/ / Language: Русский / Genre:sci_religion, religion_esoterics / Series: Тайны древних цивилизаций

Сверхъестественное. Боги и демоны эволюции

Грэм Хэнкок

Всего 50 000 лет назад у людей не было ни искусства, ни религии, ни выраженной способности к абстрактному мышлению. Однако в результате внезапного витка эволюции, ставшего, по мнению ученых, величайшей вехой в истории человечества, люди вдруг обрели все основные качества и способности, которые характерны для них до сих пор.

В своей новой книге известный исследователь необычайного Грэм Хэнкок подробно изучает этот загадочный феномен, фактически разделивший всю историю человечества на две части. В ходе своего "интеллектуального расследования" он попытался установить истинную природу тех сил, которые и сформировали образ современного человека. В поисках ответов Хэнкок изучил множество религиозных обрядов и культов, основанных на использовании растительных галлюциногенов, и сумел доказать, что все они базируются на сходных образах и видениях.

Собранные и систематизированные автором факты выстраиваются в четкую, научно выверенную логическую цепочку, свидетельствующую о том, что подобные галлюцинации могут являться не чем иным, как восприятием других, скрытых от нас миров и измерений.


Грэм Хэнкок

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ. БОГИ И ДЕМОНЫ ЭВОЛЮЦИИ

СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ

Современный мир не ощущал ту потрясающую реальность, частью которой был он сам. Нас окружала бездонная пропасть, сотканная из тьмы и света. Мы возводили империи на шарике пыли, вращавшемся вокруг огненной сферы в неизмеримой глуби космоса. Жизнь, этот Сфинкс с лицом человека и туловищем зверя, каждый час задавала нам новые загадки. Сама материя плавилась под пристальным взором науки. Но в повседневной жизни мы продолжали оставаться расой лунатиков, чье дыхание — будь то в машине, автобусе или трамвае — было приурочено к движениям колес. И чем увереннее сновали мы в этом потоке обыденности, тем нечувствительнее становились наши души к той непостижимой тайне, которая позволила бы объяснить само существование человечества.

Альфред Нойз. Неизвестный Бог,

Sheed and Ward, Лондон, 1934, с. 176–177

БЛАГОДАРНОСТЬ

Моему отцу Дональду М. Хэнкоку,

7 декабря 1924–16 сентября 2003.

Странствуй в зеленых лугах

Мой отец, Дональд Хэнкок, умер в то время, когда работа над этой книгой была в самом разгаре. Я думаю, он и сам не понимал, сколь значительным было его влияние как на меня, так и на мою работу. Мне так не хватает его сердечного тепла, мудрых советов, любви и поддержки, а также восхваления тех тайн и духовных истин, которые лежат у истоков нашей жизни. Но я надеюсь, что наш диалог еще не завершен и что смерть — это не конец всему, но лишь переход на новый уровень сознания.

И как всегда, со мной была моя жена Санта. Она не просто находилась рядом, но всячески поддерживала меня, проявляя заботу и понимание. Вряд ли мне удастся когда-нибудь в достаточной мере отблагодарить ее за эту поддержку. Не меньшую признательность хотел бы я выразить и своим шестерым детям — Сину, Шанти, Рави, Лейле, Люку и Габриэлле. Каждый из них внес свой вклад в написание этой книги. Огромное спасибо моей матери и моему дяде Джеймсу Маколею, которые внимательно прочли рукопись и поделились со мной впечатлением от написанного.

Хотелось бы поблагодарить и всех тех, кто помогал моим исследованиям в Южной Африке — и прежде всего, Бокке дю Туа, который так любит эту древнюю землю. Огромное спасибо Энн Стейн за ту помощь, которую она оказала нам во время нашего пребывания в Джефри-бей. Я искренне признателен всем служащим заповедника "Ущелье бушмена", расположенного в Кедровых горах, за их гостеприимство и превосходное знание местных наскальных росписей. Хочу поблагодарить Джуди Соул из Кейптауна за ту доброту, с которой она отнеслась к нам во время нашего пребывания в этом городе. Большое спасибо Крису Хеншилвуду и его команде, работающей в пещере Бломбос, за их гостеприимство и возможность провести необычайно плодотворный день на раскопках в пещере. Особую благодарность хочу выразить Дэвиду Льюису-Вильямсу за переосмысление им тех факторов, которые легли в основу современного человеческого поведения.

Что касается моих исследований в районе Амазонки, то они состоялись лишь благодаря активной поддержке и организаторским навыкам Франческо Саммарко и Игнацио. Посадину из "Эль Мундо Магико" ( www.ayahuasca-shamanism. co. uk). Именно они направляли меня в джунглях по верному следу и знакомили с нужными мне людьми.

Особую благодарность хотелось бы выразить шаманам, открывшим для меня мир аяуаски — дону Франциско Монтесу Шуне из Сахамамы, дону Монсио Гарсия-Сампайе, дону Альберто Торресу Давилле (в Аукаяку), донне Отилии Пашмино и дону Альберто Альварезу Веле. Я бесконечно признателен Руберу дель Кастильо Рамиресу и его чудесной семье за то гостеприимство и доброту, с каким они отнеслись к нам во время пребывания в их доме в Аукаяку. Огромное спасибо Клеверу Хойосу, который был нашим переводчиком все то время, что мы находились в районе перуанской Амазонки. Особую благодарность и глубокую признательность я выражаю Пабло Амаринго ( www.pabloamaringo.com), который позволил воспроизвести в этой книге некоторые из своих удивительных картин, посвященных видениям аяуаски. Глядя на эти великолепные работы, понимаешь, что одна картина способна поведать больше, чем тысяча слов. Большое спасибо антропологу Луису Эдуардо Луне ( www.wasiwaska.org), написавшему в соавторстве с Пабло необычайно интересную книгу — "Видения аяуаски: религиозная иконография перуанского шамана" (Ayahuasca Visions: The Religious Iconography of a Peruvian Shaman).

После Перу я побывал в Бразилии и теперь хотел бы выразить особую признательность Uniao de Vegetal, и прежде всего — местре Антонио Франциско Флери.

Во Франции я более всего признателен администрации la Grotte du Pech-Merle, главным образом — М. Циммерману, который показал мне все достопримечательности этой пещеры и поделился со мной собственными наблюдениями, касающимися природы этих загадочных росписей.

Хочу выразить огромную благодарность доктору Рику Страссману из университета Нью-Мексико, который с готовностью обсудил со мной свои новаторские исследования, касающиеся воздействия ДМТ на сознание человека. В значительной степени благодарен я и профессору Бенни Шэнону из Иерусалимского университета. Я признателен ему и за наши беседы, и за его замечательный труд, благодаря которому мы стали гораздо лучше, чем прежде, разбираться в феномене аяуаски. Хочу поблагодарить и антрополога Джереми Нарби — как за то гостеприимство, которое он оказал мне у себя дома в Швейцарии, так и за его замечательную книгу "Космическая змея: ДНК и истоки знания" (The Cosmic Serpent: DNA and the Origins of Knowledge). Благодаря ей я узрел такие возможности, о которых прежде и не догадывался. Огромное спасибо профессору Рою Уотлингу, который написал Приложение II к этой книге, документально подтвердив европейское происхождение галлюциногенного гриба Psilocyhe semilanceata. Большое спасибо ныне покойному профессору Джону Маку за его новаторские "исследования в сфере согласованной реальности и потрясающую интеллектуальную отвагу.

Благодарю Хетти Уэллс, которая следила за состоянием моего здоровья в тот день, когда я впервые принял ибоген. К сожалению, тематика, а также объем этой книги не позволили мне рассказать о том, насколько успешно Хетти и прочие целители лечат с помощью ибогена зависимость от героина, кокаина и алкоголя. Чаще всего бывает достаточно двух или трех сеансов, чтобы полностью избавить человека от тяги к наркотику. И это отнюдь не временный успех — такой человек кардинальным образом меняет свои взгляды на жизнь и впоследствии уже не позволяет себе подобных срывов.

Выражаю признательность Саймону Макаре, который охотно помогал нам в решении всевозможных трудностей, и Хелен Винкиер, которая присматривала за нами в Бельгии. Огромное спасибо Зое Кенвей, за столь короткий срок подготовившей черно-белые иллюстрации к этой книге, и Стиву Никсону за оформление обложки.

Благодарю Санту Файя за специальное исследование, посвященное той части законодательства, которая касается употребления наркотиков.

Большое спасибо Дэмиану Уолтеру за профессионально выполненные библиографические исследования. Еще я хотел бы поблагодарить своих литературных агентов за мудрые советы и практическую помощь. Большое спасибо Тиму Эндрюсу из лондонского издательства Century, который столь профессионально работал со мной на последних стадиях издания Сверхъестественного. Ну и, конечно, особую благодарность я выражаю своему издателю Марку Бусу, который не только отважился выпустить в свет эту книгу, но и оказал мне чисто дружескую поддержку.

Грэм Хэнкок Бат, Англия, октябрь 2005 г. wiuiv. grahamhancock.com

Все черно-белые иллюстрации выполнены Зоей Кенвей, за исключением следующих страниц: 623–626, 630, 654, 656, — а также тех, которые выделены здесь особо. Следующие изображения напечатаны с любезного разрешения Института исследований наскальных росписей (RARI) при университете Витвотерсрэнда (Южная Африка): с. 129 (верх), 148 (нижнее), 149 (нижнее), 158 (верх), 221, 311 (справа), 324, 374, 375, 582 (справа). Следующие изображения были выполнены Линдой Шеле © Дэвид Шеле и напечатаны здесь с разрешения Фонда Месоамериканских исследований ( www.famsi.org): с. 617, 618, 619 (нижнее), 620, 621. Следующие изображения напечатаны с разрешения библиотеки "Фортин Пикче": с. 381, 435, 441, 466, 477. Цветные изображения: с. 1–4, картины Пабло Амаринго; с. 5–8, фотографии Санты Файя.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ВИДЕНИЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

РАСТЕНИЕ, ПОЗВОЛЯЮЩЕЕ ВИДЕТЬ МЕРТВЫХ

Вечерело. Я отдыхал на кушетке в гостиной старинного дома в небольшом городке Бате. Улицы уже успели опустеть, и ничто на тот момент не напоминало мне о привычном мире. С некоторым облегчением я обнаружил, что еще могу разглядеть время на светящемся циферблате наручных часов — правда, если буду держать их прямо перед собой. Прошло 10 минут, затем 20, затем еще 35. Я начинал чувствовать скуку и раздражение. По сути, все это уже стало надоедать мне. Спустя 45 минут я закрыл глаза и погрузился в размышления, по-прежнему не замечая ничего необычного. И все же, когда к концу первого часа я попытался встать и пройтись по комнате, то с удивлением обнаружил, что ноги потеряли способность двигаться. Странная слабость охватила все мои члены, так что даже малейшее усилие вызывало во мне дрожь и нервное напряжение. Я полностью утратил чувство равновесия.

Испытывая тошноту и сильное головокружение, я в изнеможении откинулся на кушетку. Тело мое покрылось холодным потом. И тут, с дрожью обреченного, я вспомнил о том, что уже ничего не могу изменить — ведь противоядия — то у меня как раз и не было. Оставалось терпеть и ждать, чем все это закончится.

Затем начались проблемы со слухом. Звон и гудение, время от времени раздававшиеся у меня в ушах, начисто вытеснили собой все прочие звуки. Зрение тоже стремительно ухудшалось. Вскоре поле зрения оказалось настолько сужено по краям какими-то странными черными линиями, похожими то ли на ограду, то ли на решетку, что я уже не мог больше видеть свои часы и утратил всякий контроль над временем. Минуты текли невыносимо медленно. Яд все глубже проникал в мое тело, и вскоре я уже чувствовал себя во власти физического и психического недуга. Казалось, боли и прочим неприятным ощущениям просто не будет конца. Мое тело словно бы разрывали на части — медленно и систематично, и я уже начал бояться, что никогда больше не соберу его воедино.

В момент относительного покоя, когда глаза мои были закрыты, передо мной вдруг возникло видение — оживший гобелен из переплетенных листьев и ветвей, изящных арабесок и кельтских узоров. Я быстро открыл глаза, и узоры тут же исчезли, уступив место привычному сумраку гостиной. Но как только я зажмурился, рисунки появились снова.

Не знаю, сколько минут (или часов?) я провел в таком состоянии. Знаю лишь, что все это время мои видения множились и разрастались, становились все более яркими и отчетливыми. Затем последовал очередной приступ головокружения, повлекший за собой пугающе новое ощущение: как будто я балансирую на канате, протянутом над бездонной пропастью. Вскоре я обнаружил, что если лежать на спине, не двигаясь и глядя прямо в потолок, то можно несколько уменьшить неприятные ощущения. Но стоило лишь слегка повернуть голову вправо или влево, как на меня накатывал очередной приступ тошноты.

Когда же я наконец решился закрыть глаза, узор из волнистых линий появился вновь — еще более яркий и насыщенный, чем прежде. Но внезапно его заслонила собой фигура молодого человека — белокурого, крепкого телосложения. Глаза его смотрели на меня с немым упреком. Возник он как— то неожиданно, в пугающей близости от меня. Кожа его была мертвенно-бледной, а лоб покрывали пятна зеленой гнили.

Врата шаманов

В таких центрально-африканских странах, как Габон, Камерун и Заир, и поныне процветают созданные еще в незапамятные времена культы предков. Посвященные в эти культы придерживаются общего убеждения — основанного, по их словам, на личном опыте, согласно которому существует иная реальность, где можно встретиться с душами умерших. Подобно некоему гипотетическому измерению квантовой физики, этот потусторонний мир полностью охватывает наш собственный, проникая во все его аспекты. И все же его нельзя увидеть обычным способом или засвидетельствовать с помощью обычных органов чувств. Стоит ли удивляться тому интересу, который вызывают слова местных шаманов, утверждающих, будто им известно средство, позволяющее проникнуть в этот иной мир и вернуться оттуда живым и невредимым. Достичь заветной цели можно с помощью ядовитого растения, известного в Африке под названием "эбока" или ибога.

О том, как местные шаманы сумели овладеть этим искусством, рассказывается в одном из мифов, посвященных возникновению тайного африканского общества бвити:

Зейм йе Мебеге (последний из созидающих богов) дал нам эбоку. Как-то раз… он узрел… пигмея Битаму, собирающего фрукты высоко на дереве Атанга. И он сделал так, что тот упал. Пигмей умер, и Зейм перенес его дух к себе. Зейм срезал мизинцы и маленькие пальцы ног с тела пигмея, а затем посадил их в различных частях леса. И на этом месте выросли кусты эбоки [1].

Жену пигмея звали Атанга. Услышав о том, что муж ее умер, она отправилась на поиски его тела. В конце концов, после множества приключений, Атанга пришла к пещере, расположенной в самой гуще леса. И в этой пещере она обнаружила кучку человеческих костей.

Войдя внутрь, она внезапно услышала голос — очень похожий на голос ее мужа, который поинтересовался у женщины, кто она, откуда пришла и с кем хотела бы поговорить. Голос посоветовал ей взглянуть на то место, которое было расположено слева от входа в пещеру. Там росла эбока. Голос повелел женщине есть корни растения… Она так и сделала, после чего почувствовала себя очень утомленной… И тогда— голос сказал ей, чтобы она обернулась. Кости, лежавшие в пещере, куда-то исчезли, а на их месте стояли муж Атанги и другие умершие родственники. Они заговорили с ней и дали ей (новое) имя — Дисумба. От них она узнала, что нашла растение, позволяющее людям видеть мертвых. Это и было первым посвящением в бвити. Вот каким образом люди получили возможность встречаться с умершими и испрашивать у них совета [2].

Сегодня многие миллионы людей, обитающие в Габоне, Камеруне и Заире, с легкостью противостоят щедро оплачиваемым усилиям различных миссионеров, пытающихся обратить их в ислам или христианство. Все эти люди по — настоящему преданы бвити — обществу, в которое они были посвящены, отведав коры с корней эбоки и совершив незабываемое путешествие в иную реальность.

Эбока, известная также как ибога (именно этим названием я и буду пользоваться в дальнейшем), классифицируется учеными как Tabernanthe iboga и входит в состав семейства Аросупасае (кутровые). Корень этого растения, как сказано в мифе о пигмее, обладает особыми свойствами. В коре корня содержится более дюжины необычных химических соединений, относящихся к классу индоловых алкалоидов. Один из них, ибоген, является мощным галлюциногеном, ответственным за те достоверные и убедительные видения, с которыми сталкиваются посвященные в бвити. Это касается прежде всего "встреч со сверхъестественными существами" и "с духами умерших".

Tabernanthe iboga. Кора ее корней служит источником мощного галлюциногена, известного как ибоген

Многие сообщают о том, что видели умерших родителей и более дальних предков, которые стали для них руководителями в мире духов. Однако для того, чтобы обрести способность к ясновидению, посвященные должны в буквальном смысле слова отравить себя корой ибоги. И потому всегда существует риск, что в поисках предков они примут слишком большую дозу этого яда [3].

Кора ибоги и ибоген гидрохлорид (чистый экстракт психоактивного алкалоида) признаны в США наркотиками и запрещены к применению. Оба они включены в Список № 1 наряду с прочими сильными галлюциногенами — такими, как ЛСД, героин и крэк-кокаин. Зато в Британии и целом ряде других европейских стран, где ученые уделяют все больше внимания удивительным терапевтическим свойствам ибо— гена, этот препарат не входит в категорию запрещенных. Его можно открыто приобрести на специальных ботанических складах. Вы также вправе употреблять ибоген по своему усмотрению — разумеется, не в общественных местах.

Исследование

Надо сказать, что и без угрозы заключения в тюрьму употребление ибогена является весьма рискованным предприятием. И мне было не так-то легко принять решение, приведшее меня на эту кушетку — где я и лежал сейчас в состоянии полной беспомощности, отданный во власть происходивших со мною перемен.

Главным моим побуждением была, конечно же, жажда исследований. Я намеренно подверг себя этому испытанию, надеясь проникнуть в тот таинственный момент человеческой истории, который имел место около 40 тысяч лет назад. До него археологам не удалось обнаружить в жизни наших предков ничего, что можно было бы отнести к категории современного человеческого поведения (если не считать, разумеется, отдельных, крайне малочисленных примеров). Но с какого-то момента практически повсеместно появляются свидетельства того, что на земле воцарились существа, во всем подобные нам. И главным аргументом тут служит вера в сверхъестественное — то есть рождение религии.

Наиболее явные свидетельства этого встречаются на юго-западе Европы, где совершенно внезапно возникает изощренное религиозное искусство — древнейшее из всех какие известны современным археологам. Появившись, таким образом, в период между 40 и 30 тысячами лет до н. э. (и не имея при этом сколько-нибудь явных предшественников), оно завершило свое существование около 12 тысяч лет тому назад. Это искусство росписи великих пещер, таких, как Шове, Ласко, Пеш-Мерль и Альтамира. Рисунки, обнаруженные в этих пещерах, можно с полным правом отнести к числу самых прекрасных и загадочных творений человека. Эти росписи известны главным образом благодаря достоверным изображениям млекопитающих ледникового периода. Но мало кто знает, что там же можно встретить изображения куда более странных — сверхъестественных и химерических — существ, порой имеющих вид полулюдей — полуживотных.

Интересную теорию выдвинула в данном случае целая группа признанных во всем мире археологов и антропологов, попытавшихся по-своему объяснить причудливую внешность этих существ, а также прочих, не менее занимательных изображений, о которых мы поговорим подробнее в следующих главах этой книги. Суть их аргументов заключается в том, что пещерное искусство выражает первое и старейшее представление человечества о природе сверхъестественного, о "душе" и существовании за пределами смерти. Эти представления обрели свой облик в состоянии измененного сознания, вызванном, скорее всего, употреблением психоактивных растений. Далеко не все ученые согласны с данным мнением, однако эта теория считается наиболее приемлемой начиная с середины 90-х годов двадцатого века.

И потому представляется довольно-таки странным, что никто из экспертов, выступающих ныне в поддержку этой теории, не решился лично попробовать какое-либо из психоактивных растений. У них нет ни опыта проникновения в состояние измененного сознания, ни желания поэкспериментировать с чем-то подобным.

И я понял, что только личный опыт позволит мне объективно оценить как суждения этих людей, так и точку зрения их противников. Лишь в этом случае мне удастся понять, и в самом ли деле видения, вызванные приемом психоактивных растений, способны убедить человека в наличии иной, сверхъестественной реальности, равно как и в том, что души его предков продолжают существовать после смерти тела.

Вот, собственно, почему я и решил принять ибоген. Должен, однако, признать, что было у меня и иное, более личное, побуждение. И связано оно было с преждевременной кончиной моего отца, умершего осенью прошлого года от саркомы. Случилось так, что я не мог быть рядом с ним в эти последние, самые мучительные для него дни, из-за чего теперь горько переживал. Этот рискованный эксперимент с ибогеном привлек меня еще и потому, что существовала надежда на ту самую "встречу с предками", о которой так много говорили посвященные. А это, в свою очередь, сулило долгожданный покой моей душе.

Долгая ночь ибоги

Возможно, у вас сложилось впечатление, будто я был совершенно один во время своего бодрствования в Бате. На самом деле все обстояло несколько иначе. Принятая мною психоактивная доза ибогена [4] была назначена мне опытным и уважаемым целителем, который оставался рядом со мной всю ночь. Помимо него, в комнате находились моя жена Санта и специально приглашенный дипломированный врач. Поначалу я остро осознавал их присутствие, но по мере того, как недуг мой становился сильнее, они словно бы исчезли из поля моего зрения. Теперь я видел их лишь урывками — и то как если бы наблюдал за ними сквозь толстое стекло. Связи с внешним миром оказались полностью нарушены. Это касалось в том числе и миски, которую мне дали на случай тошноты. Я еще способен был держать ее в руках, а при необходимости — и слегка склониться над ней. И все же она существовала в одном мире, а я — в другом.

Ближе к утру я вдруг почувствовал, что кушетка моя начинает странным образом преображаться. Прошло не так уже много времени, и она превратилась в каменный саркофаг, в который было заключено мое тело. Я чувствовал, что не в силах шевельнуть ни единым мускулом. Казалось, что на грудь мне положили что-то невероятно тяжелое, просто неподъемное. "Неужели это смерть?" — мелькнула Мысль. И в то же мгновение комната наполнилась людьми. Но это были вовсе не те, кто коротал со мной эту ночь — доктор, целитель и жена. В их существовании на тот момент я уже не был уверен. Теперь в моей комнате стояла целая толпа пугающе незнакомых людей. И они не исчезли, когда я открыл глаза, как это было с моими прежними видениями, но продолжали тесниться вокруг — с опущенными плечами и поникшими головами, словно погруженные в какую-то немую печаль. Отчетливо я мог различить только несколько лиц, но все они пугали своей могильной бледностью, чем— то напоминавшей лицо белокурого молодого человека, который приввделся мне немногим раньше.

И тут я осознал, что кто-то наблюдает за мной из-за спин этих непрошеных гостей. Это был худощавый мужчина средних лет. Темная кожа и характерные черты лица выдавали в нем африканца. Он смотрел на меня большими, черными, как обсидиан, глазами. Мужчина не был ни старым, ни седым, каким он обычно предстает в видениях бвити. И все же я решил, что это и есть легендарный "дух ибо— ги", который пришел сюда, чтобы увести мою душу.

Ибога неизменно ассоциируется со смертью. Ее нередко представляют в образе сверхъестественного существа — "общего предка", который может настолько ценить или презирать того или иного человека, что способен забрать его с собой в страну мертвых [5].

Затем я задремал и видел сны. Но когда я пытаюсь припомнить их теперь, детали странным образом ускользают от меня. Знаю лишь, что в это время что-то случилось — нечто очень важное для меня. Было ли это в действительности, или мне просто привиделась встреча с отцом? Разумеется, я не могу быть полностью уверен в этом, но отдельные воспоминания позволяют утверждать, что он и в самом деле был в толпе призраков, собравшихся в ту ночь возле моего ложа. Порой воспоминания эти становятся настолько отчетливыми и в то же время мучительными, что я и вправду готов поверить: да, он был там. Он действительно находился рядом со мной, с достоинством превозмогая боль, как это было еще в те дни, когда он отчаянно боролся с раком.

Помимо мучительных воспоминаний об отце, я способен выжать из себя еще несколько образов, привидившихся мне в часы лихорадочной дремы. И это лишь добавляет мне уверенности в том, что и в самом деле случилось нечто очень важное. В какой-то момент я почувствовал, что проснулся, и открыл глаза, ожидая увидеть привычные очертания погруженной в сумрак гостиной. Вместо этого я обнаружил, что нахожусь в очень странном месте, которое было мне совершенно незнакомо. Внутри этого помещения росли деревья, тяжелые драпировки свисали со стен, а сквозь прозрачный потолок были видны звезды. В целом это здание напоминало какой-то экзотический храм, в одно и то же время похожий на святилище, дворец и заброшенный огромный шатер. Немного в стороне кружилась в ритме танца гигантская фигура в развевающихся белых одеждах, украшенных черными вертикальными значками.

Было ли это во сне или наяву? Было ли увиденное мною реальным — в чем я на тот момент нисколько не сомневался, или же мне пришлось столкнуться с достоверной иллюзией? И в самом ли деле дух моего отца продолжает существовать в каком-то ином измерении?

Разумеется, не так-то просто было ответить на все эти вопросы. По крайней мере, однако, полученный опыт несколько сузил сферу моих интересов. Такие растения, как Tabernanthe iboga, были вполне доступны нашим предкам и могли оказывать на них то же самое воздействие, что и на нас. Я до сих пор вспоминаю пугающе-странное ощущение, которое довелось мне испытать в ту ночь, когда вокруг меня собрались духи умерших — целая толпа призраков, моих отдаленных предков.

И в этой связи вполне обоснованным представляется такой вопрос: как знать, не эти ли эксперименты с растениями послужили в свое время — в глубокой древности — первым толчком к представлениям человека о мире духов? И пока наука не в состоянии исчерпывающе и удовлетворительно объяснить процесс происхождения религии, эта сфера остается открытой для дальнейших исследований.

Ближе к утру, когда сквозь щели в шторах в комнату начал сочиться свет, мне пришлось на короткое время столкнуться с одной из форм внетелесного опыта, чему я, надо сказать, даже не удивился. Этот опыт является одним из побочных воздействий ибоги, о чем сообщают многие посвященные в бвити. К тому же мне доводилось и прежде сталкиваться с подобными явлениями. Последний раз это случилось, когда мне было 16 лет. Тогда я едва не погиб от удара электрическим током.

Вот и сейчас мое сознание парило где-то под потолком, поглядывая сверху на распростертое внизу тело. Как и прежде, я ощутил некую отстраненность и любопытство. Страха не было. Напротив, я наслаждался той легкостью бытия и свободой полета, которую даровало мне это внетелесное состояние, однако данная галлюцинация — или что там это было — очень скоро исчезла, и я вернулся в привычный для меня мир.

Все, что мне осталось в итоге, философское отражение опыта в форме большой сосиски, туго перевязанной с одного конца. Вот что мы представляем собой на самом деле, словно бы хотел сказать мне этот образ. Намек был более чем очевиден. Бессмысленно цепляться за материальные аспекты бытия, поскольку в конечном счете наши тела — всего лишь набитые под завязку колбасные шкурки.

Исцеление с помощью духов

В течение 12 часов после того, как видения окончательно исчезли, мое состояние продолжало оставаться очень тяжелым. Ходить я не мог. И лишь на вторую ночь ко мне начали возвращаться силы, мышечная дрожь прекратилась, и я восстановил утраченное чувство равновесия. Ну а с наступлением утра все признаки недомогания исчезли, уступив место отчаянному желанию поесть. Весь день я был занят и деятельно бодр, не чувствуя при этом ни малейших признаков усталости.

Ибога — это лекарство шаманов. Согласно представлениям посвященных в бвити, она приносит исцеление в этот мир, соединяя его с миром духов. Я знал, что мои видения были достаточно невыразительны по сравнению с теми, о которых сообщали посвященные в бвити. Однако и я, пусть и в ограниченном объеме, сумел прикоснуться к этому иному миру. И все благодаря священному растению шаманов. Действительно ли ибоген помог мне перенестись в сверхъестественную реальность, или же это была не более чем галлюцинация, порожденная моим собственным сознанием?

В то время я еще не в состоянии был с полной уверенностью ответить на этот вопрос. И даже отделить причину от следствия представлялось мне довольно-таки трудным делом.

Однако ту перемену, которая произошла в моем настроении после принятия ибогена, нельзя назвать иначе как чудодейственной. В течение целого ряда месяцев, предшествовавших этому событию, я чувствовал себя глубоко несчастным и подавленным. Мне стоило большого труда хоть как-то бороться с мрачными мыслями. Я постоянно винил себя в том, что не смог провести с отцом последние дни его жизни. Все эти переживания вкупе с болью от потери делали мои мучения столь невыносимыми, что порой я просто не видел смысла в дальнейшем существовании. Я практически убедил себя отказаться от любой активной деятельности, включая и научные изыскания, поскольку, говорил я себе, это все равно закончится неудачей.

Я не ожидал, что ибоген хоть что-то изменит в моем настроении. Тем не менее это произошло. С того момента, как силы вернулись ко мне, меня не покидала уверенность в том, что случилось нечто по-настоящему важное. Я перестал смотреть на мир с тем мрачным пессимизмом, который царил в моей душе все предыдущие месяцы. Меня и теперь посещают иногда угрюмые мысли. Но если прежде я цеплялся за них с настойчивостью обреченного, в буквальном смысле слова загоняя себя в угол, то отныне я с легкостью стал переключаться на иные, более радостные и светлые, впечатления.

И даже мои переживания по поводу смерти отца утратили прежнюю остроту. Да, я не был рядом с ним в эти последние минуты и знал, что ничего уже не смогу тут изменить. И все же прежняя боль таинственным образом исчезла.

Стало ли это исцеление результатом общения с миром духов или же это был побочный эффект от пережитого мной потрясения — не знаю. Но как бы то ни было, я искренне признателен ибогену. Вне зависимости от объяснения или задействованного тут механизма, он провел меня через нечто такое, чего я уже не в силах забыть.

Во многом это было подобно религиозному опыту. Ибоген позволил мне сбросить с себя путы дурных привычек и настроений. И он же убедительно продемонстрировал мне всю важность исследований в той сфере духовной жизни наших предков, которой ранее мы незаслуженно пренебрегали.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ВЕЛИЧАЙШАЯ ЗАГАДКА АРХЕОЛОГИИ

Пещера Пеш-Мерль на юго-западе Франции — это особого рода святилище, которое, как минимум, в пять раз древнее, чем Великие египетские пирамиды. Здесь, как и в пирамидах, есть целая система внутренних комнат, проходов, коридоров и галерей. Но если пирамиды были созданы самим человеком — в основном из обтесанных каменных блоков, то пещера Пеш-Мерль образовалась в известняковом массиве благодаря водам подземной реки, протекавшей здесь миллионы лет назад.

Затем река сменила направление, оставив после себя систему пещер длиной в четыре километра. Долгое время они пустовали, и лишь медведи устраивались здесь порой на зимовку. Наконец, примерно 25 тысяч лет назад, то есть в эпоху верхнего палеолита, пещеру Пеш-Мерль облюбовали человеческие существа. Судя по всему, они никогда не жили в ней: вход был слишком низким и неудобным, а внутри царили мрак и сырость. Однако люди решили несколько приукрасить это место, проявив в этом удивительную настойчивость и последовательность. В период между двадцатью пятью и пятнадцатью тысячами лет тому назад они регулярно — пусть и с большими интервалами — посещали эту пещеру. Однако затем они словно бы забыли о том, что некогда здесь было священное место. А около 10 тысяч лет назад, в конце ледникового периода, оползень надежно запечатал вход в пещеру, укрыв ее от внешнего мира. Обнаружена она была лишь в 1922 году, а до этого никто даже не предполагал, что за чудеса таятся внутри. Ведь здесь, зашифрованные в рисунках, тысячелетиями хранились ключи к нашему происхождению.

Тени и образы

Следуя за М. Циммерманом, сотрудником музея Пеш-Мерль, я спускаюсь по лестнице, которая ведет к современному входу в пещеру. Он находится в нескольких метрах от того, которым пользовались в древности. Воздух вокруг становится сырым и прохладным, струйки воды текут под ногами, превращаясь в крошечные ручейки. К тому моменту, когда мы наконец достигаем массивной двери, мы успеваем уже пройти немало метров под землей. М. Циммерман торжественно открывает дверь и ведет меня к тем таинственным залам, что лежат впереди.

После яркого весеннего дня с его ослепительным солнцем глаза никак не могут привыкнуть к тусклому освещению внутри пещеры, так что в первые мгновения я отчаянно стараюсь хоть что-нибудь разглядеть. Однако люди верхнего палеолита, приходившие сюда 25 тысяч лет назад, находились еще в худшем положении, чем я. Глядя на притаившиеся вокруг тени, я думаю о том, насколько мрачной и путающей выглядела эта пещера в неверном свете факелов и каменных ламп, которыми пользовались наши отдаленные предки.

Кроме того, многие коридоры и галереи Пеш-Мерль были искусственно расширены уже в наши дни, что сделало их гораздо более удобными и безопасными. Ну а в древности люди, считавшие пещеру святилищем, вынуждены были ползти на животе по узким проходам, ежеминутно рискуя свалиться в очередную трещину. Ведь это была их единственная возможность попасть в главное помещение Пеш— Мерль. Каждый визит сюда требовал от них мужества и изрядной доли решимости, что изначально ограничивало возможное число посетителей пещеры.

Археологические находки свидетельствуют об относительно небольшом количестве посещений, совершенных, в свою очередь, столь же небольшим числом людей. Однако на протяжении всех этих 10 тысяч лет они приходили сюда с единственной целью — нанести на тщательно выбранную скальную основу прекрасные и загадочные рисунки (а возможно, и поклоняться им). Благодаря этим, а также другим, не менее важным знакам, о которых мы еще поговорим в следующих главах, ученые пришли к выводу, что наши предки практиковали здесь своего рода религиозный культ — один из наиболее ранних в истории человечества. Соответственно, тех, кто посещал пещеру, можно сравнить со специалистами в области ритуального искусства. Они приходили сюда в одиночестве или в сопровождении нескольких помощников, чтобы украсить стены этого природного святилища чудесными и загадочными рисунками. Не вызывает также сомнений, что само это место почиталось нашими предками как особенное, что и побудило древних художников избрать его в качестве своего холста.

Вход в преисподнюю

Пеш-Мерль — это настоящее чудо природы. Благодаря неповторимой системе внутренних комнат и коридоров, пещера производит неизгладимое впечатление на любое человеческое существо, осмелившееся проникнуть сюда. И даже в наши дни, невзирая на электрическое освещение, она по-прежнему выглядит как кусочек иной, потусторонней реальности — настоящее царство подземных богов.

Циммерман закрывает за нами дверь, и мы оказываемся в длинном, извилистом коридоре, зигзагообразно убегающем куда-то вглубь и вниз. Высота и ширина этого прохода, некогда бывшего руслом подземной реки, достигает трех метров. В нишах коридора поблескивают причудливо изогнутые сталактиты и сталагмиты. Одни поднимаются вверх плотной шеренгой труб цвета слоновой кости, другие спускаются вниз, волшебным образом драпируя невзрачные стены пещеры. Здесь еще нет никаких рисунков, но чем дальше мы заходим в глубь горы, тем более странной и нереальной становится атмосфера вокруг. Создается впечатление, что мы нисходим в некую параллельную вселенную, царство эльфов и гномов, каким-то чудом сохранившееся до наших дней — может быть, для того, чтобы позволить нам хотя бы на миг прикоснуться к иному измерению.

И вот мы подходим к первой композиции эпохи верхнего палеолита — первой в том смысле, что именно с нее начинают свой осмотр посетители Пеш-Мерль. Если же говорить о времени создания, то ее никак не назовешь самой ранней — есть в этой пещере и более древние росписи.

Животные и ряды точек на Черном фризе

Это горизонтальная композиция семи метров в ширину и двух с половиной в высоту. Расположена она слева от нас на слегка вогнутой поверхности стены. Небольшой козырек, нависающий над этой частью коридора, служит надежной защитой от сырости, и стена здесь выглядит гладкой и сухой. Археологи называют это место Черным фризом, поскольку главные фигуры композиции — покрытый шерстью мамонт, бизон, зубр (предок современных быков и волов) и лошадь с несоразмерно маленькой головой — выполнены с помощью черного марганца. Эти рисунки, судя по всему, являются творением рук одного-единственного художника. Созданы же они были около 16 тысяч лет назад. На первый взгляд, фигуры эти кажутся единственной составляющей композиции, однако, внимательно присмотревшись, замечаешь, что расположены они поверх слоя красной охры. Он был нанесен на стену примерно на 4 тысячи лет ранее черных фигур. То здесь, то там красная охра проступает в виде равномерных рядов точек, а в некоторых местах ее линии складываются в отдаленное подобие доисторических животных.

Наплывая на красноватую основу стены, образы млекопитающих с Черного фриза создают своего рода зрительную иллюзию, производя впечатление существ, обитающих в трехмерном пространстве.

Когда смотришь на эти рисунки, невольно возникает мысль о том, что ближайшие фигуры словно бы возникли из поверхности скалы, тогда как существа, расположенные за ними, вот-вот сольются с камнем и исчезнут в глубинах пещеры.

Возникновение

Композиция Черного фриза расположена недалеко от входа в так называемый Доисторический зал, в котором находится большая часть рисунков из обширной коллекции Пеш-Мерль. До сих пор остается загадкой, почему древние художники обошли своим вниманием другие помещения этого подземного комплекса — такие, например, как Зал Руж с его мрачным великолепием. И все же представляется очевидным, что именно Доисторический зал как нельзя лучше подходил для вдохновенного творчества первобытных художников, настраивая их на почтительный и в то же время возвышенный лад.

Это необъятное помещение, достигая в ширину 40 метров, поддерживает целую систему боковых проходов и туннелей, а скальные напластования и насыпи из щебня еще больше усложняют его структуру, создавая настоящий многоуровневый лабиринт. В некоторых местах потолок нависает прямо над головой, тогда как в других — воспаряет ввысь, теряясь во мраке пещеры. И о существовании его напоминают лишь каменные струи сталактитов, влекомые вниз неумолимой силой тяжести. Некоторые из них достигают в длину нескольких метров и производят впечатление гигантских сосулек, медленно истекающих влагой. Другие срастаются с поднимающимися навстречу сталагмитами, образуя при этом странные рифленые колонны — нечто вроде окаменевших скелетов из коллекции доисторических гигантов.

Свернув направо от композиции, представленной на Черном фризе, мы поднимаемся вверх по современной лестнице. Ее возвели уже в наше время на месте древнего туннеля с его крутым, едва ли не отвесным склоном. Поднявшись на самый верх, мы оказываемся на галерее, тянущейся вдоль стены на высоте примерно 10 метров от пола. Отсюда открывается поистине фантастический вид на наиболее значимые места Доисторического зала. И первое, что бросается в глаза — призрачные фигуры двух бизонов и мамонта, выписанные с помощью черного марганца прямо на потолке у нас над головой. Затем внизу, во тьме пещеры, вспыхивает свет, позволяя мне разглядеть вдали прославленный шедевр пещеры Пеш-Мерль — панно с пятнистыми лошадьми. И словно в насмешку, Циммерман тут же выключает подсветку, заверяя меня, правда, что в конце концов мы дойдем и до панно. Но для этого необходимо спуститься на нижние уровни пещеры.

План Пеш-Мерль

Мы уже достигли конца уступа-галереи и начинаем спускаться вниз — 10 ступеней современной лестницы там, где нашим доисторическим предкам пришлось бы в буквальном смысле слова ползти, цепляясь за выступы скал. В конце концов мы оказываемся перед неглубокой расщелиной в стене пещеры. Справа от нее видны очертания целого бизона, голова второго бизона с отчетливо прорисованной гривой волос и еще — голова и хобот мамонта. Как и прежде, рисунки эти выполнены черным марганцем. Слева от расщелины и чуть выше первой композиции древний художник сумел "обнаружить" фигуру другого мамонта, сформированную выступами и трещинами самой скалы. Обведя эти контуры черным цветом, он придал фигуре еще большую выразительность. "Этот кроманьонец использовал естественные очертания скалы, — замечает Циммерман, следуя за линиями фигуры с помощью лазерной указки. — Обратите внимание, вот здесь голова и хобот, тут мы видим задние и передние ноги. А вот еще две линии: одна — для спины и хвоста, другая — для живота".

И вновь, как уже было при взгляде на Черный фриз, у меня создается впечатление, что животные эти и в самом деле обитали в самой скале, а затем просто выступили на поверхность. И дело здесь не только в чудесном "возникновении" трехмерного мамонта. Вся композиция невольно наводит на мысль о том, что изображенные здесь животные появились из каких-то потаенных глубин — возможно, через ту самую трещину в стене, вокруг которой все они и сгруппировались.

Гравюры

Мы спускаемся еще на один пролет из 10 ступеней и оказываемся на самом нижнем уровне пещеры. Пол здесь завален огромными булыжниками, сквозь нагромождения которых я осторожно следую за своим проводником. Циммерман обращает мое внимание на потолок. Прямо над нами, метрах в трех над головой, я вижу новые изображения. Вначале они представляются бессмысленным переплетением неуклюже вычерченных линий, однако при более внимательном изучении в хаосе сплетающихся полос проявляются отдельные фигуры. "Потолок очень мягок, — объясняет Циммерман, — поэтому они делали свои рисунки прямо пальцами. Линии, судя по всему, относятся к более ранней эпохе, а фигура появилась здесь уже позднее". Его лазер освещает очертания огромного мамонта. "Вот здесь у него спина, а вот и голова. Тут мы видим хобот. Вот передние ноги и линия живота". Поблизости вырисовывается фигура другого мамонта, а справа от нее видны очертания обнаженной женщины с необъятной грудью и ягодицами. Венчает же эту роскошную фигуру крохотная головка. Судя по всему, перед ними — типичная "Венера" эпохи верхнего палеолита, одно из множества подобных ей изображений, найденных в пещерах на территории Европы.

— Всего в пещере Пеш-Мерль обнаружено тринадцать рисунков, на которых представлены фигуры людей, — замечает Циммерман. — Из них двое мужчин и одиннадцать женщин.

— И что, все женщины похожи на эту — такие же большие, с роскошными формами?

— Да, все такие. Вот тут еще одна, правда, без головы. Здесь у нее грудь, здесь живот. Вот ноги, а вот спина и ягодицы.

Древним художникам приходилось карабкаться на груды булыжников, в изобилии покрывающих здесь пол, чтобы вычертить на потолке с помощью пальцев все эти линии и рисунки. А около 20 тысяч лет назад две фигуры появились и на самом булыжнике: древний художник изобразил здесь черным марганцем мамонта и огромного бизона, одного — на уровне человеческих плеч, другого — чуть повыше.

Мы проходим еще несколько десятков метров по пути, который весьма типичен для лабиринтов Пеш-Мерль. Он не тянется по прямой, но вьется меж стен и насыпей — сначала немного вверх, а затем — круто вниз. И вот мы оказываемся в Зале Дисков, названном так благодаря скопившимся в нем концентрическим пластинам кальцита. Справа от нас, в дальнем конце зала, возвышается отвесная стена. На ее поверхности, высоко над нашей головой, заметны четыре глубоких отметины. "Это следы когтей пещерного медведя, — объясняет наш проводник, — животное достигало трех метров в высоту".

Загадка детей

В углу пещеры, возле которого зияют отпечатки когтей, находится еще одна лестница, сооруженная уже в наши дни. Два пролета в двадцать ступеней ведут нас туда, куда нашим предкам пришлось бы карабкаться по крутой насыпи из щебня, ежесекундно рискуя сорваться вниз. Лестница приводит нас к природному алькову, расположенному в нескольких метрах над отметинами медвежьих когтей. На полу алькова Циммерман показывает мне отпечатки ног, оставленные здесь ребенком лет двенадцати. Двадцать тысяч лет назад он наступил на вязкую грязь, покрывавшую пол этой ниши, и следы его, в окаменевшей форме, сохранились до наших дней.

Некоторые из этих следов видны совершенно отчетливо, как если бы они появились здесь сегодня утром. И мое воображение рисует образ того бесстрашного юного существа — теперь уже невозможно сказать, был ли это мальчик или девочка, которое ступало по полу алькова в глубокой древности. Закругленные отпечатки пяток и пальцев служат наглядным свидетельством пребывания здесь доисторических людей, создавая между нами связь, которую не в силах нарушить даже истекшие с тех пор тысячелетия. Именно эта связь позволяет нам эмоционально реагировать на представленное здесь искусство. Все эти рисунки оказывают на нас самое глубокое впечатление — не исключено, что очень близкое тому, какое они оказывали на древних людей. И мы с готовностью признаем присущие этим рисункам образность и символизм, несмотря на то, что значение этих символов по-прежнему ускользает от нас.

Пеш-Мерль — не единственная пещера, в которой найдены следы пребывания детей, так или иначе ассоциирующихся с доисторическими художниками. Вопрос лишь в том, что бы это могло значить?

Медвежья галерея

Оставив позади альков с уцелевшими отпечатками ног, мы еще больше углубляемся в гору. Здесь, на глубине 50 метров под землей, находится вход в Галери де Лур — Медвежью галерею, одну из древнейших частей системы Пеш-Мерль. Рисунков здесь нет — одни лишь ряды сталактитов и сталагмитов, образующих причудливые подземные колонны, да обточенные глыбы кальцита, непристойно вздымающиеся в виде огромных фаллосов.

Справа от нас, защищая вход в темное святилище, высится целая шеренга полированных колонн. Расположены они столь симметрично, что невольно создается впечатление, будто перед вами — рукотворный архитектурный комплекс, несколько напоминающий древние египетские храмы. Мы поднимаемся по лестнице — очередные восемь ступеней, а затем сворачиваем налево в узкий коридор, потолок которого нависает буквально в нескольких сантиметрах у меня над головой. Однако в доисторические времена, объясняет Циммерман, он был еще ниже, так что мне пришлось бы здесь даже не идти, а ползти.

Уже в наши дни этот проход был расширен для удобства современных посетителей. Но что заставляло наших отдаленных предков пробираться здесь 20 тысяч лет назад, упорно преодолевая преграды, расположенные на их пути самой природой? Ответ возникает очень скоро: в форме новых рисунков, нанесенных на стены коридора. Передо мной — прекрасно выписанные голова и глаз бурого медведя, которого неизвестный художник изобразил в профиль. Рядом с медведем — узоры из вертикальных и горизонтальных линий. На противоположной стене коридора вычерчены еще несколько фигур. Это четыре треугольника, частично перекрывающих друг друга, а рядом с ними — столь же занимательный, сколь и непонятный символ, отчасти напоминающий рог буйвола.

Раненый человек

Из коридора мы направляемся в главную галерею Пеш— Мерль, следуя при этом зигзагообразным путем, лишь недавно прорезанным в склоне пещеры. Открывающееся отсюда зрелище наполняет мое сердце благоговейным трепетом. Такое чувство, будто мы находимся в самом центре огромного готического собора, построенного в древности во славу подземных богов и украшенного просторными залами и сводчатыми галереями, парящими арками и изящными колоннами из кальцита и алебастра. Должно быть, нечто похожее видел в своем знаменитом опиумном сне Колридж, описавший впоследствии бездонные пещеры Ксанаду и сказочный дворец Кубла Хана. Таинственные чары лежат на этом месте. Кажется, будто еще в древности волшебники ледниковой эпохи погрузили его в такой глубокий сон, который не развеялся и доныне.

На полпути вниз Циммерман останавливается перед очередной нишей. Здесь он показывает мне странное изображение человека или человекоподобного существа — так называемого "раненого мужчину", нарисованного красной охрой на низком потолке алькова. Я останавливаюсь, чтобы получше рассмотреть фигуру. И опять же: это место в пещере было значительно углублено уже в наши дни, тогда как прежде попасть сюда было гораздо труднее. В эпоху верхнего палеолита потолок находился всего лишь в метре от пола, так что древний художник мог рисовать здесь исключительно лежа на спине. Да и тем, кто приходил потом смотреть его рисунки — если допустить, что таковые вообще были, — приходилось ложиться для этого на спину.

Раненый человек обязан своим названием целому ряду линий (многие ученые склонны интерпретировать их как копья), которые проходят через грудь и туловище фигуры. Я смотрю на рисунок, расположенный на потолке, и мне начинает казаться, будто человек этот не стоит, но парит в воздухе. Он вообще выглядит очень странно, и прежде всего это касается особой формы головы. Многие археологи сравнивают ее с птичьей. Но на меня этот куполообразный череп, узкий и заостренный подбородок, а также причудливый разрез глаз производят совсем иное впечатление.

Раненый человек из пещеры Пеш-Мерль

Такое чувство, что передо мной — традиционное изображение эльфа или гоблина из волшебной страны.

Прямо над головой раненого человека, соприкасаясь с его затылком, изображен некий знак, также выполненный красной охрой. Вариации этого знака, равно как и самого раненого человека, были обнаружены и в других пещерах, хотя ни одно из этих изображений нельзя назвать полностью идентичным тому, которое находится перед нами. Современные археологи называют подобный символ "текти— формой" (нечто, напоминающее постройку) или "авиформой" (нечто, напоминающее птицу). Знак этот похож на перевернутую букву Т, от поперечной перекладины которой протянуты вниз две тонкие линии.

Не исключено, что частью этой же композиции является фигура огромного зубра с лирообразными рогами. Очертания животного, прорисованные той же красной охрой, находятся в непосредственной близости от фигуры раненого человека. А чуть дальше на потолке художник изобразил стилизованного ибекса (каменного козла). Все пространство между фигурами животных заполнено разного рода символами, один из которых отчетливо напоминает букву Y.

Создается впечатление, что вся эта сложная и многоплановая композиция, состоящая из знаков и рисунков, образует своего рода символическое единство, разгадать которое мы просто не в состоянии.

Отпечаток руки

Мы продолжаем спускаться вниз и в скором времени оказываемся перед новым рисунком. На этот раз это целая группа точек, нанесенных красной охрой на стену пещеры. А слева от них — все в рамке из той же охры — виднеется отпечаток изящной женской руки.

Какая волнующая встреча!

О чем думала эта женщина, стоя здесь 20 тысяч лет назад? Была ли она старой или молодой, а может быть, в полном расцвете сил? И какие отношения связывали ее с художником, запечатлевшим здесь эту изящную руку? Или же она сама была и художником, и одновременно — моделью?

Отпечаток руки и точки

И зачем ей вообще понадобилось оставлять здесь отпечаток своей руки?

Циммерман подводит меня к правой стене алькова. На ее поверхности, все той же красной охрой, изображены восемь женских фигур. Все они имеют уже знакомую нам форму "Венеры" с ее необъятной грудью и ягодицами. Однако есть в этих рисунках нечто такое, что заставляет некоторых ученых отнести представленные здесь фигуры к смешанному классу полулюдей, полуживотных. "Женщины-бизоны" — вот как назвал их французский историк А. Леруа-Гуран [6]. Изображение одной из фигур наплывает на изображение лошадиной головы. Эта же композиция включает в себя две группы точек (общим количеством семь и четырнадцать), имеющих форму небрежно вычерченного круга. Тут же представлена и фигура мамонта. А на противоположной стене коридора просматриваются очертания головы оленя, нарисованной привычной для этих мест красной охрой.

Кони "в яблоках"

Пройдя еще несколько метров, мы оказываемся перед признанным шедевром этой галереи доисторического искусства — красочным панно с изображением лошадей, которых Циммерман показал мне вначале с верхней галереи. Теперь же, стоя прямо перед картиной, я вижу, что и она обрамлена отпечатками человеческих ладоней. На этот раз здесь явно представлены руки мужчин, обведенные черной краской. Причем на одном из отпечатков отчетливо заметны не пять, а шесть пальцев. Хотел ли того неизвестный художник или нет, но у зрителя невольно создается впечатление, что ладони в буквальном смысле слова слились со скалой внизу — как если бы они были втиснуты туда в процессе рисования. Лично мне кажется, что подобный эффект является непосредственным результатом другого дара пещерных художников — а именно, их умения найти и подчеркнуть формы животных, уже "нарисованных" на скале самой природой.

И этот талант тоже нашел свое отображение на данном панно. В частности, достаточно взглянуть направо, чтобы заметить на стене пещеры выступ, отчетливо напоминающий по форме голову лошади. Так вот почему именно здесь, а не в каком-либо ином месте пещеры были изображены два этих замечательных животных, каждое из которых достигает двух метров в длину! И вот почему лошадь, расположенная справа, ориентирована таким образом, что голова ее совпадает с тем самым выступом на скале, который как раз и мог дать толчок фантазии древнего человека.

Панно с лошадьми

Благодаря своим размерам и положению на стене этот выступ требует лишь незначительной дорисовки, чтобы превратиться в итоге в настоящую лошадиную голову. И все же это не более чем иллюзия!

При ближайшем рассмотрении становится очевидным, что эта правая лошадь, поражающая поначалу своим реалистическим обликом, уже обладает собственной, нарисованной головой — как раз такой, что находится в явном несоответствии со всем остальным телом и кажется всего лишь продолжением гривы. Эта крохотная головка, увенчавшая собой мощную шею и туловище, придает лошадям из Пеш-Мерля поистине фантасмагорический вид. Складывается впечатление, будто их просто вытянули на поверхность скалы из измерения, которое во многом похоже на наше и все же отличается от него самым странным и причудливым образом.

Подобно другим композициям, обнаруженным в пещере, этот фриз являет собой настоящий палимпсест, где произведения самых разных эпох накладываются одно на другое. Те же лошади, например, были созданы с помощью органической краски, полученной в результате смешения древесного угля со слюной. Надо сказать, что древесный уголь очень хорошо поддается датировке, и потому ученые сегодня единодушны в том, что композиция эта была создана 24 тысячи лет назад [7].

Однако на панно присутствуют и другие элементы, выполненные красной охрой. Возникли они позднее лошадей — примерно 20 тысяч лет назад.

Наиболее впечатляющей из них является фигура двухметровой щуки, очертания которой накладываются на спину и часть гривы одной из лошадей (а именно, той, что справа). В изобилии представлены на картине и крупные горошины, также выполненные красной охрой. Они примерно того же размера, что и черные пятна на теле лошадей, а иногда даже и расположены поверх этих пятен. Наконец, здесь же представлены семь в высшей степени непонятных знаков, напоминающих согнутые пальцы рук, а также множество других абстрактных символов, включая линии, треугольники, точки и круг.

Революция символов

Лошади "в яблоках" с крохотными головками — далеко не единственные странные (если не сказать — фантасмагорические) образы Пеш-Мёрль. В узкой галерее Комбель, пока что закрытой для публики, находятся три еще более невероятных существа, отдаленно напоминающие антилоп. И они, подобно упомянутым выше лошадям, отличаются непропорционально маленькими головами. Эти фигуры были нарисованы около 25 тысяч лет назад, и их с полным правом можно отнести к древнейшим изображениям в пещере. Эти три "антилопы" являются частью общей композиции, в которую помимо них входят разного рода знаки-символы, фигуры лошадей, а также изображение пещерного льва, запечатленного в момент прыжка на жертву.

И вновь ограниченность наших знаний вынуждает нас лишь растерянно пожимать плечами, задаваясь все тем же вопросом: и что бы это значило?

Примерно двадцать тысяч лет отделяют нас от вдохновенных художников, творивших в Пеш-Мерль, и почти 35 тысяч лет — от древнейших произведений пещерного искусства, найденных в Европе [8]. Никаких преданий не дошло до наших дней об этих давно позабытых ясновидцах каменного века. Сами же они, невзирая на частое использование знаков и символов, не владели письменной речью и потому не оставили нам никаких надписей, которые мы могли бы со временем расшифровать. Стоит ли удивляться, что мы до сих пор не в силах разгадать смысл их рисунков. И для нас по-прежнему остается тайной практически все, что они делали, не говоря уже о причинах, которые их к этому побуждали. Вот почему многие современные ученые, занимающиеся исследованием доисторического искусства, давно перестали заниматься теоретизированием, сосредоточившись на подборе и классификации фактов. В итоге получилось так, что мы оказались в полном неведении относительно тех движущих сил, что стояли за величайшим эволюционным преобразованием в истории человечества — так называемой революцией символов. Причем первым и наиболее ярким выражением этой революции стали пещерные росписи, появившиеся в Европе более 30 тысяч лет назад.

На сегодняшний день ученые сходятся во мнении, что первобытные люди вообще не были склонны к каким бы то ни было символическим проявлениям на протяжении первых пяти или семи миллионов лет эволюции, отделяющей нас от общего с шимпанзе предка [9] (разумеется, если не принимать во внимание ряд немногочисленных, но оттого не менее загадочных аномалий [10]). Все, с чем мы вынуждены сталкиваться на протяжении данного периода — это механически-отупляющее повторение одних и тех же форм поведения и столь же монотонное воспроизведение одинакового "набора" примитивных каменных инструментов.

И все это — без сколько-нибудь явных нововведений на протяжении тысяч и даже миллионов лет. Когда же, наконец, хоть что-нибудь меняется (например, в форме инструментов), то это приводит лишь к появлению нового стандарта, который опять будет воспроизводиться на протяжении бесконечно долгого периода времени, пока, наконец, не наступит черед еще одному изменению. И по ходу этого же — мучительно медленного — процесса шло постепенное развитие человеческой анатомии в направлении современных форм.

Примерно 196 тысяч лет назад [11], а по некоторым подсчетам и значительно раньше [12], наши первобытные предки достигли "полного анатомического сходства с современным человеком". Это означает, что на физическом уровне они были совершенно неотличимы от наших современников, а мозг их по своей сложности во многом был подобен нашему. Загадкой остается лишь тот факт, что поведение их на первых порах значительно отставало от типа нервной системы и внешнего вида, успевших достичь современных форм развития. Во всяком случае, лишь около 100 тысяч лет назад наши предки начали выказывать первые признаки символических способностей, которые ассоциируются у нас едва ли не с каждым аспектом современной жизни.

Другой загадкой остается тот факт, что развитие это, судя по всему, ограничилось лишь территорией Африки.

За пределами африканского континента по-прежнему преобладали гоминиды гораздо более примитивного типа.

Так, существуют неоспоримые свидетельства того, что на территории Азии продолжал существовать вид, известный как Homo erectus, мозг которого составлял примерно две трети нашего и чьи предки прибыли сюда из Африки более миллиона лет назад. Причем вид этот оставался практически неизменным вплоть до первых контактов с современными людьми, которые имели место около 50 тысяч лет назад [13]. А в 2004 году археологи, работавшие на индонезийском острове Флорес, раскопали останки другого "примитивного" гоминида. И этот вид просуществовал неизменным вплоть до самого недавнего времени. Глобальные перемены начались лишь 20 тысяч лет назад — также вследствие контактов с современными людьми. Представителей этого вида, получивших официальное название Homo floresiensis, современные археологи в шутку окрестили "хоббитами" из-за их необычайно маленького роста. Вначале ученые предполагали, что имеют дело с потомками такого вида, как Homo erectus. В течение сотен тысяч лет эти люди жили на острове Флорес в полной изоляции от окружающего мира, что не могло не сказаться на характере их эволюции. Подобно другим островным животным (среди которых были даже карликовые слоны ростом с пони), они в конце концов значительно уменьшились в размерах [14].

Сейчас, однако, многие ученые настаивают на том, что перед нами — вовсе не карликовый Homo erectus, а доселе неизвестный вид, своего рода "иная ветвь на древе человечества" [15]. Вопрос этот по-прежнему вызывает много споров в ученой среде. Однако ддя нас сейчас куда важнее непосредственные результаты археологических раскопок. В частности, останки Homo floresiensis свидетельствуют о том, что взрослая особь этого вида достигала в высоту одного метра, а объем мозга островного человека составлял 380 кубических сантиметров — то есть был примерно того же размера, что и мозг шимпанзе. Для сравнения можно добавить, что это составляет одну треть мозга Homo erectus и одну четвертую часть мозга современного человека. Самое удивительное, однако, что, невзирая на подобное отставание, Homo floresiensis изготовляли и использовали каменные орудия труда. Но ни они, ни их возможный предок Homo erectus не имели, судя по всему, ни малейшего представления о написании символов [16].

В то время в Европе процветал такой вид, как Homo neanderthalensis, больше известный как неандертальский человек. Это коренастое, с нависшими бровями существо было единственным хозяином этих мест, начиная с момента своего появления (около 250 тысяч лет назад) и до фатальной встречи с современным человеком, произошедшей менее 50 тысяч лет назад [17]. Неандерталец находился гораздо дальше на шкале эволюционного развития по сравнению с теми же Homo erectus и Homo floresiensis, однако и он не имел ни малейшего представления о символах [18].

Это оказалось доступно лишь тем, кто еще ранее успел достичь "полного анатомического сходства с современным человеком". Вряд ли стоит перечислять все те преимущества, которые получили наши предки одновременно с обретенной ими способностью использовать символы. Тут можно вспомнить, в частности, и усовершенствованные стратегии охоты, и передачу из поколения в поколение жизненно важной для всего человечества информации.

Но это вовсе не означает, что все группы людей, рассеянные по земному шару, в одно и то же время овладели этой невероятной способностью. Здравый смысл подсказывает, что одним удалось это сделать немного раньше, чем другим, так что должны были пройти тысячелетия, прежде чем это вошло в общую практику.

Судя по археологическим находкам, древнейшие свидетельства символизма (хотя далеко не все ученые склонны рассматривать их в этом плане) появились в Южной Африке в период между 110 и 90 тысячами лет назад. Именно здесь удалось обнаружить тщательно изготовленные инструменты из кости — настолько же хрупкие, насколько и непрактичные. Создается впечатление, что эти предметы служили для накопления и обмена знаниями, а вовсе не для практического использования. Все это позволяет предположить, что данные изделия обладали для их хозяев несомненной символической ценностью [19].

Следующие находки, также имеющие непосредственное отношение к символическому мышлению, вновь были обнаружены на территории Южной Африки. В результате раскопок Криса Хеншилвуда в пещере Бломбос на свет был извлечен предмет, представляющий собой неоспоримый образец чисто символического искусства — небольшая плитка красной охры, исчерченная геометрическими узорами. Рисунок сам по себе не слишком эффектный, однако по причинам, которые мы еще будем обсуждать в восьмой главе, появление именно этого узора на древнейшем произведении искусства может иметь невероятно важное значение.

В 2004 году Хеншилвуду удалось также раскопать самый ранний из известных ныне образцов личных украшений: бусы, изготовленные из тонко просверленных ракушек. Согласно исследованиям, возраст бус, равно как и куска охры с геометрическим узором, составляет 77 тысяч лет [20].

Разумеется, всегда следует помнить о том, что в археологии одно движение лопатой способно полностью изменить наши представления о том или ином периоде в истории. Пока, однако, создается впечатление, что так называемая "символическая революция" на протяжении очень долгого времени оставалась на уровне, характерном для находок пещеры Бломбос (геометрические узоры и украшения из ракушек). Началась эта фаза 77 тысяч лет назад, а закончилась лишь 40 тысяч лет спустя — с появлением в Европе первых образцов пещерного искусства. Соответствующие предметы, относящиеся непосредственно к этому периоду, были обнаружены главным образом на территории Африки и соседних с нею странах Леванта. Исходя из этого, мы можем заключить, что именно данным регионом земного шара ограничилось тогда присутствие людей, анатомически подобных современному человеку. Что же касается сохранившейся от того периода символики, то она находилась еще на достаточно низком уровне. Главным образом это были абстрактные знаки и личные украшения, типичным образцом которых можно считать находки из Бломбоса.

Плитка красной охры с геометрическими узорами (слева) и просверленные раковины (справа) из пещеры Бломбос, Южная Африка. Возраст находок оценивается в 77 тысяч лет.

Существует, однако, весьма любопытное исключение. Австралия, в которой никогда не было иных человеческих видов, оказалась колонизирована предками современного человека удивительно рано. По некоторым оценкам это произошло 60 тысяч лет назад. Но многие называют и другую цифру, правда, по-прежнему вызывающую горячие споры среди ученых — 75 тысяч лет назад [21]. Вначале эти представители человеческой расы в потрясающе короткие сроки (буквально за несколько поколений) пересекли огромный массив суши — от Африки до юго-восточных районов Азии. И после этого им еще пришлось пуститься в плавание по водам океана, чтобы достичь побережья Австралии. Разумеется, подобное путешествие было бы невозможным, не обладай эти люди развитыми символическими способностями.

Еще более загадочным представляется в данном случае другое обстоятельство: древнейшая из находок, указывающих на пребывание современного человека на юго-востоке Азии (то есть в том месте, по которому проходил путь мигрантов из Африки), имеет возраст в 40 тысяч лет. А это значит, что появились они здесь на 20 тысяч лет позже прибытия современных людей в Австралию [22].

Наконец, существуют сообщения о том, что на австралийском континенте были обнаружены очень древние образцы наскальной живописи, представленной все теми же геометрическими узорами. Некоторые из этих рисунков были созданы уже 40 тысяч лет назад, тогда как возраст других определяется некоторыми учеными в 75 тысяч лет, что возводит их на один уровень с соответственными изображениями из Бломбоса [23].

Но вне зависимости от того, идет ли речь о находках Африки, Азии, Австралии или Европы, в любом случае еле— дует отдать должное уникальности того эволюционного события, благодаря которому человечество не только вышло на уровень современного сознания, но обрело способность к символическому мышлению. А это, в свою очередь, привело к появлению религии, культуры и искусства. Никто из наших предков по человеческой линии не использовал прежде символов (что уж говорить про другие виды животных!). Однако постепенное обретение людьми этой способности в период между 100 и 40 тысячами лет назад в корне изменило судьбу человечества. Если прежде многочисленные поколения наших предков покидали эту землю практически бесследно, оставляя после себя лишь бесформенные орудия труда, то с началом использования символов их поведение обретает качественно иной характер, раз и навсегда отделяя их от прочего животного царства.

Разумеется, подобная перемена произошла не сразу, и обусловлена она была долгим поэтапным развитием. Однако в какой-то момент, с накоплением "критической массы", человечество поднялось на качественно иную ступень. И произошло это в период между 40 и 30 тысячами лет назад — по крайней мере, на юго-западе Европы, где в это время стали появляться росписи на стенах пещер.

Как отмечает Ричард Клейн, профессор антропологии Стэндфордского университета, "это была своего рода культурная революция, в сжатые сроки вознесшая человека на новый уровень, значительно превосходящий его прежнее существование в качестве крупного млекопитающего" [24].

Тайна этого удивительного расцвета человеческой эффективности и конкурентоспособности усугубляется еще и тем, что такой расцвет не повлек за собой — и даже не стал результатом — никаких серьезных анатомических изменений в структуре человека. В частности, в период между 100 и 40 тысячами лет назад размер человеческого мозга продолжал оставаться одним и тем же. Более того, было установлено, что мозг наших предков достиг современного объема — в среднем около 1350 кубических сантиметров — уже полмиллиона лет назад, то есть до того, как первобытным людям удалось обрести полное анатомическое сходство с современным человеком.

И в этой связи невольно возникает вопрос, почему люди, выглядевшие подобно нам и обладавшие схожими генами и схожим объемом мозга, на протяжении первых ста тысяч лет своего существования (иными словами, в период между 200 и 100 тысячами лет назад) действовали столь непохоже на нас, что их с полным правом можно было бы причислить к иному виду [25]. И почему впоследствии — примерно 40 тысяч лет назад — с ними произошла столь значительная перемена, превратившая их в новаторов и художников, людей, обладающих символическим складом мышления и способностью к религиозному творчеству? Что обусловило столь важные изменения в общем курсе эволюционного развития людей, положив начало современной человеческой культуре?

Доктор Фрэнк Браун, обнаруживший в Эфиопии скелеты людей, обладающих полным анатомическим сходством с современным человеком (о чем сообщалось в Nature от 17 февраля 2005 года), указывает на то, что возраст этих скелетов — 196 тысяч лет. Таким образом, эти люди на 35 тысяч лет старше тех своих соплеменников, что считались до этого древнейшими представителями данного вида. И вот что отмечает в связи с этим доктор Браун:

Значимость этой находки трудно переоценить еще и потому, что культурные аспекты человеческого бытия засвидетельствованы в большинстве случаев на гораздо более поздней ступени развития. А это означает практически 150 тысяч лет существования Homo sapiens вне рамок культурного развития… [26]

А вот что говорит по этому поводу коллега Брауна Джон Флегл из университета Стоуни Брук в штате Нью-Йорк:

Существуют серьезные разногласия относительно момента появления первых признаков того поведения, которое с полным правом можно было бы назвать современным… И если свидетельства, касающиеся современной анатомии человека, восходят ко все более и более ранним эпохам, то с культурными аспектами дело обстоит совсем иначе. Существует значительный временной разрыв между появлением современного скелета и формированием современного поведения [27].

Для Яна Таттерсхолла из Американского музея естественной истории проблема существования данного разрыва — и того, что происходило с нашими предками на протяжении всего этого периода, — является "вопросом вопросов в сфере палеоантропологии" [28]. Его коллега профессор Дэвид Льюис-Вильямс из Института исследований наскальной живописи при южноафриканском университете Витвотерсрэнд описывает эту же проблему как "величайшую загадку археологии", ставящую нас перед необходимостью ответить на вопрос, "как именно мы превратились в современных людей, создав в процессе этого искусство и начав практиковать то, что мы называем религией" [29].

В поисках ключей

По признанию современных ученых, мы не понимаем характера той художественной и религиозной революции, что имела место в эпоху каменного века. Точнее, мы не понимаем до конца той роли, которую она сыграла в нашем стремительном продвижении на пути из каменного века в космический.

Библиотеки давно переполнены увесистыми томами и научными статьями, посвященными проблеме доисторического искусства. Все это — результаты более чем столетних исследований в данной сфере. Гора этих сведений поистине огромна. И все же, как иронически отмечает профессор Льюис-Вильямс, сам факт ее создания ни на йоту не приблизил нас к разгадке той тайны, которая более всего волнует умы людей, занятых историей верхнего палеолита: "Почему люди той эпохи приходили в известняковые пещеры Франции и Испании, чтобы там, в полной темноте, создавать свои рисунки?" [30]

И в самом деле, почему? Что заставляло их выбирать такие неудобные и труднодоступные места? Какие побудительные мотивы стояли за этим непонятным с нашей точки зрения поведением?

Именно эти вопросы привели меня в Пеш-Мерль. Пещера в то время была закрыта для публики, так что я мог исследовать эти великие творения искусства в условиях, хотя бы отчасти напоминающих те, которые царили здесь много тысяч лет назад, когда необходимой предпосылкой для творчества считались тишина и уединение. Каким бы ни был истинный характер того процесса, который преобразил жизнь наших предков, не вызывает сомнений, что главной его составляющей было именно символическое изображение. И потому, если мы желаем проникнуть в тайну нашей собственной природы, нам необходимо обратить особое внимание на те рисунки, которыми наши предки украсили пещеру Пеш-Мерль и множество других мест эпохи верхнего палеолита.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ЛОЗА ДУШ

Большинство человеческих характеристик отличается подлинным универсализмом, легко объяснимым с точки зрения эволюционного развития людей. И аргументы в данном случае также широко известны.

Так, например, мы существуем в рамках семьи и общества, поскольку это способствует нашему выживанию и дальнейшему распространению наших генов. Мы все обладаем способностью любить, поскольку именно эта эмоция содействует созданию семьи и развитию общественной жизни. Мы все следуем тем или иным законам, так как они укрепляют семейную жизнь и общественные узы, делая нас тем самым сильнее и конкурентоспособнее. Мы все едим пищу и пьем воду, поскольку в противном случае мы бы просто умерли. Наконец, все люди активно используют дар речи, что позволяет им общаться друг с другом куда эффективнее, чем прочим существам, обитающим на нашей планете. А это, в свою очередь, дает нам возможность сохранять и использовать знание, унаследованное от предков, и создавать на его основе свою особенную, человеческую культуру. И это также повышает нашу конкурентоспособность.

Существует, тем не менее, одна довольно-таки странная вещь, типичная для человечества, но не укладывающаяся в рамки эволюционного истолкования. Вопреки логике и доводам разума, в отсутствие какой бы то ни было безусловной выгоды, а порой даже и в явном противоречии с нашими объективными интересами все без исключения общества, создаваемые популяцией современных людей, придерживались безоговорочной веры в существование сверхъестественных миров и созданий. И даже в наш рациональный век (двадцать первый от распятия сверхъестественного существа по имени Иисус) миллионы христиан по всей планете продолжают верить в рай и ад, в Бога и дьявола, в ангелов и демонов. Мусульмане, индуисты, буддисты, древние египтяне, жрецы майя, друиды — иными словами, представители всех религиозных верований, как живых, так и мертвых, — издревле разделяли схожие убеждения.

Число этих сверхъестественных созданий, а также количество и характер иных миров могли меняться от религии к религии. Но главное, что объединяло нас — это иррациональная, ничем не подтвержденная вера в существование нематериальных измерений, населенных бестелесными существами, которые не только взаимодействуют с нами, но и таинственным образом определяют нашу судьбу [31].

Многие современные ученые утверждают, что верования подобного рода "жестко впечатаны" в наше сознание. По их мнению, эта "неврологическая адаптация" возникла потому, что, невзирая на отдельные отклонения, религиозные воззрения, как правило, укрепляют общество, а значит, содействуют выживанию человеческого рода — так же, как наша способность любить или универсальная склонность жить в соответствии с законами.

Но даже если эти идеи и в самом деле верны, они, тем не менее, оставляют нерешенной главную проблему Мы можем досконально изучить характер функционирования общества и его институтов, но это ни на йоту не приблизит нас к разгадке того, почему все без исключения религии выдвигают на первый план совершенно необоснованную и нелогичную веру в то, что, кроме нашего мира, существуют и иные уровни бытия, способные влиять на нашу повседневную жизнь.

Хотелось бы вновь подчеркнуть, что речь в данном случае идет не о социальной пользе религиозных верований — она-то как раз представляется мне чем-то само собой разумеющимся. Проблема в данном случае заключается в ином: почему человеческое общество столь последовательно отстаивает именно эти верования — в иные миры и сверхъестественных существ, — а не какие-либо другие, которые с успехом могли бы служить той же цели, не уводя нас при этом от объективной реальности.

Чтобы лучше понять, о чем идет речь, попытайтесь ответить на такой вопрос: неужели вам кажется, что львы действовали бы в качестве хищников с большим успехом, если бы часть времени и энергии тратили на то, чтобы умиротворить некие вымышленные сущности из иных миров? А как насчет газелей? Был бы у них хоть малейший шанс ускользнуть от гепарда, если бы внимание их было отвлечено незримой вереницей духов, эльфов или ангелов? Согласитесь, не так-то просто выявить те преимущества, которые могло бы принести животным столь неординарное поведение. И уже тем более трудно понять, какую выгоду могли бы извлечь из него люди. Но как же тогда объяснить тот факт, что каждое человеческое общество, в котором религия играла значительную роль — а так было, насколько нам известно, во всех без исключения государствах, — столь упорно и безоговорочно придерживалось именно этих верований? [32]

Универсальная неврология

Та антропологическая теория, о которой я вкратце упоминал в первой главе, предлагает свой ответ на этот вопрос. Эта теория уделяет не так уж много внимания долговременному существованию и безусловному историческому влиянию каждой религии в отдельности, однако она дает весьма простое и разумное объяснение тем странным представлениям о сверхъестественном, которые и образуют основу любого вероучения.

По мнению главного сторонника этой теории, профессора Дэвида Льюиса-Вильямса, подобные идеи ни в коей мере нельзя назвать частью привычной для нас повседневной действительности. Возникают же они благодаря универсальной способности человека входить в "измененное состояние сознания" (ИСС), то есть в состояние транса, в котором человек сталкивается с необычайно реалистическими видениями.

Многие антропологи сегодня уверены в том, что наши предки, обитавшие в эпоху верхнего палеолита, необычайно высоко ценили подобные видения и широко использовали вызывающие их психоактивные растения [33]. К тому же хорошо известно, что равномерная дробь барабана и ритмичные танцы, гипервентиляция, нанесение себе особого рода увечий, голодание и целый ряд других, более или менее неприятных техник также способны привести к возникновению таких видений (или галлюцинаций) [34]. Разумеется, в обществе охотников и собирателей подобное занятие было уделом одних лишь шаманов — то есть тех религиозных специалистов, которые могли без опасений совершить рискованное путешествие в иные миры, чтобы вернуться оттуда с новыми знаниями, позволяющими исцелять людей [35].

В настоящий момент в поддержку этой теории выступают Дэвид Витли, один из ведущих североамериканских специалистов по наскальной живописи, Жан Клотт, признанный эксперт в области пещерного искусства, и целый ряд других ученых из самых разных стран. Все эти люди, включая, разумеется, и Льюиса-Вильямса, полагают, что первые представления о существовании нематериальной сферы бытия, населенной сверхъестественными созданиями, берут свое начало в видениях первобытных шаманов [36]. В свою очередь, эти новые представления нашли свое отражение в религии, мифологии и искусстве древних людей.

В соответствии с этой теорией рисунки, обнаруженные в Пеш-Мерль и других пещерах на юго-западе Европы (всего около 300), — это искусство видений. Иными словами, представленные здесь образы отражают галлюцинации, наблюдаемые шаманами в измененном состоянии сознания. Но поскольку наша нервная система подобна той, которой обладали люди в эпоху верхнего палеолита, мы разделяем и общую с ними способность входить в транс.

Таким образом, не исключена возможность некоей связи между нами и нашими предками: мы можем увидеть то, что видели они, и, невзирая на прошедшие тысячелетия, прикоснуться к истокам их верований.

Границы объективного исследования

Дэвид Льюис-Вильямс начал развивать свою "нейропсихологическую модель" создания пещерного искусства в начале 80-х годов XX века. В 1988 году он совместно со своим коллегой Томасом Доусоном представил новую теорию ученому сообществу, опубликовав ее в журнале Current Anthropology [37]. Эта концепция с самого начала завоевала широкое признание в научных кругах, однако нашлись у нее и противники. И это вынуждает профессора постоянно отстаивать свою точку зрения, выдвигая в ее пользу все новые и новые аргументы.

Тем не менее, как признался сам профессор во время нашей встречи в 2004 году, существует одна вещь, которую он не делал и не собирается делать даже во имя науки. Речь в данном случае идет о непосредственном эксперименте с измененным состоянием сознания, которое является центральным пунктом его исследований.

По словам Дэвида Льюиса-Вильямса, он слишком "помешан на самоконтроле", чтобы войти в транс посредством ритмического танца. У него также нет ни малейшего желания голодать в течение 40 дней, и, уж конечно, он не собирается принимать психоактивные препараты — несмотря на то, что именно это средство зарекомендовало себя как самое надежное и наиболее распространенное за всю исторйю человеческого существования. Как правило, именно этот способ выбирали шаманы, желавшие войти в состояние транса.

— Но почему нет? — спросил я у него во время нашей встречи.

— Я не настолько заинтересован в этом опыте, чтобы экспериментировать над собственным сознанием, — объяснил Льюис-Вильямс.

Разумеется, такой ответ поверг меня в изумление, поскольку я считал, что именно профессор, в силу своих научных амбиций, как никто другой заинтересован в результатах подобного эксперимента. Но Льюис-Вильямс продолжал настаивать на своем. Он обратил мое внимание на то, что в научной литературе уже содержится описание ряда исследований, относящихся к состоянию транса и галлюцинациям. Так что несколько дополнительных видений здесь вряд ли что-то изменят. Главное тут — оставаться объективным, сосредоточившись на общих тенденциях в росписи пещер, а также на том, что сообщают о галлюцинациях психологи и психиатры. Именно этот избыток сведений, помноженный на здравый смысл, и лег в основу нейропсихологической теории. Так что не стоило ожидать ничего ценного от личного путешествия в потусторонний мир, который — как нам теперь уже достоверно известно — всего лишь пустая иллюзия, ввергшая некогда в заблуждение наших предков.

И хотя я прекрасно понимал, что именно лежит в основе аргументации Льюиса-Вильямса, я все же не мог согласиться с его доводами. Лично мне любая категоричность в данном вопросе представляется явно преждевременной. Мы можем чувствовать, что не существует иной реальности, кроме того материального мира, в котором мы живем. Но мы не в состоянии доказать это наверняка. Теоретически могут существовать и другие измерения, на чем настаивают все религии и на что указывает квантовая физика. Если допустить, что наш мозг является одновременно приемником и генератором сознания, то можно предположить и то, что в измененном состоянии он способен принимать волны такой длины, которые в обычной жизни нам просто недоступны.

Опираясь на собственную точку зрения и личный опыт, мы можем прийти к выводу, что "иные миры" — всего лишь плод галлюцинаций. Но в то же время мы обязаны помнить о том, что до сих пор еще не было найдено такого эмпирического доказательства, которое окончательно исключило бы возможность их существования.

В этот момент профессор выразил вежливое недовольство тем умозрительным направлением, в какое повернула наша беседа, и мы занялись обсуждением более важных вопросов. И все же я сожалел и продолжаю сожалеть о том, что ученые академического склада, исследующие воздействие видений на религиозные воззрения наших предков, настолько уверены в абсолютной вымышленности этих образов. Возможно, профессор Льюис-Вильямс на 100 процентов прав в том, что мы имеем дело с галлюцинациями, которые ввели в заблуждение наших предков, заставив их поверить в существование "иных миров". И все же профессор на 100 процентов не прав в том, что высказывает эти идеи с такой убежденностью, не имея при этом за плечами опыта подобных видений.

У меня были основания полагать, что такой опыт сможет повлиять на его точку зрения — как немногим раньше он повлиял на мою…

Южноамериканские шаманы, рисующие свои видения

За шесть месяцев до описанных выше опытов с ибогеном и за три месяца до встречи в Йоханнесбурге с профессором Льюисом-Вильямсом я провел пять недель в районе перуанской Амазонки. Здесь вместе с индейскими шаманами я пил священный отвар, приготовленный из целого набора растений и действующий на человека как галлюциноген. На языке индейцев кехуа этот напиток называется "аяуаска". Это слово состоит из нескольких корней и переводится обычно как "лоза мертвых" (или же как "лоза душ"). Такое название отражает способность напитка переносить тех, кто его употребляет, в иную реальность, значительно отличающуюся от нашего материального измерения. Люди, принимавшие этот напиток, утверждали, что встречались в том мире со своими умершими предками — подобно тем, кто использовал для этой цели ибоген.

И поскольку я желал проверить гипотезу, согласно которой первые религиозные представления человечества, нашедшие свое отражение в пещерном искусстве, являлись результатом видений, порождаемых психоактивными растениями, мне было интересно узнать, что в районе Амазонки и по сей день живут шаманы, регулярно зарисовывающие свои видения [38]. Некоторые из них, как, например, Пабло Амаринго и его кузен Франциско Монтес Шуна, обрели мировую известность благодаря своему искусству, вдохновленному видениями аяуаски. В частности, Франциско Шуна стал автором одной из фресок в Проекте "Эдем" (Англия, Корнуолл)[39]. А работы Пабло Амаринго выставлялись в Нью-Йорке и были опубликованы в весьма популярной книге по искусству [40].

Современным ученым хорошо известно, почему аяуаска вызывает видения. Дело в том, что один из основных ингредиентов этого напитка богат N,N-диметилтриптамином (ДМТ), очень сильным и быстродействующим галлюциногеном. Надо сказать, что это вещество производится в том числе и человеческим мозгом, правда, в минимальных и потому незаметных количествах. Несмотря на присутствие в нашем организме, ДМТ в его чистой форме и ДМТ в растворе аяуаски занесены в список наиболее опасных наркотиков (класс А) как в США, так и в Британии. Так что если у вас найдут эти вещества, вы можете надолго попасть в тюрьму.

Зато в странах, граничащих с бассейном Амазонки, аяуаска уже не одну сотню лет является неотъемлемой частью индейской культуры. И потому в Перу, Бразилии, Колумбии и Эквадоре употребление этого напитка находится под защитой закона о свободе вероисповедания. Именно эта снисходительность, проявленная местным законодательством, а также наличие здесь шаманов, работающих в качестве курандерос (целителей) в индейских общинах, и побудили меня отправиться в Перу для опытов с аяуаской. Правда, в одном из таких экспериментов мне довелось участвовать еще в Бразилии — вместе с представителями современного синкретического культа, известного как UdV (Uniao de Vegetal). Эти люди используют аяуаску как своего рода христианское причастие. Древний опыт шаманов, основанный на видении потусторонней реальности, они с успехом распространили на современных, высокообразованных бразильцев, в остальном являющихся типичными представителями среднего класса.

Psycbotria viridis.В ее листьях содержится диметилтриптамин (ДМТ), активный ингредиент аяуаски

По берегам Амазонки встречается не так уж мало растений, в состав которых входит ДМТ — ингредиент, наделенный необычными галлюциногенными свойствами. И все эти растения с давних времен известны местным шаманам. К числу наиболее распространенных принадлежит Psychotria viridis.

Это кустарник семейства Rubiaceae, листья которого способны выделять психотропное количество ДМТ, если только прокипятить их в воде. Но не так уж важно в данном случае, извлекается ли ДМТ из этого растения или из полудюжины других, поскольку всегда существует проблема нейтрализации. Содержащийся в наших желудках моноамин оксидаз столь успешно разрушает ДМТ, что тот теряет все свои психоактивные свойства. И тут в дело вступает еще один ингредиент южноамериканского напитка — та самая лоза аяуаски. Научное название этого растения — Banisteriopsis caapi. Оно принадлежит к семейству гигантских лесных лиан Malpigia и содержит химическое вещество, известное как замедлитель реакции целого ряда ферментов. Попадая в наш желудок, это вещество нейтрализует моноамин оксидаз, позволяя вступить в дело тому ДМТ, что было извлечено из листьев Psychotria viridis или какого-либо другого растения.

Banisteriopsis caapi,"лоза душ" аяуаски

Вот что говорит по этому поводу антрополог Джереми Нарби:

Мы имеем дело с людьми, которые без помощи электронных микроскопов сумели из 80 тысяч видов растений выбрать кустарник, в листьях которого содержится мощный галлюциноген. Более того: они скомбинировали его с лозой, позволяющей нейтрализовать ферменты пищеварительного тракта, которые в противном случае заблокировали бы действие психоактивных веществ. И они делают это, чтобы изменить состояние своего сознания. Все это выглядит так, как если бы они разбирались в молекулярных свойствах растений и способах их сочетания друг с другом. Когда же спрашиваешь индейцев, откуда им известны свойства галлюциногенных растений, они отвечают, что об этом им поведали сами растения [41].

А вот что пишет об этом известный этноботаник Ричард Эванс Шалтс:

Вызывает удивление сам факт того, что люди в примитивных обществах, не имея ни малейшего представления о химии или физиологии, сумели активировать один из алкалоидов, нейтрализовав моноамин оксидаз. Результат экспериментирования? Вряд ли. Ведь подобные примеры далеко не единичны [42].

Таким образом, у этого южноамериканского напитка была поистине таинственная история. Существовала несомненная связь между ним и религиозными воззрениями, а также религиозным искусством этого региона. И даже само существование аяуаски, учитывая ее биохимические характеристики, противоречило всем законам вероятности. Ну а шаманы, употреблявшие этот напиток, утверждали, что он переносит их в иную реальность, где обитают духовные существа, наделенные невероятной силой.

Далее я расскажу вам о своих собственных видениях, не прерывая в то же время последовательного изложения событий. Я десять раз участвовал в церемониях аяуаски в Перу и Бразилии и один раз — в Европе. Но где бы я ни принимал этот напиток, его необычайные свойства неизменно оказывали свое действие, перенося меня в очень странную, часто непонятную, но внутренне последовательную вселенную.

Лоза и лист

Вместе с шаманом Франциско Монтесом Шуной я направляюсь к тому месту в джунглях, где готовится аяуаска. Лозу уже успели срезать, и теперь ее части кучей громоздятся на земле. Лоза аяуаски — это ползучее растение с жестким стеблем, которое свисает обычно с высоких деревьев. Франциско выбирает из кучи несколько длинных кусков, каждый из которых примерно толщиной в мою руку. Эти куски состоят из трех или четырех стеблей, тесно сплетенных друг с другом в тугие кольца.

Эти большие сегменты разрубают на 22 части, каждая из которых составляет в длину около фута. Затем мы срываем примерно 300 листьев с растущего поблизости кустарника Psychotria viridis. Наконец, 22 части лозы расплющиваются с помощью тяжелой деревянной толкушки. Эта работа ложится в основном на плечи Франциско, хотя и я, пусть и не очень умело, помогаю ему размять три куска.

В результате этой процедуры нам удается добраться до внутренней части лозы. Она влажная и волокнистая, а на воздухе очень быстро становится красной. Франциско кладет на дно большого железного котла толстый слой размолотой лозы, закрывает ее листьями Psychotria viridis, а поверх них вновь кладет оставшуюся лозу. Затем вся эта масса протыкается двумя палками и заливается несколькими литрами холодной воды из ближайшего ручья. В таком виде ей и предстоит простоять всю ночь.

На следующее утро я просыпаюсь около восьми. Настой из листьев и лозы к этому времени уже часа два как томится на медленном огне. В конце концов первую воду сливают в другой котел, а на ее место заливают свежую и вновь кипятят. Так повторяется три раза. Затем эту обогащенную растительными ингредиентами воду, собранную во втором котле, начинают медленно выпаривать. В результате из нескольких литров жидкости получается около литра чистой, концентрированной аяуаски. Ну а листья и куски лозы, оставшиеся в первом котле, просто выбрасывают за ненадобностью.

Церемония начинается

Церемония всегда начинается после захода солнца — около девяти или десяти часов вечера, когда все вокруг окутано бархатной мглой тропического леса. Местом же ее проведения может служить маленькая хижина где-нибудь на окраинах Икитоса или храм в Сахамаме, основанный Франциско Монтесом Шуной. Иногда это скромная ферма возле одного из притоков Амазонки или просто поляна в джунглях. Порой я остаюсь один на один с шаманом. Но обычно меня сопровождает жена, да и люди из местной общины также нередко желают присоединиться к церемонии.

Джунгли. Церемония аяуаски

Шаман — это почти всегда мужчина, индеец, одетый в немыслимый наряд "европеизированного" типа. На улице, в толпе, он ничем не выделяется среди прочих людей. Однако шаману известно очень многое о растительной медицине джунглей. И он знает, как лучше всего использовать ее во благо человеку. В качестве практикующего аяуаскеро он, скорее всего, пил священный напиток с самого детства и столь часто путешествовал в иные измерения, что стал настоящим экспертом во всем, что имеет отношение к этой непривычной для нас сфере бытия. Он уже давно обрел помощников среди "духов животных", которые теперь встречают его в ином измерении и руководят там его поступками, попутно оберегая от возможных опасностей. Еще эти духи помогают шаману в его провидческой и целительской деятельности. Иногда в распоряжении шамана оказываются и так называемые "предметы силы", например, кристаллы кварца, куски намагниченного железа, пучки перьев, а также небольшие статуэтки из дерева, кости или терракоты. Все это помогает шаману в его общении с миром духов.

Церемония аяуаски в одной из лесных хижин.

Рисунок перуанского шамана Пабло Амаринго

Где бы мы ни проводили ритуал и какой бы шаман ни руководил нами, последовательность действий сохранялась в целом одна и та же. Вначале шаман затягивался самодельной сигаретой, набитой особым табаком, а затем окуривал ее дымом себя, собравшихся и горлышко бутылки, в которой находился священный напиток. После этого он бормотал заклинания, размахивал в воздухе ветками с шелестящими листьями и кропил присутствующих дешевым одеколоном "Агва Флорида". Несколько раз шаман прочищал себе горло и сплевывал на землю. Затем он стал напевать икарос — древние песнопения, с незапамятных времен передающиеся из поколения в поколение. Они должны были привлечь к нам невидимых духов.

Как правило, проходит не меньше получаса, прежде чем шаман примется наконец разливать аяуаску. Сам напиток выглядит по-разному. В некоторых случаях — как, например, в ритуалах UdV в Бразилии — все получают большие стаканы с прозрачной, сильно разбавленной жидкостью. Но чаще всего аяуаска представляет собой сильно концентрированный напиток — темный, густой и тягучий. Именно такой готовил в моем присутствии Франциско Монтес Шуна. И его уже подают в маленьких чашках.

В тот раз первой среди присутствующих была женщина средних лет, желавшая пообщаться с духом умершего мужа. Вот она делает пробный глоток. Замирает. Смотрит в чашку. А затем быстро выпивает остаток жидкости. Эта же чашка служит и другим участникам церемонии. Прежде чем налить очередную порцию, шаман внимательно оценивает каждого из присутствующих (аура? или вес тела?). И каждый раз что-то неразборчиво шепчет в чашку, прежде чем передать ее участнику церемонии. Но лично мне количество налитой им жидкости представляется одним и тем же — во всяком случае, выглядит это как пара хороших глотков.

Мой черед. Я сижу на корточках на травяной циновке, которая расстелена прямо перед шаманом. Его морщинистое лицо лучится внутренним блаженством. Шаман окидывает меня оценивающим взглядом, наливает из бутылки стандартную дозу аяуаски, что-то шепчет в чашку, после чего передает ее мне.

Я осторожно отхлебываю отвратительную на вкус жидкость. Она очень резкая, горько-сладкая и в то же время соленая. Есть что-то отталкивающее в этой темной, густой и концентрированной массе. В ней чувствуется совершенно несочетающийся привкус какао, лекарственных препаратов и какой-то гнили. И я не могу избавиться от мысли, что приобщаюсь здесь к чему-то сугубо важному и в то же время неуловимому. Это и есть тот "живой дух", о котором рассказывают древние мифы. А его присутствие здесь как раз и ознаменовано этой вязкой и невероятно насыщенной жидкостью.

Я вновь подношу чашку к губам и одним глотком осушаю оставшиеся две трети напитка. Концентрированная горечь вновь сменяется привкусом гнили и лекарств. Эффект такой, будто меня со всего размаха ударили кулаком в живот. Я содрогаюсь. Неужели вырвет? Или что еще похуже? Я слышал, что подобного рода неприятности обычны при приеме аяуаски, которая славится не только, своими психоактивными свойствами, но и считается весьма эффективным слабительным (аяуаска известна на Амазонке под множеством имен, и одно из них — Ла Пурга, пурген). Практически всем, кто принимал участие в церемониях аяуаски, приходилось сталкиваться с тошнотой и диареей. И если с вами вдруг случилось нечто подобное, просто отнеситесь к этому как к должному. По-прежнему чувствуя некоторое беспокойство, я благодарю шамана и возвращаюсь на свое место.

Сети и геометрические узоры

Время шло. Я лежал, опустив голову на импровизированную подушку, которую смастерил из спального мешка. В какой-то момент я почувствовал сильную усталость. Мышцы мои невольно расслабились, глаза закрылись, и тут же перед моим мысленным взором возникла целая вереница видений. Поначалу это были геометрические фигуры, сопровождаемые вспышками света, которые прежде мне не доводилось видеть. Это были темные огни — пульсирующие водовороты густо-фиолетового цвета, всевозможные оттенки красного и каких-то совсем уже странных расцветок.

Передо мной кружились целые галактики и солнечные системы… На смену им пришли видения сетей и узоров, отчасти напоминающие лестницу. Я наблюдал за множеством квадратных ширм, сложенных плотными рядами по образцу бесконечной серии окон. И хотя все эти образы возникали без единого звука, в пространстве, представлявшемся мне безграничным и безначальным вакуумом, им было присуще одно общее свойство. Все эти образы напоминали мне барабанную дробь: они словно бы возвещали прибытие чего-то очень значимого.

Я стал внимательно вглядываться в один из образов, точнее — в одну из форм, плывущую перед моим мысленным взором. При ближайшем рассмотрении сложный геометрический узор оказался не чем иным, как рисунком на коже змеи. Змея была живой и невероятно большой — ее хвост и голова терялись где-то вдали, и сколько я ни старался, так и не смог разглядеть их. Сосредоточив все свое внимание на огромной змее, я вскоре смог рассмотреть отдельные чешуйки, из которых и складывался общий рисунок. Чешуйки имели прямоугольную форму и были очерчены по краям черной линией. В центре каждого прямоугольника находился круг. Я стал всматриваться еще внимательнее и обнаружил, что круги были фиолетовыми. Они безостановочно вращались, излучая все тот же темный — неземной — свет, который я уже видел здесь прежде.

Здесь? Но где — здесь? И что общего может быть у меня с этим странным местом?

Начинаю всматриваться в один из вращающихся кругов. Что же это такое? Я еще не успеваю осмыслить увиденное, но уже чувствую в нем что-то знакомое. Это радужный глаз на красочных перьях павлина… Это спиральная галактика, кружащаяся во тьме космоса…

Тут шаман вновь начинает распевать икарос. Голос его звучит тихо и отстраненно, но сила заклинаний понемногу берет свое… На протяжении получаса, а может быть, и больше атмосфера вокруг меня звучит в унисон с мелодичными напевами. Такое чувство, будто где-то рядом шелестят огромные крылья. И сам я невольно расслабляюсь и погружаюсь в этот океан звуков.

И тут происходит нечто интересное. Мало-помалу та вереница узоров и неземных огней, которая мелькала перед моим мысленным взором, начинает пульсировать в ритме напевов. Мне кажется, будто я взмываю ввысь сквозь эфирные слои — как если бы правы были гностики, утверждавшие, что реальность состоит из множества миров, переходящих один в другой. И так от самой плотной из материй — к чистейшему духу.

Картина, развернувшаяся перед моим внутренним взором, утратила кристальную ясность, став более текучей и органичной. Такое чувство, будто я смотрю вверх со дна океана и вижу сквозь толщу прозрачной воды, как на поверхности его покачивается слой фиолетовых медуз. Их так много, что все они представляются единым покрывалом, сотканным из роскошной ткани. А еще я вижу, что каждая медуза украшена по краям кольцом сияющих жемчужин, похожих на посадочные огни крошечного космического корабля. По мере того как напев шамана то усиливается, то затихает, этот многократно повторяющийся узор из медуз медленно и торжественно проплывает у меня над головой.

Видение аяуаски. Фрагмент рисунка перуанского шамана Пабло Амаринго

Темное пятно сменяет яркое — и наоборот. А все вместе это напоминает мне удачно синхронизированный son et lumifte.

Но эти чарующие видения — последний проблеск иной реальности. В целом же я понимаю, что вернулся в привычный для меня мир. За это время я успел испытать несколько сильных приступов тошноты, однако меня так и не вырвало. Расстройство желудка меня, судя по всему, тоже миновало. И стоит мне открыть глаза, как видения тут же исчезают — хумф! — подобно вампирам при свете дня.

Это поистине незабываемое ощущение — видеть с закрытыми глазами совершенно необычную вселенную, а с открытыми — наблюдать такой привычный для меня мир. Самое интересное, что я могу свободно переключаться от одной сферы бытия к другой: мигнул — обычный мир, еще раз мигнул — потусторонний, и т д., и т. д. Но я уже чувствую, что рассудок и здравый смысл вновь заявляют о себе в полный голос, тогда как все сверхъестественное начинает отступать перед напором действительности.

Сколько же сейчас времени? Оказывается, около часа ночи. Я вновь закрываю глаза, но и это уже не помогает: видения стали слишком слабыми и прерывистыми. Иными словами, я вновь на планете Земля, трезвый, рациональный и явно не готовый посетить какое-либо иное измерение.

Итак, мне удалось достичь коридора, ведущего к другим мирам. И я даже смог разглядеть там обои. На мой взгляд, это весьма реалистичная оценка того, что произошло. Я уже покатился по взлетной полосе, но так и не смог разогнаться настолько, чтобы подняться в воздух. Я стоял у открытых дверей, но так и не вошел в них.

И потому, несмотря на то, что одна мысль об этом напитке вызывает у меня рвотный рефлекс — как если бы я вдохнул хорошую дозу иприта, — я решаю выпить еще одну чашку аяуаски.

Я выхожу на улицу помочиться. Смотрю на звезды, затем возвращаюсь назад. Снимаю ботинки и отхлебываю несколько глотков чистой воды. Пить аяуаску — сродни подвигу, на это всегда очень трудно решиться.

И все же я должен продолжать — во всяком случае, если и в самом деле хочу проникнуть в тайну этой загадочной субстанции. Я знал людей, которые так ничего и не испытали после первых приемов аяуаски. И лишь на третий или четвертый раз им и в самом деле удалось распахнуть дверь в параллельные миры.

Преодолевая внутреннее сопротивление, я подхожу к шаману и говорю ему, что готов принять вторую дозу напитка. Он наливает в чашку все то же количество жидкости — примерно два глотка — и шепчет над ней какие-то непонятные слова, прежде чем передать ее мне.

Я собираюсь выпить все залпом, ведь жидкости в чашке не так уж много. И вновь это варево кажется мне внушительным и пугающим одновременно. Именно такие чувства могла бы вызвать жаба, превратись она вдруг в напиток и окажись в этой самой чашке. Моя плоть содрогается при виде темной жидкости. Я в нерешительности замираю над чашкой, а затем вновь делаю пробный глоток. Есть что-то неописуемое в этом чудовищном вкусе. Что ж, теперь я знаю, что представляет собой аяуаска. Удивительный напиток с берегов Амазонки. Лоза душ. Прогорклое лекарство богов… Я запрокидываю голову и одним глотком опустошаю содержимое чашки.

Затем возвращаюсь назад, чтобы вновь занять свое место на полу, и в то же время думаю о том, что теперь-то уж напиток должен на меня подействовать. Ведь первая доза по-прежнему находится в моем организме, а я еще и усилил ее второй чашкой. Во всяком случае, я на это надеюсь. Ведь реакция на аяуаску и в самом деле зависит от множества факторов, в том числе от личности самого человека, его физического состояния и даже от времени суток.

Примерно через 40 минут передо мной возникает прежний парад образов: сети, геометрические узоры, лестницы и ряды окон, спирали, свастики, вращающиеся в пустоте, какие-то безумные зигзаги и целый калейдоскоп цветов, совершенно не похожих на земные. Иными словами, я вновь нахожусь в коридоре, ведущем в реальность аяуаски. Как и прежде, звуки и образы легко синхронизируются, и вся картина начинает пульсировать и излучать энергию. И вновь я вижу нечто такое, что выглядит как бок огромной змеи. Сосредоточившись на ней, я наблюдаю за тем, как из хаоса линий возникают прямоугольники чешуинок, в центре которых вращаются радужные пятна, напоминающие узор на хвосте павлина.

На какое-то время этим все и ограничивается. Затем внезапно, без какой бы то ни было преамбулы, передо мной возникают зигзагообразные узоры, пирамиды и карнавальные маски. Кажется, будто яркий луч выхватывает их на мгновение из тьмы, а затем следует дальше, торопясь успеть к другому видению.

Образы возникают из мрака и так же быстро гаснут в нем. Это и есть финальная сцена моего визита в мир аяуаски. Видения меркнут, и на их место заступает обыденная реальность. Мое сознание вновь в плену материального мира.

Видения змей, эльфов, небесного храма и зловещего существа

Во время второй процедуры аяуаски все складывается несколько иначе. Я понимаю это, когда замечаю, что геометрические узоры сменяются постепенно множеством змей. Они невероятно большие, однако тела их — от головы до кончика хвоста — видны мне очень отчетливо. В окраске змей превалирует два цвета — желтый и коричневый.

Видение аяуаски. Картина перуанского шамана Пабло Амаринго

Я так и знал, что рано или поздно они появятся. Прежде чем приехать в Перу, я много читал о видениях аяуаски. Оказалось, что люди, живущие в разных уголках земного шара и принадлежащие к самым разным культурам, регулярно видят змей при переходе в иную реальность. По мнению шаманов, это объясняется тем, что сам дух аяуаски принимает форму змеи. В моем видении змеи сплетались в узоры, образуя при этом гигантские кольца и спирали. Затем они смешались в единую массу, после чего, наконец, распались на пары — причем змеи в этих парах переплетались таким образом, что становились похожими на двойную спираль ДНК.

Тут на меня накатил такой приступ тошноты, что мне пришлось в срочном порядке выбираться наружу. На этот раз меня в буквальном смысле слова чуть не вывернуло наизнанку. Не в силах стоять, я опустился на четвереньки. Затем попытался встать, опираясь на один из столбов, поддерживающих хижину, но тут же передумал: прямо передо мной, на уровне глаз, сидел большой ядовитый паук.

Когда голова моя немного прояснилась, я вернулся в хижину, опустился на свое место и вновь закрыл глаза. Еще больше змей и новый наплыв геометрических узоров. Затем перед моим внутренним взором возникли два существа, словно бы сотканные из света — одно чуть сбоку и позади другого. Они были довольно-таки маленькие, три или четыре фута в высоту, но я отчетливо различал лишь верхнюю часть их тел, тогда как ног просто не видел. Лучащиеся светом лица имели форму сердечек, что в немалой степени достигалось благодаря контрасту выпуклых лбов и узких, заостренных подбородков. Рот и ноздри представляли собой не более чем щелочки на абсолютно гладком лице. Глаза же у существ были совершенно черными и без зрачков.

Видение аяуаски. Набросок из записной книжки автора

Казалось, будто эльфы были здесь не случайно. Я чувствовал, что они хотят пообщаться со мной. Без сомнения, они владели способностью к телепатии и хотели что-то внушить мне, но у них это никак не получалось. Я явственно ощущал их рвение… а под конец — разочарование.

Видение аяуаски. Картина перуанского шамана Пабло Амаринго

Затем меня опять замутило, причем опять очень сильно. Пришлось выбраться наружу и переждать еще один — весьма продолжительный — приступ тошноты. Когда все закончилось, я опустился на пень и стал бездумно смотреть на звезды. Странное чувство овладело мной: мне казалось, что сейчас со мной находится дух моего отца, словно бы ему каким-то образом удалось проникнуть в мое тело и соединиться с моим сознанием.

На следующую ночь мне пришлось столкнуться с иными видениями. После первого наплыва геометрических узоров я обнаружил себя внутри какого-то строения. Это было огромное здание, напомнившее мне поначалу египетский храм в Эдфу, но затем обретшее совсем иные черты. С архитектурной точки зрения это было нечто фантастическое, совсем не похожее на наши земные образцы. Находясь вне привычного тела, я мог свободно перемещаться внутри здания. И первое, что я сделал, — взлетел вверх к обширному куполу, надеясь получше рассмотреть узор на потолке. Но тут на меня накатил очередной приступ тошноты, и видения исчезли.

Примерно на пятую ночь моего пребывания в районе Амазонки я пил аяуаску уже не в хижине, а в джунглях — на одной из лесных прогалин. Сами индейцы называют такие поляны супай чакра, что означает "ферма дьявола". Под большой смоковницей были установлены две самодельные скамейки, а по краям поляны мы повесили гамаки и растянули сетки от комаров. С наступлением темноты джунгли вокруг нас наполнились особыми, ночными звуками. Мы подождали до восьми и начали церемонию.

Спустя примерно 45 минут я погрузился в состояние, отчасти напоминающее дрему. Думается, немалую роль сыграло в этом то призрачное свечение, что исходило от мертвых листьев, ковром устилавших почву у меня под ногами. Открывая глаза, я видел эти реальные джунгли и мерцающую почву. Закрывая их, я оказывался совсем в ином мире. Это тоже были джунгли, но каждое дерево в них, каждый ствол и каждая лиана несли на себе отблеск какого-то нездешнего огня. И все это вместе производило впечатление чего-то чуждого и незнакомого.

Я снова видел змей — не очень больших, но с широко распахнутой пастью. Затем где-то в верхушках деревьев появился крохотный манекен. Внешностью и размерами он напоминал пряничного человечка, но при этом сиял каким-то неоновым светом. Он был похож на марионетку, которую дергает за веревочки невидимый кукольник. Я долго наблюдал за тем, как манекен танцует в верхушках деревьев.

На следующее утро шаман, дон Альберто, рассказал нам, что дух чакры был здесь всю эту ночь. Он наблюдал за нами из-за большой смоковницы и явно был не слишком обрадован тем, что нас тошнило прямо на его поляну. Однако, как отметил дон Альберто, он вступился за нас перед духом и несколько умиротворил его гнев.

Преображения

22 января. Этой ночью мне удалось выйти за пределы "прихожей" и шагнуть непосредственно в иной мир. Аяуаску я перенес хорошо, во всяком случае, прошло не менее 90 минут, прежде чем меня стошнило.

На стадии наиболее отчетливых видений я был окружен разумными растениями, во многом напоминавшими мне животных. Они раскачивали ветвями, выказывая свою готовностьк общению. Листья же их, хотя и окрашенные в темные цвета, светились своим собственным, неземным светом.

Затем я встретился с большим удавом. Одна только голова его была длиной в два фута и в фут высотой. Удав позволил мне погладить себя, и я даже помню, как сказал ему что-то вроде "какой красивый" или "какой ты красивый!".

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

Еще я видел бабочку с желто-черным узором на крыльях. Эта бабочка размером с обеденную тарелку порхала с цветка на цветок в моих фантасмагорических джунглях. Я шел за ней, пока мы наконец не достигли поляны, где меня уже поджидала вторая змея. Бабочка исчезла, и осталась лишь эта огромная, желто-черная змея, излучающая мудрость и магическую силу. И прямо у меня на глазах она таинственным образом превратилась в ягуара, шкуру которого также покрывал желто-черный узор. Я смотрел на великолепное животное и понимал, что могу общаться с ним при помощи мыслей. Затем ягуар внезапно развернулся и исчез. Но еще долгое время я мог чувствовать его присутствие. Казалось, что он где-то здесь, прячется в этих фантастических джунглях. Но страха я не ощущал, как, впрочем, и угрозы со стороны зверя.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

Все в этих джунглях — и ягуар, и удав, и бабочка, и даже растения — казалось исполнено жизненной энергии и наделено разумом и способностью к общению. А еще все они представлялись совершенно реальными, как если бы существовали сами по себе, а не были плодом моего подсознания. И я чувствовал, что вне зависимости от того, вижу я их или нет, они продолжают существовать как реальные создания.

Эти видения подтолкнули меня к размышлениям, и на следующее утро я записал в своем блокноте:

Дух и материя. "Что наверху, то и внизу". Современная наука утверждает, что материальный мир — единственная и основная реальность. Но через призму аяуаски все представляется совсем иначе. То, что мы называем "материальным миром", является лишь частью общей картины, причем далеко не главной ее составляющей. Благодаря аяуаске мы получаем возможность заглянуть в иной мир, иную реальность (а может быть, даже во множество миров). И поскольку все эти сферы бытия взаимодействуют друг с другом, многие явления этого мира могут иметь истоки в других мирах. Не исключено, что материальная действительность представляет собой творение духов. Но если так, то они создали наш мир для каких-то своих целей (чтобы развиваться и экспериментировать?). И потому, если отсечь материальный мир от духовного, он станет пустым и бессмысленным. Что касается аяуаски, то она, как и прочие психоактивные растения, позволяет мыслящим существам материальной сферы бытия вступать в контакт с миром духов. Эти растения учат нас с помощью тех же видений, позволяя на личном опыте ощутить иную, сверхъестественную реальность — то, что в обычном состоянии представляется нам крайне трудным, а то и вовсе невозможным.

Слишком напыщенно, скажете вы? Напоминает современную фантастику, а то и просто полный бред? Что ж, не буду спорить. Скажу лишь одно: если даже я, имея в своем распоряжении все знания двадцать первого века, поверил в реальность тех измерений, куда вознес меня дух аяуаски, то что же говорить о наших предках, которые видели схожие чудеса 30 тысяч лет назад? Как, например, насчет двух светящихся существ, которых я принял за эльфов? А что вы скажете о змее, превращающейся в ягуара? Или о странных геометрических фигурах и не менее странной архитектуре? И неважно, как мы смотрим на эти вещи сейчас, с нашей извечной склонностью списывать все на "галлюцинации". Совершенно очевидно, что люди, обитавшие в эпоху верхнего палеолита, должны были видеть в этом иную реальность, чуждый и непривычный для них мир.

Самоанализ

24 января. Дон Франциско щедро плеснул мне в чашку темного и густого настоя аяуаски. На последнем глотке меня чуть не стошнило. Как я уже говорил, этот напиток отличается интенсивным вкусом и запахом, а я к тому же весьма сильно нервничал в тот вечер. Тошнота не отступала, но я старался справиться с ней, глубоко и размеренно дыша.

Полагаю, прошло не менее получаса, прежде чем видения стали достаточно явственными. В эту ночь я видел главным образом змей, каждая из которых была от трех до четырех футов в длину. И вновь меня не покидало чувство, что это разумные существа, которые желают нам только добра.

Я совсем не испытывал того страха, который якобы должен пробуждаться в нас при виде змеи. Как и прежде, глаза мои были закрыты, но я "видел" внизу собственные ноги — правда, омытые каким-то нездешним светом. Одна из змей обвилась вокруг моей левой ноги, так что голова ее оказалась на уровне моего колена. Тело змеи было цвета темного золота. Она смотрела мне в лицо, и я чувствовал, что она изучает меня, но не испытывал при этом никакого страха.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

На самом деле здесь много таких змей. Они скользят по лианам и веткам деревьев, а некоторые сплетаются друг с другом в кольца. Змеи повсюду — на переднем плане, а часто и на заднем. Они заполняют собой мои видения.

А еще я вижу узоры и свет. И я наблюдаю за тем, что очень похоже на большую перевернутую чашу, которая поднимается в фиолетовое небо, излучая все то же неземное сияние.

На моих глазах несколько змей превращаются в ягуаров.

Мне кажется, будто я парю в воздухе, как если бы я был птицей. И еще две птицы летят вслед за мной.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

А затем я подвергаю себя долгому и мучительному самоанализу. Что-то в аяуаске заставляет меня исследовать собственные слабости и недостатки, причем самым нелицеприятным образом — демонстрируя мне множество случаев из моей жизни, которые характеризуют меня не с лучшей стороны. Но больше всего я корю себя из-за отца. Ну почему я не был с ним в последние дни его жизни? Почему я решил, что работа для меня важнее? И все оправдания тут просто бессмысленны. Мне следовало там быть, а я пренебрег этой обязанностью. Много раз я молил о возможности увидеть дух отца, чтобы еще раз поговорить с ним.

Но лоза душ так и не даровала мне эту возможность.

Инопланетяне и драконы

27 января. Очередная ночь видений. Первые 20 минут я наблюдал за геометрическими узорами, и вдруг передо мной оказалось пугающе "чуждое" лицо — серого цвета, с широким, куполообразным лбом и узким заостренным подбородком. Я уже видел похожие лица несколькими днями ранее — у двух эльфообразных существ. Но те создания выглядели вполне дружелюбно, чего не скажешь о моем новом видении. Глядя на эти сетчатые глаза думал о том, что такие же бывают у мух. Вообще подобные лица чаще всего можно встретить на рекламных постерах к какому-нибудь фильму вроде "Секретных материалов".

Видение аяуаски. Набросок из записной книжки автора

И поскольку те же инопланетяне никогда не вызывали у меня особого интереса, я и в самом деле был озадачен подобным видением. Разумеется, мне не трудно представить, что могут сказать на это скептики, никогда не употреблявшие аяуаску. С их точки зрения, нет ничего удивительного в возникновении у меня подобного рода галлюцинаций. Ведь вне зависимости от того, испытывал ли я энтузиазм по поводу инопланетян или был к ним полностью безразличен, мой мозг все равно имел возможность запечатлеть подобные образы благодаря массовой культуре. И все же, невзирая на правомочность подобных доводов, я был потрясен и озадачен увиденным.

Спустя некоторое время на фоне плавных перемещающихся геометрических узоров возникла египетская богиня.

При этом отчетливо я видел только верхнюю часть тела и головной убор. Затем она исчезла так же внезапно, как и появилась.

29 января. Все очень странно и даже пугающе, хотя начиналось это совсем иначе. Я выпил аяуаску в 8.05 вечера. В первые полчаса все было как обычно, разве что вокруг наблюдалось легкое свечение и меня безостановочно тошнило. Затем я начал различать змей. Их было не так уж много, да и особой зрелищностью они тоже не отличались. В 9.05 тошнота и головокружение лишь усилились. И по-прежнему я видел одних змей. Они скользили вокруг меня и свивались в кольца. И я уже начал удивляться (глупая бравада!): неужели это все, что мне предстоит увидеть сегодня?

Еще один приступ тошноты, и тут все мои видения переходят на новый уровень и становятся более зловещими. Глаза мои все это время закрыты, но когда я "смотрю" вверх, видения тоже смещаются вверх, а когда я "смотрю" вниз, и они спускаются вниз. Такое чувство, будто я наблюдаю за всем сквозь туннель, по краям которого извиваются все те же змеи. Они так близко, что кажется — вот-вот упадут на меня.

Чувствуя новый приступ тошноты, я перегибаюсь через скамейку, на которой сижу. И когда я поворачиваюсь, змеи поворачиваются вместе со мной. Все то время, что меня тошнит, видения остаются такими же отчетливыми, как и прежде. Когда же я, наконец, усаживаюсь на место, картина вновь меняется кардинальным образом. У меня на глазах змеи превращаются в китайских драконов с бородами и длинными извилистыми телами. Такое ощущение, что я смотрю на ожившую китайскую картину. И опять же, где еще могли древние китайцы узреть подобные образы, как не в мире видений? Лично я не думаю, что увиденное мною было так или иначе навеяно китайскими рисунками, о которых я даже не вспоминал. Просто мне удалось проникнуть в ту же реальность, которая некогда стала источником вдохновения для китайских художников — а может быть, и для всех тех мифологических историй, в которых фигурируют драконы.

Новое изменение. Теперь уже вся атмосфера вокруг — даже не знаю почему — кажется мне невыразимо зловещей.

Видение аяуаски. Набросок из записной книжки автора

Я вновь вижу серое лицо иноземного существа. В том, как оно смотрит на меня, есть что-то пугающее. И тут же перед моим внутренним взором возникают… должно быть, космические корабли (более всего похожие на летающие тарелки). И эти аппараты ассоциируются у меня с назойливо-неприятным присутствием инопланетянина. Пугающей в данном случае представляется мысль о возможном похищении.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

Я чувствую, что, если не освобожусь из-под власти видения, меня просто захватят на один из космических кораблей. Они вращаются и излучают какой-то странный свет. И кажется, будто они поднимаются в космос по невидимой трубе или воронке. Я совершенно не желаю оказаться на одном из кораблей и потому открываю глаза, чтобы выйти из круга видений. Однако странное чувство не исчезает. Я вновь нахожусь в реальном мире, но и вне поля зрения я продолжаю ощущать присутствие змей, драконов, зловещих инопланетян и космических кораблей.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

А еще я чувствую, как змеи и драконы превращаются в инопланетянина, который определяет теперь всю картину видений. Но и это иноземное существо тоже меняется. Теперь оно похоже не столько на змеевидного дракона, сколько на большое насекомое в человеческом облике. Закрывая глаза, я вижу еще четыре или пять насекомообразных созданий. Эти во многом напоминают мне "рабочих" — они куда менее разумны, если вообще разумны. В чем-то они очень похожи на больших муравьев. Насколько я могу судить, эти существа, представляющиеся мне единой командой, достигают примерно трех футов в высоту.

Еще с этой ночи мне запомнились видения двух планет. Первая из них, прямо-таки огромная, была окружена кольцами или дисками, опоясывающими ее в районе экватора.

Видение аяуаски. Набросок из записной книжки автора

Видение аяуаски.

Рисунок индейского шамана племени барсана (источник: Reichel-Dolmatoff, The Shaman and the Jaguar, fig. 56)

Другое видение представляло собой прозрачную сферу земли, по хрупкости, текстуре и радужным оттенкам более всего похожую на мыльный пузырь. На поверхности ее были выгравированы очертания знакомых континентов, таких же прозрачных, как вся планета, так что я мог видеть сквозь них противоположную сторону земли. Сфера непрерывно вращалась и словно бы парила в пространстве между двумя сложенными ладонями.

Полузверь-получеловек

Моя последняя церемония аяуаски на территории Перу проходит в маленькой хижине, расположенной в джунглях неподалеку от Икитоса. Хижина принадлежит семидесяти четырехлетнему шаману дону Леонсио из индейского племени шипибо. Помимо традиционных ингредиентов аяуаски — листьев Psychotria viridis и лозы Banisteriopsis caapi — он добавляет в напиток датуру, еще одно галлюциногенное растение, вкус которого иначе как отвратительным и не назовешь.

На этот раз в моих видениях нет ничего устрашающего. Появляются несколько змей — не слишком больших и не очень красочных. Затем перед моим мысленным взором проплывают ряды зеленых пирамид, которые я имею возможность наблюдать сверху. Еще я вижу сферу, куб и треугольник, а также целую цепочку зубастых пастей, принадлежащих то ли змеям, то ли аллигаторам.

Но самое интересное и самое памятное для меня видение длится не более нескольких секунд. Я оказываюсь внутри большой и темной комнаты, с одной стороны которой находится открытая дверь. Сквозь нее в комнату струится солнечный свет, а дальше, за дверью, я вижу красивый балкон, выходящий на озеро, а может быть, даже на море.

Я смотрю сквозь дверной проем и вдруг понимаю, что слева от меня на балконе находится какая-то фигура. Это великолепная статуя примерно шести футов высотой, вырезанная из цельного камня — судя по всему, нефрита.

Видение аяуаски. Фрагмент картины перуанского шамана Пабло Амаринго

Скульптору удалось отобразить мельчайшие детали одежды, подчеркнув пояс и свисающий с плеч меч.

Поначалу эта фигура из камня представляется мне именно скульптурой, недвижимой и неодушевленной. Желая разглядеть ее получше, я фокусируюсь на ее лице и с удивлением обнаруживаю, что передо мной — получеловек-полуживотное. У него тело сильного, хорошо сложенного мужчины и голова крокодила. Совсем как у Собека, древнеегипетского бога. И тут я понимаю, что передо мной — не просто статуя, но живое существо, страж потустороннего мира. И в это время существо бросает взгляд в сторону и тоже замечает меня.

Оно смотрит на меня оценивающе и как-то задумчиво, но пока еще без угрозы. Кто же эта ожившая статуя, это создание из нефрита? И тут видение исчезает.

Шаманизм приходит в города

Покинув Перу, мы с Сантой отправились в Бразилию. Здесь мне удалось принять участие в церемонии аяуаски вместе с представителями Uniao de Vegetal (UdV). Произошло это в округе Илха-де-Гуарантиба — примерно в часе езды на запад от центра Рио-де-Жанейро.

На этот раз главным действующим лицом был Антонио Франциско Флери, местр — или мастер — церемонии. Это весьма представительный, интеллигентного вида мужчина с седыми усами. Ему уже за шестьдесят. Кроме него, в церемонии участвуют около сотни человек. Люди приходят сюда целыми семьями, и потому здесь можно встретить детей, подростков, взрослых людей и стариков, которым уже крепко за семьдесят. UdV разрешает пить аяуаску подросткам (здесь ее называют на — чай). Те, кому исполнилось 14 лет, могут принимать напиток раз в месяц, а с 18 лет — дважды в месяц.

Все это весьма состоятельные граждане, принадлежащие к среднему классу общества. Среди них много профессиональных докторов, юристов, архитекторов и им подобных. Сам храм расположен в необычайно живописной местности, на специально оборудованной для этого вилле.

В доме есть кухня, гостиная, патио, большие помещения, где готовится аяуаска (все те же Banisteriopsis caapi, Psychotria viridis и вода), а также сам храм — просторный прямоугольный зал, в котором с удобством может разместиться не менее 100 человек.

Обращает на себя внимание та дружелюбная атмосфера, что царит вокруг. Все здесь относятся друг к другу с любовью и пониманием, стараются поддержать тех, кто чувствует себя неуверенно. Западного человека, привыкшего к жесткому запрету на наркотики, не может не удивить то обстоятельство, что эти вежливые, обеспеченные люди — все как один добропорядочные граждане — собрались здесь вместе со своими семьями, чтобы принять мощный галлюциноген. И эта процедура является не чем иным, как главным таинством их глубоко философской по своей основе религии. Во время церемонии все надевают своего рода униформу, определяющую их место в иерархии. На мужчинах — белые брюки и белые ботинки. На женщинах — оранжевые брюки. И все одеты в зеленые рубашки с короткими рукавами. Низший ранг обозначен белыми буквами UdV на нагрудном кармане рубашки. У советников — следующий уровень в иерархии — на груди желтые буквы UdV. Следующий ранг отмечен золотыми звездами. Ну а местр, глава иерархии, носит голубую рубашку со звездой. Посетителям разрешают приходить на церемонию в обычной одежде.

Ча разливают из большого стеклянного сосуда, который стоит на столе в центре. Местр лично решает, какую дозу получит каждый из присутствующих. Решение его зависит как от веса человека, так и от ряда других факторов (возможно, сказывается прошлый опыт?). Ча распределяют строго по порядку. Вначале идет сам местр, затем советники — и так до новичков. Ну а последними в этом ряду оказываются посетители вроде меня самого. Мы все выстраиваемся в очередь и ждем, пока каждый наполнит свой стакан. Затем, по команде местра, все выпивают свой напиток. Ча сильно разбавлен водой и по цвету немного напоминает чай с молоком. Вкус у него, как обычно, на редкость отвратительный, так что по меньшей мере четыре человека, не в силах сдержать тошноту, сразу же выбегают наружу.

Все остальные продолжают сидеть на своих местах.

Один из советников зачитывает несколько документов, касающихся философии UdV и истории ее создания. Другой советник разъясняет все сложные и непонятные места. Третий нараспев читает гимн.

Первый час проходит главным образом в молчании. Все погружены в свои мысли и видения. Лишь иногда кто-нибудь из конгрегации задает беспокоящий его вопрос, на который отвечает один из советников или кто-то из присутствующих.

Позднее многие члены UdV по очереди подходят к столу и обращаются к собравшимся. Некоторые говорят о своих видениях, другие — о недавних событиях или переживаниях, взволновавших их до глубины души. Все это говорится очень искренне и с подлинным чувством, во всем прослеживается глубокий философский подтекст.

Порой включают музыку, и тогда начинает звучать какая-нибудь незатейливая мелодия. Иногда кто-нибудь из советников декламирует гимны.

Вся процедура длится с девяти часов вечера до двадцати минут второго ночи. Я выпиваю напиток в 9 часов 20 минут вечера, и уже к 9 часам 45 минутам мои видения обретают безусловную ясность и реалистичность. Первый час процедуры пролетает словно в одно мгновение. Я вижу образы, уже ставшие для меня привычными. Единственная разница заключается в том, что они немного лучше освещены (меньше "видимой темноты"). Отчетливо мне запомнились большие змеи — красочные удавы, свивающиеся в кольца и скользящие по веткам деревьев. Еще я видел пирамиды, выстроенные вокруг решетки или какой-то похожей на нее конструкции.

Но лучшим моментом за тот вечер стало появление египетской богини, которую я уже видел в Перу. На этот раз она появляется слева от общей картины образов. Поначалу богиня затемнена и стоит как бы в тени. Я всматриваюсь в этот образ и вижу стройную женскую фигуру. Женщина прикрывает лицо синей маской — одной из тех, которые держат в руке. Затем она убирает маску, и я отчетливо вижу ее лицо. А в следующее мгновение богиня исчезает, и со мной остается одно лишь воспоминание об этой прекрасной фигуре, излучающей золотистый свет.

Где невозможное становится реальным

Если бы меня попросили назвать единственное отличительное качество видений, с которыми мне пришлось столкнуться под воздействием аяуаски, я бы указал на их безусловную реальность (невзирая на их "потусторонний" облик). Разумеется, достаточно странно встретить столь невероятные существа, как разумная змея, легко превращающаяся в ягуара, или гибрид крокодила и человека, или же насекомоподобное создание вроде моего "инопланетянина". Однако куда более странным и дезориентирующим представляется то обстоятельство, что все эти немыслимые существа окружены аурой безусловной реальности и достоверности.

Благодаря своему личному опыту, приобретенному во время путешествия в Южную Америку, я стал склоняться в пользу аргументов Дэвида Льюиса-Вильямса еще до того, как получил возможность поговорить с самим профессором. Если допустить, что наши предки в эпоху верхнего палеолита также использовали психоактивные растения — а как мы увидим позже, в ледниковый период на европейском континенте имелся галлюциноген, вполне способный заменить аяуаску [43], — то и они, в силу общей с нами неврологии, могли наблюдать видения, схожие с моими (разумеется, схожие не в деталях, а в каких-то основных моментах) [44]. И я понемногу стал склоняться к точке зрения Льюиса-Вильямса, который утверждает, что именно галлюцинации дали толчок первым религиозным представлениям о потустороннем мире и обитающих там сверхъестественных существах, а также о том, что душа после смерти человека переходит в эти иные миры. Да и где бы еще наши предки смогли ознакомиться с подобными представлениями, если не в той реальности, куда отправлялись шаманы всех культур и эпох, совершая так называемое "духовное странствие"?

А в этих иных измерениях, как я уже успел убедиться на собственном опыте, существовали создания из света и странные гибриды человека с животными; там были возможны самые невероятные преображения, и там же нам выпадала возможность встретиться с душами умерших. Выходит, Льюис-Вильямс прав и явные свидетельства подобных встреч как раз и отображены в рисунках, созданных еще в эпоху верхнего палеолита?

Авторское примечание: картины Пабло Амаринго я увидел уже после того, как приобрел личный опыт видений аяуаски. И то, что в работах перуанского шамана оказалось так много общего с увиденными мною образами, служит очередным подтверждением того поразительного сходства, которое наблюдается в видениях представителей самых разных культур и народов, экспериментировавших с аяуаской. Но мы еще вернемся к этой загадке в двадцать третьей главе данной книги.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПЕЩЕРЫ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ТЕРИАНТРОПИЯ

На сегодняшний день мы вправе говорить о наличии необычайной и беспрецедентной концентрации пещерного искусства, датируемого эпохой верхнего палеолита, на небольшой части европейского континента. Тем не менее те наши предки, что обитали в то время в других районах земного шара, также расписывали стены своих пещер и вырезали из слоновой кости столь изящные предметы, что их с полным правом можно отнести к произведениям искусства.

Надо сказать, что такое искусство распространено необычайно широко [45], и хотя район Азии и Среднего Востока представлен в данном случае весьма скудно [46], Австралия, Южная Африка, обе Америки и та же Европа поражают обилием наскальных росписей, многие из которых были созданы более 20 тысяч лет назад. Разумеется, далеко не все эти произведения искусства имеют общие черты и укладываются в рамки единой категории — что и неудивительно, учитывая безусловные отличия в характере и строении самих человеческих культур [47]. Наблюдаемая нами разница в мотивах напрямую зависит от особенностей общества, создававшего это искусство, а в некоторых случаях — и от индивидуальности самого художника. Тем не менее профессор Льюис-Вильямс утверждает, что его "нейропсихологическая" теория способна дать единое истолкование пусть не всем, но наиболее значимым сюжетам древнего искусства, распространенным на территории Южной Африки, Европы и в районе Калифорнийского бассейна [48].

Эпоха верхнего палеолита не оставила нам в наследство никаких текстов и письменных сообщений, так как это было за тысячи лет до появления первых элементов письменной речи. И редко кому приходила в голову мысль, что обширный корпус доисторической наскальной живописи может скрывать в себе (подобно многим произведениям искусства исторического периода) [49] своего рода послания, зашифрованные не в алфавитных, но в символических знаках. Кроме того, даже если в этих произведениях искусства и в самом деле содержатся некие послания — что теоретически возможно, — мы все равно не в состоянии перенестись на много тысяч лет назад, чтобы напрямую пообщаться с художниками. Так как же нам тогда разгадать, что они имели в виду?

Это и есть наша главная проблема — как нам воссоздать ту картину мира, которая была привычной для художников эпохи верхнего палеолита. Между тем профессор Льюис-Вильямс как раз и утверждает, что нашел решение этой задачи. Если его гипотеза верна, то мы и в самом деле получаем возможность расшифровать смысл хотя бы части тех изображений, что запечатлены на стенах древних пещер. По сути, это все равно что распахнуть дверь между нами и эпохой верхнего палеолита и шагнуть в этот проем, чтобы непосредственно приобщиться к опыту наших предков.

Много вопросов, но мало ответов

Если теория Льюиса-Вильямса и в самом деле является новым словом в изучении пещерного искусства, то она прежде всего позволит нам ответить на те вопросы, которые оказались не по силам другим исследователям. Случилось так, что после 100 лет досконального изучения пещерной живописи в этой сфере по-прежнему остается слишком много нерешенных проблем.

На протяжении всего двадцатого столетия внимание ученых было обращено главным образом к Европе, так что можно предположить, что именно здесь им удалось достичь наибольшего прогресса.

Европейское искусство представлено прежде всего тысячами натуралистических образов животных, обитавших в эпоху ледникового периода. Изображения этих существ встречаются на стенах примерно 300 пещер. Мы знаем, что эти животные и в самом деле жили на территории Европы на тот момент, когда делались эти рисунки. И мы достаточно хорошо представляем себе их анатомию (благодаря найденным окаменелостям), чтобы понять, что изображены они были весьма точно. Но если забыть об изяществе и техническом совершенстве представленных образов, то можно с уверенностью сказать, что в самих этих изображениях нет ничего необычного. Животные были частью природного окружения человека. Он их видел и рисовал. Вот, собственно, и все. Остается лишь понять, зачем он это делал.

Но, как ни странно, даже эта загадка оказалась не по плечу современным ученым. За последние сто лет выдвигалось немало объяснений, но ни одно из них, как мы еще увидим в главе шестой, не было безоговорочно принято ученым сообществом. И все это потому, что исследователям так и не удалось продвинуться в решении куда более серьезной загадки. Речь в данном случае идет о других, весьма странных и таинственных образах, представленных на стенах пещер бок о бок с натуралистическими изображениями животных. Эта вторая категория рисунков касается созданий, никогда не существовавших в действительности.

Присутствие этих фантастических существ, всевозможных химер и монстров, не имеющих никакого отношения к материальному миру, бросает тень сомнения и на натурализм других существ, изображенных на стенах пещер. Разумеется, если прав Льюис-Вильямс, то ни одну из этих фигур нельзя назвать полностью натуралистической. И все собрание этих образов было почерпнуто нашими предками совсем из иной реальности.

Наиболее таинственный из этих типажей регулярно встречается не только в искусстве европейского региона, но и в живописи других культур эпохи верхнего палеолита. Речь идет о существе, которое отчасти является человеком, а отчасти — животным. Ученые называют подобные создания специальным термином териантроп (от греческого терион — "дикий зверь" и антропос — "человек"). Эти существа появляются уже на самом раннем этапе доисторического искусства.

Древнейшее искусство

20 октября 2000 года журнал Science сообщил о важном археологическом открытии:

На севере Италии были обнаружены следы того, что вполне может оказаться древнейшей в мире пещерной росписью. В пещере Фумане, расположенной к северо-западу от Вероны, группа итальянских археологов раскопала каменные плиты с изображениями животного и еще одного существа — полузверя-получеловека. Плиты, разрисованные красной охрой, выпали некогда с потолка и оказались впечатаны в пол пещеры. Обнаружены они были в слое осадочных пород, возраст которых составляет от 32 до 36,5 тысячи лет [50].

Когда же были созданы сами рисунки? Возраст отложений, в которых были найдены плиты, составляет как минимум 32 тысячи лет. Соответственно, таким должен быть и минимальный возраст самих рисунков.

С другой стороны, эти изображения могут оказаться гораздо более древними. И дело здесь не в тех временных рамках, которые были установлены для данного слоя почвы (от 32 до 36,5 тысячи лет). Главная проблема заключается в том, что не существует надежного метода, позволяющего датировать непосредственно саму красную охру. И потому невозможно установить, как долго рисунки находились на потолке, прежде чем упасть на пол и оказаться в осадочных породах, возраст которых нам приблизительно известен. Две эти точки — момент создания рисунков и момент падения плит — могли разделять целые тысячелетия, и в этом случае изображения на камне оказываются древнее максимального возраста осадочных пород, определяемого в 36,5 тысячи лет.

В качестве еще одного претендента на звание древнейшей пещерной росписи в мире выставляют комплекс изображений грота Шове, расположенного на юге Франции в департаменте Ардеш. В отличие от красной охры, применявшейся в Фумане, художники Шове использовали эмульсию каменного угля, содержащую органические отложения и потому легко поддающуюся датировке с помощью метода "Углерод-14". Из пещеры было взято более 30 образцов каменного угля, и оказалось, что возраст рисунков составляет от 30 до 32,5 тысячи лет (с возможной погрешностью в 700 лет в обе стороны) [51].

Таким образом, хотя эти даты и совпадают с нижней границей цифр, установленных для Фумане, представляется более чем вероятным, что итальянские рисунки на несколько тысяч лет древнее французских и потому могут с полным правом претендовать на звание старейших в мире. Во всяком случае, до тех пор, пока новые археологические изыскания не откроют нашему взору еще более древние росписи.

Териантропы Фумане и Шове

Пещера Фумане привлекла мое внимание благодаря тем загадочным изображениям, которые удалось обнаружить итальянским археологам. Несмотря на тщательное изучение рисунков, выполненных красной охрой, ученым так и не удалось разобраться, что было изображено на двух каменных плитах — настолько стерлись там некогда яркие линии. На следующих двух пластинах представлены "несуществующие" животные: одно с невероятно вытянутой шеей, а другое — с пятью ногами [52]. Еще на одной из плит изображено довольно-таки странное создание, которое журнал Science совершенно правильно окрестил "полузверем-получеловеком".

Эта фигура достигает в высоту 18 сантиметров. У нее рогатая голова, напоминающая то ли зубра, то ли бизона, человеческие руки и тело и прямые задние ноги, сочетающие в себе черты как животного, так и человека. Подобное смешение видов как раз и является непременным качеством настоящего териантропа — мифического существа, принадлежащего к той же категории, что и "человек-крокодил", представший мне в одном из видений во время путешествия по перуанской Амазонке [53].

Надо сказать, что пещеры Фумане и Шове объединяет не только древний возраст обнаруженных здесь росписей. Оказывается, у человека-бизона (или зубра) из итальянской пещеры есть двойник во Франции, поскольку и в Шове был обнаружен свой собственный, не менее загадочный человек-бизон [54]. Эта фантастическая фигура, нарисованная с помощью каменного угля на гладком выступе потолка, находится в самом дальнем и самом глубоком из всех гротов этой пещерной системы, получившем соответствующее название — Последняя комната.

Согнутая пополам — словно от боли в животе — фигура имеет рогатую голову и характерный горб бизона с человеческими, слегка изогнутыми ногами и человеческой же рукой с отчетливо прорисованными пальцами [55]. Более того, если присмотреться повнимательнее, то обнаружишь, что эта странная фигура нарисована поверх другой, не менее странной фигуры. Изображение человека-бизона из Шове накладывается на левую сторону и нижнюю часть тела огромной женщины. Эта вторая фигура изображена без головы, однако правая ее рука — словно бы в компенсацию подобного упущения — трансформируется в голову большого зверя (скорее всего — пещерного льва) [56].

"Полузверь-получеловек": териантроп из Фумане

Из какого странного и искаженного мира попали к нам все эти существа? Откуда взялись эти образы полулюдей — полуживотных, равно как изображения сверхъестественных трансформаций?

Человек-бизон из Шове, нарисованный поверх женщины-льва

Люди-львы из Германии

Чем больше мы углубляемся в эту проблему, тем она становится загадочнее и необъяснимее.

Древнейшее искусство Германии датируется примерно тем же периодом, что и териантропы Фумане и Шове: 30–35 тысяч лет назад. Образцы этого искусства встречаются главным образом в пещерах Фогельхерд, Холенштайн-Штадель, Гайсенклостерле и Холе-Фельс. Все эти пещеры расположены в горах Швабская Юра на юго-западе страны. Несмотря на то что в этих местах можно встретить остатки наскальных росписей [57], главный интерес для ученых представляют не они, а 19 небольших статуэток, вырезанных из бивней мамонта [58]. Главным образом это изящные миниатюры, редко превышающие в длину 5 сантиметров. Некоторые из них просверлены насквозь, так что их можно носить на шее в качестве подвески. Минимальный возраст этих вещиц, установленный по возрасту слоя, в котором они были обнаружены, составляет около 32 тысяч лет. Судя по всему, однако, некоторые статуэтки были изготовлены намного раньше. В частности, одна из них находилась в слое осадочных пород, верхний предел датировки которых составляет 36,8 тысячи лет [59].

В число этих статуэток входят изображения лошадей, медведей, птиц, нескольких мамонтов, четырех животных из семейства кошачьих, двух бизонов, двух "антропоморфов", отдаленно напоминающих людей, и одного четвероногого существа, которого ученым так и не удалось идентифицировать [60]. Подавляющее большинство фигурок было найдено в жилых помещениях пещеры. И все же одна статуэтка, обнаруженная в Холенштайн-Штаделе, представляется в данном случае особенной. Весит она почти три четверти килограмма и достигает в высоту 29,6 сантиметра, что почти в пять раз больше любой другой из обнаруженных фигур. Эта статуэтка была найдена в нише, расположенной в самой глубине пещеры. По мнению археологов, первобытные люди лишь изредка заходили в этот отдаленный уголок [61].

Человек-лев из Холенштайн-Штаделя

Подобно древнейшим произведениям искусства Франции и Италии, фигурка из Холенштайн-Штаделя была создана по меньшей мере 32 тысячи лет назад и изображает она… териантропа. На этот раз, правда, не человека-бизона, а человека-льва. Руки и ноги у него в целом выглядят как человеческие, однако конечности куда больше напоминают лапы льва, чем ладони и ступни человека. У существа — человеческое тело и голова хищного зверя [62]. Ученые, тщательно исследовавшие статуэтку, пришли к выводу, что это именно териантроп, а не человек, надевший ритуальную маску льва [63]. Древний художник изобразил создание, находящееся в процессе трансформации — не льва и не человека, но обе эти сущности, слитые воедино. А неподалеку, в пещере Холе-Фельс, расположенной в том же самом округе, была обнаружена вторая такая же фигурка. Это тоже человек-лев, но очень маленький, всего 4 сантиметра в высоту. И весит он лишь несколько граммов [64].

Широко распространенное верование?

Итак, теперь мы знаем, что три древнейшие коллекции изобразительного искусства включают в себя фигуры мифических существ — полулюдей-полуживотных, которых современные исследователи традиционно называют териантропами.

И сегодня в массовой культуре можно встретить образы териантропов. К ним, в частности, относятся оборотни и знаменитый Дракула. О том, что эти создания с давних пор сосуществуют с нами, можно судить уже по первым историческим записям. В качестве примера можно вспомнить ту же египетскую мифологию, в которой в изобилии были представлены подобные образы: бог Собек, получеловек-полукрокодил; бог Анубис — получеловек-полуволк; мстительная богиня Сехмет — полульвица-полуженщина. Да и великий сфинкс из Гизы — тоже териантроп, в котором смешались черты льва и человека. По подземным лабиринтам Крита бродил Минотавр, имевший человеческое тело и бычью голову — классический быкообразный териантроп. А что вы скажете, например, о греческом кентавре, представляющем собой фантастическое соединение лошади и человека?

Но после того как мы столкнулись с териантропами из Шове, Фумане и из немецких пещер, стало понятно, что подобные образы возникли задолго до создания первых исторических записей (около 5 тысяч лет назад). Фигуры человека-льва и человека-бизона, появившиеся в пещерном искусстве 30, а может быть, и 35 тысяч лет назад, позволяют говорить о том, что зарождение самой идеи о возможном превращении человека в зверя относится к незапамятным временам.

Остается загадкой, как подобная концепция вообще могла появиться на свет. И уж тем более непонятно, каким образом она возникла сразу в трех — совершенно разных — региона*: Европы, свидетельством чему стало изобразительное искусство того периода. А вот как прокомментировал странную находку из Фумане Рэндол Уайт, профессор антропологии Нью-Йоркского университета:

На сегодняшний день этот образ (териантроп) обнаружен нами в трех различных местах. И все эти изображения восходят к самой ранней эпохе. Одно дело — нарисовать на стене пещеры лошадь, и совсем другое — изобразить нечто, чего не существует в реальности. Мы видим, что люди на тот момент успели создать целый комплекс идей, которые иначе как религиозными и не назовешь. Мы имеем дело с широко распространенной и к тому же очень древней системой верований [65].

Зверочеловек из пещеры "Аполлон-11"

Ученые полагают, что колыбелью людей, имевших полное анатомическое сходство с современным человеком, был такой отдаленный от нас уголок земного шара, как Южная Африка. И можно счесть забавным совпадением (или указанием на какую-то скрытую связь) тот факт, что древнейшие наскальные росписи этого региона тоже содержат изображения териантропа.

Это один из целой серии монохромных и полихромных образов, нарисованных доисторическими художниками на плоских каменных пластинах. Оставленные на полу одной из пещер в Намибии [66], они в конце концов были преданы забвению. И тогда в дело вступили естественные процессы. Мало-помалу на каменных плитах скапливались осадочные отложения, пока, наконец, они не оказались погребены под толщей пород. И лишь в 1969 году группа археологов из университета Кельна, возглавляемая доктором Вольфгангом Эрихом Вендтом, начала раскопки в этой самой пещере, которую они — в честь приземления на Луне космического корабля — назвали "Аполлон-11" [67].

Среди множества предметов, представляющих значительный интерес для ученых, археологи обнаружили в пещере семь раскрашенных пластин. Они были найдены в слое, возраст которого составляет от 25 до 27 тысяч лет. Таким образом, минимальный возраст самих рисунков — 25 тысяч лет [68]. Опять же, как и в случае с Фумане, можно предположить, что рисунки были сделаны за сотни, а то и за тысячи лет до того, как пластины оказались на полу пещеры.

Ученые определили пять животных, изображенных на пластинах из "Аполлона-11", в том числе черного носорога и двух зебр [69]. Но меня заинтересовал прежде всего териантроп — существо из ночного кошмара, соединившее в себе ступни, ноги, заднюю часть туловища и фаллос человека с телом, передними лапами, головой и массивными челюстями кого-то из кошачьих [70] — то ли льва, то ли леопарда [71].

В свете схожих находок из Фумане, Шове и Холенштайн—Штаделя вряд ли стоит удивляться тому, что очередной образ зверочеловека оказался в том числе и среди древнейших произведений искусства Южно-Африканского региона.

Человеческие ноги и ступни соединены здесь с телом животного: зверочеловек из пещеры "Аполлон-11"

Та же странная фигура 17 тысяч лет спустя…

Появившись впервые в пещерном искусстве Европы и Южной Африки в период между 35 тысячами и 25 тысячами лет назад, териантропы и позднее сохранили свое место в художественной традиции обоих регионов.

В частности, человек-бизон, нарисованный на выступе потолка во французской пещере Шове, в целом весьма схож с изображением человека-бизона из североиспанской пещеры Эль Кастильо. Древние художники создали этот образ, воспользовавшись естественными очертаниями сталагмита, выросшего из пола пещеры [72]. Но в отличие от териантропа Шове, относящегося к самому началу пещерного искусства в Европе, зверочеловек из Эль Кастильо был создан примерно 15 тысяч лет назад. Ученые называют это время "эпохой Мадленской культуры", которая знаменует собой закат пещерного искусства [73].

Таким образом, промежуток между двумя этими датами составляет 17 тысяч лет — если судить с точки зрения человеческой истории, период столь долгий, что трудно даже вообразить. Он в пять раз превышает продолжительность существования древнеегипетской цивилизации и более чем в восемь раз — всю эпоху христианской религии. Однако пещерное искусство служит наглядным свидетельством того, что на протяжении всего этого периода древние художники продолжали воссоздавать образ человека-бизона.

Человек-бизон из Шове (слева), человек-бизон из Эль Кастильо (справа)

Слева и в центре— люди-бизоны из Труа Фрер (Брейль, 1952); справа— человек-бизон из Габиллу

Именно эта фигура дважды появляется в пещере Труа Фрер, расположенной во французском департаменте Арьеж [74]. Причем датируются эти рисунки все той же Мадленской культурой. А в находящейся неподалеку пещере Габиллу териантроп изображен на одной из стен в конце длинного туннеля [75]. Здесь он представлен именно в момент преображения — с туловищем бизона и ногами человека. Еще один териантроп схожего типа (на этот раз человеческим у существа можно назвать только лицо) представлен на Большом полихромном потолке испанской пещеры Альтамира [76]. Наконец, нельзя забывать и о тех фигурах из Пеш-Мерль, которые французский историк Андрэ Леруа-Гуран назвал "женщинами-бизонами" [77].

Многоликий

Далеко не все териантропы, обнаруженные в пещерах эпохи верхнего палеолита, представляют собой сочетания людей и бизонов. Древнейшим исключением из этого правила являются люди-львы из немецких пещер Холенштайн-Штадель и Холе-Фельс. Однако можно вспомнить и о других экземплярах подобного рода.

"Волшебник" из Труа Фрер — сова, волк, олень, лев, лошадь и человек в одном лице (Брейль, 1952)

Так, например, в пещере Труа Фрер выгравированы два больших изображения совы, обладающих, по мнению ученых, ярко выраженными гуманоидными чертами [78]. Но куда более впечатляющим представляется в данном случае другое изображение из Труа Фрер, находящееся в маленьком круглом гроте, который археологи окрестили Святилищем. Это фигура так называемого "Волшебника", наряду с которым в гроте представлены сотни фигур самых разных животных (всего их насчитывается здесь 13 видов) [79].

Сам "Волшебник" расположен в нише на высоте трех метров от пола. Древний художник не просто выгравировал в стене этот образ, но и обвел его очертания каменным углем, придав ему особую выразительность. Эта фигура соединяет в себе совиные глаза и птичий клюв, уши волка, рога оленя, хвост лошади и когти льва, тогда как ноги, ступни, тело и пенис у него человеческие [80].

Единорог и человек-птица из Ласко

Одним из первых рисунков, с которым посетитель сталкивается при входе в Зал Быков, расположенный в знаменитой французской пещере Ласко, является так называемый "Единорог". Название это было дано ему явно по ошибке. Ведь если счесть за рога те линии, что выступают из передней части головы этого странного существа, то их тут две, а не одна. На рисунке изображено какое-то странное четвероногое животное, общими очертаниями и размером отдаленно напоминающее лошадь. Еще у этого существа большой, словно бы раздутый живот и шесть круглых отметин вдоль спины, очень похожих на пятнистую шкуру хищника из семейства кошачьих [81]. Некоторые ученые утверждают, что у животного — бородатое человеческое лицо [82]. И все же подавляющее большинство исследователей относит это создание к категории териантропов по причине его толстых задних ног, общие очертания которых явно напоминают ноги человека [83].

Так называемый "Единорог" из Ласко. Ученые полагают, что его задние ноги можно отнести к категории человеческих

Единорог изображен на левой (северной) стене Зала Быков, совсем недалеко от входа. А в восточном крыле зала имеется отверстие, ведущее в Осевую галерею, заканчивающуюся тупиком. Еще один коридор отходит от правой (южной) стены зала и ведет, практически без отклонений, на юг. Примерно через 30 метров этот путь приводит вас к месту, называемому Апсидой. Потолок и стены здесь хранят остатки росписей и гравюр, среди которых встречаются разного рода знаки (в том числе и геометрическая решетка) [84]. В этом месте главный коридор следует дальше на юг, тогда как боковой проход поворачивает на запад — прямо к Шахте Мертвого Человека, пожалуй, наиболее загадочному и необычному месту во всем Ласко. Попасть сюда можно по узкой расщелине, завершающейся пятиметровым колодцем с отвесными краями. Стены шахты отполированы до блеска — видимо, в доисторические времена сюда спускалось не так уж мало людей (и скорее всего, с помощью веревки) [85].

Однако шахта представляет собой естественное углубление в скальной поверхности. Зачем же сюда приходили все эти люди?

Ответ на этот вопрос можно найти у самого дна шахты, где на одном из выступов изображена весьма необычная сцена. Слева мы видим шествующего куда-то в сторону черного носорога, хвост которого поднят вверх [86]. Позади животного доисторический художник нарисовал узор из шести черных точек. Центр картины занят человекообразной фигурой с отчетливо выделяющимся пенисом. Фигура расположена под странным углом к вертикали, так что создается впечатление, будто он падает спиной вниз.

Загадочная сцена из Ласко

Сбоку, или — точнее — прямо под ней, изображена короткая палка или прут, на конце которого сидит птица. И, наконец, справа, прямо напротив падающей фигуры, изображен огромный бизон. Животное, судя по всему, серьезно ранено, так как внутренности его вывалились наружу. Бизон угрожающе наклонил голову, как бы собираясь напасть на врага.

Падающая фигура в центре картины — тот самый "мертвый человек", давший название шахте — на самом деле принадлежит териантропу. У него человеческое тело, руки, ноги и пенис. Но на голове мы видим не столько рот, сколько клюв, да и в целом она похожа на голову птицы, расположенной прямо внизу. В статье, опубликованной в журнале Antiquity, ученые Деморест Девенпорт и Майкл Э. Джохим идентифицировали эту птицу с глухарем.

(А) Характерный гребень семейства тетеревиных; (В) Птица на ветке; (С) Гребень на голове человекообразной фигуры. Наличие этой весьма характерной черты, вкупе с четырьмя пальцами на каждой руке, позволяет предположить, что перед нами — человек, изображенный в момент превращения в птицу (по Девенпорту и Джохиму, 1988)

Они доказали, что характерный гребень, принадлежащий этому виду, заметен как над клювом самой птицы, так и над клювом человекообразной фигуры [87]. Кроме того, они указали, что кисти существа лишь на первый взгляд напоминают кисти человека. На самом же деле на каждой из них всего по четыре пальца.

Четыре — это как раз то число пальцев, которое есть у птицы. Думается, художник намеренно заменил человеческую ладонь птичьей лапой, чтобы придать образу еще большее сходство с птицей… Этот гуманоид — не птица и не человек, но одновременно и то и другое. Видимо, он был атакован бизоном как раз в момент превращения в глухаря [88].

Красавица и чудовище

В маленькой пещере El Juyo, расположенной на севере Италии, находится еще одно изображение териантропа, созданное примерно 14 тысяч лет назад — то есть менее чем за 2 тысячи лет до окончания эпохи пещерного искусства. На этот раз наши предки воспользовались большим булыжником, творчески преобразив уже присущую ему форму. Благодаря своему "глазу", "носу", "рту" и даже еле намеченной линии "усов", правая сторона булыжника отчетливо напоминает человеческое лицо. Вот что сказали по этому поводу Л. Дж. Фримен и X. Гонзалес Эчегарай, проводившие раскопки в испанской пещере:

Желая изобразить рот, древний скульптор воспользовался естественной трещиной в камне. Центральная часть этой трещины была подправлена таким образом, чтобы создать общие очертания губ и наметить зубы. В результате возникло впечатление улыбающегося рта. Нижний край булыжника естественным образом изогнут. Скульптор подчеркнул природную волнистость каменной кромки, создав в итоге некое подобие небольшой бороды [89].

Что ж, замечательно. Однако стоит учесть, что все эти человеческие черты находятся на правой стороне булыжника. Что касается его левой половины, то здесь первобытный скульптор создал совсем иной образ, опять же воспользовавшись природными особенностями камня. Здесь "глаз представляет собой глубокую, почти треугольную впадину. А немного ниже заметно углубление, имитирующее слезный канал. От внутреннего края глаза отходит глубокая природная трещина, отчетливо разделяющая камень на две половины" [90].

Красавица и Чудовище из El Juyo (по Х. Л. Касадо в издании Фримена и Эчегарая, 1981)

Таким образом, перед нами новый вариант сказки о красавице и чудовище. В одном и том же камне слиты два образа: правая половина его отражает чисто человеческое лицо, тогда как левая сторона явно указывает на то, что перед нами — крупный хищник, с раскосым глазом, с большой слезной железой, с умеренно длинным носом, завершающимся отчетливо выраженным ринариумом. Подбородок у него треугольный, а заостренные зубы выступают поверх рта. На морде заметны три субпараллельные линии из черных точек — предполагаемая основа для усов (отличительной черты всех кошачьих). Таким образом, перед нами — представитель семейства кошачьих, скорее всего, лев или леопард [91].

Вы то видите их, то нет: загадки племени сан

Эти и многие другие свидетельства со всей неоспоримостью доказывают тот факт, что представления о возможном превращении человека в животных присутствовали еще в самом начале эпохи пещерного искусства и сохранились вплоть до ее конца. И так было не только в Европе. Мы уже видели, что мысль о столь необычной трансформации нашла свое отражение в наскальной живописи Южной Африки. В частности, изображение человека-льва или человека-леопарда можно встретить на каменных пластинах из пещеры "Аполлон-11" в Намибии. Приблизительный возраст этих рисунков — 27 тысяч лет. И здесь, как и в Европе, идея о возможном существовании териантропов оказалась весьма долговечной. В частности, этот образ неоднократно встречается в наскальном искусстве бушменов сан вплоть до конца XIX столетия, когда их древняя культура была обречена на вымирание.

Я не случайно использовал здесь эпитет "древняя". Истина заключается в том, что никто точно не знает, как долго племя сан обитало в Южной Африке, пока жаждущие новых земель белые переселенцы не подвергли его этнической чистке. Большинство картин, созданных художниками сан, выполнено с помощью минеральных пигментов, и потому их нельзя датировать напрямую, как, например, рисунки из Шове, выполненные каменноугольной эмульсией. Однако существуют всевозможные артефакты, ассоциирующиеся с бушменами сан и их наскальными росписями. И вот эти-то предметы начали появляться на территории Южной Африки приблизительно 10 тысяч лет назад [92]. "Мы обнаружили чаши, сделанные из панциря черепахи и раскрашенные охрой, остатки которой еще видны на поверхности. Возраст этих чаш — 8, 9 и 10 тысяч лет", — отметил Джон Паркингтон, профессор археологии Кейптаунского университета в беседе, которая состоялась у нас в апреле 2004 года. ~

Мы обнаружили в Намибии остатки росписи, которая некогда отслоилась от стен пещеры. Возраст этих рисунков составляет не менее 7–9 тысяч лет… Я даже думаю, что мы с полным правом можем миновать голоцен и установить цифру в 10 тысяч лет… Во всяком случае, я был бы очень удивлен, если бы оказалось, что люди не рисовали на стенах пещер 10 тысяч лет назад. Что касается пещеры "Аполлон-11", то она представляется нам сейчас чем-то вроде занозы в пальце. Так что было бы весьма неплохо обнаружить и другие образцы росписей, сделанных примерно в то же время [93].

Причина, по которой ученые считают "Аполлон-11" "чем-то вроде занозы в пальце", заключается в том, что на данный момент во всем Южно-Африканском регионе не обнаружено ни одного экземпляра росписи, сделанной примерно в то же время.

Таким образом, взяв за основу две эти даты — 27 тысяч лет для пещеры "Аполлон-11" и 10 тысяч лет для появления первых свидетельств художественной традиции сан, получаем между ними разницу в 17 тысяч лет. И это при том, что стиль и сюжеты росписей "Аполлона-11" во многом подобны работам художников сан. Неужели археологи, проводившие раскопки в этой южноафриканской пещере, ошиблись с датировкой и переоценили возраст рисунков? "Исключено, — считает профессор Паркингтон, — эту цифру очень трудно оспорить. У нас имеется около 30 отдельных дат, полученных с помощью радиоуглеродного метода. Так что цифра эта безусловно верна" [94].

И вот что у нас получается в итоге: наскальные росписи, очень похожие на искусство племени сан, появились в Южной Африке 27 тысяч лет назад. Затем, после загадочного исчезновения на целых 17 тысяч лет, они возникают вновь и с той поры существуют в рамках единой традиции вплоть до XIX столетия — то есть до окончательного уничтожения культуры сан.

Люди-насекомые из Кондоа

Существует гипотеза, позволяющая свести воедино все эти факты. В соответствии с ней, предки исторических сан и в самом деле жили в Южной Африке 27 тысяч лет назад. Именно они создали рисунки, найденные позднее в пещере "Аполлон-11". В то время во всем племени насчитывалось несколько сотен, от силы — несколько тысяч человек. Так что в случае необходимости — например, перед лицом какой-либо катастрофы или в результате резкого изменения климата в этом регионе — они без труда могли перебраться в другую часть Африки. Сан всегда были охотниками и собирателями. Этот образ жизни сохранился у них еще с каменного века. И точно так же по сей день живут их уцелевшие родичи — бушмены Намибии и Калахари. Они без труда преодолевают огромные расстояния, особенно если речь идет о жизни всего племени. А в Африке и поныне остается множество мест, где ни разу не проводились археологические раскопки и куда в свое время могли перебраться отдаленные предки сан. Прожив здесь 17 тысяч лет, а может быть, и дольше, они столкнулись с очередной сменой климата на африканском континенте, и это побудило их вновь вернуться в родные земли. И произошло такое возвращение около 12 или 10 тысяч лет назад, о чем свидетельствуют археологические находки, связанные с повседневной жизнью сан и их творческой деятельностью.

Гипотеза о возможных миграциях сан позволяет объяснить наличие на континенте целого ряда аномальных мест, связанных с повышенной концентрацией наскальной живописи. Археологи уже изучили эти изображения, но так и не смогли классифицировать их.

Так, например, далеко на север, в округе Кондоа (Танзания) находится несколько сотен пещер, украшенных доисторическими рисунками [95]. Даже на взгляд человека непосвященного эти изображения отличает явное сходство с живописью сан, повсеместно распространенной на территории Южной Африки (на сегодняшний день известно около 20 тысяч таких мест). И даже ученые признают, что рисунки из Кондоа "во многом сопоставимы с южной традицией, хотя и отдалены от этого региона по меньшей мере на 1500 километров" [96].

Подобно искусству южных сан танзанийские рисунки выполнены Ј помощью минеральных пигментов, которые невозможно датировать напрямую. И все же по целому ряду других показателей можно понять, что изображения эти очень древние. В частности, в результате раскопок, проведенных в этих пещерах, были обнаружены "кусочки охры, карандаши из этого же минерала и запачканные охрой "палитры" — иными словами, все то, что указывает на рисование. Находились же эти предметы в слое пород, приблизительный возраст которого составляет 29 тысяч лет [97]. Итальянский историк Эммануэль Анати высказался в поддержку этой даты, особо указав на сходство танзанийских рисунков с теми, которые были обнаружены в далекой намибийской пещере "Аполлон-11" [98].

Палеоантрополог Мэри Лики также видит несомненное сходство между изображениями из "Аполлона-11" и наскальной живописью Танзании, которая, по ее мнению, возникла уже 40 тысяч лет назад [99].

Еще несколько ученых готовы поддержать эту точку зрения. И поскольку все попытки установить даты с помощью определенных археологических методов так и не привели к единому результату, между исследователями до сих пор нет согласия относительно возраста и происхождения этих загадочных рисунков. Единственное, что кажется неоспоримым практически всем ученым, — это факт того, что танзанийские изображения определенным образом связаны с южной традицией наскальной живописи.

Люди-насекомые из Кондоа

Но будь эти росписи отдаленным аванпостом южной культуры сан, возникшим в течение последних 10 тысяч лет, или частью гораздо более древней традиции, пока еще неизвестной современным археологам, для нас в данном случае важно лишь то, что в танзанийских пещерах повсеместно встречаются изображения териантропов. В число их входят и те фигуры общего типа (с головами животных), о которых мы уже говорили ранее [100]. Но при этом есть и необычные варианты, и прежде всего — группа худых, сильно вытянутых антропоморфов из пещеры Коло I (Кондоа), фигуры которых составлены из множества тонких параллельных линий, выполненных красной охрой.

Порой эти фигуры ошибочно отождествляют с людьми, имеющими изощренные прически или сложные головные уборы [101]. Но при ближайшем рассмотрении становится очевидным, что головы у этих фигур особенные — они не принадлежат ни человеку, ни животному. Их тела, руки и ноги во многом напоминают человеческие, однако кисти и ступни, а главным образом головы, украшенные "щупальцами", явно принадлежат насекомым [102].

Южная Африка: териантропы повсюду

Это необычайное представление о человекообразных насекомых, встреченное нами в танзанийской живописи, нашло свое отражение в искусстве и мифологии южного племени сан, где одним из излюбленных образов издавна был богомол. В частности, в пещере Брандхёк в Западной Капской провинции наше внимание привлекает изображение высокой и мускулистой женской фигуры, увенчанной головой богомола. При взгляде на картину создается впечатление, будто существо это пытается повернуть голову, чтобы оглянуться через плечо [103]. Кстати говоря, само имя бога-творца племени сан — Кагген — буквально означает "Богомол" [104]. Изначально он изображался в человеческом облике — обычно как охотник или шаман. Но ему ничего не стоило перейти в свою животную ипостась [105]. В одном из ущелий, расположенных в южноафриканском регионе Кару, я видел изображение этого божества, запечатленного художником в момент превращения в большого богомола [106].

Рисунки сан, изображающие женщину (слева, из района Кедровых гор, по Слингсби, 1997) и мужчину (справа, из Кару), превращающихся в богомолов

Кагген, который может также появляться в виде змеи, орла или антилопы-канны [107], является таким же многоликим существом, как и "Волшебник" из Труа Фрер. Бог-творец следует в русле все тех же преображений, которые были проявлены и в образе териантропа из Намибии, созданного более 27 тысяч лет назад. Этот мотив вновь и вновь появляется в искусстве племени сан, возникшем не менее 10 тысяч лет назад. И на протяжении всего этого бесконечного периода образ териантропа с завидной регулярностью появляется на всей территории Южной Африки [108].

В Широкой долине, расположенной в округе Маклеар на северо-востоке Капской провинции, художники сан нарисовали белой краской высокого териантропа с ногами и копытами антилопы, руками, напоминающими когтистые лапы хищника, и лицом человека [109].

В ущелье Сайфер, расположенном в Кедровых горах в 30 километрах от Кланвильема, можно встретить удивительное изображение, выполненное с помощью красной охры. На нем представлена целая группа причудливых человеческих фигур с сильно удлиненными руками и ногами. Все существа в этой группе, расположенные вдоль одной зигзагообразной линии, во многом напоминают скорее не людей, а стадо антилоп.

Люди, превращающиеся в антилоп

Желая рассмотреть изображение получше, я делаю шаг вперед и вижу, что у одной из фигур на картине выросли Рога, да и все остальные существа находятся на той или иной стадии превращения в антилоп [110].

Еще одно изображение, созданное бушменами сан, находится в Западной Капской провинции. Здесь мы видим примерно дюжину антропоморфных фигур, которые скользят то ли по воздуху, то ли по воде. У них человеческие головы, руки и верхняя часть тела. Однако на месте ног художник изобразил хвосты — то ли рыбьи, то ли птичьи. В частности, некоторые исследователи говорят о превращении этих людей в ласточек [111].

Люди-птицы или водяные?

Немало интересного можно увидеть и в национальном заповеднике "Замок Гиганта", расположенном в Драконовых горах. В частности, здесь есть одно место, известное как Главные пещеры, в котором находится большое количество наскальных изображений. Причем две центральные фигуры принадлежат все тем же териантропам. У них человеческие руки, ноги и ягодицы, а головы — антилоп [112]. Одно из существ кажется каким-то неуклюжим, бесформенным. И при ближайшем рассмотрении становится понятным — почему. Просто вокруг туловища териантропа обвились кольцами гигантские змеи, словно бы намекая на возможность дальнейших метаморфоз.

Драконовы горы. Люди, превращающиеся в антилоп

Если говорить о Южно-Африканском регионе в целом, то из всех антропоморфных образов наиболее распространенным является тот, где человек представлен в процессе превращения в антилопу-канну — наиболее крупную из всех антилоп. Очень много подобных изображений встречается, в частности, в Драконовых горах. На одном из них, расположенном на территории заповедники Камберг, нашему вниманию предстает антилопа-канна с судорожно скрещенными задними ногами — как если бы она была в предсмертной агонии. А позади нее изображена фигура высокого мужчины, ноги которого скрещены точно таким же образом. Вместо человеческой головы и ступней художник пририсовал ему голову и копыта антилопы-канны [113].

Справа от него изображена фигура танцора, тоже в процессе преображения, а далее — еще два териантропа. У одного из них — тело человека и голова какого-то животного с заостренными ушами. Другой также представлен с телом человека, однако с рогами и копытами антилопы-канны [114].

Териантропы сан

Другими излюбленными образами художников сан были люди-слоны [115], люди-шакалы [116], весьма эффектные люди-птицы [117], лучник с головой и хвостом бабуина, но с руками и ногами человека [118], "перевернутые" териантропы с головами животных, выросших на месте человеческих ягодиц [119], ну и, конечно же, хорошо знакомые нам люди-львы [120].

Человек, превращающийся во льва

Одна общая тема

Разумеется, можно было бы еще многое сказать об удивительном разнообразии антропоморфных изображений, представленных в искусстве сан. Но для нас вполне достаточным будет наметить лишь общие контуры проблемы.

Итак, как мы уже успели уяснить, на протяжении по меньшей мере 27 тысяч лет в наскальной живописи Южной Африки регулярно повторялся образ человеческого существа, превращающегося в животное. И тот же самый образ постоянно встречается в доисторическом искусстве Европейского региона — с момента возникновения первых наскальных росписей.

Появление подобных изображений — загадка сама по себе. И уж тем более странным кажется то, что возникли они одновременно в столь отдаленных друг от друга уголках земного шара.

Доктор Пол Тейкон, старший научный сотрудник Австралийского музея в Сиднее, и доктор Кристофер Чиппендейл из Музея археологии и антропологии Кембриджского университета не так давно попытались детально изучить произведения доисторического искусства Австралии, Франции, Южной Африки и Испании. Таким образом они хотели выявить общие тенденции, присущие искусству столь разных регионов. Однако в итоге им удалось обнаружить лишь одну общую тему:

Изучив произведения искусства, относящиеся к эпохе зарождения человеческой культуры, мы выявили только один общий сюжет, представленный фигурами териантропов — некоего гибрида людей и животных… Иными словами, образы оборотней и вампиров стары, как само искусство. Сверхъестественные существа, принадлежащие одновременно миру людей и миру животных, были одним из излюбленных сюжетов доисторических художников [121].

Французский историк Жан Клотт также согласен с тем, что "вера в териантропов" не только нашла свое отражение в доисторической живописи, но и присутствовала в искусстве "всех человеческих культур во все без исключения эпохи" [122]. Соответственно, подобные верования должны представлять "часть универсальных идей человеческого сознания" [123].

На первый взгляд, это кажется красноречивым объяснением удивительной долговечности и вездесущности антропоморфных образов. На самом деле подобное толкование влечет за собой новые вопросы. Если вера в териантропов является одним из универсальных представлений, свойственных человеческому сознанию, логичным будет спросить, что именно делает ее столь универсальной? Ведь если допустить, что наше сознание и в самом деле является продуктом дарвиновской эволюции, то неизбежно напрашивается вывод, что любая форма поведения, продержавшаяся в человеческой культуре многие тысячелетия, должна была зарекомендовать себя как безусловно полезная для всего вида. И потому нам необходимо выяснить, какую же столь явную пользу могла принести нашим предкам вера в несуществующие гибриды людей и животных, что они даже избрали их объектом своих первых художественных опытов — в пещерах Шове, Фумане, Холенштайн-Штадель и "Аполлон-11", а потом регулярно воспроизводили на протяжении целых тысячелетий.

Ни одна теория, претендующая на то, что ей удалось постичь суть пещерного искусства, не может считаться успешной до тех пор, пока ей не удастся дать ясный и убедительный ответ на этот важный вопрос.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЗАГАДКИ ПЕЩЕР

Летом 1991 года водолаз из Марселя Анри Коске, изучавший подводные пещеры на юго-западном побережье Франции, открыл настоящую страну чудес. На глубине около 40 метров он заплыл в туннель, растянувшийся на целых 150 метров. Следуя этим мрачным коридором, понемногу поднимающимся вверх, водолаз оказался в конце концов внутри огромной пещеры, названной впоследствии его именем. В конце ледникового периода уровень моря значительно повысился, и воды его затопили вход в пещеру.

Так что Анри Коске оказался первым за 18 тысяч лет человеком, побывавшим внутри этого загадочного грота [124]. Однако в период между 27 и 18 тысячами лет назад древние художники активно украшали стены пещеры [125]. Благодаря ее особой топографии (когда главные галереи находятся на гораздо более высоком уровне, чем вход), подавляющее большинство рисунков и гравюр эпохи верхнего палеолита не только не оказались под водой, но и дошли до нас в своем первозданном виде.

В пещере Коске так много самых невероятных и захватывающих образов, что историки поначалу просто не обратили внимания на то изображение, которое на первый взгляд можно отнести к числу наименее зрелищных. Это даже не рисунок, а гравюра 28 сантиметров длиной, скрытая от посторонних глаз выступом потолка. Во время предварительного изучения, проведенного археологами в 1992 году, этот образ идентифицировали как погружающегося в море тюленя, пронзенного охотничьими гарпунами [126]. И поскольку в галереях Коске находится немало изображений морских животных, включая как минимум еще восемь тюленей, данную интерпретацию сочли более чем естественной [127].

И лишь гораздо позже археологи, работавшие в пещере, начали сомневаться в правильности подобного истолкования:

Фигура существа в целом носит прямоугольные очертания, с отчетливым изгибом в районе спины. Этот самый изгиб формирует крестец животного… Нас заинтересовали странные очертания задней части туловища. Если бы это был тюлень, то вместо изогнутой линии художник должен был бы представить суживающиеся очертания тела. Внимательно изучая слайды и сильно увеличенные черно-белые фотографии, мы обнаружили еще одну интересную вещь. Оказывается, то, что мы раньше принимали за передний плавник животного, на самом деле было сильно вытянутой человеческой рукой, завершавшейся кистью с отчетливо прочерченными пальцами… Вывод напрашивался сам собой: перед нами было не очередное ластоногое [вид морских млекопитающих, к которому принадлежат и тюлени], но человек [128].

Дальнейшие исследования позволили установить, что существо это все же является ластоногим — правда, только отчасти. Ученые пришли к выводу, что у этого создания человеческая рука, голова, общие очертания тела, зато задние конечности укорочены и заужены, что делает их похожими на ласты тюленя. А на голове "видны три, но отчетливых отметины, напоминающих тюленьи усы" [129].

Это значит, что мы вновь имеем дело с териантропом, запечатленным в момент превращения из человека в зверя. Но на этот раз нашему вниманию предстает и нечто новое. Наиболее примечательной характеристикой этого существа (предположительно самца, хотя художник никак не подчеркивает его половую принадлежность) является то, что его умышленно пронзили тремя глубоко прочерченными линиями. Одна из них, условно называемая гарпуном, почти вдвое больше самой фигуры. Она тянется позади существа, проникает в спину, проходит по диагонали через грудь и выходит из тела на уровне горла, прежде чем полностью стереть часть его лица.

Вторая линия короче, и обозначает она скорее всего не сам гарпун, а шнур, привязанный к наконечнику первого — массивного — копья.

Человек-тюлень из пещеры Коске. Задняя часть туловища ориентирована налево и вверх, тогда как голова направлена вниз и направо, как если бы существо падало спиной вниз. Центральная часть туловища фигуры, ее плечи, шея и голова пересечены тремя глубокими линиями

Эта линия также выходит из тела существа на уровне горла, а затем проходит прямо по его лицу. Третья линия, хоть и не столь длинная, как первая, также начинается из-за спины териантропа и пронзает его на уровне лопаток. Подобно первым двум, она выходит из горла и заканчивается в районе лица [130].

По мнению Жана Клотта, эта фигура "олицетворяет собой убитого человека, точнее — представление об убитом человеке" [131]. Именно по этой причине, невзирая на смешанный характер существа, он называет его "убитым человеком" [132] и указывает на значительное сходство этого образа с фигурами, обнаруженными в ряде других пещер и получившими условное наименование "раненых людей" [133].

Изображения раненого человека

Впервые я познакомился с одним из таких загадочных образов во время визита в пещеру Пеш-Мерль, о чем я уже рассказывал вкратце во второй главе. Надо сказать, что некоторые ученые склонны сопоставлять черты раненого человека из Пеш-Мерль с мордой животного или клювом птицы [134]. Ноги у него человеческие, но сильно укороченные, руки тоже похожи на человеческие, но без кистей. Тело прочерчено тремя длинными линиями, которые исследователи интерпретируют как копья. Каждая из них пронзает человека насквозь: одна на уровне ягодиц, другая — в районе грудины, а третья проходит сквозь верхнюю часть спины. Еще одна линия, обозначающая скорее всего пенис, спускается из области паха. Две другие линии, вновь напоминающие копья, пронзают фигуру на уровне шеи — одна спереди, другая — сзади.

Раненый человек из пещеры Пеш-Мерль

В пещере Куньяк, расположенной в 40 километрах от Пеш-Мерль, я смог ознакомиться еще с двумя изображениями раненого человека. Они представлены на целой серии перемежающихся панно, занимающих едва ли не треть полезного пространства в очень красивом подземном гроте. Примерно в центре этой волшебной страны находится маленький "островок" из сталагмитов. Еще 20 тысяч лет назад древние художники раскрасили красной охрой две сталагмитовые колонны, свалив третью, которая некогда стояла между ними. Теперь два эти сталагмита образуют превосходную рамку, сквозь которую можно наблюдать один из наиболее захватывающих образов главного панно — большого ибекса с изящными, круто изогнутыми рогами, нарисованного с помощью красной охры.

Слева от ибекса — в нескольких метрах от него — находится еще одна фигура, также очерченная красным. Здесь древний художник изобразил мегацера — разновидность гигантского оленя, вымершего в конце ледникового периода. Передние ноги, шея и голова животного обращены налево — в соответствии с естественным рельефом скальной поверхности. И уже на плечах этого мегацера изображена черным фигура первого человека, ориентированного, в отличие от зверя, направо.

Образ этот поражает стороннего наблюдателя отсутствием шеи, головы, плеч и рук. Тем не менее фигура эта, невзирая на внешнюю простоту, задумывалась и рисовалась таким образом, чтобы создать у зрителя иллюзию того, будто недостающие части все же прикреплены к верхней части тела — просто они скрыты от нашего взора рельефом на поверхности скалы. Во всяком случае, создается впечатление, будто человек протискивается головой вперед сквозь узкое отверстие в стене, желая попасть в расположенную выше комнату. То же самое касается и ступней человека — они словно бы есть, только скрыты от наших глаз чем-то вроде тумана. Как и на прочих изображениях раненых людей, ноги у фигуры сильно укорочены. Отчетливо прорисованы ягодицы, а это значит, что человек изображен нагим. Сзади в него вонзаются три линии (предположительно копья): одна направлена в крестец, другая — в нижнюю часть позвоночника и третья — в центр спины.

Раненые люди из пещеры Куньяк

Еще один раненый человек из Куньяка находится примерно на том же расстоянии от ибекса, что и первый — только на этот раз справа, а не слева от животного. Эта вторая фигура также очерчена черным цветом. Располагается же она поверх еще одного большого животного, выполненного красной охрой, — а именно, мамонта. Голова животного обращена в левую сторону, а очертания его во многом совпадают с контурами скальной поверхности. Что касается фигуры самого раненого человека, то тут можно провести несколько интересных параллелей. Рудиментарные руки этого существа во многом напоминают те, которые были у фигуры из Пеш-Мерль. Ну а туловище следует в целом очертаниям "убитого человека" из Коске, включая такие его характеристики, как человеческий торс и ягодицы и укороченные нижние конечности без ступней. Голова раненого человека, многими деталями напоминающая птичью [135], обращена налево и расположена внутри обширного черепа мамонта — причем именно в том месте, где у животного должен находиться мозг. Наконец, этот второй человек из Куньяка тоже пострадал от ударов предполагаемых копий — фактически он истыкан ими со всех сторон. Одно копье пронзило ему крестец, второе попало в бедро, третье — в центр спины, четвертое и пятое — в живот, шестое — в бок, седьмое — в плечо, а восьмое — в шею.

Раненый человек из Куньяка. Фигура расположена поверх головы огромного мамонта

Что же может обозначать этот символ? Ведь нет никаких сомнений, что мы имеем дело именно с символизмом. Большинство раненых людей, включая и убитого человека из Коске, словно бы "парят" в пространстве, не соотносясь ни с одним из направлений. И вообще складывается впечатление, будто они ничего не весят. И хотя все эти фигуры достаточно разные, их объединяет явное отсутствие натурализма, что особенно заметно на примере существа из Коске. Получив удар в спину "гарпуном" в два раза длиннее его самого, это создание падает, тем не менее, не вперед, а назад. Как отметил в свое время еще Жан Клотт, "получив удар в спину таким оружием, существо неизбежно упало бы лицом вперед" [136].

Помимо четырех этих фигур (две — из Куньяка и по одной — из Коске и Пеш-Мерль) [137] образ раненого человека не так уж часто встречается в европейском пещерном искусстве эпохи раннего палеолита.

Одно из таких изображений находится в малоизвестной пещере Су-Гран-Лак, расположенной в департаменте Дордонь. И это существо, в свою очередь, можно причислить к категории териантропов. Только на этот раз к нормальному человеческому туловищу художник пририсовал не птичью голову или ласты тюленя, а небольшой отросток, похожий на хвост. Три копья, нисходя практически вертикально сверху, пронзают верхнюю часть спины этого существа [138].

Наконец, образ еще одного раненого человека уже встречался нам чуть ранее. Я имею в виду человека-бизона из Габиллу (смотри четвертую главу), который в то же время "пронзен" несколькими линиями. Одна из них проходит сквозь его бедро, а две другие, более короткие, вонзаются в лицо. В этом создании, как и в фигуре из Коске, представлены сразу два всеобъемлющих замысла, что делает его, с одной стороны, териантропом, а с другой — позволяет отнести его к категории фигур, объединенных в рамках понятия "раненый человек" [139].

Габиллу: териантроп и раненый человек в одном лице

Но что же все это означает?

Приходится признать, что "без какого-либо экстраординарного открытия все наши надежды достичь ясности в этой и многих других сферах так и останутся не более чем иллюзией" [140].

Раненые люди из Южной Африки

Невзирая на вполне объяснимую разницу в стиле, фигуры, идентичные образу раненого человека из Европейского региона, встречаются — столь же редко — в южноафриканском искусстве каменного века. В качестве одного из наиболее ярких примеров можно упомянуть раненого человека из Свободной провинции, который был бы уместен в том числе и в Куньяке, и в пещере Пеш-Мерль. Ведь и это существо, подобно французским созданиям, имеет некоторые признаки териантропии [141].

Фигура изображена распростертой, как если бы она плыла или парила в воздухе. И со всех сторон в нее вонзаются острые, короткие линии (не менее пятидесяти), представляющие собой копья или стрелы [142].

Раненых людей рисовали и художники сан. Это фигура из Восточной Свободной провинции, Южная Африка (RARI)

В округе Мутоко, что находится в Зимбабве, к востоку от столицы этой страны Хараре, можно увидеть еще одно изображение раненого человека, созданного художником племени сан. Его фигура пронзена восемью или девятью линиями, похожими на стрелы. И он тоже словно бы парит в воздухе [143].

Два следующих образца также обнаружены в Зимбабве. Оба они нарисованы на одной и той же скале в округе Макони, к югу от Мутоко. В первом случае художник изобразил бегущую фигуру с гротескно раздутой головой, длинным телом и укороченными ногами. Четыре линии вонзаются в крестец, нижнюю часть спины, живот и лицо этого существа [144].

Раненый человек, Мутоко, Зимбабве (по Гарлаке, 1995)

Раненые люди, Макони, Зимбабве (по Гарлаке, 1995)

У второй фигуры, раненной в спину и живот, человеческие ноги и туловище совмещены с хвостом слона [145].

Проблема знаков

Териантропы и раненые люди, а также странное равенство между ними остаются одной из наиболее сложных загадок пещерного искусства. В следующих главах мы подробно остановимся на том, каким образом нейропсихологическая теория Дэвида Льюиса-Вильямса отвечает на этот и многие другие вопросы, до сих пор считавшиеся абсолютно неразрешимыми.

Одной из наиболее важных в этом списке является проблема "знаков", присутствующих наряду с изображениями животных едва ли не во всех наскальных росписях эпохи верхнего палеолита. В число таких знаков входят волнистые и зигзагообразные линии, изображения решеток, шахматных досок и лестниц, фигуры, напоминающие паутину, пустые и заштрихованные квадраты и прямоугольники, ромбовидные узоры, так называемые фестоны (сформированные из многочисленных дугообразных линий, расположенных параллельно друг другу), группы точек (то образующих фигуры животных, то вытянутых в линии), а также целый ряд других, нередко геометрических знаков [146].

До сих пор ученые так и не смогли предложить ни одной приемлемой интерпретации подобных фигур, а также характера их взаимосвязей с натуралистическими образами животных, которыми, собственно, и знамениты доисторические пещеры [147]. Очень часто знаки и фигуры накладываются непосредственно на изображения животных и людей, тем не менее исследователи пещерного искусства не раз высказывали ничем не подтвержденную гипотезу о независимом существовании двух этих "систем изображения": "Одна из них носит образный, весьма реалистический характер. В ней проявляется способность художника наблюдать за реальной природой. Вторая система, включающая в себя не образы, а знаки, с полным правом может быть названа символической, и ее значение нами до сих пор не объяснено" [148].

Обе эти системы возникли в самом начале эпохи верхнего палеолита. Во французской пещере Шове можно встретить рисунки животных и териантропов, которые считаются одними из древнейших в мире. И там же представлены первые образцы тех узоров, которые археологи традиционно называют "знаками".

Шове:слева — из тучи точек вырисовывается форма животного; справа — параллельные дуги и крест

И обе эти системы благополучно просуществовали до самого конца эпохи, отмеченной расцветом пещерного искусства. В пещере Шове, совсем недалеко от входа в это подземное царство, находится просторный и высокий грот Бунюэль, богато декорированный всевозможными знаками, включая три панно из крупных точек, нарисованных красной охрой, и причудливое скопление изогнутых линий, увенчанное крестом [149].

Если углубиться еще дальше в лабиринт комнат и коридоров Шове, то можно добраться до так называемой галереи Красных Панно. Здесь, между двумя отпечатками человеческих ладоней и головой крупного хищника, представлен полукруг из дюжины маленьких красных точек [150].

Шове: хищник и точки

Совсем рядом находится Панно знаков, на котором изображена необычайно загадочная геометрическая фигура. В центре ее вытянулся по вертикали узкий знак, который с большой натяжкой можно назвать прямоугольником. Верх у этого знака несколько шире низа, и по всей длине его пересекают шесть изогнутых горизонтальных линий, заметно выступающих по обеим сторонам фигуры [151].

Этот знак почти — и все же не совсем — напоминает тело какого-то большого насекомого, при этом шесть параллельных линий могут обозначать его ноги. Однако "наличие в пещере очень похожих, но гораздо более выраженных геометрических узоров" вынуждает исследователей "воздерживаться от каких-либо поспешных зоологических интерпретаций", определяя загадочный рисунок в категорию абстрактных символов [152]. И в этом случае он уже не подлежит дальнейшим исследованиям, поскольку становится причастным к той группе знаков, которую специалист по пещерному искусству Энн Сивкинг описывает как "язык, для которого у нас нет словаря" [153].

Шове: rеометрия? или насекомое?

В главе четвертой мы уже говорили о том, что статуэтки из кости мамонта, обнаруженные в немецких пещерах Фогельхерд, Гайсенклостерле, Холе-Фельс и Холенштайн-Штадель, были созданы примерно в то же время, что и росписи Шове — то есть около 32 тысяч лет назад. И часть этих изящных фигурок также оказалась украшена геометрическими узорами, очень похожими на таинственные знаки из французских пещер.

Фогельхерд: фигура льва, украшенная точками и крестообразными насечками

Так, например, на статуэтку льва из Фогельхерда нанесен узор из пятен, а на боку животного сделаны глубокие зарубки, образующие некое подобие ромбовидной решетки [154]. Голова второй статуэтки украшена рисунком из точек [155]. На третьей фигурке выгравирована целая серия дугообразных линий, точек и штрихов [156].

Фигуры Фогельхерда: решетки, точки и дуги (по Доусону и Пору, 2001)

Если же мы перенесемся на несколько тысяч лет вперед, то тут нашему взгляду предстанут росписи пещеры Пеш — Мерль. Здесь наиболее распространенным узором, встречающимся в самых разных местах, являются ряды точек, нанесенных на стены с помощью эмульсии каменного угля, черного марганца и красной охры. Я уже упоминал о том, что в галерее Комбель имеется несколько изображений "вымышленных животных" (о них мы поговорим позднее), возраст которых оценивается в 25 тысяч лет. Но в той же галерее есть целый ряд небольших боковых комнат, украшенных разного рода знаками, составленными из тех же точек [157]. Вокруг отпечатка руки молодой женщины, надолго приковавшего к себе мое внимание, расположен еще один интересный геометрический знак, выполненный из красных точек. Неподалеку от него, возле фигур женщин-бизонов, можно видеть еще два рисунка из точек, отдаленно напоминающих круги.

Панно с лошадьми из Пеш-Мерль: пересекающиеся точки и фигуры

На панно с лошадьми отметины, украшающие шкуры животных, выполнены из черных пятен, к которым позднее были добавлены красные. Причем обе группы точек выходят за пределы главных фигур. Грива, шея и голова расположенной справа лошади, возраст которой составляет 24,6 тысячи лет [158], оттенены рядами черных пятен.

Слева— зубр и узор из точек в пещере Голова Льва. В центре и справа — дуги и фигуры, составленные из линий. Пещера Коске

Вновь переместившись на несколько тысяч лет вперед, мы оказываемся в пещере "Голова Льва", расположенной в департаменте Ардеш. На стене пещеры художник нарисовал большого зубра. По мнению ученых, возраст этого изображения составляет 22 тысячи лет. А прямо над фигурой животного находится квадратная решетка, составленная из красных точек [159]. В пещере Коске, росписи которой относятся к тому же периоду, можно наблюдать на редкость интересный узор, отчасти напоминающий ромб. Он состоит из восьми дугообразных линий, четыре из которых ориентированы в одну сторону и четыре — в другую [160].

В другом месте пещеры находится еще один странный знак — своего рода геометрически антропоморфная композиция. Он включает в себя несколько прямых линий, напоминающих ступени лестницы, четыре параллельных дуги и четырехугольную решетку, наложенную на геометрический узор [161]. Кроме того, в пещере можно встретить большое количество зигзагообразных узоров, образующих самостоятельные знаки или же включенные в состав других символов и фигур.

Со временем частота использования таких знаков в пещерном искусстве лишь возросла. И уже в эпоху Мадленской культуры, развивавшейся в период между 17 и 12 тысячами лет назад (то есть в самом конце того временного промежутка, который принято называть верхним палеолитом), эти изображения начинают преобладать среди прочих форм наскальной живописи [162].

Пещера Коске. Зигзагообразные линии, расположенные отдельно и включенные в состав фигур и других знаков

Именно этим периодом датируются росписи в пещере Нио. На главном панно Черного Грота, расположенного в полукилометре от входа в пещеру, изображена фигура ибекса. Изгиб рогов этого животного изящно сочетается с изогнутой же зигзагообразной линией.

В одном из гротов пещеры Труа Фрер, получившем название Святилища, представлена целая композиция из подобных образов. В их число входит фигура большого медведя, покрытого узором из крупных горошин. А над ним парит фигура бизона, украшенная волнистыми и зигзагообразными линиями.

Слева — ибекс с зигзагообразными рогами, Нио. Справа — медведь, украшенный пятнами, и бизон с волнистыми и зигзагообразными линиями, Труа Фрер (Брейль, 1952)

В Ласко, самой известной из всех пещер Мадленской эпохи, также имеется немало примеров сочетания изображений животных с разного рода знаками. И прежде всего это касается Осевой галереи, отходящей к востоку от Зала Быков. На потолке, сразу после входа в галерею, нарисована желтой охрой прямоугольная решетка. И расположена она непосредственно между фигурами зубров и лошадей, которые словно бы кружат над вами в каком-то непостижимом танце. Если пройти немного дальше, то на южной стене маленькой галереи можно обнаружить тринадцать круглых отметин, расположенных непосредственно под фигурой оленя с филигранно вычерченными рогами. Линия из точек заканчивается возле прямоугольного знака, который находится под головой оленя. Затем, уже на некотором расстоянии, линия возникает вновь. Теперь она проходит перед фигурой очень странной на вид лошади с бочкообразным животом и непропорционально маленькой головой. На уровне передних ног животного линия изгибается и принимает форму ярма.

Ласко. Точки и прямоугольный знак в сочетании с фигурами животных

Пройдя еще несколько метров, вы снова замечаете на потолке двух лошадей, словно бы движущихся по направлению к вам. Над гривой одной из них расположен узор из четырех вертикальных линий, перечеркнутых сверху двумя горизонтальными. Очередные пять метров — и вы оказываетесь перед изображением большой самки зубра, которая прыгает, вытянув передние ноги таким образом, как если бы она не бежала, а парила. И сразу перед животным нарисована еще одна решетка из пяти вертикальных линий, перечеркнутых тремя горизонтальными. При этом рисунок удивительно точно накладывается на общий рельеф стены.

Пройдя еще три метра, вы оказываетесь у восточного конца галереи. Здесь два ибекса стоят друг напротив друга последние 17 тысяч лет, разделенные одной лишь прямоугольной решеткой, которая отчасти напоминает окно с шестью створками [163].

Ласко: решетка и прыгающая самка зубра

И это далеко не единственные знаки четырехугольной формы, которые можно обнаружить в пещерах Ласко. Более сорока из них находится в зале, именуемом Апсидой, и еще четыре — в Нефе [164]. Одна такая фигура, на редкость простая и вместе с тем изящная, имеет форму большого квадратного окна с девятью полихромными створками [165]. Наконец, на стенах пещеры можно увидеть множество узоров, составленных из точек самых разных размеров.

Ласко. Два ибекса, разделенные "створчатой" решеткой

В Зале Быков шесть таких отметин нарисованы на плече четвертого зубра и еще четыре — на груди третьего. В Осевой галерее, помимо упомянутой ранее линии из точек, протянувшейся между лошадью и оленем, можно увидеть два других знака, образованных теми же точками. Расположены они в самом конце галереи, В наиболее отдаленных частях пещеры — у основания одной из шахт и в конце Грота Хищников — находятся несколько прямоугольных знаков, состоящих из шести точек — по три в каждой линии [166].

Среди росписей знаменитой испанской пещеры Альтамира, возраст которых составляет от 14,5 до 16,5 тысячи лет [167], тоже можно обнаружить загадочное смешение геометрических знаков и натуралистических образов животных, обитавших на территории Европы в эпоху ледникового периода.

Узоры с потолка Альтамиры, напоминающие сети, паутину и "вспышки звезд"

На полихромном потолке главного зала представлены сети и решетки, зигзагообразные линии, узоры, похожие на "вспышки звезд" и паутину. Есть там и четырехугольная фигура, напоминающая створчатое окно [168]. В маленькой боковой галерее, расположенной возле Зала II, можно увидеть еще один необычный узор. Пять узких "лестниц" (каждая из которых представлена двумя вертикальными линиями, пересеченными множеством горизонтальных) сбегают вниз по левой стене галереи.

Ближе к полу эти "лестницы" изгибаются и переплетаются друг с другом. А в самом конце галереи находятся четыре искривленных прямоугольника, каждый из которых пересекает несколько горизонтальных линий. И лестницы, и эти прямоугольники выполнены красной охрой [169].

Узоры из маленькой боковой галереи Альтамиры, отчасти напоминающие лестницы

Пройдя дальше в глубь пещеры, мы оказываемся в узком, извилистом переходе, получившем название Лошадиного Хвоста. Стены этого коридора покрыты причудливыми "масками" человеко-бизоньих лиц, которые художнику удалось создать весьма незамысловатым способом — добавив несколько черных линий к естественным очертаниям, проступившим на скальной поверхности. Среди этих образов неизвестный художник разместил целый ряд геометрических знаков — несколько групп навикулярных фигур и один четырехугольник, — вычертив их с помощью того же каменного угля. Как уже было отмечено, одна из этих фигур представляет собой почти идеальный прямоугольник, стенки которого слегка изогнуты вовне. Он разделен на пять вертикальных полос, две из которых имеют подобие лестниц с крохотными горизонтальными перекладинами, еще две заполнены ромбовидными штрихами, тогда как внутренняя полоса остается совершенно пустой. Навикулярные фигуры похожи очертаниями на маленькие лодки, плоские "палубы" которых прочерчены горизонтальными линиями. Такие же линии пересекают и изогнутые "кили". Иногда еще одна черта тянется параллельно самому "килю". А в одном случае вся фигура оказалась разделена на пятьдесят с лишним маленьких квадратиков [170].

Альтамира: наиболее интересные узоры из Лошадиного Хвоста

В нескольких километрах к югу от Альтамиры находятся еще две пещеры — Эль Кастильо и Ла Пасьега. Они расположены глубоко в недрах горы, возвышающейся над городом Пуэнте Вьесго. Росписи и гравюры, покрывающие стены этих пещер, создавались на протяжении многих тысячелетий. Первые из них появились здесь около 30 тысяч лет назад, а последние — 13 тысяч лет назад, то есть в конце Мадленской эпохи.

В Ла Пасьеге вы идете вдоль галереи, стены которой украшают бесчисленные фигурки животных — главным образом оленей, зубров, бизонов и лошадей. А затем вы внезапно оказываетесь напротив целого скопления четырехугольных и лестницеобразных знаков, изображенных красной охрой. Более двадцати таких фигур разместились вокруг и внутри входа в узкую расщелину, расположенную в конце галереи [171].

В Эль Кастильо также есть небольшой коридор, украшенный всевозможными знаками [172]. Здесь можно увидеть многочисленные волнообразные линии из красных точек, сложенные в самые разные геометрические узоры, включая и крест. Иногда эти линии группируются в вертикальные полосы, чем-то напоминающие нити бус [173]. И здесь же, бок о бок друг с другом, представлены десять отчетливо просматривающихся прямоугольных знаков, поделенных на множество дополнительных панелей. В некоторые из них оказались включены высокие, узкие "лестницы". Один из таких прямоугольников, слегка искривленный и поделенный на шесть "окошек", удивительным образом напоминает знаменитый логотип компании Microsoft ("летающее окно"), предваряя его на целых 14 тысяч лет.

Ла Пасьега

В другой части Эль Кастильо неизвестный художник украсил стену узкого коридора большим количеством крупных красных точек, выстроив их в извилистую линию, отдельные части которой дублируются дополнительными рядами точек Общая длина этой линии составляет 50 метров [174].

Слева — геометрические узоры из Эль Кастильо; справа— деталь этой же композиции

Чуть дальше на стене заметны очертания человеческой руки: художник просто обвел краской чью-то ладонь. Какой-нибудь метр в сторону — и вы уже оказываетесь перед узором из перекрещенных зигзагообразных линий, напоминающих кусочек двойной спирали ДНК [175].

Что же можно сказать обо всех этих знаках к началу второго столетия академических исследований, посвященных проблеме пещерного искусства?

"Вполне возможно, что мы так никогда и не узнаем значения росписей, созданных в эпоху палеолита, — говорит Энн Сивкинг, выражая тем самым мнение подавляющего большинства ученых, — ведь если натуралистический элемент этих росписей потенциально постижим, то идиоматический и схематический — уже нет" [176].

В основу столь пессимистического мышления легло, как отметил Дэвид Льюис-Вильямс, то обстоятельство, что "так называемые знаки европейского искусства эпохи верхнего палеолита стали непреодолимым препятствием для археологов, и до сих пор… не было выдвинуто ни одного приемлемого их истолкования" [177].

Знаки племени сан

Мы уже успели отметить, что доисторическое искусство племени сан, обитавшего некогда на территории Южной Африки, имело немало общих черт с европейскими росписями эпохи верхнего палеолита. Так что вряд ли стоит удивляться тому обстоятельству, что "лестничные" узоры, очень похожие на фигуры из Альтамиры и Эль Кастильо, были обнаружены в южноафриканских горах [178]. Здесь же можно встретить и образцы других узоров, типичных для пещерного искусства Европы.

Одним из наиболее распространенных знаков являются зигзаги и зигзагообразные линии. Так, в Драконовых горах, в провинции Квазулу-Наталь, можно увидеть человеческую фигуру (с шестью пальцами на руках!), руки и шея которой выписаны с помощью зигзагообразных линий [179].

Южноафриканские наскальные росписи: узоры, напоминающие лестницы

Фигура с зигзагообразными ногами и шестью пальцами на руках, район Драконовых гор

В Пещере Шаманов неподалеку от города Юниондейл также имеется весьма примечательный узор, сложенный из тех же зигзагов и отдаленно напоминающий человеческую фигуру [180]. Поблизости от Ущелья Бушменов, расположенного в Кедровых горах, находится небольшая пещера, получившая название Чарли Браун. Здесь можно увидеть изображение целой группы танцующих женщин, помеченных все теми же зигзагообразными линиями.

Кедровые горы: слева— танцующие женщины и зигзагообразные линии; справа — Белая Сеть

Помимо этого в горах можно встретить немало узоров, напоминающих сети и решетки. Достаточно вспомнить хотя бы так называемую Белую Сеть, расположенную прямо под выступом скалы — причем так низко, что для того, чтобы увидеть ее, необходимо лечь на спину [181]. А возле реки Райет в Северной Капской провинции можно увидеть немало геометрических узоров, выгравированных прямо в скале [182]. И среди них — бесчисленные решетки, заключенные в квадраты, овалы и круги и напоминающие "окна" из Ласко и Эль Кастильо.

Геометрические гравюры, Северная Капская провинция, округ реки Райет

В округе Гуруве, расположенном на севере Зимбабве, часто встречаются овальные узоры, внутри которых находятся все те же геометрические решетки [183].

На северо-востоке страны, в округе Мурева, нам приходилось видеть целые потоки из точек, нарисованных между парами волнистых параллельных линий. И там же мы наблюдали узор, в котором квадраты ровного цвета чередовались с квадратами, заполненными точками [184].

В Западной Капской провинции (Южная Африка) есть место, называемое Салманслагте. Ландшафт здесь не слишком радует разнообразием: сплошные ущелья, русла пересохших рек, скалы и нагромождения валунов. И одна из таких скал (60 метров в длину) вся расписана фигурами людей и животных, перемешанных с разного рода геометрическими знаками — как схематического, так и идиоматического плана.

Слева и в центре — "волшебный ковер" и зигзагообразные узоры из Западной Капской провинции. Справа— сеть из тонких линий, нарисованная в Кару художниками сан

Как мы уже отмечали ранее, подобное смешение является типичным и для европейского пещерного искусства. Мое внимание привлекли к себе так называемый "волшебный ковер" — прямоугольник, заполненный крупными точками, а также несколько заштрихованных решеток или сетей, зигзагообразные узоры и целая композиция из "арок" с нарисованной поверх нее фигурой животного [185].

Но особенно интересным показался мне узор из волнообразных линий, по общей структуре весьма сопоставимый с теми "фестонами" из пещеры Коске, о которых мы упоминали чуть ранее [186]. А еще в Салманслагте можно увидеть так называемую навикулярную (то есть схожую с лодкой) фигуру, изогнутым "килем" весьма напоминающую рисунки из Альтамиры. Поверхность этой фигуры украшена многочисленными волнистыми линиями [187].

Западная Капская провинция: слева — параллельные дуги и нарисованная поверх них фигура животного; справа — фестоны и сложная навикулярная (похожая на лодку) фигура

Вообще знаки, сложенные из параллельных дуг и напоминающие по форме лодку, довольно часто можно встретить в наскальной живописи Южной Африки. Порой такие знаки являются составной частью более сложных узоров. Так, в округе Харриесмит, в Северо-Восточной Свободной провинции, один из навикулярных знаков превращен в полноценную лодку с высоким носом и кормой.

Основание этого судна украшено пятью зигзагообразными линиями, расположенными параллельно друг другу. И поскольку рядом художник пририсовал птиц, создается впечатление, будто лодка эта парит в небе. Фигуры двух териантропов с человеческим туловищем и головами антилоп с любопытством смотрят с палубы на проплывающую внизу землю [188]. Еще один териантроп изображен прямо под лодкой.

Северо-Восточная Свободная провинция: небесная лодка с териантропами (RARI)

В наскальных изображениях южноафриканского племени сан, как и в искусстве европейских художников эпохи верхнего палеолита, часто встречаются всевозможные узоры из точек. Один такой рисунок, обнаруженный учеными в Восточной Капской провинции, во многом напоминает панно с лошадьми из пещеры Пеш-Мерль [189]. В обеих композициях присутствуют группы точек двух разных цветов, причем и там, и там точки эти накладываются на фигуры животных — лошадей в Пеш-Мерль и антилопу-канну в Восточной Капской провинции [190].

Правда, в южноафриканской композиции имеются такие геометрические элементы, которых нет в пещере Пеш — Мерль. Это горизонтальная зигзагообразная линия, расположенная у ног антилопы, и решетка над ее головой. Однако мы знаем, что схожие геометрические знаки в большом количестве встречаются в других европейских пещерах.

Вверху — панно с лошадьми, Пеш-Мерль. Внизу — рисунок бушменов сан из Восточной Капской провинции (RARI)

Заключительным элементом южноафриканской композиции является гигантская рогатая змея, словно бы выползающая из трещины в самой скале. И хотя в европейских пещерах нет подобных фигур, тот способ, каким змея использует поверхность стены — как бы возникая из расщелины и подтягивая понемногу остальную часть тела, — весьма напоминает одну из наиболее излюбленных техник европейских скульпторов и художников эпохи верхнего палеолита.

Динамическая скала

Я побывал в 17 европейских пещерах, украшенных доисторическими рисунками — в 13 французских и 4 испанских [191]. И главное, что меня поразило во всех этих местах, — поистине фантастический уровень творческого воображения древних мастеров при выборе и использовании скальной поверхности. Это же обстоятельство было отмечено всеми без исключения исследователями, как специалистами, так и неспециалистами, изучавшими пещерное искусство эпохи верхнего палеолита.

В главе второй я уже упоминал о первом своем опыте знакомства с подобным феноменом в пещере Пеш-Мерль. Там неизвестный художник вдохновенно использовал естественные выпуклости, трещины и углубления скалы, добавив к ним порой всего лишь несколько штрихов и создав таким образом иллюзию присутствия множества животных, то возникающих из стены, то скрывающихся в ней. Совершенно очевидно, что фигуры эти были расположены здесь не в соответствии с каким-то заранее продуманным планом. Просто естественный рельеф скалы подтолкнул художника к подобному решению. И потому было бы вполне разумным предположить, что именно из-за этих природных особенностей наши далекие предки остановили свое внимание на пещере Пеш-Мерль, украсив ее изображениями различных животных — и прежде всего, мамонтов, общее число которых достигает здесь двадцати семи [192]. И это далеко не случайно. Как указал итальянский историк Паоло Грациози, многие сталагмитовые формации в пещере напоминают именно мамонтов с их покрытыми шерстью шкурами и куполообразными черепами. Как раз таких животных и рисовали чаще всего художники из Пеш-Мерль [193].

В этой связи можно вспомнить и панно из пещеры Куньяк, которое я описал чуть ранее. Художник изобразил на нем большого красного ибекса и двух раненых людей, включив в композицию кальцитовые наслоения.

Куньяк: ибекс (слева) и мегацер (справа) с нарисованным поверх него раненым человеком

Так, все ноги ибекса сформированы из вертикальных потеков кальцита, которые художник обвел красной охрой. Другой ряд кальцитовых наслоений стал основой для мохнатой шкуры животного. Линия шеи, передние и задние ноги мегацера, поверх которого нарисован первый раненый человек, также сформированы из потеков кальцита, подкрашенных красной охрой.

То же самое можно сказать и о туловище мамонта, поверх которого находится фигура второго раненого человека.

В нескольких сотнях миль к северо-западу от Куньяка, в пещере Арсисюр-Кюр, была использована та же самая техника. Так, например, нарисованные ноги, тело и голову мамонта дополняет кальцитовый хобот. В глубине пещеры, в конце так называемого грота Морских Волн, еще один мамонт изображен на основании естественных выпуклостей стены, так что вся фигура представляется едва ли не трехмерной. Неподалеку от нее можно увидеть изображение мегацера, выполненное в черном цвете с небольшим добавлением красной охры. Рога этого животного сформированы естественными трещинами и утолщениями в стене. Осматривая пещеру, я обнаружил высоко на стене так называемой Комнаты Хаоса целое скопление сросшихся сталагмитов.

Это природное образование обладало удивительным сходством с фигурой "Венеры", то есть женщины с преувеличенно пышными формами, изображения которой нередко встречаются в пещерах эпохи верхнего палеолита [194]. Без сомнения, доисторическим художникам Арсисюр-Кюр это сходство тоже бросилось в глаза, поскольку они подкрасили возможные рот и груди фигуры красной охрой. А прямо напротив, словно бы подчеркивая значимость сталагмитового образования, находится отпечаток человеческой руки. На этот раз художник не стал обводить контуры ладони, как то было сделано, например, в пещере Пеш-Мерль, а вымазал ладонь краской и просто приложил ее к стене. Немногим далее я вновь натыкаюсь на фигуру "Венеры", сформированную все теми же сталагмитами. И здесь, как и в первом случае, сходство еще больше подчеркнут красной охрой [195].

Значительная часть красочных изображений пещеры Ласко также использует в качестве основы естественный рельеф скальной поверхности [196]. Так, например, в Зале Быков выступ на стене пещеры образует спину, голову и уши маленького медведя. Рядом можно увидеть заднюю часть туловища зубра, которая, как отметила французский специалист Аннет Ламин-Амперер, "очерчена с помощью горизонтальной складки в стене пещеры… При неярком освещении бок и костлявый крестец животного выступают с особой, рельефной отчетливостью" [197].

В Осевой галерее пещеры Ласко имеет смысл еще раз взглянуть на изображение оленя и маленькой лошади, описанное нами ранее. Думаю, читатель припомнит и прямоугольный знак, разделяющий двух этих животных, и линию из черных точек, которая начинается под головой оленя. Эта черта словно бы останавливается у прямоугольника. Далее на ее пути возникает светловатая выпуклость в стене, после которой линия из точек появляется вновь и тянется дальше, изгибаясь петлей возле головы лошади.

Создается впечатление, будто веревку, протянутую вдоль поверхности скалы, продели в отверстие, расположенное с одной стороны выпуклости, и вытащили затем с другой ее стороны [198].

Точки словно бы образуют непрерывную линию, которая исчезает под поверхностью скалы, а затем возникает из нее

Подобный эффект можно наблюдать и во французской пещере Шове, где передняя часть туловища зубра возникает из отверстия в скале, как если бы он выбирался на поверхность стены [199].

А в пещере Руффиньяк можно увидеть голову лошади, изображенную на основе кремниевого выступа на поверхности скалы. В общем и целом складывается впечатление, будто остальная часть туловища лошади тоже присутствует — только по другую сторону скалы [200].

Шове: набросок зубра, возникающего из тени

В нескольких километрах от этого места, в пещере Бара Бао, еще один кремниевый узел был использован совсем с другой целью. Художник нарисовал на основе этого выступа сразу две формы животных, сделав его одновременно копытом лошади и глазом зубра [201].

В Фон-де-Гом фигура бизона была начерчена художником вокруг естественного образования в стене пещеры, ставшего глазом животного. Художник даже пририсовал зрачок, поставив в центре глаза красную точку. Немногим дальше в той же самой пещере можно обнаружить еще 12 таких животных (в так называемой Часовне Бизона). При изображении этих фигур художник максимально использовал естественный рельеф стены с его трещинами и неровностями [202].

То же самое верно и в отношении большого полихромного потолка Альтамиры, с которого свисает около дюжины крупных шишковидных наростов. Причем некоторые из них составляют в диаметре более метра. На каждом из таких выступов была нарисована фигура бизона. И все эти животные изображены по-своему — в зависимости от естественных очертаний основы [203].

В пещере Ле Портель во Франции фигуры двух людей были изображены красной охрой вокруг кальцитовых наростов, представляющих их гениталии [204]. В пещере Нио, примерно в километре от входа, находится место, куда вообще не проникает солнечный свет. И здесь, в одной из стен, находится неровное отверстие, напоминающее очертаниями голову оленя. Около 15 тысяч лет назад кто-то пришел сюда со светильником, подметил это сходство и пририсовал пару черных рогов, дополнив таким образом картину [205].

Нио

Тот же самый принцип — использование потенциальной формы камня — заметен и в изображении человека-бизона из Эль-Кастильо (глава четвертая), созданного на основе естественного рельефа сталагмита. Контуры выступов и складок, сформированные потеками кальцита, художник умело использовал для создания общих очертаний териантропа, стоящего на задних ногах [206]. Если же выключить в пещере электрическое освещение и смотреть на изображение при неровном свете огня, можно заметить и еще одну деталь: огромная тень бизона, падая на заднюю стену, словно бы смешивается там с целым рядом бизоньих ног, нарисованных, должно быть, все тем же художником [207].

Схожие образцы можно встретить едва ли не в каждой из 300 европейских пещер, украшенных наскальными рисунками. Однако достаточно и этих примеров, чтобы прийти к определенному выводу. Как бы мало мы ни знали о менталитете доисторических художников, одно представляется неоспоримым: для них поверхность камня была не просто основой для рисунка, но динамичной составляющей их композиций. И именно от нее зависел нередко сам факт того, будет ли нанесен здесь рисунок или нет.

Любая теория, пытающаяся интерпретировать характер пещерного искусства, должна прежде всего объяснить, почему доисторические художники придавали столь большое значение сочетаемости их рисунков с поверхностью скалы.

Прежде чем продолжить наше повествование, хотелось бы вспомнить еще один интересный образ. Во французском регионе Шарон, в местечке Ля Шер-а-Кальвин, можно увидеть весьма редкое изображение, на котором представлены две совокупляющиеся лошади [208]. Изящные очертания животных прорываются сквозь шероховатую поверхность скалы подобно играющим дельфинам, которые буквально на мгновение вырываются из недр океана, чтобы затем вновь исчезнуть в его глубинах.

Когда смотришь на подобные изображения, невольно создается впечатление, что за всем этим кроется совершенно независимый мир, обитатели которого — люди, животные, гибриды и даже монстры, как мы увидим позднее, — существуют по ту сторону скалы и лишь порой, в результате какого-то странного волшебства, становятся видимы нам.

У стен есть уши

Поразительным остается и то, насколько доисторическое искусство Южной Африки, будучи отделено от европейского и географически, и хронологически, поддерживает, тем не менее, все ту же динамическую взаимосвязь с поверхностью скалы. Причем, как и в Европе, где подобная техника применялась практически в каждой пещере, то же самое сочетание рисунка с поверхностью скалы наблюдается едва ли не во всех местах, украшенных южноафриканской росписью или гравировкой (а их на сегодняшний день обнаружено не менее 20 тысяч). Вот лишь несколько примеров, которые позволят проиллюстрировать сказанное.

Подобно изображениям из европейских пещер, наскальные росписи в Южно-Африканском регионе нередко сделаны таким образом, что у наблюдателя создается впечатление, будто перед ним лишь часть фигуры, а все остальное скрыто в камне. Так, например, в Лесото можно увидеть прекрасно сохранившуюся сцену, на которой изображены голова, шея, передние ноги и туловище антилопы — все, кроме задних ног. Нередко так происходит потому, что какая-то часть рисунка просто стирается со временем. Но в этом случае художник намеренно использовал подобный прием. "Складывается впечатление, будто часть туловища животного скрыта за поверхностью скалы и просто недоступна нашему взору", — отмечает профессор Льюис-Вильямс [209].

Очень интересное изображение сохранилось в Северо-Восточной Капской провинции. Здесь вдоль кальцитового потека была проведена красная зигзагообразная линия, к вершине которой художник пририсовал два белых уха, создав тем самым иллюзию животного, которое мы наблюдаем спереди [210].

Фигуры, сочетающиеся с естественным рельефом скальной поверхности

В Западной Капской провинции, в ущелье Элефант Хант, маленькая человеческая фигурка изображена вокруг яйцевидной дыры в поверхности скалы [211].

В свою очередь, в провинции Квазулу-Наталь в Драконовых горах еще одно отверстие в скале также было включено в человеческую фигуру, послужив ей грудью и слегка вздутым животом [212].

Как мы уже отмечали ранее, схожая техника была использована и во французской пещере Нио, когда доисторический художник сумел превратить отверстие в стене в голову оленя.

И вновь Северо-Восточная Капская провинция.

Замазав черным цветом естественное углубление в скале, художник умело воссоздал иллюзию тени.

Из этого темного пятна выступает верхняя часть тела териантропа с головой антилопы. Здесь же пририсован целый ряд других необычных существ. Несколько рыб, присутствующих на картине, указывают на то, что дело происходит под водой. Позднее мы еще поговорим о значимости этих "подводных" или "речных" образов.

Загадочная подводная сцена, изображенная вокруг естественного углубления в поверхности скалы (RARI)

В Баркли Ист, на границе Капской провинции, изображена удивительная змея с двумя рогами и головой антилопы, скользящая по поверхности скалы. Из носа у этого существа капает кровь [213]. Эта необычно длинная змея составляет в ширину около четверти метра. Спустя примерно четыре метра ее тело на 40 сантиметров "исчезает" за естественным выступом скалы, после чего появляется вновь — уже с другой его стороны [214]. Мы уже говорили о том, что в Осевой галерее пещеры Ласко линия из точек между лошадью и оленем исчезает и появляется точно таким же образом.

Огромная змея, из носа у которой течет кровь, выбирается сквозь поверхность скалы

Химеры

Змея с рогами и головой антилопы заставляет нас задуматься еще об одной загадке, типичной как для наскальной живописи Южной Африки, так и для европейского пещерного искусства. Наряду с натуралистическими изображениями животных, обнаруженными в обоих регионах, здесь представлены совсем иные образы фантастических, или химерических, существ, которые сочетают в себе характеристики сразу нескольких видов или же обладают дополнительными ногами, головами и хвостами. Ну а порой мы имеем дело с настоящими чудовищами. Совершенно очевидно, что любая теория, пытающаяся интерпретировать европейское или южноафриканское искусство, должна принять во внимание и эти странные образы. Вот лишь несколько примеров, позволяющих понять, о чем идет речь.

• Франция, пещера Бара Бао: существо, являющее собой настоящий гибрид — с телом лошади и головой льва [215].

• Франция, пещера Труа Фрер: два медведя, у одного из которых голова волка, а у другого — хвост бизона [216]. Пещера Коске: животное с длинной лошадиной шеей и двумя рогами, напоминающими бизоньи [217]. Пещера Шове: медведь/лев/бизон [218]. Пещера Комбарель: лошадь с тремя передними ногами.

Лошадь с тремя передними ногами из пещеры Ле Комбарель (Брейль, 1952)

Небесная пещера, Кару: полулев-полуантилопа

• Южная Африка, Небесная пещера, округ Кару: очередной гибрид — полулев-полуантилопа [219].

• Франция, пещера Пэр-нон-Пэр: так называемый Агнус Деи (Агнец Божий) — гравюра животного с телом оленя и головами лошади и ибекса [220]. Франция, Труа Фрер: лев с двумя головами и двумя хвостами [221].

• Южная Африка, Восточная Капская провинция, ущелье Шамиссо: лев с двумя хвостами [222]. Южная Африка, Драконовы горы: антилопа-канна с тремя задними ногами [223].

• Франция, Шове: бизон с семью ногами [224]; мамонт с тремя бивнями [225]. Италия, пещера Фумане: неопознанное животное с пятью ногами [226].

Труа Фрер: лев с двумя головами и двумя хвостами

Слева: лев с двумя хвостами из Шамиссо; справа: мамонт с тремя бивнями из Шове

• Южная Африка, Кедровые горы, стоянка 2 в Севилла Трейл: так называемые "чудовища". Три жутковатых создания, нарисованных красной охрой. У двоих длинные шеи и челюсти динозавров. Третье исследователи прозвали "дьяволом" за раздвоенные копытца, шипастую спину и нечто напоминающее рога [227].

• Франция, пещера Пергусе: тоже "чудовища". Все помещение заполнено образами причудливых, уродливых, "немыслимых" существ [228].

• Южная Африка, Кедровые горы, ущелье Фоллен Рок: антилопа с чудовищной головой и огромными челюстями. При ближайшем рассмотрении выясняется, что челюсти и голова сформированы с помощью волнистых и зигзагообразных линий, весьма схожих с группой абстрактных геометрических знаков, о которых упоминалось ранее [229]. Зимбабве, место неподалеку от Хараре: три причудливых существа с крыльями, рогами и человеческими лицами [230].

• 

"Чудовища" Кедровых гор

Несколько "чудовищ из Пергусе

• Франция, Ле Портель: чудовищное создание, не похожее ни на одно реально существующее животное [231]. Шове: какое-то млекопитающее с клювом большой птицы [232]. А в главе второй мы уже говорили о том, что изображения сверхъестественных животных можно увидеть в том числе и в галерее Комбель (Пеш-Мерль).

• Франция, Ласко, Зал Быков: засмотревшись на огромного зубра, легко упустить из вида необычайное переплетение рогов у маленькой группы благородных оленей [233]. А вот и еще одна загадка: почему, например, единственная на всю пещеру фигура северного оленя изображена с перепончатыми ступнями, как у какой-нибудь водоплавающей птицы? [234]

• 

"Чудовище" из Фоллен Рок (по Слингсби, 1997)

Сходства

Таким образом, можно заключить, что народы, создавшие европейское пещерное искусство эпохи верхнего палеолита и наскальные росписи на территории Южной Африки, придерживались весьма сложных, а порой и необъяснимых представлений о нашем мире. И эти свои идеи они отобразили в росписях, скульптуре и гравюрах:

• Люди могут в одно и то же время обладать характеристиками человека и животного. Они способны также перевоплощаться в животных.

• Людей иногда пронзают стрелами, копьями или гарпунами. Очень часто это происходит именно в тот момент, когда они начинают превращаться в животных.

• Животные могут превращаться в других животных или представлять собой смешение двух и более видов.

• Существуют животные причудливой внешности и просто настоящие чудовища.

• Повсюду имеются геометрические узоры.

• Поверхность скалы динамична и проницаема. И это необходимо учитывать при нанесении на нее рисунка.

И это далеко не все формы подобия между доисторическим искусством Европы и Южной Африки. В частности, художники обоих регионов явно испытывали тягу к наложению друг на друга множества самых причудливых и разных образов. Совершенно очевидно, что делалось это без учета более ранних работ. Для обеих систем характерно также практически полное отсутствие базы или линии горизонта, так что образы словно бы парят в безграничном пространстве. Наконец, и южноафриканское, и европейское искусство пренебрегает шкалой относительности (так что некрупное по природе своей животное, как, например, олень или антилопа, может быть изображено очень большим — больше мамонта или слона, расположенных неподалеку). В европейских пещерах эпохи верхнего палеолита и на доисторических скалах Южной Африки можно увидеть большое количество отпечатков человеческих Рук [235].

Отпечатки рук: Южная Африка (слева)-, Юго-Западная Европа (справа)

И в том, и в другом случае художники использовали не только схожую палитру — желтую и красную охру, черный марганец и каменный уголь, — но и одинаковые техники рисунка и гравировки. Как в Южной Африке, так и в Европе художники выбирали для изображения лишь часть животных, обитающих в их регионе, тогда как другую часть полностью игнорировали. Причем рисовали они прежде всего тех животных, на которых не охотились [236]. Есть и еще одно сходство: люди практически никогда не селились в тех пещерах или скальных укрытиях, которые они украшали рисунками. Скорее, эти места были для них чем-то вроде святилища. Приходили они сюда редко и лишь с определенными ритуальными целями [237].

Объяснение

Невзирая на все это сходство, было бы ошибочным утверждать, что между доисторическим искусством Южной Африки и Европы вообще не существует никаких различий. Напротив, тут можно указать на целый ряд очень важных моментов. В частности, европейское пещерное искусство прекратило свое существование около 12 тысяч лет назад, тогда как в Южной Африке последние его образцы были созданы немногим более 100 лет назад.

Другое важное отличие касается местонахождения рисунков и гравюр. В Европе это были темные подземные пещеры, а в Южной Африке — открытые и хорошо освещенные, но вместе с тем труднодоступные убежища в горах.

Третье, не менее важное отличие заключается в том, что южноафриканские художники изображали большое количество человеческих фигур. На сегодняшний день их насчитывается несколько десятков тысяч — то есть почти столько же, сколько животных. Зато в трехстах европейских пещерах, украшенных рисунками и гравюрами эпохи верхнего палеолита, вряд ли найдется хотя бы сто человеческих изображений. И здесь количество животных явно доминирует над количеством людей [238].

Но вряд ли это должно удивлять нас, ведь, как отмечал профессор Льюис-Вильямс, "следовало ожидать, что ученым удастся обнаружить разницу между искусством южноафриканского племени сан и удаленным от него во времени и пространстве западноевропейским искусством эпохи верхнего палеолита. Большое количество схожих элементов — вот что должно удивлять нас и наводить на размышления" [239].

Занимаясь изучением этого вопроса, я с удивлением обнаружил, как мало удалось достичь ученым за сто с лишним лет академических исследований в сфере истолкования европейского доисторического искусства и наскальной живописи южноафриканского племени сан. Откровенно говоря, за первые восемьдесят лет двадцатого века, до момента появления теории Льюиса-Вильямса, предложившего совершенно новое истолкование фактов, в этой области не было достигнуто практически ничего.

Во всяком случае, так кажется лично мне. Почему — об этом речь пойдет дальше.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

АКАДЕМИЯ ДРЕВНОСТИ

Во всем мире наберется едва ли несколько сотен специалистов, изучающих доисторическое искусство. И на всех членах этого маленького, крепко спаянного сообщества лежит серьезная ответственность. В Европе, где усилия этих специалистов поддерживались на протяжении нескольких поколений, где правительства оказывали им всевозможную, в том числе и финансовую, поддержку, стараниями все тех же ученых более 90 процентов известных ныне пещер с рисунками и гравюрами эпохи верхнего палеолита оказались полностью закрыты для посещений публики. Разумеется, подобная предусмотрительность неизбежна и даже необходима, если мы хотим сохранить для будущего эти удивительные места. Однако у подобной меры есть и иные, практические, последствия. Получилось так, что на сегодняшний день те самые специалисты, которые имеют неограниченный доступ к сокровищам пещер, фактически располагают монополией на базовые исследования в сфере доисторического искусства. А это, в свою очередь, позволяет им контролировать большую часть сведений, касающихся этого самого искусства, выставляя на всеобщее обозрение лишь то, что они сами считают необходимым.

И дело здесь, разумеется, не в каком-то тайном сговоре, поскольку мы уже привыкли передавать контроль над жизненно важными для человечества сферами в руки немногих избранных. Возьмем, к примеру, физиков-ядерщиков. Никто из нас не удивляется и тем более не чувствует себя обделенным только потому, что они имеют доступ к знаниям, недоступным для широкой публики. Так почему бы и археологам не хранить у себя ключи от пещер, украшенных доисторическими рисунками?

Тем более что археологи — далеко не единственные, у кого есть доступ к произведениям доисторического искусства. Среди ведущих экспертов в этой области можно упомянуть антропологов, а также ученых самых разных специальностей, чьи работы позволяют внести новые элементы в общую картину исследований. Наконец, специалисты по пещерному искусству весьма склонны полемизировать друг с другом на страницах весьма уважаемых научных журналов. По язвительным замечаниям, то и дело проскальзывающим в этих статьях, ясно, что речь идет не просто о "дружеских разногласиях" среди коллег, в остальном выступающих единым фронтом. Напротив, в сфере изучения доисторического искусства кипят настоящие страсти, обусловленные как территориальным соперничеством, так и разницей в научных подходах.

84 года в ложном направлении и еще 20 — в сомнениях и бездействии

Несмотря на то что состояние соперничества весьма болезненно для самих спорящих, оно может быть очень полезно с иной точки зрения — а именно, как стимул к поиску истины относительно пещер и пещерного искусства. Наконец, это весьма положительно сказывается и на качестве информации, доступной широкой публике. Однако подобный феномен возник совсем недавно, а первые девять десятилетий двадцатого века среди ученых этой специальности практически не замечалось разногласий. Надо всем довлели два ортодоксальных учения доминирующей французской школы. Первое из них уступило место второму со смертью аббата Анри Брейля в 1961 году. Идеи и неординарная личность этого человека направляли изучение пещерного искусства с того момента, как произошло официальное рождение этой дисциплины — то есть с 1902 года.

Второе учение прекратило свое существование в 1986 году, сразу после смерти его главного сторонника, историка-структуралиста Андре Леруа-Гурана, который был учеником Брейля и заменил теорию наставника своей собственной.

После смерти Леруа-Гурана среди специалистов по пещерному искусству так и не нашлось ни одной яркой личности, способной стать безусловным лидером в этой области. И в итоге это маленькое сообщество стремительно раскололось на несколько групп, пребывающих в постоянной конфронтации друг с другом. Единственное, с чем согласны представители всех этих направлений, — благодаря возможности оценить итоги двадцатого столетия с точки зрения двадцать первого — это с тем, что период, прошедший под знаком лидерства Брейля и Леруа-Гурана, в целом оказался потерянным временем. Разумеется, на долю этих "крупных специалистов" приходится немало достижений в чисто технической сфере. В частности, они определили характер пигментов, применявшихся в наскальной живописи, подсчитали количество фигур в каждой пещере и т. д. Однако ни Брейлю, ни Леруа-Гурану — и с этим согласны все современные ученые — так и не удалось выдвинуть убедительную теорию, которая позволила бы объяснить значение доисторического искусства. Таким образом, за 84 года их безусловного лидерства в этой области не было достигнуто ничего по-настоящему ценного.

Разумеется, я готов отдать должное честности современных исследователей относительно характера работ их предшественников. С другой стороны, вряд ли стоит удивляться подобному единодушию. Ведь если правительства предоставляют какой-то группе ученых право на монопольные исследования в той или иной сфере и этим ученым за целое столетие так и не удается достичь ничего ценного, совершенно очевидно, что они навлекут на себя безусловную критику и осуждение. Непонятно другое. Почему преемники Брейля и Леруа-Гурана, сохранившие за собой монопольное право на изучение пещерного искусства, тоже не желают слушать никаких возражений и отвергают любые идеи, выходящие за рамки их собственных концепций? Более того, учитывая неудачный опыт своих предшественников по созданию всеобъемлющих теорий, новое поколение историков вообще объявило "мораторий на истолкование" [240]. И длится такой мораторий с 1986 года и по сегодняшний день. Единственное исключение составляет в данном случае теория Дэвида Льюиса-Вильямса, с каждым годом обретающая все больше сторонников во всем мире.

С практической точки зрения такой мораторий обернулся концентрацией на чисто эмпирической деятельности, сбором и классификацией новых фактов. И все это без малейшей попытки подвести под собранные данные хоть какую-нибудь теоретическую базу. Сами ученые оправдывают свое отношение надеждой на то, что, когда будет собрано достаточное количество фактов, правильная теория возникнет сама собой [241]. До сих пор, однако, ничего подобного не произошло. А единственная многообещающая теория — нейропсихологический метод профессора Льюиса-Вильямса — вызвала наиболее ожесточенную критику со стороны академических кругов.

Открытие Альтамиры

Чтобы лучше понять обещание Льюиса-Вильямса разгадать наконец тайну происхождения современного человека и оценить ту бурю возмущения, которую он вызвал этим заявлением среди современных историков, необходимо хотя бы вкратце припомнить то, что происходило в этой сфере деятельности за последние сто лет.

Официальным "началом", по общему мнению, считается 1902 год, когда аббат Анри Брейль посетил испанскую пещеру Альтамира в составе экспедиции, возглавлял которую знаменитый французский ученый Эмиль де Картальяк. Двое ученых работали в пещере целый месяц, после чего официально известили своих коллег о том, что великолепные росписи, нанесенные на стены и потолки пещеры, являются истинно подлинными и созданы они были в эпоху палеолита. И как только два эти корифея высказали свое суждение, по всей Европе тут же приступили к официальному изучению пещерного искусства. Стоит ли удивляться, что во главе этих исследований встали все те же Брейль и Картальяк.

Однако у этой истории была и своя предыстория. Альтамиру исследовали еще в 1879 году, и уже тогда ее росписи обратили на себя самое пристальное внимание. Однако по причинам, которые и по сей день трудно понять, сообщество "скептически настроенных" ученых на протяжении 23 лет не только отказывалось изучать эти рисунки, но использовало любые — порой самые недостойные — методы, чтобы убедить общественность в том, что росписи сделаны совсем недавно, а возможно, и просто представляют собой подделки.

Начал, эту кампанию по очернению и дискредитации Альтамиры Габриэль де Мортийе, человек сухого, скептического склада ума, в то время — безусловный лидер французской исторической школы. А самую активную поддержку оказал ему не кто иной, как Эмиль де Картальяк, вынужденный много позднее отказываться от собственных слов и публично подтверждать подлинность рисунков.

Фактическое открытие Альтамиры произошло где-то между 1868 и 1872 годами. А совершил его фермер Модесто Кубиллас, которому местный землевладелец и страстный археолог-любитель Марселино Санц де Саутуола как раз и платил за то, чтобы тот разыскивал подобные пещеры на территории его поместья [242]. Поначалу Саутуола не обратил внимания на сообщение фермера, но в 1875 году он первый раз посетил пещеру, поверхностно осмотрел ее и провел там минимальные раскопки. И только во время второго своего посещения (1879 год), когда Саутуолу сопровождала его восьмилетняя дочь Мария, были обнаружены росписи Большого полихромного потолка, благодаря которым Альтамира прославилась позднее на весь мир.

Как рассказывал потом сам Саутуола, именно Мария первой заметила красочные изображения бизонов и других животных, созданные, как мы знаем сегодня, около 14 тысяч лет назад [243].

Вряд ли стоит упрекать Саутуолу в том, что он не заметил рисунков во время первого посещения пещеры. В конце концов он, как и все мы, был человеком своего времени и, соответственно, разделял предубеждения, свойственные его современникам. К семидесятым годам девятнадцатого века во французских пещерах было найдено большое число предметов портативного искусства (главным образом резьба по кости), которые были совершенно правильно датированы эпохой верхнего палеолита [244]. Проблема заключалась в том, что на тот момент никому и в голову не могло прийти, что те же самые люди, которые изготовляли небольшие и изящные вещицы, способны создавать столь грандиозные росписи, как те, что были обнаружены в Альтамире. Так что Саутуола психологически не был готов увидеть в пещере рисунки и заметил их только после того, как на них указала его дочь.

Главные фигуры с Большого полихромного потолка Альтамиры (Брейль, 1952)

Тем не менее, однажды увидев рисунки, Саутуола быстро понял, что они представляют собой на самом деле. Благодаря своим прежним исследованиям и путешествиям, он был неплохо знаком с теми портативными предметами искусства, которые удалось обнаружить во французских пещерах. Зная о том, что на многих предметах были вырезаны фигуры млекопитающих ледникового периода [245], Саутуола сразу же понял, что животные, изображенные на стенах и потолке Альтамиры, не только относятся к той же самой категории, но и выполнены в схожем стиле. И если допустить, что возраст портативного искусства оценен правильно (а так оно и было), то и росписи Альтамиры должны были относиться к тому же периоду.

Согласитесь, Саутуола рассуждал весьма логично. Но когда испанский археолог-любитель поведал о своем открытии широкой публике, это навлекло на него яростную критику со стороны академических кругов и самым печальным образом сказалось на всей его жизни.

Глупые, мелочные и недальновидные

Оглядываясь назад на события тех лет, нельзя не отметить, что, хотя Саутуола был абсолютно прав относительно древности рисунков, он тем не менее совершил три больших ошибки, когда пытался убедить в этом академическое сообщество. Первая ошибка заключалась в том, что Саутубла был испанцем, вторая — в том, что он обнаружил пещеру в Испании, ну а третья — в том, что он был всего лишь любителем.

Пожалуй, в наши дни может показаться глупым и бессмысленным встречать в штыки сообщение человека только потому, что он, будучи испанцем, обнаружил пещеру не где-нибудь, а в Испании. Стоит учесть, однако, что найденные ранее образцы портативного искусства, созданные в эпоху раннего палеолита, имели отношение исключительно к французскому региону, так что все ведущие специалисты в этой области тоже жили во Франции. И в их поведении прослеживалась явная тенденция, продиктованная то ли патриотизмом, то ли привычкой — а скорее всего, и тем, и другим, — реагировать позитивно лишь на известия о новых находках во Франции и с подозрением относиться к сообщениям, поступающим из других мест. К тому же выяснилось, что Саутуола даже не был одним из специалистов по доисторическому искусству, а всего лишь археологом-любителем.

Таким образом, он с самого начала был обречен на то, чтобы стать объектом насмешек и оскорблений со стороны академических кругов. И хуже всего было то, что после первых сообщений о росписях Альтамиры эта пещера стала привлекать к себе большое внимание со стороны широкой публики. На протяжении примерно двух лет средства массовой информации превозносили ее как место, где обнаружены древнейшие в мире произведения искусства (а на тот момент так оно и было). Альтамиру даже посетил испанский король Альфонсо XII [246]. Такая степень популярности лишь подлила масла в огонь, еще больше настроив академиков против Саутуолы. Ведь они считали, что обладают монополией на открытия подобного рода. И только они могут выносить доисторическое искусство на обозрение широкой общественности, получая взамен должное признание и уважение.

Так, может быть, искусство Альтамиры вовсе и не было доисторическим? Это была лишь одна из множества инсинуаций, призванных уничтожить зарвавшегося выскочку. Возможно, мы имеем дело с граффити, созданными римскими солдатами 2000 лет назад, а Саутуола в силу своей неопытности просто не понял разницы? А может быть, рисунки Альтамиры и вовсе подделка? Тогда они, без сомнения, были сделаны для того, чтобы одурачить признанных специалистов по доисторическому искусству. Но в итоге все ограничилось лишь бедным наивным Саутуолой. Хотя, кто знает, может, и сам он был вовлечен в этот обман? В конце концов у человека может быть достаточно причин для того, чтобы изготовить столь грандиозную подделку.

Травля начинается

В сентябре 1880 года Саутуола опубликовал весьма значимую и в то же время сдержанную статью, касающуюся его находок в Альтамире и выводов о безусловной древности этого искусства: Breves Apuntes Sobre Alguno Objectos Prehis— toricos de la Provincia de Santander [247].

Эта статья навеки вошла в анналы научной мысли, ведь то был первый письменный отчет об обнаружении доисторических пещерных рисунков. Более того, позднейшие исследования полностью подтвердили правомерность выводов Саутуолы. Однако открытия испанского археолога-любителя, за которые он сегодня мог бы получить Нобелевскую премию, не только не были оценены по достоинству тогдашними экспертами, но и обрекли Саутуолу на яростную травлю со стороны академических кругов.

Далее, все в том же 1880 году, один из наиболее преданных сторонников Саутуолы, профессор Виланова-и-Пиера из Мадридского университета, выступил с докладом об Альтамире на IX Международном конгрессе антропологов и археологов, который состоялся в столице Португалии Лиссабоне. В числе прочих именитых участников этого конгресса были Эмиль де Картальяк и Габриель де Мортийе, впоследствии — два главных противника Саутуолы.

Виланова, в свою очередь, признавался ведущим палеонтологом Испании [248]. Но поскольку он решил отстаивать взгляды презренного любителя, его доклад на конгрессе был обойден молчанием, и никто из делегатов не принял приглашения лично посетить Альтамиру [249]. Кстати говоря, на протяжении всех 23 лет, пока шли баталии вокруг открытия Саутуолы — то есть с 1873 года по 1902-й, когда Брейль и Картальяк официально признали подлинность рисунков, — подавляющее большинство академиков, с готовностью обвинявших Саутуолу в подделке, так ни разу и не посетили пещеру, опираясь в своих суждениях исключительно на низкокачественные репродукции.

Все это с полным правом можно отнести и к Габриелю де Мортийе, который был тем более опасен, что его мнение обладало немалым весом в научных кругах. Когда у него поинтересовались в мае 1881 года, что он думает о репродукциях, ученый, не задумываясь, ответил буквально следующее:

Глядя на те рисунки, которые вы прислали мне в своих письмах, я с уверенностью могу сказать, что это не более чем подделки. Эти рисунки были созданы, а затем показаны всему миру, чтобы каждый мог посмеяться над теми историками и палеонтологами, которые поверят в их подлинность [250].

Это была лишь часть спланированной атаки, организованной человеком, который с самого начала отрицал подлинность и значимость рисунков. В том же 1881 году инженер и палеонтолог Эдуард Арль, посетивший Альтамиру по поручению Мортийе и Картальяка, составил уничижительный отчет о рисунках, обнаруженных в этой пещере. Современные ученые полагают, что Арль был настолько уверен в правоте двух этих влиятельных ученых, что "прибыл в Альтамиру, уже будучи настроенным против того, что ему предстояло увидеть. И эта позиция отразилась, соответственно, в его отчете" [251]. Вот что замечает по этому поводу Мигель Ангел Гарсиа Гвинеа, профессор археологии Сантандерского университета:

Причины, по которым он [Арль] выступил против подлинности рисунков, кажутся нам, с нашим современным уровнем знаний, совершенно безосновательными. Например, он считал, что на стенах должны были бы остаться следы копоти, если бы рисунки и в самом деле были доисторическими. Или взять хотя бы утверждение, что росписи Альтамиры носят недавний характер, поскольку краска отличается некоторой влажностью. Арль также заявил, что часть фигур можно было нарисовать только с помощью современной кисти [252].

Много лет спустя Арль вынужден был признать, что отчет 1881 года стал своего рода "пятном" на его научной репутации [253]. Тем не менее, невзирая на явные недостатки этого документа, он был с энтузиазмом принят научной общественностью тех лет, возглавляемой все тем же Мортийе, предрассудки которого и привели к появлению такого отчета. А в скором времени этот же документ появляется на страницах наиболее влиятельного журнала по истории первобытных культур — Matmaux pour I'Histoire Priтitive et Naturelle de I'Hoттe. He так уж трудно понять, почему галиматья Арля была напечатана в столь уважаемом издании, если учесть, что редактором журнала был не кто иной, как Эмиль де Картальяк [254].

Кампания по очернению

Одним из наиболее неприятных, если не сказать — грязных, — намеков в отчете Арля было предположение о том, что рисунки Альтамиры — не более чем современная подделка. Причем, по мнению автора, созданы они были совсем недавно — где-то между первым и вторым визитом Саутуолы в пещеру (т. т. е. 1875 по 1879 год) [255].

При этом Арль не обвинял в мошенничестве Саутуолу — во всяком случае, не делал этого прямо. Но содержание его отчета ясно указывало на то, что испанец либо наивный простак, либо мошенник.

Испанская пресса, прежде превозносившая Саутуолу до небес, после появления в печати отчета Арля решительно сменила свой тон и открыла настоящую кампанию по очернению археолога-любителя (которая сегодня наверняка закончилась бы судебным процессом по обвинению в диффамации).

В газетах появились сообщения о том, что Саутуола нанял одного французского художника, некоего Поля Ратье, который никогда ни с кем не общался, но постоянно сопровождал Саутуолу во время его посещений Альтамиры. И это была чистая правда. Ратье не разговаривал, поскольку был немым, а посещения пещеры объяснялись тем, что Саутуола поручил ему сделать копии — для блага других исследователей — с рисунков, расположенных на Большом полихромном потолке [256].

Все это было совершенно очевидно и не таило в себе никакой подоплеки. Тем не менее в прессе появился беспринципный комментатор, писавший под псевдонимом Эль Парланте, который во всеуслышание объявил, что два и два — это пять. По его мнению, Саутуола нанял Ратье не для того, чтобы сделать копии, но чтобы создать сами рисунки [257]. Саутуола призвал Эль Парланте "сбросить маску, или псевдоним, за которым он прячет свое лицо" [258], однако нападки в газетах лишь участились.

В 1883 году Габриель де Мортийе опубликовал большой обзор, посвященный доисторической культуре — Le Prehis— torique. И поскольку он видел в рисунках Альтамиры современную подделку — "чепуху, вздор, безвкусицу" [259], — он, конечно же, ни словом не упомянул о них [260].

В 1886 году эксперт по искусству дон Альберто Лемус — и-Олмо выступил с очередными обвинениями в мошенничестве. После посещения Альтамиры он написал: "Я почувствовал глубокое разочарование, увидел рисунки, которые привык считать доисторическими. И я испытал столь же сильное разочарование в отношении того, кто позволил ввести себя в заблуждение". Лемус также объявил, что великолепные рисунки Альтамиры "не имеют ничего общего с эпохой каменного века… Это всего лишь творение заурядного последователя современной школы" [261].

И в том же 1886 году Эмиль де Картальяк опубликовал работу, которая на тот момент считалась итоговым трудом по всей доисторической эпохе. В своем сочинении Картальяк признал безусловную древность Альтамиры и даже включил в книгу репродукции обнаруженных там предметов: гарпунов, игл, изделий из кремня. Но он и словом не упомянул о найденных Саутуолой рисунках [262]. Это было похоже на то, как если бы их вообще не существовало.

Санц де Саутуола умер в 1888 году. После публикации его монографии по пещерному искусству вся жизнь этого деятельного археолога-любителя, как отмечал позднее его внук, "превратилась в объект для насмешек и порицания" со стороны академических кругов:

Крупнейшие европейские ученые той эпохи, возглавляемые французом Мортийе, за исключением разве что нескольких испанских профессоров, яростно набросились на моего деда, обвиняя его в мошенничестве [263].

Саутуола был не из тех, кто способен равнодушно сносить подобные оскорбления. Напротив, он принимал их слишком близко к сердцу. И в конце концов, как утверждал его внук, именно эта откровенная, ничем не прикрытая враждебность со стороны академических кругов "ввергла его в отчаяние и привела к преждевременной смерти" [264].

Пугающая сила предубеждений

Сейчас уже трудно понять, почему столь высокообразованные ученые, как Мортийе и Картальяк, оказались неспособны сделать то, что сразу же удалось Саутуоле, — просто сопоставить фигуры, нарисованные на стенах и потолке Альтамиры, с изображениями тех доисторических животных, которые были обнаружены на предметах портативного искусства. Судя по всему, эти ученые искренне разделяли общую точку зрения, опирающуюся на дарвиновскую теорию эволюционного развития, согласно которой люди каменного века были "примитивными", "дикими" и "невежественными варварами". И поскольку рисунки Альтамиры были сложными и утонченными (и сверх того были обнаружены в Испании, где прежде вообще не находили никаких образцов доисторического искусства), становится вполне объяснимым, почему они вызвали поначалу столь негативную и скептическую реакцию со стороны экспертов.

Куда сложнее понять другое. Почему, например, те же самые эксперты столь единодушно отказывались лично посетить Альтамиру — за исключением разве что тех немногих, которые прибывали на место с грузом таких предубеждений, что уже ничто из увиденного не могло поколебать их мнения. Пытаясь разобраться в этом феномене, современные ученые пришли к выводу, что в основе всего лежало злоупотребление эволюционным мышлением. Вот что сказал по этому поводу профессор Гарсиа Гвинеа из университета Сантандера:

Если бы обнаруженные произведения искусства оказались примитивными, деформированными и плохо выполненными, все бы сочли их полностью согласующимися с представлениями эволюционной теории… Однако это было утонченное и совершенное искусство, которое легко можно сопоставить с современным — например, с картинами Моне или Мане… Так разве можно было поверить в то, что все это создали троглодиты, пещерные люди, еще не успевшие изобрести плуга? [265]

Подобное представление бросало вызов всему, что отстаивали ученые вроде Мортийе и Картальяка.

"Открытие Альтамиры разрушило все существовавшие на тот момент теории", — подвел итог профессор Гарсиа Гвинеа, — и открыло" новые, доселе невиданные возможности для постижения склада души наших далеких предков. Зарубка, оставленная Саутуолой на научной мысли того времени, оказалась настолько глубокой, что вызвала поначалу лишь удивление и неприятие. И лишь позднее произошел стремительный рывок вперед, подлинная революция…" [266]

Однако эта революция произошла не с добровольного согласия тех ученых, которые сделали все возможное, чтобы очернить грандиозное открытие Саутуолы, и обрушили на него "целый ураган противодействия и жесткого неприятия" [267]. И только безостановочный поток новых свидетельств, вызванных открытием других пещер с наскальными росписями, в конце концов вынудил этих ученых признать подлинность рисунков Альтамиры.

Смена политики

Но и новые свидетельства были приняты далеко не сразу. В 90-х годах XIX века археологи стали находить новые пещеры и заново изучать старые — теперь-то они знали, что именно следует искать. И действительно, на стенах и потолках многих пещер были обнаружены росписи и гравюры. Так, в 1890 году был открыт грот Фигуйе, в 1895-м — Ла Мут, в 1897-м — Марсула [268], а в 1901 году — Ле Комбарелль и Фон-де-Гом [269]. И поскольку эти находки служили доказательством подлинности Альтамиры, Картальяк сделал все возможное, чтобы дискредитировать их. Так, еще в 1897 году он присоединился к той группе ученых, которая высмеяла предположение, будто росписи в пещере Марсула на Пиренеях могут и в самом деле относиться к доисторической эпохе. По мнению Картальяка и его коллег, рисунки носили современный характер и были сделаны детьми. Наконец, будучи издателем популярного археологического журнала, он использовал все свое влияние, чтобы не допустить к публикации статью, подготовленную учителем Феликсом Рено [270]. В этой статье как раз и приводились убедительные доказательства, подтверждающие древность рисунков.

Но поток свидетельств лишь нарастал. В другой французской пещере, Пэр-нон-Пэр (Головы-или-Хвосты), настенные гравюры, обнаруженные в 1896 году, были частично погребены под осадочными материалами эпохи верхнего палеолита, что уже доказывало их необычайно древний возраст. В 1898 году престарелый Мортийе, уже находясь на пороге смерти, признал, что это обстоятельство было решающим, и находки в Пэр-нон-Пэр вынудили его поменять свое мнение относительно древности наскальных росписей [271].

Что касается Картальяка, то он еще несколько лет упорно продолжал цепляться за старое мнение. Разумеется, подобное поведение требовало от него немалой умственной гибкости, если не сказать изворотливости, поскольку он сам, проводя раскопки в Ла Мун, счищал со стен доисторические отложения и обнаружил под ними часть росписи с фигурами животных [272]. Поначалу он проигнорировал и это свидетельство.

Последней каплей стали в данном случае находки из Фон-де-Гом и Ле Комбарелль, где в 1901 году были обнаружены росписи, принадлежность которых к эпохе верхнего палеолита просто невозможно было отрицать. "Эти открытия, — замечает британский археолог Поль Бан, — вкупе с тем, что было обнаружено прежде, смогли в конце концов сломить упрямство Картальяка" [273].

Следующим шагом, уже в 1902 году, стало посещение Альтамиры с аббатом Анри Брейлем (который немногим ранее помогал Картальяку проводить раскопки в пещере Марсула) [274]. Ровно месяц провели они за изучением росписей Альтамиры, после чего возвестили всему научному сообществу о том, что рисунки, столько лет считавшиеся подделкой, на самом деле являются подлинными и восходят к эпохе верхнего палеолита.

Столь резкая смена взглядов не могла пройти незамеченной, и Картальяк был поставлен перед необходимостью хоть как-то объяснить свою прежнюю позицию. Весьма неприятным для него было и то обстоятельство, что он "изменил свое мнение в самый последний момент, когда уже невозможно было спорить с очевидным" [275]. Но, как ни странно, Картальяк очень ловко вышел из подобного затруднения, опубликовав в 1902 году в журнале L'Aпthropologie статью под названием "Меа Culpa d'un sceptique" [276]. В ней он с обезоруживающей откровенностью признал, что "целых двадцать лет пребывал в заблуждении, о котором должен теперь объявить во всеуслышание… Я знаю, что должен склониться перед действительностью и признать правоту М. де Саутуолы" [277].

И вот что кажется странным: в академических кругах до сих пор восхваляют Картальяка за его "честность", "мужество" и "откровенность", проявленные при публикации теа culpa. Но очень редко можно услышать слова похвалы или признательности, обращенные в адрес Санца де Саутуолы, который первым распознал подлинность рисунков Альтамиры и возвестил о них всему миру и кого фактически уничтожил тот же Картальяк [278].

Захват

Случилось и еще кое-что весьма примечательное после того, как Картальяк опубликовал теа culpa. Из наиболее яростного оппонента пещерного искусства он в самые короткие сроки сумел превратиться в центральную фигуру новосозданной дисциплины, посвященной изучению пещерного искусства. И никто не счел это странным. Он даже купил пещеру Марсула, чтобы сохранить ее для дальнейших исследований [279]. Все это время Брейль, который вскоре получит неограниченный контроль над новой дисциплиной, продолжал держаться в тени Картальяка в качестве его верного помощника.

Помня о том усердии, с каким Картальяк третировал бедного Саутуолу, с презрением отзываясь о рисунках Альтамиры как об очевидных подделках, я был неприятно удивлен содержанием интервью, которое этот высокомерный французский академик дал 6 октября 1902 года. Росписи Альтамиры, рассказал он журналистам из газеты El Cantabrico, "удивительно красивы и производят самое сильное впечатление… Испания может гордиться таким удивительным местом и должна позаботиться о его сохранности, чтобы исследователи со всего мира и впредь имели возможность изучать его" [280].

Три дня спустя, 9 октября, Картальяк написал своему другу: "И я, и аббат Брейль хотели бы, чтобы вы были сейчас с нами, в Альтамире. Это самая прекрасная, самая необычайная и самая интересная из всех пещер, украшенных рисунками…" [281]

Уверенный, слегка покровительственный тон первой цитаты и собственнические нотки второй говорят сами за себя. Легко и незаметно пещера, открытая миру свободомыслящим, вдохновенным археологом-любителем, оказалась во власти человека совсем иного склада характера.

По-настоящему плохие идеи

Эмиль де Картальяк умер в 1921 году, однако с исторической сцены он сошел намного раньше, уступив место своему протеже Брейлю. Таким образом, новая дисциплина, с самого начала находившаяся под контролем человека упрямого, консервативного и лишенного воображения, перешла в Руки мэтра (как называли Брейля те, кто желал польстить ему) [282], который в каком-то смысле был еще более жестким и властным и даже более высокомерным и самоуверенным, чем Картальяк. А значит, и более склонным рассматривать научные факты сквозь призму собственных предубеждений, искажая тем самым истину.

Неудивительно, что несколько поколений французских археологов рабски преклонялись перед идеями Брейля, как если бы их изрекал сам Господь [283]. Тем не менее современные ученые последовательно отвергли все эти идеи как ошибочные и лишенные какой бы то ни было научной значимости. И дело здесь вовсе не в профессиональном недоброжелательстве, обращенном против одного из основателей дисциплины. Идеи Брейля, равно как и теории его единомышленников, и в самом деле оказались незрелыми, поскольку вступили в явное противоречие с фактическим материалом.

Существует не так уж много научных дисциплин, о которых с полным правом можно сказать, что за шестьдесят лет исследовательской деятельности в них не было достигнуто ничего по-настоящему ценного. Однако изучение пещерного искусства относится именно к этой категории. И все же будет полезно хотя бы вкратце остановиться на том, какие концепции и идеи выдвигались в эти потерянные для науки десятилетия.

Идеи до Брейля

Прежде всего стоит упомянуть о том, что свои теории создавали и предшественники Брейля.

Весьма популярной, однако недолговечной оказалась концепция, согласно которой доисторические люди избирали определенных животных в качестве тотемов, а затем рисовали их на стенах пещер. Однако очень скоро ученые поняли, что если бы это и в самом деле были тотемные образы, то "следовало бы ожидать, что в каждой пещере будут присутствовать однородные изображения, концентрирующиеся вокруг фигуры определенного животного (например, пещера ибекса, пещера льва, пещера северного оленя и т. д.), а не то смешение видов, которое мы видим в каждой из пещер" [284].

Габриель де Мортийе, уже упоминавшийся нами в связи с травлей Саутуолы, выдвинул другую теорию. По его мнению, портативное искусство пещер (а также настенные росписи, которые он в конце концов признал подлинными) было создано из чисто эстетического удовольствия — просто потому, что людям нравилось это занятие. И не следует здесь искать каких-то более глубоких мотивов [285]. Поскольку сам Мортийе был убежденным дарвинистом (а значит, и яростным антиклерикал истом), нетрудно понять, почему он выдвинул концепцию "искусства ради искусства". Мортийе и помыслить не мог о том, что наши "примитивные" предки, жившие в эпоху каменного века, могли ощущать эмоциональные импульсы и духовные запросы и уж тем более располагать столь сложной и утонченной системой, как религия [286].

Как ни странно, Эмиль де Картальяк, следовавший обычно в русле идей своего старшего коллеги, на этот раз отказался поддержать его теорию. Но только преемник Картальяка, Брейль, смог наглядно доказать, что концепция "искусства ради искусства" не выдерживает никакой критики. Совместно с такими учеными, как Капитан и Саломон Рейнах, он указал на целый ряд существенных недостатков в теории Мортийе [287]. Разве можно, например, назвать это искусством, создаваемым ради чисто эстетического удовольствия, если большое количество пещерных рисунков и гравюр было нанесено на более ранние изображения?

Композиции вроде этой (пещера Труа Фрер), когда большое количество фигур рисуется непосредственно поверх других, создавая настоящую мешанину образов, убедили экспертов в том, что мы имеем дело отнюдь не с "искусством поверх искусства" (Брейль, 1952)

Во многих местах можно встретить композиции, где десятки фигур начерчены или нарисованы одна на одной таким образом, что в итоге получается настоящая мешанина из изображений. И это при том, что рядом находились совершенно чистые стены, которые так и не были использованы! И еще один факт, способный серьезно поколебать теорию Мортийе: наличие гравюр и рисунков в наиболее темных, отдаленных и труднодоступных местах пещер. Если бы это было искусством ради искусства, зачем помещать столько прекрасных изображений туда, где их все равно никто не сможет увидеть?

Охотничья магия

Совершенно очевидно, что здесь оказались задействованы какие-то иные мотивы. И Брейль был наиболее уважаемым и влиятельным из тех, кто в качестве возможного объяснения предложил теорию так называемой "охотничьей магии". В свою очередь, благодаря неоспоримому влиянию этого человека выдвинутая им теория вскоре превратилась в настоящую догму [288]. Согласно концепции Брейля, рисунки и гравюры были созданы нашими предками не просто ради эстетического удовольствия. На самом деле у этого искусства были куда более серьезные — экономические — основания.

Как писал в 1929 году коллега Брейля граф Бегуэн (владелец пещеры Труа Фрер), "он [пещерный человек] надеялся с помощью изображений установить контроль над животными, как это делают и по сей день во многих примитивных культурах" [289]. И это была не просто личная точка зрения графа, но общее убеждение, которого придерживались практически все ученые тех лет.

В этой новой ортодоксальной концепции, находившейся теперь под эгидой "Папы древней истории" (как с любовью и вместе с тем весьма выразительно называли порой Брейля) [290], в течение целого ряда десятилетий циркулировали одни и те же идеи, не получая сколько-нибудь заметного развития или обновления. Проиллюстрировать положения этой теории можно хотя бы на таком примере. Пытаясь объяснить уже знакомое нам использование рельефа на стенах пещер, сторонники "охотничьей магии" утверждали, что древние художники намеренно переводили фигуры зверей из двухмерного пространства в трехмерное, стараясь таким образом усилить их сходство с животными, на которых они охотились. Ведь человек, "обладающий изображением, имеет в свою очередь власть и над животным" [291]. Эти же ученые не раз утверждали, что знаки, похожие на прямоугольные окна и решетки и регулярно появляющиеся в непосредственной близости от фигур, обозначают сети и ловушки, тогда как "точки, нарисованные красной или черной краской и соединенные в линии или круги, а то и просто рассыпанные по стене… символизируют число камней, которые использовали в качестве метательных средств" [292]. Наконец, Брейль указывал на те — многочисленные, по его словам — рисунки и гравюры, представляющие животных, пронзенных копьями или стрелами. Совершенно очевидно, что это были охотничьи сцены, еще раз подтверждающие то, что именно охотничья магия являлась главной целью пещерного искусства [293].

И только после смерти Брейля в 1961 году, когда контроль над исследованиями перешел к его преемнику Леруа-Гурану, теория охотничьей магии была признана ошибочной — по причинам, которые мы рассмотрим чуть позже. Однако другая идея Брейля, касающаяся эволюции и постепенного развития пещерного искусства, продолжала пользоваться популярностью и после смерти мэтра. В результате долгой и кропотливой работы Брейлю удалось установить два последовательных цикла — "ауриньяко-перигордейский" и "солютрео-мадленский", — каждый из которых, соотносясь с различными стадиями верхнего палеолита, развивался от простых форм к сложным, начиная с "примитивных" или архаических фигур и постепенно превращаясь в более сложные и детализированные образы. В этой области наблюдается явный прогресс от схематических к натуралистическим, а затем и к упадническим формам [294].

Брейль мертв; да здравствует Леруа-Гуран!

Сейчас уже трудно понять, как мог столь интеллигентный и сведущий человек, как Брейль, так долго придерживаться теории, опровергнуть которую ничего не стоило.

В частности, если бы речь и в самом деле шла об охотничьей магии, можно было бы ожидать близкого соответствия между видами животных, изображенными на стенах пещер, и теми видами, которые были обнаружены во время раскопок и которые составляли, так сказать, повседневный рацион древнего человека. Однако статистические исследования Леруа-Гурана, проведенные после смерти Брейля, показали, что соотношение в данном случае было минимальным и "кости, обнаруженные при раскопках, очень редко соответствовали тем видам животных, которые изображались на стенах пещер" [295].

В качестве наиболее типичного примера можно вспомнить ту же пещеру Ласко. Учитывая характер костей, обнаруженных поблизости, можно с уверенностью сказать, что северный олень был главным пунктом в меню первобытного человека. Однако на стенах пещеры удалось обнаружить только одно изображение северного оленя (да и то, как мы помним, с перепончатыми лапами!) [296]. Северные олени были главным блюдом в меню и в окрестностях пещеры Виллар, но в самой пещере нет ни одного изображения этого вида. Что касается Пэр-нон-Пэр, то здесь древние художники чаще всего рисовали ибекса. Зато при раскопках, проведенных в окрестностях пещеры, вовсе не было обнаружено костей этого животного [297].

Другим слабым местом в теории Брейля оказалось утверждение, согласно которому многие животные изображены на стенах пещер с воткнутыми в них копьями [298]. Как показал анализ Леруа-Гурана, подобное представление весьма далеко от истины. Тогда как в некоторых пещерах (вроде Нио) и в самом деле имеется немало фигур, которые можно интерпретировать подобным образом [299], более широкомасштабные исследования позволяют установить, что лишь от трех до четырех процентов от всего числа животных изображено с разного рода метательными снарядами, которые находятся либо в них, либо рядом с ними [300]. Более всего "пронзенных" среди бизонов, но и в этом случае общее число таких фигур не превышает 15 % [301]. Наконец, есть пещеры, где вообще невозможно увидеть подобных изображений [302]. Все эти факты, по сути своей, опровергают теорию Брейля. Ведь "охотничья магия" неизбежно предполагает преобладание фигур, "отмеченных стрелами или ранами" [303]. Учитывая же относительно небольшое число таких образов (в число которых, как мы знаем, помимо животных, входят и териантропы), необходимо понять, что в данном случае следует искать совсем иное объяснение.

Таким образом, прослужив 50 лет в качестве единственной интерпретации пещерного искусства, теория охотничьей магии внезапно была отвергнута как ложная и бесполезная. И в самом деле, ведь Леруа-Гуран полностью развенчал идею Брейля. При этом, однако, он остался верен другой концепции своего наставника, согласно которой опытный специалист способен классифицировать пещерное искусство в соответствии с различными стилистическими фазами, начиная от самых простых форм — к более сложным, а затем и просто к упадническим.

В завершение следует упомянуть и о собственной концепции Леруа-Гурана, так называемой структурной теории пещерного искусства, которая стала очередной догмой в этой сфере исследований, продержавшись в таком качестве с середины 60-х годов двадцатого века до самой смерти Леруа-Гурана в 1986 году.

Согласно этой теории, все пещеры были обустроены в соответствии с тайным замыслом наших предков, и мы в силах разгадать этот замысел путем тщательного статистического исследования всех без исключения рисунков и гравюр. Эту же идею активно поддержала Аннет Ламин-Амперер — еще один известный ученый той эпохи. Помимо всего прочего, именно она стала автором совершенно бесполезной идеи (поскольку ее невозможно было ни доказать, ни опровергнуть, ибо базировалась она исключительно на мнении самой Ламин-Амперер), согласно которой изображения лошадей в пещерах представляли собой абстрактную концепцию "женского начала", а изображения бизонов — концепцию "мужского начала" [304]. Позднее она сама отказалась от этой идеи, выдвинув взамен предположение, в соответствии с которым истоки пещерного искусства следовало искать в структуре первобытного общества в совокупности с мифами о творении мира [305]. Но поскольку нам ничего не известно ни о структуре общества, ни о мифах творения эпохи верхнего палеолита, мы опять получаем в свое распоряжение очередную академическую причуду, не основывающуюся ни на чем конкретном.

Навязчивые фантазии Леруа-Гурана

По мнению той же Ламин-Амперер, рисунки и гравюры в пещерах следовало рассматривать как продуманные композиции, которые составляли часть общего плана, а вовсе не изображались по отдельности, "в соответствии с потребностями охоты" [306]. Все это подразумевало кропотливый сбор данных и составление особых карт, которые отражали бы "положение рисунков в пещере, соответствующие археологические находки, используемые знаки, а также форму и содержание изображения" [307].

Именно эту схему Леруа-Гуран положил в основу своей собственной программы исследований [308], которая позволила ему обнаружить структурную группировку образов — "когда у всего есть место и все находится на своем месте" [309] (как, собственно, и предполагала Ламин-Амперер) [310].

В геометрических формах перестали видеть ловушки и орудия охоты. Теперь их начали рассматривать как особые знаки, служащие дополнением к фигурам животных. Сами фигуры предполагалось отныне изучать в качестве мифограмм, структуру которых можно было выявить тем же способом, что и структуру мифов, излагаемых живыми людьми [311].

Разумеется, все это было не более чем фантазиями. Так, например, Леруа-Гуран подсчитал на основе 66 пещер количество животных каждого вида, а затем произвольно разделил их на четыре группы (лошади и северные олени попали в первую группу; зубры и бизоны — во вторую; олени, ибексы, мамонты и часть других зверей — в третью; медведи, носороги и хищники семейства кошачьих — в четвертую) [312]. Наконец, как и Ламин-Амперер, он приписал первым двум группам чисто символическое значение. Лошади и северные олени должны были, по его мнению, представлять "мужскую сущность", а зубры и бизоны — женскую [313]. Помимо всего прочего, Леруа-Гуран разделил каждую пещеру на четыре зоны — вход, центральную часть, боковые комнаты, а также дальние и наиболее темные помещения. После этого он определил соотношение различных групп животных в каждой из этих зон. Все это позволило мэтру (старый титул Брейля перешел теперь к Леруа-Гурану) [314] создать грандиозную теорию, которая должна была стать новой догмой своего времени. Согласно этой теории, существовал "идеальный, или стандартный, план, под который по мере возможностей подгонялась топография каждой пещеры" [315].

Иными словами, эти пещеры (подобно современным церквям с их строго продуманной архитектурой) были "организованными святилищами", устроенными в соответствии с той религией, которая и послужила стимулом к их возникновению [316].

У этой на первый взгляд весьма привлекательной схемы существует немало слабых мест, но два из них являются фундаментальными.

Во-первых, решение распределить животных по группам (например, группа оленя/ибекса/мамонта) было принято Леруа-Гураном на основе чисто субъективных критериев. Не существует никаких свидетельств того, что первобытные художники подразумевали между этими животными какую-то особую связь. Столь же спорным оказалось и разделение пещер по зонам. Нет никаких оснований предполагать, будто пещерные люди обладали общим с Леруа-Гураном чувством пространства и делили его именно таким, а не каким-то иным способом. Иными словами, мы имеем дело с чисто умозрительной гипотезой, основанной, в свою очередь, на субъективных фантазиях одного-единственного человека. Но самое интересное, что на протяжении двух десятилетий к этой гипотезе относились как к серьезной научной теории. Стоит ли удивляться, что Пол Бан с легкой иронией заметил по этому поводу: "Наверняка Леруа-Гурану приходилось порой бродить внутри пещер довольно-таки причудливыми путями, чтобы подогнать под увиденное свою теорию. Думаю, ему не раз случалось доходить до самой дальней от входа стены, чтобы зафиксировать там знаки "первой серии", а затем в спешном порядке возвращаться назад" [317].

Вторая фундаментальная проблема, неотъемлемая от гипотезы Леруа-Гурана, заключается в его представлении о том, что расположение рисунков в пещере напрямую зависит от некоего заранее продуманного плана. Однако мы уже говорили в предыдущих главах о том, что эти изображения наносились более чем спонтанно. Во многих случаях местоположение их определялось соответствующим рельефом на стенах или потолке пещеры. Так, небольшой кремневый выступ становился бизоньим глазом, а след кальцита — хоботом мамонта, ну и т. д. Вряд ли художник стал бы обращать внимание на подобные детали, если бы он действовал по заранее продуманному плану.

Наконец, еще одним слабым местом этой теории можно счесть ее ориентацию на относительную частоту повторения в пещерном искусстве тех или иных видов животных. А поскольку теория Леруа-Гурана с самого начала базировалась на 66, а отнюдь не на всех известных нам пещерах, это делало ее весьма уязвимой с точки зрения новых открытий, позволяющих иначе взглянуть на соотношение видов. В качестве наиболее яркого примера можно вспомнить ту же пещеру Шове, обнаруженную в 1994 году. Как оказалось, в ней содержится больше изображений носорогов, чем во всех прочих пещерах эпохи верхнего палеолита [318].

Отказ от догм

Как уже отмечалось ранее, еще одним вкладом Леруа-Гурана в сферу исследований пещерного искусства была его эволюционная хронология, представлявшая собой переработку и усовершенствование системы Брейля, согласно которой любой должным образом подготовленный ученый способен распределить рисунки и гравюры по классам, отличающимся друг от друга стилистическими особенностями. Так, первый стиль — предположительно, самый древний, охватывающий период с 40 до 25 тысяч лет назад, — характеризуется грубыми угловатыми фигурами, размещавшимися исключительно в освещенных местах пещер или ущелий. Второй стиль (25–20 тысяч лет назад) был представлен гораздо более натуралистическими изображениями животных, хотя и эти — явно улучшенные — фигуры еще отличались некоторой грубоватостью. Помещались они, как и прежде, только в освещенных местах. Изображения третьего стиля (20–15 тысяч лет назад) смещаются в более темные места пещер. И тут уже можно увидеть весьма причудливых животных — вроде лошадей из Пеш-Мерль с их несоразмерно маленькими головами. И только с появлением четвертого стиля (от 15 тысяч лет назад и до конца эпохи пещерного искусства) изображения окончательно смещаются в самые темные и отдаленные уголки пещер, достигая при этом наиболее развитой формы [319].

— В основе этого подхода, — отмечает австралийский специалист по наскальной живописи Роберт Беднарик, — лежит гипотеза, согласно которой исследователи обладают способностью быстро идентифицировать те разновидности искусства, которые и составляют основу его стилей. Однако никто так и не смог удовлетворительно объяснить, почему исследователи должны обладать такими способностями, как их можно развить и существует ли метод, позволяющий определить уровень этих способностей [320].

Еще более уязвимым местом в хронологии Леруа-Гурана оказалась идея об эволюционном развитии, предполагавшая постепенный переход от ранних, грубых и примитивных форм к более совершенным и утонченным [321]. Однако прямая датировка доказала ошибочность подобных взглядов. В частности, оказалось, что возраст лошадей из Пеш — Мерль составляет 24 тысячи лет, а не 19 и менее, как предполагал Леруа-Гуран [322]. Но окончательный удар по концепции этого ученого нанесло открытие пещеры Шове.

Оказалось, что все ее изображения противоречат теории мэтра. В частности, фигуры львов и носорогов были представлены в центральных помещениях пещеры. А ведь если бы Леруа-Гуран был прав, то мы бы обнаружили их где угодно, только не здесь. Львам, например, следовало находиться либо у входа, либо в одном из наиболее темных, угловых помещений пещеры [323]. Но куда более серьезным оказалось то обстоятельство, что изображения Шове были созданы 32 тысячи лет назад и при этом они ничуть не уступали по утонченности и совершенству форм гораздо более поздним работам из Ласко, чей возраст составляет 20 тысяч лет [324]. Совершенно очевидно, что подобный факт вступал в явное противоречие с эволюционной схемой, согласно которой 32 тысячи лет назад могли появиться лишь очень грубые поделки, не имеющие ничего общего с настоящим искусством. Так что сегодня мы имеем полное право повторить вслед за Жаном Клоттом: "С открытием Шове теориям Леруа-Гурана пришел конец" [325].

Схожую мысль высказал и Роберт Беднарик, заявивший, что в результате этого и многих других открытий "схема эволюционного развития пещерного искусства, существовавшая в той или иной форме на протяжении всего XX века, окончательно утратила свое значение" [326].

Южная Африка

Регресс в этой сфере исследований, вызванный безоговорочным господством теорий Брейля и Леруа-Гурана, имел свое продолжение и за пределами Европы. Даже в восьмидесятых годах XX века подавляющее большинство исследователей, изучающих наскальную живопись Южной Африки, находилось под влиянием тщательно проработанных, но абсолютно бесполезных идей Леруа-Гурана. Все это привело к тому, что люди, склонные переоценивать научную репутацию мэтра, начали подавлять все свежие и оригинальные идеи, идущие вразрез с общепринятой догмой.

Причина, по которой южноафриканские исследователи столь активно поддержали схему Леруа-Гурана, заключалась скорее всего в том, что интеллектуальную основу для этого заложил еще первый мэтр — аббат Брейль, проведший здесь несколько лет в качестве беженца из оккупированной нацистами Франции. Именно с его подачи доисторические росписи бушменов сан, обнаруженные в Намибии, были приписаны финикийцам. Ведь предки бушменов были, по мнению Брейля, слишком примитивными, чтобы создавать столь замечательные произведения искусства (в свою очередь, им приписывали одни лишь маленькие, "пугающе-уродливые фигурки") [327]. Среди всего прочего Брейль настаивал на том, что фигура, которую он окрестил "Белой Дамой из Бранденберга", имеет белую кожу и средиземноморский профиль [328].

Расистская и псевдонаучная подоплека такого подхода очевидна. Удивляет лишь то, как долго другие ученые готовы были следовать подобным идеям. Самое интересное, что тщательное исследование в любой момент могло открыть им то, что известно нам на сей день — а именно, что так называемая Белая Дама на самом деле является мужчиной, изображение которого дополнено пенисом. Да и профиль у него вовсе не финикийский, а самый что ни на есть бушменский — точно такой же, как на тысячах других рисунков. К тому же фигура эта изображена с луком и стрелами, какие носят только бушмены. Что касается белых ног этого человека, то тут, как отметили Дэвид Льюис-Вильямс и его коллега Томас Доусон, следует помнить о том, что бушмены часто использовали нереалистические цвета, и в искусстве их очень часто встречаются белые фигуры с отчетливо выраженными африканскими чертами лица. Ну а реализм этого изображения и так был поставлен под сомнение той деталью композиции, которую Брейль просто проигнорировал (поскольку она совершенно не вписывалась в рамки его теории). Как раз над фигурой так называемой Белой Дамы изображена антилопа с человеческими ногами [329].

Пустота

К началу 90-х годов двадцатого века, когда идеи Брейля были давно позабыты, от структуралистских схем Леруа-Гурана успели отказаться, а в научных кругах Европы и Южной Африки, начиная с 1986 года, был введен добровольный "мораторий на истолкование", в сфере исследований доисторической живописи возникла, говоря словами Льюиса — Вильямса, "интерпретационная пустота" [330].

Большинство ученых, следуя духу времени, сосредоточили всю свою энергию на сборе фактов и чисто эмпирической деятельности. Как уже отмечалось ранее, вся их надежда была на то, что с накоплением достаточного количества сведений правильная теория возникнет сама собой. При этом другие исследователи — как, например, тот же Льюис-Вильямс — утверждали, что фактов собрано и так уже более чем достаточно. Главное, что требовалось теперь, — по-новому взглянуть на них. И вот, невзирая на мораторий, некоторые исследователи стали выдвигать свои собственные, весьма отличные друг от друга теории.

К сожалению, в подавляющем большинстве случаев эти концепции носят слишком вялый и бесцветный характер и, что еще хуже, ничуть не приближают нас к пониманию того, что же представляет собой пещерное искусство.

Прежде всего я имею в виду теорию кембриджского археолога Энн Сивкин, которая пыталась интерпретировать первобытное искусство в терминах социального и территориального разделения, имевшего место на юго-западе Европы в эпоху ледникового периода. Истоки же этого разделения следует искать в сезонных перемещениях первобытных людей [331]. Клив Гэмбл, профессор археологии Саутгемптонского университета, также сконцентрировал свое внимание на социальной основе пещерного искусства. В частности, он предположил, что стимулом к его возникновению в эпоху верхнего палеолита послужили определенные "изменения в количестве и качестве информации, необходимой первобытному обществу" [332].

Безусловно, и социальная, и экономическая подоплека искусства вызывает значительный интерес и заслуживает самого серьезного исследования. Но способны ли мы проникнуть таким образом во внутренний мир древних художников или постичь смысл их творений? Некоторые ученые думают, что да, но подавляющее большинство исследователей считают это попросту невозможным. А в итоге, как отметили антропологи Ольга Саффер и Маргарет Конки, получилось вот что: "Целое столетие усердных исследований… так и не привело к созданию полноценной теории пещерного искусства. Все, что мы имеем на данный момент, — несколько противоречащих друг другу концепций" [333].

Схожего мнения придерживается и Пол Бан: "После смерти в 1986 году Андре Леруа-Гурана никто так и не смог выдвинуть новой всеобъемлющей теории, способной объяснить природу доисторического искусства. Я говорю о такой теории, которая бы хорошо согласовалась с фактами и потому могла быть воспринята всерьез" [334].

Глобальные проблемы человечества…

Сам Бан, судя по всему, разделяет мнение тех специалистов, которые "избегают любой попытки интерпретации, считая это пустой тратой времени" [335]. Но если это и в самом деле так, и подавляющее большинство специалистов по пещерному искусству намерены ограничиться одним лишь сбором и систематизацией фактов, то их монопольное право на доступ в пещеры находится отныне под большим вопросом. Что бы ни значили эти удивительные места для людей эпохи верхнего палеолита (а это нам еще предстоит выяснить), они, без сомнения, составляют необычайно ценное наследие для всего человечества. И те ученые, которые на сегодняшний день обладают правом единоличного доступа к этому наследию, берут на себя серьезную ответственность, не позволяя другим принимать участие в процессе исследования. И потому не может не вызывать возмущения тот факт, что теперь эти ученые, опасаясь повторить судьбу своих предшественников, попросту отказались "от какой бы то ни было попытки интерпретации", планируя провести двадцать первое столетие за подсчетом всех без исключения точек и загогулин на стенах пещер.

Мы и в самом деле пока еще не знаем, что значило это искусство для людей эпохи верхнего палеолита. Тем не менее мы не должны просто так отказываться от любых попыток разгадать эту загадку. Более того, если данная задача все же невыполнима, — во что лично я ничуть не верю — и Раз уж ученые продемонстрировали свою неспособность к эффективному решению данного вопроса, не означает ли это, что пещеры, эти удивительные и преобразующие места, следует использовать для каких-то особых целей? Проблемы, затрагиваемые европейским искусством эпохи верхнего палеолита, напрямую касаются тайны происхождения всего человечества. А это как раз тот вопрос, который мы имеем право решать наравне с экспертами и специалистами. Думаю, что многие из нас согласятся со словами профессора Мигеля Гарсиа Гвинеа из университета Сантандера, который сказал буквально следующее:

Эти изображения исполнены особой глубины и религиозной силы и потому с полным правом могут быть классифицированы как Священное Искусство, первое в истории человечества. Такие изображения, как те, что были обнаружены в Альтамире или Нио, далеко выходят за рамки обыденных произведений искусства и потому должны рассматриваться и оцениваться с точки зрения философии и глобальных проблем человечества [336].

Не исключено, что нейропсихологическая теория Дэвида Льюиса-Вильямса значительно превосходит все прочие попытки истолкования пещерного искусства как раз потому, что сам он старается оценить древние изображения именно с этой точки зрения, затрагивая попутно тайны нашего сознания и пытаясь понять, в чем заключается суть человеческой природы. Именно глубокое почтение к идеям Льюиса-Вильямса, а также желание на практике опробовать некоторые положения его теории подтолкнули меня к опытам с ибогеном и аяуаской, побудив также совершить путешествие к пещерам Франции и Испании, а затем и к наскальным росписям Южной Африки. И более всего я был заинтригован вопросом, который поднял в своих работах Дэвид Льюис-Вильямс: могли ли доисторические рисунки стать отражением тех видений, которые наблюдали в состоянии транса древние художники? И может быть, именно эта практика легла в основу искусства и религии — наиболее значимых достижений за всю историю человечества?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В ПОИСКАХ РОЗЕТТСКОГО КАМНЯ

Эволюция анатомически современного человека — Homo sapiens sapiens — стала относительно недавним событием в истории нашей планеты, растянувшейся на 4,5 миллиарда лет. Мы уже говорили о том, что наиболее древние скелеты современных людей были обнаружены археологами в Эфиопии. Возраст этих находок составляет 196 тысяч лет [337]. Этих людей уже можно смело причислять к нашим предкам; останки же их находили поначалу только в Африке. На протяжении очень долгого времени поведение этих людей практически ничем не отличалось от поведения других гоминидов, характеризовавшихся меньшими размерами мозга. Вряд ли нам удалось бы обнаружить в поступках наших предков нечто такое, что напрямую роднило бы их с нами.

В период между 100 и 50 тысячами лет назад появляются первые, пока еще случайные свидетельства, указывающие на грядущую революцию в человеческом поведении. В первой главе я уже упоминал о находках Криса Хеншилвуда, проводившего раскопки в пещере Бломбос на территории Южной Африки. Из осадочных пород, возраст которых определяется в 77 тысяч лет, удалось извлечь первое в мире произведение абстрактного искусства — небольшую плитку охры с выгравированной на ней крестообразной решеткой, а также наиболее ранний из известных нам образцов украшений — ожерелье из морских раковин. И примерно в тот же самый период анатомически современные люди, выглядевшие точно так же, как и мы, начали расселяться за пределами африканского континента. Судя по всему, они даже научились плавать в водах океана, что позволило им перебраться в Австралию.

В период между 50 и 40 тысячами лет назад личные украшения и предметы портативного искусства, известные прежде лишь по редким экземплярам из Африки, начинают появляться на территории Европы — причем одновременно со следами присутствия там анатомически современных людей. Археологические находки свидетельствуют о стремительном увеличении вида Homo sapiens sapiens, обладавшего ярко выраженной склонностью к личным украшениям, образцы которых были обнаружены на всей территории Европы — начиная от Болгарии на востоке и заканчивая испанской пещерой Эль Кастильо на западе. Причем возраст слоев, в которых были обнаружены эти находки, составляет 42 тысячи лет [338]. Археологи говорят и о других изменениях в образе жизни людей. Но лишь внезапное появление и последующее широкое распространение сложных символических объектов и изображений стало наглядным свидетельством глобальных преобразований в характере и поведении человека.

Судя по всему, подобные изменения коснулись одних лишь анатомически современных людей. Зато наши ближайшие родственники неандертальцы, так и оставшиеся отдельной ветвью в истории человечества (не сохранилось никаких признаков смешения двух этих видов) [339], после прибытия в Европу наших отдаленных предков вступили на путь постепенного вымирания, который завершился их полным исчезновением около 27 тысяч лет назад [340]. Невзирая на отдельные, достаточно поздние попытки подражания [341], неандертальцы так и не смогли создать ни одной оригинальной скульптуры, росписи, гравюры или предмета искусства — и это за огромный период в 200 тысяч лет, когда Homo neanderthalensis был единственным человеческим видом, обитавшим на территории Европы [342]. Разумеется, мы не вправе окончательно отвергать возможность того, что рано или поздно археологам удастся обнаружить свидетельства символизма в жизни неандертальцев. Но уже сейчас можно с уверенностью сказать, что, если подобные явления все же имели место, они были так малочисленны, что не играли сколько-нибудь заметной роли в жизни целого вида.

В свою очередь, Homo sapiens sapiens, прибывший из Африки в Европу лишь 50 тысяч лет назад, оставил нам в наследство не только великолепные образцы инструментов из камня и кости, но и тысячи произведений искусства, не говоря уже о великолепных наскальных росписях.

Древнейшие образцы личных украшений, обнаруженные на территории Европы, были найдены археологами в Болгарии. Приблизительный возраст их составляет от 46 до 42 тысяч лет. Делались такие украшения из медвежьих резцов и лисьих клыков — в них просверливали отверстие и носили затем в качестве подвески. Кроме того, было найдено точное подобие зуба благородного оленя, вырезанное из рогов обычного оленя [343]. В итальянской пещере Фумане археологи обнаружили первые образцы изобразительного искусства, возраст которых составляет около 35 тысяч лет. А 32 тысячи лет назад был расписан великолепный подземный собор Шове.

Мы уже говорили о том, что первые образцы изобразительного искусства из Африки — рисунки из пещеры "Аполлон-11" в Намибии — были созданы, по заключению ученых, 27 тысяч лет назад. Столь же древние рисунки и гравюры удалось обнаружить и на территории Австралии [344]. Таким образом, мы вправе заключить, что, невзирая на очевидные свидетельства поэтапного формирования человеческих способностей (начиная с отметки примерно в сто тысяч лет), примерно 50 тысяч лет назад человеком был перейден определенный рубеж, приведший к рождению такого феномена, как современная культура.

Розеттский камень

По причинам, которые до сих пор не ясны, этот рубеж оказался перейден немногим ранее в Европе, чем в других уголках земного шара. Во всяком случае, событие это уже может считаться свершившимся на тот момент, когда были созданы подвески из Болгарии (около 42 тысяч лет назад). Однако величайшим проявлением его стали пещеры Италии и Франко-Кантабрии, украшенные рисунками и гравюрами. Создавались же эти росписи на протяжении 23 тысяч лет (в период с 35 до 12 тысяч лет назад). Именно они являются безусловным доказательством той перемены, которая и определила дальнейшую судьбу человечества. Все это сложное и многоплановое наследие, оставленное нам европейскими художниками эпохи палеолита — с его чарующими фигурами и геометрическими узорами, странным вплетением в рельеф скалы, удивительным сходством с гораздо более поздним искусством бушменов Южной Африки, а также невероятно долгим периодом существования, — может показаться современному человек} чем-то очень далеким и непостижимым. Если же принять во внимание еще более загадочные проявления пещерного искусства — раненых людей, териантропов, чудовищ, то можно и вовсе потерять надежду хоть как-то разобраться в его значении.

Отчаявшись самостоятельно прояснить все эти вопросы, мы обращаемся за поддержкой к ученым, которые на протяжении целого столетия единолично распоряжались наследием наших предков. Однако и здесь нам не удается получить сколько-нибудь значимых результатов, ведь все их прежние теории на поверку оказались ошибочными. И теперь преемники этих ученых отказываются от любой попытки проникнуть в суть пещерного искусства или, что еще хуже, высмеивают тех, кто решается нарушить это табу.

И это, на мой взгляд, является не просто бессмысленной тратой времени. Так мы все дальше и дальше уходим от изучения той загадочной перемены, которая имела место в жизни наших предков около 50 тысяч лет назад, сделав нас теми, кто мы есть на сегодняшний день. И никто из ученых словно бы не задумывается о возможности того, что пещерное искусство, традиционно считающееся частью этой загадки, может таить в себе ключи к ее решению.

Но для того чтобы приступить к изучению столь радикальной идеи, нам необходимо найти нечто вроде Розеттского камня — те самые ключи, которые позволили бы нам проникнуть в суть пещерного искусства. Однако после того как теории Брейля и Леруа-Гурана были признаны ошибочными, многие ученые не желают и слышать о существовании подобных ключей или о том, что нам удастся когда-нибудь их обнаружить. Мы уже говорили в предыдущей главе о том, что постепенно все задачи исследования в сфере доисторического искусства были сведены к одной-единственной цели — беспристрастному сбору фактов и последующей их систематизации.

Приятным исключением из этого правила оказался подход Дэвида Льюиса-Вильямса, самостоятельность позиции которого стала очевидна вскоре после смерти Леруа-Гурана. В то время как другие специалисты объявили своего рода мораторий на истолкование доисторического искусства, южноафриканский ученый активно разрабатывал новую теорию, которую они с Томасом Доусоном представили затем на обозрение научного сообщества в статье под названием "Знаки всех времен". Эта работа была опубликована в 1988 году в престижном академическом журнале Current Anthropology [345]. И в этой статье Льюис-Вильямс и Доусон впервые заявили о том, что ключ к разгадке пещерного искусства (тот самый Розеттский камень) действительно существует, однако укрыт он в таком месте, которое менее всего могло прийти нам в голову — а именно, в нашем собственном сознании.

Складывая фрагменты информации

Значительные идеи редко возникают на пустом месте. Как правило, им предшествует серьезная подготовительная работа. Не стала в данном случае исключением и "нейропсихологическая теория" пещерного искусства. Вряд ли Дэвид Льюис-Вильямс смог бы сформулировать свою концепцию, если бы на протяжении долгих лет он не собирал по крупицам всю ту информацию, из которой впоследствии сумел сложить единую, логически законченную картину. Без сомнения, немалую роль сыграл в данном случае открытый и непредвзятый подход профессора к решению наболевших проблем. Однако непосредственной основой для выдвижения теории стали глубокие познания Льюиса-Вильямса в европейском пещерном искусстве эпохи палеолита и доисторической наскальной живописи южноафриканских бушменов, признание им значительного сходства между двумя этими системами, а также глубокая неудовлетворенность современным характером исследований, который свелся главным образом к беспристрастному сбору фактов.

Наконец, профессор решительно отказался принять сторону тех ученых, которые настаивали на том, будто интерпретация доисторического искусства невозможна в принципе.

Но все это само по себе вряд ли привело бы к решению проблемы, не обладай Льюис-Вильямс тремя другими, необычайно важными фрагментами информации.

Во-первых, в семидесятых годах XX века, желая лучше понять наскальную живопись бушменов сан, он начал изучать этнографические записи, сделанные южноафриканскими учеными в девятнадцатом столетии. Эти заметки на мифологические темы, созданные в те десятилетия, что предшествовали окончательному исчезновению культуры бушменов, пролили неожиданный свет на искусство сан, полностью изменив взгляды Льюиса-Вильямса на проблему в целом.

Во-вторых, следуя в русле своих личных интересов, профессор достаточно рано узнал о весьма любопытной и необычной работе, проведенной в семидесятых годах XX века с индейцами, обитавшими в тропических лесах бассейна Амазонки. Этот эксперимент, касавшийся основ шаманизма и использования индейцами галлюциногенных растений, подготовил и провел колумбийский антрополог Жерардо Рейчел-Долматофф. Этот труд также внес неоценимый вклад в развитие теории Дэвида Льюиса-Вильямса, натолкнув его, помимо всего прочего, на след той информации, в которой так нуждался южноафриканский профессор. Этот третий, необычайно важный фрагмент, был представлен данными, собранными учеными самых разных стран за несколько десятилетий XX века. Все эти сведения имели отношение к тому, что современные нейропсихологи называют "измененным состоянием сознания" (ИСС) и о чем антропологи обычно отзываются как о "трансовых состояниях" [346].

ИСС и как их достичь

Воспользовавшись случаем, хочу предупредить читателя, что буду использовать в дальнейшем такие термины, как "измененное состояние сознания", "измененное сознание", "ИСС", "транс" и "трансовое состояние", имея при этом в виду одну и ту же вещь. Наконец, читателю следует помнить о том, что изменения сознания можно достичь с помощью самых разных методов и средств.

Среди все сокращающегося числа народов, практикующих такую древнюю форму религии, как шаманизм, для достижения трансового состояния обычно используют всевозможные психоактивные растения. Вот что говорит об этом антрополог Майкл Рипински-Нексон:

Большинство шаманов по всему миру… активно употребляют разного рода психоактивные субстанции. Этот этнографический факт представляет подлинный аспект шаманизма. Галлюциногенный опыт, обретаемый во время таких сеансов, является ключевым в религиозной практике всего общества [347].

Мы уже упоминали о том, что этот способ необычайно широко распространен среди народов, обитающих в районе Амазонки. Опыт видений, достигаемых с помощью аяуаски, а также других психоактивных напитков, курений и порошков, является одной из важнейших составляющих тех шаманских религий, которые существуют как в городах, так и в отдаленных резервациях. Этот же обычай распространен и в тропических лесах Африки, где посвященные в бвити употребляют ибогу — "растение, позволяющее видеть мертвых".

К психоактивным растениям прибегали и племена ацтеков и майя из Центральной Америки. Они использовали для вхождения в транс грибы, семена ипомеи и такое растение, как водяная лилия. Конец этой практике положили лишь испанские завоеватели, распространившие здесь христианство [348]. К этому способу и по сей день прибегают представители Церкви коренных американцев, добившиеся от правительства США разрешения на легальное употребление пейота — кактуса, известного своими галлюциногенными свойствами. С его помощью представители этой церкви обретают опыт видений, являющихся основой их религиозной жизни [349].

Несмотря на то что использование галлюциногенных растений обрело широкое распространение еще в древности, целый ряд шаманских культур освоил другие, не менее эффективные способы достижения трансового состояния.

Очень часто это происходило там, где не было психоактивных растений или же люди просто не сумели распознать их. Вот что пишет об этом Арнольд М. Людвиг, один из ведущих специалистов в данной сфере исследований: "ИСС можно достичь в любом месте с помощью самых разных средств и форм поведения". Среди них, помимо употребления "многообразных фармакологических веществ", ученый упоминает "снижение остроты сенсорных восприятий, повторяющуюся монотонную стимуляцию организма", "возбужденное эмоциональное состояние, достигаемое с помощью сенсорных перегрузок, которые могут сопровождаться активной физической деятельностью и значительным напряжением сил", "душевные состояния, являющиеся результатом фокусируемой или избирательной концентрации внимания", а также те состояния, которые достигаются путем обретения "пассивного разума" — то есть благодаря мистическому настрою или просто глубокому расслаблению [350].

Этот обширный список, включающий в себя, помимо всего прочего, обезвоживание, бессонницу и гипервентиляцию организма [351], позволяет распознать целый ряд техник, с помощью которых шаманы разных стран и культур вводят себя в состояние транса.

В качестве примера можно вспомнить Танец Солнца североамериканских индейцев племени лакота, который включает в себя болезненные прокалывания кожи (Людвиг назвал бы это "сенсорными перегрузками"). Так танцующие вводят себя в измененное состояние сознания, конечной целью которого является достижение все тех же видений [352]. В племени саора из штата Орисса, расположенного на северо-западе Индии, для этой цели используют монотонную музыку [353]. Таким образом, внетелесные путешествия шаманов саора в "иные миры" являются классическим примером вхождения в транс с помощью "повторяющегося А монотонного воздействия" [354]. В свою очередь, шаманы племени магар из Непала используют барабаны и колокольчики, звук которых позволяет им достичь измененного состояния сознания. А это, по их мнению, является необходимой предпосылкой для странствия души в мире духов [355]. В некоторых племенах, обитающих на юго-востоке Азии, антропологи наблюдали за тем, как "шаманы входят в транс, ритмически просеивая с помощью веялки пригоршню риса" [356].

Наконец, в угасшей ныне культуре бушменов сан, которая как раз и находится в центре нашего внимания, для достижения трансовых состояний использовалась особая неистовая форма танца, вызывавшая гипервентиляцию и обезвоживание организма.

Во всех этих случаях, как и при употреблении психоактивных растений, люди стремились ввести себя в измененное состояние сознания, поскольку именно оно приоткрывало дверь для неудержимого потока видений и галлюцинаций.

Загадка универсальных узоров

В какой-то момент стало совершенно очевидно, что видения шаманов, вызываемые с помощью психоактивных растений или иных методов, в значительной степени — и к вящему преимуществу теории Льюиса-Вильямса — совпадают с теми галлюцинациями, которые наблюдали добровольцы во время современных опытов, направленных на достижение трансовых состояний. Некоторые ученые, проводившие эти эксперименты, использовали новые, нетрадиционные методы вроде прямого воздействия на мозг электрическим или электромагнитным излучением. С большим или меньшим успехом применялись во время этих опытов и другие методы — как, например, воздействие прерывистым светом. Однако чаще всего — по соображениям эффективности — нейропсихологи, проводившие эти эксперименты, избирали такой надежный и проверенный путь к трансовому состоянию, как активные ингредиенты растительных галлюциногенов. Среди наиболее популярных в данном случае следует упомянуть мескалин, являющийся экстрактом кактуса пейота, псилоцибин, извлекаемый из широко распространенных псилоцибиновых грибов, и ЛСД — галлюциноген, синтезируемый из спорыньи [357].

По ходу таких экспериментов был установлен весьма любопытный факт. Добровольцы, участвовавшие в лабораторных опытах, сообщали о том, что на определенных этапах трансового состояния они начинали видеть всевозможные сочетания абстрактных геометрических узоров. Интересно то, что подобные узоры, носили универсальный характер, не зависящий от принадлежности к той или иной культуре. Как только мы обретаем состояние сознания, которое начинает сильно отличаться от обычного (что само по себе можно считать универсальной способностью человека), мы начинаем видеть схожие комбинации образов и узоров. И поскольку подобные "константы форм", "фосфены" или "энтоптики" (как их обычно называют) видят в измененном состоянии сознания и немецкий банкир, и перуанский индеец, будет вполне разумным предположить, что все эти феномены никак не зависят от нашего культурного окружения, но являются неотъемлемой составляющей нервной системы человека, представляя собой часть его эволюционного наследия.

На сегодняшний день ученые уверены в том, что ни средний размер нашего мозга, ни его базовая структура практически не менялись на протяжении последних 50 тысяч лет — а может быть, и 196 тысяч лет, которые миновали с тех пор, как первые группы анатомически близких к нам людей появились на территории Африки. И первым, кто осознал безусловную значимость этого факта, был профессор Льюис-Вильямс. Именно он понял, сколь важным может быть это обстоятельство с точки зрения нашего понимания тех доисторических художников, которые жили в эпоху верхнего палеолита и принадлежали при этом, как и мы сами, к виду Homo sapiens sapiens. А это значит, что, невзирая на тысячелетия, отделяющие их от нашего времени, они обладали безусловной способностью входить в состояние измененного сознания. И в этом состоянии — подобно нам самим — они должны были наблюдать все те же универсальные, не зависящие от культурного контекста образы и узоры, которые современные нейропсихологи называют энтоптическими феноменами, константами форм или фосфенами.

По причинам, о которых мы еще поговорим в следующей главе, все эти соображения самым серьезным образом сказались на развитии идей Дэвида Льюиса-Вильямса.

В поисках путей

На первый взгляд разница между европейским пещерным искусством эпохи верхнего палеолита и наскальной живописью бушменов сан представляется весьма значительной. И все же между двумя этими системами имеется немало общего, о чем мы уже говорили в четвертой и пятой главах этой книги. В частности, и в европейском, и в южноафриканском искусстве встречаются одни и те же абстрактные геометрические узоры — сети, лестницы, прямоугольники, зигзагообразные линии, дуги, паутины, соты и т. п. И именно это сходство представляется в данном случае самым необъяснимым. Затем, нельзя забывать о комбинации подобных узоров с натуралистическими изображениями фигур людей и животных. И это тоже является типичным для обеих систем. Наконец, существует немало других, не менее загадочных совпадений. К примеру, и южноафриканские, и европейские художники рассматривали поверхность скалы как неотъемлемую часть своих композиций. И те и другие нередко размещали фигуры на целой серии более ранних изображений. В обеих системах отсутствовала линия горизонта, из-за чего многие фигуры кажутся парящими в воздухе. И там, и там можно увидеть изображения настоящих чудовищ, а также существ, представляющих собой смешение нескольких видов. И европейские, и южноафриканские художники изображали неестественно выглядящих раненых людей. Наконец, и те и другие рисовали териантропов.

Благодаря особым распоряжениям Андре Леруа-Гурана профессор Льюис-Вильямс смог одним из первых посетить большое число пещер эпохи верхнего палеолита, расположенных на юго-западе Франции. Произошло это в 1972 году. На тот момент Льюис-Вильямс уже пять лет как занимался изучением наскальной живописи бушменов сан, уделяя особое внимание району Драконовых гор [358]. Сам профессор признает, что в то время он, как и другие южноафриканские исследователи, находился под влиянием структуралистской школы Леруа-Гурана и Аннет Ламин-Амперер. В соответствии с методикой этой школы работа Льюиса-Вильямса, как, впрочем, и его коллег, заключалась в повсеместном сборе фактов, которые затем распределялись по категориям. Тогда как общие принципы этой работы зародились во Франции, сам аппарат исследований был создан еще одним южноафриканским ученым — Патрицией Винникомб, которая расписывала данные по отдельным карточкам, предполагавшим 20 различных характеристик для каждого из 8478 изображений [359].

В скором времени Льюис-Вильямс начал понимать, что подобные характеристики или категории самым негативным образом сказываются на работе в целом. Например, система Винникомб включала в себя такую категорию, как "описание сцены". Подразумевалось, что исследователь должен определить, к какой группе можно причислить увиденные изображения. Выбор в данном случае был невелик: охота, сражения, бытовая деятельность, танец, акробатика, а также группа "церемониальных, ритуальных или мифических сцен". Но сделать подобный выбор было не так-то легко, учитывая полное отсутствие сведений относительно того, что означали эти рисунки для самих художников.

Каждый раз, описывая ту или иную сцену, ученый должен был интерпретировать ее. Можно ли сказать, что это "танец"? А если так, то какой он — "мифический" или "ритуальный"? Таким образом, система записей зависела от изначально установленных категорий. Считалось, будто исследователь может установить характер изображенной сцены, просто взглянув на нее. Получалось так, что интерпретация определяла статистику, а не проистекала из нее [360].

В 1972 году, как раз тогда, когда ему впервые удалось побывать в доисторических пещерах Франции, Льюис-Вильям с опубликовал в South African Archaeological Bulletin статью, посвященную исследованиям наскальной живописи сан. В ней южноафриканский ученый открыто заявлял о том, что квантитативный метод попросту недействителен и что "единственной возможностью прояснить сюжеты, имевшие для доисторических бушменов столь глубокое значение, остается изучение — пусть и фрагментарной — мифологии сан" [361].

Проблема заключалась в том, что культура южных бушменов сан, создававших эти наскальные росписи, угасла около ста лет назад. А вместе с ней, казалось, были утеряны навсегда и мифы этого древнего народа. В 1972 году лишь немногие исследователи знали о том, что существуют этнографические записи, посвященные культуре бушменов — "их мифам, ритуалам, личным историям и повседневной жизни народа" [362]. Эти материалы были записаны в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетия, незадолго до того, как культура сан окончательно сошла на нет.

Пройдет не так уж много времени, и ученые всерьез заинтересуются этими работами. Однако в 1972 году Льюис — Вильямс еще не понимал до конца истинной ценности этого материала и до 1975 года "продолжал заниматься количественным анализом" — на этот раз в округе Баркли Ист, входящем в состав Восточной Капской провинции, где он и его коллеги детально описали 2361 изображение из 38 мест [363]. "Но сколько бы времени мы ни проводили в этих местах — часы, дни или недели, — смысл этих изображений по-прежнему оставался для нас загадкой. Не понимали мы и того, зачем художники сан нарисовали их именно здесь" [364].

Оглядываясь назад на весь тот период, когда ему пришлось побывать во многих труднодоступных уголках Южной Африки, Льюис-Вильямс не может не сожалеть о том, что сам он рассматривает как "недопустимую трату времени и сил". Причем, это справедливо как в отношении его самого, так и его коллег [365]. Вот что думает по этому поводу сам Льюис-Вильямс:

Я бы ни в коей мере не рекомендовал специалистам по наскальной живописи технику количественного сбора фактов — разве что какая-нибудь важная проблема будет сформулирована таким образом, что решить ее удастся лишь с помощью статистических данных… Книга Ндедема, опубликованная [Гаральдом] Пейджером в 1971 году, содержит восьмидесятистраничный инвентарный список, в котором дается краткое описание 3909 изображений. Но насколько мне известно, никто из исследователей так и не воспользовался этой работой, чтобы ответить на какие-то важные для себя вопросы. Так пусть эта история послужит предостережением для тех, кто занят исключительно сбором "объективных" сведений, в надежде что другие смогут ими воспользоваться [366].

Опираясь на личный опыт изучения наскальной живописи сан и глубокие познания в европейском пещерном искусстве эпохи верхнего палеолита, а также испытывая недовольство теоретическими достижениями своих предшественников, Льюис-Вильямс начал искать новый подход к проблеме, который позволил бы ему получить по-настоящему значимые результаты [367].

Тетради, внушающие трепет

И первым прорывом в этом направлении стала мифология. Мы уже говорили о том, что в девятнадцатом веке этнографами были сделаны записи, касающиеся обычаев и традиций племени сан. Эти материалы занимают около ста тетрадей общим объемом более 12 тысяч страниц. Все эти беседы проходили в восьмидесятых годах XIX века в районе Кейптауна. В качестве информантов выступали старейшины сан из колонии мыса Доброй Надежды [368]. Вели же записи немецкий филолог Вильгельм Блик и его свояченица Люси Ллойд — ученые, далеко опередившие свое время. Прекрасно осознавая угрозу исчезновения, нависшую над культурой сан, они сделали все возможное, чтобы сохранить ее содержание для будущих поколений. Для этого они поселили в своем доме старейшин племени, которые были арестованы за кражу скота или другие "преступления" против белых. И на протяжении нескольких лет эти люди рассказывали им о своей древней культуре.

После преждевременной смерти Блика в 1875 году Ллойд продолжила их общее дело. Однако она не обладала ни опытом, ни достаточными связями, чтобы привлечь к себе внимание ученых. И потому записи эти так и остались неопубликованными — за исключением очень небольшой части, которая вышла в свет в 1911 году, за три года до смерти самой Ллойд. После этого никто не интересовался записными книжками вплоть до тридцатых годов XX века, когда один южноафриканский журнал, практически неизвестный в Европе, опубликовал еще несколько выдержек из этнографических записей Блика и Ллойд [369]. Затем последовал еще один период забвения, пока в конце шестидесятых — начале семидесятых годов ученые не заинтересовались наконец этими редкими материалами [370]. Именно благодаря им Льюис-Вильямс перестал заниматься монотонным сбором статистических данных и погрузился в изучение мифологии бушменов (занятие, представлявшееся ему доселе неосуществимым) [371]. В своих позднейших работах профессор поведал о том, каким откровением стало для него знакомство "с этими внушающими трепет тетрадями", заполненными на столетие ранее бесценными сведениями, касающимися традиций сан.

Как отметил сам Льюис-Вильямс, эти материалы коренным образом изменили его представление о наскальной живописи бушменов, оказав решающее воздействие на все его дальнейшие исследования [372].

На сегодняшний день эти записные книжки, называемые обычно документами Блика и Ллойд, хранятся в библиотеке Кейптаунского университета. В 2004 году, находясь в ЮАР, я смог вкратце ознакомиться с этими материалами. На аккуратных страницах тетрадей представлена транскрипция языка сан, изобретенная самим Бликом. Так он записывал истории, услышанные от бушменов. При этом каждая страница на языке сан сопровождается страницей английского перевода. Несмотря на то что в конце XIX столетия этим языком владели несколько сотен человек (включая и самого Блика), на сегодняшний день он официально считается мертвым [373].

Я думаю, что Льюис-Вильямс абсолютно прав, называя эти тетради "внушающими трепет". Ведь они и в самом деле способны пробудить в человеке чувства, далекие от обыденных. Все эти многочисленные, плотно исписанные страницы населены призраками убитой культуры, и каждый, кто листает их, невольно соприкасается с чем-то давно утраченным и в то же время каким-то чудом сохранившимся в этих аккуратных строках. Но самое удивительное, как обнаружил Льюис-Вильямс, мифология, запечатленная на этих страницах, служит прекрасным дополнением к доселе загадочным и непонятным наскальным росписям. При должном использовании оба эти феномена способны пролить свет на многие вещи, прежде казавшиеся необъяснимыми.

Но документы Блика и Ллойд — далеко не единственный источник этнографической информации, дошедшей до нас из XIX столетия, когда остатки племени сан еще пытались сохранить свою древнюю культуру (художественная традиция которой составляет 27 тысяч лет) [374]. Большую ценность представляют и другие сообщения. К примеру, в тридцатых годах XIX века французские миссионеры Тома Арбуссе и Франсис Дома сделали важные записи, касавшиеся ритуалов и обычаев племени сан [375]. А в семидесятых годах XIX века английский чиновник Джозеф Миллард Орпен несколько месяцев путешествовал в Драконовых горах вместе со своим проводником — старейшиной племени сан, которого звали Кинг. Орпен и Кинг часто устраивались на ночлег в укромных местах, богато декорированных наскальными росписями. Вот что писал об этом сам Орпен: "Отдохнув, он [Кинг] рассказывал мне… многочисленные истории, объясняя смысл увиденных нами рисунков, которые сам я старался скопировать в свою тетрадь" [376].

Наконец, в тех же семидесятых годах XIX века геолог Джордж Вильям Стоу, обладавший подлинным талантом художника; сделал копии с большого количества наскальных изображений сан. Эти рисунки он в 1875 году отправил в Кейптаун Вильгельму Блику. Тот был несказанно рад получить столь высококачественные репродукции. Блик показал их своим информантам, которые в большинстве случаев способны были сразу же объяснить смысл увиденного. "Изучение этих рисунков и истолкование их старейшинами бушменов только началось, — писал в то время Блик, — однако оно обещает принести весьма ценные результаты, пролив свет на многие вещи, представлявшиеся доселе необъяснимыми" [377].

К сожалению, в том же году Блик скончался, и работа эта так и не была завершена.

Шаманизм

Примерно сто лет спустя, в семидесятых годах XX века, тщательное изучение документов Блика и Ллойд, а также материалов Орпена и ряда других источников начало наконец приносить свои плоды. Невзирая на цветистые аллюзии и метафоры, затрудняющие порой истолкование текста, было совершенно очевидно, что информанты сан, жившие в XIX веке, в целом прекрасно разбирались в чарующе — загадочной живописи их предков. Старейшины объяснили, что рисунки и гравюры были созданы теми представителями их племени, которых сами бушмены называли! gi: ten, единственное число! gi: xa. Восклицательные знаки и прочие символы, использовавшиеся лингвистами для передачи разговорной речи сан, обозначали щелкающие и другие звуки, которых нет в западных языках. В слове! gi: xa первый слог! gi (предваряемый щелчком) означает "сверхъестественная сила". А второй слог, ха, переводится как "полный чего-либо". Таким образом, это были люди, "полные сверхъестественной силы" или "обладающие сверхъестественными способностями" [378].

Наконец, благодаря этнографическим записям становится понятным, что обширный архив наскального искусства, создаваемый! gi: ten с незапамятных времен, играл жизненно важную роль в символическом отражении тех взаимодействий, которые существовали между этим миром и предполагаемым миром духов. Контроль над погодой (и прежде всего, умение вызывать дождь), контроль за миграцией животных, значительно облегчающий задачу охотников, умение отыскать родственников и друзей, находящихся за многие сотни километров, глубокое знание фармакологических свойств растений, а также способность исцелять духовные и физические недомогания определялись, по мнению бушменов, регулярным доступом в духовный мир и контактами с потусторонними существами. Обязанность поддерживать подобные контакты ложилась в племени сан на тех самых! gi: ten, о которых мы говорили чуть ранее. Таким образом, их сверхъестественная сила (Jgj) была, по сути, не чем иным, как умением покидать материальный мир и путешествовать вне тела за пределами нашего бытия.

Подобная задача и связанные с нею способности являются характерными признаками тех древних религиозных систем, которые современные антропологи называют "шаманскими" [379]. Само слово "шаман" имеет весьма специфическое значение. Происходит же оно от тунгусско-монгольского существительного саман, буквально означающего "тот, кто знает" [380]. Используют же его ученые отнюдь не потому, что тунгусы каким-то таинственным образом сумели повлиять на все прочие культуры. Просто шаманизм как явление стал известен европейской общественности именно благодаря этой нации, оказавшейся в фокусе внимания западных путешественников. Таким образом, тунгусское слово вошло в западный обиход и стало последовательно применяться к тем культурам, религиозная система которых была похожа на тунгусский шаманизм.

В центре такой системы стоит сам шаман — как правило, мужчина, хотя иногда эту роль выполняет и женщина. И у всех шаманов, вне зависимости от их культурной и расовой принадлежности, есть одна общая черта — умение по собственной воле входить в измененные состояния сознания. Таким образом, шаманизм — это не набор верований, которые следует целенаправленно изучать, но целый ряд техник, позволяющих достичь состояния транса. Благодаря такому умению, шаман открывает для себя целый мир видений, которые затем интерпретируются в соответствии с проблемами, стоящими перед обществом.

Настоящий шаман обретает свои знания благодаря трансу, видениям и духовному странствию в Иные миры. Все это достигается… путем вхождения в особое состояние сознания, а отнюдь не с помощью изучения и целенаправленного применения корпуса систематических знаний [381].

Представление о путешествии души в потусторонний мир — это та модель реальности, которая кардинальным образом отличается от западной, столь популярной среди европейских ученых. В соответствии с этой древней моделью, наш материальный мир представляется куда более сложным, чем мы привыкли думать. Поверх него, позади него, под ним, а также в полном взаимодействии с его структурами — с символической точки зрения, "под землей" или, наоборот, "в небесах" — находится иной мир, а может быть, даже множество миров (духовные, потусторонние, подземные и т. д., и т. д.). И эти иные миры населены сверхъестественными существами. Хотим мы того или нет, но мы вынуждены взаимодействовать с этими нематериальными созданиями, обладающими двоякими способностями — помогать нам и причинять нам вред. Но подавляющее большинство людей не проявляет к этому никакого интереса. Их души, родившись однажды в физическом мире, оказываются настолько привязаны к нему, что способны покинуть его только в момент смерти. А особая роль шамана как раз и заключается в том, что он может оставить свое тело здесь, на земле, отправиться в духе в иные миры, чтобы пообщаться там с потусторонними существами, а затем вернуться в свое тело и возобновить привычный образ жизни.

Как мы уже отмечали, именно тунгусская культура стала источником архетипа для общепринятой концепции шаманизма. Но для чего самим тунгусам понадобились эти путешествия в состоянии транса?

— Так они надеялись получить ответ на многие проблемы, волновавшие их общество, — отмечает американский антрополог Вестон Ла Барр, — а также прояснить будущее, исцелить больных, перевести души в иные миры и помочь им в этих потусторонних странствиях, принести жертвы духам и посвятить новых шаманов… Некоторые шаманы ели особые, наркотические грибы, чтобы затем в состоянии галлюцинаций посетить мир духов и там получить ответы на беспокоящие их вопросы… [382]

И хотя бушмены племени сан очень редко использовали психоактивные растения [383], мы уже говорили о том, что их шаманы,! gi: ten — те самые мужчины и женщины, наделенные сверхъестественной силой, — развили и усовершенствовали иную технику, позволяющую им перенестись в духовный мир, пообщаться с потусторонними существами, а затем вернуться назад с новыми знаниями, необходимыми всему племени. В качестве такой техники выступал неистовый, зажигательный и необычайно продолжительный танец, исполняемый взрослыми бушменами. И как только мы осознаем этот основополагающий принцип, нам станут понятны очень многие моменты в этнографических записях девятнадцатого века. А благодаря им совсем в ином свете предстанут доселе неясные и запутанные элементы наскальной живописи сан.

Решение загадок

И наиболее важным представляется в данном случае тот факт, что этнографические записи предлагают решение давней загадки, связанной с образами териантропов. Согласно утверждениям бушменов, все эти фигуры представляли шаманов в процессе их превращения в животных — слонов, антилоп, львов, птиц, шакалов, змей.

Ведь именно в этой форме они совершали путешествия в потусторонний мир [384]. Как объясняли бушмены, чтобы осуществить подобную трансформацию, организовывали особый танец, длившийся порой около 24 часов (изображения такого танца не раз встречаются в наскальных росписях бушменов). И по ходу этого действа! gi: ten достигали состояния транса. Иногда это описывалось как нисхождение в недра подземного царства, иногда — как полет в небеса, а иногда — и просто как смерть [385].

В наскальной живописи Южной Африки часто встречаются такие загадочные фигуры. Теперь уже известно, что они изображают шаманов сан, пребывающих в глубоком трансе. В этом состоянии они превращаются в животных и в таком виде путешествуют в мире духов

В наскальных росписях сан не раз можно встретить изображения "трансовых танцев", которые использовались шаманами для того, чтобы войти в измененное состояние сознания, а затем совершить путешествие в мир духов

Находясь в таком состоянии измененного сознания, отчасти сопоставимого со смертью, шаманы перевоплощались в своих животных аватар и совершали опасное и в то же время захватывающее путешествие в иную реальность, воспринимаемую ими как мир духов [386].

Затем, обретая привычные чувства, они информировали племя о том, что узнали во время своего странствия, а еще Рисовали на стенах пещер тех странных существ, которых им довелось увидеть в потусторонней реальности [387].

Шаманы сан превращаются во время трансового танца в духов животных. Палки, на которые они переносят свой вес, резко наклоняясь вперед, были необходимыми атрибутами ритуального танца

Помимо териантропа, есть и еще один загадочный образ, весьма часто встречающийся в рисунках бушменов. Как правило, это обычный человек — чаще всего мужчина, изображенный во время танца. Выделяет же его среди прочих то, что из носа у него течет кровь.

Среди подобных изображений можно встретить и териантропов, а иногда и настоящих животных, у которых также сочится из носа кровь.

Долгие десятилетия подобный образ оставался совершенной загадкой для ученых. И лишь после того как они обратились за сведениями к этнографическим записям, суть таких сцен прояснилась сама собой. Оказалось, что и эти фигуры представляют шаманов, находящихся на разных стадиях превращения из человеческого существа в дух животного [388].

Такие фигуры, из носа у которых течет кровь — будь то человек, животное или териантроп, — имеют непосредственное отношение к шаманам, проходящим суровую процедуру ритуального танца

По сообщениям бушменов сан, живших в девятнадцатом веке, энергичный и продолжительный танец очень часто приводил к тому, что у! gi: ten начинала течь кровь из носа, как только они входили в состояние глубокого транса (на сегодняшний день нам известно, что подобный феномен являлся следствием обезвоживания организма и разрушения хрупких кровеносных сосудов, расположенных в носу человека).

Вот что сообщает об этом Кинг, которого с полным правом можно отнести к числу наиболее важных информантов: "Все люди, мужчины и женщины, становятся в круг и начинают танец. Так они танцуют всю ночь. Некоторые падают на землю. Некоторые становятся похожи на больных и безумных. А у других из носа течет кровь…" [389] Таким образом фигуры, изображенные с текущей из носа кровью — будь то люди, животные или териантропы, — соотносятся именно с шаманами или с типичным для них состоянием транса [390].

Свидетельства Кинга проливают свет и на другую загадку наскальной живописи. Во время своего путешествия по Южной Африке Кинг и Джозеф Орпен побывали в горах Молоти (отходящих в глубь материка от Драконовых гор). Здесь, в уединенном месте, известном как Меликане, они обнаружили множество древних рисунков, в число которых входили фигуры трех териантропов — существ с человеческими телами и головами антилоп. Вот что сказал о них Кинг: "Все это люди, которые умерли и стали жить в реках. Они были испорчены в то же самое время, что и антилопы — во время танца, изображения которого нам уже встречались" [391].

В целом, если представлять, о чем идет речь, то в подобном замечании нет ничего странного. На это указал в свое время еще Льюис-Вильямс. Смерть, состояние "испорченности" и состояние пребывания под водой — включая такое его специфическое значение, как существование в реке (а порой — нисхождение под землю через водяную дыру), — неизменно соотносятся в этнографической литературе с погружением шамана в транс [392]. Величественная антилопа-канна, самая крупная из всех представителей этого вида, также является метафорическим обозначением шамана. Более того, многие наскальные рисунки намеренно подчеркивают сходство между действиями шамана во время транса и поведением умирающей антилопы [393]. И эта аналогия не случайна, добавляет Льюис-Вильямс, если вспомнить, как ведет себя антилопа, раненная отравленной стрелой. И шамана, и животное сотрясает крупная дрожь. Оба они интенсивно потеют, шатаются, бессильно склоняют голову. У обоих течет кровь из носа и выделяется пена изо рта. И в конце концов оба они замертво падают на землю [394].

Наконец, вряд ли можно счесть совпадением то обстоятельство, что бушмены Ju/'hoansi (/Kung) из пустыни Калахари, чья культура имеет немало общих черт с вымершей культурой бушменов сан, используют для передачи понятий "испортить" и "войти в глубокий транс" одно и то же слово kxwia [395]. Цитируя работу американского антрополога Меган Бизеле, профессор Льюис-Вильямс отмечает, что, когда шаман Ju/'hoansi лежит без сознания и словно бы в каталепсии, люди говорят о нем, что он "испорчен". Именно это и ничто другое имел в виду Кинг, употребляя в разговоре с Орпеном слово "испорченный", свидетельством чему — дальнейшее его высказывание, касающееся людей с головами антилоп. Выясняется, что они были "испорчены… посредством танцев, изображения которых вы уже видели" [396].

И в этом, кстати говоря, нет ничего странного. В нашей культуре также существует немало подобных выражений. В частности, про человека, умудрившегося чрезмерно напиться, говорят, что он "вдребезги" пьян. Точно так же шаманы племени сан или! Kung, впадавшие после интенсивного танца в состояние глубокого транса, оказывались, по образному выражению их соплеменников, "испорченными". И потому, когда Кинг использовал это слово, чтобы прояснить смысл наскальных рисунков, он как раз и имел в виду шамана, перенесшегося в мир видений.

Немало трудностей доставила исследователям еще одна сцена, в центре которой находилось весьма странное существо — нечто вроде гибрида буйвола с гиппопотамом.

Дождевое животное из мира духов, купающееся в воде (RARI)

Это животное обычно вели за веревку группы людей и териантропов, причем некоторые из них были представлены с текущей из носа кровью [397]. Мы уже знаем, что по этим признакам можно вычислить шаманов, занятых своей профессиональной деятельностью. В дополнение к этому информанты бушменов сообщили о том, что удивительные существа на рисунках были так называемыми "дождевыми животными", которые обитали в бескрайних водоемах, расположенных в потусторонней реальности.

В свою очередь, наскальные росписи отображали действия бушменов сан в периоды наибольшей засухи. В эти тяжелые времена группы шаманов вместе входили в транс, пересекали границу, отделяющую наш мир от мира духов, ловили там дождевое животное и приводили его на землю.

Шаманы сан схватили в мире духов дождевое животное и ведут его на землю сквозь поверхность скалы(RARI)

Здесь это существо нужно было "ранить" или "подоить", чтобы вызвать тем самым долгожданный ливень. Древние художники очень часто изображали дождевых животных так, как если бы их тащили непосредственно сквозь скалу [398] — видимо, потому, что мир духов мыслился расположенным где-то по ту сторону стены.

Таким образом, проясняя загадку за загадкой, Льюис — Вильямс очень скоро обнаружил, что многие проблемы интерпретации, окружавшие наскальную живопись Южной Африки, уже давно были решены самими бушменами. Эти люди, обитавшие здесь еще в девятнадцатом веке, не только были прямыми потомками древних художников, но и сами изображали на скалах сюжеты, связанные со странствиями шаманов в иные миры.

А роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет

Во всех своих опубликованных работах Дэвид Льюис-Вильямс неизменно отзывается об! gi: ten как о шаманах. И с моей точки зрения, он абсолютно прав. Тем не менее подобное обращение вызвало яростную критику небольшой группы ученых, которые и по сей день продолжают публиковать в академических журналах бесконечные статьи, доказывая всем и всякому, что! gi: ten — это не шаманы. Причем вся критика в данном случае опирается на одни и те же принципы. Создав свое собственное, жестко ограниченное понятие шаманизма (и даже не проинформировав читателя о том, что оно из себя представляет), эти ученые с монотонной настойчивостью начинают доказывать, к примеру, что целительные процедуры! gi: ten отличаются от тех, какие практикуют шаманы, а это значит, что в племени сан не существует такого явления, как шаманизм.

Как указывает в данном случае Льюис-Вильямс, те, кто использует подобный метод нападения, совершают элементарную ошибку, смешивая понятие и явление. Очень часто просто невозможно понять, выступает ли тот или иной ученый против предполагаемого злоупотребления понятием "шаманизм", или же его вообще не устраивает попытка интерпретировать отдельные элементы наскальных росписей сан как "шаманские".

Не исключено, что, согласись мы мирно обсудить эту проблему, нам удалось бы найти какое-то иное слово (хотя лично я не вижу в этом необходимости; все, что требуется в данном случае — это более точное определение). Однако и природа верований сан, и характер их религиозной практики, а также мое понимание этих вопросов все равно остались бы прежними [399].

Собственно, в этом и заключается проблема. Мы имеем дело с определенным феноменом. И неважно, как мы его назовем — шаманизм или как-то еще, — поскольку он все равно останется универсальным явлением с ярко выраженными и последовательными характеристиками. И это касается как культуры сан, так и культуры тунгусов, а также целого ряда других народов, издавна населявших нашу планету. Причем все эти универсальные характеристики опираются на психологическую способность людей входить в состояние измененного сознания (посредством целого ряда техник, варьирующихся от ритмического танца до употребления психоактивных препаратов), позволяющее им получить богатый опыт видений, которые затем интерпретируются как контакты с иными мирами — расположенными, по мнению одних, на небесах, а по мнению других — под землей. Благодаря посещениям мира духов шаман обретает способность исцелять людей, управлять погодой, контролировать миграцию животных и вообще совершать множество полезных вещей на благо своему племени [400].

Вот тот феномен, который интересует нас прежде всего и который, судя по этнографическим записям, присутствовал в культуре бушменов сан, оказывая несомненное влияние на их наскальную живопись. И этот же феномен, по мнению Льюиса-Вильямса, мог вдохновить на творчество европейских художников эпохи верхнего палеолита. Опирается же он — я вновь подчеркивают этот факт — на психологическую способность всех людей входить в состояние измененного сознания.

Несмотря на то что методы приобщения к трансовым состояниям и их конкретное использование могут варьироваться от культуры к культуре и от эпохи к эпохе, сама эта способность является универсальной. Разумеется, многим людям за всю их жизнь так и не удается пройти через опыт изменения сознания. Другие испытывают подобные состояния лишь иногда и только в частной обстановке — будь то с помощью наркотиков, посредством медитации или каких-либо других методов. Шаманов же в данном случае отличает то, что они проходят через опыт изменения сознания чаще других и делают это исключительно во благо обществу. В результате им удается достичь настоящего мастерства в этом умении, научившись свободно и уверенно путешествовать в потустороннем мире и вступать в контакты с теми сверхъестественными существами, которые, по мнению шаманов, и являются подлинными обитателями этих миров.

В некоторых обществах подобные люди обретают нечто вроде формального признания, в других этого не происходит. Но в любом случае, если они умеют входить в транс, путешествовать в мире духов, видеть в подобном состоянии отдаленные места и находящихся там людей, а также способны, по их собственным словам, исцелять болезни, контролировать миграцию животных и вызывать дождь, они действительно заслуживают того, чтобы их называли шаманами.

Но поскольку все без исключения люди способны входить в измененное состояние сознания и наблюдать при этом галлюцинации, замечают критики Льюиса-Вильямса, и поскольку именно это свойство лежит в основе шаманизма, существует опасность того, что мы "станем называть шаманом всякого, кто сумел достичь измененного состояния сознания. И в этом случае все мы являемся шаманами, так что слово это теряет всякий смысл, становясь синонимом слову "человек"!.. [401] Но дело вовсе не в том, что слово "шаман" синонимично понятию человеческого существа, а в том, что все люди наделены способностью стать шаманами. Кстати говоря, в некоторых обществах доля мужчин и женщин, активно использующих подобные способности, является весьма большой. Однако само слово ни в коей мере не теряет при этом своего значения.

Мы еще будем говорить о том, что среди бушменов Ju/'hoansi (! Kung) примерно половина взрослых мужчин и почти треть взрослых женщин относится к категории шаманов. Наконец, не менее ста тысяч шаманов насчитывается в одном только Перу. Здесь их называют курандерос (целители) или брухос (волшебники), однако их личный опыт и задачи практически полностью совпадают с обязанностями их коллег-тунгусов или представителей южноафриканского племени сан. Иными словами, все они входят в трансовое состояние (в Перу — исключительно с помощью галлюциногенов), путешествуют вне тела в иные миры, общаются там с духами, а затем возвращаются на землю, чтобы исцелять больных, управлять погодой и перемещениями животных и т. д.

Весьма интересно, что индейцы Перу и бушмены сан издавна верили в то, что вокруг нас постоянно происходят незримые битвы, во время которых "хорошие" шаманы пытаются защитить своих людей от нападений "плохих" шаманов. И ни в одном из этих случаев концепция шаманизма не теряет своего значения только потому, что уже многие люди успели или могут стать шаманами.

Таким образом, нападки на Льюиса-Вильямса, связанные с семантическими проблемами употребления определенных терминов, представляются при ближайшем рассмотрении малообоснованными. В своих работах профессор фокусируется на той универсальной способности всего человечества, которую некоторые ученые называют шаманизмом. Однако сам этот феномен ни в кой мере не стал бы иным, согласись мы называть его "грглизм" или "кврзлзат". И потому заслуживает всяческого сожаления, что некоторые ученые своими утомительными и малообоснованными спорами по поводу термина отвлекают наше внимание от самого явления, представляющего подлинный интерес для всего человечества.

Кстати говоря, я обнаружил, что то же самое касается и прочих нападок на сочинения Льюиса-Вильямса. Занимаясь сбором материалов к своей книге, я чувствовал себя обязанным тщательно изучить все эти контраргументы. В итоге выяснилось, что лишь малая часть их обладает несомненной научной ценностью, тогда как все остальное относится уже не к категории критики, но к разряду придирок — мелочных и совершенно необоснованных. Тем читателям, которые желают узнать об этом подробнее, я рекомендую обратиться к Приложению I в конце этой книги.

Танец, ведущий в иные миры

Мы уже упоминали о том, что обнаружение этнографических записей, сделанных в девятнадцатом столетии, оказалось серьезным подспорьем для людей, изучающих наскальные росписи племени сан. Не менее важным стало и другое открытие, сделанное практически одновременно с первым. Выяснилось, что бушмены, обитающие в пустыне Калахари (территория Намибии и Ботсваны), и по сей день обладают древними знаниями и традициями, позволяющими пролить свет на искусство их южных соседей. Надо сказать, что поначалу на… это никто даже не надеялся. Бушмены Ju/hoansi из Ботсваны (известные также как fKung) говорят на языке, который никак не связан с вымершим ныне языком южных художников сан, и не имеют к тому же своих собственных художественных традиций. И все же с помощью Меган Бизеле, антрополога, работающего с племенем Ju/hoansi, а также на основании тех исследований, которые были проделаны Лорной и Элизабет Маршалл, Ричардом Катцем и рядом других ученых, Дэвиду Льюису-Вильямсу удалось установить, что за внешними различиями кроется фундаментальное сходство, позволяющее сделать целый ряд выводов относительно наскальных росписей сан.

Наиболее важным представляется в данном случае то обстоятельство, что в племени Ju/hoansi и поныне существует тот самый танец, о котором упоминается в этнографических записях девятнадцатого века. Как мы помним, шаманы племени сан использовали такую форму танца для превращения в духов животных и дальнейших странствий в потустороннем мире. То же самое можно сказать и о шаманах племени Ju/'hoansi. С помощью танца они входят в измененное состояние сознания, благодаря которому их дух превращается в дух одного из животных (чаще всего льва). И уже в этом качестве они совершают свои странствия в ином, нематериальном мире [402]. Поскольку язык этих бушменов отличается от языка, на котором говорило племя сан, шаманов Ju/'hoansi называют не! gi: ten, а n/от k" xausi. Однако основополагающая идея остается в данном случае все той же, поскольку k" xausi означает "обладатель чего-либо", а n/от переводится как "сверхъестественная сила" [403]. Таким образом, шаманы Ju/'hoansi являются обладателями сверхъестественной силы (что характеризовало в свое время и! gi: ten). А танец и по сей день служит им вратами в иные миры, как то было, должно быть, на протяжении многих тысячелетий.

Антропологи обнаружили, что в племени Ju/'hoansi естественным считается такой порядок вещей, когда почти половина взрослых мужчин и около трети женщин являются шаманами [404]. Всякий раз, когда бушмены организуют танец, призванный решить проблемы, уходящие истоками в потусторонний мир, возле огня собирается все племя. Женщины садятся вокруг костра, соприкасаясь друг с другом плечами. Они начинают распевать ритуальные песни, призванные распахнуть врата в иные миры. Вокруг них встают мужчины — и признанные шаманы, и новички, желающие впервые совершить путешествие в потустороннюю реальность. Под звуки песен они начинают танец, быстро и энергично двигаясь по кругу. Многие из них ритмично размахивают специальными метелками, которые используются только во время ритуала. Все это сопровождается стрекотом трещоток, привязанных к ногам мужчин. Иногда женщины-шаманы покидают свое место у огня и присоединяются к танцующим. Антропологи заметили, что даже в наиболее интенсивные моменты этого действа у костра присутствует все племя, включая и маленьких детей. Вот что писал по этому поводу Дэвид Льюис-Вильямс:

По мере того как взрослые танцуют, дети играют поблизости, порой шумно и весело подражая движениям шаманов. Самое интересное, что никто не считает подобное смешение "сакрального" с "мирским" возмутительным или просто неподобающим [405].

Час истекает за часом, и танцоров охватывает все большее изнеможение. От жары и усталости они просто истекают потом. В конце концов опытные шаманы первыми входят в состояние транса, получившее на языке Ju/'hoansi название! kia [406]. А поскольку обезвоживание и физический стресс приводят к тому, что в носах у танцоров лопаются мелкие кровеносные сосуды, процесс перехода в измененное состояние сознания сопровождается — как и на рисунках древних художников — обильным кровотечением. Кроме того, танцоры испытывают то, что затем они описывают как пугающее чувство жара, охватывающего все их тело. Вот что рассказал об этом антропологу Ричарду Ли один из шаманов племени Ju/'boansi:

Это лекарство и в самом деле причиняет боль! Как только вы начинаете входить в транс, n/от медленно воспламеняется внутри вас. Он поднимается вверх и захватывает все ваши внутренности, унося с собой любые мысли. Чувства и разум покидают вас, и вы уже не можете ясно думать. Все вокруг становится странным и начинает меняться. Вы уже не слышите людей и не способны понять, о чем они говорят. Вы смотрите на них, и тут они становятся совсем крошечными. Теперь внутри вас — один только n/от. Отныне это все, что вы способны чувствовать [407].

Шаман, пошатываясь, бродит вокруг танцующих. Он собирает в ладонях потеки крови из своего носа и смешивает их с собственным потом, изготовляя таким образом лекарство, в котором есть n/от. Затем он размазывает это все по телу больного, которого необходимо исцелить. Еще один способ передачи этой субстанции от шамана к другому человеку, часто встречающийся на доисторических росписях сан и до сих пор практикуемый бушменами Калахари, заключается в том, что шаман ложится прямо на больного, прижимая его к земле весом собственного тела [408].

Загадочное положение тела

Упоминая о других, не менее важных проблемах в области изучения наскальной живописи, Льюис-Вильямс отмечает, что некоторые из них удалось решить лишь с помощью бушменов Ju/'hoansi и их знаменитого трансового танца.

Загадочное положение тела, нередко встречающееся в наскальных росписях сан

В частности, на многих рисунках и гравюрах из Драконовых гор присутствуют изображения людей и териантропов, согнувшихся вперед и в то же время откинувших назад обе руки.

Поскольку эта забавная поза встречается на многих изображениях, ученые пришли к выводу, что она должна иметь какое-то ритуальное значение. Однако им так и не удалось понять, что бы это могло значить. И ни один из этнографов девятнадцатого столетия не оставил записей относительно такого положения тела [409].

Однако затем профессору улыбнулась удача.

В 1975 году я находился в пустыне Калахари вместе с Меган Бизеле, американским антропологом. Группа шаманов рассказывала нам о своих обычаях, а Меган, свободно владеющая языком! Kung [Ju/'boansi],переводила мне их слова. Внезапно один из мужчин поднялся и, слегка согнувшись вперед, принял ту самую позу, какую я не раз видел на рисунках сан. Я тут же понял, что нахожусь на пороге решения одной из тех загадок, что так долго волновали умы ученых. Вот так, объяснил мужчина, танцуют некоторые шаманы, желая испросить бога о том, чтобы он даровал им еще больше могущества. Теперь, благодаря этому объяснению, я начал понимать значение сцен, изображенных в Драконовых горах. Это был один из тех редких и в то же время чудесных моментов, когда прошлое словно бы соприкасается с настоящим [410].

Так, мало-помалу, изучение этнографии стало приносить свои дивиденды. А исследования, посвященные современным бушменам Калахари, позволили еще больше приоткрыть завесу тайны, скрывавшую прежде все, что касалось значения доисторического искусства Южной Африки и его связи с измененными состояниями сознания. Однако Дэвид Льюис-Вильямс нуждался в дополнительных сведениях из других областей науки, чтобы представить своим коллегам полноценную теорию, способную прояснить значение не только южноафриканского искусства, но и пещерных росписей, созданных в Европе в эпоху верхнего палеолита.

Видения и рисунки индейцев тукано

Первые указания на необходимую ему информацию Льюис — Вильямс обнаружил в работе колумбийского антрополога Жерардо Рейчел-Долматоффа. В 1975 году, как раз в то время, когда Льюис-Вильямс начал постигать отдельные аспекты наскальной живописи сан, Рейчел-Долматофф опубликовал свою монографию, которая называлась Шаман и ягуар: Изучение наркотических средств, употребляемых колумбийскими индейцами тукано [411]— Использование термина "наркотический" в названии этой книги представляется мне не слишком удачным, поскольку исследование касается не наркотиков как таковых, но галлюциногенов. Фактически речь идет все о той же аяуаске, горьком и отвратительном напитке с берегов Амазонки, главным ингредиентом которой является мощный алкалоид диметилтриптамин [412]. Более 70 племен и культур, обитающих в районе Амазонки, активно использует аяуаску. И у большинства из них есть собственные названия для этого напитка (натема, каапи, кино, тори и т. д.) [413]. Колумбийские индейцы называют свое питье яхе (произносится я-хэ?), однако по составу оно идентично той аяуаске, которую я пил в Перу и Бразилии.

В последующих главах я подробнее остановлюсь на открытиях Рейчел-Долматоффа. Для нас в данном случае представляется наиболее интересным один из фактов, зафиксированных в исследовании колумбийского антрополога. Оказывается, индейцы тукано рисовали геометрические узоры и абстрактные знаки, нанося их на ткани и музыкальные инструменты, на дома и общественные малоки, в которых они пили яхе [414].

Колумбийский антрополог рассказал также о результатах проведенного им эксперимента. В частности, он попросил представителей племени нарисовать с помощью цветных карандашей то, что они видели во время употребления яхе (разумеется, рисунки были сделаны по памяти, после того как индейцы вернулись к привычному осознанию действительности). Полученные узоры во многом напоминали те, которые уже украшали дома индейцев. В число их входили треугольники, расположенные в непосредственной близости от вертикальных линий, завершающихся на конце спиралями. Здесь же были ромбовидные и прямоугольные фигуры, заполненные рядами параллельных линий, узоры из горизонтальных волн, всевозможные овалы и U-образные элементы, ряды точек или маленьких кругов, решетки, зигзагообразные линии, сведенные воедино прямоугольники, множественные дуги и т. д., и т. д [415]. Весьма примечательно, что индейцы тукано рисовали схожие узоры на скалистых холмах, расположенных к северо-западу от Амазонки, сочетая эти абстрактные знаки с фигурами животных [416].

Для человека с опытом и знаниями Льюиса-Вильямса все это должно было стать несомненным указанием на возможный источник таких же абстрактных и геометрических знаков, которые нашли свое отражение в наскальной живописи сан и европейских рисунках эпохи верхнего палеолита [417].

Стадии видений

Вторая идея, детально проработанная Льюисом-Вильямсом в его последующих сочинениях, также берет свое начало в монографии Рейчел-Долматоффа. В основе ее лежит представление о том, что любой галлюцинаторный опыт распадается на несколько стадий.

В частности, индейцы тукано сообщают о том, что после приема яхе/аяуаски они проходят через три фазы видений, которые весьма сильно отличаются друг от друга. На первой стадии они видят подавляющее большинство тех абстрактных и геометрических фигур, которые любят затем изображать на стенах своих жилищ. В их число входят "решетки, волнистые и зигзагообразные линии, сменяющиеся узорами в форме глаза, многоцветные концентрические круги и бесконечные ряды сверкающих точек"[418]: Рассказывая о видениях подобного рода, индейцы, как правило, употребляли термин номери. Слово это обычно описывает любой сияющий узор, однако его можно перевести и как глагол. И в этом случае оно означает "рисовать разноцветными точками". Рассказывая о видениях подобного рода, индейцы, как правило, употребляли термин номери. Слово это обычно описывает любой сияющий узор, однако его можно перевести и как глагол. И в этом случае оно означает "рисовать разноцветными точками": Рассказывая о видениях подобного рода, индейцы, как правило, употребляли термин номери. Слово это обычно описывает любой сияющий узор, однако его можно перевести и как глагол. И в этом случае оно означает "рисовать разноцветными точками" [419].

Индейцы также рассказывали, что в конце концов узоры номери исчезают, уступая место второй стадии видений, которая, в свою очередь, характеризуется "более крупными образами, похожими на людей, животных и неизвестных существ" [420]. Утверждают, что на этой стадии опытные шаманы способны проникнуть в духовную реальность, которая нередко описывается как некое место, расположенное "под водой". Здесь, в этих тайных чертогах, они встречаются с могущественным существом, наделенным сверхъестественной силой. Называют же его обычно "Владыкой диких зверей". Те же, кто лишь недавно начал употреблять яхе, видят на второй стадии транса огромных змей, ягуаров и всевозможных чудовищ [421].

Затем наступает черед третьей стадии, когда человека охватывают покой и умиротворение, нередко сопровождающиеся "тихой музыкой и проплывающими вверху облаками" [422].

Энтоптические феномены

Источником еще одной важной идеи, проработанной Льюисом-Вильямсом в его позднейших работах, стало осознание того, что современные нейропсихологические исследования, посвященные проблеме "фосфенов" (называемых также "константами форм" и "энтоптическими феноменами"), могут хотя бы отчасти помочь в осмыслении ряда элементов доисторической наскальной живописи [423]. Этой же идеи коснулся в своей работе и Рейчел-Долматофф, сообщивший о том, что узоры, напоминающие фосфены, преобладают в современной живописи индейцев тукапо. И вот что он сказал по этому поводу:

Фосфены представляют собой субъективные образы, не зависящие от источника внешнего света. Это те зрительные ощущения, которые являются результатом внутренних процессов, протекающих в организме человека. И поскольку возникают они внутри глаза и мозга, то могут считаться общими для всех людей. Иногда фосфены появляются совершенно спонтанно, особенно в том случае, если человек в течение какого-то времени был лишен визуальных стимулов… Их можно вызвать и с помощью внешних раздражителей: давлением на глазное яблоко, внезапным шоком, а также попыткой всмотреться в темноту сразу после пробуждения… Кроме того, достичь этого же эффекта можно путем приема целого ряда химических препаратов. Издавна известно, что фосфены в форме абстрактных мотивов являются непосредственным результатом употребления таких галлюциногенов, как ЛСД, псилоцибин, мескалин, буфотеин и гармалин. При этом люди могут наблюдать схожие образы даже спутстя месяцы после эксперимента [424].

Фосфены, наблюдавшиеся западными участниками экспериментов (Рейчел-Долматофф, 1975)

И в этой связи Рейчел-Долматофф представляет вниманию своих читателей результаты лабораторных опытов, проводившихся в свое время Максом Кноллом. В частности, Кнолл воздействовал электрическими разрядами на мозг более 1000 добровольцев, добиваясь таким образом появления фосфенов.

Образцы видений индейцев тукано (Рейчел-Долматофф, 1975)

Затем этих людей просили нарисовать увиденные ими образы. Оказалось, что их видения во многом были похожи на видения индейцев тукано после употребления ими яхе. И сходство это представляется тем более поразительным, что племена из окрестностей Амазонки и западные добровольцы, принимавшие участие в экспериментах Кнолла, видели идентичные узоры абстрактного и геометрического плана [425]. "Параллели эти настолько очевидны, что их уже невозможно приписать простому совпадению, — замечает по этому поводу Рейчел-Долматофф. — Подобные рисунки наглядно свидетельствуют о том, что образы, наблюдаемые индейцами под воздействием яхе, особенно те из них, которые возникают на первой стадии, являются фосфенами. И уже затем, в зависимости от культурного контекста, им приписывают особое значение" [426].

Единое объяснение?

Все это, вместе взятое, как тотчас же заметил Льюис-Вильямс, предполагает возможность единого объяснения. Не получается ли так, что абстрактные и геометрические узоры, обнаруженные внутри европейских пещер, в скальных убежищах бушменов сан, на рисунках индейцев тукано и западных добровольцев, проистекают из единого источника? Возможно, все они являются отображением энтоптических феноменов, производимых нервной системой анатомически современных людей всякий раз, когда те входят в состояние измененного сознания?

Если это и в самом деле так, то мы можем очень многое узнать о тех доисторических культурах, которые оставили нам в наследство свои наскальные рисунки, но о которых, к сожалению, не сохранилось никаких этнографических записей. И в данном случае мало что может изменить то обстоятельство, что представители различных культур по-своему оформляют и интерпретируют те образы, с которыми им приходится сталкиваться в измененном состоянии сознания. Вряд ли мы можем ожидать, что истолкование энтоптических узоров индейца тукано, употребляющего галлюциногенный отвар, совпадет с истолкованием бушмена сан, входящего в транс с помощью ритуального танца. Несомненно, своя, особая интерпретация была и у европейских художников эпохи верхнего палеолита. И уж конечно, далеко не все те, кто сталкивается с энтоптическими феноменами, зарисовывают потом свои впечатления. Напротив, так поступает лишь небольшая часть тех, кто обладает подобным опытом.

И все же, учитывая тот факт, что в наскальном искусстве всех времен и народов появлялись и продолжают появляться схожие образы и формы, мы вправе предположить, что здесь оказался задействован какой-то общий для всех фактор. И коль скоро знаки, весьма напоминающие фосфены, отмечены и в пещерных росписях доисторической Европы, и в наскальной живописи бушменов сан, и в рисунках индейцев тукано, можно сделать вывод, что все эти узоры были обусловлены особым — трансовым — состоянием художников, воспроизводивших таким образом собственные видения. И мы уже знаем, что в случае с бушменами и индейцами действительно были задействованы — при посредстве шаманов — эти самые трансовые состояния. В искусстве этих племен и в самом деле можно увидеть немало схожих и при этом широко распространенных узоров. И Рейчел-Долматофф дал прекрасное объяснение столь странному на первый взгляд феномену: поскольку фосфены возникают внутри глаза и мозга, они "присущи всем без исключения людям" [427].

Тайны мозга

Но даже если допустить, что на всех этих рисунках представлены именно фосфены, следует учесть и то, что они никогда не являлись единственным объектом современных и доисторических художников. Как мы уже упоминали, индейцы тукано рисуют энтоптические решетки и прочие узоры рядом с фигурами животных (а порой и поверх этих фигур). И мы знаем, что животные — опять же вперемешку со знакомыми нам узорами — играют важную роль в наскальных росписях сан и пещерном искусстве европейского палеолита. Совершенно очевидно, что все эти фигуры людей и животных, а порой и териантропов, не могут возникнуть энтоптически (то есть просто появиться "в оптической системе"), как те же абстрактные и геометрические узоры. Однако и в этом случае между различными культурами можно обнаружить много общего — в том, например, как художники помещают одни фигуры поверх других, активно используют рельеф на поверхности скалы и т. д., и т. д. И это опять же наводит на мысли об общем источнике.

Дэвид Льюис-Вильямс понимал, что решение этой загадки следует искать не в некоем гипотетическом распространении идей по разным регионам земного шара, но в чем-то другом, куда более достоверном. Он практически не сомневался в том, что эти странные и даже пугающие сходства в изображениях столь разных эпох и культур должны быть напрямую связаны с измененным состоянием сознания — как и те энтоптические феномены, которые легли в основу универсальных геометрических узоров. Таким образом, в центре всего вновь оказывались тайны нашего мозга. И хотя археологу было не так-то легко вступить на эту почву, Дэвид Льюис-Вильямс приступил к детальному изучению тех фактов, которые были установлены в результате нейропсихологических опытов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

КОД В СОЗНАНИИ

Требуется немало мужества, чтобы отбросить прежние непродуктивные методы, особенно если учесть, что подавляющее большинство ученых добровольно придерживалось их на протяжении десятилетий. Для многих вообще проще следовать в русле общих идей и тенденций, так что Дэвид Льюис-Вильямс проявил безусловную силу характера, решительно порвав в середине семидесятых годов с наследием Брейля и Леруа-Гурана и начав свои собственные исследования. На этом поприще он вызвал огонь критики и недовольства среди других ученых, привыкших преклоняться перед общепризнанными идеями и авторитетами. Однако профессор был убежден в правильности избранного им направления и полон решимости довести начатое дело до конца. В результате за прошедшие 30 лет он, как никто другой, сумел приблизиться к разгадке наиболее таинственного и древнейшего во всем мире религиозного искусства.

Южная Африка, художественные традиции которой берут свое начало много тысячелетий назад (достаточно вспомнить хотя бы раскрашенные пластины из намибийской пещеры "Аполлон-11", возраст которых составляет 27 тысяч лет), являет собой одну из наиболее грандиозных сокровищниц этого древнего искусства. К началу восьмидесятых годов XX века, благодаря стараниям Льюиса-Вильямса, досконально изучившего этнографические записи этого региона, стало очевидно, что многие доселе загадочные и непонятные сцены, изображенные внутри скальных укрытий, "носят исключительно шаманский характер — и так на всем протяжении от засушливой пустыни Калахари до района Драконовых гор, расположенного на тысячу километров южнее" [428].

Более того, определенные аспекты этого искусства, как, например, ярко выраженные абстрактные и геометрические узоры, имели явные параллели с рисунками индейцев тукано, обитающих в районе колумбийской Амазонки. Вполне естественно, что подобное сходство невольно наводило на мысли об общем источнике. И все же для того, чтобы исключить совпадение и заложить основу для полноценной теории, необходимо было установить, не содержатся ли схожие сюжеты и в других традициях наскальной живописи. Важно было выяснить и то, в какой мере уцелевшие этнографические записи этих регионов увязывают подобные изображения с измененными состояниями сознания.

Как выяснилось, однако, наиболее перспективным на тот момент оказалось совсем иное направление. Западные добровольцы, принимавшие участие в лабораторных опытах, во время которых ученые воздействовали на их мозг электрическими стимулами, входили в итоге в состояние транса. Когда же их просили потом нарисовать свои видения, они изображали все те же геометрические и абстрактные узоры, которые в общем и целом совпадали с рисунками сан и тукано. Мы уже говорили в предыдущей главе о том, что подобные фигуры хорошо знакомы современным нейропсихологам, которые называют их фосфенами, константами форм или энтоптическими феноменами. Причем явление это можно вызвать не только с помощью электрической стимуляции мозга, но и путем приема таких галлюциногенов, как аяуаска или ЛСД. Мы уже упоминали о том, что Льюис-Вильямс отказался от квантитативного метода изучения наскальной живописи, столь популярного только потому, что его традиционно относили к категории научных. И в то же время профессор не отказался собственно от науки и потому сразу согласился, что все эти факты, полученные в строго контролируемых лабораторных условиях, могут пролить свет на происхождение тех загадочных узоров, которые регулярно встречаются в наскальной живописи самых разных регионов земного шара. Он прекрасно понимал, что интерпретация данных образов варьируется от эпохи к эпохе и от культуры к культуре. Однако его решение сосредоточить внимание именно на этих образцах было в значительной мере подкреплено тем обстоятельством, что сама форма их никак не зависела от местных культурных условий, но была напрямую связана "с измененным состоянием сознания как одной из особенностей нашей нервной системы" [429].

Таким образом, сосредоточившись на тех элементах искусства, которые менее всего находились в зависимости от культурного окружения, профессор надеялся избежать обвинений в том, что он проводит слишком прямолинейные аналогии между народами, значительно удаленными друг от друга как во времени, так и в пространстве. Льюис-Вильямс задался целью проверить, и в самом ли деле эти странные узоры носят универсальный характер, а затем конкретизировать их связь с измененными состояниями сознания. В глубине души он надеялся на то, что сумеет найти "неврологический мостик" между нашей цивилизацией и теми культурами, которые существовали в доисторические времена, а это, в свою очередь, позволит ему проникнуть в духовный мир художников эпохи верхнего палеолита.

Энтоптические феномены

На самом деле человек непосвященный легко может запутаться в таких терминах, как "фосфены", "константы форм" и "энтоптические феномены". И это при том, что все они относятся к весьма схожим, если не сказать идентичным, явлениям. Сам Льюис-Вильямс предпочитает в данном случае говорить об "энтоптических феноменах" (подразумевая под этим "визуальные ощущения, извлеченные из структуры оптической системы, расположенной между глазным яблоком и корой головного мозга") [430]. И я, в свою очередь, буду пользоваться именно этим термином для обозначения визуальных геометрических образов.

Следуя в русле этой темы, Льюис-Вильямс настаивает также на том, что энтоптические феномены необходимо отличать от подлинных галлюцинаций, которые "нельзя назвать производными самой оптической системы и которые включают в себя видения объектов, непосредственно связанных с культурным окружением человека — например, животных. Наконец, подобные галлюцинации могут сопровождаться соматическими [телесными] и звуковыми ощущениями" [431].

Во время лабораторных экспериментов, проводившихся в самых разных странах, было установлено, что люди, входившие в измененное состояние сознания, наблюдали своего рода последовательность видений — начиная с энтоптических феноменов и завершая полноценными "портретными" образами, среди которых были люди, животные, гибриды разных существ и т. п. Вне зависимости от культурной принадлежности субъектов, переход их видений в эту последнюю стадию нередко сопровождался образом стремительно вращающейся спирали или воронки, иногда принимавшей форму туннеля, водоворота или просто конуса [432]. Универсальный характер этого образа предполагает укоренение его в структуре оптической системы, однако Льюис-Вильямс полагает, что подобная фигура кардинально отличается от обычных энтоптических феноменов и потому заслуживает отдельного изучения [433]. Подробнее об этой проблеме мы поговорим в следующих двух главах.

Надо сказать, что универсальная способность человеческой нервной системы создавать энтоптические образы начала систематически изучаться лишь в двадцатых годах XX века. И первую серьезную работу в этом направлении проделал профессор факультета биологических наук при Чикагском университете Генрих Клювер (немец по происхождению). Результаты его исследований, опубликованные в 1926, 1928 и 1942 годах, напрямую увязывали подобные видения с измененным состоянием сознания людей, участвовавших в этих опытах. Достигалось же такое состояние путем приема психотропных препаратов [434]. Исследования Клювера, дополненные и подкрепленные позднее работами других нейропсихологов и психиатров (таких, например, как Марди Горовиц и Роналд К. Зигель, проводивших свои опыты в семидесятых годах XX века) [435], позволили также утвердить определенный список признанных энтоптических феноменов [436]. Опираясь на этот перечень, Льюис — Вильямс выделил в конце концов шесть категорий фосфенов, стабильно наблюдаемых в качестве "сияющих, движущихся, вращающихся, а порой и увеличивающихся образов" [437]:

Энтоптические феномены (по Льюису-Вильямсу и Доусону, 1988)

I. Базовая решетка, способная видоизменяться и превращаться в шестиугольные узоры

II. Ряды параллельных линий

III. Точки и короткие штрихи

IV. Появляющиеся в поле зрения людей зигзагообразные линии (по одним сообщениям, остроугольные, по другим — волнистые)

V. Множественные дуги (в развитой форме составляющие внешнее обрамление мерцающих зигзагов)

VI. Тонкие изгибающиеся линии [438]

Юповер также отметил общую для всех энтоптических форм тенденцию "повторяться, соединяться друг с другом и образовывать всевозможные узоры и мозаики" [439]. Опираясь на эти начальные наблюдения, а также на исследования других ученых, Льюис-Вильямс выделил в конце концов семь общих принципов, соответствующих восприятию энтоптических феноменов. В их число входят: репродукция (простое воспроизведение одной из шести основных энтоптических форм); фрагментация ("исследования показали, что энтоптический феномен может распасться на ряд минимальных компонентов"); интеграция ("к примеру, решетка может сочетаться с серией зигзагов"); наложение ("одна форма может быть воспроизведена прямо напротив другой"); совмещение (расположение одной формы рядом с другой); повторение ("то, что возникает вначале как отдельный образ, превращается в конце концов в целую серию таких образов, формируя, к примеру, те же фестоны") и, наконец, вращение ("энтоптические феномены вращаются в поле зрения человека") [440].

Три стадии транса и вещества, позволяющие достичь их

Еще один важный момент, как уже отмечалось ранее, был связан с постепенной прогрессией видений в соответствии с разными стадиями галлюцинаторного опыта [441]. Занимаясь детальным изучением тех нейропсихологических исследований, которые велись на протяжении ряда десятилетий (вплоть до середины семидесятых годов, когда был объявлен запрет на употребление наркотиков в клинических опытах), Льюис-Вильямс пришел к выводу, что существуют "три стадии развития мысленных образов во время пребывания человека в трансовом состоянии" [442].

На первой стадии субъект видит одни лишь энтоптические феномены… На второй стадии он пытается осмыслить эти феномены, преобразовав их в портретные образы [то есть энтоптический зигзаг может быть истолкован как змея и т. д.]… После того как субъект достигает третьей стадии, в его видениях наблюдается качественная перемена. Многие люди видели в момент такого перехода нечто вроде водоворота или вращающегося тоннеля, который окружал их со всех сторон… Края этой воронки покрывала решетка из квадратов, отчасти напоминающих экраны телевизоров. Образы, возникающие на этих "экранах", были первыми спонтанными галлюцинациями портретного плана. В итоге они полностью перекрывали воронку, свидетельствуя о том, что энтоптические феномены окончательно уступили место портретным образам [то есть полноценным галлюцинациям] [443].

При этом необязательно, как отмечал Льюис-Вильямс, чтобы все эти стадии строго следовали одна за другой. Напротив, судя по рассказам лиц, участвовавших в экспериментах, можно заключить, что нередко различные формы видений густо переплетались друг с другом. Так, энтоптические узоры из первой стадии очень часто накладывались на портретные образы из третьей стадии [444]. Таким образом, жесткая структура поэтапного следования видений не является обязательной и неотъемлемой частью нейропсихологической модели. Ее следует рассматривать лишь как полезное аналитическое средство, позволяющее классифицировать всевозможные образы, наблюдаемые в состоянии транса.

Тут следует упомянуть и еще об одном моменте, непосредственно связанном с опытом проведения нейропсихологических исследований. Несмотря на то что некоторые эксперименты предполагали работу с электромагнитными полями и непосредственную стимуляцию мозга электрическими разрядами (к примеру, исследования Макса Кнолла, упоминавшиеся нами в седьмой главе), подавляющее большинство лабораторных опытов проводилось на основе мескалина, псилоцибина или ЛСД [445]. К сожалению, эти многообещающие исследования пришлось прервать из-за так называемой "войны наркотикам", положившей конец дальнейшему изучению этой тематики. И потому, отметил Льюис-Вильямс, до сих пор не вполне понятно, и в самом ли деле "траектория мысленных образов, возникающих под воздействием наркотиков, совпадает с той, которая является следствием иных способов, вводящих человека в состояние транса" [446]. Тем не менее, предлагая вниманию широкой публики свою первую работу, касающуюся нейропсихологических исследований в сфере изучения наскальной Живописи (статья была опубликована в апреле 1988 года на страницах журнала Current Anthropology, в соавторстве с Томасом Доусоном), Льюис-Вильямс утверждал, что и здесь "наблюдается значительное сходство" [447]. В качестве примера он приводил опыты с индейцами тукано, входившими в транс с помощью аяуаски [448], активным ингредиентом которой является диметилтриптамин. А в седьмой главе этой книги мы уже упоминали о том, что галлюциногенный опыт индейцев тукано — как и тех западных добровольцев, которые участвовали в лабораторных экспериментах, — также подразделялся на три стадии. Причем видения первой стадии состояли исключительно из энтоптических феноменов.

Новое подтверждение: племена сан и косо

В общем и целом, невзирая на целый ряд научных дефиниций и оговорок, статья Льюиса-Вильямса, опубликованная в 1988 году, предлагала вниманию его ученых коллег совершенно новую концепцию доисторического искусства. Лежащая в основе этой теории нейропсихологическая модель подразумевала в качестве отправной точки "шесть энтоптических форм, семь принципов восприятия этих форм, а также три стадии трансового состояния" [449]. Теперь, имея в своем распоряжении этот аналитический аппарат, ученые должны были опробовать его на двух различных традициях наскальной живописи, напрямую связанных с измененными состояниями сознания (о чем свидетельствовали многочисленные этнографические записи). И если бы оказалось, что нейропсихологическая модель "подходит к двум этим системам искусства", ее можно было бы использовать применительно к другим культурным традициям — в частности, к европейскому пещерному искусству эпохи верхнего палеолита, от которой до нас не дошло никаких этнографических записей [450]. И если бы модель Льюиса — Вильямса оправдала себя и в этом случае, мы вправе были бы предполагать, что и эти культуры задействовали в своем творчестве состояния измененного сознания со всеми вытекающими из них элементами.

Для первых своих опытов Льюис-Вильямс выбрал культуру бушменов сан из Южной Африки и культуру североамериканских индейцев косо из района Большого Калифорнийского бассейна, поскольку обе они предполагали активное использование шаманских элементов. Мы уже говорили в прошлой главе о том, что этнографические записи девятнадцатого века стали решающим звеном в подтверждении шаманского характера рисунков и гравюр бушменов сан, бравших свое начало в измененных состояниях сознания. Точно так же этнографическая информация, полученная в конце девятнадцатого и начале двадцатого столетия от старейшин индейских племен США, подтвердила шаманскую основу тех наскальных росписей, которые создавали индейцы косо и целый ряд других североамериканских племен [451].

В качестве примера можно упомянуть хотя бы предание о том, что местные шаманы (ро 'hage, буквально — "врачеватели") "рисовали свои души [emit] на скалах, чтобы показать себя и позволить другим узнать, что они совершили" [452]. Другие информанты утверждали, что росписи на скалах делали не сами шаманы, но сверхъестественные существа — так называемые "дети воды", которые служили шаманам в качестве помощников и проводников в иных мирах [453]. В обычном своем состоянии человек не способен был разглядеть эти загадочные создания, известные также под именами "детей скал" и "горных карликов" [454]. Увидеть их можно было лишь в трансе, вызванном употреблением дурмана [455]. А поскольку дурман — это не что иное, как Datura stramonium, мощный галлюциноген [456], связь с измененными состояниями сознания представляется в данном случае очевидной.

На территории Северной Америки датура использовалась, как правило, в шаманской практике "ясновидческих поисков" [457], о которой мы поговорим подробнее в следующих главах. А сегодня ее нередко добавляют к аяуаске шаманы, проживающие в районе Амазонки, поскольку все они считают, что датура добавляет ясности и силы трансовым видениям. Лично я не собираюсь оспаривать их мнение. Ведь именно в ту ночь, когда я пил аяуаску с примесью Датуры, я увидел в числе прочего это странное и незабываемое существо — получеловека, полукрокодила [458].

Проверка модели

Взяв за основу шесть категорий энтоптических феноменов, перечисленных нами ранее, южноафриканские ученые провели детальное сопоставление этих элементов с наскальными изображениями сан и косо. В результате подобного эксперимента было обнаружено поразительное сходство между всеми тремя системами. То, что такие параллели вообще существуют, удивительно само по себе. Однако значение их лишь возрастет, если мы вспомним о том огромном пространстве, которое отделяет Южную Африку от Калифорнии, и осознаем тот факт, что за все время их существования племена сан и косо были лишены малейшей возможности вступить в контакт друг с другом.

Однако результаты таких исследований лучше всего оценивать визуально. Как показывает следующая таблица, в наскальной живописи косо и сан присутствуют (причем в изобилии) все шесть форм энтоптических феноменов — будь то решетки или параллельные прямые, точки или зигзаги, множественные дуги или филигранные узоры [459].

Наконец, мы можем говорить о значительном соответствии двух этих систем другим аналитическим категориям нейропсихологической модели, подразумевающим семь принципов восприятия (имеется в виду тенденция энтоптических феноменов к воспроизведению, фрагментации, интеграции, повторению и т. д.) и три стадии транса (на протяжении которых энтоптические феномены преображаются постепенно в полноценные галлюцинации). В частности, в своей статье от 1988 года Льюис-Вильямс и Доусон уделили особое внимание трансформации двух категорий энтоптических феноменов — зигзагообразных линий и множественных дуг, по внешнему краю которых очень часто можно увидеть все те же зигзагообразные линии или прерывистые зигзаги. В соответствии с различными стадиями транса, эти феномены проходят через целую серию перестановок и превращений, которые находят затем отражение в искусстве сан и косо [460].

Сопоставление энтоптических феноменов с элементами наскальных росписей сан и косо (по Льюису-Вильямсу и Доусону, 1988)

И вновь эффективность этой модели лучше всего можно оценить с помощью сравнительной таблицы. Так, на приведенном ниже изображении первый ряд соответствует репродукции — то есть простому воспроизведению множественных дуг, по форме своей напоминающих лодку. Подобные дуги, наблюдаемые на первой стадии транса, представлены в наскальных росписях обоих племен — бушменов сан и индейцев косо. Ряд II, вновь берущий свое начало в энтоптических феноменах первой стадии транса, представлен фрагментацией зигзагов, распадающихся на отдельные шевроны. Ну а в третьем ряду показана интеграция энтоптических феноменов — на этот раз зигзагов и решеток, — вновь наблюдаемая в обеих художественных традициях [461].

Ментальные образы различных стадий транса, нашедшие отражение в наскальных росписях сан и косо (по Льюису-Вильямсу и Доусону, 1988)

Рисунки сан и косо, представленные в IV ряду данной таблицы, соответствуют тем образам, которые участники лабораторных экспериментов наблюдали уже на второй стадии транса. Для нейропсихологов эта стадия отождествляется с попытками тестируемых осознать значение энтоптических феноменов, проплывающих в поле их зрения.

Как правило, происходит это путем преобразования данных узоров в натуралистические изображения животных и прочих объектов. Как мы видим, художники сан превратили многочисленные дуги в изображение, напоминающее пчелиный улей. Ну а шаманы косо узрели в таких дугах круторогую овцу, весь облик которой напоминает классическую форму одного из энтоптических феноменов, поскольку "тело животного похоже очертаниями на лодку, к которой приделали голову, ноги и хвост" [462].

В V и VI рядах таблицы представлены фигуры людей и животных, встречающиеся в наскальных росписях бушменов сан и индейцев косо. Подобные изображения сродни тем полноценным галлюцинациям, которые испытуемые видят на третьей — заключительной — стадии транса. Как показывают эти примеры, такие фигуры нередко сосуществуют — в форме наложения и совмещения — с зигзагами и другими энтоптическими элементами, характерными для первой стадии транса [463].

Таким образом, все это доказывает безусловную правоту Льюиса-Вильямса, который утверждает, что его модель, опирающаяся на нейропсихологические исследования мысленных образов, типичных для измененного состояния сознания, находит свое подтверждение в наскальной живописи бушменов сан и индейцев косо. Чтобы лучше понять интерпретационную силу этой модели, постарайтесь представить то затруднение, с которым неизбежно сталкивается любой археолог, не имеющий в своем распоряжении никаких этнографических материалов. В этом случае ему будет необычайно трудно истолковать ту или иную художественную традицию и разобраться в том, какое место она занимает в соответствующей культуре. И мы уже знаем, что традиционные методы исследования наскальной живописи не смогли справиться с подобным затруднением. Но если бы те же самые археологи, занимавшиеся ранее изучением росписей сан и косо, получили в свое распоряжение нейропсихологическую модель, то, при должном ее применении, они смогли бы достичь несомненного прогресса в работе. В частности, отметив присутствие в двух этих системах энтоптических феноменов и прочих элементов, связанных с миром видений, ученые должны были бы констатировать тот факт, что обе традиции берут свое начало в измененных состояниях сознания, типичных для любых шаманских культур.

И раз уж эта модель оправдала себя относительно наскальных росписей сан и косо, шаманский характер которых подтверждается и другими источниками, значит, мы с большей или меньшей уверенностью можем применить ее и к тем традициям, истоки происхождения которых нам просто неизвестны. Не удивительно потому, что в заключительной части своей работы, опубликованной в 1988 году, Льюис-Вильямс и Доусон решились испытать нейропсихологическую модель на европейском пещерном искусстве эпохи палеолита.

Работа модели на примере искусства европейского палеолита

Мы уже говорили в прошлых главах о том, что в европейских пещерах можно встретить большое количество абстрактных и геометрических узоров — таких, например, как зигзаги, решетки, фигуры из точек и т. п. Археологи обычно называют подобные рисунки знаками. Мы также знаем, что все эти "знаки" имеют свои соответствия в наскальных росписях бушменов сан (равно как и индейцев косо). И здесь, в свою очередь, можно встретить схожие абстрактные и геометрические узоры, которые нейропсихологическая модель ассоциирует с энтоптическими феноменами, наблюдаемыми в измененном состоянии сознания.

Наконец, как показывает нижеследующая таблица, те же шесть формальных категорий фосфенов активно использовались европейскими художниками эпохи палеолита. Причем это справедливо как в отношении рисунков и гравюр, наносившихся на стены пещер (так называемое "париетальное искусство"), так и в отношении небольших изящных вещиц той эпохи ("мобильное искусство") [464].

Учитывая столь явное совпадение, трудно не согласиться со словами Льюиса-Вильямса и Доусона, которые приходят в итоге к следующему выводу: "Наличие всех шести [энтоптических категорий] позволяет предположить, что по крайней мере часть этих рисунков и гравюр была создана в измененном состоянии сознания" [465].

Сопоставление энтоптических феноменов с элементами наскальных росписей сан, косо и художников европейского палеолита (по Льюису-Вильямсу и Доусону, 1988)

Далее мы обращаемся к семи принципам восприятия, составляющим неотъемлемую часть нейропсихологической модели. И в этом случае таблица 8.4 повторяет данные сан и косо из таблицы 8.2, сопоставляя их в то же время с образцами европейского пещерного искусства. Так, последний столбец в ряду I дает наглядный пример репродукции одной из энтоптических категорий в рамках подобного искусства — а именно, многочисленных дуг, представленных здесь в простой, не приукрашенной форме [466].

Льюис-Вильямс и Доусон указывают также на то, что в европейских пещерных росписях встречаются и более сложные версии этого энтоптического феномена, который благодаря повторению превращается в узор из фестонов или Же просто принимает перевернутую форму [467].

Ментальные образы различных стадий транса, нашедшие отражение в наскальных росписях сан, косо и художников европейского палеолита (по Льюису-Вильямсу и Доусону, 1988)

Ряд II являет собой пример фрагментации — на этот раз "зигзагообразной линии, целого ряда накладывающихся друг на друга шевронов; и все это в итоге образует отдельные зигзаги или же какое-то количество форм, представляющих собой разрозненные шевроны" [468]. В ряду III мы можем наблюдать образец совмещения двух энтоптических феноменов — а именно, решетки, расположенной в непосредственной близости от серии зигзагов [469].

Все изображения в I, И и III рядах имеют отношение к первой стадии транса. И это касается как европейского пещерного искусства, так и наскальной живописи сан и косо. Однако фигура ибекса из французской пещеры Нио, представленная в четвертой строке, характерна уже для второй стадии транса, когда субъект пытается осмыслить наблюдаемые им энтоптические феномены, превращая их в портретные образы. В частности, Льюис-Вильямс и Доусон утверждают, что этот ибекс с чрезмерно изогнутыми рогами был сформирован древним художником из двух энтоптических дуг, по краю которых проходит зигзагообразная линия [470].

Появление териантропов: рождение религии

Наконец, мы подходим к полноценным видениям, наблюдаемым на третьей стадии транса. В частности, в V и VI рядах вышеупомянутой таблицы даются соответствующие примеры людей и животных, обнаруженных среди изображений европейского палеолита. Бизон, представленный в V ряду, является одним из типичных образов пещерного искусства. А здесь мы к тому же имеем дело с наложением энтоптической формы — зигзагообразной линии — на портретное изображение [471]. Точно так же в VI ряду узор в форме зигзага накладывается на фигуру гуманоида, отличающуюся нереалистическими чертами. Справа от нее находится так называемый "Волшебник" из французской пещеры Габиллу, с которым мы уже встречались в четвертой главе. Примыкающая к нему прямоугольная решетка являет прекрасный образец совмещения энтоптической и портретной форм, также предсказанного нейропсихологической моделью [472]. Сам же "Волшебник" представляет собой совершенно невообразимое слияние человеческих и животных черт, в результате чего на свет появляется фигура териантропа — классического человека-бизона эпохи европейского палеолита. Однако подобные гибриды нередко встречаются среди тех странных существ, с которыми сталкиваются современные люди на третьей стадии транса, "когда фигуры сочетаются самым невероятным образом, и человек оказывается… в причудливом мире видений" [473].

К примеру, Клювер, отец-основатель нейропсихологической дисциплины, нередко лично экспериментировал с мескалином, одним из наиболее мощных психотропных алкалоидов, источником которого служит кактус пейот. И Клювер, в частности, сообщал, что в одном из своих видений он наблюдал за тем, как человеческая голова стала обрастать шерстью, а затем и вовсе превратилась в голову кошки [474]. Точно так же под влиянием всевозможных психоактивных веществ люди сталкиваются с такими примерами териантропии, когда "сами они теряют связь со своим телом и становятся в итоге частью этого призрачного мира". Причем подобные видения может вызвать даже такой слабый галлюциноген, как гашиш. "Я подумал о лисе, — сообщает один из испытуемых, — и тут же превратился в это животное. Я совершенно явственно чувствовал себя лисой, мог разглядеть свои длинные уши и пушистый хвост. И даже изнутри я отчетливо осознавал себя лисой" [475].

То же самое справедливо и в отношении Южной Африки. Так, мы уже знаем по этнографическим записям, что изображения териантропов в наскальной живописи сан были неразрывно связаны с опытом видений местных шаманов [476]. И это свидетельство само по себе сводит на нет утверждения тех, кто считает, будто данные образы представляют собой охотников в масках [477]. Кроме того, как справедливо отмечают Льюис-Вильямс и Доусон, изображения южноафриканских териантропов включают в себя "большое число нереалистических черт — таких, например, как копыта, длинные лучи, исходящие из области плеч, а также крылья или метелки, выступающие из-за головы или из-за спины" [478]. Все эти детали, нередко оставляемые без внимания при поверхностном наблюдении, служат еще одним подтверждением того, что "териантропы являются отражением галлюцинаций, а отнюдь не реалистических образов" [479].

То же самое можно сказать и о европейских териантропах. Льюис-Вильямс и Доусон готовы признать, что "в определенных случаях люди эпохи палеолита могли прикреплять к голове рога, носившие ритуальный характер" [480]. Тем не менее териантропы европейского палеолита лучше всего объяснимы с точки зрения галлюцинаций, а не ритуальных костюмов, поскольку и они, подобно южноафриканским изображениям, имеют большое количество нереалистических черт… [Мы] предполагаем, что концепция получеловека-полуживотного была предложена первобытным людям их собственной нервной системой — когда они, находясь в состоянии транса, могли наблюдать всевозможные образы [481].

В такой сдержанной и весьма скромной манере вниманию публики была представлена одна из наиболее значимых и многообещающих концепций Льюиса-Вильямса. Именно для того, чтобы проверить выдвинутую им гипотезу, я и решился проэкспериментировать вначале с аяуаской, а затем и с ибогеном. Мне хотелось понять, и в самом ли деле первые изображения сверхъестественных существ, а вместе с ними и наиболее ранний религиозный опыт человечества берут свое начало в галлюцинациях первобытных шаманов. Но я еще вернусь к этому вопросу в следующих главах. Пока же хотелось бы отметить, что концепция получеловека-полуживотного присуща значительному числу верований, составляющих основу едва ли не всех языческих религий. Сама же традиция изображения териантропов уходит в незапамятную древность — как минимум на 27 тысяч лет назад в Южной Африке и на 35 тысяч лет назад в Европе, о чем свидетельствуют наскальные и пещерные росписи двух этих регионов.

Повитухи искусства

Все в той же статье от 1988 года Льюис-Вильямс и Доусон выдвинули еще одну, не менее важную идею. В частности, они утверждали, что видения наших предков, наблюдаемые ими в измененном состоянии сознания, не просто нашли свое отражение в наскальных и пещерных росписях, но стали тем самым катализатором, который и привел к созданию этих изображений. Иными словами, если мы пытаемся обнаружить истоки первобытного искусства, то рано или поздно, как и в случае с религией, нам придется иметь Дело с потусторонней реальностью, постижимой лишь в состоянии транса, и теми странными существами, которые там обитают.

Пожалуй, наиболее важной художественной способностью является умение представлять трехмерные объекты в двумерных образах. Но каким образом подобная идея вообще могла прийти в голову первобытным людям? Раньше ученые полагали, что мы имеем дело с эволюционным процессом, в результате которого самые первые и, по сути своей, случайные знаки и символы — то есть все те же абстрактные и геометрические узоры, в изобилии представленные на стенах пещер, — превратились постепенно в полноценные изображения. Однако современная датировка выявила несостоятельность подобных предположений. Оказалось, что полноценное изобразительное искусство, представленное на редкость изящными и выразительными фигурами животных, появилось как минимум 32 тысячи лет назад, свидетельством чему стали росписи пещеры Шове. И там же были отмечены первые геометрические узоры. Подобное сосуществование на самой ранней стадии пещерного искусства исключает возможность формирования фигур из абстрактных знаков. Наконец, ученым удалось установить еще один, не менее важный факт. Несмотря на то что геометрические узоры встречаются на всех без исключения стадиях пещерной живописи, их численность заметно увеличивается к концу эпохи верхнего палеолита — то есть на 15 тысяч лет позже того, как были расписаны стены Шове. И этот факт также говорит не в пользу эволюционной теории, согласно которой "примитивные" знаки, носящие исключительно абстрактный характер, за долгие тысячелетия превратились в полноценные образы. Ведь подобное развитие предполагает постепенное вытеснение геометрических форм более сложными фигурами.

Еще одно предположение, столь же неудовлетворительное, заключалось в том, что так называемые "знаки" и портретные образы изначально составляли две параллельные и независимые друг от друга системы [482]. Но даже если мы согласимся принять эту идею в качестве рабочей гипотезы, мы так и не приблизимся к пониманию того, почему две эти графические системы, представленные в пещерном искусстве европейского палеолита, с завидной регулярностью встречаются в самых отдаленных уголках земного шара — как, например, в наскальных росписях сан и косо.

Решение, предлагаемое Льюисом-Вильямсом и Доусоном, вновь возвращает нас к особенностям нервной системы человека. Люди, принимавшие участие в экспериментах, посвященных изучению измененных состояний сознания, сообщают о том, что все их видения — как энтоптические феномены, так и образы животных и прочих существ — были словно бы спроецированы на близлежащие стены и потолки [483]. Пытаясь передать словами увиденное, некоторые участники экспериментов прямо говорили о том, что видения их напоминали "картины, нарисованные перед мысленным взором". Другие отмечали, что наблюдали нечто похожее на "кинофильм или показ слайдов" [484]. Дальнейшие исследования позволили установить, что многие люди на протяжении целого ряда месяцев продолжают видеть те энтоптические феномены, которые они наблюдали в измененном состоянии сознания. Психологи называют подобное явление "последовательными образами". Самое интересное, что и эти образы воспринимались людьми именно как спроецированные на близлежащие поверхности — чаще всего стены и потолки [485]. Как сообщает Рейчел — Долматофф, нечто подобное испытывали индейцы тукано из района колумбийской Амазонки, впадавшие в транс под воздействием аяуаски. Их видения поначалу также изобиловали энтоптическими феноменами (которые, как уже отмечалось в седьмой главе, составляют основной мотив традиционного искусства тукано). И эти феномены, равно как и другие, более насыщенные и многоплановые видения, были словно бы спроецированы на близлежащие плоские поверхности — о чем сообщали сами индейцы, на себе испытавшие состояние транса. И точно так же, как участники западных экспериментов, они наблюдали эти же образы на протяжении нескольких месяцев после возвращения в привычное состояние сознания [486].

Все эти сообщения, как отмечают Льюис-Вильямс и Доусон, имеют необычайно важное значение. Если допустить, что доисторические люди, обладавшие схожей с нами нервной системой, умели входить в состояние транса, то видения их, наблюдаемые в таком состоянии, также проецировались на близлежащие поверхности (и это касается как самих галлюцинаций, так и последовательных образов). "Соответственно, их окружение уже было заполнено "картинами" [487]. Из этого следует, что если нашим предкам удалось найти способ входить в состояние транса непосредственно во тьме пещер, то и видения их проецировались непосредственно на стены и потолки подземных гротов.

Если принять все Это во внимание, отмечают Льюис — Вильямс и Доусон, то вряд ли можно будет счесть простым совпадением тот факт, что среди хорошо известных и часто повторяющихся образов европейского пещерного искусства можно увидеть много форм, весьма похожих на те, которые видят современные участники нейропсихологических экспериментов. В их число входят "абстрактные и геометрические фигуры", портретные образы, которые "никак не связаны с естественным окружением" и размещены "без учета размера или положения относительно друг друга". Они просто спроецированы на близлежащие плоскости, где и обретают "свое собственное существование, не зависимое от поверхности, на которой они расположены" [488]. Иными словами:

Благодаря особенностям своей нервной системы первобытные люди уже имели в своем распоряжении все то, что сделало возможным появление первых форм искусства. Им не было никакой нужды "изобретать рисование"… Очерчивая пальцем те образы, которые сознание их спроецировало на податливые стены пещер, они тем самым "фиксировали" мысленные формы, превращая их в изображения. Это, собственно, и могло стать первым шагом в истории искусства [489].

Наконец, нельзя не упомянуть и о том, что эта новая теория, касающаяся происхождения искусства, способна решить еще одну важную проблему, с которой мы уже успели познакомиться в предыдущих главах. Речь в данном случае идет о совмещении в рамках одной "композиции" геометрических форм с настоящими портретными изображениями. В прежние годы экспертам так и не удалось дать удовлетворительного объяснения этому феномену. Разгадка же, по мнению Льюиса-Вильямса и Доусона, заключается в том, что людям не было никакой необходимости изобретать и поддерживать две параллельных или взаимодополняющих системы… В Западной Европе эпохи палеолита, Южной Африке, районе Калифорнийского бассейна и прочих местах энтоптические феномены изначально ассоциировались с портретными образами — просто потому, что именно так работает система зрительных органов человека. Подобные ассоциации естественны для измененных состояний сознания… [490] Более того, поскольку процесс "фиксации" энтоптических феноменов и портретных образов был одним и тем же, нет никакой необходимости настаивать на различном происхождении или генетическом [эволюционном] взаимоотношении между знаками европейского палеолита и настоящим изобразительным искусством. И эти знаки, и портретные формы носят "реалистический" характер — в том плане, что обе эти системы отражают реальный опыт людей… [491]

Что поставлено на карту

Совершенно очевидно, что искусство и религия являются самыми ценными культурными учреждениями человечества. Именно они легли в основу наиболее значимых добродетелей и наиболее важных достижений за всю историю нашего вида. Но если Льюис-Вильямс прав в своих предположениях, нам придется по-новому взглянуть на проблему происхождения этих учреждений. Получается, что возникновение их ни в коей мере не было обусловлено теми человеческими качествами, которые мы так ценим в двадцать первом веке. Я имею в виду рассудок, умение логически мыслить, восприимчивость к природе, а также сознательное творчество. Напротив, и религия, и искусство были дарованы нам — как некие тайные и незримые силы — той внутренней реальностью, против которой так решительно ополчилось все современное общество. Я имею в виду реальность измененных состояний сознания, в которую легче всего можно проникнуть (и это касается как нас, так и наших предков) с помощью различных галлюциногенов.

Иными словами, если Льюис-Вильямс прав, то нам рано или поздно придется задаться вопросом, насколько разумно мы поступаем, пытаясь подавить любые попытки исследовать наше сознание с помощью тех шаманских методов, которые и привели в свое время к зарождению религии и искусства. Западные люди привыкли рассуждать об экономических и демократических свободах, высокомерно ставя свое общество в пример остальным. Однако нам стоило бы остановиться и поразмыслить. О какой свободе может идти речь, если сами мы не имеем права распоряжаться своим собственным сознанием? А ведь это право было неотъемлемым для наших предков. И какую "свободу" мы можем предложить другим, если сами решительно отказываемся от возможности, и поныне гарантированной любому крестьянину или охотнику, пьющему аяуаску в джунглях Амазонки — а именно, от возможности свободно исследовать загадочные глубины нашего сознания?

Как не стать жертвой академической травли

Льюис-Вильямс и Доусон называют свою статью от 1988 года не более чем "скромной попыткой изучения ментальных образов эпохи палеолита" [492]. И я, и все те ученые высшей категории, которые успели публично объявить о своей приверженности нейропсихологической теории, ничуть не сомневаемся в том, что авторы прекрасно справились со своей задачей. И мы действительно можем предположить, что по крайней мере один — весьма значительный — компонент пещерного искусства… берет свое начало в измененных состояниях сознания и что многие "знаки" отражают энтоптические феномены на разных стадиях преображения [493].

Уже одно это можно назвать подлинным прорывом в изучении пещерного искусства. Впервые, благодаря инициативе Льюиса-Вильямса, а также его умению нестандартно мыслить, мы получили в свое распоряжение убедительную, многообещающую и хорошо продуманную теорию, и в самом деле позволяющую объяснить феномен европейского искусства эпохи палеолита. В отличие от авторов прежних, не оправдавших себя концепций, создатель новой теории смог избежать упрощенных этнографических аналогий (невзирая на некоторые заманчивые сходства в образе жизни бушменов сан и первобытных европейцев эпохи палеолита). Взамен того южноафриканский ученый сосредоточился исключительно на сфере восприятия, связанной с универсальной психологической способностью всех людей. Наконец, Льюис-Вильямс решительно отверг прежние идеи, базировавшиеся на сомнительном количественном анализе и субъективных "ощущениях", призванных прояснить стилистические особенности и значение отдельных образов.

Отказавшись от тех излюбленных и мало к чему обязывающих тем, на которых было сконцентрировано прежде внимание археологов, Льюис-Вильямс создал первую — и в самом деле поддающуюся проверке — теорию пещерного искусства. Иными словами, ее можно либо опровергнуть, либо подтвердить благодаря дальнейшим исследованиям в этой сфере. Наконец, эта теория уже доказала свою интерпретационную силу на примере анализа тех систем наскальной живописи, которые отделены друг от друга как временными, так и пространственными границами.

Новые идеи очень часто раздражают тех, чья карьера целиком и полностью зависит от существования прежних концепций. И потому я ничуть не удивился, узнав, что работа Льюиса-Вильямса с самого начала подверглась яростным нападкам целой группы ученых. И в этом отношении его можно уподобить испанскому археологу-любителю Марселино де Саутуоле, который первым поведал миру истину о прекрасных росписях Альтамиры. Мы уже говорили в шестой главе о том, что в результате нападок и оскорблений со стороны тех ученых, которые считались безусловными авторитетами в сфере изучения первобытного искусства, доброе имя Саутуолы было окончательно погублено, а дни его жизни значительно сокращены. И тут уже не было разницы, что прав был именно Саутуола, поскольку его оппоненты поставили во главу угла не истину, но свой научный авторитет, так что единственным ученым, поддержавшим испанского археолога-любителя, стал профессор Виланова-и-Пиера из Мадридского университета [494].

И все же, невзирая на враждебность, которую он вызвал среди целого ряда консервативных ученых, я готов утверждать, что Дэвиду Льюису-Вильямсу не грозит участь несчастного Саутуолы.

И разница здесь заключается прежде всего в научной репутации. Санц де Саутуола не был профессиональным археологом. А это значило, что высокомерное академическое сообщество просто не желало принимать его всерьез. Напротив того, Льюис-Вильямс, основавший в свое время Институт изучения наскальных росписей при университете Витвотерсрэнда, является профессором археологии с сорокалетним опытом работы в этой области. И заслуги его в изучении наскальной живописи давно признаны международным сообществом [495]. Благодаря этим заслугам, а также целому списку опубликованных работ, Льюис-Вильямс с полным правом может считаться одной из ведущих мировых фигур в сфере изучения первобытного искусства, и уже поэтому его идеи заслуживают особого внимания.

Во-вторых, нельзя забывать и о здравом смысле — том основополагающем чувстве, которое присуще большинству людей. Ведь до тех пор, пока не началась спровоцированная академиками травля, большинство визитеров, посещавших Альтамиру, разделяли убеждение Саутуолы в том, что прекрасные росписи, нанесенные на стены и потолки пещеры, и в самом деле являются очень древними. Но в конце концов они позволили таким авторитетам, как Картальяк и Мортийе, убедить себя в обратном, хотя последние даже не видели этих рисунков. И после этого об Альтамире забыли вплоть до 1902 года, когда тем же самым ученым волей-неволей пришлось признать правоту Саутуолы.

Так и сегодня фактор здравого смысла свидетельствует в пользу теории Льюиса-Вильямса и всех его идей, касающихся древнего шаманизма, пещер, нейропсихологии, доисторического искусства и его удивительного сходства с другими системами наскальной живописи. И прежде всего это касается здравого смысла тех людей, которые в тот или иной момент своей жизни принимали галлюциногенные препараты, на собственном опыте приобщившись к загадочным мирам геометрических узоров, видений и необычных ощущений. И сегодня, когда академический диктат не только ограничивает наш здравый смысл, но и просто противоречит ему, мы все чаще склоняемся к тому, чтобы следовать собственным путем, не оглядываясь на мнения и авторитеты.

В-третьих, существует проблема политического лобби. В частности, все несчастья Санца де Саутуолы проистекали из того, что никто из экспертов, помимо Вилановы-и-Пиеры, не желал оказать ему поддержки. Напротив того, теория Льюиса-Вильямса обрела значительную популярность, невзирая на все нападки его противников. И объясняется это главным образом тем, что он может рассчитывать на активную поддержку нескольких десятков ведущих исследователей.

Одним из них является Жан Клотт, которого на сегодняшний день можно с полным правом назвать главным французским специалистом в сфере исследования пещерной живописи. И это отнюдь не пустяк, поскольку и сегодня, как и в девятнадцатом столетии, французская школа по-прежнему играет ведущую роль в изучении доисторического искусства. В 1996 году, посетив вместе с Льюисом — Вильямсом несколько дюжин европейских пещер, Жан Клотт смог воочию убедиться в том, что теория южноафриканского ученого применима в том числе и к европейскому искусству эпохи палеолита. И это настолько вдохновило французского эксперта, что в скором времени они с Льюисом-Вильямсом выпустили книгу под названием Шаманы Древней истории, которая стремительно завоевала авторитет в научном мире [496].

Все эти стратегические союзы принесли свои результаты, так что согласно престижному Cambridge Archaeological Journal ( CAJ), теории Льюиса-Вильямса "вышли в последние годы на передний план, значительно снизив интерес к таким темам, как тотемизм и записи, касающиеся повседневной жизни наших предков" [497]. Ведущий специалист США по наскальной живописи Дэвид Витли, активно пользующийся нейропсихологической моделью для расшифровки шаманского искусства североамериканских индейцев, во всеуслышание утверждает, что идеи Льюиса-Вильямса стали "подлинной вехой в истории развития западной археологии" [498].

Борьба с Баном и Гельвенстон

И все же борьба вокруг нейропсихологической модели не Утихает. Главными противниками идей Льюиса-Вильямса Могут считаться британский археолог Пол Ван и его коллега Патриция Гельвенстон, психолог по специальности, практиковавшая ранее в американских клиниках. Те, кто желает подробно ознакомиться с обвинениями этих ученых в адрес Льюиса-Вильямса, могут заглянуть в Приложение I. Лично я не считаю их претензии хоть сколько-нибудь обоснованными. И все же на один из этих пунктов мне хотелось бы обратить внимание читателей. В своей статье за 2002 год ( Desperately Seeking Trance Plants — "В тщетных поисках галлюциногенных растений") и еще одном документе, опубликованном в Кембриджском археологическом журнале в 2003 году ("Проверка трех стадий трансовой модели"), Бан и Гельвенстон утверждают, что лишь те состояния сознания, которые "обретаются путем приема мескалина, ЛСД или псилоцибина" [499], соответствуют типу галлюцинаций, предполагаемых нейропсихологической моделью. В обеих своих статьях эти ученые настаивают на том, что теорию Льюиса-Вильямса следует считать несостоятельной, поскольку в осадочных породах тех пещер, стены которых украшены доисторическими росписями, не было найдено остатков растений, содержащих какой-либо из этих галлюциногенов [500]. И это, по их мнению, не удивительно, ведь в Европе эпохи палеолита вообще не было подобных растений [501]:

Мескалин… удалось обнаружить лишь в растениях Нового Света. И этот неоспоримый факт говорит не в пользу теории "трех стадий", однозначно указывая на то, что европейское пещерное искусство брало свое начало не в мескалиновом трансе [502].

ЛСД был обнаружен в Европе [но] не существует никаких свидетельств его сознательного употребления [503].

К несчастью для "теории трех стадий", единственный гриб, содержащий псилоцибин и используемый именно как галлюциноген, является видом, родиной которого был Новый Свет. Так что и его следует исключить как возможный источник пещерного искусства эпохи палеолита [504].

В заключение следует отметить, что только мескалин, псилоцибин и ЛСД вызывают такую форму транса, которая соответствует теории "трех стадий". Однако растения, содержащие мескалин и псилоцибин, были недоступны европейцам эпохи палеолита. Что же касается третьей субстанции, ЛСД, то вероятность ее употребления в то время в качестве галлюциногена необычайно мала… [505]

Как мы увидим чуть позже, для того чтобы опровергнуть точку зрения этих критиков, необязательно даже доказывать ошибочность утверждения, согласно которому с моделью Льюиса-Вильямса сопоставима лишь та форма транса, которую вызывают одни только мескалин, псилоцибин и ЛСД. И потому я лишь вкратце остановлюсь на том, что они действительно не правы. Мы уже упоминали ранее, что трансовое состояние бушменов сан, достигаемое с помощью ритмичного и изнуряющего танца, а вовсе не путем приема вышеуказанных галлюциногенов, позволяет наблюдать те же самые комбинации энтоптических и портретных форм, о которых говорится в нейропсихологической теории. Но даже если принять в расчет те состояния измененного сознания, которые обретаются путем употребления психоактивных препаратов, то и тут следует указать на ошибочность взглядов Бана и Гельвенстон, которые считают мескалин, псилоцибин и ЛСД единственными подходящими для этого субстанциями. Лично я на собственном опыте убедился в том, что по крайней мере еще один хорошо известный галлюциноген, а именно, диметилтриптамин (ДМТ — активный ингредиент аяуаски), добывается из растений и очень часто создает ту последовательность видений — от геометрических форм до портретных образов, — которую подразумевает нейропсихологическая модель [506].

Я не вправе осуждать Бана и Гельвенстон за то, что они не знакомы с моим личным опытом, касающимся приема аяуаски/ДМТ! Однако эти ученые, охотно порицающие других за нежелание пользоваться современными справочниками, должны бы знать, что единственное серьезное исследование (из тех, что были опубликованы уже после 70-х годов Двадцатого века), посвященное воздействию на сознание растительных галлюциногенов, было сфокусировано именно на аяуаске/ДМТ. Первую часть этого исследования составляет экспериментальная работа, проведенная в 90-х годах XX века доктором Риком Страссманом из университета Нью-Мексико. У себя в лаборатории доктор Страссман изучал воздействие ДМТ на сознание тех, кто решил принять Участие в его эксперименте. Результаты этого исследования были опубликованы в 2001 году. Вторая часть представлена феноменологическим изучением тех видений, которые возникают под воздействием аяуаски. Автором этого труда стал Бенни Шэннон, профессор психологии Иерусалимского университета. Его работа была опубликована в 2002 году. Как мы еще увидим позднее, оба эти исследования описывают именно тот вид галлюцинаций, который предполагает нейропсихологическая модель Льюиса-Вильямса и Доусона — то есть образы, варьирующиеся между геометрическими фигурами и полноценными портретными изображениями [507].

В принципе, для того чтобы опровергнуть утверждения Бана и Гельвенстон, можно даже не обращать внимания на их ничем не обоснованную тягу называть нейропсихологическую модель теорией ТСТ ("трех стадий транса"). На самом деле мы имеем здесь дело с явным подлогом, поскольку сами Льюис-Вильямс и Доусон никогда не называли свою модель подобным образом и уж тем более не сосредоточивали особого внимания на пресловутых трех стадиях. Для них представление о том, что трансовые видения подразделяются в целом на три стадии, было лишь одним из параметров модели. Причем фокусировались они прежде всего на характере видений, возникающих на каждом из этапов транса, а отнюдь не на самих этапах. Более того, даже в самых ранних своих работах Льюис-Вильямс и Доусон со всей определенностью заявляли о том, что далеко не каждый человек проходит через все три стадии транса и что границы между ними являются весьма расплывчатыми [508].

Наконец, вопреки тому впечатлению, которое стараются создать у своего читателя Бан и Гельвенстон, представление о трех стадиях транса никогда не было неотъемлемой составляющей модели, но одной из ее периферийных характеристик