейса требовала трудоемкого удаления инфекционного начала. Метод Листера представлял собой практическое приложение работ Пастера по ферментации вина. Пастер, труды которого будут подробнее рассмотрены ниже, к тому времени показал, что брожение происходит вследствие присутствия и роста мельчайших организмов и что гниение представляет собой одну из разновидностей брожения. Пастер обнаружил, что если эти микроорганизмы удалить из жидкости, где они присутствуют, то никакого брожения не происходит. Если же микроорганизмы уже присутствуют в жидкости, то их активность можно подавить нагреванием. Листер заметил, что если рана заживает без образования гноя, то в ней отсутствует гниение. Таким образом, он пришел к мысли о том, что гной образуется под действием инфекции. Листер увидел возможность практического применения результатов Пастера и решил доказать, что, останавливая рост микроорганизмов в ране, можно предотвратить раневую инфекцию. Листер хорошо понимал, что нагревание до высоких температур невозможно в живых тканях, и решил найти средство для химической антисептики. После экспериментов с рядом веществ Листер остановил свой выбор на карболовой кислоте. Она привлекла его внимание, потому что ее применяли в качестве дезодоранта для обработки сточных вод в городе Карлайле.

Первый опыт антисептики Листер провел с открытыми переломами. При открытом переломе концы сломанной кости, разрывая ткани и кожу, выступают из раны наружу. Следовательно, открытые переломы практически всегда являются инфицированными. Открытые переломы и сегодня считаются более опасными, чем закрытые, так как при первых отломки костей не нарушают целостность кожи и поэтому ткани вокруг перелома не инфицируются. Во времена Листера открытый перелом практически всегда был показанием к ампутации конечности, ибо инфицирование костных отломков и окружающих тканей почти неизбежно заканчивалось смертью. Листер заметил, что закрытые переломы не сопровождаются образованием гноя, который практически всегда образуется при открытых переломах. Переломы обоих типов образуют раны, но в одном случае рана открыта воздействию воздуха, а в другом – нет. Листер понял, что в работах Пастера содержится объяснение образования гноя в открытых ранах, ибо Пастер обнаружил, что бактерии, вызывающие брожение вина, поступают из воздуха. Листер решил попробовать дезинфицировать открытый перелом, оправдывая попытку тем, что при неудаче исход не будет хуже, чем обычно. Первая попытка выполнить антисептику была сделана в марте 1865 года, и результат оказался неудачным. Как позже писал Листер: «Опыт оказался неудачным из-за неправильного применения метода…» В августе того же года Листер повторил попытку. На этот раз он обработал края раны чистой карболовой кислотой, а перевязку сделал бинтами, пропитанными ее слабым раствором. На этот раз опыт оказался успешным – рана зажила без инфицирования.

В статье, посвященной результатам двухлетних опытов с методом антисептики, Листер писал: «Есть еще один пункт, о котором я просто не могу не упомянуть, а именно влияние внедренного метода на общее состояние здоровья больных госпиталя. До внедрения метода две большие палаты, в которых находились больные с открытыми травмами и послеоперационными ранами, отличались самой большой заболеваемостью среди всех хирургических отделений Королевского госпиталя Глазго. Вероятно, вследствие неудачного расположения этих палат они просто плохо проветривались. Я всегда испытывал стыд, составляя отчеты, так как в этих палатах была высока частота госпитальных гангрен или пиемии (заражения крови). Интересно, хотя и очень печально, что когда все или почти все койки были заняты больными с открытыми ранами и язвами, эти прискорбные осложнения случались с удручающей неизбежностью. Я дошел до того, что радовался поступлению больных с закрытыми переломами, несмотря на то что сами по себе они не представляли большого интереса ни для меня, ни для студентов. Зато эти больные уменьшали долю больных с открытыми ранами. Однако с тех пор, как мы стали в полной мере применять антисептику, а раны и абсцессы перестали наполнять воздух палат своими гнилостными испарениями, картина разительно переменилась, хотя все остальные условия остались прежними. За последние девять месяцев не было ни одного случая пиемии, госпитальной гангрены или рожистого воспаления».

Как явствует из приведенного отрывка, Листер считал, что инфекция заносится в раны из воздуха. Это допущение следует считать вполне естественным ввиду господствовавших тогда идей о «миазмах» и вредном воздействии ночного воздуха. Кроме того, такие выводы можно было сделать из работ Пастера. Листер вначале не понял, что истинным источником инфекции являются руки хирургов и инструменты. В попытках очистить воздух от заразы Листер не останавливался ни перед чем. Дошло до того, что раствор карболовой кислоты начали распылять в воздухе операционных, несмотря на ее неприятный запах и вредное воздействие на здоровье. По этой причине многие хирурги возражали против методов Листера; они ошибочно полагали, что он ввел в практику новое лекарство – карболовую кислоту, – не понимая фундаментальных механизмов его действия. Листер же продолжал совершенствовать свой метод. Он в конечном итоге отказался от распыления карболовой кислоты в воздухе и от герметичных повязок, препятствовавших доступу воздуха в рану. Антисептика медленно, но верно превращалась в асептику.

Асептические методы современной хирургии представляют собой сочетание антисептики и асептики. Все хирургические инструменты, перевязочный материал и хирургическое белье обрабатывают антисептиками. Стерильности добиваются также нагреванием. Хирурги обрабатывают руки химическими антисептиками, ими же обрабатывают кожу больного в области операционного поля. В результате операцию выполняют в асептических условиях – инфекция не попадает в рану со стерилизованных инструментов и повязок. Находящиеся в воздухе бактерии не являются причиной инфицирования ран, если не попадают в них с капельками слюны. Для профилактики попадания инфицированной слюны в рану хирурги надевают в операционной марлевые маски, закрывающие рот и нос.

Листер научил хирургов мыть руки и инструменты не только после операции, но и до нее. Когда хирурги научились это делать, медицина смогла окончательно побороть раневую инфекцию и стала возможна современная хирургия. Она перестала быть примитивным способом обработки ран. Отныне хирурги получили возможность оперировать в полостях тела, а не только на его поверхности. Стали доступны вмешательства на органах грудной клетки, живота, операции на головном мозге и суставах. До эпохи Листера аппендицит встречался так же часто, как и в наши дни, но тогда больных не оперировали и они часто умирали. Операция кесарева сечения была известна и до Листера, но для женщин она была смертельно опасна. Даже Паре, при всей его блестящей хирургической технике, не осмеливался открывать живот. Сегодня кесарево сечение – рядовая операция, спасшая жизнь великому множеству женщин.

Триумф современной хирургии можно оценить, прочитав отрывок из учебника хирургии, опубликованного в 1876 году, то есть менее пятидесяти лет назад. В то время операции на брюшной полости были еще большой редкостью. Приведенный отрывок посвящен последствиям вмешательства по поводу трубной (внематочной) беременности. Иногда случается так, что плод начинает развиваться не в матке, а в маточной трубе. Вырастая, плод разрывает стенку трубы. В результате развивается массивное кровотечение, и жизнь женщины можно спасти только немедленным хирургическим вмешательством. Вот что писали по этому поводу в 1876 году: «Самое тяжелое осложнение, каковое может иметь место при внематочной беременности, – это разрыв плодного пузыря. Он проявляется грозными симптомами и очень скоро заканчивается смертью. Согласно всеобщему мнению, это осложнение является безусловно смертельным; в любом случае мы не располагаем надежными методами борьбы с ним. Правда, в последнее время многие говорят и пишут о желательности хирургического вмешательства, но пока еще не нашлось смельчаков, которые отважились бы открыть живот в этой опасной ситуации. Ведущие авторитеты в этой области не рекомендуют оперативное вмешательство, и тот, кто все же осмелится подвергнуть женщину опасности лапаротомии, должен обладать мужеством Мак-Дауэлла и его последователей».

Эти слова из учебника 1876 года могли быть написаны и три, и десять веков назад, ибо за это время не произошло никакого прогресса в лечении этого грозного осложнения беременности. Авторы скорбят по поводу этих неизбежных смертей, но чувствуют себя абсолютно беспомощными перед лицом своего хирургического бессилия. Далее в книге говорится: «…очень немногие женщины выживают, но число их так мало, что, сталкиваясь с нарушенной внематочной беременностью, врач обязан смотреть на несчастную пациентку как на обреченную на смерть, если нет какой-либо возможности удержать ее на краю разверстой могилы. В истории травм и болезней нет ничего подобного этому страданию. Хотя оно и является безусловно смертельным, врачебная наука и искусство нашли способы избавить больную от мучений на пути к смерти… Это несчастье может произойти с любой женщиной, находящейся в расцвете бытия, и все авторитеты единодушно говорят о невозможности излечения даже в наше время, когда науки и искусства достигли небывалых высот, даже теперь нет ни лекарственного, ни хирургического средства, каковое можно было бы с успехом применить при внематочной беременности. С середины XI века, когда Абулькасис впервые описал внематочную беременность, врачи наблюдают, как жизнь покидает бледную жертву вместе с кровью, бурным потоком изливающейся в брюшную полость, но не делают даже попытки помочь несчастной женщине».

Этот пассаж был написан в 1876 году; только семь лет спустя доктор Лоусон Тэйт из английского города Бирмингема выполнил первую операцию по поводу трубной беременности. В течение нескольких следующих лет было сделано еще сорок операций. Умерла только одна женщина; тридцать девять были спасены. До этого все они были обречены на смерть. Сегодня трубная беременность уже не считается страшной болезнью, какой она считалась в 1876 году; впрочем, сегодня никто не видит ничего страшного в любой большой хирургической операции.

Часть четвертая

БОРЬБА С ЧУМОЙ И ДРУГИМИ ЭПИДЕМИЯМИ

Глава 8

«Черная смерть»

Историк Гиббон, живший в конце XVIII века, утверждал: «Если бы меня попросили назвать тот период в мировой истории, в течение которого человечество было счастливым и процветающим, я бы без колебания назвал время, прошедшее от смерти Домициана до восшествия Коммода». Это время с 96 до 180 года н. э. Давайте присмотримся к некоторым аспектам тогдашней жизни и решим, согласились бы мы сегодня с Гиббоном. В 68 году в Риме разразилась эпидемия бубонной чумы. Через одиннадцать лет эпидемия повторилась. Болезнь с новой яростью обрушилась на Рим в 125 и 164 годах. Последняя эпидемия продолжалась без перерыва шестнадцать лет. Период наибольшего счастья и процветания начался с чумы, которая во время своего пика косила в Риме по десять тысяч человек в день. Тацит пишет: «Дома были забиты мертвецами, а улицы похоронными процессиями». Этот период завершился шестнадцатью годами такой свирепой чумы, что она грозила уничтожить всю римскую армию. Современник писал: «В то время по всей Италии свирепствовала чума, но с наибольшей силой она поразила Рим. По настоянию врачей император уехал в Лaуренциум».

В тот же период Италию поразила и малярия. Народ может оправиться от смерти и морального опустошения, причиненного чумой, но малярия не дает ему времени на передышку. Вспышки чумы перемежаются, и в перерывах между ними общество имеет возможность восстановиться; малярия же длится долго. Ее жертвы умирают не сразу, но эта болезнь понемногу высасывает из общества жизненные силы. Малярия преобладает в сельских районах. Заразившиеся малярией крестьяне перестают обрабатывать землю. Сельское население бежит в города, увеличивая скученность в и без того перенаселенных трущобах. Империю грабили и опустошали варварские племена, вышедшие из лесов Германии. Малярия и чума были таким же жестокими завоевателями, как все эти готы и вандалы.

В это счастливое время всеобщего процветания, в этот золотой век, нередко встречалась и проказа. Дифтерия находила свою дань среди молодых людей. Туберкулез убивал целые семьи. Сибирская язва не щадила ни людей, ни животных. Постоянными бичами были брюшной тиф и дизентерия. О стоматологии не было и помина; зубоврачебная практика ограничивалась удалением зубов, и методы его были грубыми и варварскими. Хирурги не оперировали аппендицит; если червеобразный отросток воспалялся, то это воспаление всегда приводило к смерти. Раковые опухоли не удаляли. Та хирургия, что существовала, отличалась невероятной грубостью. Для избавления от хирургической боли не существовало никакой анестезии. В обычае было выбрасывать детей, а приютов для сирот просто не существовало.

С нашей современной точки зрения высказывание Гиббона кажется таким же парадоксальным, как и утверждение Геродота о Египте, который, по его мнению, был очень здоровой страной, где жило великое множество врачей. Тем не менее Гиббон, который писал в 1776–1780 годах, то есть во время американской революции, был, по сути, прав. Всего за сто лет до этого Англия наконец выбралась из трех веков почти непрерывных эпидемий чумы; за пятьдесят лет до Гиббона этой болезнью был опустошен Марсель. Вовсю свирепствовали дифтерия, брюшной и сыпной тиф, чахотка. Росла заболеваемость рахитом. К этому скорбному списку можно добавить сифилис, холеру и оспу. Дженнер еще не доказал эффективность вакцинации. Аппендицит не оперировали, раковые опухоли удаляли при их поверхностном расположении. Об асептике и антисептике впервые услышали почти через столетие после Гиббона. Если хирурги конца XVIII века и превосходили римских врачей искусством «камнесечения» и ампутации конечностей, то это преимущество уничтожалось высокой вероятностью госпитальной инфекции. Анестезии не существовало. В стране свирепствовала родильная горячка, а Земмельвейс, который показал способ борьбы с ней, еще не родился. Профилактика эклампсии во времена Гиббона была ничуть не лучше, чем в эпоху заката Римской империи. Детоубийство было запрещено законом и строго наказывалось, но для массы женщин, производивших на свет незаконнорожденных детей в ту безнравственную эпоху, смерть часто была предпочтительнее, нежели пребывание в благотворительных учреждениях того времени.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ ЧУМНОГО ПАМФЛЕТА ТОМАСА ДЕККЕРА, НАПИСАННОГО В 1625 ГОДУ «ДЛЯ БЕГЛЕЦОВ»

Случаи чумы встречались в Лондоне постоянно вплоть до конца XVII века, но иногда, в так называемые чумные годы, болезнь принимала форму жестокой эпидемии. 1625 год был одним из таких чумных годов. В своем памфлете Деккер описывает положение в Лондоне во время эпидемии. На иллюстрации титульного листа показан гнев Бога, нисходящего с неба в виде молнии. В центре рисунка – смерть, изображенная в виде скелета. Слева видны лежащие в поле мертвые мужчины и женщины, над которыми видна надпись «Мы умираем». Справа видна группа людей, стремящихся убежать от чумы, а в ответ на их слова «Мы убегаем» смерть говорит: «Я иду за вами». Жители пригородов отчетливо понимают истинность этого ответа смерти и стремятся не пустить зараженных беглецов к себе. Справа показано, как вооруженные люди сдерживают беглецов со словами: «Ни шагу дальше»

Гиббон не видел того прогресса цивилизации, который позволил бы в будущем справиться с эпидемиями. Он смотрел на свое время и оглядывался на прошлое. С высот современной ему цивилизации он смотрел на болото Средневековья, за которым ему виделась сияющая вершина Рима в его золотой век. Гиббон был слишком далек от эпохи Средних веков, чтобы проникнуть взором сквозь висевший над ним густой туман невежества и болезней. За этим серым туманом дни Рима – со всеми его чумными эпидемиями – выглядели образцом чистоты и света высокой цивилизации. Оглядываясь же на Средние века, он видел ползущих по улицам прокаженных, умирающих от «английской потницы», видел людей, изуродованных «плясовым помешательством». Он видел времена, когда итальянцы называли дифтерию garotillo (душителем), он знал, что некоторые годы отмечались в хрониках как дифтерийные. Он видел людей, сгоравших от сухого красного жара чахотки, людей, сжигаемых «священным огнем» и искавших спасения у гробницы святого Антония, прикладываясь иссохшими конечностями к монастырским стенам. Когда Гиббон писал, он мог и имел право сказать, что римская эпоха, выбранная им в прошедших веках, воистину «была тем периодом в истории, когда род человеческий был счастливым и процветающим».

Теперь, когда эпидемии инфекционных заболеваний находятся под жестким контролем, нам трудно даже вообразить, как выглядели в прошлом их яростные вспышки. Мы способны представить себе лишь их бледное подобие. Единственное, чем мы можем питать наш опыт в этом отношении, – это эпидемии, обрушивающиеся на нас каждое поколение. Чума наших дней – грипп. С определенными промежутками эпидемии этой болезни зарождаются на Дальнем Востоке, откуда медленно и неотвратимо движутся по миру, приводя к пандемиям. Грипп поражает 400 человек из тысячи, но из заболевших умирают лишь двое. Это пустяк по сравнению со смертностью от бубонной чумы, которая поражала до ста процентов населения и убивала от 20 до 80 человек из 100 заболевших. Грипп – это относительно мягкая инфекция, приходящая и заканчивающаяся в течение шести недель. Но это означает, что из 150 миллионов человек заболевают 60 миллионов, и 240 тысяч из них погибают. Среди умерших много беременных женщин, ибо для них эта «чума», так же как и другие инфекции, часто оказывается смертельной. Пандемии гриппа в 1836, 1847, 1889 и 1918 годах дают слабое представление о том, как страдали наши предки от более грозных эпидемий чумы и других инфекций.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ ОТЧЕТА О СМЕРТНОСТИ В ГОРОДЕ ЛОНДОНЕ ЗА 1665 ГОД

То был год великой чумы. Городские жители с тревогой следили за колебаниями смертности от чумы, надеясь каждый раз увидеть резкое ее падение, которое – как они знали по опыту – говорит об окончании эпидемии. Когда намечалось падение смертности, в город возвращались беглецы – как правило, знать и богатые купцы. Смертность снова возрастала, ибо болезнь набрасывалась на новоприбывших. Чума 1665 года началась в июне, пик пришелся на сентябрь, снижение заболеваемости и смертности началось в октябре. Вторичный подъем смертности отметили в ноябре, а отдельные случаи болезни были зарегистрированы даже в марте следующего года

Начиная с самых ранних письменных источников по истории человечества они доносят до нас сведения об эпидемических болезнях, поражавших цивилизации. Эти эпидемии, доходившие до степени настоящего мора, уменьшали численность населения так же сильно, как войны и голод. Эпидемии шли рука об руку с высокой детской смертностью, характерной для прошлых эпох. В мирные времена, если не было эпидемий, население росло благодаря высокой рождаемости, но эпидемии иногда косили людей так, что болезнь начинала угрожать самому существованию целых народов. Периоды роста населения не могли компенсировать потери от повторяющихся эпидемий. В течение столетий население не росло, так как любое увеличение его численности предрасполагало к началу новой эпидемии. Только теперь наконец мы научились обуздывать эпидемии инфекционных заболеваний; следовательно, только теперь мы можем оценить всю глубину социального и культурного отставания, вызванного частыми смертоносными эпидемиями. Народы не имели возможности расти и развиваться; с большим трудом они могли лишь сохранять свою численность перед лицом грозных болезней. Средняя продолжительность жизни была коротка. Триста лет назад средняя ожидаемая продолжительность жизни составляла всего двадцать лет. Короткая продолжительность жизни предрасполагает к быстрой смене населения, а это губительно для развития цивилизации. В жизни каждого человека много лет приходится на младенчество, детство и юность. В эти возрастные периоды человек зависим от старших и только по прошествии времени обретает способность сам производить блага и ценности. Колебания в средней продолжительности жизни не влияют на длительность этого первого периода зависимости, но сильно влияют на продолжительность продуктивного периода жизни. Так, зависимость от взрослых в течение пятнадцати лет, при средней продолжительности жизни в двадцать лет, оставляет человеку только пять лет активной жизни. При средней продолжительности жизни в шестьдесят лет, характерной ныне для большинства цивилизованных стран, человеку, после окончания такого же периода зависимости, остается еще сорок пять лет активной созидательной жизни. Таким образом, трехкратное увеличение продолжительности жизни приводит к девятикратному увеличению продолжительности активной, продуктивной жизни. Это увеличение продолжительности активной самостоятельной жизни является неоценимым вкладом в социальное и экономическое развитие цивилизации.

Блага от успешной борьбы с эпидемиями имеют большее значение для женщин, чем для мужчин. Бремя поддержания численности населения, тающего от войн, высокой детской смертности и эпидемий, ложится на плечи женщин. Число рождений, необходимое для компенсации потерь, варьирует в точном соответствии со средней продолжительностью жизни. Для поддержания равновесия женщина триста лет назад была вынуждена рожать в три раза больше детей, чем в настоящее время, при стабильном уровне численности населения. Когда-то большие семьи были необходимым условием выживания рода человеческого. Многие действующие по сей день законы и религиозные предписания выражают эту отжившую потребность. В частности, верность этого положения подтверждается осознанным стремлением самих семей ограничить число детей.

Уменьшение числа детей, рожденных одной женщиной, ведет к уменьшению смертности от родов. Это уменьшение, однако, не улавливается статистикой числа матерей, умерших на тысячу рожденных детей, хотя именно ее используют для оценки смертности от родов. Такая статистика не показывает истинную материнскую смертность. Эта смертность зависит от числа рожающих детей женщин, и окончательная ее оценка зависит от числа детей, рожденных одной женщиной. Если на тысячу рожденных детей умирают пять женщин, то материнская смертность может составлять пять, десять или пятнадцать случаев смерти на тысячу женщин в зависимости от того, рожает женщина одного, двух или трех детей. Таким образом, для матерей число рожденных детей является таким же важным фактором опасности деторождения, как и число смертей на тысячу рожденных детей. Эпидемии, помимо того что они сами по себе уменьшают среднюю продолжительность жизни, косвенно повышают также и опасность деторождения, так как заставляют женщин рожать больше детей. Следовательно, борьба с эпидемиями является важным фактором снижения смертности от родов.

Когда-то болезни считались Божьим наказанием человека за его грехи. Даже сегодня в законодательных актах некоторые виды катастроф и бедствий определяются как «деяния Бога». Это определение относится обычно к таким бедствиям, как ураганы или извержения вулканов. Точно так же моровые поветрия и губительные эпидемии рассматривались как излияния гнева мстительного божества. Эпидемии считались, как уже было сказано, воздаянием за грех, и церковь учила, что эпидемии следовало принимать со смирением. Иов приписывал свои бедствия стрелам Всевышнего. Боккаччо, описывая чуму 1348 года во Флоренции, выразил преобладавшую в то время веру в причину такого мора. Боккаччо пишет: «Такова была жестокость Неба, а возможно, и людей, что в городе погибло до ста тысяч душ». Мартин Лютер говорил: «Мор, лихорадка и другие тяжкие болезни суть не что иное, как козни дьявола». В 1495 году император Максимилиан обнародовал эдикт, в котором утверждал, что «новая французская болезнь», сифилис, была Божьим наказанием за грехи. Два века спустя в Новой Англии Коттон Матер увидел в той же болезни наказание, «которое справедливый суд Божий приберег для нашей эпохи». В предыдущей главе уже было сказано, что шотландское духовенство считало оспу «наказанием от Бога».

При вере в божественное происхождение эпидемий средствами профилактики, естественно, служили молитвы, заклинания, колдовство и принесение в жертву животных и даже людей – для того, чтобы умилостивить разгневанное божество. По мере развития цивилизации вера в божественное происхождение эпидемий постепенно уступает место убеждению в том, что эпидемии возникают благодаря космическим катаклизмам. Даже в Новое время такие события, как лунные и солнечные затмения, кометы, землетрясения и мощные приливы, рассматривались как предвестники грядущих эпидемий. Только сравнительно недавно мы поняли, что не болотные испарения и не ночной воздух являются причинами болезней. Так как космические катаклизмы неподвластны человеку, единственное спасение от эпидемий люди снова искали в религии. Если религиозное рвение не помогало, то люди, естественно, пытались просто бежать прочь от заразы. Эти попытки, несмотря на свою массовость, были плохо организованы. Люди бежали и прятались от чумы, как бегут и прячутся от бури. Люди избегали больных, так как они были осязаемым свидетельством того, что в этом месте пролился губительный дождь болезни, или того, что из этого места дует удушающий ветер заразной болезни.

ЗАБОЛЕВАЕМОСТЬ И СМЕРТНОСТЬ В ЧУМНОЙ ГОД

Отчет о смертности за неделю с 15 по 22 августа 1665 года. За эту неделю был крещен 171 новорожденный младенец, а умерло 5568 человек, из них 4237 от чумы. Причины смерти определяли в каждом случае пожилые женщины, которые по поручению приходских властей осматривали каждый труп. Можно себе представить, какой произвольной была такая «диагностика». В большинстве случаев это были не более чем догадки. Во времена чумы единственная надежная статистика причин смерти касалась несчастных случаев и казней. В данном отчете, однако, нет данных о казнях, так как судьи и палачи во время эпидемии остались без работы, ибо все заключенные – и те, кто ждал суда, и те, кто был приговорен к смерти, – умерли от чумы

Вера в сверхъестественное происхождение болезней с неизбежностью ограничивала профилактику сферой религии. Медицина не была профилактической, ее уделом оставалось лишь искусство врачевания. Медицина играла вспомогательную роль, выступая помощницей богословия. Медицина пыталась облегчить страдания тех, кого священники и монахи не смогли уберечь от заразы. Часто одни и те же люди совмещали религиозные и медицинские функции. Это соединение медицины и богословия существовало с древнейших времен. Это сочетание – в той или иной форме – было характерно и для египетских жрецов, и для шаманов североамериканских индейцев. Мистер Уорд, викарий Стратфорд-он-Эйвона, писал в XV веке: «… во времена Ричарда II врачи и священники не разделялись, ибо Тайдмен, епископ Ландафа и Вустера, был одновременно врачом Ричарда II». Томас Тэчер, первый священник Старой Южной церкви Бостона, написал первый медицинский трактат, опубликованный в Соединенных Штатах. Фанатичный Коттон Матер не был врачом, но тем не менее занимался, помимо богословия, лечебной практикой в Массачусетсе. Будучи в первую очередь священником, он, естественно, видел причины болезней в наказании за грехи. Матер пишет: «Болезнь на деле есть бич Божий за грехи человеческие». В своих заметках по поводу лечения детей он так подбадривает убитую горем мать больного ребенка: «Подумай, какое прискорбное воздействие греха! Это увечное дитя не достигло еще возраста познания и не могло содеять грехопадения, подобного Адамову. Но, несмотря на это, грехопадение Адама навлекло вину и на ребенка. Яд древнего змия, отравивший Адама, когда тот поддался искушению, поразил весь род человеческий и посеял семя болезни, от коей страдает дитя. Господи, кто мы и кто наши дети, как не колено змиево?» Рецепт, которым Матер сопровождает этот панегирик, заключается в приеме настойки из мокриц и сороконожек. Матер пишет: «Бедная мокрица! Возьми их полфунта и залей их живыми пинтой или двумя вина». Доза этого «лекарства» – две унции два раза в день.

«ИЗОБРАЖЕНИЕ СТРАШНОЙ КОМЕТЫ»

Иллюстрация из «Хирургии» Амбру аза Паре. Кометы, особенно окруженные облаком из мечей, кинжалов, гробов и человеческих голов, считались непременным предзнаменованием чумы. Пипс в своем «Дневнике» упоминает появление кометы в декабре 1664 года. Эту комету король Карл II и королева наблюдали из окна Уайтхолла. Об этой комете было «множество толков». Комета снова появилась в феврале, а затем в марте. После этих предвестников, в июне 1665 года, в Лондоне разразилась чума

Всего два поколения назад дети носили на шеях мешочки, наполненные асафетидой. Эти мешочки были своего рода компромиссом между суеверием и медициной; мешочек носили как амулет, но заполняли лекарством. В соответствии с господствовавшей традицией лекарства выбирались самые неприятные и дурно пахнущие – они должны были отпугнуть болезнь или, по крайней мере, тех, кто эту болезнь разносил.

Медицина не могла развиваться до тех пор, пока она была подчинена религии. Медицина наиболее эффективна в профилактике, но почти неэффективна в лечении эпидемических заболеваний. Даже сегодня самое искусное лечение больных не сможет справиться с эпидемией, если она разразится в каком-нибудь современном американском городе. Борьба с эпидемиями инфекционных болезней стала возможной только после того, как медицина избавилась от своего подчиненного положения и заменила религию как средство профилактики. Молитвы во здравие больного уступили место пилюлям и эликсирам, а эти – в свою очередь – карантину и другим методам профилактики. Разительный контраст между лечением и профилактикой особенно отчетливо виден при сравнении двух отраслей врачебной науки – хирургии и терапии. Хирурги лечат реально существующую болезнь и часто ее излечивает; хирургия исправляет повреждение, но только после травмы. Хирургия борется с врагом, с болезнью. Эта борьба начинается только после того, как противник уже нанес удар, уже атаковал. Блага хирургии распространяются только на отдельных индивидов. Терапия, напротив, мало что может сделать для устранения урона, нанесенного болезнью. За исключением очень немногих заболеваний, терапевтическая медицина не умеет излечивать. Она может лишь поддерживать силы больного и облегчать его страдания, а в лучшем случае может поддержать жизнь больного до тех пор, пока организм не исцелится сам, справившись с болезнью. Наибольшее благо терапии – профилактика болезни; это благо касается как отдельного индивида, так и всего общества.

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ ПЕРЕД ВСПЫШКОЙ ЭПИДЕМИИ ЧУМЫ

Природные катаклизмы всякого рода в прежние времена считались предзнаменованиями чумы. Перед чумой Юстиниана в 543 году был страшный неурожай, а в Антиохии случилось землетрясение, унесшее жизни 25 тысяч человек

Современная урбанистическая цивилизация основана на профилактической медицине. В наши дни в развитых цивилизованных странах не свирепствуют массовые эпидемии, но тот факт, что их нет, не означает, что исчезли сами инфекционные болезни. Для того чтобы в стране не было эпидемий, необходима постоянная бдительность и выполнение трудоемких профилактических мер. Если бдительность ослабнет, а санитарные службы перестанут работать, то моровое поветрие может поразить любую цивилизованную страну с такой же силой, с какой оно поражало средневековую Европу. Скорость, с какой стала бы распространяться эпидемия, ее размах, деморализация населения – все это намного превзошло бы своим масштабом бедствия, происходившие в Средние века. Железные дороги и другие средства быстрого сообщения привели бы к стремительному распространению инфекции. Городская скученность еще более усугубила бы этот процесс. Жизнь городского населения всецело зависит от систем торговли и транспорта; торговля и средства доставки жизненно важны для снабжения людей продовольствием и водой. Эти системы в условиях эпидемии просто перестанут работать. Голод, нехватка воды, пожары и темнота принесут не меньше смертей, чем сама болезнь. Успешная борьба с эпидемиями и их предупреждение – несомненное благо, принесенное человечеству развитием и практическим приложением науки.

ПОГРЕБЕНИЕ ЖЕРТВ ЧУМЫ

В 1665 и 1666 годах были напечатаны афиши, иллюстрировавшие события чумного года в Лондоне. На приведенной здесь картине изображен вырытый в поле ров, в котором хоронили жертв чумы. Трупы – некоторые в гробах, но большинство в грубой ткани или обнаженные – привозили к местам захоронения на телегах

Прогресс медицины позволил добыть знания, которые можно было использовать для предупреждения заболеваний. Но одна медицина не может приложить эти знания к практике; для этого необходима цивилизация. Но прежде чем цивилизация становится способной к приложению добытых медициной знаний, она должна освободиться от веры в сверхъестественное происхождение болезней. Массовые эпидемии происходили тогда, когда богословие пользовалось высочайшим авторитетом. В те времена человеческая жизнь ценилась невысоко. Главный признак прогресса цивилизации – умение добыть знания и приложить их к практической жизни. Если знание применяют для прогресса цивилизации, то сам прогресс начинает умножать знание. Не случайно Гиппократ, придавший медицине форму, сохранившуюся на протяжении двадцати веков, жил в одно время с Периклом, Сократом, Платоном и Фидием. Гален, оказавший на медицину громадное влияние, отчасти сохранившееся до наших дней, был современником и другом императора Марка Аврелия. Везалий и Паре – основоположник анатомии и реформатор хирургии – жили в одно время с Мартином Лютером. Гарвей, описавший систему кровообращения, жил в золотой век Шекспира и королевы Елизаветы. Учителем и пациентом Гарвея был Бэкон. Пастер, Листер, Симпсон и Земмельвейс внесли свой вклад в медицину в эпоху внедрения паровых двигателей, пароходов, паровозов, телеграфа, телефона, электричества и автомобилей.

Знание – основа развития цивилизации, но сама цивилизация может существовать только при условии приложения знаний к практике. Греки и римляне оставили в наследство настоящий кладезь знаний, но средневековая Европа ими не воспользовалась, не сумев их применить. Знание свойств электричества позволяет освещать дома, но сам этот факт не поможет осветить ни один дом, если его обитатели довольствуются масляными светильниками и свечами. Продемонстрированное Земмельвейсом знание о причинах и механизмах передачи родильной горячки само по себе представляло исключительно академический интерес, но, приложенное к практике, оно позволило спасти тысячи жизней.

Мера приложения знания к практике является главным признаком любой стадии цивилизации. Так, в разных странах степень использования знаний на практике может сильно отличаться. В случае родильной горячки степень использования знаний проявляется уменьшением опасности деторождения и снижением материнской летальности. С другой стороны, широкое распространение таких эпидемических инфекционных заболеваний, как оспа, свидетельствует о том, что имеющиеся в наличии знания не применяются на практике. Значит, высокая заболеваемость оспой говорит о культурной отсталости данной цивилизации. Пятая часть всех случаев оспы в мире регистрируется в США. По этому показателю они уступают только Индии.

МАССОВЫЕ ПОГРЕБЕНИЯ НА ЦЕРКОВНОМ КЛАДБИЩЕ

Плакат чумного года. Во время чумы умерших хоронили в братских могилах, и, когда волна эпидемии спадала, выяснялось, что грунт на церковном кладбище поднимался на один-два фута

Эпидемии удается держать под контролем только в той мере, в какой прогресс цивилизации допускает использование знаний, добытых медицинской наукой. Возникновение массовых эпидемий говорит о том, что в обществе – пусть и в латентном состоянии – сохраняется вера в сверхъестественное происхождение болезней. Вне сферы защиты, которую цивилизация может обеспечить перед лицом массовых эпидемий, эти древние враги человечества тихо дремлют, ожидая своего часа. Когда-то эпидемии возникали и распространялись совершенно беспрепятственно. Поколение за поколением платило им страшную дань человеческими жизнями и страданиями, несмотря на молитвы, заклинания, заступничество мощей и все тщетные попытки теологов умилостивить разгневанного Бога. Настоящим испытанием для способности цивилизации обуздывать эпидемии становятся войны. Во время войн цивилизация приходит в упадок, профилактика ослабевает и инфекция сразу поднимает голову. На памяти ныне живущих людей профилактика сделала огромный шаг вперед. В прежние времена брюшной тиф часто принимал форму массовой эпидемии, мора, настоящего бедствия. Эпидемии брюшного тифа известны со времен Гиппократа. Чаще всего он свирепствовал в расположениях войск воюющих армий. Ежегодно в течение Гражданской войны в Соединенных Штатах из каждых 100 тысяч умерших и погибших тысяча человек умирали от брюшного тифа, и в этих показателях не видели ничего чрезвычайного. Во время войны с Испанией (1898) эпидемия брюшного тифа рассматривалась как позор, хотя на 100 тысяч смертей приходилось лишь 100 случаев смерти от брюшного тифа. Во время мировой войны от тифа умирали 5 человек из 100 тысяч. Такое снижение смертности от брюшного тифа стало возможно благодаря профилактической медицине, а не теологии. Очистка питьевой воды сменила произнесение заклинаний. Очистка выгребных ям и вывоз экскрементов стали привычными ритуалами. Профилактические прививки заняли место ношения талисманов и реликвий. Еще в XVI веке Паре заподозрил, что разносчиками инфекции могут быть мухи. В XX веке было обнаружено, что уничтожение мух более эффективно предотвращает заболевание брюшным тифом, чем молитвы благочестивых.

Эпидемия проказы стала первой, которую удалось подавить в Европе. Эту болезнь можно было легко взять под контроль даже грубыми средневековыми методами. Недопущение контакта с больными практиковалось еще древними евреями и упоминается в Библии. Проказа отличается низкой заразительностью (контагиозностью); для того чтобы ею заразиться, необходим длительный тесный контакт с больным. Изоляция больных постепенно приводит к исчезновению эпидемии. Когда средневековые европейцы принялись искоренять проказу, они делали это с характерной для той эпохи жестокостью. В 1313 году король Филипп Красивый распорядился сжечь во Франции всех прокаженных. Выполнить эту радикальную меру оказалось невозможно, и вместо этого убежищем для прокаженных стали монастыри Святого Лазаря. Эти учреждения были названы лазаретами. В эти лазареты толпами загоняли «бедных овец Христовых», как называли тогда прокаженных. За ними ухаживали священники, сами болевшие проказой (лепрой). В одной только Европе было 19 тысяч таких лазаретов. По сути, прокаженные были живыми мертвецами. Когда их отрывали от семей и друзей, чтобы заточить в лазарет (лепрозорий), их отпевали как умерших. Для государства они считались мертвецами, как и для жен и детей, считавших их погребенными заживо. Выползая из своих жалких убежищ, прокаженные должны были носить определенную одежду, а в руках держать колокольчик или трещотку, чтобы предупреждать здоровых людей о своем приближении. На лицах они носили маски, чтобы скрыть уродство, вызванное болезнью. Покупая что-либо на рынке, они должны были палкой указывать на нужную им вещь и палкой же подтягивать ее к себе. Разговаривать со здоровыми людьми прокаженные имели право только шепотом. Унижения, которым подвергались больные проказой, были необходимой мерой для искоренения болезни в западной цивилизации. Расчетливая жестокость в отношении больных обернулась благом для страны, так как к концу XVI века проказа в Европе практически исчезла. Людовик XIV закрыл последние лазареты во Франции в 1656 году. Лазареты были проданы, а на вырученные деньги построили госпитали.

ПРОКАЖЕННЫЙ (С КАРТИНЫ РЕМБРАНДТА)

Но все эпидемические болезни бледнели перед страшным бедствием, каким была бубонная чума. Чума существует и сегодня, хотя теперь она ограничена узким ареалом на Дальнем Востоке. Оттуда она время от времени совершает вылазки, поражая те страны, которые не готовы к отпору. В таких случаях число жертв достигает нескольких тысяч человек. В прежние времена не было средств держать чуму под контролем. Единственное, что мешало ее продвижению, – это низкая скорость, с какой совершались в те времена путешествия. Но если эпидемия начиналась, то она неизбежно охватывала весь цивилизованный мир, и тогда жертвы чумы исчислялись миллионами. Против чумы оказывались бессильными и гигиена древних евреев, и высокая культура греков и римлян. Говорят, что Гален позорно бежал из Рима, когда там началась чума. Гален в то время был призван в армию императоров Марка Аврелия и Луция Вера. В армии вспыхнула чума, убившая Вера. Армия повернула назад, не приняв сражения, и, отступив, доставила в Рим мертвого императора и саму болезнь.

В течение всего золотого века чума периодически опустошала Рим. Потом на какое-то время эпидемии прекратились, так как Рим пал под натиском варваров и люди перестали путешествовать. Империя возродилась в Константинополе, в восточной части, в которой времена процветания и дальних путешествий начались в царствование Юстиниана Законодателя. При нем начались бедствия, в которых суеверные люди видели признаки надвигавшейся чумы и предвестие Божьего гнева, кульминацией которого станет чума. Христианские суеверия были тогда сильны, ибо религия была еще молода и энергична. За несколько мгновений землетрясение стерло с лица земли город Антиохию, убив при этом 25 тысяч человек. В небе появилась комета. Солнце померкло на целый год. В Италии разразился голод, от которого умерло множество людей. После этой прелюдии в Нижнем Египте вспыхнула чума. В 542 году она медленно спустилась по течению Нила и вползла в Малую Азию. Сначала болезнь бушевала в прибрежных районах, где было много караванных путей, но постепенно чума пришла и во внутренние районы и вскоре достигла Константинополя. На пике эпидемии в городе ежедневно умирало от 5 до 10 тысяч человек.

Беспощадное шествие чумы распространилось на Грецию и Италию; чума пришла в Галлию, а оттуда перекинулась на Рейн. Этот путь чумы продолжался пятнадцать лет. Потом она медленно вернулась назад и снова, с прежней силой, поразила Константинополь. Болезнь осталась такой же смертоносной, как и раньше. Долгий путь не смягчил ее. Для того чтобы куда-то деть горы трупов, в Константинополе снимали крыши со стенных башен, забивали их мертвыми телами и снова настилали крышу. Гиббон пишет об этом менее «счастливом и процветающем времени»: «Со временем первоначальная злокачественность чумы уменьшилась и рассеялась; болезнь то отступала, то снова возвращалась, но прошло целых пятьдесят два года, прежде чем человечество полностью оправилось, восстановило свое здоровье, а воздух снова стал чистым и целебным». Из этого отрывка явствует, что во времена Гиббона концепцию божественного происхождения болезней сменила теория об их космических причинах. Думали, что болезни возникают от миазмов и гнилостного воздуха. Гиббон продолжает: «Нет никаких фактических данных, на основании которых можно было бы, пусть даже приблизительно, подсчитать число погибших от болезни со столь ужасающей смертностью. Я нахожу, что в течение трех месяцев в Константинополе ежедневно умирало четыре, а временами и десять тысяч человек. Многие города на Востоке запустели, а в некоторых районах Италии так и остался неубранным урожай пшеницы и винограда. Подданных Юстиниана поразило тройной бедствие – война, голод и эпидемия. Правление Юстиниана омрачилось уменьшением численности рода человеческого, которое так и не было восполнено в самых лучших странах земного шара».

ЛОНДОН ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ

Сцена с чумной афиши. На рисунке показана лондонская улица. Красными крестами помечены двери домов, обитатели которых больны чумой. На улице стоит вооруженная стража, не выпускающая никого на улицу. Слева видны фигуры двух женщин, одежда которых говорит о роде их занятий. В их обязанности ходит посещение домов и установление причин смерти. В середине изображен человек, убивавший всех встречных собак. Его помощник увозит тележку, набитую собачьими трупами. Считалось, что собаки переносят заразу, но в то же время никто не обращал внимания на крыс – истинных ее разносчиков. Перед каждым шестым домом горел костер, чтобы пламя очищало воздух

Словно насытившись урожаем смертей VI века, чума заснула на целых восемь столетий. Мохаммед бежал из Мекки в Медину; чума не тревожила халифат «Тысячи и одной ночи» Харуна ар-Рашида. Карл Великий без помех создал на Западе свою империю. Иерусалим пал к ногам воинов пророка, а потом начались Крестовые походы, продолжавшиеся два века. В XIII веке ученый Роджер Бэкон, богослов Фома Аквинский и поэт Данте Алигьери создали свои бессмертные труды. За все это время не случилось ни одной вспышки чумы. В XIV веке в Любеке городские власти учредили должность городского врача. Этот первый чиновник здравоохранения честно зарабатывал свои четыре доллара в год без вмешательства чумы. В 1330 году на Западе в военном деле был впервые использован порох. В 1336 году началась Столетняя война, а в 1345 году в Лондоне была открыта первая аптекарская лавка. В том же году в Африке и Азии разразилась чума. Два года спустя она пришла в Константинополь, откуда распространилась на Италию и Грецию, после чего медленно, но неумолимо проникла и в Европу. Именно во время этой великой эпидемии чуму окрестили «черной смертью», так как на коже больных в местах множественных мелких кровоизлияний появлялись темные пятна. Мор возвращался с каждым следующим поколением. Паника шла впереди болезни, а после нее происходила деморализация. Вспышки «черной смерти» на протяжении последующих трех столетий не уступали по своей силе эпидемии в Константинополе во времена Юстиниана. Но записи и хроники стали более точными и подробными, и они позволяют нам вблизи увидеть страшное лицо чумы.

Обычаи, связывавшие людей торговлей, законом и порядком, рушились при приближении чумы, предоставляя людям следовать своей ничем не прикрытой природе. Некоторые впадали в невероятную панику, другие погружались на дно самого мрачного отчаяния. Одни поднимались до неведомых доселе высот героизма и самопожертвования, другие предавались безудержному разгулу. Это дикое отчаянное веселье перед лицом смерти характерно для тех моментов, когда жизнь становится абсолютно непредсказуемой. Библия рассказывает нам, что жители Иерусалима, ожидая нападения Сеннахериба, предались бешеному разгулу. «И в те дни Господь Бог ангелов призвал к плачу и скорби, к воздержанию и власяницам; но видно было лишь одно веселье; забивали быков и овец, ели плоть их и пили вино: мы хотим насытиться и напиться, ибо завтра мы умрем». Новеллы из «Декамерона» Боккаччо рассказывают друг другу веселые молодые люди, затворившиеся в замке, чтобы избежать чумы, свирепствовавшей во Флоренции в 1348 году, но во введении мы читаем: «Такова была жестокость небес, а возможно, и людей, что между мартом и следующим июлем – как можно уверенно предполагать, в одном только городе погибла сотня тысяч душ, хотя до сего бедствия никто бы не мог даже предположить, что в нем так много жителей. Какие великолепные жилища, какие благородные дворцы опустели до последнего человека, какие семьи вымерли, какие богатства и владения оставлены, и никто не может сыскать наследников; сколько цветущих молодых людей обоего пола – каковых сами Гален, Гиппократ и Асклепий поутру признали бы здоровыми – после того, как отобедали со своими друзьями, были вместе с ними к вечеру пожраны смертью и отправились в мир иной». Другой автор того времени пишет: «Не было никаких исповедей; церкви и часовни были открыты, но не было в них ни священников, ни кающихся – все они ушли в дом смерти. И могильщика, и врача бросали в одну и ту же большую яму; завещателя и его наследников вместе с душеприказчиками привозили в одной телеге и сбрасывали вместе в одну общую могилу».

Во времена чумы умирающие получали утешение отпущением грехов, дарованным папой. В 1348 году папа Климент VI даровал отпущение грехов всем христианам, которые умрут по пути в Рим, где, невзирая на чуму, праздновали год отпущения грехов. Мало того что прощались все грехи. Души умерших возносились прямо на небеса, минуя Чистилище. На Пасху в Риме собралось более 1 200 000 человек. Некоторые из этих паломников принесли с собой чуму, и она быстро распространилась среди скученных пилигримов. По домам вернулись лишь десять процентов выживших. Правда, пожертвования, принесенные паломниками, составили громадную сумму. Сам папа не заразился чумой. Он находился в Авиньоне, который только что приобрел у неаполитанской королевы Жанны, и, когда чума достигла города, он заперся в отдельной комнате, где и находился до тех пор, пока не закончилась эпидемия. Этот совет папа получил от знаменитого врача Ги де Шолиака, который сам умер от чумы. Смертность в Авиньоне была настолько чудовищной, что папа освятил Рону и позволил бросать трупы в реку вместо погребения. Среди жертв авиньонской эпидемии оказалась и Лаура, возлюбленная Петрарки.

При приближении чумы людей захлестывала волна набожности и благочестия. Многие жертвовали имущество и состояние церкви. В свою очередь, церковь использовала страх перед эпидемией для укрепления религиозной нравственности. Так, например, когда чума приблизилась к городу Турне, церковный совет издал эдикт, согласно которому все христиане были обязаны изгнать наложниц, и, кроме того, запретил игру в кости. Все мастерские, изготовлявшие игральные кости, должны были начать делать четки.

СОЖЖЕНИЕ РАСПРОСТРАНИТЕЛЕЙ ЧУМЫ

Со старинной гравюры. Во время эпидемий чумы со всеми обвиненными в распространении болезни расправлялись без промедления. Абсурдность большинства обвинений не имела в глазах судей никакого значения. Одного лишь подозрения было достаточно для того, чтобы вызвать у напуганных людей неудержимую жажду мести

В XIV веке в одной только Европе погибло 25 миллионов человек – четверть ее населения. Чума отступила только тогда, когда не осталось восприимчивых к ней жертв. Во время эпидемий в средневековых городах творился неописуемый ужас. Мертвые и умирающие лежали на улицах, мешая проходу и проезду. Выпущенные из тюрем заключенные вывозили трупы на тележках к местам захоронения. Трупы сваливали в ямы, подвалы и даже в море. Прибой потом выбрасывал тела на берег, и на пляжах валялись груды мертвецов. Среди всего этого кошмара можно было наблюдать сцены подлинной самоотверженности, мужества, самопожертвования, напоминавшие о первых христианах, которые снискали восхищение римлян своим героизмом, проявленным во время чумы. Но были и сцены невероятной жестокости, когда люди, в отчаянии пытаясь найти выход паническому страху, принимались пытать и убивать евреев. В те времена евреи были исключены из общественной жизни, им не разрешалось заниматься никаким ремеслом, за исключением ростовщичества, их не принимали в цеха и гильдии. Евреи ссужали деньги под проценты, то есть занимались делом, которым было запрещено заниматься христианам. Взимание грабительских процентов вызывало возмущение, смешанное с расовыми предрассудками и религиозной ненавистью. Из-за этого евреи становились жертвами расправ при малейшем, самом абсурдном подозрении. Эту ненависть охотно подогревала знать, так как именно аристократы были главными должниками евреев. Евреев обвиняли в том, что они вызывают чуму, отравляя колодцы и источники. В некоторых городах евреев просто систематически убивали или преследованиями доводили до самоубийства. Так, например, в Майнце 12 тысяч евреев сами бросались в огонь костров, на которых их должны были сжечь.

СОЖЖЕНИЕ ЕВРЕЕВ

Со старинной гравюры. В Средние века евреи подвергались притеснениям как со стороны церковных, так и светских властей. Евреи были лишены доступа в ремесленные цеха и торговые гильдии, евреям запрещалось врачевать, хотя знать прибегала к их услугам, так как еврейские врачи обладали большими медицинскими знаниями. Многие евреи становились ростовщиками, так как христианам было запрещено ссужать деньги под процент. Когда случались эпидемии чумы, евреев обвиняли в отравлении колодцев и черной магии, из-за которых якобы и начиналась болезнь. Люди жгли евреев на кострах, мстя за мнимые преступления, а аристократы, часто бывшие должниками евреев, не делали ничего для прекращения этих убийств

Евреи были не единственными жертвами надуманных обвинений в распространении чумы. Любого человека, заподозренного в этом преступлении, арестовывали, пытали и предавали смерти. Один случай такого рода произошел во время чумы в Милане. Утром 1 июня 1630 года люди увидели городского чиновника, отвечавшего за здравоохранение, Гульельмо Пьяццу, идущего по улице. Пьяцца на ходу что-то записывал, макая перо в подвешенную к поясу чернильницу. Испачкавшись чернилами, он вытер пальцы о стену одного из домов. Какие-то невежественные женщины вообразили, что он мажет дом чумным ядом. Они донесли на чиновника в городской совет; Пьяццу арестовали и подвергли пыткам. Пытка была пережитком Средневековья и выполнялась в обязательном порядке как ритуал, предусмотренный законом. Многие деревенские судьи, которым было вменено в обязанность пытать обвиняемых, не умели читать, и для того, чтобы снабдить их необходимыми сведениями, в изданной в 1768 году Constitutio Criminalis Марии-Терезии были помещены семнадцать литографий, на которых были изображены различные варианты пыток. Предварительно жертву брили и делали ей клизму. Если обвиняемый выдерживал три пытки, то считалось, что Бог и правда на его стороне и он невиновен. Пьяцца выдержал две пытки, но сдался во время третьей. Для того чтобы избавиться от мучений, он признался, что действительно распространял чуму. Когда ему пригрозили следующей пыткой, если он не назовет сообщников, Пьяцца назвал имя цирюльника Моры. Последнего также подвергли пытке и вынудили признать свою вину. Цирюльник выдал также имя сообщника – дона Хуана де Падилью, сына коменданта крепости, которого Мора лечил от сифилиса. Эти жертвы ренессансного правосудия были приговорены к смерти – их рвали раскаленными щипцами, переломали кости, растянули на колесе, а через несколько часов непрерывных страданий сожгли на костре. Пепел «преступников» был брошен в реку, имущество конфисковано и продано. Дом, вымазанный чернилами, снесли, а на его месте воздвигли столб – напоминание о преступлении казненных за распространение чумы. Весь этот кошмар творился всего лишь триста лет назад.

ТИСКИ ДЛЯ БОЛЬШИХ ПАЛЬЦЕВ (ИЗ КОДЕКСА МАРИИ-ТЕРЕЗИИ)

Этот и три следующих рисунка взяты из изданного Марией-Терезией в Австрии в 1768 году кодекса законов. Для того чтобы судьи, многие из которых были неграмотны, могли правильно проводить пытки, их орудия и способы исполнения были представлены рисунками. При использовании тисков для больших пальцев кончики пальцев жертвы вставляли в пространство, обозначенное на рисунке литерой D. Винтами F и F зазор между планками регулировали так, чтобы выступы плотно прилегали к основаниям ногтей больших пальцев, после чего палач сжимал планки поворотом рычага К

Художники, ставшие свидетелями «черной смерти», передали нам весь ее ужас, свидетелями которого они были. Среди таких картин – «Чума в Марселе» Франсуа Жерара. На полотне показана трагедия семьи: на земле в муках корчится отец, мать сидит на сундуке, прижав к груди обессилевшего старшего ребенка, закутанного в одеяло, младшее дитя жмется к коленям матери, с ужасом взирая на мучения отца. В одной стороне картины видна гора трупов под навесом. Осужденные заключенные оттаскивают тела для погребения. На заднем плане видна фигура епископа Бельсенса, религиозного героя той чумы. Этот прелат кормил больных, утешал умирающих и искренне пытался религиозными средствами изгнать чуму. Картина «Чума в городе Марселе в 1720 году», написанная Ж.Ф. де Тори-младшим, показывает, как осужденные очищают эспланаду крепости Лa-Туретт от разлагающихся тел, сбрасывая их в открытые подвалы бастионов. На знаменитой картине барона Гро, находящейся ныне в Лувре и названной «Чумные в Яффе», показан Наполеон, касающийся рукой чумных язв – гнойных бубонов – своих заразившихся солдат. На картине роль Наполеона несколько приукрашена; наоборот, многие отрицают, что он прикасался к больным, и утверждают даже, что он приказал отравить заболевших солдат, чтобы они не распространяли заразу.

ПРИМЕНЕНИЕ ТИСКОВ ДЛЯ БОЛЬШИХ ПАЛЬЦЕВ

Терезианский кодекс. Показано, как палач закручивает прижимной винт. Жертва обозначена литерой А – абсолютно излишний формализм. Если применение тисков не давало результата и обвиняемый не сознавался, то переходили к пытке второй степени

ПЫТКА «АВСТРИЙСКОЙ» ЛЕСТНИЦЕЙ И СВЕЧОЙ

Терезианский кодекс. А, жертву юстиции XVIII века, растягивают на похожей на лестницу решетке. Помощник палача, G, растягивает тело жертвы с помощью лебедки, укрепленной внизу лестницы. Усовершенствование пытки заключалось в обжигании пламенем свечи участков тела, отмеченных литерой L. Эти участки отдельно проиллюстрированы на дополнительных рисунках

Чума, которая не покидала Лондон с 1349 года, с особой силой разразилась в 1665 году. История этой эпидемии рассказана в книге Даниэля Дефо «Дневник чумного года». Книга претендовала на документально точный рассказ, но на повествование большое влияние оказали сведения о марсельской чуме, вспыхнувшей на несколько лет позже лондонской. Меньшими погрешностями страдает рассказ о лондонской чуме, изложенный в «Дневнике Пипса». Пипс лично наблюдал чуму, будучи взрослым человеком, в то время как Дефо во время эпидемии было всего шесть лет. Верный своей натуре Пипс гораздо больше переживал по поводу Лондонского пожара 1666 года, уничтожившего его собственность, нежели по поводу чумы, которая могла лишить его жизни. Этот великий Лондонский пожар сделал для Англии то, что люди были не в состоянии сделать в течение нескольких столетий. Огонь уничтожил больных крыс – переносчиков заразы – и положил конец чуме в Британии.

То, что крысы и мыши имеют какое-то отношение к чуме, люди поняли очень давно, так как было замечено, что если грызуны начинают массово дохнуть, то вскоре приходит чума. Правда, причинную связь между этими двумя явлениями ни в древности, ни в Средние века не осознавали. Только в Новое время было установлено, что чума – это бактериальная инфекционная болезнь крыс, которой люди заражаются через блох. Блохи покидают подохших крыс и начинают паразитировать на людях, которым передают болезнь в результате укусов. Вооруженная таким знанием медицина смогла спланировать адекватные меры, способные защитить западные страны от чумы. Основная мера – уничтожение зараженных крыс.

СВЯЗЫВАНИЕ ЖЕРТВЫ ПЕРЕД ПЫТКОЙ НА ДЫБЕ

Терезианский кодекс. На рисунке показано, как надо готовить жертву А к вздергиванию на дыбу. Веревку, которой связывали за спиной руки жертвы, пропускали через укрепленный в потолке блок. Палач тянул свободный конец веревки до тех пор, пока жертва не повисала в воздухе. При этом плечи жертвы вывихивались из суставов. Если после этого жертва не признавалась в преступлении, то палач подтягивал веревку дальше, а потом резко ее отпускал. Толчок причинял жертве невыносимую боль. Если и это не помогало, то к ногам жертвы привязывали груз и повторяли предыдущий прием. Если пытаемый выдерживал все три варианта пытки, то его признавали невиновным и оставляли умирать от последствий пытки, но не казнили

Задолго до того, как было установлено, что переносчиками болезни являются крысы, люди принимали меры, препятствовавшие распространению чумы, – одной из таких мер был карантин, которому подвергали прибывавших в страну путешественников. Эта мера частично сдерживала распространение болезни, но все же была не вполне эффективной, так как никто не обращал внимания на крыс, перебегавших со стоявших на карантине судов на берег. Впервые карантин был введен в 1348 году в Венецианской республике – в отношении подозрительных в отношении чумы лиц и кораблей. Карантин продолжался сорок дней – этот срок был выбран по религиозным соображениям, ибо, согласно Библии, и Моисей и Христос пребывали в пустыне именно по сорок дней. Да и само слово «карантин» происходит от итальянского quaranta giorni (сорок дней). К XVIII веке карантин был официально введен в большинстве европейских стран. В «Исповеди» Жан-Жак Руссо рассказывает о карантине, введенном в Женевском порту в 1743 году. Возвращаясь из египетской экспедиции в 1798 году, Наполеон нарушил карантинное французское законодательство. В связи с этим аббат Сьейес, выступая в Национальном собрании, потребовал расстрелять Наполеона за это преступление.

ПЫТКИ И КАЗНЬ РАСПРОСТРАНИТЕЛЕЙ ЧУМЫ

Милан, 1630 год. Гравюра того времени. Художник изобразил на одном рисунке события, происходившие в разных местах и в разное время. Справа изображена цирюльня Моры, рядом с которой уже воздвигнут позорный столб. На переднем плане, в повозке, вместе с палачами и священниками, изображены жертвы – Мора и Пьяцца. В жаровне с горящими углями находятся щипцы, которыми из тела жертв будут вырывать куски плоти. У Моры отрублена правая рука. В центре, ближе к заднему плану, показано, как жертвам ломают конечности (D), а затем привязывают к колесу (Е), на котором им предстоит пробыть шесть часов. Слева (М, G и N) изображены костры, на которых сжигаются тела преступников, и там же, перед колоннами, виден ручей, куда бросают пепел сожженных жертв. Позорный столб был уничтожен бурей в 1788 году, а в 1803 году на этом месте построили новый дом

Карантин стал эффективным средством борьбы с чумой после того, как выяснилась роль крыс в распространении заразы. В результате западные страны – в большинстве своем – наконец избавились от чумы. В 1910–1911 годах в Маньчжурии чума унесла 60 тысяч жизней. Новая вспышка разразилась в 1918 году – погибли 20 тысяч человек. В Соединенных Штатах чумы не было с 1900 года, когда ее завезли в Сан-Франциско. Эпидемии даже самых опасных инфекций быстро забываются за время благополучия, и часто случается, что местные власти – по политическим или экономическим причинам – пытаются отрицать, что в регионе начинается эпидемия. Именно так случилось и в Сан-Франциско в 1900 году. Чиновники Федеральной службы здравоохранения, невзирая на протесты местных властей, настаивали на том, что в городе началась чума. Специально созданная комиссия подтвердила этот факт. Только в одном Сан-Франциско было – в ходе дератизации – уничтожено больше миллиона крыс, но из-за проволочек, вызванных разногласиями между местной и федеральной властями, чумой заразились суслики в окрестностях города. В результате пришлось уничтожить более 20 миллионов сусликов. Несмотря на то что очаг инфекции до сих пор сохраняется в популяции сусликов, принятые меры позволили обуздать эпидемию. В Сан-Франциско и окрестностях от чумы погибло менее 200 человек. Если бы меры не были приняты, то чума могла бы опустошить Соединенные Штаты, как она опустошила Европу в XIV веке.

ВРАЧ ВО ВРЕМЯ ЭПИДЕМИИ ЧУМЫ

Такие костюмы носили врачи во время марсельской чумы 1720 года. «Клюв» был наполнен пряностями, которые, как считалось, очищают зараженный воздух. Слева – немецкая карикатура на этот наряд

Попытки остановить распространение чумы чисто лечебными мероприятиями в наши дни оказались бы такими же тщетными, как и в Средние века. Врачи того времени носили во время эпидемий защитные кожаные костюмы, кожаные перчатки, маски со стеклянными очками, прикрывавшими глаза. Маска заканчивалась длинным «клювом», наполненным фумигантами. Пульс пациентов врачи щупали палочкой, чтобы не прикасаться к телу чумного больного. Причиной болезни считали миазмы или вредоносные испарения, которые проникали в тело сквозь поры. Поэтому врачи запрещали купания, так как от горячей воды поры расширяются, увеличивая тем самым опасность заболевания. Для очищения воздуха на улицах жгли костры, в которых сжигали ароматические вещества. С той же целью в воздухе распыляли ароматическую туалетную воду и опрыскивали ею одежду. Одеколон – это оставшийся с тех мрачных времен памятник чумной воды или эссенции. Врачи советовали здоровым «поспешно бежать прочь, приняв слабительное». (Интересно, как можно сочетать две такие исключающие друг друга рекомендации?) Наилучшим средством профилактики чумы в те времена считали три «волшебные пилюли: быстрее, дальше, позже». То есть бежать надо было как можно скорее, как можно дальше, а возвращаться как можно позже. Знать добросовестно пользовалась этим советом, оставляя пораженные чумой города на все время эпидемии. Во время лондонской эпидемии 1665 года Джордж Монк, герцог Олбермарльский, оставался единственным в городе представителем правительства Карла II.

СМЕРТЬ И ДИТЯ

Гравюра Ганса Гольбейна

Глава 9

Эпидемии и личная свобода

Эпидемии продолжают беспрепятственно вспыхивать в странах менее цивилизованных, чем наша, но эти вспышки не вызывают у нас тревоги за нашу собственную безопасность. Очень многие считают, что мы невосприимчивы к этим болезням или что в силу законов географического распределения эпидемии не могут распространиться на наш географический ареал. В действительности мы обладаем по отношению к опасным инфекциям не большим иммунитетом, чем обитатели средневековой Европы. На свете очень мало болезней, для которых существуют надежные географические барьеры. Эффективны в этом отношении только современные профилактические мероприятия. Азиатская холера – болезнь эндемичная для Индии, но в Америке в настоящее время не встречается. Тем не менее в 1832 году холера вырвалась из своего азиатского очага и поразила большую часть Европы и Северной Америки. Первый случай холеры был зарегистрирован в Квебеке, а оттуда по путям сообщения болезнь распространилась до Великих озер и быстро достигла пограничных постов в верхнем течении Миссисипи. В том же году холера дошла до Нью-Йорка, и за период до 1840 года в городе от нее умерло четыре с половиной тысячи человек. В 1883 году началась пандемия холеры. Болезнь снова пришла в Нью-Йорк, но в это время в городе действовала система профилактических мер, и умерли всего 9 человек. С тех пор в Нью-Йорке не было ни одного случая смерти от холеры, несмотря на то что в других частях света время от времени случались большие эпидемии. Медицинские осмотры и карантин иммигрантов являются действенным барьером на пути распространения этой болезни.

Желтая лихорадка помешала французам построить канал через Панамский перешеек. Смертность среди рабочих была так высока, что, как говорят, под каждым стыком Панамской железной дороги похоронено по одному французу. Желтая лихорадка была болезнью, делавшей Панаму «могилой белого человека» до тех пор, пока генерал Горгас не предпринял мер по обузданию желтой лихорадки. В нашей стране никто не волнуется по поводу возможности эпидемии желтой лихорадки. Тем не менее во время эпидемии 1793 года эта особо опасная инфекция убила десять процентов населения Филадельфии. Положение дел хорошо описано в документе того времени: «Ужас жителей Филадельфии превзошел все мыслимые границы. Страх и отвращение читались на всех без исключения лицах. Из тех, кто остался в городе, очень многие заперлись в своих домах, боясь выходить на улицу.

Тела самых уважаемых граждан, даже тех, кто умер не от лихорадки, вывозили на кладбища на платформах дилижансов, которыми управляли негры; никто из друзей и родственников не провожал умерших в последний путь, а на погребениях обходились без положенных церемоний. Люди поспешно сворачивали в сторону при виде приближавшегося катафалка. Многие перестали ходить по тротуарам и держались середины улицы, чтобы не оказаться вблизи домов, где люди умирали от желтой лихорадки. Люди, идя по улице, избегали подходить близко к знакомым и друзьям, обозначая приветствие на расстоянии холодным кивком. Старинный обычай обмениваться рукопожатиями канул в Лету – люди просто шарахались даже при виде протянутой руки. Любого человека с траурной повязкой на рукаве обходили стороной, как гремучую змею, а некоторые гордились своим искусством подходить к людям исключительно с наветренной стороны. В самом деле, сомнительно, что даже в Лондоне, во время пика чумы, царил такой ужас, как в Филадельфии во время эпидемии желтой лихорадки, которая свирепствовала в городе с 24 или 25 апреля до конца сентября. Учитывая такое плачевное положение дел, мы не станем удивляться жутким сценам, указывавшим на полный распад отношений даже к самым близким и дорогим людям. Кто, не испытывая ужаса, может видеть, как муж бросает больную жену, с которой прожил в любви и согласии больше двадцати лет, как жена оставляет мужа на смертном одре, как родители без сожалений оставляют единственного ребенка, как дети неблагодарно бегут от родителей, бросая их на произвол судьбы и не интересуясь ни их здоровьем, ни их пропитанием?..»

Жители Филадельфии в ужасе бежали от болезни, шарахались при встречах со знакомыми, боясь непосредственного заражения, но при этом не обращали ни малейшего внимания на комаров, которые и были настоящими переносчиками заразы. Наступление заморозков – в последних числах сентября – положило конец эпидемии, так как исчезли комары.

ДАРЫ ХОЛЕРЫ

Гравюра Домье. Холера была известна на Дальнем Востоке с незапамятных времен, но в Западном полушарии она впервые появилась только в XIX веке благодаря, вероятно, началу пароходного трансокеанского сообщения. В 1853 и 1854 годах азиатская холера убила во Франции 150 тысяч человек и около 4 тысяч человек в Нью-Йорке

Но лишь в 1881 году были заподозрены комары в распространении болезни, и только в 1900 году эта роль была доказана. После этого стала возможна профилактика желтой лихорадки. Болезнь удалось обуздать уничтожением комаров рода стегомия, переносчиков желтой лихорадки.

Лечение больных желтой лихорадкой в настоящее время является не намного более успешным, чем оно было в 1793 году, когда Бенджамин Раш, оставшись в Филадельфии, пытался лечить эту болезнь своими лекарствами.

ХОЛЕРНЫЙ ПИРОГ

Карикатура Крюйксханка. Карикатура отражает веру простых людей в то, что врачи сказочно обогащались во время эпидемий. Роулендсон в подобной карикатуре изобразил врача, подносящего благодарственные дары гриппу. В Средние века врачей нередко обвиняли в умышленном распространении болезней, так как они были единственными, кто обогащался на этом несчастье. Тем не менее следует отметить, что во времена эпидемий смертность среди врачей была исключительно высокой

Без знания механизмов распространения болезни наши города были бы такими же беззащитными против желтой лихорадки, какими они были прежде. Корабли до сих пор огибали бы Южную Америку вокруг мыса Горн, избегая более короткого пути через Панамский канал. Притом что, невзирая на гигантские жертвы, канал был все-таки построен, наличие желтой лихорадки на Панамском перешейке заставило власти Нью-Йорка и Сан-Франциско подвергать строжайшему карантину все суда, прошедшие через канал.

Контроль над эпидемиями чумы и других особо опасных инфекций стал для цивилизации не меньшим достижением, чем контроль над силой пара или электричества, на которой основана вся современная промышленность. Человек обратил эту силу себе на пользу, и точно так же он сумел извлечь пользу из огня святого Антония – болезни, поражавшей массовыми эпидемиями население средневековой Европы. Прежде это была страшная болезнь, оставлявшая после себя тысячи искалеченных инвалидов. Сегодня эрготизм можно предотвратить; мало того что прекратились эпидемии, из спорыньи был выделен алкалоид, которым можно стимулировать роды при вялых сокращениях матки.

С IX по XIV век и, в меньшей степени, вплоть до XIX века – особенно в восточных провинциях Франции – свирепствовала болезнь, последствия которой были еще более страшными, чем у проказы. Эту болезнь называли «святым огнем», «адским огнем» или «огнем святого Антония». Последнее название появилось в XI веке, после того как за этими больными стали ухаживать монахи Ордена святого Антония.

У средневековых католиков каждая болезнь имела своего святого покровителя, точно так же, как у римлян каждая болезнь имела своего бога. Считалось, что эти святые могли как насылать болезнь, так и излечивать ее. В повести сэра Вальтера Скотта нетерпеливый Блаунт обращается к сквайру Юстасу, слушающему длинную тираду настоятельницы:

Сожги тебя святой Антон! Ты будешь тут торчать
Весь день и шапку в руке мять,
Чтоб слушать бабий вздор?

Святой Валентин, в дополнение к своей заботе о влюбленных, ухаживал и за эпилептиками. Томас Неогорг пишет в «Папском королевстве» (1570):

А Валентин на всех, кто его силу презирает,
Падучую болезнь нашлет, но всякого, кто к нему с мольбой
                                                                                  взывает,
От немочи такой он исцеляет.

Обычно связь святого с болезнью определялась обстоятельствами его мученической смерти. Святая Агаттина была перед казнью подвергнута жесточайшим пыткам – ей отрезали груди. Поэтому святая Агаттина заботилась о женщинах с заболеваниями молочных желез и считалась покровительницей кормилиц. Святой Аполлонии сломали челюсть и выбили зубы. Ей молились о прекращении зубной боли. На картинах эту святую представляли с зубами или щипцами в руках. Иногда болезни называли по имени святого покровителя: например, пляска святого Вита или огонь святого Антония. Иногда использование имени святого выходило за рамки медицины. Например, кареты определенного типа назывались фиакрами в честь святого Фиакра, покровителя больных с поражениями прямой кишки.

Болезнь святого Антония проявлялась в различных формах. Одна из них проявлялась поражением внутренних органов живота. Жертвы страдали от сильной боли, но милостивая смерть обычно не заставляла себя ждать. При самой распространенной форме болезнь поражала конечности; руки и ноги становились холодными как лед, но это похолодание сопровождалось мучительной жгучей болью в пораженных конечностях. Словно пожираемые внутренним огнем, конечности чернели, съеживались и отваливались от тела. Некоторые больные умирали, но многие выживали, становясь увечными калеками. Иногда больные теряли все конечности – оставалось только туловище и голова. Сильнее всего огонь святого Антония поражал беременных женщин: даже легкие случаи непременно сопровождались выкидышем.

До XVI века единственным утешением для страждущих было паломничество к мощам святого Антония. Там больными занимались монахи, у которых на правом плече плащей были изображены синие буквы Т. Вероятно, это было изображение костылей тех, кто приходил за утешением к святому покровителю. Ворота убежищ святого Антония были выкрашены в красный или алый цвет пламени. На старинной гравюре святой Антоний изображен рядом с боровом, своим неизменным спутником, выглядывающим из-за плаща, а перед святым стоит изувеченный калека, опирающийся на костыль и протягивающий к святому руку, объятую пламенем – символом ощущений, характерных для болезни. Еще в XVIII веке в госпитале Ордена святого Антония в Вене хранилась коллекция высохших и почерневших конечностей, принадлежавших некогда страдальцам, искавшим утешения в монастыре.

СВЯТОЙ АНТОНИЙ И ЖЕРТВА ЕГО БОЛЕЗНИ

Монахи Ордена святого Антония посвятили себя уходу за больными эрготизмом. Перед святым стоит страждущий калека с высохшей ногой, опирающийся на костыль. Больной протянул к святому руку, объятую пламенем – символом жгучей мучительной боли, характерной для этой болезни. На левом плече накидки святого Антония изображена буква Т. Вероятно, это стилизованное изображение костыля, без которого не мог обойтись ни один больной эрготизмом. Боров, неизменный спутник святого Антония, выглядывает из-за края плаща святого

В 1597 году на медицинском факультете Марбургского университета были исследованы все возможные причины болезни. Врачи пришли к выводу, что болезнь возникает после употребления в пищу ржаного хлеба из зерен, пораженных грибками, называемыми спорыньей. Спорынья поражала рожь, преимущественно в сырые и холодные годы. Спорынья гнездилась в кончиках зерен и выглядела как маленькое черное ядрышко. Во Франции к такому же выводу в 1630 году самостоятельно пришел врач герцога де Сюлли, доказавший ядовитую природу спорыньи опытами на животных. Тем не менее эпидемии эрготизма продолжались еще полтора века – до тех пор, пока знание о природе болезни не стало общепризнанным. Медицина добыла знание, достаточное для того, чтобы обуздать бич огня святого Антония, но в голодные времена нужда побеждала знание, и эпидемии эрготизма среди русских крестьян встречались вплоть до 1888 года.

Мудрые повитухи в течение многих столетий знали, что зараженная спорыньей или ее спорами рожь может вызвать у беременной женщины выкидыш. С незапамятных времен повитухи давали женщинам для ускорения родов от пяти до девяти гран – из суеверия повитухи никогда не назначали четное число гран. В XVIII веке некоторым европейским врачам стало известно, что малые дозы спорыньи вызывают мощные сокращения матки, не причиняя при этом общего отравления. Используя это свойство, врачи стали изредка применять спорынью в акушерской практике. Тем не менее с наибольшей пользой спорынью стали применять не в Европе, а в Соединенных Штатах. Впервые спорынья была использована здесь в качестве лекарства доктором Стивенсом в Массачусетсе, но первым, кто применил спорынью для остановки маточного кровотечения, стал нью-йоркский врач доктор Хозак. После отделения плаценты на стенке матки родильницы остается обширная кровоточащая поверхность. Кровотечение из этой области, в норме, останавливается после сокращения матки. Если же сокращение матки ослабевает, то кровотечение может стать обильным, длительным и даже угрожающим жизни. Мощное сокращение маточной мускулатуры, развивающееся после введения алкалоидов спорыньи, существенно способствует остановке кровотечения.

Меры по предотвращению эпидемий огня святого Антония, заключавшиеся в отказе от употребления в пищу пораженной спорыньей ржи, не встретили активного сопротивления. Большинство населения было знакомо с этими отравлениями; связь между употреблением в пищу зараженного материала и появлением боли и сильных страданий была известна людям с раннего детства – по собственному опыту и по рассказам соседей. Причина и следствие были связаны совершенно очевидным образом. Для объяснения болезни не требовалось никаких сверхъестественных причин. Для предупреждения эпидемий было достаточно распространить информацию о том, что пораженная спорыньей рожь является ядом. Как только люди узнавали о ядовитых свойствах спорыньи, они тотчас прекращали есть ржаной хлеб из зерна, пораженного спорыньей. Точно так же люди не едят, скажем, ядовитые поганки. Правда, связь между блохами и бубонной чумой, комарами рода анофелес и малярией, комарами рода стегомия и желтой лихорадкой, вшами и сыпным тифом не является столь же очевидной, как связь спорыньи с отравлениями. Но паразитирующие на человеке насекомые сами по себе сильно досаждают людям, и поэтому они, как правило, не возражают, если их более просвещенные сограждане вводят закон об истреблении этих надоедливых насекомых. Такие меры не затрагивают личной свободы тех, кого касаются принятые законы. Эти законы имеют общее, сугубо гражданское значение. После принятия таких законов большинство населения пребывает в полном неведении относительно того, какие меры принимают власти для исполнения принятых законов. Точно так же публика соглашается на карантин в отношении иммигрантов – возможных переносчиков холеры. Карантин нарушает личную свободу иммигрантов, но не касается граждан. С другой стороны, контроль заболеваемости часто не только не находит понимания, но и встречает активное противодействие, если необходимые для профилактики меры предусматривают непосредственное участие каждого члена общества, каждого гражданина. Примером личного участия граждан в предупреждении эпидемий является вакцинация против натуральной оспы. Многие люди пренебрегают вакцинацией, а некоторые даже выражают возмущение тем, что по закону обязаны согласиться на прививку от оспы. Из-за такого недовольства в некоторых сообществах законы об обязательной вакцинации были отменены.

Оспа существовала в Индии в незапамятные времена. Оспенные отметины находят на коже древнеегипетских мумий, захороненных три тысячи лет назад. В древности сообщение между разными областями было медленным, и это препятствовало широкому распространению болезни. В классический период оспа так и не дошла до Греции и Рима. Она пришла в Европу только в X веке. Но прошло еще пять столетий, прежде чем оспа распространилась по континентальной Европе и приняла характер эпидемии. Первая вспышка этой болезни в Лондоне произошла в 1628 году. Утвердившись в Европе, оспа начала поражать людей, не разбирая чинов и рангов. У французского короля Карла IX оспа так сильно изуродовала нос, что казалось, у короля их два. Оспой болел Людовик XIV, а Людовик XV умер от этой болезни. Королева Англии Мария II умерла от оспы в 1694 году. За прошедшие после этого сто лет в Европе умерли от оспы шестьдесят миллионов человек. Историк Маколей, комментируя смерть королевы, приводит яркое описание вспышек оспы: «Эта болезнь, над которой наука за прошедшие годы одержала столько славных и успешных побед, была тогда самым страшным из всех слуг смерти. Бедствия чумы развивались более стремительно; но чума посещала наши берега лишь один-два раза на памяти живущих поколений; оспа же присутствовала всегда, наполняя умершими церковные кладбища, мучая страхом всех, кого она пока еще пощадила, превращая младенцев в оборотней, от вида которых содрогались даже матери, делая глаза и щеки обрученной девы невыносимым зрелищем для любящего жениха. К концу 1694 года болезнь эта приобрела особенно жестокий характер. В конце концов инфекция добралась и до дворца, поразив молодую цветущую королеву. Она приняла вызов страшной опасности с подлинным душевным величием. Королева распорядилась, чтобы все ее слуги – от благородных дам до простых горничных, – не болевшие оспой, немедленно покинули Кенсингтонский дворец».

В момент смерти королеве было тридцать три года. Ее супруг, Вильгельм III, пережил Марию на восемь лет. Он был очень болезненным человеком и все время тревожился за свое здоровье. Иногда он писал иностранным врачам, подписываясь вымышленным именем, чтобы получить непредвзятое суждение о своих болезнях. Все суждения оказывались неблагоприятными. Король страдал малярией и, вероятно, болел туберкулезом, так как его постоянно беспокоил мучительный сухой кашель, а на вскрытии были обнаружены патологические изменения в одном легком. Кроме того, король страдал фурункулами, которые он смазывал смесью муки и толченых крабовых глаз. Он ускорил свою смерть падением с лошади, в результате которого сломал себе ключицу.

Колонисты Новой Англии заражались оспой из двух источников. В начале XVI века испанцы завезли болезнь в Мексику. Спустя короткое время там от оспы умерли три с половиной миллиона человек. Болезнь передалась американским индейцам, половина которых вскоре умерли от оспы. Индейские племена, жившие на побережье Новой Англии, были сильно ослаблены эпидемией незадолго до высадки отцов-пилигримов, прибывших в Америку на «Мэйфлауэре». По этому поводу Коттон Матер, который видел благо своего народа в бедствиях других, написал: «Индейцев этой области, совсем недавно, год или два тому назад, посетила чудовищная болезнь, убившая не одну десятую их, но девятерых из десяти (а может быть, и девятнадцать из двадцати). В результате леса почти полностью очистились от этих злобных созданий, дав место доброму посеву». Но болезнь не пощадила и колонистов. В течение следующего столетия оспа шесть раз поражала Бостон. В последний раз оспа была завезена в город моряками английского судна «Морской конек», прибывшего в Бостон с Барбадоса. Заболела половина населения города, где в то время проживали 11 тысяч человек. Именно во время этой эпидемии в Америке были сделаны первые вариоляции.

До изобретения вакцинации единственным средством профилактики оспы была вариоляция. Этот метод был придуман много столетий тому назад на Дальнем Востоке. Метод заключается во внесении в маленькую ранку гноя из оспенной пустулы. У привитого таким образом человека оспа развивается в легкой форме. Несмотря на то что привитая таким способом болезнь редко оказывается смертельной, она формирует такой же иммунитет, как и обычное заболевание, возникшее от контакта с больным, когда источником инфекции является его слюна и носовой секрет. Вариоляция была введена в Англии усилиями леди Мэри Монтегю, жены британского посла при турецком дворе. В 1717 году леди Монтегю писала своей подруге: «Сейчас я расскажу вам одну вещь, которая, несомненно, заинтересует вас и заставит пожалеть о том, что вы находитесь не здесь. Оспа, эта смертельная и такая распространенная болезнь, здесь является совершенно безвредной в результате изобретения прививки, как ее здесь называют. Здесь есть несколько пожилых женщин, занимающихся этими прививками. Женщины делают их каждую осень, в сентябре, когда спадает летняя жара. Люди посылают друг к другу, чтобы узнать, не хочет ли кто-нибудь в их семьях сделать оспенную прививку. Затем люди собираются на вечер (обычно приходят пятнадцать– шестнадцать человек), а потом является одна из упомянутых пожилых женщин с флакончиками, в которых содержится первосортный оспенный материал. Старуха спрашивает, какую вену пациент хочет предложить для пункции. Потом старуха втыкает в вену толстую иглу (это не больнее, чем пустяковая царапина) и вводит через нее такое количество яда, которое умещается на кончике иглы, а затем прикрывает рану ореховой скорлупой. Таким образом эта женщина открывает за вечер четыре или пять вен. Дети, прошедшие прививку, продолжают как ни в чем не бывало играть друг с другом и находятся в добром здравии следующие восемь дней, после чего у них начинается лихорадка, из-за которой они находятся в постели в течение двух, самое большее трех дней. На лице появляется двадцать, реже тридцать оспин, которые не оставляют после себя следов. Через восемь дней прошедшие прививку люди чувствуют себя так же хорошо, как и до болезни. Тысячи людей уже подверглись этой операции, а французский посол говорит, что считает оспенную прививку своего рода развлечением, похожим на поездку на воды, каковую практикуют в других странах. До сих пор от прививки никто не умер, и вы можете убедиться в моей уверенности в ее безопасности, ибо я собираюсь сделать такую прививку моему дорогому сыну. Я достаточно патриотична, чтобы взять на себя труд сделать прививку модной и в Англии».

Профилактика оспы, однако, не была принята в Англии с таким патриотическим пылом, коим руководствовалась леди Монтегю, собираясь внедрить вариоляцию на родине. Сама практика вариоляции и ее горячая сторонница подверглись ожесточенным нападкам. Лорд Уорнклифф в своем издании писем и сочинений леди Монтегю пишет: «Никто не может теперь даже вообразить, каким пылким, каким устрашающим и, можно добавить, каким неблагодарным оказалось это предприятие. Те, кто аплодировал леди Монтегю, могли, естественно, прийти к выводу о том, что коли эксперимент был поставлен и оказался успешным, то леди остается лишь с торжеством сесть на высокий трон и выслушивать благодарности и благословения от соотечественников. Но все вышло совершенно по-иному. Леди Мэри утверждала, что в течение четырех-пяти лет после возвращения в Англию она почти каждый день сожалела о своем патриотическом начинании. Она клялась, что никогда не сделала бы попытки распространить вариоляцию, если бы знала, с какими нападками, преследованиями и даже оскорблениями ей придется столкнуться. Начались яростные протесты против вариоляции и против леди Мэри. Это было просто неслыханно. Ученые медики ополчились против нее все, без исключения, предсказывая неудачу и катастрофические последствия; духовенство поносило ее с кафедр, утверждая, что это нечестие вырывать болезнь из рук Провидения; простых людей науськивали на леди Мэри, как на дурную мать, которая рискнула жизнью собственного ребенка».

В Массачусетсе роль леди Мэри играл Коттон Матер, и, подобно ей, снискал множество врагов в своих попытках внедрить в обществе вариоляцию. Историю его усилий лучше других описал Оливер Уэнделл Холмс:

«В 1721 году, после девятнадцати лет передышки, снова разразилась эпидемия этой болезни [оспы]. В тот год случилось так, что Коттон Матер, просматривая – согласно своему обычаю – всю доступную ему печатную продукцию и тщательно ее пережевывая, наткнулся на сообщение о вариоляциях при турецком дворе. Он поговорил о вариоляции с несколькими врачами, которые не обратили особого внимания на эту историю, вероятно, потому, что прекрасно знали причудливые медицинские предпочтения Коттона Матера. Им, выражаясь современным языком, смертельно наскучило слушать поучения «ангела из Бетесды»…

Преподобный Матер – здесь я пользуюсь обращением, каковое он сам часто употреблял в отношении своих почтенных братьев, – преподобный Матер на этот раз был прав, а врачи ошибались».

Один из врачей, доктор Бойлстон, последовал советам Матера. Холмс продолжает: «Двадцать седьмого июня 1721 года Забдиль Бойлстон сделал вариоляцию своему единственному сыну – это был первый случай вариоляции в Новом Свете. Это стало историей неистового сопротивления вариоляции; история о том, как Бойлстон подвергся осмеянию толпы, о том, как в окно дома Коттона Матера бросили гранату; о том, как шотландец Уильям Дуглас, о котором было отечески сказано, что он «был вполне положительным, а временами и аккуратным», и когда-то возражал против вариоляции, но затем стал ее ярым проповедником; о том, как француз Лоуренс Далонд свидетельствовал о катастрофических последствиях прививки; о том, как Эдмунд Мэсси, проповедник Сент-Олбанской церкви, протестовал против греховной практики изменять природное течение событий самоуверенным вмешательством, что могут позволить себе лишь атеисты и насмешники, язычники и неверующие, но, несмотря на эту пламенную проповедь, напечатанную впоследствии в Бостоне, большая часть новоанглийского духовенства дерзко выступила в защиту вариоляции… Отдайте должное Коттону Матеру, противопоставьте это доброе дело его же письму Джону Ричардсу, в котором Матер рекомендует поиск ведьмовских отметин и испытание водой, что означает, что вам следует бросить в воду свою бабушку, если у нее на руке оказалась родинка. Если она выплывет, то она – ведьма, и ее надлежит повесить; если же она утонет, то Господь смилостивится над ее душой!»

Практика вариоляции понемногу распространилась и принесла немалую пользу в профилактике оспы. Но у вариоляции был один существенный недостаток. Человек, которому делали инокуляцию оспенного материала, заболевал натуральной оспой, и, несмотря на то что болезнь протекала очень легко, этот больной был источником заражения, от которого оспой могли заразиться не болевшие этой инфекцией окружающие. В случае такого заражения у жертвы его оспа протекала так же злокачественно, как и в случае заражения от тяжелобольного. Получивший прививку человек, обезопасив себя, мог стать источником начала настоящей эпидемии. Сама доброкачественность привитой оспы представляла собой большую опасность. Люди всегда избегали посещать дома, где находились больные страшным недугом, который уносил жизни трети или четверти всех заболевших. Однако привитая оспа протекала так легко, что не вызывала ужаса у окружающих, и ничто уже не могло сдержать распространение инфекции. Вариоляция могла стать надежным инструментом предотвращения эпидемии только в тех случаях, если все жители определенной местности получали прививки. В противном случае привитый человек мог стать источником начала настоящей эпидемии, способной унести множество жизней. По этой причине вариоляция была законодательно запрещена после введения в практику вакцинации против оспы.

Два столетия назад, когда начали практиковать вариоляцию, карантин в отношении больных оспой соблюдался не так тщательно, как в наши дни в большинстве стран. Люди были предоставлены самим себе в попытках избежать контакта с больными. Неадекватность противооспенного карантина в 1864 году становится очевидной, если принять во внимание несколько примеров, приведенных сэром Джеймсом Симпсоном, который пытался ввести принудительную изоляцию. В то время вакцинация уже повсеместно заменила вариоляцию. Комментируя распространение оспы в Великобритании и безразличие общества к смертям, которые можно было предотвратить, Симпсон пишет:

«Такие цифры, как эти (9425 смертей в течение 1864 года), едва ли способны донести до среднего ума идею об опустошительном и убийственном воздействии вспышек этой болезни; положение усугубляется тем, что эта смертность рассеяна среди всего населения острова. Но если вдруг случится так, что какая-то великая катастрофа уничтожит все население графств Нерн или Кинросс, или убьет все население такого города, как Личфилд, Райпон или Уэллс, или истребит четыре или пять армейских полков или убьет в пять-шесть раз больше граждан, чем заседает в палате общин, – то такое событие, несомненно, приведет в ужас публику и ее пастырей. Будут приняты драконовские меры с тем, чтобы предупредить повторение катастрофы, если это вообще окажется возможным. Так можно ли предотвратить такое же истребление людей, каковому наше общество подвергает оспа – причем не единожды, не один год, а постоянно и много лет? Я полагаю, что да, можно. Более того, я уверен, что гигиенические меры, необходимые для такой профилактики, не окажутся для страны ни слишком трудными, ни слишком дорогостоящими, ибо позволят спасти сотни, если не тысячи людей от смерти, причиняемой болезнью, которая даже если и щадит свою жертву, то очень часто оставляет ее безнадежно изуродованной.

Законодатели не испытывают ни малейших колебаний, куда сильнее вмешиваясь в случаях других болезней. Например, закон требует изоляции любого человека, пораженного безумием и патологической жаждой убийства, будь он богат или беден, если он угрожает жизни своих сограждан. Если, согласно закону, каковой никто не считает слишком жестоким или суровым, безумцев лишают возможности лишать жизни других людей, то почему должен считаться жестоким и суровым закон, согласно которому людям, больным оспой, будет запрещено распространять смертельную болезнь, заражая ею всех чувствительных к ней лиц, которым выпадет несчастье оказаться рядом с больным? Маниакальные убийцы в среднем убивают по восемь – десять своих сограждан. В сравнении с этим больные оспой убивают на наших островах сотни людей каждый.

КАРАНТИН

Гравюра Домье. Во времена королевы Елизаветы двери домов больных чумой помечались зелеными крестами, а позже – красными крестами и надписью: «Господи, помилуй нас». По-итальянски карантин означает «сорок дней», таков был – по библейским соображениям – срок изоляции

Главное в предупреждении распространения оспы в любом городе, в любой деревне или селе и в ее искоренении методом, который я осмеливаюсь предложить, будет в основном состоять – если, конечно, он будет применен на практике – в изоляции самых первых случаев. Некоторое время назад один мой друг и коллега, которому я изложил свои взгляды, возразил, что, например, в городе Лисе, где эпидемии оспы были в 1861 и 1862 годах, число больных было сразу так велико, что использовать мои предложения было бы просто невозможно. Однако доктор Паттерсон, практиковавший в Лисе, любезно сообщил мне, что во время вспышки оспы в городе он решил выяснить ее причину и пришел к следующим выводам: какая-то нищенка или бродяжка из Ньюкасла принесла с собой в Лис ребенка, больного оспой и покрытого массой оспенных пустул. В Лисе нищенка поселилась в ночлежке, битком набитой беднейшими из бедных. Многие обитатели этой и других ночлежек, вместе со своими детьми, посещали помещение, где жила та женщина со своим больным ребенком. К тому времени, когда магистрат поручил доктору Паттерсону проинспектировать этот многоквартирный дом, несколько человек в нем уже умерли от оспы, занесенной в Лис упомянутой нищенкой. Вскоре болезнь распространилась по всему городу. Мне сообщили, что в результате в Лисе умерли 99 человек, а многие сотни стали калеками и инвалидами, выжив после болезни. Но если бы закон требовал сообщать в магистрат о самых первых случаях заболевания оспой и если бы этих больных немедленно изолировали в госпитале или другом надежном месте, то удалось бы избежать такой высокой смертности и заболеваемости. Изоляция первых – пусть даже их было бы десять или двадцать – больных не могла стоить дороже, чем гробы для девяноста девяти умерших больных. Взрыв порохового склада в форте Лиса едва ли смог бы причинить такой же ущерб и унести столько жизней, сколько унесла одна-единственная нищенка и ее больной ребенок. Но при этом как тщательно мы остерегаемся первой опасности и с каким небрежением относимся ко второй!»

Извещение обо всех случаях инфекционных заболеваний, требуемое законом, и обязательная изоляция больных стали настолько общепринятой практикой в цивилизованных странах, что нам трудно понять безразличие и даже противостояние в отношении этих мер, существовавшие всего несколько лет назад. То, что описывает Симпсон, сегодня сочли бы совершенно недопустимым и немыслимым: «Мне несколько раз сообщали о нищих, побиравшихся на улицах Эдинбурга и других городов. Эти нищие пытались разжалобить прохожих, поднимая на руках детей, покрытых оспенными струпьями, едва ли не поднося этих детей к лицам тех, у кого они выпрашивали милостыню, и подвергая этих людей неслыханной опасности заражения. Не так давно в Глазго видели женщину, продававшую в школе сладости детям. Лицо и руки этой женщины были покрыты оспенными пустулами…»

Сегодня закон, под угрозой уголовного наказания, требует от каждого врача сообщать органам здравоохранения о каждом случае острого инфекционного заболевания. По получении такого извещения власти изолируют больного человека. Эта изоляция не затрагивает других граждан. Это ограничение личной свободы касается только заболевших, и в отношении их возникает смешанное с жалостью чувство, весьма напоминающее враждебность. Одна только изоляция больных оспой не может ограничить распространение болезни, так как случай оспы может быть выявлен уже после того, как болезнь зашла далеко, а больной успел заразить кого-то из своего окружения. Необходимой и самой главной частью профилактики является вакцинация. Однако вакцинация требует активного участия всех граждан. Законы о принудительной вакцинации и неукоснительное проведение в жизнь этих законов являются лучшим индикатором зрелости общества и его цивилизованности, чем тщательный карантин, который исполняют правительственные чиновники по долгу своей службы.

Вакцинация против оспы была введена в медицинскую практику в Англии в 1798 году врачом из Глостершира Эдвардом Дженнером. В местности, где он жил, было давно замечено, что доярки, заражавшиеся от коров коровьей оспой, становились невосприимчивыми к оспе натуральной. При коровьей оспе на вымени животных и на руках доярок возникают язвы, похожие на оспенные поражения, но сама болезнь протекает очень легко. Болезнь эта незаразна. Едва начав свое медицинское образование, Дженнер пришел к мысли об использовании этого факта в профилактике натуральной оспы. Позже, учась в Лондоне у Джона Гунтера, Дженнер поделился этой идеей с наставником. Гунтер дал ученику характерный для этого великого хирурга и ученого совет: «Не раздумывайте, пробуйте; будьте терпеливы и точны». Дженнер вернулся домой. Восемнадцать лет он терпеливо изучал результаты своих наблюдений о профилактическом действии коровьей оспы на заболеваемость натуральной оспой. В 1796 году он был готов испытать свою идею на практике. Первую вакцинацию Дженнер провел деревенскому мальчику Джеймсу Фиппсу, введя ему материал из язв доярки Сары Нелмс, заразившейся коровьей оспой от животных, которых она доила. Два месяца спустя Дженнер ввел мальчику гной из пустулы оспенного больного, но Джеймс Фиппс не заболел.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ СТАТЬИ ДЖЕННЕРА О ВАКЦИНАЦИИ

Практическое применение метода, изложенного в этой брошюре, позволило спасти больше жизней, чем человечество потеряло во всех своих войнах

Энтузиазм Дженнера не знал границ. Он подготовил статью и отправил ее в «Труды» Королевского общества. Статью отвергли. В течение следующих двух лет Дженнер набрал двадцать три случая успешной вакцинации и в 1798 году опубликовал книгу «Исследование причин и эффектов коровьей оспы». В книге Дженнер отстаивал положение о том, что коровья оспа предохраняет от заболевания натуральной оспой.

Работа Дженнера встретила такой же прием, какой встречали все великие открытия. Немногие приняли вакцинацию с восторгом, яростных ее противников было несколько больше, но подавляющее большинство встретило вакцинацию с полным равнодушием. Наполеон приказал вакцинировать всех своих солдат, не переболевших оспой. Президент Соединенных Штатов Джон Адамс председательствовал на собрании Американской академии искусств и наук, на котором было объявлено об открытии Дженнера. В 1800 году доктор Уотерхаус, первым в США, сделал вакцинацию своему пятилетнему сыну. В следующем году Томас Джефферсон вакцинировал членов своей семьи. После этого оспопрививание стало широко распространяться. В 1812 году одно из племен американских индейцев послало Дженнеру пояс и вампум: «В знак нашего принятия вашего великого дара мы молим великого духа о том, чтобы он позаботился о вас в этом мире и в стране духов».

Правда, отнюдь не все, подобно этим индейцам, были благодарны Дженнеру. Особенно сильную оппозицию оспопрививание встретило в Англии. Противники вакцинации прибегли к своей излюбленной формуле: «Оспа – Божье наказание, она насылается на человека Богом, но коровью оспу причиняют обуянные гордыней, нечестивые люди. Первое предопределено небесами, второе есть дерзкое и низменное нарушение священного порядка». В год публикации Дженнером статьи об оспопрививании в Англии было организовано общество противников вакцинации. Это общество существует и по сей день. Общество в основном состоит из людей, ставящих фанатическое неприятие выше разумной критики. Многие настолько невежественны, что до сих пор путают вакцинацию и вариоляцию. Они до сих пор думают, что вирус вакцины передается от человека к человеку, как это делал Дженнер в своих ранних экспериментах. На самом деле вирус коровьей оспы выделяют у телят и его препарат чище самого чистого молока.

НИЩИЙ КАЛЕКА

Гравюра Ганса Гольбейна

Безразличие и забывчивость стали главными препятствиями на пути ко всеобщей вакцинации. К несчастью, приобретенный опыт не наследуется генетически. Похоже, каждое поколение должно пережить эпидемию, а еще лучше несколько смертоносных эпидемий, чтобы проникнуться мыслью о необходимости вакцинации. В 1896 году, в год столетнего юбилея вакцинации, в Глостершире, где жил и работал Дженнер, разразилась эпидемия оспы. Высокая заболеваемость оспой в Америке говорит о невежестве и пренебрежительном отношении к человеческой жизни. В двух штатах законы об обязательном оспопрививании были приняты только перед лицом высокой смертности во время эпидемий этой болезни, которую можно так легко предупредить.

Симпсон, писавший в 1847 году, говорит о вакцинации: «Во время длительных европейских войн, во время и после французской революции, как было установлено, погибли пять-шесть миллионов человек. В Европе вакцинация уже спасла больше жизней, чем было потеряно во время всех этих войн. Ланцет Дженнера спас больше жизней, чем их погубил меч Наполеона. В этих войнах Англия расточила миллионы, осыпав милостями, пэрством и громадными пенсиями солдат и офицеров, отличившихся в сражениях успешным уничтожением других человеческих существ. Но та же Англия очень скупо наградила Дженнера тридцатью тысячами фунтов за ежегодное спасение тридцати тысяч жизней».

Какой несопоставимый контраст: Наполеон и Дженнер! Наполеон известен всем, все знают даже особенности его осанки и одежды, но большинство людей не знают, кто такой Дженнер. Очень немногие узнают его на портрете, изображающем светловолосого голубоглазого деревенского джентльмена, знатока птиц, неплохого флейтиста и скрипача, приличного поэта и великого благодетеля человечества. Вероятно, если бы достоинства людей взвешивались на весах принесенной ими пользы, то единственным достоинством Наполеона стало бы то обстоятельство, что он был горячим почитателем Дженнера.

Глава 10

Эпидемии и моралисты

Большинство цивилизаций охотно принимают меры по защите от эпидемий, если эти меры предусматривают лишь истребление насекомых, карантин, осушение болот и подобные общие мероприятия. Если же устранение опасности эпидемий требует личного участия тех, кого надо защитить от инфекции, как это было в случае натуральной оспы, то сразу возникает яростное противодействие – за исключением, быть может, самых просвещенных цивилизаций. Но если к профилактике заболевания примешиваются концепции морали и нравственности, то фанатизм начинает преобладать даже в самых развитых цивилизациях. Есть две инфекционные болезни, к профилактике которых самым прискорбным образом примешиваются наши представления о морали. Это сифилис и гонорея. Медицина разработала методы контроля этих инфекций. Их вполне можно искоренить. Но к сожалению, наша цивилизация еще далеко не отрешилась от древней веры в то, что болезни насылает на нас Бог в воздаяние за грехи. Поэтому наша цивилизация всячески противится профилактике. До той поры, пока наше общество смирится с необходимостью профилактики, эти инфекции будут продолжать убивать и калечить людей, превосходя в этом – в конечном итоге – самые жестокие средневековые эпидемии.

Те, кто сегодня искренне считает сифилис и гонорею наказанием за грех, недалеко ушли от уровня мышления населения средневековой Европы. Императору Максимилиану было простительно издать в 1495 году эдикт, в котором сифилис объявлялся Божьей карой за грехи. Цивилизация того времени не вышла еще за рамки такой веры. Коттон Матер объявил сифилис наказанием, «каковое справедливый Судия приберег для нашего Нового времени…». Невежество Матера можно сравнить только с его узколобым фанатизмом, заставлявшим его топить беспомощных старух, подозреваемых в колдовстве. Невежество и фанатизм – прямые пособники распространения сифилиса и гонореи.

Причина, по которой сифилис и гонорея не считаются эпидемическими заболеваниями, хотя и являются ими, заключается в том факте, что они связаны с величайшей проблемой нашей цивилизации – проблемой половых отношений. Само их название – «венерические болезни» – болезни Венеры – приписывает им божественное происхождение и ставит на них несмываемое клеймо, которым пуристы всегда метили половые отношения. Венерические болезни тесно связаны с великой половой проблемой, вокруг которой сосредоточены идеалы и этика христианской цивилизации. Ее этика, ее искусство, ее литература похотливо осторожничают с сексом. Так половые отношения превращаются в проблему. Истинный смысл половых отношений теряется, так как факты скрываются за завесой тайны и искажаются воображением.

СМЕРТЬ И НОВОБРАЧНАЯ

С гравюры Ганса Гольбейна

Истинное значение слова «мораль» было искажено. Изначально оно означало умение отличить добро от зла. Теперь же словом «мораль» обозначают лишь правильное и неправильное поведение в отношении общепринятого понимания половых отношений. Если кто-то совершенно справедливо скажет, что ограбивший его человек – безнравственный, то большинство людей сочтут его виновным в каком-то половом преступлении. Неверная концепция понимания морали придает этому слову сексуальную окраску. Моралисты, использующие слово «мораль» в этом смысле, понимают половые отношения только как акт, касающийся мужчины и женщины. Этим и ограничивается сфера их интереса к морали и нравственности. Для моралистов такая концепция этим и ограничивается, но она не ограничивается этим для женщины, которой, в отличие от моралистов, приходится после полового акта рожать детей. В любом значении слово «мораль» будет абсолютно безнравственно, если женщина и дети, зараженные сифилисом, будут платить своими страданиями за отсутствие нравственности у какого-то мужчины. Но наша общепринятая мораль видит в венерических заболеваниях наказание за грехи вплоть до третьего колена.

Эти ложные моралисты используют страх перед сифилисом и гонореей как барьер против внебрачных половых отношений. Но само существование венерических болезней говорит о полной несостоятельности такого барьера. Эти болезни поддаются контролю современными моральными стандартами не в большей мере, чем стандартами двухвековой давности, согласно которым проститутка была «ангелом, распростершим свои крылья над добродетельностью целомудренных женщин». Моралисты и невежды сами являются пособниками эпидемического распространения венерических болезней. Нет ни смысла, ни справедливости в поисках нравственности болезни. Здесь не может быть и речи о добре и зле, о верном и неверном. Всякая болезнь безнравственна; но ни одна из них не имеет в этом каких-либо отличий. Нравственностью тела является физическое здоровье.

Непрерывная эпидемия сифилиса продолжается в мире уже не менее пяти столетий. Историки до сих пор спорят о происхождении этой болезни. Некоторые утверждают, что сифилис существовал в Европе испокон веков и был известен уже древним цивилизациям. Согласно этому взгляду, великая эпидемия, начавшаяся в XV веке, была лишь рецидивом и повсеместным распространением старой болезни. Другие историки придерживаются того мнения, что сифилис – это новая болезнь, которую завезли в Европу с острова Гаити моряки Колумба, а затем она была разнесена по континенту путешественниками, солдатами и исследователями. Все данные свидетельствуют о том, что родиной сифилиса действительно является Америка, но данные эти все же не вполне доказаны.

Сифилис часто поражает кости и оставляет следы, по которым его можно диагностировать после смерти. С целью выявления сифилиса были исследованы скелеты древних людей в Китае, Египте и Европе. Было найдено множество следов разнообразных заболеваний, вплоть до деформирующего артрита, но такие же следы были обнаружены и на костях пещерных медведей. Таким образом, пока ни на одном доисторическом или даже на доколумбовом скелете в Евразии не было найдено никаких следов сифилиса. Те поражения костей, которые были первоначально ошибочно приняты за сифилитические, как выяснилось, носят посмертный характер и являются следствием воздействия насекомых и грибков на лежавшие в земле кости. Более того, средневековые врачи, при всем их невежестве в том, что касалось лечения, были отменными наблюдателями, и представляется совершенно невероятным, чтобы они не заметили яркие симптомы, характерные для сифилиса. Если бы сифилис существовал до Колумба, то его наверняка заметили бы такие знатоки и тонкие наблюдатели сексуальных отношений, как Боккаччо или Чосер; напротив, Рабле – в XVI веке – часто упоминает сифилис. Некоторые исследователи считали, что содержащиеся в Библии указания на венерические заболевания говорят о сифилисе, но более вероятно, что в этих случаях речь идет все же о гонорее. Эти болезни часто путали. Нет никаких сомнений, что гонорея существовала в Европе и Азии с незапамятных времен.

Один из первых в мире трудов по тропической медицине принадлежит перу Гонсалы Фернандо де Овьедо. Он воспитывался как паж при дворе Фердинанда и Изабеллы и находился в Барселоне, когда в 1493 году туда с острова Гаити вернулся Христофор Колумб. Овьедо близко познакомился с большинством этих моряков, и он знал, что многие из них страдали болезнью, которой они заразились в Америке. Через двадцать лет после путешествия Колумба Фердинанд послал Овьедо в Америку надзирать за работой золотых и серебряных копей. Пробыв в этой должности двенадцать лет, Овьедо написал естественную историю испанских владений и посвятил ее императору Карлу V. В своем труде Овьедо описал болезнь, известную как пиан, или гранулема, которая издавна встречается в тех местах, являясь очень древним недугом. Овьедо отождествляет пиан с сифилисом, ибо «пиан ничем не отличается от сифилиса, который свирепствует по всей Европе, особенно среди французов… Я могу заверить Ваше императорское величество, что эта новая для Европы болезнь хорошо известна на Антильских островах. Она настолько широко распространена здесь, что практически каждый испанец, ложившийся с местной женщиной, неизбежно заболевал. Таким образом, болезнь была завезена отсюда в Испанию теми, кто вместе с Колумбом вернулся из его первого или второго плавания».

Считают, что первым свидетелем появления сифилиса в Европе был доктор Родерик Диас. Он написал книгу об этой болезни, посвятив ее Жоану III, королю Португалии. Книга озаглавлена: «Означенный трактат – плод всех святых, направленный против болезни острова Эспаньола… направленный к общему благу всех страдающих от означенной болезни, называемой в обиходе пианом…» Диас лечил сифилис у нескольких моряков Колумба. Среди них был и лоцман Пинсон из Палоса.

Габриэль Фаллопий, объехавший всю Европу «ради открытия тайн природы», что часто делали средневековые врачи, подражая своим греческим предшественникам, писал относительно происхождения сифилиса: «…среди генуэзцев был Христофор Колумб, коего Петр Мученик, много писавший об Индиях, называет Колоном. Для этого Колумба Фердинанд и Изабелла приказали снарядить фрегат и три полубаркаса, на коих он отправился в Вест-Индию. Там было найдено – и это истина – самое лучшее золото, большое количество которого было оттуда привезено в Испанию вместе с великим множеством жемчуга; но среди роз оказался и шип, алоэ, смешанное с медом. Вместе с богатством в трюмах своих кораблей Колумб привез с островов французскую болезнь. Там, на островах Вест-Индии, эта болезнь протекает очень легко, как у нас почесуха, но, оказавшись здесь, болезнь эта становится злой и беспощадной, поражая голову, глаза, нос, небо, кожу, плоть, кости, связки и, наконец, все без исключения внутренности».

До недавнего времени медицина считала, что сифилис – это пиан, обнаруженный в Вест-Индии. В одной американской книге по популярной медицине, изданной в 1730 году и озаглавленной «Каждый человек сам себе врач или доктор для бедных поселян», сказано: «…и так как симптомы одинаковы, то, вероятно, одна болезнь является просто разновидностью другой. Благочестивые испанцы заразились ею от своих черных любовниц в Вест-Индии и имели честь разнести ее по всему остальному миру».

К сожалению, связь между тропической гранулемой (пианом) и сифилисом не так ясна и прямолинейна, как это казалось раньше. Недавние исследования показали, что микроорганизмы, вызывающие пиан, немного, но отличаются от микроорганизмов, вызывающих сифилис. Возможно, индейцы болели и пианом и сифилисом, возможно, что микробы пиана вызывают у европейцев сифилис, а возможно, что источником заражения послужили вовсе не американские аборигены.

Но если сифилис все же был действительно завезен в Европу моряками Колумба, то условия для его повсеместного распространения были просто идеальными. В 1493 году король Франции Карл VIII, который из-за размеров своей головы был прозван Большеголовым, а также Горбатым, предъявил свои наследственные права на Неаполь после смерти Карла, графа Майнцского. Неаполитанцы оспорили эти права, и Карл VIII собрал армию наемников, чтобы захватить королевство силой. В августе 1494 года он повел свою армию в Неаполь и вступил в город в феврале следующего года. В конце мая Карл уехал из Неаполя, оставив королевство на попечение Жильбера, графа де Монпансье вместе с войском численностью 6 тысяч человек. Через несколько дней король Фердинанд расторг договор, заключенный с Карлом VIII, и отправил в Неаполь свою армию. В испанской армии находились люди, побывавшие в предыдущем году в Вест-Индии и все еще болевшие болезнью, которой они там заразились. Рассказывая о заражении французов сифилисом, Джон Аструк, «врач его величества короля Франции», пишет: «Так что нет ничего странного в том, что многие неаполитанцы заразились тем же расстройством, ибо сражались под теми же знаменами, что и испанцы, и спали с женщинами из того же лагеря. По той же причине зараза не замедлила перекинуться от неаполитанцев или испанцев и на французов, ибо так как счастье войны переменчиво, то населенные пункты часто переходили из рук в руки, и ясно, что французы имели дело с теми же женщинами, с которыми спали испанцы и неаполитанцы, и, таким образом, семена венерической заразы перешли от одних к другим».

В 1496 году оставленный в Неаполе Карлом VIII граф Жильбер умер; армия его пришла в полное расстройство и была изгнана из Неаполя. Те из 6 тысяч наемников, кто уцелел, разбрелись по домам – по всем странам Европы. Их путь был отмечен появлением сифилиса. В 1496 году болезнь пришла во Францию, Германию, Швейцарию, Голландию и Грецию, в 1497 году в Шотландию, а в 1499-м – в Венгрию и Россию. Распространение сифилиса по остальным частям известного тогда мира было связано с именами великих путешественников XV и XVI веков. Васко да Гама на своих кораблях в 1498 году привез сифилис в Индию, в 1505 году европейцы принесли его в Китай, в 1569 году болезнь проникла в Японию. Иудеи и мусульмане, изгнанные Фердинандом и Изабеллой после падения Гранады, принесли сифилис в Африку. Ни одна другая болезнь не распространялась по миру с такой быстротой. С XV века этот дар почти поголовно истребленных аборигенов Эспаньолы стал неизменным спутником цивилизованного белого человека. Сифилис появлялся везде, куда ступала нога европейца. Было верно подмечено, что цивилизация и сифилизация шли рука об руку.

Неоднократно предпринимались попытки прекратить шествие болезни, остановить ее, не пустить в новые страны, но всякий раз такие попытки терпели неудачу. Сначала люди не знали, что сифилис передается половым путем, и считали, что ею заражаются при обычном контакте. Например, кардинала Уолси обвинили в том, что он заразил сифилисом короля Генриха VIII, потому что часто нашептывал ему на ухо. Генрих VIII действительно страдал сифилисом, но источником заражения были, конечно, не слова кардинала Уолси. В 1497 году парламент города Парижа обнародовал указ, согласно которому людям, заразившимся новой болезнью, «под страхом смерти запрещалось общаться с остальными жителями города». Все выявленные больные были изолированы в пригороде Сен-Жермен. Тем, кто не был жителем Парижа, было предписано в двадцать четыре часа покинуть город, причем каждому было выдано по четыре парижских су, чтобы помочь больным вернуться «в места и страны, где они родились, или туда, где они проживали, когда заразились, или куда им угодно под страхом смерти». Очевидно, парижанам было все равно, кого заразят пришлые больные, им хотелось уцелеть самим. Далее в указе было сказано: «Никто не получит упомянутые четыре су, если он не чужестранец или если он не покинет город с тем, чтобы никогда сюда не возвращаться». В квартале Сен-Жермен скопилось столько народу, что многие не смогли исполнить распоряжение переселиться туда. Тогда был отдан приказ: «Все обнаруженные в городе после обнародования указа больные должны быть брошены в реку». После того как было установлено, что болезнь не передается в результате обычного контакта, эти указы были отменены. Шотландцы, кажется, первыми осознали венерический характер передачи инфекции, ибо уже в 1497 году городской совет Абердина постановил: «Для защиты от болезни, пришедшей к нам из Франции, всем проституткам предписывается бросить свое порочное и развратное ремесло и начать работать для добывания пропитания. В противном случае их щеки будут заклеймены каленым железом, а сами они будут изгнаны из города».

Европейцы, столкнувшись с новой болезнью, были вынуждены спешно подыскивать ей название. Испанцы назвали ее эспаньолской болезнью, итальянцы – французской. Французы – итальянской. Англичане считали новую болезнь французской, русские – польской. Для турок сифилис был французской болезнью, индусы и японцы назвали ее португальской. По некоторым причинам французы несли это малопочетное бремя до тех пор, пока Джироламо Фракасторо, врач, поэт, физик, геолог, астроном и патологоанатом, не написал поэму Syphilis sive Morbus Gallicus («Сифилис, или Французская болезнь»), опубликованную в 1530 году в Венеции. Фракасторо обессмертил себя этой медицинской поэмой и изобретением названия новой болезни. Поэма была посвящена диагностике и лечению этой болезни. Вымышленный герой поэмы Сифилос, свинопас, представлен как первый человек, заболевший сифилисом. По всеобщему молчаливому соглашению на несчастного Сифилоса возложили всю ответственность, что освободило разные страны от их мнимой заботы.

Среди американских колонистов, как и следовало ожидать, сифилис появился поздно. Строгая мораль ранних поселенцев, запрещавшая внебрачные связи, частое совмещение должностей врача, пастора и школьного учителя препятствовали признаниям в венерических заболеваниях. Первая известная вспышка сифилиса в колониях произошла в Бостоне в 1646 году, через двадцать шесть лет после высадки отцов-пилигримов с «Мэйфлауэра». Это событие описано в дневнике Джона Уинтропа. Первому случаю заболевания предшествовало необычное природное явление, каковые в те времена часто считались причиной эпидемических вспышек. В данном случае на одной ферме родился теленок с тремя ртами, тремя носами и шестью глазами. Как пишет Уинтроп: «Что означает сие чудо, ведомо только одному Господу, и в свое время он даст нам об этом знать». В следующем году в колонии пришел сифилис! О нем Уинтроп тоже написал в своем дневнике: «В Бостоне явилась отвратительная болезнь, из-за которой в городе и сельской местности разразился скандал, хотя и без основательной на то причины». Если верить истории, рассказанной Уинтропом, один местный моряк отправился в плавание; по возвращении его жена заразилась сифилисом. Она родила ребенка, и одновременно на одной ее груди появилась язва. «Вскоре после того, – пишет Уинтроп, – к ней стали приходить соседки. Некоторые сцеживали молоко и позволяли сосать его своим детям (ибо никто даже не подозревал, что она больна). Вследствие всего этого болезнью заразились шестнадцать мужчин, женщин и детей… Было также замечено, что никто из тех, кто ел, пил и спал с зараженными, не заболел, если не совокуплялся с больным или – если это был ребенок – не сосал молоко больной женщины. Возникают большие сомнения относительно того, как могла появиться эта болезнь. Магистрат осмотрел мужа и жену, но не смог обнаружить ничего бесчестного в их поведении. Не было также никаких признаков заражения от каких-либо других людей. После расследования совет пришел к выводу, что женщина заболела в результате влияния духа множества мужчин и женщин, сцеживавших ее молоко (так началась болезнь)».

Комментируя эти дневниковые записи, Джеймс Сэвидж написал в 1826 году: «Не важно, соответствует ли то, что изложено в тексте, истине или нет. Главное, что мы видим, – это как невежество наших отцов в этом предмете подтверждает общее мнение об их безупречных манерах». Комментатор, судя по всему, с горечью считает, что к 1826 году в стране осталось очень мало людей с «безупречными манерами».

ДЖИРОЛАМО ФРАКАСТОРО

В 1530 году он написал поэму, озаглавленную «Сифилис, или Французская болезнь», откуда сифилис получил наконец свое современное название

Эпоха, когда сифилис появился в Европе, отличалась невероятной распущенностью нравов в том, что касалось половых отношений. Новая болезнь отнюдь не вредила репутации джентльменов, и такое снисходительное отношение к сифилису продержалось вплоть до XVII века. Говорили даже, что человек, не перенесший хотя бы один раз новую болезнь, – не благородный дворянин, а «неотесанный мужлан». Отношение к сифилису изменилось в XVII веке, но заболеваемость им от этого, к несчастью, не уменьшилась. В первые десятилетия распространения сифилиса никто не испытывал угрызений совести, признаваясь в заражении. Мать короля Франции Франциска I говорила, что Господь покарал ее сына в то место, которым он грешил. Если верить тому, что тогда говорили, Франциск заразился от жены одного парижского торговца. Он домогался этой женщины, но получил отказ. Франциск, посовещавшись со своими юристами, решил воспользоваться своими королевскими прерогативами и принудил женщину к сожительству. Тогда она, с помощью мужа, заразилась сифилисом и в отместку наградила им короля.

ИЗОБРАЖЕНИЕ ЖЕРЕБЕНКА С ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ ЛИЦОМ

Иллюстрация из книги Амбруаза Паре «Хирургия». Подобно чудесному теленку, описанному губернатором Уинтропом, этот необычный жеребенок стал предвестником несчастья – в данном случае кровопролитной и катастрофической итальянской междоусобицы. Рисунок был сделан для книги Паре через три столетия после тех страшных событий

Говорят, что Франциск I и умер от сифилиса. Бенвенуто Челлини с характерной для него откровенностью признается в том, что в молодости подхватил «французскую болезнь». Врач, к которому он обратился, заверил ювелира в том, что никакого сифилиса у него нет, но Бенвенуто продолжал твердо верить в свой диагноз. Он излечился приемом смолы «дерева жизни» и охотой на болотах, совершив один из своих знаменитых экстравагантных подвигов.

После того как была общепризнана половая передача сифилиса, многим людям по злому умыслу стали приписывать эту болезнь, так как обвинения в половой распущенности были излюбленным способом опорочить честное имя человека, особенно в религиозных спорах. Пуритане, едва успев высадиться в Новом Свете, принялись обвинять друг друга в половых преступлениях. Говорят, что папа Александр VI болел сифилисом; его потомством стала печально знаменитая семья Борджиа. Если вспомнить биографии многих королей и даже королев того времени, когда сифилис победно шествовал по Европе, то удивление вызывают те из них, кто не заразился этой болезнью. Биографы Людовика XIV утверждают, что он заразился сифилисом в ранней юности. Правда, никто не пишет о более поздних проявлениях болезни. Говорят также, что французский король Генрих III заразился сифилисом в Венеции, куда прибыл из Польши на пути во Францию после смерти своего брата Карла IX. Рассказывали, что вылечили его отваром корня лопуха. Везалий, анатом и личный врач императора Карла V, утверждал, что его царственный пациент страдал сифилисом. Похоже, что и герцог Майеннский, глава Католической лиги, тоже не избежал заражения сифилисом. История не раз испытывала на себе влияние последствий этой болезни, когда ею страдали коронованные особы. Русский царь Иван Грозный страдал мозговым сифилисом, из-за которого совершал неслыханные злодеяния. Правление нескольких Тюдоров в Англии было отмечено несомненными эффектами сифилиса. У Генриха VIII было несколько мертворожденных детей, как следствие сифилиса, которым он, как кажется, страдал. Его сын, Эдуард VI, умер очень молодым, так как болел врожденным сифилисом и туберкулезом. У его дочери Марии – Кровавой Мэри, – если судить по портретам, было лицо больной, страдающей врожденным сифилисом. У самого Генриха был абсцесс на бедре – вероятно, следствие костного сифилиса. Его невероятное сладострастие, пробудившееся в среднем возрасте, и ужасная кровожадность в отношении бывших жен заставляют заподозрить мозговой сифилис. Наверное, Тюдоры были совсем другими, а история Англии была бы иной, если бы королей лечили современными методами! Даже если бы Генрих VIII героически решился на лечение, изобретенное всего сто лет назад, то он, скорее всего, стал бы женоненавистником, каким, говорят, стал философ Артур Шопенгауэр.

Несколько известных исторических личностей, как всем известно, страдали заболеваниями гениталий. Им приписывали сифилис для обоснования древности этой болезни. Говорили, что иудейский царь Ирод страдал каким-то злокачественным заболеванием гениталий, от которого и умер. Герцог Гентский, граф Ричмонд, четвертый сын Эдуарда III, по некоторым сведениям, страдал похожей болезнью. В рукописи, принадлежащей, видимо, перу Томаса Гасконского, ректора Оксфордского университета, сказано: «Я, смиренный и ничтожный доктор богословия, записавший и собравший эти наблюдения, знал нескольких человек, умерших от гниения гениталий и всего тела. Это гниение и разложение развилось, как они сами говорили, после плотского совокупления. Гниение такого рода, бывшее у английского графа, герцога Гентского, и ставшее причиной его смерти в 1408 году, было следствием соития. Он был большим охотником любовных утех, о чем знала вся Англия, и на смертном одре он признался в своей болезни королю Ричарду II. Мне же рассказал об этом честный бакалавр богословия, единственный человек, знавший эту тайну». Эти случаи ни в коей мере не опровергают убеждения в том, что сифилис был неизвестен в Европе до конца XV века. Несомненно, это были случаи рака или туберкулеза половых органов, а больные умирали, потому что в то время не существовало хирургических методов лечения этих болезней.

Появление сифилиса в Европе стало поводом для разнообразных спекуляций относительно причин его возникновения. Так как роль бактерий и других микроорганизмов в возникновении инфекционных заболеваний была выявлена только в середине XIX века, спекуляции эти кажутся нам весьма надуманными. Однако они интересны как иллюстрации концепции болезней, господствовавшей в XV столетии. Сифилису приписывали как божественное, так и космическое происхождение. Иов – так как он, согласно Библии, страдал кожными поражениями – стал святым покровителем больных сифилисом. Причиной болезни считали также схождение Сатурна и Марса, а также дождливую погоду в Италии. Астрологи, наблюдая, что сифилис поражает те части тела, которые находятся под влиянием Венеры, назвали болезнь lues venerea, то есть венерическим поветрием. Возникновение болезни приписывали также льняным штанам, которые в то время стали носить вместо штанов шерстяных и кожаных. Врач папы Климента приписывал возникновение сифилиса отравлению. Эта теория пользовалась большой популярностью; ею объясняли возникновение множества эпидемий и смерть многих коронованных особ. Папский врач говорит, что ему рассказывали о городе Комма, «где было очень много чудесного греческого вина, которое было тайно оставлено в городе испанцами в ту ночь, когда в город вошли осаждавшие его французские войска. Но прежде чем уйти, испанцы отравили вино кровью больных из монастыря Святого Лазаря. Французы, войдя в город, принялись пить это вино, и вскоре у всех них появились грозные симптомы…» «Французская же болезнь возникла в результате соития больного проказой француза с бесстыдной блудницей, страдавшей венерическим пианом. После этого та блудница заражала всех, кто ложился с ней, новой болезнью. Так из смешения пиана и лепры родилась французская болезнь. Так зараза проникла в мир, произойдя от смешения двух болезней, подобно тому как от соития коня и ослицы произошла порода мулов».

В возникновении болезни обвиняли бестиологию и поедание ящериц, и даже великий Фрэнсис Бэкон отдал дань теории диетического происхождения сифилиса. Вот что он пишет: «Французы, от коих берет свое наименование неаполитанская болезнь, утверждают, что во время осады Неаполя некоторые недобросовестные купцы продавали человеческое мясо недавно убитых мавров; купцы привозили его в лагерь, где продавали под видом мяса тунца. Этой мерзкой и тяжелой пище следует приписать причину возникновения венерической болезни. Представляется, что у этого мнения есть справедливое и надежное основание. Людоеды Вест-Индии едят человечину, и у них эта болезнь встречается очень часто, и именно там она и была открыта». По поводу этих утверждений Фрэнсиса Бэкона один автор XVII века замечает: «На этом примере мы видим справедливость изречения Туллия о том, что самые невероятные глупости мы слышим из уст философов».

ЧУДОВИЩЕ ИЗ КНИГИ АМБРУАЗА ПАРЕ

В старинной медицинской литературе можно найти множество примеров мнимых результатов бестиологии. Вера в то, что человек может давать потомство, совокупляясь с животными, до сих пор бытует в виде множества легенд, и «морда, похожая на отцовское лицо», видимо, воспламенила воображение художника

Джон Аструк, врач Людовика XIV, сделал обзор абсурдных теорий, выдвинутых для объяснения причин возникновения сифилиса. Некоторые из них настолько не соответствовали представлениям того времени, что Аструк отметает их сразу. Например, он пишет: «Есть, однако, и другие, по поводу чьих воззрений мне не хочется тратить время на объяснения. Это касается, например, Августа Гауптмана и Христиана Лангиуса, которые считают, что венерический яд есть не что иное, как обильное скопление маленьких, подвижных и проворных, невидимых глазу живых существ, по природе обладающих склонностью к скорому размножению, каковые, попав в тело, начинают неудержимо размножаться. В разных частях тела образуются колонии этих существ, которые разлагают, воспаляют и изъязвляют те части, в которых они закрепились… то есть, коротко говоря, они вызывают симптомы венерического страдания независимо от особых качеств того или иного организменного гумора. Правда, так как это всего лишь плод воображения, не подкрепленного никаким авторитетом, то он и не требует никаких аргументов для его опровержения. Если бы мы на мгновение допустили, что венерическая болезнь может вызываться невидимыми живыми существами, плавающими в крови, то нам пришлось бы на тех же основаниях признать это справедливым не только для чумы, как это сделал ранее иезуит Атанасиус Кирхер, а совсем недавно ничтожный Джон Сагенс, но и для оспы, бешенства, чесотки, парши и других заразных болезней, и не только заразных. Таким образом была бы разрушена вся теория медицины, так как никто не может ничем доказать, что венерическая болезнь зависит от крошечных живых существ, ибо это заставило бы нас доказывать, что и другие болезни вызываются крошечными невидимыми существами, но других видов, что было бы верхом абсурда».

Какая это трагедия, когда человек рождается слишком рано для своих идей! Спустя два с половиной столетия Пастер показал, что заразные болезни вызываются крошечными живыми существами – бактериями. В 1905 году Шаудин и Гофман нашли микроорганизм сифилиса, «плавающий в крови». Сегодня мы знаем, что симптомы сифилиса возникают благодаря этому микроорганизму, «который по природе склонен к обильному размножению, что приводит к образованию его колоний в разных частях организма, которые разлагают, воспаляют и изъязвляют эти части…». Гуморальные теории болезней и преклонение перед авторитетом их автора Галена ослепляли людей, мешая им на протяжении пятнадцати столетий видеть реальные факты.

Поиски возбудителя сифилиса начались после того, как Пастер открыл, что возбудителями заразных болезней являются бактерии – а было это немногим более пятидесяти лет назад. В течение короткого времени было открыто множество бактерий, вызывающих те или иные инфекционные заболевания, но бактерия – возбудитель сифилиса – не поддавалась обнаружению. Открыть микроорганизм, вызывающий сифилис, пытался и знаменитый русский биолог Илья Мечников, но потерпел неудачу. Однако он все же сделал крупное открытие, показав, что сифилисом можно заразить человекообразных обезьян. Это открытие позволило изучать сифилис экспериментально, на животных моделях. Высшие обезьяны – единственные животные, у которых после введения им сифилитического материала развиваются симптомы, похожие на симптомы сифилиса у человека. Тот факт, что телята невосприимчивы к сифилису, имеет не только чисто исторический интерес, так как противники вакцинации от оспы утверждают, что во время вакцинации люди заражаются бычьим сифилисом. Кроме работ по заражению животных сифилисом, Мечников известен еще и тем, что сумел доказать, что возбудитель сифилиса достаточно велик для того, чтобы его можно было рассмотреть в световой микроскоп. Мечников не смог увидеть его воочию, но, пропуская раствор сифилитического материала через фарфоровые фильтры, он показал, что отфильтрованный материал не вызывает заболевания у подопытных животных. Микроорганизмы задерживались порами фильтра, а такие частицы являются достаточно крупными, и их можно увидеть под микроскопом.

Микроб сифилиса невозможно сделать видимым путем окрашивания. Большинство бактерий легко поглощают красители, и эта окраска позволяет различать бактерии на фоне материала, в котором они находятся. Но бацилла сифилиса не поглощает красители и поэтому остается бесцветной и прозрачной, и поэтому ее не видно при обычном применении микроскопа. Двое немецких ученых – Шаудин и Гофман, работавшие в Берлинском университете, – сумели разглядеть бациллу сифилиса, изменив способ использования микроскопа. Для этого они воспользовались методом освещения на темном поле. При обычном использовании микроскопа источник света располагают под предметным столиком, и луч света проходит сквозь исследуемый объект. Исследователь смотрит на предмет так же, как смотрят на фотопластинку, разглядывая на свет отпечатавшийся на ней негатив. При таком способе рассмотрения бесцветные и прозрачные предметы остаются невидимыми; бацилла сифилиса тоже бесцветна и прозрачна. Тогда Шаудин и Гофман поместили под отверстием предметного столика черную бумагу, чтобы отсечь лучи от осветителя и создать темное поле, на фоне которого помещали исследуемый материал. Источник света ученые поместили сбоку, так, чтобы лучи распространялись горизонтально, вдоль поверхности препарата. При таком распространении лучей, перпендикулярном по отношению к направлению взгляда исследователя, последний получил возможность видеть отражение их от расположенных под объективом микроскопа объектов. Здесь был использован тот же принцип, который позволяет нам видеть взвешенные в воздухе пылинки в проходящем луче света. При таком подходе возбудитель сифилиса стал видимым. Микроб оказался спирохетой, то есть бактерией, закрученной в спираль. Возбудитель сифилиса похож на крошечный, но весьма совершенный по форме штопор, состоящий обычно из четырнадцати витков. В материале, поддерживающем жизнедеятельность спирохет, видно, что они движутся, извиваются, сгибаются и совершают биения. Микроорганизм был назван spirochœta pallida, бледной спирохетой.

Бледная спирохета – хрупкий и нежный организм. Вне организма она живет очень недолго; в обычных условиях она погибает меньше чем через шесть часов. Более того, мыльный раствор мгновенно уничтожает спирохету на таких предметах, как стеклянные стаканы. Если бы спирохета обладала устойчивостью туберкулезной палочки, то заболеваемость сифилисом была бы намного выше. Болезнь может передаваться через предметы общего употребления, если ими пользуются сразу после больного. Спирохета передается здоровым от больных сифилисом только на тех стадиях болезни, когда на коже или слизистых оболочках есть язвы, но так как такие язвочки обычно очень малы и располагаются во рту или на губах, то обнаружить их при поверхностном взгляде практически невозможно, и это ничего не дает в плане профилактики сифилиса. Стадия болезни, во время которой существуют язвы, может продолжаться от нескольких недель до двух-трех лет – в зависимости от того, насколько успешным было лечение. После того как язвы заживают, больной перестает быть заразным.

Спирохеты, переданные здоровому от больного, не могут проникать сквозь неповрежденную кожу или слизистые оболочки. Они могут проникать в организм только сквозь ранки, язвочки или трещины; но опять-таки это не может служить гарантией от заражения, так как для него достаточно трещинки микроскопического размера. Несмотря на то что теоретически заражение может произойти на любом участке тела, оно обычно происходит либо в области гениталий, либо на губах. Приблизительно в пяти – десяти процентах случаев первичная язва возникает на губе в результате поцелуев. Рот сифилитика, если в нем располагается первичная сифилитическая язва – не важно при этом, каким путем произошло заражение, – представляет собой наиболее опасный источник инфекции. Целовать такого человека в высшей мере рискованно. Насколько опасны такие поцелуи, можно проиллюстрировать одним случаем, когда семь молоденьких девушек на вечеринке заразились от одного мужчины во время игры в поцелуи. Хотя сифилисом можно заразиться «невинно», как говорят моралисты, все же в девяноста – девяноста пяти процентах случаев заражение происходит в результате полового контакта, причем в эту группу входят женщины, вся вина которых заключается в том, что они вышли замуж за больных сифилисом мужчин.

После того как происходит заражение, болезнь начинает развиваться, следуя закономерному порядку. Вначале спирохеты ничем не проявляют свою инфекционную агрессивность, характерную для более поздних стадий заболевания. Это состояние длится около месяца с момента заражения. Во время этого инкубационного периода никаких признаков болезни еще нет. Внедрившиеся в организм спирохеты не сразу закрепляются в нем, и, более того, в течение двенадцати часов их можно уничтожить, предупредив тем самым заболевание. Эта счастливая особенность делает возможной эффективную профилактику сифилиса. Такая профилактика возможна при очень небольшом числе инфекционных болезней.

Сифилис – очень мягкая инфекция и протекает сравнительно легко. Парадокс заключается в том, что легкие болезни обычно оказываются самыми упорными. При острых заболеваниях, например при воспалении легких, имеет место бурная реакция организма на внедрение бактерий, вызывающих болезнь. Именно эта реакция и представляется больному и врачу самой болезнью. Человек заболевает остро, у него быстро развивается высокая лихорадка. Все силы организма брошены на борьбу с вредоносным микробом. Битва бывает страшно ожесточенной, но быстротечной. Либо побеждают бациллы, и человек умирает, либо побеждает человек, и тогда умирают бациллы. При острых инфекционных заболеваниях иммунитет, раз возникнув во время болезни, остается и после окончания болезни. Эта длительная защита предохраняет больного от повторного заболевания. Больной становится иммунным, невосприимчивым к перенесенной инфекции. Такой пожизненный иммунитет развивается, например, после кори или оспы.

Легкие заболевания не вызывают такой бурной реакции со стороны организма. Благодаря отсутствию реакции они вяло текут и становятся хроническими. Если взаимодействие болезнетворного микроба и организма при тяжелой острой инфекции можно уподобить войне, то их взаимодействие при хронической инфекции, скорее, похоже на иммиграцию. После того как иммиграция становится фактом, микроорганизмы начинают размножаться и расселяться по своему новому дому до тех пор, пока не завладеют им окончательно. Если в результате лечения развитие болезни останавливается, она не оставляет после себя иммунитета, и следующая волна иммиграции может начаться при первой же возможности.

Сифилис сначала протекает как легкая болезнь, а потом становится хроническим. В процессе развития сифилиса нет острых стадий. Продолжительность стадий сифилиса изменяется не днями, а годами. Для этой инфекции характерно закономерное чередование нескольких стадий. Сначала возникает местное поражение в том участке кожи или слизистой, где бледная спирохета внедрилась в организм. Этот период называется первичным сифилисом. Затем больной начинает испытывать общее, хотя и не тяжелое недомогание. В это время спирохеты расселяются по своему новому дому. Этот период называют вторичным сифилисом. Наконец, после окончательного расселения спирохеты начинают размножаться особенно интенсивно в какой-то определенной части организма, где могут вызвать значительное поражение. Эта стадия, или период, носит название третичного сифилиса.

Первый симптом сифилитической инфекции – шанкр, круглое изъязвление, возникающее в месте проникновения спирохет в организм. Края язвы тверды на ощупь и приподняты над поверхностью кожи. Язва безболезненна, не вызывает недомогания и не создает впечатление симптома серьезного заболевания. Это вялотекущее поражение, язва, не изменяясь, остается на месте в течение трех-четырех недель, прежде чем начинает заживать. Сифилитический шанкр иногда называют гунтеровым шанкром – в честь знаменитого английского врача XVIII века. Действительно, Джон Гунтер заслуживает посмертного признания за героический, хотя и вводящий в заблуждение эксперимент, который он поставил сам на себе. Гунтер считал, что гонорея и сифилис вызываются одной и той же причиной, но просто могут по-разному проявляться. Гунтер полагал, что яд болезни вызывает сифилис, если проникает в организм через кожу, и гонорею, если проникает в организм через слизистую оболочку. Для того чтобы доказать это утверждение, Гунтер ввел себе в кожу гной больного гонореей. И врач действительно заболел сифилисом! Гунтер не учел, что один и тот же больной, инокуляцию гноя которого он себе сделал, мог страдать обеими болезнями одновременно. Эта ошибочная идея, подкрепленная героическим опытом и высоким авторитетом Гунтера, оставалась признанной много лет – сифилис и гонорею считали одной болезнью. В конце жизни Гунтер сильно страдал от органических поражений третичного сифилиса.

Ошибочная идея Гунтера об идентичности сифилиса и гонореи была в 1838 году опровергнута Филиппом Рекордом. Рекорд родился в Балтиморе, штат Мэриленд, но учился медицине и практиковал в Париже. Результатом его долгой врачебной деятельности стал глубокий пессимизм в отношении нравственности рода человеческого, и Рекорд ни от кого не скрывал этот пессимизм. Оливер Уэнделл Холмс сказал, что «Рекорд был Вольтером в литературе о тазовой области. Он был настолько проникнут скепсисом в отношении человеческого рода, что, если бы ему дали волю, он назначил бы Диане специфическое лечение, а весталок накормил бы ртутными пилюлями».

В течение первичного сифилиса спирохеты находятся в области шанкра, в крови их практически нет, и поэтому реакция Вассермана оказывается отрицательной. Однако если исследовать соскоб шанкра под микроскопом в темном поле, то можно обнаружить спирохеты в большом количестве. Если на этой стадии начать соответствующее лечение, то болезнь можно остановить, и у больного не разовьются проявления более поздних стадий. Лечение сифилиса становится более затруднительным, а его результат менее определенным, если болезнь прогрессирует во вторую или третью стадии.

Из очага в области шанкра спирохеты поступают в кровь и разносятся по всему организму. Развиваются общие проявления, знаменующие начало вторичного сифилиса. Это происходит приблизительно через два месяца после заражения, к моменту заживления твердого шанкра. На коже появляется сыпь, а во рту происходит изъязвление слизистой оболочки. Интенсивность высыпаний варьирует в самых широких пределах. В одних случаях на туловище появляются несколько розовых пятен, а иногда сыпь бывает такой массивной, что напоминает сыпь при оспе. Пациент редко испытывает небольшое недомогание, и сыпь, как правило, не вызывает у больного никакого беспокойства. Даже без лечения вторичный сифилис проходит – в течение нескольких месяцев, иногда в течение одного-двух лет. Терапия, даже если она не излечивает болезнь, останавливает ее на второй стадии.

Если действие болезни ограничивается первой и второй стадиями, то на нее, собственно говоря, можно не обращать внимания, так как она не причиняет никаких неудобств, не говоря уже о физических страданиях. Серьезность болезни проявляется спустя годы после заражения, когда развиваются безумие, паралич, поражения сердца и кровеносных сосудов, характерные для так называемого третичного сифилиса. Кроме того, сифилис тяжело поражает детей, рожденных больными матерями. Отсутствие физических страданий на первых стадиях сифилиса является одним из опаснейших свойств этой болезни. Сильная боль или недомогание заставляют человека искать облегчения или ложиться в постель, что исключает его контакты с другими людьми. Некоторые болезни легко распознаются при самом поверхностном взгляде – таких больных избегают, что тоже исключает контакт с ними. Но ничего этого нет на первых стадиях сифилиса, а именно в эти периоды он заразен. Если даже человек распознал у себя болезнь, он может скрыть этот факт из страха отчуждения и осуждения, вызываемого венерическими болезнями. На ранних стадиях болезни с помощью соответствующего лечения можно полностью уничтожить спирохеты, но на поздних стадиях, даже если спирохеты уничтожены, невозможно восстановить нарушенные функции пораженных органов.

На поздних стадиях сифилиса спирохеты уже не циркулируют по организму. Их колонии устойчиво существуют в различных тканях. Эти колонии образуют очаги, разрушающие ткани. Когда поражение заживает, на его месте остается рубец. Излюбленным местом размножения спирохет являются стенки артерий. В результате происходит их уплотнение. Уплотнение артерий – это естественный результат старения, а также следствие высокого артериального давления. Однако вызванное этими причинами уплотнение развивается, как правило, в пожилом возрасте. Сифилитические же изменения могут развиться в молодом возрасте. Это уплотнение сокращает продолжительность жизни.

Самые тяжелые поражения возникают в тех случаях, когда спирохеты усиленно размножаются в нервной системе. В результате ткань головного и спинного мозга разрушается и замещается рубцами. Нервная система после этого не может нормально функционировать. При вовлечении в процесс головного мозга развивается слабоумие. Запущенные формы поражения мозга называют прогрессивным параличом. Это проявление сифилиса может развиться через много лет после заражения. Паралич возникает тогда, когда все остальные симптомы болезни давно исчезли. Человек, страдающий прогрессивным параличом и глобарным слабоумием, постепенно выпадает из жизни. Больной перестает воспринимать существующую действительность и на ее месте создает свой собственный, иллюзорный нереальный мир. В этом фантастическом мире безгранично разрастается его «я», больной начинает предаваться иллюзиям. Сегодня он может объявить себя миллионером, а завтра становится богом. Со временем к слабоумию присоединяется паралич. Разум больного разрушается, и начинается растительное существование страдающего тяжелейшей умственной отсталостью имбецила.

При спинной сухотке сифилис поражает спинной мозг. Симптомы развиваются медленно, по мере разрушения ткани спинного мозга. Стопы больного перестают ощущать почву под ногами. Походка становится неуверенной и неуклюжей. Появляются резкие колющие боли в животе. Потом к клинической картине присоединяется паралич нижних конечностей. Наконец, больной становится прикованным к постели инвалидом, но при этом сохраняет ясность рассудка. Пациент понимает, что болен, и полностью оценивает свое плачевное состояние. Существуют методы лечения, способные остановить прогрессирование паралича и спинной сухотки, но уже наступившие поражения являются необратимыми и лечению не поддаются.

Сифилис часто называют наследственной болезнью, но в действительности это не так. Сифилисом может заболеть новорожденный, если его мать болела сифилисом во время беременности. Но это не наследственная передача, это заражение. Сифилис – контактная инфекция. Для того чтобы болезнь была наследственной, нужно, чтобы характерные для нее признаки содержались в зародышевой плазме сперматозоидов мужчины или яйцеклеток женщины. Сифилис так не передается. Больные сифилисом дети рождаются только от тех матерей, которые сами страдают этой болезнью. Если же сифилисом болен мужчина, но к моменту зачатия его болезнь стала незаразной, то ребенок не «унаследует» от него сифилис. Точно так же ребенок может заразиться оспой в чреве матери, если она перенесла болезнь во время беременности. В этой ситуации плод обычно погибает до рождения. Правда, никто не называет оспу наследственной болезнью, даже если мать заразилась ею от отца. Нравственные предрассудки пропитали идею передачи сифилиса до такой степени, что многие люди до сих пор думают, что пятно сифилиса передается до третьего колена, что конечно же не так.

Если ребенок заражается на ранней стадии беременности, то он обычно погибает до родов. Сифилис является главной причиной выкидышей и мертворождений. Ежегодно в США регистрируют не меньше 100 тысяч таких случаев. Но ребенок погибает не всегда. Именно в таких случаях он рождается на свет больным сифилисом. В нежных тканях младенца спирохеты находят идеальную среду для своего размножения. И спирохеты неограниченно пользуются такой возможностью. Большинство детей, рождающихся в активную стадию заболевания, умирают через несколько недель после родов. Это еще одно патетическое воззвание – напрасная человеческая жертва на алтарь болезни, в которой моралисты видят кару за грехи. Такие моралисты тормозят развитие нашей цивилизации. Тех детей, которые не умирают сразу после родов, можно лечить и часто излечить от сифилиса. Если же детей не лечат, то болезнь проявляется уродующими деформациями тела. Жребием таких детей могут стать изуродованные, искривленные кости, слепота, глухота и идиотия. Правда, моралистов трудно удовлетворить, хотя в дело вмешивается даже природа. Мужчины и женщины, страдающие врожденным сифилисом, не заражают им своих детей. Сифилис не передается третьему поколению.

Происхождение гонореи скрывается во тьме веков. В отношении гонореи мы не найдем тех колдовских ассоциаций, какие украсили историю сравнительно недавно пришедшего к нам сифилиса. Насколько можно судить по дошедшим до нас письменным и археологическим памятникам, гонорея сопровождает человечество так же давно, как и зубной кариес. Временами оба этих недуга сравнивались по своей частоте. Гонорея в течение тысячелетий беспрерывно передается из поколения в поколение. Микроб, вызывающий гонорею, еще более нежное и хрупкое создание, чем бледная спирохета. При обычных условиях окружающей среды возбудитель гонореи погибает через несколько минут. Ни одно животное, кроме человека, гонореей не болеет. Среди взрослых людей гонорея передается при половом контакте. Так же как сифилис, гонорея поражает и младенцев – ослепляет их.

Гонорея, в отличие от сифилиса, является острым заболеванием, и, более того, болезнь проявляется исключительно местным течением. Лишь в редких случаях возбудитель болезни проникает в кровь и может стать генерализованной инфекцией, поражающей суставы и сердце. Раньше считали, что у мужчин гонорея протекает тяжелее, чем у женщин. В острой стадии у мужчин появляются яркие и очень болезненные симптомы. У женщин первые проявления могут быть настолько незаметными, что ускользают от внимания самой больной, правда, у женщин могут быть серьезные осложнения. Только сравнительно недавно, когда стали делать много операций на брюшной полости, выяснилось, какие тяжелые поражения может вызывать гонорея у женщин. У них гонорея, как причина операции и инвалидности, догнала по значимости рак.

Бактерия, возбудитель гонореи, была открыта в 1879 году Альбертом Нейссером. Она относится к большой группе бактерий, которых называют кокками за их круглую или овальную форму. Различные виды кокков вызывают самые разнообразные болезни. Стафилококки так часто высеваются с поверхности кожи, что их присутствие там считается нормальным. Существуют также гноеродные стафилококки, вызывающие фурункулез и поверхностные кожные воспаления. Близкий родственник стафилококков, стрептококк, не вызывает образование гноя, но зато часто является причиной заражения крови. Гонококк, возбудитель гонореи, имеет форму кофейного зерна. Чаще всего под микроскопом видят пары соединенных друг с другом гонококков, прижатых друг к другу плоскими сторонами. Гонококки обильно содержатся в гное, выделяющемся в месте поражения. Во время заражения гонококки переносятся с гноем.

Гонорея, в отличие от сифилиса, не поражает кожу, но только слизистые оболочки. Входными воротами инфекции могут быть либо слизистая половых органов, либо конъюнктива глаза. После попадания на поверхность слизистой гонококк проникает в более глубокие ее слои. Через два – пять дней начинается воспаление. С инфицированной поверхности течет гной, несущий громадное количество гонококков. У мужчин гонорея поражает мочеиспускательный канал, ведущий в мочевой пузырь. Из-за воспаления возникает сильная боль во время мочеиспускания, но если не считать этой неприятности, то болезнь не вызывает сильного недомогания. Постепенно инфекция поднимается вверх по стенкам мочеиспускательного канала. В благоприятных случаях область поражения ограничивается нижней его частью. Нередко, однако, гонорея распространяется и на органы размножения, инфицируя семенные пузырьки, предстательную железу и придаток яичка. Кроме того, инфекция может затронуть мочевой пузырь и даже почки. Через две-три недели острота инфекции стихает. В некоторых случаях болезнь излечивается самопроизвольно, в других случаях это происходит в результате врачебного вмешательства. В некоторых случаях очаги инфекции остаются в тканях желез или в глубине слизистых оболочек. При такой локализации инфекции она практически не вызывает симптомов, но зато может существовать неопределенно долгое время. Так как эти очаги не причиняют больному никаких неприятностей, он может даже не догадываться о своей болезни и к тому же, не испытывая боли, может отказываться от лечения, призванного устранить скрытые очаги инфекции. Такие мужчины, сами того не сознавая, являются источниками заражения.

У женщин острая стадия заражения часто протекает практически бессимптомно, поэтому сразу болезнь, как правило, не выявляется. Инфекция начинается во влагалище, а потом распространяется на матку. При дальнейшем распространении она проникает в фаллопиевы трубы, а оттуда на брюшину, окаймляющую полость живота. Воспаление труб приводит к их закрытию рубцами, и в результате развивается бесплодие. Если закрываются оба конца трубы, то гною нет выхода, и он, скапливаясь, приводит к расширению трубы. Образуется «гнойный придаток», который приходится удалять хирургически. Воспаленные органы живота спаиваются друг с другом, нарушается их строение и функция. Такие поражения являются частой причиной инвалидности, устранить которую можно только хирургическими вмешательствами.

Гонорея, как и сифилис, может передаваться от матери плоду. Заражение происходит только в момент рождения. Когда головка ребенка проходит по влагалищу, инфицированный гной попадает ему в глаза. На третий или четвертый день после родов у ребенка опухают веки. Веки и глазные яблоки покрываются толстым слоем сливкообразного гноя. Если не провести соответствующее лечение, то инфекция поражает прозрачную ткань роговицы и разъедает ее. Роговица в результате мутнеет. В таких случаях заболевание растягивается на несколько недель. Воспаление проходит, веки поднимаются, открывая помутневшие ослепшие глаза.

БЛАГОТВОРНОСТЬ КРОВОПУСКАНИЯ

Гравюра из медицинской поэмы школы Салерно

Пустил дурную кровь, и разогнал печаль,

И выпустил огонь всепожирающей любви

Было время, когда более четверти случаев слепоты были обусловлены гонорейными поражениями глаз. В те времена слепоты было гораздо больше, чем в наши дни. Существует профилактическое лечение, с помощью которого можно предотвратить развитие инфекции. В большинстве штатов закон требует обязательного проведения профилактического лечения всех родившихся младенцев. В течение последних двадцати лет эта мера привела к уменьшению частоты гонорейного инфицирования глаз на семьдесят процентов. Однако эта мера продиктована не только гуманностью. Слепые в большинстве случаев нуждаются в активной помощи со стороны государства. Закон о профилактике продиктован в первую очередь экономическими соображениями. К несчастью, экономическая сторона ущерба от других венерических заболеваний не столь очевидна, как слепота новорожденных.

Глава 11

Медицинская нить в нравственном клубке

Проституцию всегда считали главной причиной распространения венерических болезней. В высказываниях Моисея в Ветхом Завете проституция упоминается в связи, видимо, с гонореей, которая в Библии именуется «истечением». Эпидемия сифилиса, разразившаяся в Европе в XV и XVI веках, снова показала важную роль проституции в распространении венерических болезней. Бернард Мандевиль, публиковавший под псевдонимом «покойный полковник Гарри Мордаунт», писал в 1740 году: «Величайшее зло, сопутствующее этому пороку и способное навлечь бедствие на род человеческий, – это распространение инфекционной болезни, известной под названием французской сыпи, которая в течение двух прошедших столетий произвела неописуемый хаос во всей Европе. В наших королевствах она так редко не сопровождает распутство, ошибочно именуемое ныне галантностью и обходительностью, что крепкая, здоровая конституция считается признаком худородства. На здорового человека смотрят так, словно он рос и воспитывался в бедняцкой хижине. Наши армейские джентльмены, неустроенная жизнь которых не позволяет им жениться, сильно ослаблены и падают духом. Считается неподобающим терпеть ограничения, придающие закалку, столь необходимую для защиты и поддержания чести отечества».

Не одна только проституция повинна в распространении венерических болезней. Просто она является наиболее очевидной формой беспорядочных половых связей. Для того чтобы перейти к следующему поколению, венерические болезни должны снова и снова передаваться новым людям. Такое распространение обеспечивается только промискуитетом. Случайные или непрофессиональные проститутки – если использовать этот термин в самом широком смысле – точно так же являются источником распространения болезней среди довольно узкого круга их сожителей, в то время как профессиональные проститутки делают то же самое среди более обширного круга своих клиентов. Контролировать непрофессиональных проституток еще труднее, чем их профессиональных коллег. Разница между первыми и вторыми вполне отчетливо проводится в памфлете, напечатанном Фрэнсисом Паем в Лондоне в 1675 году. Автор называет случайных проституток «разменными девицами». Памфлет озаглавлен так: «Дамы-обезьяны, или Разменные девицы». Пользуясь формулировками своей эпохи, автор пишет: «Городская шлюха по сравнению с ней (разменной девицей) – просто святая. Жилище и одеяние ее (проститутки) похожи на спасительные буйки, предупреждающие наш корабль не заходить в обозначенный фарватер, ибо там нас ждет катастрофа и бедствие. Но разменная девица подобна камню, скрытому в пучине. Она губит мужчину, прежде чем он успевает вымолвить: «Господи, помилуй нас».

Цитированный выше Бернард Мандевиль, в сатирической форме, предложил ввести узаконенную и организованную проституцию, каковая, благодаря одновременному искоренению проституции любительской и учреждению постоянного медицинского надзора, приведет к победе над сифилисом. Памфлет Мандевиля назывался «Скромная апология домов терпимости». Дом терпимости – это публичный дом, в котором организованно работают профессиональные проститутки. План Мандевиля обладал всеми чертами настоящей утопии. В домах следовало установить поистине военную дисциплину. Девицы должны проживать в особых колониях. Помимо роскошного публичного дома в состав колонии должны были входить приюты для сирот, незаконнорожденных детей и ушедших по старости на покой куртизанок. В колонии должен быть госпиталь для лечения венерических болезней. Женщины обязаны регулярно проходить медицинские осмотры, и часто болеющих девиц следовало с почетом увольнять. В связи с этим пунктом Мандевиль пишет: «Три заражения триппером равны одному заражению сифилисом». Плата за услуги проституток должна быть небольшой, а недостаток средств следовало восполнять из фондов, собранных за счет налогообложения с тем, чтобы дома терпимости отличались комфортом и роскошью. Этим подавлялась конкуренция со стороны непрофессиональных девиц легкого поведения. Мандевиль, уверенный в том, что медицинский надзор поможет контролировать распространение венерических болезней только после легализации проституции, в заключение пишет: «Причина и источник венерических болезней – проституция, из-за которой инфекция вползает в семьи. Если этот источник будет осушен, то нация поправится, будет пользоваться отменным здоровьем и обретет силу и энергию».

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ НАПИСАННОЙ БЕРНАРДОМ МАНДЕВИЛЕМ САТИРИЧЕСКОЙ АПОЛОГИИ УЗАКОНЕННОЙ ПРОСТИТУЦИИ

Мандевиль особо подчеркивает один пункт, важный для медицинского лечения венерических болезней. Автор утверждает, что заболевшие мужчины не имеют наклонности и дальше распространять подхваченную ими болезнь, но женщины такой «склонностью» обладают, так как заработать деньги на лечение проститутка может, только более усердно занимаясь своим ремеслом.

Предложенное Мандевилем лечение проституток за счет доходов публичного дома было осуществлено намного раньше, в городе Тулузе. Там, на исходе Средних веков, под королевским покровительством, был учрежден публичный дом, получивший название «монастырь». Доходы от прибылей этого учреждения делили между собой город и университет. Обитательницы этого «монастыря» должны были носить белые шарфы и белые ленты на рукавах как отличительный знак своей профессии. Однако проститутки не желали носить такие костюмы. Когда Карл VI посетил город, все проститутки обратились к нему с петицией об отмене позорной формы. Король милостиво удовлетворил их просьбу. Однако жители Тулузы взбунтовалось: теперь по виду нельзя было отличить их добропорядочных жен и дочерей от проституток. Начались нападения на проституток, пожелавших воспользоваться дарованным правом. В отместку проститутки объявили бессрочную забастовку. Первым уменьшение доходов почувствовал университет. К королю обратились с просьбой рассудить дело. Король выразил неудовольствие по поводу поведения жителей города и приказал поместить на воротах публичного «монастыря» королевские лилии. Но знак королевской милости не подействовал. Люди не успокоились. Нападения на «монастырь» продолжались, и в конце концов его пришлось закрыть. Заведение было заменено Зеленым замком. Доходы теперь доставались только городу. В середине XVI века многие стали возмущаться тем, что городская администрация получает финансирование за счет проституток. Доходы стали отдавать больнице, но при условии, что там будут бесплатно лечить проституток от венерических болезней. Тем временем резко увеличилась заболеваемость сифилисом, и стоимость лечения проституток стала больше приносимой их ремеслом прибыли.

ТИТУЛЬНЫЙ ЛИСТ АНОНИМНОГО ПАМФЛЕТА О ПРОСТИТУЦИИ

Такое же учреждение, как в Тулузе, было основано в папском городе Авиньоне. Законодательный акт об учреждении этого заведения был принят в 1347 году, при Жанне I, «королеве обеих Сицилий и графине Прованской». Королеве было в то время двадцать три года. Мы приводим статут публичного дома целиком, так как текст проливает свет на нравы и обычаи того времени и показывает, что и в Средние века предпринимались попытки медицинского контроля проституции.

СТАРИННЫЙ СТАТУТ ПУБЛИЧНЫХ ДОМОВ АВИНЬОНА

1) 8 августа года 1347 наша добрая королева Жанна распорядилась учредить в Авиньоне публичный бордель, а также приказала, чтобы занятые там девицы не ходили по улицам, а оставались в борделе, а чтобы их можно было узнать, они должны носить на левом плече красный бант.

2) Если какая-либо девица нарушит это правило и будет упорствовать в своем нарушении, то тогда ключник или сторож проведут ее по городу с барабанным боем и с красным бантом на плече, а затем водворят ее обратно в бордель и прикажут не покидать его под страхом наказания: она будет высечена в борделе за первое нарушение и публично наказана кнутом и изгнана из борделя за второе.

3) Наша добрая королева распорядилась, чтобы этот бордель был построен на улице Сломанного Моста вблизи монастыря братьев августинцев, что у ворот Святого Петра. Выход должен быть на улицу, а дверь постоянно заперта, чтобы юноши не проникали в бордель без позволения настоятельницы или домоправительницы, ежегодно назначаемой директорами. В обязанность домоправительницы входит хранение ключей. Она также обязана говорить молодым людям, чтобы они не пугали девиц, каковым обязана дать знать, что в случае плохого поведения им не дадут выскользнуть из борделя, но передадут в руки сторожей.

4) Королева приказала также, чтобы каждую субботу настоятельница и хирург, назначенный директорами, по одной осматривали женщин борделя, и если какая-то из них заразилась болезнью из-за своего распутства (в тексте – блядства), то ей запретят впредь заниматься проституцией во избежание заражения недугом молодых людей.

5) Если какая-то из девиц борделя забеременеет, то пусть настоятельница не допустит выкидыша и даст знать директорам о том, что надо позаботиться о ребенке.

6) Пусть настоятельница прилежно следит за тем, чтобы ни один посетитель не входил в бордель в пятницу и воскресенье Страстной недели и на Пасху под страхом изгнания и публичной порки.

7) Королева приказала, чтобы допущенные в бордель девицы воздерживались от ссор, зависти, драк и воровства и жили между собой дружно, как сестры. В случае же каких-либо разногласий им следует обратиться к настоятельнице и слушаться ее указаний.

8) Если в борделе случится воровство, то пусть настоятельница полюбовно уговорит виновницу вернуть украденное или возместить его стоимость. Если же виновница откажется это сделать, то на первый случай сторож должен высечь ее в борделе; если же девица попадется на воровстве еще раз, то палач должен наказать ее кнутом публично.

9) Настоятельница не имеет права впускать в бордель евреев; если же какой-либо из них сумеет пробраться внутрь и лечь с девицей, то его следует заключить в тюрьму, предварительно кнутом прогнав его через весь город.

Дискриминация евреев, установленная в статье девятой статута, отражает господствовавшее в то время отношение к этому народу. По распоряжению Людовика Святого, обнародованному в 1269 году, евреи были обязаны носить «изображение колеса, вырезанное из пурпурной шерстяной ткани и нашитое на одежду на верхней части груди и между лопатками…». В 1498 году в Авиньоне еврея могли принародно выпороть за то, что он вошел в публичный дом. Несмотря на эти судебные запреты, высшие иерархи католической церкви и аристократы часто прибегали к услугам еврейских врачей, зная их высокую квалификацию и навыки. В свите Карла Великого было двое еврейских врачей.

Ношение опознавательных знаков профессиональными проститутками – либо по официальному распоряжению, либо по традиции – не ограничивалось Тулузой или Авиньоном. В ветхозаветной истории об Иуде упомянут костюм проститутки. Тамара, сноха Иуды, решила, несмотря на свое вдовство, забеременеть и родить детей. Она «сняла с себя вдовьи одежды и покрылась вуалью и завернулась в накидку и уселась на видном месте. Увидевший ее Иуда подумал, что она проститутка, ибо покрыто было лицо ее». Последовавший диалог Тамары и Иуды проливает свет на существовавшие в то время двойные стандарты полового поведения. Тамара, для того чтобы свекр не разуверился в ее маскараде, заявила ему, что в награду за услугу хочет получить деньги. В залог исполнения ее требования Иуда дал ей печатку, браслеты и посох. Очевидно, что в те времена общение с проституткой не наносило ущерба репутации мужчины, так как Иуда послал своего друга с платой к этой блуднице. Отказ от обещанной платы был бесчестьем, и Иуда не на шутку встревожился, узнав, что проститутка ушла, так как «будет бесчестьем, если мы не отдадим ей оговоренной платы». Двойной стандарт проявляется, когда Иуда узнает, что его сноха беременна. Он приказывает сжечь ее за безнравственность, но она предъявляет ему залоги.

Моисей боролся с проблемой венерического заболевания, гонореи, с помощью строгих законов против безнравственности. Наибольшее внимание он уделял нравственности еврейских женщин, хотя терпел присутствие чужеземных проституток – моавитянок и сириек. Этих «чужеземных женщин» не допускали в города до правления Соломона, но они тем не менее ставили свои палатки на оживленных дорогах. Проституцию они совмещали с мелочной торговлей. Эти женщины, несмотря на библейское происхождение, были такими же вздорными, такими же мерзкими и алчными, как любая современная проститутка. Во времена царствования Соломона Иерусалим был буквально наводнен проститутками. Самсон, прибыв в Газу, поселился в доме терпимости. Основа сюжета этой ветхозаветной истории – его роковое знакомство с одной из проституток – Далилой.

СРЕДНЕВЕКОВЫЙ ДОМ ТЕРПИМОСТИ

Театр на открытом воздухе занимает третий этаж «Сводов». Актрисы завлекают мужчин на улице перед дверями своих жилищ

У древних греков закон предписывал куртизанкам носить пестрые одежды, но запрещал алые и пурпурные тона, а также ношение драгоценностей. У греческих куртизанок было модно осветлять волосы или носить льняные парики. В поздний период греческой истории этой моде стали следовать и другие женщины, не бывшие куртизанками. Говорят, что в Риме проститутки отличались от добродетельных матрон изяществом одежды и толпами сопровождавших их поклонников. Только в XVI веке главный церковный совет Милана определил, какую одежду должны носить проститутки.

У греков конца классического периода проституция стала настоящим общественным институтом. Греческие жены жили дома, им не разрешалось появляться на играх и в театре, в общественных местах они были должны покрывать свои лица. Жены были необразованны и не могли интеллектуально удовлетворять мужей. Уделом греческих женщин было деторождение. Для того чтобы расслабиться и отдохнуть душой, греческие мужчины ходили к куртизанкам. Куртизанки высшего разряда были искушенными мастерицами, умевшими ублажить и развлечь мужчину. Куртизанки участвовали в публичных мероприятиях, и следовавшие за этим сцены распутства нельзя судить с точки зрения нашей сегодняшней морали. Сократ не испытывал ни малейших угрызений совести, посещая Аспазию, приехавшую из Милета и устроившую в Афинах дом терпимости. Сократ даже давал ей философские советы о том, как наилучшим образом управлять этим учреждением. Впоследствии Аспазия возымела такое влияние на Перикла, что вынудила его развестись с женой. Перикла обвинили в том, что он позволяет куртизанке править Афинами, используя свое влияние. Общество объединилось в своей ненависти к Аспазии. Перикл начал терять свой авторитет. Аспазию обвинили в нечестии и привлекли к суду. Перикл собирался выступить на суде в ее защиту, но перед судьями его красноречие иссякло. Он смог лишь прижать Аспазию к груди и расплакаться. Аспазия была по суду оправдана и вскоре вышла замуж за богатого торговца зерном.

Высокое положение, какое занимали в обществе некоторые греческие куртизанки, не прибавило престижа этой профессии. Обычные проститутки, как и во все времена, оставались злобными и мерзкими. Аспазия и другие куртизанки такого типа занимали по отношению к прочим проституткам такое же привилегированное положение, какое занимала любовница Людовика XV мадам дю Барри по отношению к проституткам более позднего периода.

АПЕЛЬСИНОВЫЕ ДЕВОЧКИ

Картина Хогарта «Веселая публика» не так откровенно демонстрирует связь между театром и проституцией, как это сделано на предыдущем рисунке. Апельсиновые девочки торгуют своими прелестями одновременно с апельсинами. Нелл Гвинн, содержанка Карла II, которой, не стесняясь, аплодировали за ее высказывания о своей профессии, была одно время апельсиновой девочкой, а затем актрисой театра Друри-Лейн

У греков не считалось зазорным иметь дело с проституткой; напротив, в Риме соитие с проституткой считалось супружеской изменой и наказывалось по закону. До самого упадка Римской империи ни один известный человек не заходил в публичный дом, не прикрыв лица. Так поступал даже дегенерат Калигула. Но, несмотря на законы и запреты, проституция в Риме процветала. Терпимость к проституции поощряла преступную супружескую неверность. Попрание законов самими императорами развращало простых граждан, приводило к упадку нравственности. Переставали действовать законы и обычаи, поддерживавшие хотя бы видимость целомудрия и уважения к брачным обязательствам. Половая распущенность в Греции поддерживалась традицией и касалась только мужчин; в Риме, с вырождением законов и обычаев, половая распущенность коснулась обоих полов. У греков проститутка могла подняться до высот верховной власти, как это произошло с Аспазией; в Риме же даже высокородная матрона могла деградировать до уровня уличной проститутки. Имя Мессалины, жены императора Клавдия, дошло до наших дней, став символом женского распутства.

В римской распущенности было нечто монументальное, нечто внушающее трепет. Пиры были обильными, роскошными, экстравагантными и чувственными. В общественных банях, отличавшихся великолепными архитектурными формами, в интимной близости мылись представители обоих полов. Но среди всего этого блистательного порока средние проститутки оставались такими, какими они были во все времена и эпохи. К тому же грязные девицы были переносчиками венерических болезней. Обычные римские проститутки работали под низкими арками, покрывавшими проходы вдоль общественных зданий и частных домов. Вонь, поднимавшаяся из этих проходов, вошла в пословицы. Арочные переходы, своды, по-латыни называются fornices, откуда английское слово fornication – «прелюбодеяние».

На болоте римской безнравственности выросла христианская религия. Первоначально ее возвышение не было искажено позднейшим богословием. Последователи раннего христианства являли образцы добродетели – милости и братства всех людей. Языческие философы учили добродетели и восхваляли красоту. Они убеждали людей следовать в своих поступках разуму; но для них добродетель, красота и разум были интеллектуальными качествами. Их надо было познавать, как познают науки в процессе школьного образования. Но очень немногие люди способны усвоить интеллектуальные качества; массы остаются к ним равнодушными. Христианская религия учила добродетели, основанной на любви. Это не только и не столько интеллектуальное качество; это эмоция, свойственная любому человеческому существу. Религия взрастала, но в течение первых двух с половиной столетий сохраняла свою первоначальную чистоту. Христиан преследовали, но эти преследования только укрепляли страстную веру и религиозный энтузиазм. К исходу III столетия христианство стало признанной в Риме религией, но, став признанной религией, оно переняло очень многое у самих римлян.

В христианстве целомудрие является религиозной добродетелью. В течение первых двух с половиной веков христианства среди последователей этой религии было много мужчин и женщин, которые, стремясь к религиозному совершенству, воздерживались от брака и жили не только в целомудрии, но и в половом воздержании, подвергая себя строгому суровому самоотречению. Эти ранние христиане на деле следовали заповедям своей религии; конфликты вначале были редки, они не погружали в отупение верующих, не побуждали их к отступничеству из-за иссушающих дебатов по поводу богословских тонкостей. Но концепция целомудрия оказалась слишком идеалистической; на практике люди не могли ей следовать. В своем энтузиазме великие религиозные пророки недооценили силу полового инстинкта.

Половой инстинкт невозможно искоренить. Он является таким же основополагающим, как инстинкт самосохранения. Возможно, он еще более фундаментален. Половой инстинкт вплетен в ткань человеческого характера. При попытке подавить инстинкт уродуется и искажается характер. Избавиться от него невозможно. С другой стороны, силу полового инстинкта можно направить в другое русло, в русло творческой работы, созидательного труда. Великие реформы и великие дела не совершают бесполые существа, лишенные мужественности. Великие дела являются результатом конверсии или сублимации мощного полового инстинкта. Святому нужна немалая толика воинственности для того, чтобы решиться на подвиг мученичества, и мужество он черпает в своем половом инстинкте. Ранние христиане сублимировали свой половой инстинкт в энтузиазм, с которым они распространяли свою новую религию. Но со временем это подвижничество начало терять первоначальный пыл. Половой инстинкт остался, осталось и понятие о религиозном целомудрии, которое начали путать с безбрачием. Давление вытесненного инстинкта заставило сосредоточить внимание на воздержании и безбрачии. Под уродующим влиянием богословской интерпретации главной добродетелью религии становится целомудрие. Вся нравственность сосредоточилась на сексе. Идеалом целомудрия стала не чистота супружеских отношений, но полное подавление половой стороны человеческой природы. Делом религии стало искоренение естественного влечения. Если для полового инстинкта не находится выхода – либо естественного, либо сублимированного, – то он приводит к странным изменениям в характере людей. Попытка искусственного подавления полового инстинкта напоминает воздействие пальца на капельку ртути. Нажатие не может разрушить шарик, но может сильно его деформировать.

Одним из самых странных проявлений подавленного полового инстинкта стало отшельничество святых. Мужчины и женщины оставляли свои дома, покидали жен и мужей и вели бессмысленную жизнь отшельников и пустынников. Многие ранние христиане жили, соблюдая истинное безбрачие, но они жили в общине, вносили свою лепту в ее единение и сохранение. Удалившиеся в пустынь святые, движимые аскетическим безумием, мучимые инстинктом, который они пытались подавить, отвергали мир и обрекали себя на одинокое существование. Прячась от мира, они вели борьбу со своим инстинктом.

Они подвергали себя безумным пыткам, чтобы ослабить соблазнительные видения, возникавшие перед их взором. От тщетности таких попыток у отшельников возникали видения; пустынники называли их искушениями. Эти несчастные создания, жертвы дразнивших их инстинктов, доходили в своем неприятии мира до того, что отказывались мыться и бриться. Чистота тела рассматривалась как вызов чистоте души. Это отношение лучше других выразил святой Иероним: «Разве кожа ваша грубеет от отсутствия мытья? Кто омылся кровью Христа, тому не нужна вода». Святой Антоний никогда не опускался до того, чтобы мыть ноги. Эти нелюдимые, смердящие и истощенные эгоисты, лишенные знаний, патриотизма и естественных привязанностей, проводившие свою жизнь в нескончаемой череде бессмысленных и отвратительных самоистязаний, стали святыми христианской религии. Они стали образцами ложного понимания целомудрия и извращения полового инстинкта. Эти мужчины и женщины, покрытые омерзительной пленкой засохшей грязи, загнанные в угол отчаянием перед владевшими их умами инстинктами, представляются нам церковью как примеры, коим следует подражать. Их целомудрие считалось предпочтительнее вступления в брак. В качестве компенсации за мучения они надеялись на спасение и вознаграждение в ином мире.

Святой Симеон Столпник являет собой примечательный пример пустынника-анахорета. Он так тесно обвязал тело веревками, что они впились в плоть, и она омертвела в местах сдавливания. В гниющих язвах на ногах поселились черви. В течение года, что святой Симеон простоял на одной ноге, рядом с ним находился помощник, который подбирал с земли упавших с язв червей и возвращал их на прежнее место, а святой говорил червям: «Ешьте пищу, данную вам Господом». По смерти Симеон был объявлен святым высочайшего ранга и примером для подражания другим отшельникам.

Жизнеописание одной из отшельниц, святой Марии Египетской, проливает свет на отношение ранних христиан к проституции. Проститутка могла искупить свой грех и стать христианской, ведь Христос простил Магдалину. Мария тоже была проституткой, но раскаялась. Зосиме она призналась, что семнадцать лет занималась проституцией в Александрии. Обратившись в истинную веру, она наняла судно до Иерусалима и оплатила проезд своим телом. Свой грех она искупила отшельнической жизнью в глухих лесах. Сорок семь лет она странствовала по лесной глуши, покрытая только черной грязью и седыми волосами. К таким вот актам благочестия приводит извращенный половой инстинкт.

Христианская концепция целомудрия, подчеркивавшая важность раннего непорочного брака, могла бы стать социальным заслоном на пути распространения венерических болезней. Она могла бы спасти римскую цивилизацию и уберечь мир от мрака Средневековья. Но искомая чистота была невозможна и противна человеческой природе, построенной на основании пола. Извращения, возникавшие из-за попыток подавить половое влечение, деморализовали общество. Богословы попытались найти выход из этого тупика. Богословская концепция морали и нравственности по-прежнему была сосредоточена вокруг половых отношений. Половое воздержание считалось предпочтительнее брака. Все половые отношение, за исключением тех, что непосредственно вели к деторождению, считались греховными. Но грех может быть прощен. Простительный грех был предпочтительнее, нежели деморализация, вызванная невыносимым для нормального человека подавлением инстинкта. Богословы начали искать доводы, оправдывавшие проституцию. Блаженный Августин пишет: «Искоренение проституции и подавление капризных вожделений опрокинет общество». Таким образом, по блаженному Августину, проституция является стражем нравственности.

В Средние века на хорошо подготовленную почву упали семена еще одного ложного убеждения, вероятно пришедшего от арабов. Согласно этому убеждению, от воздержания возникают болезни. Страх перед тем, что от воздержания может начаться «разложение плоти», был использован для обоснования и рационализации поведения многих средневековых клириков. При вере в то, что воздержание приводит к заболеванию, проститутки стали считаться профилактическим средством от «разложения плоти». Служанок в домах средневекового духовенства держали, как говорили тогда, не «ради удовольствия, но для того, чтобы обильная субстанция не пала жертвой разрушения, ибо дьявольские болезни в противном случае начнут множиться среди почтенного духовенства». Эта концепция о нездоровых последствиях воздержания в несколько модифицированном виде бытует и по сей день. Это мнение разделял и такой поборник умеренности, как Бенджамин Франклин. Современное знание показало всю ошибочность этого средневекового предрассудка, но оно изменило фундаментальный характер полового инстинкта не больше, чем христианская религия. Если ранний брак невозможен, то предупредить половой промискуитет или извращение полового инстинкта можно, только обеспечив его сублимацию. Наши школы и колледжи постепенно приходят к осознанию важности здорового соперничества в учебе и спорте для создания такого выхода.

В XI или XII веке проститутки сначала организовались в довольно рыхлые объединения «странствующих жен и девиц», промышлявших на ярмарках и при церковных советах, и только потом была создана более респектабельная система борделей. Самая первая такая система была создана знаменитым афинским законодателем Солоном в 594 году до н. э., но к VI веку н. э. пришла в полный упадок. Воссоздание борделей в Европе иногда происходило под контролем церкви, а публичные дома со своих доходов платили церковную десятину. Этот контроль не означал одобрения проституции, но был лишь попыткой контролировать и регулировать промысел, считавшийся неизбежным злом. В 1321 году один английский кардинал приобрел бордель, объявив это приобретение пастырским пожертвованием.

Со временем духовенство окончательно перестало каким-либо образом законодательно вмешиваться в проституцию, оставив всякие попытки ее регулировать. Со временем церковь потребовала, чтобы в отношении проституции вообще не было никаких установлений – законодательных или иных, и на деле перестала признавать проституцию как профессию. Но ни отказ регулировать деятельность проституток, ни отрицание их существования не могло положить конец этому явлению. Надо, однако, добавить, что ни законодательный контроль, ни изоляция, ни медицинские осмотры не смогли обуздать проституцию как источник венерических заболеваний. С проституцией боролись всеми мыслимыми и немыслимыми средствами, но так как она – неотъемлемая часть цивилизации, то, вероятно, проституция будет существовать и дальше до тех пор, пока цивилизация сохраняется в ее современном виде.

В христианских странах нападки на проституцию значительно варьировали в зависимости от нравственности правителей. Проституция уцелела во всех превратностях своей судьбы. В V веке император Юстиниан вознамерился упразднить публичную проституцию. На сводников и содержателей публичных домов были наложены строгие наказания, но к самим проституткам закон относился весьма снисходительно. Юстиниан допускал браки добропорядочных граждан с проститутками, поощряя подданных своим собственным примером. Жена императора, императрица Феодора, как говорят, была проституткой, и при этом блистательной и умной женщиной. В ее лице мы видим покончившую со своим ремеслом проститутку, которая пыталась реформировать проституцию. Эта реформация оказалась такой же неудачной, как и все прочие. Феодора приказала выстроить на южном берегу Босфора тюрьму, больше похожую на дворец, и в течение одной ночи распорядилась заключить туда пятьсот арестованных константинопольских проституток. С женщинами обращались очень хорошо, они ни в чем не знали отказа, но в это их убежище был закрыт доступ мужчинам. Многие женщины в отчаянии покончили с собой, а остальные вскоре умерли от скуки и раздражения.

УЛИЧНЫЕ ПРОСТИТУТКИ

В XIII веке французский король Людовик IX издал эдикт, согласно которому все проститутки и все лица, живущие за счет проституции, должны быть изгнаны из королевства. Многие женщины легкого поведения были схвачены и заключены в тюрьмы или высланы за границу. Завсегдатаев домов терпимости охватила паника, и поначалу казалось, что мера имела успех. Но через месяц на место изгнанных проституток явились новые, неведомо откуда явившиеся девицы. Декрет был отменен. Проституция была восстановлена в правах, но под полицейским надзором. Как это часто случается, когда регулировать грязное дело принимаются государственные учреждения, их сотрудники немедленно разлагаются. В 1635 году во Франции снова был принять закон о запрете проституции, на этот раз еще более жестокий. Всех мужчин, получающих доходы от проституции, закон осуждал на пожизненную каторгу на галерах, а всех проституток следовало высечь, обрить наголо и без суда и следствия выслать прочь из страны. Закон спровоцировал сведение личных счетов; мужчины, желавшие отомстить своим бывшим любовницам и содержанкам, могли теперь обвинить их в проституции. Но ряды проституток не поредели из-за строгости закона. Ордонанс, запрещавший проституцию, сохранял силу до XVIII века, когда по высочайшему распоряжению канадским колонистам были навязаны в жены парижские девки легкого поведения.

Нет никакого смысла перечислять здесь все тщетные