/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography / Series: Жизнь замечательных людей

Лев Троцкий

Георгий Чернявский

О Льве Троцком, вечном бунтаре, одержимом идеей мировой революции, неистовом враге Сталина, фанатичном строителе новой Вавилонской башни — Коммунистического интернационала, существует огромная литература, но всего двух цветов — черного или белого. Георгий Чернявский, профессор, доктор исторических наук, впервые предпринял попытку объективного жизнеописания этой мятежной фигуры: от юношеских марксистских колебаний, митингующей молодости, ссылок и побегов, зарубежной революционной выучки среди анархистов, меньшевиков и большевиков — до второго после Ленина вождя молодого пролетарского государства, жесткого наркомвоенмора, яростного дискутера, высланного из страны оппозиционера, скитальца по странам и континентам, погибшего в Мексике от руки агента своего главного врага. В книге Троцкий представлен в многокрасочной палитре. Борец-практик и кабинетный теоретик, нежный муж и герой всевозможных любовных афер, деспот и человек безоглядных страстей, щеголь и гневный обличитель буржуазных уютов, но всегда, по его словам, — большевик-ленинец. Лев Троцкий, полагает автор, остался в истории последним великим коммунистом-утопистом. Книга содержит много новых, неизвестных материалов из архивных фондов России, Украины, США, Мексики и других стран.

Георгий Чернявский

ЛЕВ ТРОЦКИЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Для историка не требует доказательств тезис о том, что Лев Троцкий принадлежит к числу самых заметных политических фигур XX века. Он не является отцом-основателем или главой какого-либо нового государства, которых немало появилось на карте мира в XX столетии. Но в этом веке, богатом на самые радикальные идеологии, движения, войны и революции, Л. Д. Троцкий оставил весьма яркий след благодаря своей необычной судьбе, которая завершилась не только его изгнанием из Советского Союза и из Европы, но и убийством в Мексике 70 лет назад.

Книга Георгия Чернявского, которую читатель держит в руках, содержит обширное, интересное, хорошо изложенное и максимально объективное на сегодняшний день жизнеописание Льва Троцкого. Более объективное исследование значения и деятельности такой крупной, но крайне противоречивой исторической личности, как Троцкий, пока невозможно, на мой взгляд, просто потому, что у нас нет еще и вполне объективного, достоверного описания, оценки и анализа ни трех российских революций начала прошлого века, ни Гражданской войны 1918–1920 годов, ни всего советского периода российской истории. Мы продолжаем яростно спорить вокруг оценок таких более крупных исторических фигур, как Ленин и Сталин, без понимания истинного значения которых невозможно дать объективную оценку и Троцкому. Однако все это придет к нам не само собой, а только как результат кропотливой работы — в том числе и с архивами, примером чего может служить и книга Г. Чернявского.

Сам Л. Троцкий очень часто задумывался над тем, какой предстанет его фигура и деятельность на суде истории. Об этом думал, конечно, и Ленин, но с большей трезвостью.

Даже близкие к Троцкому люди нередко замечали не без упрека, что он все время смотрит на себя в «зеркало истории». Он также хотел помочь и истории и историкам, тщательно документируя едва ли не каждый свой шаг, каждое решение, каждую встречу. Как правило, Троцкий не сжигал ни своих, ни чужих писем, которые не были предназначены для чужих глаз, хотя некоторые из них могут вызвать сегодня лишь чувство отторжения или даже отвращения.

Троцкий был единственным из советско-большевистских лидеров, кто издавал в 1918–1920 годах собственную газету «В пути», где большая часть материалов была написана им самим. Также и «Бюллетень оппозиции», который издавался в период эмиграции с лета 1929-го и до лета 1941 года, был на 80 процентов составлен из статей и комментариев самого Троцкого.

Еще в середине 1920-х годов в СССР было издано Собрание сочинений Л. Д. Троцкого более чем в двадцати томах. В изгнании Троцкий опубликовал или подготовил к публикации более десяти больших книг — о самом себе, о Ленине и о Сталине, о положении дел в СССР, об истории Февральской и Октябрьской революций, о положении дел в мире и в коммунистическом движении. Для историка эти свидетельства и описания интересны, несмотря на их крайнюю субъективность. Все это в большей мере мемуарная, нежели историческая литература.

Троцкий очень хорошо владел не только ораторским, но и писательским искусством, и некоторые из литературных критиков относили его к числу выдающихся прозаиков XX века. Но он плохо владел методами и навыками исторического и научного исследования. Неудивительно, что разного рода теоретические и исторические концепции Л. Троцкого, включая и его знаменитую концепцию «перманентной революции», оставляют впечатление весьма поверхностной и далекой от реальностей XX века самодеятельности. В книгах Троцкого по истории революции нет того, что принято называть научным аппаратом. Цитируя множество авторов, он не приводит источников, и потому эти книги воспринимаются не как исследования, а как мемуары.

Литература о Троцком и его судьбе очень велика, и в ней есть уже около десяти больших политических биографий. Наиболее крупной из них является трехтомник Исаака Дойчера, который сотрудничал с вдовой Льва Троцкого Натальей Седовой. Однако сами названия этих книг — «Вооруженный пророк», «Безоружный пророк» и «Изгнанный пророк» — свидетельствуют об их апологетическом характере. Троцкий не был или не смог стать пророком, он не создал никакого учения, которому могли бы следовать его ученики. По материалам частично открывшихся в России и еще в СССР архивов двухтомную биографию Л. Троцкого написал советский историк и генерал Дмитрий Волкогонов. Однако для него Троцкий — это не пророк, а демон революции. Несколько больших работ о Троцком издали в 1990–1995 годах те же самые историки, которые в предшествующие годы были специалистами по разоблачению «троцкизма», когда любая критика или даже клевета в адрес Троцкого были допустимы и желательны. Георгий Чернявский попытался выйти из этого порочного круга, и, как мне кажется, ему это удалось.

В первой половине книги Г. Чернявского неизменно присутствует попытка автора провести сравнение судьбы и деятельности Троцкого и Ленина: оба эти революционера действовали на одном политическом пространстве, выступая здесь то как союзники или даже соратники, то, нередко, и как противники. Ленин явно уступал Троцкому как литератор и как оратор на больших и подчас враждебно настроенных собраниях и в аудиториях; у Троцкого в этом отношении вообще не было равных в революционной среде. Однако во всех других отношениях Ленин намного превосходил Троцкого: и по масштабу личности, и по знанию марксизма, и по общей образованности, и по организационным способностям и политической гибкости, и по вовлеченности в конкретные дела. Ленин был начисто лишен того эгоцентризма, самовлюбленности и желания всегда быть в центре внимания, которые отталкивали очень многих хороших людей от Троцкого.

Давая краткое изложение событий Октябрьской революции и Гражданской войны, Г. Чернявский называет Троцкого «вторым» после Ленина вождем революции и молодой Советской России. Действительно, по известности в России и за границей Троцкий долгое время был вторым. Его имя чаще всего упоминалось после имени Ленина и в советской, и в белогвардейской, и в зарубежной печати. Портреты Троцкого висели в разного рода учреждениях рядом с портретами Ленина, их несли на митингах и демонстрациях. Однако на самом деле никаких «вторых вождей» у партии большевиков в 1917 году не имелось. Троцкий сам признавал это в одном из своих дневников, где есть и такая фраза: «Если бы меня не было в 1917 г. в Петрограде, Октябрьская революция все равно совершилась бы — при условии присутствия и руководства Ленина». Троцкий сам не раз называл себя «вторым» и внутренне был в этом убежден. На этом строились его претензии на власть и на наследие Ленина после смерти вождя.

Однако «вторых», как заметил еще великий Никколо Паганини, «много». Точнее поэтому говорить не о «втором вожде», а о «втором ряде» лидеров, среди которых мы видим в 1917–1920 годах не только Л. Троцкого, но и Я. Свердлова, И. Сталина, Л. Каменева, Г. Зиновьева, Ф. Дзержинского, а также Н. Бухарина и Н. Крестинского. Троцкий не входил в тот очень узкий круг «старых большевиков», который образовался вокруг Ленина в 1904–1905 годах и для кого Троцкий был политическим противником. В партийной иерархии вторым был, безусловно, Я. Свердлов, а после его смерти этот «второй ряд» составили члены Политбюро. В отсутствие Ленина Троцкий никогда не вел ни заседания Совнаркома, ни заседания ЦК или съезда партии, ни заседания Политбюро, ЦИКа или съезда Советов.

Еще 1 ноября 1917 года на заседании Петроградского комитета партии Ленин назвал Троцкого «лучшим большевиком». Но это было намеренное преувеличение, так как Троцкий только летом 1917 года примкнул к большевикам и на VI съезде был избран членом ЦК РСДРП(б). Конечно, Троцкий был крайне уязвлен, когда в «Завещании» Ленина прочел слова не только о «чрезмерной самоуверенности», но и о «небольшевизме» Троцкого. Однако это был приговор, который и стал одной из главных причин поражения Троцкого в борьбе за лидерство в партии после смерти Ленина. Уже позже стали известны и другие слова Ленина о Троцком: «с нами, но не наш», сказанные еще в 1918 году М. Горькому.

Лев Троцкий по-настоящему не боролся за власть ни в 1922–1923 годах, когда Ленин уже был серьезно болен, ни в начале 1924 года, то есть после смерти Ленина. Да и как он мог это делать, не имея сторонников ни в аппарате партии, ни в аппарате власти? Троцкий даже не приехал на похороны вождя: он был нездоров и только что прибыл в Грузию на отдых. Троцкий переоценил свою популярность и свое влияние в СССР. Он связывал личное будущее все еще с прогрессом всемирной революции и видел линию вождей и пророков мировой пролетарской революции только так: Маркс — Энгельс — Ленин — Троцкий. Он и подумать тогда не мог, что четвертое место в этом ряду может занять Сталин. «Серый аппаратчик», «посредственность», «пустое место», «анонимный бюрократ», «мастер интриг» — каким образом такой человек мог бы оказаться во главе Советского Союза и мировой революции? Троцкий не просто недооценивал в то время Сталина, он его не знал.

Многие факты из жизни Сталина Троцкий узнал только в середине 1930-х годов, когда начал писать его политическую биографию. Именно тогда он придумал новый и явно нелепый термин — «гениальная посредственность». Троцкий пытался доказать, что Сталин выдвинулся на первую роль в партии случайно или только благодаря Каменеву и Зиновьеву, а отнюдь не Ленину. Троцкий не мог понять или не хотел признавать и даже думать о том, что Ленин намеренно ставил Сталина на ключевые посты в партийной и советской иерархии именно как противовес Троцкому, которому он не вполне доверял и выдвижения которого на первые роли очень опасался.

Не только Троцкий, но и Сталин был радикалом. Однако по силе характера, по политической воле, по беспощадности, да и по многим другим качествам, которые необходимы в борьбе за власть, Сталин намного превосходил Троцкого. Не имея ораторских и литературных талантов, Сталин использовал методы закулисной борьбы, и уже в начале 1920-х годов он сумел сплести весьма прочную сеть тайной власти по образцу, как он сам признавал, ордена меченосцев. К тому же Сталин гораздо лучше, чем Троцкий, изучил все работы Ленина, многие из которых Троцкий даже не читал. Поэтому именно Сталин смог довольно быстро и вполне успешно переработать теоретическое наследие Ленина в довольно цельную концепцию «основ ленинизма», которая стала фундаментом как ВКП(б), так и Коминтерна. Ни Троцкий, ни Бухарин, ни Каменев, ни Зиновьев этого сделать не смогли, хотя и пытались. Все попытки Троцкого опереться на теоретическое и политическое наследие Ленина оказались неудачными и были легко опрокинуты Сталиным. А без опоры на ленинское наследие у Троцкого не имелось никаких шансов на признание и победу.

Знакомясь в книге Г. Чернявского с реальными фактами жизни и деятельности Л. Д. Троцкого, мы лишний раз убеждаемся в том, насколько сильно преувеличивалось его действительное значение в российской и мировой истории. И апологеты Троцкого, и его противники приписывали ему множество таких свершений, о которых он и не помышлял. Вокруг имени Троцкого образовалось и сохраняется поныне очень много легенд и мифов.

Да, Троцкий возглавлял в октябре 1917 года и Петроградский совет, и Военно-революционный комитет этого Совета. Вооруженное восстание готовилось, но оно не понадобилось: власть от Временного правительства перешла в руки Советов быстро и мирно; с боями красногвардейцам пришлось брать только Московский Кремль.

Троцкий мало отличился как народный комиссар по иностранным делам. Напротив, работа на посту наркома по военным и морским делам и председателя Реввоенсовета Республики стала самым главным делом из всего того, что он совершил для только что возникшего Советского государства. Это была его главная роль в истории XX века и главная заслуга, несмотря на все допущенные здесь ошибки и даже преступления.

Глубоко штатский человек, Троцкий не был и не пытался стать полководцем в прямом смысле этого слова. Он был одним из организаторов Красной армии и ее главным комиссаром. По настоянию Троцкого к работе по созданию Красной армии было привлечено более 50 тысяч военных специалистов и офицеров из прежней русской армии, которая распалась в 1917 году. Но Троцкий был и главным организатором института политических комиссаров почти во всех частях и подразделениях Красной армии.

Выпячивать именно Троцкого как «главнокомандующего» Красной армией было выгодно в первую очередь белогвардейским генералам. Пост главнокомандующего Вооруженными силами Республики с сентября 1918-го и до июля 1919 года занимал бывший полковник царской армии И. И. Вацетис, а после него С. С. Каменев, также бывший полковник царской армии.

В 1920-е годы Троцкий не создавал в СССР никакого «троцкистского подполья», а в 1930-е годы он не возглавлял никакого международного заговора против СССР или против ВКП(б). В данном случае Сталину было необходимо до предела раздувать «образ врага», ибо это давало видимость какого-то оправдания жестоким репрессиям и террору 1936–1938 годов. Самым страшным было тогда обвинение в «троцкизме», которого не существовало ни как строгой системы взглядов, ни в смысле подпольной организации.

Раздували и преувеличивали роль и влияние Троцкого в 1930-е годы и европейские правительства, которым приходилось принимать у себя и как-то решать судьбу Троцкого-изгнанника. Никогда не был сколько-нибудь влиятельной организацией и созданный по инициативе Троцкого IV Интернационал. Он был провозглашен только в 1938 году небольшой — не более 15 человек — и очень недружной группой сторонников Троцкого из нескольких стран Европы. В кулуарах этого Учредительного съезда были и агенты НКВД.

Никто ни в прошлом, ни сегодня не мог бы внятно изложить хотя бы в небольшой брошюре некие «основы троцкизма». Под разного рода коллективными заявлениями сторонников Троцкого стоят обычно слова «левая оппозиция» или просто «оппозиция» с пояснением: «большевики-ленинцы». Однако Троцкий не был ни большевиком, ни ленинцем. В российском революционном движении первых двадцати лет XX века различия между разными политическими течениями и партиями состояли не только в теориях и идеологических постулатах, но и в типах личности, в характере поведения самого революционера. Меньшевики, эсеры и анархисты отличались от большевиков не только взглядами, но и личностными качествами. Меньшевики были более способны к компромиссам, они стояли за мирную эволюцию и не призывали к террору и диктатуре. Но они не отличались организованностью и дисциплиной. По взглядам и по готовности применять насилие Троцкий был ближе к большевикам, нежели к меньшевикам. Однако в среде большевиков культивировались скромность, полное подчинение интересам организации и дисциплина. Троцкий в эти рамки не вписывался. Он был слишком эгоцентричен и отличался крайним индивидуализмом, всячески выпячивал свою фигуру и свою роль, требовал личной преданности, что тяготило даже его сына и главного помощника Льва Седова. Все, кто работал рядом с Троцким, отмечали также его высокомерие и надменность.

У книги Г. Чернявского наряду с достоинствами есть и недостатки. Автор уделяет мало внимания деятельности Л. Троцкого в 1919 году. Но именно в этом «незабываемом 1919-м» были отбиты «три похода Антанты». Не пишет автор о трагедии русского казачества, к которому Троцкий относился с нескрываемой неприязнью. Следовало бы шире осветить конфликт между Троцким и капитаном первого ранга Алексеем Щасным, заслуги которого в спасении Балтийского флота были очень велики и который был осужден и расстрелян «за саботаж». Единственным свидетелем по этому делу проходил Троцкий. Во многих других случаях Л. Троцкий являлся активным проводником «красного террора» и был скор на расправу. Как раз в 1919 году Троцкий написал небольшую книгу «Терроризм и коммунизм» — с определением и обоснованием «красного террора». Эта книга вызвала множество критических откликов в среде западной социал-демократии, но ее бережно хранил в своей библиотеке И. Сталин — с множеством одобрительных пометок на полях.

Политическая деятельность Л. Троцкого в последние годы его жизни оказалась почти бесплодной, хотя сам он считал ее крайне важной для трудящихся всего мира. Ему казалось, что своей работой он приближает мировую пролетарскую революцию, но это была иллюзия: никакого мирового пролетарского движения в эти годы не существовало. Историки и авторы политических биографий знают о жизни своих героев больше, чем сами эти герои, ибо те не знали последствий своей работы и будущего хода событий.

В жизни политика-революционера наиболее интересны и важны не те годы, когда он живет надеждами на будущее, и, конечно, не те годы, когда он живет воспоминаниями о прошлом, а то время, когда его жизнь сливается с жизнью партии, революции, всей страны. В 1905 году жизнь и деятельность Троцкого на короткий срок переплелась с ходом первой русской революции: именно Троцкий стал первым председателем первого Совета в России. В период с 1907 по 1917 год Троцкий не входил ни во фракцию большевиков, ни во фракцию меньшевиков, а его попытки объединить эти фракции вокруг своей фигуры оказались тщетными; у него просто не было для этого ни нужных формул, ни должного авторитета. Поэтому для Троцкого как политика и революционера это десятилетие оказалось потерянным, ибо серьезным анализом теоретических проблем капитализма и социализма он в эмиграции не занимался. Второй эмигрантский период с 1928 по 1940 год также не стал плодотворным для Троцкого как революционера: он полагал, что работает для мировой революции и мирового пролетариата, но мировая революция в наш мир так и не пришла. Никто из реальных политиков или революционеров второй половины XX века не называл и не считал Л. Троцкого своим предшественником, а его деятельность остается интересной главным образом для историков, и то как фигуры второго плана.

Свои самые важные роли Троцкий исполнил в России в 1917–1921 годах. Другого шанса история ему не дала. В современной России почти нет людей, кто считал бы себя и сегодня сторонником или почитателем Троцкого. В западных странах таких людей больше. И тем не менее объективное исследование жизни и деятельности Л. Д. Троцкого важно не только для историков, но и для всех тех, кто считает себя приверженцем идей социальной справедливости и социализма.

16 февраля 2010 года Рой Медведев

ЛЕВ ТРОЦКИЙ

Памяти моего отца Иосифа Чернявского, который боролся за власть Советов, но быстро разочаровался в результатах ее осуществления

…и в архивах
Пытливость поднесет свечу к тому,
Что нынче нас слепит, живит и греет,
И то, что нынче ясность мудреца,
Потомству станет бредом сумасшедших.

Борис Пастернак

За то, что ты утопил, тебя утопили,

но и тебя утопившие под конец утоплены будут.

Пиркей авот, глава 2, стих 7

ВВЕДЕНИЕ

Немалые сомнения пришлось преодолеть автору, прежде чем взяться за биографию Льва Давидовича Троцкого. Этому человеку, его политическому пути, взглядам, организациям и движениям, которые именовали себя «троцкистскими», другим сюжетам, связанным с этой личностью, посвящены сотни книг и тысячи статей. Однако, изучая эти книги и часть статей (прочитать все физически невозможно), я постепенно убедился, что достоверное жизнеописание Троцкого еще не создано.

Основная часть объемистых книг о Троцком не просто политизирована — они написаны либо с позиций сугубой ненависти к главному персонажу, либо оценивают его восторженно, в лучшем случае апологетически. Даже автор наиболее серьезной, на мой взгляд, книги о Троцком, недавно скончавшийся видный французский историк Пьер Бруэ, не смог в полной мере освободиться от социалистических пристрастий и преувеличил близость Троцкого к Ленину, черты сходства между «троцкизмом» и «ленинизмом», отстаивая обоснованность употребления самих этих терминов.[1] В несравнимо большей степени коммунистическая предвзятость характерна для трехтомной биографии, написанной Исааком Дойчером, который к тому же небрежно относился к источникам и часто подменял собственно биографию публицистическими рассуждениями общего плана.[2] Что же касается единственной крупной по объему работы, созданной российским автором, — двухтомника Д. А. Волкогонова,[3] — то она полезна заинтересованному читателю новым архивным материалом, впервые извлеченным из ряда строго засекреченных до этого фондов, однако представляет собой попытку создания именно портрета, а не биографии. Автор мечется между далеко отстоящими друг от друга эпохами, вплетая в ткань повествования темы, не относящиеся к жизни Троцкого, и допускает огромное количество ошибок и неточностей.[4]

В распоряжении читателей как в России, так и за рубежом есть масса кратких очерков разного качества, книг, посвященных частным проблемам, но нет ни одной разносторонней, основанной на первоисточниках подробной биографии Троцкого. Из такого рода очерков на русском языке необходимо выделить первую и пока единственную достоверную статью А. В. Панцова.[5]

Жизнь и деятельность Льва Троцкого были настолько насыщены, разнообразны, переменчивы, связаны с постоянными перемещениями и всевозможными контактами, что любая попытка воссоздать их в одном томе неизбежно обречена на известную долю упрощения. Просто невозможно коснуться более или менее детально той массы дел, огромного документального, печатного и рукописного, наследия, которые были связаны с активностью Троцкого.

Любой исторический труд обречен на известную долю субъективизма. Книга же, лежащая сейчас перед читателем, в определенном смысле может быть оценена как субъективная в большей степени, нежели другие. Имеется в виду необходимость отбирать среди тысяч документов Троцкого, как и связанных с его деятельностью, среди его необъятной переписки то, что автору представлялось наиболее существенным. Именно наиболее существенным, а не просто важным. Возник, таким образом, парадокс: стремление к объективному освещению деятельности персонажа неизбежно вело к какой-то доле субъективности.

Передо мной стояла задача рассмотреть деятельность Троцкого одновременно с двух точек зрения, в двух перспективах. С одной стороны, я стремился представить его в контексте эпохи, той среды, в которой он обитал, под чьим влиянием находился и на которую сам оказывал воздействие, в рамках той политической культуры, которая была свойственна первой половине XX века, отдельным этапам этого насыщенного периода. С другой стороны, я пытался рассказать о Троцком с высоты 70-летия, прошедшего после его гибели, что позволяет по-новому, на основании накопленного исторического опыта, на базе огромного количества имеющихся ныне в распоряжении историка документов оценить его личность и деятельность.

Золотое правило подлинного портретиста — представить свой персонаж так, чтобы его можно было увидеть с различных точек зрения, под разными углами. Только в этом случае персонаж предстанет панорамно, разносторонне, то есть более или менее объективно. Насколько удалось выполнение этой весьма нелегкой задачи, оценит читатель.

В огромном круге источников, находившихся в распоряжении автора этой книги, были и собрания сочинений Троцкого на русском, английском и французском языках, и издававшиеся под его руководством журналы, а также иная пресса, и документы партий и организаций, которые действовали под его руководством или же с которыми он был связан, и всевозможные материалы личного происхождения (воспоминания, переписка и т. п.).

Многие источники были извлечены из фондов архивов. Из них два архива особенно важны. Это прежде всего Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), в котором изучены не только документы фонда Л. Д. Троцкого, но также материалы различных организаций российской социал-демократии и большевистской партии начиная с 1917 года, а также личные фонды И. В. Сталина, Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева, А. В. Луначарского и других. Это, во-вторых, Хотонская библиотека Гарвардского университета, где хранится личный фонд Л. Д. Троцкого, включающий не только его документацию периода последней эмиграции (с 1929 года), но также вывезенные им за рубеж материалы предыдущих десятилетий. Автор имел возможность использовать фонды некоторых других архивов, где обнаруживались более или менее значительные первичные материалы, позволявшие панорамно представить личность главного персонажа книги и его окружение. Интересны и материалы мемориальных музеев Л. Д. Троцкого и Ф. Кало в городе Мехико. Для работы были ценны публикации архивных документов, особенно те, которые хранятся в архивах, все еще закрытых для исследователей, в частности в Архиве Президента Российской Федерации. Из опубликованных материалов, сосредоточенных в зарубежных архивах, особо важен четырехтомник, составленный и отредактированный Ю. Г. Фельшитинским.[6] Его продолжением является девятитомник документов «Архив Л. Д. Троцкого», подготовленный Ю. Г. Фельштинским и автором этой книги и представленный пока в Интернете.

Сам Троцкий и его супруга Наталья Ивановна Седова оставили ценные мемуары, которые, как и любой источник такого рода, создают неповторимый колорит эпохи, мыслей и действий авторов, но в то же время весьма коварны, ибо легко могут увлечь в омут тех страстей, которые владели авторами при создании своих воспоминаний.

Разумеется, я не пренебрегал исследовательской и научно-популярной литературой, но стремился проверить ее свидетельства на основе первичной документации. Особенно осторожно я относился к так называемой «психоистории», получающей ныне все большее распространение и во многих случаях подменяющей анализ фактов и документов произвольными рассуждениями. Видимо, достаточно привести в качестве примера книгу американца Ф. Помпера «Ленин, Троцкий и Сталин: Интеллигенция и власть»,[7] содержащую попытку психологических и психоаналитических характеристик Ленина, Троцкого и Сталина. Далее нескольких мало доказуемых психологических гипотез и прослеживания обычного морально-политического влияния предыдущих поколений революционеров на личностное формирование этих деятелей автор продвинуться не смог. В книге немало произвольных характеристик и сравнений: например, меньшевикам приписывается «женский характер», а большевикам — «мужской»!

Троцкий является главным или побочным персонажем многих художественных произведений, начиная с восторженных его описаний в стихах и прозе Ларисы Рейснер и завершая полусатирическими и полусочувственными образами лидера оппозиции в произведениях Дж. Оруэлла «1984» (Голдстейн) и «Скотный двор» (Сноуболл, то есть Снежок).

В советской художественной литературе с конца 1920-х годов упоминание Троцкого как положительного персонажа, естественно, было под строжайшим запретом. И только некоторым авторам во времена «оттепели» и непосредственно после нее удавалось воссоздать образ, в той или иной степени напоминавший этого большевистского лидера в период Гражданской войны. Одним из таких сравнительно подробных рассказов о «комиссаре» был яркий эпизод в небольшой повести Василия Аксенова «Дикой». Есть и художественные фильмы о нашем персонаже — американская лента «Убийство Троцкого» (1972) с Ричардом Бартоном в главной роли и российская кинокартина «Троцкий» (1993), где его образ воплотил Виктор Сергачев. В мою задачу не входит оценка художественных качеств этих произведений. Могу только сказать, что они стимулировали некоторые направления документального поиска.

Автор считает своим приятным долгом выразить сердечную благодарность руководителям и коллективам архивов, библиотек, музеев, научных учреждений, оказавших ему неоценимую помощь в подготовке этой книги. Я признателен тем людям, которые своими советами, замечаниями, дружеским вниманием и участием оказали мне помощь. Этих людей много, и всех их невозможно назвать. Я особенно благодарен Юлии Сергеевне Аксельрод, Юрию Николаевичу Амиантову, Марианне Владимировне Биленко, Джеймсу Биллингтону, Майе Яковлевне Басс, Юрию Борисовичу Борину, Джеффри Бруксу, Эстебану Волкову, Галине Владимировне Горской, Ларисе Леонидовне Дубовой, Николаю Николаевичу Канистратенко, Рафаилу Натановичу Кашлинскому, Альберту Израилевичу Лапидусу, Марии Валериевне Лобановой-Тортике, Ларисе Николаевне Малашенко, Давиду Борисовичу Мельцеру, Мигелю Морильо, Александру Вадимовичу Панцову, Авдею Сергеевичу Пиналову, Сергею Авдеевичу Пиналову, Ларисе Леонидовне Рубо, Карлосу Сандовелю, Михаилу Георгиевичу Станчеву, Сергею Юрьевичу Страшнкжу, Юрию Георгиевичу Фельшитинскому, Елене Иосифовне Чертковой, Василию Николаевичу Шейко, Валерию Николаевичу Шепелеву, Леониду Абрамовичу Шустеру.

Часть первая

В РОССИЙСКОМ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОМ ДВИЖЕНИИ

Суровые годы уходят борьбы за свободу страны.

За ними другие приходят. Они будут тоже трудны.

Юлий Ким. Хоровая песня ветеранов из кинофильма «Собачье сердце»

Глава 1

ВЫБОР ПУТИ

Детские годы

Воссоздавая биографии деятелей, которые вошли в историю, трудно выделить среди обычных черт ребенка, подростка, юноши те из них, которые могли иметь значение для его судьбы, ибо невозможно предугадать славу или бесславие. Но наследственные или благоприобретенные признаки, имеющие долговременные тенденции, существуют, и я попытаюсь проследить их в детских перипетиях человека, о котором пойдет речь.

В свидетельстве о рождении, которое было выдано местной синагогой родителям ребенка — Давиду Леонтьевичу и Анне Львовне Бронштейн, значилось традиционное еврейское имя — Лейба (Лейб).[8] Но ни сами родители, которые в значительной мере ассимилировались в русско-украинской среде, ни друзья детства этого имени никогда не употребляли. Ребенка называли Лев, Лева.

Лева Бронштейн родился 26 октября (7 ноября по новому стилю) 1879 года. Через много лет, когда мой персонаж станет одним из крупнейших советских деятелей, он будет вспоминать с оттенком мистицизма совпадение даты его рождения с датой государственного переворота в Петрограде, приведшего к власти большевиков. Что ж, случайность иногда оказывается символической.

Давид и Анна Бронштейны были уроженцами еврейского местечка на Полтавщине, откуда переселились в Херсонскую губернию, которая постепенно заселялась пришлым крестьянством. Низкая плотность населения предопределила усилия правительственных чиновников по созданию здесь колоний из числа немцев, греков, болгар и представителей других народов. В их числе оказались и евреи.

Уже в начале XIX века в высших сферах предпринимались попытки разработать политику в отношении евреев, для чего император Александр I в ноябре 1802 года образовал Комитет по благоустройству евреев, а последний выработал «Положение об устройстве евреев», утвержденное императором.[9] Оно предоставляло евреям право заводить заводы и фабрики, покупать незаселенные земли для занятия сельскохозяйственным трудом. Законодательно была закреплена сословная группа евреев-земледельцев. Евреям предоставлялось право получать земли в бессрочное пользование (пока, однако, не в собственность), им выдавались денежные ссуды на переезд и устройство хозяйства, на несколько лет они освобождались от уплаты податей. Переселение евреев в Новороссийский край (так тогда называлась южная часть украинских земель) началось вскоре после обнародования этих законоположений. Утвержденное императором Николаем I в 1835 году новое «Положение о евреях» позволяло не только получать землю в бессрочное пользование, теперь евреи могли покупать и арендовать земельные участки. Особенно поощрялась покупка земли для поселения единоверцев, которые образовывали бы колонии, сходные с кооперативными хозяйствами.[10]

Этими льготами и воспользовались Бронштейны, когда в середине 1870-х годов (точная дата неизвестна) переселились в Херсонскую губернию, на Елисаветградщину. Здесь у местного помещика Яновского был выкуплен участок земли, на котором основана колония Громоклея (по названию протекавшей здесь речки, впадавшей в Южный Буг).[11] Колонисты постепенно обживались, колония разрасталась, в 1898 году в ней жили 254 человека на территории в 483,5 десятины.[12]

Вначале Бронштейны были активными участниками жизни колонии, исправно трудились и занимались благотворительной деятельностью. Потомки жителей Громоклеи передают переходившие из поколения в поколение рассказы о том, что Анна Бронштейн возглавляла местную общину, что на пожертвованную ею тысячу рублей были построены синагога и хедер (еврейская начальная школа, сходная с церковно-приходскими школами в деревнях с православным населением, но дававшая наряду с элементарной грамотой начальные знания в области иудейской религии и древнееврейской традиции).[13]

Однако Давид Бронштейн, обладавший хозяйственной сметкой, трудолюбием, самостоятельностью, решительностью, жаждой выбиться в люди, в колонии не ужился. Незадолго до рождения Левы он купил землю в районе небольшой деревни Яновка (она была названа по имени упомянутого помещика), за четыре версты от Громоклеи. Чтобы стать собственником и арендатором 300 десятин земли, он влез в долги, но вел хозяйство расчетливо и постепенно расквитался с задолженностью.

По сути дела, Давид Бронштейн стал со временем хозяином Яновки,[14] поскольку все ее жители так или иначе были работниками на полях или в мастерских, которые обустраивал энергичный землевладелец. Только на постоянных работах в имении было занято около двух десятков человек. Поля же обрабатывали сезонные рабочие. Давид построил мельницу, куда везли зерно окрестные крестьяне. В завершение своих инициатив он соорудил небольшой кирпичный завод, и кирпич с клеймом «Б» оказался основным строительным материалом для всей округи.[15]

Судя по рассказам Л. Д. Троцкого своей второй жене Н. И. Седовой и по сохранившимся семейным фотографиям, Давид Бронштейн был высоким, худощавым человеком. Достаточно взглянуть ему в глаза, чтобы убедиться в его самоуверенности, решимости добиться своего. Он чувствовал себя «в своей тарелке» в любом обществе, хотя был малограмотным, и внимательно слушал жену, которая, запинаясь, читала ему газетные новости.[16]

Лева был пятым ребенком в семье, за ним последовали еще трое. Однако четверо детей Анны и Давида умерли в младенчестве. Вырастить удалось, кроме самого Левы, старшего брата Александра (он родился в 1870 году), старшую сестру Елизавету (появившуюся на свет в 1875 году) и младшую сестру Ольгу (она родилась в 1883 году). Александр приобретет профессию агронома. Он не будет принимать участия в политике, но во время «большого террора» подвергнется аресту и в апреле 1938 года будет расстрелян. Елизавета выйдет замуж за одесского медика (она станет носить фамилию мужа Мейльман) и сама приобретет профессию зубного врача. Елизавета скончается в начале 1924 года.[17] Старшие брат и сестра на протяжении всей жизни сохранят теплые чувства к младшему брату, но решительно откажутся следовать его революционному примеру. Младшая же сестра Ольга, окончив Высшие женские курсы, вслед за братом активно включится в революционное движение. К ее судьбе мы еще вернемся.

Мать Льва часто болела, и это наложило отпечаток на ее характер. Она была раздражительна и часто несправедливо относилась к детям. Родители нередко ссорились. Но Анна была трудолюбивой и энергичной хозяйкой. Во время частых отъездов мужа по коммерческим делам она управлялась и с домом, и с делами имения. Скончалась она в 1910 году. Отец прожил дольше. Во время Гражданской войны он, как «сельский помещик и эксплуататор», лишился нажитого имения. Он подвергался преследованиям и красными в качестве «буржуя», и белыми как еврей, да еще и отец самого Троцкого. В конце концов Давид то пешком, то подсобным транспортом добрался до Москвы, но в семье сына не остался, а устроился на государственную мельницу под городом, где проработал пару лет и в 1922 году скончался от сыпного тифа.[18] Как раз в этот момент Троцкий участвовал в IV Конгрессе Коммунистического интернационала и буквально на несколько минут заглянул в дом, где отца готовили к похоронам. Сын не разрешил похоронить Давида на еврейском кладбище. Могилу вырыли во дворе дома, где он жил до дня смерти.[19]

Раннее детство Лёвы походило на первые годы жизни подавляющего большинства детей из сравнительно зажиточных крестьянских семей. В автобиографической книге, к которой я буду неоднократно обращаться, Лев Троцкий так описывал общую картину своих ранних лет: «Мое детство не было детством голода и холода. Ко времени моего рождения родительская семья уже знала достаток. Но это был суровый достаток людей, поднимавшихся из нужды вверх и не желающих останавливаться на полдороге. Все мускулы были напряжены, все помыслы направлены на труд и накопление. В этом обиходе детям доставалось скромное место. Мы не знали нужды, но мы не знали и щедростей жизни, ее ласк».[20]

Воспоминания писались в первый год после выдворения Троцкого из СССР. Это — почти уникальный источник, позволяющий воспроизвести его раннее детство. Однако еще одним косвенно мемуарным источником является книга американского журналиста Макса Истмена, который побывал в Советской России в начале 1920-х годов, сблизился с Троцким, записывал его воспоминания, а также воспоминания членов его семьи и других лиц. Затем Истмен выпустил книгу о юности Троцкого.[21] Как рассказывал ему Троцкий, он родился в глиняном доме из пяти тесных и темных комнат, с низкими потолками, под соломенной крышей. Во время дождей крыша протекала. Особенно запомнились огромная печь и вечно лежавший на ней кот.[22] Позже, однако, был построен более презентабельный двухэтажный каменный дом.[23]

Магазинные игрушки считались в семье экономных Бронштейнов непозволительной роскошью. Не случайно в памяти Левы сохранились только две покупные игрушки, которые однажды привезла мать из Харькова, куда подчас ездила на врачебные осмотры: бумажная лошадка и мяч. Вместе с сестрами Лева играл с самодельными куклами. Однажды «наш машинист» Иван Васильевич Гребень (речь шла об операторе мельницы) вырезал и склеил картонный вагон, который доставил ребенку немалую радость. Отправлявшиеся в Елисаветград или Николаев родственники подчас спрашивали ребенка, что ему привезти, и он просил лошадку или цветные карандаши, а позже книжки и коньки. Об обещаниях родные забывали, и мальчик поначалу томился разочарованием, но со временем привык, что к обещаниям и вообще к словам людей, в том числе близких, надо относиться критически.

Впрочем, Троцкий преувеличил в воспоминаниях скудость «материального обеспечения» своего детства. То ли он сам, то ли его родные рассказывали Истмену, что старшие брат и сестра научили его читать и давали ему книжки с картинками. Летом приезжал из Одессы дядя Моисей Филиппович Шпенцер, человек образованный, позже занимавшийся издательским бизнесом[24] (о нем мы еще вспомним), который обратил внимание на мальчика с яркими голубыми глазами и прекрасной памятью. Он стал помогать ему учиться грамоте.

Печатное слово производило на ребенка магическое впечатление. В восемь лет он «основал собственный журнал», нарисовав для него цветную обложку и заполнив несколько страничек собственными сочинениями. С неменьшим усердием Лева с семи лет помогал отцу вести конторские книги и заниматься бухгалтерией, в чем скоро оказался сильнее самого Давида.

Мальчик был сильным и ловким, но обычные детские уличные игры его привлекали мало. Зато отчасти физические, отчасти умственные «розыгрыши» позволяли и взрослым и детям смореть на него как на «проказника». Потомки односельчан вспоминают рассказы, как Лева охотился на пауков-тарантулов, а затем на грызунов, за уничтожение которых земство платило по копейке за штуку. Чтобы получить деньги, необходимо было предъявить лапки животного. Вначале принимались и хвосты, но хитрецы научились вырезать некие подобия хвостов из шкурки, получая по десятку «хвостов» из одного зверька. Хитрость вскоре разоблачили, и детям пришлось от своей выдумки отказаться.[25]

К «официальному» начальному образованию Лев Бронштейн приступил в 1886 году в громоклеевском учебном заведении, то ли школе, то ли хедере, где, кроме элементарных религиозных знаний, его обучали русскому языку и арифметике. Первый учитель ребе Шуфер помог ему лучше овладеть навыками осмысленного чтения и письма. «Я сохраняю… о моем первом учителе благодарное воспоминание», — писал Троцкий.[26] В девять лет Лев был отправлен родителями в Одессу для получения систематического образования. Выбор учебного заведения был предопределен двумя причинами.

Во-первых, в классическую гимназию еврею было попасть крайне трудно. С 1887 года, как раз перед тем как Льву предстояло поступление в учебное заведение, в гимназиях и реальных училищах была введена процентная норма для евреев, составлявшая 5–10 процентов. В Одессе — городе со значительным еврейским населением — она была максимальной. Тем не менее попасть в классическую гимназию ребенку с деревенским воспитанием было почти невозможно. Во-вторых, важное место в классических гимназиях занимало преподавание языков, в частности древних, а также гуманитарных предметов. Родители считали это ненужным излишеством. С их точки зрения, практичнее были реальные училища, дававшие более обширные знания по математике и естествознанию. В реальное училище и поступить еврею было легче.

Так Лева впервые попал в большой город, в один из самых ярких и оригинальных бытовых и культурных центров России — прекрасную приморскую Одессу, город неповторимого колорита и великолепного юмора.

Он сдавал экзамены в первый класс реального училища Святого Павла, но не проявил достаточного уровня знаний, чтобы преодолеть процентную норму: получил тройку по русскому языку, четверку по арифметике. Ребенка приняли в подготовительный класс, откуда он мог без серьезных проблем, разумеется, при высоком трудолюбии, перейти через год в первый класс.

Троцкий вспоминал: «Первые дни занятий в училище были сперва днями скорби, затем днями радости».[27] Он пошел в школу в новеньком форменном костюме, за спиной был чудесный ранец, наполненный великолепным грузом образования: учебниками, пеналом с отточенными карандашами, ластиком и прочими атрибутами принадлежности к культурному сословию. Но вдруг случайный встречный, плохо одетый мальчик, на несколько лет старше его, остановился перед Левой, смачно отхаркался и плюнул прямо на главный предмет гордости — рукав чудесной формы «реалиста». Едва придя в себя от потрясения, Лев стал вытирать рукав сорванным листом каштана и только размазал грязь.[28] Позже Троцкий найдет удобное «классовое» объяснение этому поступку — мальчик, мол, выместил на нем свое «чувство социального протеста».[29] О том, что он подумал и почувствовал тогда, будущий марксист не считал нужным припоминать. Но он, безусловно, мыслил в то время иными, обычными человеческими категориями. Ребенок учился понимать, что существует, с одной стороны, просто людская злоба, зависть к более благополучному существованию, независимо от его причин, а с другой — горькая обида, связанная с ощущением крайней несправедливости.

В реальном училище вскоре все встало на свое место. На первом же уроке арифметики учитель поставил Леве пятерку и похвалил его перед классом. Вслед за этим последовала пятерка по немецкому языку, впрочем, не за знания, а за то, что у мальчика были чистые руки и он прилежно переписывал все, что было начертано на доске.

В Одессе Лев жил в семье уже известного нам Моисея Шпенцера. У Шпенцеров была хорошая библиотека, и Лев в полной мере мог пользоваться прекрасными книгами — русской и мировой классикой, популярными изданиями по естествознанию и т. д.[30] Кроме того, как раз в это время Шпенцер занялся издательским делом, и в доме появились рукописи и типографские корректуры. Все это Лева читал с нескрываемым любопытством.

Постепенно Лев втягивался в школьную жизнь, не опаздывал на уроки, слушал учителей, прилежно выполнял домашние задания, вежливо раскланивался с учителями и благополучно переходил из класса в класс. Во втором классе Лев с группой одноклассников затеял издание рукописного журнала, чем поделился со Шпенцером, который даже придумал для него название «Капля». В том смысле, что журнал внесет свою каплю в литературное море. Первый номер открывался стихотворением «Капелька чистая», написанным Львом. Инициаторы показали продукт своего творчества учителю русского языка Крыжановскому, к которому относились с доверием. Последний, прочитав стихотворение, мигом вычислил автора и сказал Льву, что мысль-то у него хорошая, но правил стихосложения он не знает, и вместо намеченного параграфа грамматики стал рассказывать о дактиле и других тайнах стихосложения.[31]

Возникали увлечения девочками, но детские влюбленности столь же быстро исчезали, как и зарождались. Немалым событием стало обнаружение у Льва близорукости. Когда доктор распорядился, чтобы он носил очки, радости не было предела. Очки, по его мнению, придавали значительность. Он представлял, как появится в очках в Яновке. «Но для отца очки оказались невыносимым ударом. Он считал, что все это притворство и важничанье, и категорически потребовал, чтобы я снял очки». В результате в родном углу очки пришлось носить тайком.[32]

Особую мужественность чувствовал Лев на летних каникулах. Сбрасывая с плеч дисциплину, которая его все более тяготила, он ездил на лошади, а потом и на двухколесном велосипеде. Это новое средство передвижения не было подарком родителей. Велосипед изготовил тот же местный умелец, механик отца Гребень, который когда-то подарил мальчику склеенный вагон.

Но на каникулах Льву приходилось сталкиваться и с тем, что позже будет вспоминать как проявления социальных неурядиц, в которых был замешан собственный отец. Однажды лошадь одного из местных крестьян «нарушила границу» отцовского поля, Давид с помощником поймали ее и заперли в сарае, заявив прибежавшему крестьянину, что возвратят лошадь только после возмещения ущерба. Крестьянин плелся за отцом Левы со снятой шапкой, умолял вернуть лошадь, уверял, что у него нет денег на выкуп, что лошадь не причинила никакого вреда. Отец был неумолим. Лев прибежал к матери в слезах. Когда же его позвали ужинать, он не отозвался. «Странный ребенок», — заявила мать, не понимая, что произошло. Но Давид сразу все понял и на этот раз сжалился — разумеется, над ребенком, а не над соседом-крестьянином, — сказав жене: «Я думаю, он слышал, как Иван умолял по поводу лошади. Скажи ему, что Иван получит свою лошадь и ничего не будет платить».[33]

Уже во втором классе конфликтная история произошла и в школе. Учитель французского языка, швейцарец Бюрнар несправедливо отнесся к одному из учеников, поставил ему единицу, причем не скрывал, что немалую роль в этом сыграло то, что ученик был этническим немцем. Дети решили устроить «кошачий концерт», то есть вой, который научились производить с закрытыми ртами и невинным выражением лиц. На следующий день началось расследование. Кто-то донес, что инициатором обструкции был Бронштейн. Козел отпущения был обнаружен и… исключен из школы. Немало пришлось повозиться Шпенцерам, чтобы добиться наиболее мягкой формулировки: с правом поступления в следующем году. Впрочем, Лев от всей этой истории скорее даже выиграл: он провел остаток учебного года дома, в Яновке, а в следующем августе успешно сдал экзамены и перешел в третий класс, не потеряв года.

Полученный урок на некоторое время утихомирил буяна. Но время от времени непокорный нрав вновь давал себя знать. В пятом классе у него возник конфликт с новым учителем языка и словесности, который в отличие от предыдущего оказался равнодушным к предмету и ученикам лентяем, даже не проверявшим сочинений. Это вызвало протест. Лев Бронштейн на уроке выразил общее недовольство тем, как учитель относится к своим обязанностям. На этот раз катастрофических последствий дело не имело: Лев был наказан заключением в карцер на 24 часа.

Вместе с приготовительным классом Лев провел в одесском реальном училище семь лет. Седьмого класса, необходимого для дальнейшего образования, в училище не было. Отец, желавший дать Льву высшее образование, решил отправить его в Николаев, где реальное училище имело седьмой класс и куда попасть было несложно. Так в 1896 году Лев Бронштейн оказался в более провинциальном, нежели Одесса, Николаеве, но этот год стал переломным для всей его дальнейшей жизни.

Политический сад Швиговского

Покидая Яновку, как оказалось, почти навсегда (только осенью 1896 года он приехал к родителям с кратким последним визитом), Лев Бронштейн поначалу представлял свою будущую карьеру почти так, как о ней думал отец. Хотя Лев увлекался литературой, но естественные науки, инженерное дело, а возможно, математика с практической точки зрения были несравненно предпочтительнее. В Одессе Лев несколько раз посетил лекции по математике, которые читались для вольнослушателей в Новороссийском университете, заинтересовался ими, прежде всего с точки зрения логики формальных доказательств, но к окончательному решению не пришел. Через много лет он расскажет Истмену, что в то время упрекал себя в нерешительности.

Реальное училище в Николаеве, в которое поступил Лев, отнюдь не способствовало выбору профессии. Хотя оно имело седьмой класс, но по сравнению с одесским было куда более провинциальным, учителя не очень сведущими, духовная атмосфера затхлой. Вначале Лев, которому было уже 17 лет, строил из себя закоренелого скептика. Пытаясь отстоять идейную самостоятельность, он, по собственной оценке, откликался на политические вопросы «тоном иронического превосходства», причем даже демонстрировал консервативные взгляды.[34]

Лев поселился в семье неких Дикштейнов, дочь которых слыла девушкой радикальных убеждений. Ей вначале не понравились и мысли постояльца, и его манеры. По ее воспоминаниям, хранящимся в архиве Индианского университета (они были написаны по просьбе М. Истмена и вошли в его архивный фонд), Лев выглядел как одесский денди — его волосы были гладко и аккуратно причесаны, носил он модную кепочку.[35]

Однако в течение нескольких месяцев в его взглядах произошли глубокие изменения. Познакомившись с книготорговцем Галацким, Лев стал брать у него сначала пропущенные цензурой книги, а затем и нелегальные издания, среди которых были «Исторические письма» Петра Лавровича Лаврова, проповедовавшие роль «критически мыслящей личности» в просвещении простого народа, особенно крестьянства. Эта книга, имевшая большую популярность у революционной молодежи 1870–1880-х годов, в 1890-е годы постепенно утратила былую привлекательность, но стала открытием для Бронштейна. Более современно звучала книга «Что такое прогресс?» Николая Константиновича Михайловского, выступавшего в 1890-е годы с позиций «крестьянского социализма». Из этих работ, а также нескольких нелегальных памфлетов Лев узнал о народнических идеях, о «Народной воле» и «Черном переделе», хождении в народ, достоинствах крестьянской жизни и т. п.

Формированию новых идей способствовали молодые люди, с которыми Лев познакомился случайно, когда вместе с соучениками забрел к садовнику Францу Швиговскому, чеху по происхождению. Он зарабатывал себе на скромную жизнь, арендуя один из городских садов (скорее даже сквер), где построил избушку и то ли от скуки, то ли из неких идейных соображений собирал приезжих студентов, бывших ссыльных и местную молодежь. Швиговский произвел на Льва огромное впечатление. Вспоминая его через 30 с лишним лет, Троцкий явно преувеличивал личность своего первого «учителя по социализму». Для юноши важно было общение с людьми, которые либо встречались с героями-народовольцами — Андреем Желябовым, Софьей Перовской, Верой Фигнер, либо слышали о них.

Недавний консерватизм воззрений быстро испарился. Лев все острее чувствовал свою принадлежность «к сообществу разумных и верных повстанцев, воюющих за социальный прогресс».[36] Как многим его сверстникам, да и людям старшего возраста, ему было чуждо понимание необходимости постепенного совершенствования общественных отношений, социальной эволюции, осознание смертоносности попыток революционной инженерии. Неоформленные революционные взгляды, в которых причудливо перемешивались стремление к быстрому и коренному изменению социальных отношений в лучшую для «простого народа» сторону, восхищение героями антиправительственного террора, особенно теми, кто отдал свои жизни во имя «светлого будущего», поиск теорий, которые могли бы оправдать кровопролитие, — эти мысли и чувства, довольно быстро захватившие Льва Бронштейна, отнюдь не были оригинальными. Подобный настрой был характерен для значительной части активной молодежи, считавшей себя «интеллигентной» и видевшей свой долг в служении народу как просвещением, так и разжиганием революционных страстей.

Лев зачастил в сад Швиговского. В летнее время он и его товарищи собирались под яблоней вокруг самовара и, с аппетитом поглощая скудную пищу, купленную вскладчину, толковали о возможностях усовершенствования человеческого общества. Школьные занятия он запустил, уроки часто пропускал.

Так же жадно Лев поглощал революционную литературу, исторические труды, произведения по социологии, логике и эстетике — Джона Стюарта Милля, Юлиуса Липперта, Огюста Минье, Николая Чернышевского. В то же время Лев с интересом изучал книгу мыслителя, далеко отстоявшего от его политических взглядов, — «Эристику» Артура Шопенгауэра. Эта небольшая книга, название которой можно перевести как «Искусство спорить», рассматривала способы победить противника в споре вне зависимости от правоты. Искусство победить в споре любой ценой… Действительно, такие рецепты могут заменить тома глубоких трактатов!

Начиная с этого времени в мемуарах о Льве Бронштейне, как и в его личных воспоминаниях (рассказы Истмену, жене, собственная книга), появляется еще один интересный персонаж, ставший позже политическим оппонентом Троцкого, — Григорий Зив, уроженец Николаева, студент медицинского факультета Киевского университета, приехавший в родной город на рождественские каникулы 1896 года.

Ввиду зимы компания, собиравшаяся в саду Швиговского, переместилась в его хижину, которая, по словам Зива, стала «салоном» радикально-социалистической молодежи, где шли жаркие споры о том, возможен ли в России капитализм, суждено ли ей пойти по стопам Западной Европы или же стране уготован особый путь. Постепенно выделились «марксисты» и «народники», хотя принадлежность к тому или другому направлению носила эмоциональный, а не идеологически-теоретический характер.[37]

Зив вспоминает, что Лева Бронштейн был самым смелым и решительным спорщиком, принимал участие во всех дискуссиях, самоуверенно обдавал противника безжалостным сарказмом, заранее уверенный в своей победе.[38] В действительности его знания были гораздо слабее, чем могло показаться на первый взгляд. В убедительности его выступлений скорее сказывалась природная одаренность оратора. Зив полагает, что Бронштейна мало привлекали усидчивые кропотливые занятия, он не прочитал ни одной книги как народников, к которым поначалу себя причислял, так и марксистов, с которыми отчаянно спорил. Здесь мы, видимо, имеем дело с преувеличением. Просто Лев Бронштейн не сосредоточивался на одном предмете, расширяя свой запас знаний по многим областям. Иными словами, формировался не кабинетный ученый, а политик, способный моментально извлечь из своей памяти аргументацию по самым разным предметам.

Между тем у него возник конфликт с родителями. Приезжая в Николаев по коммерческим делам, Давид Броштейн узнал (мир не без добрых людей!) об опасных знакомствах сына. Произошло бурное выяснение отношений. Отец пытался образумить Льва, переходил от уговоров к ругани. Сын отвечал менее резко, но столь же упрямо и непримиримо. «Диспут» окончился тем, что отец заявил: «Или ты оставишь все это и займешься делом, или перестанешь тратить мои деньги».[39] В результате Лев поссорился с отцом, отказался от его помощи, покинул снимаемую комнату и поселился вместе со Швиговским и несколькими юношами из круга «политических знакомств» в новом саду, который Швиговский арендовал вместе с более вместительной хижиной.

Скоро, однако, группа почувствовала, что более вариться в собственном соку недостойно. Обсуждались пути того, как приступить к общественной деятельности. Решено было создать общество для распространения в народе полезных книг. Это была дерзкая инициатива, если иметь в виду почти полное отсутствие денежных средств. И все же каким-то образом члены кружка Швиговского стали собирать небольшие суммы, вносили членские взносы, на которые покупали дешевые книги. Затея провалилась, так как работавший в саду ученик-подросток, которого пытались «сагитировать», отнес несколько подозрительных книг в жандармское управление. Книги оказались легальными, особых неприятностей для «коммунаров» не возникло, но и новорожденное общество распалось, а за садом Швиговского был установлен полицейский надзор.

Однако стремление к активной общественной деятельности не угасало. Бронштейн попытался попробовать свои силы в политической журналистике. Узнав, что народнический журнал «Наше слово», выходивший в Петербурге, перешел в руки марксистов, он написал страстное письмо в редакцию журнала «Вестник Европы» с протестом против «козней» оторванных от простых людей интеллигентов.[40] Вскоре после этого для легально выходившего в Одессе журнала либеральных народников «Южное обозрение» он написал резкую статью, направленную против марксистских взглядов тогдашнего авторитета П. Б. Струве.[41] Отправив материал по почте, через неделю он поехал за ответом сам. «Редактор через большие очки с симпатией глядел на автора, у которого вздымалась огромная копна волос на голове при отсутствии хотя бы намека растительности на лице. Статья не увидела света. Никто от этого не потерял, меньше всего я сам».[42]

Рабочая организация в Николаеве

Конец XIX века знаменовался интенсивным индустриальным развитием России, строительным бумом, возникновением рабочих организаций, которые, отдавая дань народническим идеям, в то же время постепенно увлекались марксизмом в различных его интерпретациях. году в Петербурге произошла крупная забастовка ткачей. Слухи о ней достигли Николаева, и в саду Швиговского о ней спорили тамошние «народники» и «марксисты».

Однажды в сад заглянула родная сестра братьев Соколовских Александра. Возможно, этот визит был вызван любопытством: братья немало рассказали ей о Льве Бронштейне, который может объяснить все на свете. Саша, ожидая увидеть бородатого профессора, была очень удивлена, обнаружив юношу с коротко подстриженными, но непослушными черными волосами и голубыми глазами.

При виде старшей по возрасту, уверенной в себе и в то же время нежной, стройной и очаровательной девушки молодой человек не стушевался. Они обменялись колкими репликами. «Вы полагаете, что вы марксистка? — спросил Бронштейн. — Я не могу представить себе, как юная девушка, полная жизни, может придерживаться этого сухого, узкого, непрактичного взгляда». Саша в долгу не осталась: «А я не могу представить себе, как человек, который полагает, что он логичен, может соглашаться с этой массой неопределенных идеалистических эмоций».[43]

Александра произвела на Льва двойственное впечатление. С одной стороны, он увидел в этой девушке, шестью годами старше его, очаровательную особу, на которую хотелось произвести самое благоприятное впечатление. С другой стороны, Александра имела значительно больший, чем ее братья и Лев, жизненный опыт. Несколько лет она училась в Одессе, где приобрела профессию акушерки. В этом портовом городе она встретилась с молодыми людьми, которые учились в Женеве и познакомились там с членами основанной в 1883 году первой русской марксистской организации Г. В. Плехановым и В. И. Засулич. Новые знакомцы убедили Сашу в том, что марксистское учение — единственно правильная теория, дающая ответы на все вопросы общественного развития, что народничество препятствует социальному прогрессу. Саша была девушкой начитанной, целеустремленной, серьезной. Это нравилось Льву, но ее марксистские взгляды он считал далекими от жизни. Видимо, у Бронштейна возникло и чувство ревности, скорее всего небезосновательное, к тем одесским знакомым, с которыми несколько лет встречалась юная акушерка.

Между юношей и девушкой, смотревшей на него сверху вниз, начались непрерывные столкновения, едва ли не с садистскими элементами с обеих сторон, ибо во время каждой встречи они стремились как можно больнее уязвить друг друга. В конце концов Лев решил устроить розыгрыш, в который посвятил братьев Соколовских, не разделявших марксистских взглядов сестры. Когда в избушке Швиговского устроили встречу нового, 1897 года, туда была приглашена и Саша. Перед этим кто-то из братьев сообщил ей новость: «Ты знаешь, Бронштейн стал марксистом!» Она рассмеялась: «Если ты хочешь обмануть меня, расскажи что-нибудь другое, чему я могла бы поверить!» Зерно надежды, однако, зародилось. Когда Саша пришла в сад вечером 31 декабря, она спросила Льва, правда ли то, что о нем говорят. Тот ответил положительно. Когда же наступил Новый год, Лев поднялся и произнес тост:

«Проклянем всех марксистов, всех тех, кто хочет внести сухость и тяжесть во все жизненные отношения!» Потрясенная Александра выбежала из комнаты. За ней выскочил один из братьев, чтобы успокоить плакавшую сестру. Она бросила ему: «Я знаю, что ты продашь своего друга и своего отца во имя шутки. Но это слишком важные вещи, чтобы о них шутить. Скажи Бронштейну, чтобы он не смел разговаривать со мной. Я не желаю иметь с ним ничего общего!»[44]

Этот эпизод воспроизведен Истменом, скорее всего, по рассказу Александры Львовны Соколовской, которая к этому времени (началу 1920-х годов) уже много лет была бывшей женой Троцкого, хотя и сохраняла с ним дружеские отношения. Сам же Троцкий ни словом не упоминает этот случай.

Как известно, от любви до ненависти один шаг и наоборот. В данном случае переход от почти ненависти к любви произошел одновременно с переходом Льва Бронштейна на марксистские позиции. Из воспоминаний Троцкого невозможно установить, когда именно и как произошло такое принципиальное изменение в его мировоззрении. В мемуарах фиксируется внимание не на идеологической переориентации, а на создании рабочей организации. Видимо, одно происходило параллельно с другим, причем какое-то время Бронштейн все еще полагал, что можно создать рабочую организацию, не будучи социал-демократом, затем, что можно быть социал-демократом, не будучи марксистом,[45] но вскоре пришел к выводу, что марксистские схемы отражают реалии общественного развития, что именно они — ключ к коренной перестройке общества.

Вместе с Ильей Соколовским, Зивом и Александрой (с которой постепенно произошло сближение и на почве совместной деятельности, и в силу взаимных нежных чувств) Лев начал поиски «сознательных рабочих», готовых войти в намечаемую организацию. Вскоре они познакомились с Иваном Андреевичем Мухиным, электротехником, бывшим религиозным сектантом, который, отказавшись от религиозных воззрений, теперь использовал их для антиправительственной агитации.

При помощи Мухина и небольшой группы его товарищей Бронштейн, Соколовские, Зив и еще несколько юных интеллигентов начали организовывать рабочие кружки, почти не связанные между собой, но получившие претенциозное наименование: Южно-русский рабочий союз. Формирование рабочих кружков было начато весной 1897 года. В 1924 году в анкете Троцкого на вопрос: «С какого года работаете в рабочем движении?» дан ответ: «С 1897». Встречи происходили, как правило, в трактирах. Из Одессы привезли рукописный заношенный экземпляр «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса с многочисленными пропусками и искажениями.[46] В руководстве новоявленного союза Лев Бронштейн получил свою первую подпольную кличку Львов; подлинная фамилия была известна только его товарищам по саду Швиговского. Кружки собирались и в трактирах, и на квартирах, где их участники обменивались брошюрами и прокламациями, говорили о необходимости сбросить царя и создать республику, обеспечить свободу слова, обсуждали важную роль забастовок. Было написано подобие программы, которую много позже кто-то показал Плеханову. Патриарх российского марксизма рассмеялся: «Это, должно быть, дети».[47]

Накопленная в ходе бесконечных догматических споров у Швиговского энергия вырвалась наружу. Одна за другой были сочинены почти десяток прокламаций, в том числе листовка «Дума рабочего» в стихотворной форме на украинском языке.[48] Прокламации вначале писались от руки (о пишущей машинке, стоившей очень дорого, да и приобретение которой могло вызвать подозрения полиции, и подумать тогда не могли), причем Бронштейн оказался самым аккуратным переписчиком собственных текстов. «Я выводил печатные буквы с величайшей тщательностью, считая делом чести добиться того, чтобы даже плохо грамотному рабочему можно было без труда разобрать прокламацию, сошедшую с нашего гектографа».[49] Этот гектограф был привезен Львом из Одессы, с тайными марксистскими организациями которой была установлена связь. Вскоре Бронштейн и его товарищи затеяли выпуск то ли гектографического журнала, то ли газеты. Было придумано название «Наше дело» и выпущены три номера, которые распространялись по городу и вызвали интерес у читающей публики, тайком знакомившейся с крамольными суждениями. Удавалось печатать 200–300 экземпляров. Все статьи, заметки и даже карикатуры принадлежали Льву. Он же переписывал текст печатными буквами. Четвертый номер выпустить не удалось из-за провала, члены организации были арестованы.[50]

В ходе всей этой работы формировался характер самого Бронштейна. Он становился все более жестким, твердым и решительным, превращаясь в фанатика революции, хотя не отказывал себе в небольших жизненных радостях (которые, впрочем, подчас осуждал у других). Александра Соколовская через много лет вспоминала: «Он мог быть очень нежным и сочувствовавшим, он мог быть очень наступательным и высокомерным, но в одном он никогда не менялся — в своей верности революции. На протяжении всей моей революционной деятельности я никогда не встречала другого человека, столь полностью сконцентрированного».[51]

Между тем приближались последние дни первой революционной организации Льва Бронштейна. Он признавал через много лет, сколь наивно с точки зрения конспиративной техники было задумано все дело. «Но николаевские жандармы были тогда немногим опытнее нас».[52] Долго в таком «подвешенном состоянии» дело продолжаться не могло. Над Бронштейном и его товарищами сгущались тучи. «Но полиция медлила, не веря, что «мальчишки из сада» способны вести такую кампанию, и предполагая, что за нашей спиною стоят более опытные руководители… Это дало нам два-три лишних месяца».[53]28 января 1898 года были произведены аресты. За решеткой оказалось свыше 200 человек. Среди них, правда, было немало случайных людей, вскоре освобожденных за недостаточностью улик.

Сам Лев был схвачен не в Николаеве, а в имении помещика Соковника, к которому Швиговский перешел на службу садовником. Именно туда Бронштейн заехал «с большим пакетом рукописей, рисунков, писем и вообще всякого нелегального материала». Когда нагрянули жандармы, Швиговскому удалось спрятать пакет за кадкой с водой, а затем шепнуть старухе-экономке, чтобы она его перепрятала.[54]

Так Лев Бронштейн впервые оказался в руках царских карательных служб. Теперь ему предстояло показать, чего он стоит, в совершенно новых условиях, представлявшихся молодому человеку, которому шел только двадцать первый год, чрезвычайным испытанием сил и воли. Как оказалось, это испытание он прошел с точки зрения революционера достойно, в значительной степени благодаря своему целеустремленному и эгоцентричному характеру, стремлению быть во всем незаменимым и первым, а также находчивости и сообразительности.

Глава 2

ПЕРВАЯ ССЫЛКА И ПЕРВАЯ ЭМИГРАЦИЯ

Скитания по тюрьмам

Пребывание в тюрьме никогда не бывает комфортным. Любое заключение — тягчайшая ноша для человека, тем более для юноши, полного сил и энергии. Но всё же условия тюремного заключения необходимо сопоставлять. Политические заключенные царской России, включая социал-демократов, не могли и предположить в конце XIX — начале XX века, что условия их пребывания за решеткой и тем более в ссылке покажутся раем по сравнению с тем адом, в какой будут превращены пенитенциарные учреждения после воцарения в России одной из их собственных фракций.

Но это — дело будущего. Пока же Лев Бронштейн оказался в большой камере старой николаевской тюрьмы. Было ужасно холодно, лишь на ночь выдавали соломенный матрас, который отбирали поутру. Днем узники надевали пальто и калоши, садились, оперевшись спинами о едва теплую печь, и дремали. Но долго так посидеть не удавалось. Необходимость согреться заставляла бегать из угла в угол.[55] Через раздатчиков пищи Лев узнал об аресте всех ведущих членов организации, включая Александру. В николаевской тюрьме Лев и его товарищи провели несколько месяцев. Предание суду власти затягивали, так как надежных доказательств вины не было. Тем временем наступила весна, и в саду, где работал Швиговский, обнаружился сверток с бумагами Южно-русского союза. Появились, таким образом, документальные доказательства вины арестованных.[56] Однако и после этого городские полицейские чиновники и прокуроры медлили. Очень уж им не хотелось заводить в городе крупный политический процесс. В конце концов местным деятелям удалось убедить начальство, что дело им не подсудно, и арестованные были переведены в Херсон, а затем в Одессу. Бронштейна как главного заговорщика везли одного в почтовом вагоне под присмотром двух жандармов.

В Херсоне Лев оказался в одиночке, что перенес тяжелее, чем пребывание в многонаселенной камере. Грызла «жестокая тоска одиночества». Смены белья не было. Не было мыла. Заедали паразиты. Пища была скудной, тем более для молодого организма. Но Бронштейн не унывал. Он занимался зарядкой, сочинил несколько революционных песен, в том числе «Революционную камаринскую», которая начиналась словами: «Эх, и прост же ты, рабочий человек». «Весьма посредственного качества, стихи эти позже приобрели большую популярность». Они вошли в несколько сборников революционных песен.[57] Вскоре, однако, ситуация изменилась. Появились свежее белье, одеяло, подушка, хорошая пища. По тону надзирателя, сообщившего, что все это передано его матерью, Лев понял, что тюремные начальники получили немалую взятку.[58] Истмену Троцкий рассказывал через много лет, что матери удалось передать ему 10 рублей, значительную по тем временам сумму, чтобы он мог пользоваться тюремной лавкой.[59]

Но и пребывание в Херсоне оказалось недолгим — около трех месяцев. Следующим этапом была одесская тюрьма. Здесь имелась библиотека, которой Лев пользовался с «неутомимой жадностью».[60] Через некоторое время он стал получать книги из «внешнего мира».[61] Заключенный придумал оригинальный способ изучения иностранных языков: сестра принесла ему книги Евангелия на четырех языках. Опираясь на школьное знакомство с немецким и французским, Лев стал путем сопоставления текстов овладевать английским и итальянским.[62]

Тем временем в тюрьму поступали вести с воли, жадно воспринимаемые социал-демократами. Дошли сведения о состоявшемся в Минске в марте 1898 года нелегальном I съезде Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), на котором присутствовало всего девять человек, к тому же почти сразу арестованных. Реально социал-демократическую партию это собрание образовать не смогло, но съезд воспринимался как символ предстоявшего реального конструирования марксистской партии в России.

Однажды в разгар диспута у Льва случился странный приступ. Он потерял сознание, начались судороги. Правда, его легко привели в себя, и самочувствие почти сразу стало нормальным. Подобные случаи происходили и позже с разной степенью тяжести (обычно гораздо легче), чаще всего на публике во время сильного нервного напряжения. Известный социал-демократ Лев Григорьевич Дейч, которому позже Зив рассказал об этом случае, высказал мнение, что у Троцкого произошел приступ эпилепсии.[63] Дейч, не имевший никакого отношения к медицине (у него было незаконченное высшее философское образование), вряд ли может в этом вопросе считаться авторитетом. Сам Троцкий и лечившие его после 1917 года лучшие российские медики, судя по имеющимся материалам, не определили характер заболевания. Один из кремлевских докторов, Ф. А. Готье, с которым у семьи Троцкого установились доверительные отношения, полагал, что имела место особая форма малярии, которую Троцкий подхватил в тюрьме, но он не был уверен в своем диагнозе. Постепенно загадочная болезнь приобрела новые формы: резко повышалась температура, возникали желудочные расстройства, особенно в моменты наиболее интенсивного нервного напряжения.[64] Нередко Троцкий после такого приступа несколько дней находился в постели. Современные медики, с которыми консультировался автор этой книги, в частности Л. JL Рубо, полагают, что Троцкий, скорее всего, страдал приступами вегетативно-сосудистого криза, связанными с крайними перегрузками нервной системы. Одно несомненно: приступы, которые происходили редко, но неожиданно, в немалой степени затрудняли сложную, полную интриг и неприязни, нередко перераставшей в ненависть, политическую деятельность Троцкого.

В конце 1899 года в одесском суде был вынесен сравнительно мягкий приговор по делу об участии в Южно-русском рабочем союзе. Четверо главных обвиняемых, включая Бронштейна, подлежали ссылке в Восточную Сибирь на четыре года.

После этого приговоренные были отправлены в Москву, где еще полгода ожидали этапа в пересыльной тюрьме. Здесь Лев впервые услышал имя Н. Ленина (так подписывались публикации будущего большевистского вождя в то время[65]) и прочитал вышедшую незадолго до этого его книгу «Развитие капитализма в России». Судя по краткости и сухости отзыва Троцкого об этом в своих воспоминаниях, книга особого впечатления не произвела.[66] Действительно, это был скучный, полный заимствованных таблиц и статистических исчислений трактат, по существу дела, повторявший многочисленные исследования о развитии товарно-денежных отношений. Существенным отличием ленинского труда были едкие ремарки, порой сменявшиеся грубыми ругательствами.

Более существенным событием в московской пересыльной тюрьме стала женитьба Льва Бронштейна на Александре Соколовской. Молодые люди хотели вступить в брак еще во время пребывания в одесской тюрьме. Но тогда в связи с возрастом необходимо было согласие отца, в котором Давид категорически отказал. «Лева рвал и метал и боролся со всей энергией и упорством, на какие он был способен. Но старик был не менее упорен и, имея преимущество — пребывание по ту сторону ограды, остался непобежденным».[67] Пришлось ожидать необходимого «брачного» возраста, чтобы официально сочетаться семейным союзом.

Сохранились нежные письма, которыми обменивались молодые люди, находя возможности пересылать их из камеры в камеру. В одном из них (от 17 ноября 1898 года) Лев сообщал, что порвал со своими родителями и отказался от их материальной помощи, что у него было свидание с отцом Саши, который даже был доволен этим разрывом (он считал, что родители Льва «гордятся в гораздо большей мере своим богатством, чем своими личными достоинствами» и что теперь «устраняется вопрос имущественного неравенства»). Лев писал невесте: «Я теперь так близко сижу от тебя, что, кажется, ощущаю твое присутствие. Если бы ты, спускаясь по лестнице на прогулку, сказала бы что-нибудь, я бы обязательно услышал. Попробуй, Сашенька!» И дальше вновь и вновь соединение юношеского любовного пыла с оптимизмом и перспективами общественной деятельности: «Жизнь все-таки так хороша, когда Саша так хороша и когда хочется так целовать и ласкать ее. Как мы будем счастливы. Как Олимпийские боги. Всегда, всегда неразлучно вместе». «Но приходит ли тебе в голову, что ко времени нашего возвращения из ссылки в России будет уже возможна легальная деятельность… О как мы с тобой будем тогда работать».[68]

В конце концов супружескую связь благословил ребе по иудейскому обычаю. Молодые же рассматривали это как скучную формальность, необходимую для того, чтобы они были поселены в ссылке вместе. Впрочем, Троцкий в мемуарах явно преуменьшает силу своих тогдашних чувств к Александре, пытаясь перевести личные отношения в русло политической борьбы: «Александра Львовна занимала одно из первых мест в южнорусском рабочем союзе. Глубокая преданность социализму и полное отсутствие всего личного создали ей непререкаемый нравственный авторитет. Совместная работа тесно связала нас. Чтобы не быть поселенными врозь, мы обвенчались в московской пересыльной тюрьме».[69] Свидетель взаимоотношений этой пары Г. А. Зив отвергает версию трезвого расчета и пишет, что на свиданиях Лев обнаруживал трогательную нежность по отношению к невесте, а потом жене.[70] Впрочем, несколько снижая пафос, Зив вспоминает, что тот был весьма внимателен и к другим дамам — сестрам и супругам, приходившим на свидания к арестантам. Лев Бронштейн, по словам Зива, буквально «очаровывал всех их своим рыцарством».[71]

Усть-Кут и Верхоленск. «Восточное обозрение»

Поезд с арестантским вагоном отправился из Москвы на восток, в направлении Иркутска, 3 мая 1900 года. В ряде городов заключенных перегружали, причем нередко подолгу держали в пересыльных тюрьмах. К окончательному месту ссылки прибыли через полгода, глубокой осенью. Им оказалось село Усть-Кут на реке Лене. В селе было около сотни изб, окруженных прекрасной дикой природой. «Кругом лес, внизу река. Дальше к северу по Лене лежали золотые прииски. Отблеск золота играл по всей Лене»,[72] — вспоминал Зив.

Но сам сельский быт и нравы, с которыми Лев столкнулся впервые (в семье отца он жил в господском, хотя и сравнительно скромном доме), вызывали чувство тоски. Бронштейн и Соколовская воочию узнали, что такое идиотизм сельской жизни. «Хозяин и хозяйка нашей избы пили непробудно. Жизнь темная, глухая, в далекой дали от мира. Тараканы наполняли ночью тревожным шорохом избу, ползали по столу, по кровати, по лицу».[73] Видно, уже в то время у Троцкого зародилась стойкая неприязнь к деревенскому быту. Он не раз будет говорить и писать о значении крестьянского движения в русской революции, но с теми или иными оговорками, в какой-то мере навеянными личным опытом. Сочувствуя крестьянству, желая, чтобы его материальный уровень повысился, а нравы и культура хотя бы в какой-то степени развивались в направлении приближения к городским эталонам, Лев все отчетливее понимал, что это может быть достигнуто только усилиями просвещенных людей.

В Усть-Куте Саша 14 (27) марта 1901 года родила девочку, зачатую на одной из пересылок. Новорожденную назвали Зиной. Чтобы облегчить себе быт, супруги переселились по легко полученному разрешению иркутского генерал-губернатора восточнее, на реку Илим, где у них были знакомые. Там Лев недолго прослужил конторщиком у купца. Однажды Бронштейн, задумавшись, видимо, о высоких материях, записал фунт краски как пуд и тут же был с позором изгнан. Лютой зимой пришлось возвращаться в Усть-Кут. «На коленях у меня была десятимесячная девочка. Она дышала через меховую трубу, сооруженную над ее головой. На каждой остановке мы с тревогой извлекали девочку из ее оболочки. Путешествие прошло все же благополучно».[74]

Через непродолжительное время Бронштейну удалось получить разрешение на перемещение в Верхоленск — уездный городок, где имелась колония ссыльных, где были люди, с которыми можно было общаться, обсуждать политические проблемы, вырабатывать общую точку зрения или же ожесточенно спорить. Это была та питательная среда, без которой Лев не мог существовать. Именно здесь он познакомился с 27-летним Моисеем Соломоновичем Урицким, который разделял марксистские взгляды, а позже будет занимать центристские позиции в социал-демократическом движении, вместе с Троцким примет участие в революционных событиях в Петербурге в 1905 году, вместе с ним станет членом «межрайонной» социал-демократической группы, а затем большевиком в 1917 году. После Октябрьского переворота Урицкий возглавит Петроградскую чрезвычайную комиссию, станет инициатором кровавого террора в тогдашней столице России и будет убит в 1918 году молодым эсером. Другим верхоленским знакомым оказался еще более молодой 23-летний Феликс Эдмундович Дзержинский — польский социал-демократ, будущий председатель всесильной и кровавой Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК), а затем ее преемника — Объединенного государственного политического управления (ОГПУ), главный руководитель большевистской карательной службы, один из основных виновников «красного террора». По поводу Дзержинского Троцкий писал в мемуарах: «Темной весенней ночью, у костра, на берегу широко разлившейся Лены Дзержинский читал свою поэму на польском языке. Лицо и голос были прекрасны, но поэма была слаба. Сама жизнь этого человека стала суровейшей из поэм».[75] Тот факт, что по воле Дзержинского лились океаны крови невинных людей, Троцкому, как деятелю той же коммунистической «мафиозной» структуры, хотя и оказавшемуся изгнанным и из структуры, и из своей страны, в конце 1920-х годов поляк представлялся одной из глав этой поэмы!

Но пока еще это были не сухари-догматики, хотя именно в этом направлении развивалась ментальность новых марксистов, а молодые люди, стремившиеся разнообразить свой быт. Большой популярностью пользовались спортивные игры, особенно крокет, дававший возможность проявить ловкость, находчивость, собранность. «И тут, как всюду и во всем остальном, где ему так или иначе предоставлялся случай проявить свою индивидуальность, Бронштейн органически не переносил соперников рядом с собой, и одержать победу над ним в крокете было самым верным средством приобрести злейшего врага в нем».[76]

Именно в Верхоленске Лев Бронштейн стал овладевать навыками профессионального журналиста. С тревогой и неуверенностью он послал первые свои корреспонденции в выходившую в Иркутске еще с 1882 года газету «Восточное обозрение».

Это было провинциальное, но довольно солидное издание, основанное писателем, историком, путешественником и краеведом H. М. Ядринцевым, в котором сотрудничали легальные народники и легальные марксисты. Хотя ссыльным было категорически запрещено публиковаться в прессе, издатель шел на риск, требуя лишь того, чтобы они печатались под псевдонимами. Власти нередко делали «предупреждения» газете и даже закрывали ее на определенный срок. Газета выходила до 1906 года. В конце концов издание ее было запрещено правительством.[77] Троцкий вспоминал, что он был «поддержан редакцией».[78] Действительно, в «Восточном обозрении» одна за другой стали появляться его корреспонденции, а затем и более солидные статьи. Гонорары были небольшими — четыре копейки за строку печатного текста, но ввиду плодовитости Льва копейки выливались в рубли, которые позволяли семье жить более или менее безбедно.

Бронштейн начал с деревенских корреспонденций. Псевдоним нашел быстро. Наудачу раскрыв итальянский словарь, Лев обнаружил там подходящий, с его точки зрения, термин — antidoto (противоядие) и, слегка переиначив, превратил его в Антида Ото. Псевдоним Антид Ото станет одним из основных в его публицистической практике на протяжении многих лет.

Первая корреспонденция в «Восточном обозрении» появилась в октябре 1900 года. Называлась она длинно: «Малозаметный, но весьма важный винтик в государственной машине».[79] Речь шла об элементарной «социальной клеточке» российского государственного строя — сельском обществе, или сельской общине. Бронштейн продолжал ту же тему земства и в следующей корреспонденции.[80] Он высказал мнение, что введение в Сибири земских учреждений — лишь вопрос времени, что самоуправление является важным требованием и «займет подобающее ему место в обороте всероссийской жизни», причем двери земских собраний следовало открыть представителям народных масс.

Цикл из четырех статей под общим названием «Обыкновенное деревенское»[81] был посвящен больным вопросам сельского быта, непосредственным свидетелем которого являлся автор. Здесь рассматривались и «медицинская беспомощность» сибирской деревни, и сельская «тюремка», в которую запирали и буянов, и психических больных, и бесприютных инвалидов. Шла речь и об издевательствах безграмотных, озлобленных, пьяных крестьян над беспомощными женами, которые подвергались свирепым избиениям, о примитивизме церковно-приходской школы, вновь и вновь — о проблемах всесословной волости.

Все эти работы отличались знанием предмета, соответствующей публицистической и социологической литературы, в том числе на иностранных языках. Порой даже казалось, что Антид Ото чрезмерно щеголяет знанием немецкого и французского языков, перечислением имен зарубежных общественных деятелей, их произведений и позиций. Но за исключением отдельных неудачных мест все отсылки «к авторитетам» звучали обоснованно и существенно подкрепляли аргументацию.

Изложение было ярким, подчас красивым. Иногда, правда, Лев увлекался образностью стиля, использовал длинные и запутанные обороты, а красивость оказывалась на грани безвкусного китча. Это, однако, были естественные издержки манеры начинающего журналиста.

Более выраженным общедемократическим содержанием выделялись публикации, посвященные социальным аспектам художественной культуры, которые появлялись в «Восточном обозрении» с января 1901 года. Более или менее четко выделялись группы статей, посвященных творчеству писателей-классиков и представителей новейших тенденций художественной литературы, вопросам социологии литературно-художественного творчества. Всего в «Восточном обозрении» было помещено примерно 30 статей Бронштейна по культурной проблематике. Среди них были краткие заметки и обширные публикации с продолжением.

Из опубликованных статей заслуживает быть отмеченным очерк о Н. В. Гоголе с исключительно высокой оценкой его творчества, особенно появления «Мертвых душ» в «мрачное и глухое время».[82] Это произведение, которое Троцкий не без основания считал главным в творчестве великого сатирика, было исходным моментом для рассуждений по поводу того, насколько отодвинулся ныне «нелепый мир» «Мертвых душ». Сопоставляя Гоголя с М. Е. Салтыковым-Щедриным, автор ставил вопрос, имеют ли эти фигуры лишь художественный интерес «в наши дни». «О, если бы!..» — звучал ответ.[83]

Особо следует остановиться на полурецензии-полуэссе, посвященном Н. К. Михайловскому, которого Троцкий совсем еще недавно боготворил, а теперь резко критиковал как легального народника.[84] В основном в работе говорилось не столько о самом Михайловском, сколько о книге Бердяева и предисловии к ней, написанном П. Б. Струве и опубликованном в журнале «Мир Божий». Имея в виду, что названные авторы незадолго перед этим перешли с марксистских позиций на иные платформы (Струве скоро станет одним из лидеров российского либерализма, Бердяев — видным философом-идеалистом), можно легко понять негодование Бронштейна.

Он упрекал обоих, что они составляют «этический прейскурант к наследию веков», хотя и заявляют о «нерациональности» такого рода деятельности. Последняя «всецело освобождает от личной ответственности».[85]

Время от времени Лев с разрешения местного полицейского начальства ездил в Иркутск, изобретая какие-то фиктивные предлоги и не признаваясь, что едет в редакцию газеты, с которой установилось тесное сотрудничество. Каждый раз он полуг чал «проходное свидетельство», в одном из которых говорилось: «Дано сие состоящему под гласным надзором полиции административно ссыльному Лейбе Давидову Бронштейну в том, что согласно разреш[ению] Иркутского Губернского управления от 20 февраля сего года (1902-го. — Г. Ч.) ему разрешается проезд в г. Иркутск на один день, куда он должен следовать неуклонно и нигде во время пути не останавливаться без особо уважительных причин и обязательств, в последнем случае заявлять об этом местной полицейской власти для наложения на свидетельстве надписи».[86]

«Я просиживал ночи, черкая свои рукописи вкривь и вкось, в поисках нужной мысли или недостающего слова. Я становился писателем», — констатировал Троцкий в автобиографии.[87]

Побег и эмиграция

Социальная температура в России тем временем все более повышалась. Возникали подпольные социал-демократические организации, в том числе в Сибири. С одной из них — Сибирским социал-демократическим союзом — Бронштейн установил связь и писал для нее тексты воззваний и листовок.[88] Через непродолжительное время Троцкий будет представлять этот союз на II съезде РСДРП. Традиционная система марксистских взглядов подвергалась критике не только со стороны либералов, но и внутри марксистского течения. В 1898 году германский социал-демократ Эдуард Бернштейн опубликовал брошюру «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии», в которой критиковал некоторые устаревшие установки Маркса и Энгельса. «Ортодоксы», прежде всего Г. В. Плеханов, а за ним В. И. Ленин, бичевали Бернштейна, назвав как его, так и его последователей «ревизионистами». Этим ругательным термином обозначались те, кто стремился пересмотреть, усовершенствовать, приспособить к новой эпохе марксистские взгляды. Таковые взгляды, по мнению «ортодоксов», следовало сохранять в девственной чистоте.

Учитывая все больший накал общественной атмосферы, ссыльные рвались в бой. Начались все более частые побеги. Бежать было не очень трудно. Полиция была малоопытна и ленива. Большие трудности создавали огромные сибирские пространства, где велика была вероятность утонуть или замерзнуть. И все же Лев решил бежать из ссылки.

Семейные дела, однако, ставили возможность нелегального отъезда под сомнение. Через год после Зины на свет появилась вторая дочка, которую назвали Ниной. Но у Александры, женщины твердого революционного нрава, не было никаких колебаний. Троцкий через много лет писал, что именно она подала мысль о побеге, когда из-за границы поступили новые известия. Как и Лев, она была убеждена, что ему предстоят большие дела в руководстве социал-демократическим движением. Всю тяжесть воспитания крохотных детей А. Л. Соколовская добровольно и с полным убеждением в правильности этого взвалила на свои плечи. Впрочем, через некоторое время и она постепенно отошла от заботы о детях. Дочери росли болезненными. Обе они заболели туберкулезом. По окончании четырехлетней ссылки Александра передала старшую дочь на воспитание родителям Льва. Нина также жила с ними до девяти лет, а затем воспитывалась в семье сестры Саши. Сама же Александра выехала за границу, где выполняла поручения руководства социал-демократов.[89] И Зина, и Нина очень рано покинули сей мир. Об их судьбах будет сказано ниже.

Верность революционным идеалам оборачивалась душевной слепотой и почти полным безразличием к судьбе детей, хотя на первый взгляд казалось, что и Лев, и тем более Александра относились к дочерям с нежностью. Нравственная относительность проявилась отчетливо. Главным был абстрактный революционный долг, который приводил к душевному равнодушию в элементарных человеческих проявлениях. С аналогичными фактами отношения Троцкого и к обеим дочерям, и к своим младшим детям — двум сыновьям от второго брака — мы еще столкнемся.

Бегство Льва Бронштейна из ссылки привело к распаду семьи, хотя поначалу ни он, ни Александра этого не предполагали.

Сами обстоятельства первого побега известны в основном из воспоминаний Троцкого.[90] По словам Льва, дело было осенью 1902 года, но он немного ошибся, ибо телеграмма о его отлучке из Верхоленска в Иркутск была датирована 22 августа. Из Верхоленска Лев был вывезен знакомым крестьянином. Для того, чтобы выиграть пару дней у полиции, в постели Льва соорудили некое чучело, а Александра говорила знакомым, в том числе полицейским, что ее муж заболел и находится в кровати. Бегство, однако, раскрылось уже на следующий день. В телеграмме верхоленского исправника иркутскому полицмейстеру сообщалось: «Вчера самовольно отлучился Лейба Бронштейн 23 лет, 2 аршина с половиной, волосы каштановые, подбородок двойной, разделенный, носит очки. [По] заявлению жены, Бронштейн выехал [в] Иркутск».[91]

Лев благополучно добрался до города, установил связь с марксистами, которые передали ему бланк паспорта, куда оставалось вписать фамилию и имя. Подержав паспорт в руке, Лев вспомнил надзирателя одесской тюрьмы Троцкого — человека с величественной статью, при длинной сабле, который «орлиным взором осматривал свои владения».[92] Скорее всего, просто из озорства Лев вписал в паспорт эту фамилию, не предполагая, что она станет его главным псевдонимом на всю жизнь, что именно под этой фамилией он войдет в историю.

Иркутские друзья помогли новоиспеченному Троцкому погрузиться в вагон поезда дальнего следования, снабдили его бельем, галстуком и прочими атрибутами цивилизации. По дороге Троцкий наслаждался не только чаем с пышками, но и «Илиадой» Гомера в переводе Н. И. Гнедича. «Я читал гекзаметры и мечтал о загранице. В побеге не оказалось ничего романтического: он целиком растворился в потоке чаепития».[93]

В Верхоленске и Усть-Куте Бронштейн оставил по себе неплохую память среди местной немногочисленной «интеллигенции» (батюшки, молодого доктора, отрабатывавшего стипендию, станового пристава и крестьянского начальника!), о чем писал побывавший здесь позже в ссылке социал-демократ П. А. Гарви.[94]

Троцкий сделал остановку в Самаре, где находился своего рода «внутренний штаб» «Искры» во главе с Глебом Максимилиановичем Кржижановским. Последнему были знакомы публикации Бронштейна, и он присвоил ему новую подпольную кличку Перо. По поручению самарской организации Бронштейн, он же Троцкий, он же Перо, посетил Харьков, Полтаву и Киев, где пытался установить связь с социал-демократами или создать их организации. Но Лев тяготился провинциальной организационной деятельностью и стремился вырваться за рубеж. Получив скудную сумму денег на дорогу, не очень хорошо изготовленные фальшивые документы, он выехал в Каменец-Подольский, а оттуда при помощи местных контрабандистов благополучно перешел венгерскую границу и поездом отправился в Вену. Завершился первый этап революционной деятельности Льва Бронштейна. На историческую арену выходил Лев Троцкий, которому доведется стать одной из наиболее ярких и противоречивых фигур в российской социал-демократии, а затем в большевистской тоталитарной системе и мировом коммунистическом движении.

Глава 3

ЛЕНИНЕЦ, МЕНЬШЕВИК, ЦЕНТРИСТ

Ленинский адепт

Первое впечатление, которое произвела на пришельца из сибирской ссылки Вена, можно определить как шоковое. У этого были две причины. Первая, знакомая всем людям, которые, впервые попав в чужую страну, наивно полагали, что знают язык этой страны, но, как оказывалось, не могли понять почти ни слова. Вторая, более существенная причина была связана с австрийской и вообще центральноевропейской ментальностью, которая отличалась упорядоченностью, четким распределением времени на работу и отдых. Троцкий с его бурным темпераментом никак не мог ожидать, что это качество может относиться не только к мещанским слоям, но и к социал-демократам, их лидерам, даже к человеку, который не только в его представлении, но во всем II Интернационале рассматривался как «вождь» австро-венгерского рабочего движения. Им был 50-летний Виктор Адлер, с которым Троцкий решил встретиться немедленно по прибытии в Вену в уверенности, что Адлер забросит все дела, чтобы обеспечить ему дальнейшее продвижение в Цюрих, где проживал видный русский марксист Павел Борисович Аксельрод. Собственно говоря, Лев мог просто купить билет на поезд до Цюриха, но у него не было денег. Аксельрод же должен был помочь Троцкому добраться до Лондона, где находился Ленин.

С трудом Троцкий разыскал помещение центральной социалистической газеты «Arbeiter Zeitung» («Рабочая газета»), однако случайно оказавшийся там редактор Фриц Аустерлиц заявил, что господин Адлер отдыхает, ибо это был воскресный день, и беспокоить его не следует. Употребив все свое красноречие и настойчивость, можно сказать, наглость, Лев все же добился адреса. Адлер принял его приветливее, и главное было сделано — деньги на следующий отрезок пути Троцкий получил.[95]

Из Цюриха, где с Аксельродом установились теплые взаимоотношения, путь лежал через Париж в Лондон. На рассвете одного из дней поздней осени 1902 года в квартире, где жили В. И. Ленин и Н. К. Крупская, раздался условный громкий стук дверным кольцом. Едва проснувшаяся Крупская поинтересовалась, кого занесло в такую рань. Услышав, однако, слово «Перо», она сразу впустила Троцкого в дом и разбудила мужа словами: «Приехало Перо».

Крупская рассказывала: «Оставив их вдвоем, я пошла объясняться с извозчиком (у Троцкого не было денег, чтобы ему заплатить. — Г. Ч.), устраивать кофе и т. д. Когда я вернулась, я застала Владимира Ильича уже сидящим на постели и оживленно толкующим с Троцким на какую-то довольно отвлеченную тему».[96] Скорее всего, это было прощупывание Пера, его проверка на лояльность, и эту проверку на данном этапе он выдержал.

Так состоялось знакомство Ленина и Троцкого, между которыми сразу же, но ненадолго, установилось взаимопонимание, основанное на сходной оценке ситуации в России и задач российской социал-демократии.

После «пробных» рефератов в Лондоне Троцкого решили «испытать» на эмигрантской аудитории в Бельгии и Франции. Его реферат был посвящен защите исторического материализма от «субъективной» школы, то есть тех социологов, которые отстаивали значительно бблыпую роль личности, мыслительной деятельности в социальной эволюции. Ленин просмотрел тезисы доклада Троцкого, одобрил их и посоветовал подготовить на эту тему статью для «Зари». Троцкий утверждал, что он не отважился выступить с чисто теоретической статьей «рядом с Плехановым».[97] Представляется все же, имея в виду самоуверенность Троцкого и поддержку его Лениным, что против выступления юного автора с теоретической статьей выступил сам патриарх российского социализма.

С самого начала между Троцким и Плехановым отношения не сложились. Имеется версия, что невольным виновником этого была восторженная, несмотря на немолодой возраст (ей в 1902 году исполнилось 53 года), В. И. Засулич. Согласно этой версии, пущенной в ход любителем красного словца Анатолием Васильевичем Луначарским, Засулич якобы заявила Плеханову: «Этот юноша, несомненно, гений», на что Георгий Валентинович ответил: «Я никогда не прощу этого Троцкому».[98] Версия не вызывает доверия: вряд ли Засулич могла дать столь напыщенную оценку Троцкому, с которым только познакомилась и который не имел серьезных теоретических работ; вряд ли Плеханов мог всерьез отнестись к суждению Засулич, если даже таковое имело место — скорее всего, он бы в свойственной ему манере едко отшутился. Сам Троцкий отмечал «высокомерно-насмешливый тон Плеханова».[99]

В действительных причинах разобраться трудно, но тот факт, что 23-летнего пришельца в эмигрантскую среду Плеханов невзлюбил, бесспорен, и это враждебное отношение сохранится до конца жизни Плеханова в 1918 году. Скорее всего, в отношении Плеханова к Троцкому сказывались два момента: и раздражение по отношению ко всем «молодым недоучкам», и особая неприязнь к «наглому», по мнению Плеханова, «Перу».[100]

Совершенно иным поначалу было отношение со стороны Ленина. Убедившись, что Лев разделяет его взгляды, в частности о необходимости создать четко структурированную подпольную социал-демократическую партию с твердой дисциплиной и единым руководством, находящимся в руках профессиональных революционеров, Ленин стал добиваться включения Троцкого в редколлегию «Искры», полагая, что это укрепит его собственную позицию.

В этом Ленина убеждали первые публикации Троцкого, появившиеся в «Искре». Его дебют в социал-демократической газете произошел 1 ноября 1902 года, когда появились сразу два его материала. Одним из них являлась небольшая и, казалось бы, посвященная второстепенному вопросу заметка.[101] Несколько напыщенная, она была пронизана духом непримиримости и отмщения. «Не раскрыл ли вам очей страх перед зловещим для вас завтрашним днем? Если так, то вы должны видеть, что по крепостным стенам Шлиссельбурга до сего дня бродят неотмщенные тени замученных вами рыцарей свободы. Они взывают о мести, эти страдальческие тени. Не о личной, но о революционной мести. Не о казни министров, а о казни самодержавия». По всей видимости, этот довольно пустой материал импонировал Ленину своим тоном.

Вторым материалом явилась несколько бблыиая по объему статья «Бобчинские в оппозиции». Ни глубиной, ни широтой охвата проблемы она также не блистала. Но статью отличал задиристый, почти непримиримый настрой по отношению к русским либералам, которые начинали как раз в это время формировать свои организационно-политические структуры.[102] Либеральных оппозиционеров Троцкий призывал к решительной поддержке автономии земств, но тут же высказывал убеждение, что это нереально, что «земское холопство и оппозиционное лакейство» сходятся в единый курс.[103]

Вслед за этим в «Искре» был опубликован еще ряд статей Троцкого. Они посвящались все той же земской оппозиции и безрезультатности ее деятельности, взяточничеству чиновников, верноподданническим заявлениям местных деятелей, «идеалистической гамме» русских философов и литераторов — Бердяева, Булгакова, Розанова, Мережковского, «славянофильскому шарлатанству» правящих кругов и пр.[104]

Публиковались статьи, посвященные рабочему движению и политике властей в рабочем вопросе.

Среди них выделялись две статьи, посвященные так называемой «зубатовщине», получившей название по фамилии начальника московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова и заключавшейся в создании легальных рабочих организаций, контролируемых полицией («полицейский социализм»), Троцкий был в числе первых, обративших внимание на то, что он назвал хождением правительства «в народ», опубликовав в «Искре» статью «Зубатовщина в Петербурге».

Ленин был доволен печатными выступлениями «Пера». Он отверг требования о возвращении Троцкого в Россию, которые, по словам Крупской, тот получал.[105] Примерно об этом же говорит сам Троцкий, хотя он вспоминал, что за него перед Лениным «вступился» Лев Григорьевич Дейч, который «очень хорошо ко мне относился».[106]

2 марта 1903 года Ленин обратился к Плеханову, как неофициальному руководителю «Искры», с предложением включить Троцкого в состав редколлегии в качестве седьмого редактора (в редакцию входили Плеханов, Засулич, Аксельрод, Потресов, Мартов и Ленин). Он писал: «Я предлагаю всем членам редакции кооптировать «Перо» на всех равных правах в члены редакции (думаю, что для кооптации нужно не большинство, а единогласное решение). Нам очень нужен седьмой член и для удобства голосования (6 — четное число), и для пополнения сил. «Перо» пишет уже не один месяц в каждом номере. Вообще работает для «Искры» самым энергичным образом, читает рефераты (пользуясь при этом громадным успехом). По отделу статей и заметок на злобу дня он нам будет не только весьма полезен, но прямо необходим».[107] Этот документ свидетельствует, что рекомендация преследовала цель «протолкнуть» в редакцию «Искры» своего сторонника. Более того, Ленин явно опасался разрыва с Троцким, обиды последнего, его недовольства отношением к нему как к своего рода ученику.

Как оказалось впоследствии, и мы это скоро увидим, Троцкий не обладал теми качествами послушного последователя, которые приписывал ему Ленин, и хвалебные словеса скоро сменились у Ленина злобными инвективами.

Однако тогда к мнению Ленина присоединился Ю. О. Мартов, который написал П. Б. Аксельроду о предложении Ленина включить Троцкого в редколлегию «Искры» «на полных правах». Литературные и ораторские способности «Пера» Мартов оценил еще более высоко, нежели Ленин. В письме Мартова говорилось: «Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно — лучше не надо».[108]

Вопрос о включении Троцкого в редколлегию не был решен положительно. Против этого возражал Плеханов.[109] Он считал Троцкого выскочкой, недоучкой, фразером. В этом он был лишь отчасти прав. В основном чувство раздражения было связано с тем, что этот еще молодой человек демонстративно держался с ним на равных. Плеханов нередко буквально саботировал публикацию статей Троцкого, задерживал их у себя долгое время, пока они не устаревали. Потресов писал Мартову 4 апреля 1903 года: «Рукопись «Пера» я давным-давно передал Г[еоргию] В[алентиновичу]. Она у него находится и теперь, но прочел ли он, не знаю».[110] Плеханов как-то заявил Ленину: «Перо вашего «Пера» мне не нравится».

В ходе подготовки ко второму съезду РСДРП, который рассматривался социал-демократами как фактически учредительный съезд, Троцкий совершил новое агитационно-пропагандистское турне, на этот раз выступая в основном в колонии русских эмигрантов в Париже. Это была вторая поездка Троцкого в прекрасную французскую столицу, в которую он стремился теперь не только по соображениям, связанным с политическими поручениями.

Когда Троцкий приехал в Париж осенью 1902 года, его прежде всего надо было устроить на квартиру. Примкнувшая к «Искре» бывшая народница Екатерина Михайловна Александрова поручила это дело юной студентке Наташе Седовой, посещавшей в Сорбонне лекции по истории искусства. Как оказалось, крохотная свободная комната была в доме на улице Лаланд, где жила сама Наталья. В ней и был поселен Лев. На следующий день Александрова поинтересовалась, чем занимается приезжий лектор, готовится ли он к докладу. «Не знаю, верно, готовится, — ответила Наташа, — вчера ночью, поднимаясь по лестнице, я слышала, как он насвистывал в своей комнате». «Скажите ему, чтобы он не свистел, а хорошенько готовился», — строго сказала Екатерина Михайловна, фактически подталкивая Седову к более близкому знакомству с Троцким.[111]

Молодой марксист произвел на Наташу Седову очень сильное впечатление. К этому времени она еще в полной мере не определилась в своих политических позициях и предпочтениях, но настроена была весьма революционно.

Наталья родилась 5 (17) апреля 1882 года в Харькове в семье чиновника среднего достатка Ивана Седова и Ольги Колчевской. Она окончила гимназию в родном городе, в старших классах посещала тайные сходки, на которых распространялись листовки о страданиях простых людей и провозглашалось грядущее торжество свободы. По окончании гимназии Наталья отправилась в Женеву изучать естественные науки в тамошнем университете, но все более вовлекалась в студенческие диспуты. Во время одного из них ее представили Плеханову. Найдя естествознание неинтересным, Седова, тяготевшая к гуманитаристике, переехала в Париж, где установила контакты с социалистическими кругами.

Именно в это время и состоялось знакомство Натальи и Льва, которое почти сразу переросло в пылкую любовь, а вслед за этим, во время второго посещения Троцким Парижа, в фактический брак. Официальный церковный брак они не заключали и не могли его заключить, так как Лев не развелся с Александрой. Формально Троцкий до самого Октябрьского переворота 1917 года, после которого брачное законодательство, как и все остальные сферы жизни, было в корне изменено, оставался мужем А. Л. Соколовской.

Наталья Ивановна вспоминала через много лет: «Ему было двадцать три и он совсем недавно провел три года ссылки в Восточной Сибири. Его острый ум, его жизнестойкость и его способность к серьезному труду отличали его как сильную и зрелую натуру».

Наталья с удивлением отмечала, что Париж не произвел на возлюбленного сильного впечатления. В ответ на ее вопрос Лев отмахнулся, заявив, что Одесса гораздо лучше. Все же он соизволил как-то пойти с Натальей на могилу поэта-символиста Шарля Бодлера на кладбище Монпарнас. О том, что именно произошло после этого, Наталья Ивановна прямо не рассказывает, но это ясно из контекста повествования: «С этого времени наши жизни были неразделимы. Я получала помощь в сумме двадцати рублей в месяц, и Лев Давидович зарабатывал примерно столько же своим писательством. Мы могли лишь сводить концы с концами, но зато у нас был Париж, дружеское отношение беженцев, постоянные мысли о России и великих идеях, которым мы посвятили наши жизни».[112]

Отчасти под влиянием Наташи, отчасти в силу собственной любознательности, в какой-то мере преодолевая впечатление, произведенное Лениным, который в Лондоне, а затем в Париже демонстрировал холодное презрение к «буржуазному искусству», Лев постепенно приобщался к художественным ценностям. Сам Троцкий признает, что дальше дилетантизма он не пошел.[113] Но все же регулярные посещения вместе с Натальей Лувра, других музеев и выставок, знакомство с живописью, скульптурой, архитектурой в какой-то мере обогатили его образование, что позже он будет нарочито демонстрировать, в частности в статьях, направляемых в русскую либеральную прессу после революции 1905–1907 годов.

На Втором съезде российских социал-демократов

Приближался тем временем второй, а по существу первый подлинный съезд российских социал-демократов, расколотых на множество крохотных групп и течений. В апреле 1903 года лидировавшая группа социал-демократических эмигрантов собралась в Женеве. Здесь без особых споров был согласован проект программы партии, обсуждались, пока еще сравнительно спокойно, основные положения устава. Крупская комментировала: «Приехал Троцкий. Пустили и его в оборот. Поселили у него «для обработки» вновь приехавшего питерского делегата Шотмана».[114]23-летний Александр Васильевич Шотман участвовал в социал-демократических кружках с 1899 года, но Ленин, видимо, не вполне был уверен в его позиции на предстоявшем съезде и в качестве эффективного орудия убеждения использовал Троцкого.

Было решено проводить съезд в Брюсселе, где местный рабочий кооператив предоставил для заседаний помещение своего Народного дома, собственно, даже не самого дома, а его скрытого от посторонних глаз склада, где хранились тюки шерсти и было полно блох, атакам которых подверглись делегаты,[115] прежде чем они стали атаковать друг друга.

Но это будет через несколько дней. Пока же участники съезда ехали в Брюссель разными путями, предпринимая некоторые, обычно наивные, предохранительные меры, чтобы не попадаться на глаза блюстителям государственного строя и общественного порядка. Троцкий, получивший мандат от Сибирского союза (скорее мандат был только предоставлен от имени Сибирского союза, ибо связи с последним не было), выехал в Брюссель с маленькой станции Нион. Ехал он вместе с делегатом тульских социал-демократов врачом Дмитрием Ульяновым, младшим братом Ленина. С ним он сблизился, что вскоре попытается использовать Ленин, но без успеха.

Съезд проходил с 17 (30) июля по 10 (23) августа, вначале в Брюсселе, а затем (после фактического запрещения его работы бельгийской полицией) в Лондоне.

В Брюсселе за делегатами непрерывно следили агенты полиции, поначалу не очень заметные, но постепенно стали ходить по стопам делегатов, почти не таясь. Троцкий, приехавший по болгарскому паспорту на имя Самоковлиева,[116] почувствовал слежку не сразу. Только в начале второй недели заседаний, когда вечером он вышел из ресторанчика в обществе Засулич, к ним подошел один из делегатов и прошептал: «За вами шпик, расходитесь в разные стороны». Наивная попытка укрыться от слежки не удалась. На следующий день «месье Самоковлиев» и другие делегаты были вызваны в полицию и им предложили покинуть Бельгию.[117] Съезд был перенесен в британскую столицу.

Троцкий был одним из самых активных участников съезда, выступал почти на каждом заседании. С. В. Тютюкин обнаружил в протоколах свыше ста его выступлений и реплик.[118]

В первые дни съезда Троцкий, в полной мере оправдывая ожидания Ленина, вел себя активно и агрессивно. Он выступил уже на втором заседании 31 июля (по новому стилю[119]) при обсуждении порядка дня. Спор разгорелся о месте в партии еврейской социал-демократической организации Бунд, представитель которой М. И. Либер настаивал, чтобы этот вопрос не выделялся, что он входит в «рубрику организации партии». Троцкий выступил против этого мнения. Он утверждал, что существуют серьезные разногласия по вопросу «единая организация с той или иной степенью самостоятельности частей («автономия») — или союз самостоятельных организаций («федерация»)». Раз этот вопрос встал перед нами, «мы должны его исчерпать, мы не должны его откладывать».[120]

Однако этим выступлением в ходе обсуждения порядка дня Троцкий не ограничился. Он высказался против представительства на съезде эмигрантской группы «Борьба», возглавляемой Д. Б. Рязановым (Гольдендахом) (1870–1938), который прошел путь от народника до известного марксиста, пользовался авторитетом в зарубежных кругах (он находился в эмиграции с 1900 года), был острым и безжалостным полемистом. В рассматриваемый период группа «Борьба» осудила «экономистов», по адресу которых метал громы и молнии Ленин. Тем не менее «экономисты» в съезде участвовали, и Ленин с этим мирился.

Гнев по адресу группы Рязанова объяснялся тем, что она обвинила в экономизме… саму «Искру». Представляется, что непримиримый тон Ленина и особенно Троцкого по адресу «Борьбы» и ее руководителя был вызван не столько позициями группы, сколько качествами ее лидера — резкостью, остроумием, сарказмом. В этом смысле между Рязановым и Троцким было немало общего. Выступая 31 июля, Троцкий не жалел черной краски, которую щедро лил на «Борьбу» и прежде всего на самого Рязанова. «Эта группа бессильна и фактически и морально-политически», — твердил он. Ее позицию, считал Троцкий, определяет конъюнктура данного момента.[121] Это были красочные, но не имевшие под собой логической почвы слова, ибо вся российская социал-демократия в это время (да и позже) представляла собой конгломерат разобщенных групп. По словам очевидцев, Рязанов во время съезда называл Троцкого «дубинкой Ленина».[122]

Так уже в самом начале работы этого важнейшего социал-демократического форума Троцкий выдвинулся на передний план, хотя был еще совсем молодым человеком.

Третьего августа на съезде началось обсуждение программы РСДРП. 4 августа Троцкий взял слово в обсуждении этого основополагающего документа. В полном согласии с Плехановым и Лениным он критиковал позиции «экономистов» Мартынова и Акимова, особенно последнего, который возражал против включения в максимальную программу требования диктатуры пролетариата. К этому времени молодой социал-демократ уже хорошо научился приклеивать уничижительные ярлыки оппонентам. Он утверждал, что, отрицая диктатуру, Акимов впадает в обычный реформизм. Правда, в выступлении подчеркивалось, что диктатура пролетариата будет «не конспиративным захватом власти», а политическим господством «организованного рабочего класса, составляющего большинство нации».[123]

Особое внимание Троцкий уделил аграрной части программы, посвятив ей два выступления. В одном он отстаивал необходимость ограничиться аграрными требованиями, направленными против остатков крепостного права, но не создавать некую программу «аграрного социализма». «Это — задача социалистов-революционеров», — с оттенком пренебрежения бросил оратор.[124] Вслед за Троцким выступил Ленин примерно с тех же позиций.[125] Второе выступление по аграрной части было в основном посвящено требованию возвращения крестьянам так называемых земельных отрезков, то есть участков земли, которыми они владели до реформы 1861 года и которые были у них отобраны при освобождении. Поддерживая этот лозунг, Лев в то же время оставлял простор для выдвижения более широких требований. Он утверждал, что на Западе крестьянство уже исчерпало свою революционную роль. «У нас положение иное. В наступающий революционный период мы должны связать себя с крестьянством, — как в интересах крестьянской бедноты, так и в интересах пролетариата». Он призывал партию к работе в крестьянской среде не с «дальновидной осторожностью», а к «дерзости, дерзости и дерзости».[126] При всей декларативности и ораторской напыщенности заявления, носившего общий характер, нельзя не видеть, что оно свидетельствовало о признании активной роли крестьянства как движущей силы революции. И в этом вопросе позиция Троцкого, совпадавшая во время съезда с позицией Ленина, через некоторое время претерпит существенные изменения.

Идиллия во взаимоотношениях между Лениным и Троцким, однако, приближалась к концу, хотя Крупская выражала убеждение Ильича, что у Троцкого не могут возникнуть какие-либо колебания.[127]15 августа на утреннем заседании, проходившем под председательством Троцкого, началось обсуждение проекта устава партии. Почти сразу возникли дискуссии по поводу двух формулировок первого параграфа, представленных Лениным и Мартовым. Разница казалась небольшой. Ленин требовал участия каждого члена партии в работе одной из подпольных парторганизаций. Мартов соглашался на поддержку членами партии таковых, допуская, что некоторые партийцы не будут непосредственно участвовать в нелегальных организациях, но будут руководствоваться их указаниями или оказывать партии содействие под руководством одной из ее организаций. Троцкий с полным основанием полагал: «Непосредственного практического значения это противоречие не имело, так как правом решающего голоса по обеим формулам наделялись только члены нелегальных организаций. Тем не менее, две расходящиеся тенденции были несомненны».[128] Действительно, на первых порах казалось, что происходит то, что в английской поговорке называют hair-splitting («расщеплением волоса»), то есть споры по поводу почти ничего не значащих расхождений.

Вначале Троцкий выступал осторожно, но с самого начала критически по отношению к ленинской формуле. «Я опасаюсь, что формула Ленина создает фиктивные организации, которые будут давать лишь своим членам ценз, но не будут служить средством партийной работы», — говорил он.[129] Поначалу Ленин довольно вяло защищал свою позицию, но постепенно пришел в состояние возбуждения, отказываясь от каких-либо компромиссов, превращая мелкое разногласие в предмет принципиальных расхождений, руководствуясь в значительной степени собственной амбицией. «За кулисами шла борьба за каждого отдельного делегата, — вспоминал Троцкий. — Ленин не щадил усилий, чтобы привлечь меня на свою сторону». «Старик», как стали называть Ленина уже в это время, пригласил Троцкого на прогулку вместе с большевиком П. А. Красиковым, человеком недалекого ума, но очень грубым,[130] который давал во время гулянья настолько бесцеремонные характеристики редакторам «Искры», что даже Ленин, сам весьма грубый и безапелляционный человек, при этом морщился, «а я содрогался».[131]

Решено было провести закулисное совещание «искровцев», на котором председательствовал Троцкий. Попытка найти выход из тупика результата не дала. Ленин покинул совещание, хлопнув дверью. После этого «старик» предпринял еще одну попытку вернуть Троцкого на свою сторону, наставить на «правильный путь». Он подослал своего брата Дмитрия, который сблизился с Львом во время поездки на съезд. Несколько часов длилась беседа в одном из тихих лондонских парков. Никаких результатов и эта миссия не дала.[132]

В итоге Троцкий не только не вернулся, а стал энергично выступать против ленинской формулировки и в поддержку Мартова. 15 августа на послеобеденном заседании Лев произнес энергичную речь, возражая против предложения «старика». Оратор отмечал, что формула Ленина, якобы направленная против интеллигентского индивидуализма, «попадает совсем в другую цель». Он подчеркивал, что разного рода общественные объединения по интересам: гимнастические союзы, организации Красного Креста, студенческие землячества «гораздо долговечнее всяких рабочих организаций».[133]

В определенной степени благодаря энергичным усилиям Троцкого, его логике и красноречию первый параграф устава РСДРП был принят в более гибкой, чем ленинская, формулировке Юлия Мартова.

Хотя вопрос о первом параграфе был главным предметом разгоревшегося острого спора, дискуссии продолжались и по другим пунктам. Троцкий высказал мнение по поводу функций Совета партии. Он напомнил, как возникла сама идея этого органа: в условиях существования двух центров — ЦК и центрального печатного органа (ЦО) — решили создать «регулятор деятельности этих органов» в виде Совета. Теперь же некоторые делегаты высказывали пожелание, чтобы Совет стал центром партии. «Таким образом, мы начинаем сначала».[134] Ни Троцкому, ни другим участникам съезда не приходила в голову мысль, что незначительная по численности подпольная партия, находившаяся в состоянии организационного становления, вряд ли могла позволить себе иметь целых три руководящих органа, превращаясь изначально в бюрократическую структуру.

Острые дебаты развернулись по вопросу о составе редколлегии «Искры». Им предшествовали кулуарные переговоры, во время которых Ленин предлагал сократить состав редакции вдвое — с шести до трех человек (он сам, Плеханов и Мартов), удалив Потресова, Засулич и Аксельрода. Вначале, еще до конфликта по поводу устава, Ленин предлагал ввести в редакцию и Троцкого. Верный себе Плеханов резко высказался против, и Ленин свое предложение миролюбиво снял. На официальном заседании Троцкий выступал за переназначение прежнего состава редколлегии, руководствуясь не только соображениями целесообразности, но и почтительным отношением к троице, которую Ленин собирался жестко и бездушно выбросить за борт. Ленин настоятельно требовал выборов нового, сокращенного состава. В результате прошло предложение Ленина, который получил незначительное большинство в два голоса.[135]

Приехав на съезд единомышленниками, почти друзьями, Троцкий и Ленин покидали его в полном взаимном отчуждении, фактически врагами. В основе своей эти враждебные отношения сохранятся до 1917 года.

В чем же заключались причины такого внезапного разрыва? Пытаясь его объяснить, Троцкий уходит от вопроса о первом параграфе устава, хотя именно по этому вопросу начали возникать резкие разногласия. Он утверждает, что главным пунктом разрыва был вопрос о редакции «Искры». «Ленин относился ко мне прекрасно. Но именно он посягал теперь в моих глазах на редакцию, которая была для меня единым целым и называлась обаятельным именем «Искра». Мысль о расколе коллегии казалась мне святотатственной».[136]

Принять это объяснение трудно потому, что вопрос о редколлегии обсуждался позже вопроса об уставе, когда и произошел фактический разрыв между обоими деятелями. Ничтоже сумняшеся Троцкий на следующей странице воспоминаний признавал, что конфликт с Лениным произошел в результате разного понимания централизма,[137] то есть как раз в связи с уставом.

Мне же представляется, что этот острый конфликт в основе своей имел личностный характер. Троцкий постепенно, но все больше убеждался, что под руководством Ленина, в группе его сторонников он постоянно будет играть вторую роль, никогда не сможет пробиться в единоличные руководители, что ленинская воля и напор будут подавлять его индивидуальность. Этого Лев не мог вынести.

Ко времени Второго съезда Ленин в полной мере осознал, что его путь к партийному руководству (о государственной власти он пока еще помышлять не мог) возможен только в том случае, если он будет пользоваться в борьбе любыми средствами, включавшими пасквили, ложь, клевету по адресу соперников и недругов, фальсификацию их суждений, приписывание им произвольных высказываний и т. п. Троцкому еще было далеко до таковых качеств. Пока ему несравненно ближе в моральном отношении были сдержанные суждения тех, кто оказался в меньшевистской группе, хотя политически поначалу он был ближе к централистским ленинским установкам. Позже Троцкий овладеет многими из ленинских нечистоплотных средств, но дорасти в этом смысле до «старика» он никогда не сможет. У Троцкого усиливалось чувство раздражения против Ленина, которое привело к полному разрыву.

Вспоминая время Второго съезда, А. В. Луначарский через много лет писал в рукописных мемуарах: «Вероятно, в Троцком того времени было много мальчишеского задора. В сущности, очень серьезно к нему не относились по его молодости, но все решительно признавали за ним выдающийся ораторский талант и, конечно, чувствовали, что это не цыпленок, а орленок».[138]

Меньшевизм и отход от него

Так в конце Второго съезда РСДРП 24-летний «орленок» Троцкий оказался в стане меньшевиков, которые удостоились этого наименования в связи с тем, что при выборах съездом центральных партийных органов получили меньше голосов, нежели сторонники Ленина.

В дальнейшем меньшевики и большевики, которых подчас называли «враждующими братьями», ибо и те и другие руководствовались одной и той же программой РСДРП, то приближались друг к другу (особенно в период подъема революции 1905–1907 годов), то вновь расходились, претерпевали перегруппировки, пока наконец в 1917 году (а не в 1912-м, как утверждала советская историография) стали двумя самостоятельными партиями.[139]

Лев принял участие в состоявшемся в середине октября 1903 года в Женеве совещании 17 меньшевистских деятелей, на котором вместе с Мартовым, Потресовым, Аксельродом и Ф. И. Даном был избран в состав меньшевистского центра («бюро меньшинства»). Была принята резолюция, подготовленная Троцким и Мартовым, которая являлась реакцией на победу большевиков на съезде. В резолюции обращалось внимание на то, что действия большинства ведут к расколу партии на «замкнутую, односторонне подобранную центральную организацию» и на «широкую разнородную массу социал-демократических работников», компрометируя этим «саму идею единой боевой строго централизованной партии».[140]

Ленин, в свою очередь, энергично полемизировал с Троцким, в частности в посвященной итогам съезда брошюре «Шаг вперед, два шага назад», вышедшей в Женеве в 1904 году. Он, правда, признавал, что в начале съезда Троцкий поддерживал его позиции по вопросам о Бунде, по некоторым программным положениям (о роли крестьянства в революционном процессе). Но касаясь дискуссии по уставу, Ленин уже называл Троцкого оппортунистом или, в некоторых местах, чуть осторожнее: Троцкий, мол, говорит опять, «как оппортунист».[141]

Троцкий, не оставшись в долгу, в свою очередь, опубликовал направленную против Ленина брошюру «Наши политические задачи», посвятив ее «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду».[142] Брошюра была выпущена меньшевистским издательством в августе 1904 года. Весь ее пафос был направлен против партийного раскола. Хотя автор чувствовал себя ближе к меньшевикам, чем к большевикам, и дискутировал главным образом с Лениным, он начинал несколько дистанцироваться и от меньшевистского крыла. Недаром в предисловии высказывалось сожаление, что русские социалисты как бы не знают других задач, кроме мелочной внутренней борьбы, не видят других перспектив, кроме партийного раскола.[143] В брошюре содержалась острая полемика против того партийного режима, который вытекает «из совершенно фантастических представлений о путях партийного развития». Автор трактовал эти представления как «организационную сутолоку», приемы и методы «осадного положения».[144]

Уже здесь, в предисловии, становилось ясным, что главным объектом критики являются ленинские установки. Троцкий выражал это еще четче в специальном разделе, посвященном «книжке» Ленина «Шаг вперед, два шага назад», в которой «разрозненным предрассудкам придано подобие системы». Троцкий признавал, что писал эту часть работы неохотно, но не потому, как это могло показаться на первый взгляд, что недавно был близок к Ленину. Нет, Троцкий теперь открыто издевался над Лениным: «Хотя и до выхода названной книжки мы не сомневались, что ничего внушительного тов. Ленин не сможет сказать в защиту собственной позиции, ибо позиция, занятая им, совершенно безнадежна, но все же такой бледности мысли, какую он обнаружил, мы не ожидали».[145]

И далее шел детальный разбор тактических и организационных задач социал-демократии с позиции решительного противостояния «ортодоксальной теократии», которую пытался навязать ей Ленин. Эпитеты сыпались один за другим. Ленина автор упрекал в негибкости мысли, в стремлении насадить в партии «казарменный режим», в установке: «Когда против меня восстают, это очень дурно. Когда я восстаю, тогда хорошо».[146] Бумага, на которой Ленин писал, «краснела за него».[147]

Троцкий решительно выступал против игнорирования самодеятельности пролетариата, подмены класса партией, называя таковую «политическим заместительством». В противовес Ленину, который, привлекая опыт французской революции XVIII века, называл большевиков «якобинцами с пролетариатом», Троцкий решительно противопоставлял социал-демократизм якобинизму, а самого руководителя большевиков издевательски именовал Максимилианом Лениным, проводя параллель между ним и вождем якобинцев Максимилианом Робеспьером, фанатичным и безжалостным инициатором кровавого террора в 1794 году. Якобинская большевистская тактика, полагал автор, в конце концов подведет весь пролетариат под «революционный трибунал» по обвинению в примиренчестве, и первой попадет под нож гильотины львиная голова Маркса. В брошюре была прозорливо суммирована сущность ленинского плана партийного строительства, который во всей своей масштабности развернется после прихода большевиков к власти: «Партийная организация подменяет собой партию, Центральный Комитет заменяет партийную организацию, и, наконец, «диктатор» подменяет собою Центральный Комитет…»[148]

Так разрыв между обоими социал-демократическими лидерами углублялся во все большей степени, становился почти непреодолимым, во всяком случае, в реально складывавшихся условиях. Позже, в советское время, Троцкий, ставший ближайшим соратником Ленина, постарался забыть об этой брошюре и очень не хотел, чтобы о ней вспоминали другие. Это была единственная работа, которая не только не была переиздана, но о которой автор вообще никогда не упоминал начиная с 1917 года. Недруги, однако, помнили о ней и многократно тыкали ее в нос автору, когда тот стал оппозиционером.

Тем временем в 1903–1904 годах Лев все более оттачивал свое искусство полемиста, выступая на социал-демократических собраниях в Швейцарии. Меньшевик П. А. Гарви вспоминал одно из собраний в Женеве, происходившее под председательством Ф. И. Дана: «С большой речью выступил Троцкий, обрушившийся на большевиков. Такого блестящего оратора мне не приходилось еще слышать ни в подполье, ни в тюрьме. Бросались в глаза боевой задор, отточенность, пожалуй, нарочитая и чрезмерная, формулировок, полемическое искусство: в руках не меч, а шпага».[149]

С конца ноября 1903-го по октябрь 1904 года в «Искре», оказавшейся в руках меньшевиков, были опубликованы семь «Политических писем» Л. Д. Троцкого.[150] Восьмое письмо не появилось, видимо, в связи с тем, что Троцкий постепенно отходил от меньшевиков. То ли он сам воздержался от публикации этого текста, то ли его не допустила редакция. В личном архиве, однако, Троцкий письмо сохранил и опубликовал в своем собрании сочинений.[151]

Содержание «Политических писем» несколько отличалось от общих установок «новой», меньшевистской «Искры» большей агрессивностью как в отношении официальных учреждений царской империи, так и оппозиционных сил, стоявших вне социал-демократии.

Особое внимание вызывали социальные и политические тенденции в сфере российской интеллигенции, причем сам этот термин Троцкий зачастую брал в кавычки. Характеристика данного слоя была у него противоречивой. С одной стороны, утверждалось, что «русская «интеллигенция» дописывает последние страницы своей истории», превращаясь в среднее сословие буржуазного общества. С другой стороны, отмечалось «повышение нравственной самостоятельности» и «политической самоуверенности» интеллигентской демократии. Но вновь и вновь высказывалось сомнение не только в социалистическом, но даже чисто демократическом характере «значительной части нашей интеллигенции».

Уже на данном этапе Троцкий отдавал решающую роль в борьбе против самодержавия не «интеллигентской буржуазии», а пролетариату.[152] Эта тенденция в его публицистике была тем более характерной, что меньшевистские руководители, к числу которых он теперь принадлежал, входя во фракционный центр, по-прежнему полагали решающей силой демократического этапа революции именно либеральную буржуазию, автономным помощником которой должен был стать пролетариат.

Судя по текстам статей Троцкого в «Искре» перед революцией 1905–1907 годов, он, не примкнув к большевикам и, более того, подвергая их критике и подвергаясь критике с их стороны, политически был все же с самого начала раскола несколько ближе к ленинской фракции, нежели к мартовской, хотя Ленин подвергался куда более суровой критике, нежели руководители меньшевиков. Уже с апреля 1904 года Троцкий не принимал участия не только в «Искре», но вообще в мероприятиях меньшевиков, а в сентябре того же года заявил о выходе из этой фракции.[153] Правда, сотрудничество в газете он скоро возобновил.

Положение Троцкого в Социал-демократической партии было незавидным. Ленин, затаивший на него глухую и непримиримую злобу, не упускал случая, чтобы подвергнуть его нападкам. Меньшевистские лидеры относились ко Льву противоречиво. Они стремились сохранить его в своих рядах, но смотрели на него со все большей степенью недоверия. Такова была, вероятно, судьба многих из тех, кто стремился примирить близкие между собой по существу, но враждующие силы, в результате оказывался в центре и подвергался атакам как с одной, так и с другой стороны. Сохранить в этих условиях выдержку было нелегко.

По мере назревания революции позиция Троцкого еще более эволюционировала в сторону, противоположную меньшевизму. Этому способствовало его знакомство в 1904 году с видным германским социал-демократом российского происхождения Александром-Израилем Лазаревичем Гельфандом, более известным под псевдонимом Парвус, который оказал влияние на формирование той более или менее цельной революционнополитической концепции, которую Троцкий будет развивать уже в период революции 1905 года и непосредственно после нее, которой он будет придерживаться с уточнениями на протяжении всей последующей деятельности.

Гельфанд (1867–1924) был сыном еврея из окрестностей Минска, бежавшего в Одессу после погрома и ставшего портовым грузчиком. Несмотря на «пролетарское происхождение», Гельфанд с блеском окончил гимназию и продолжил учение в Базельском университете, где получил степень доктора философии. Он не возвратился в Россию, а перебрался в Германию, где перешел на социалистические позиции, начал сотрудничать в социал-демократической прессе, а затем завоевал репутацию одного из наиболее авторитетных социалистических аналитиков.[154] Он печатался в «Искре» и «Заре», после Второго съезда оказался ближе к меньшевикам, но полностью к ним не присоединился, отстаивал мысли о близости революции в России, о неизбежности крупной войны, о переплетении экономики и политики ведущих стран. На собеседников производили глубокое впечатление эрудиция Парвуса, его живые манеры, которые, как ни странно, гармонировали с массивной фигурой (Парвуса прозвали «слоном») и коммерческой хваткой, умением распорядиться деньгами на пользу и своему делу, и себе самому для получения удовольствий от жизненных благ, вкусной пищи, элегантной одежды, просторного жилья, многочисленных женщин, которых он часто забывал, как и своих детей.

Парвус жил в Мюнхене, но часто приезжал в Женеву и другие города Швейцарии. Именно в Женеве состоялись первые встречи с Троцким. Лев развил Парвусу план создания популярной рабочей газеты, который был воспринят с энтузиазмом. Парвус писал Потресову в сентябре 1904 года, что очень ценит талант и политическую пытливость Троцкого, которого считает подходящим человеком для такого органа.[155]

Буквально через несколько дней после этого письма, в том же сентябре 1904 года, Троцкий и Седова приехали в Мюнхен. Они поселились в квартире Парвуса, посещали художественные галереи и восхищались карикатурами выходившего еженедельно с 1896 года местного сатирического журнала «Симплициссимус».[156] Но более важными были вечерние беседы с гостеприимным хозяином. У них проявилось поразительное сходство взглядов. Троцкий так писал о Парвусе (с которым политически порвал в начале Первой мировой войны) через шесть лет после его смерти: «Парвус был, несомненно, выдающейся марксистской фигурой конца прошлого и самого начала нынешнего столетия. Он свободно владел методом Маркса, глядел широко, следил за всем существенным на мировой арене, что при выдающейся смелости мысли и мужественном мускулистом стиле делало его поистине замечательным писателем».[157] В беседах Троцкого с Парвусом постепенно кристаллизовалась идея, что назревавшая в России революция не будет носить классический буржуазно-демократический характер, что при благоприятном раскладе сил во главе революции может стать рабочий класс, а сам комплекс событий окажется прологом революции в Западной Европе.

В квартире Парвуса Троцкий в основном написал серию очерков о назревании в России крупных политических событий, которые вылились в демократическую революцию.

Глава 4

ПЕРВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. ПЕТЕРБУРГСКИЙ СОВЕТ

Начало революции и возвращение в Россию

Л. Д. Троцкий встретил начало первой русской революции как «нефракционный» социалист — он отошел от меньшевиков, но не присоединился к большевикам и считал главной своей задачей восстановление единства социал-демократического движения.

Известие о событиях 9 (22) января 1905 года, которые вошли в историю в качестве Кровавого воскресенья, застало его в Женеве, куда он возвратился после поездки по городам Швейцарии с докладами перед российскими эмигрантами. Утром 23 января, зайдя в редакцию «Искры», Троцкий узнал от Мартова, что перед Зимним дворцом пролилась кровь.[158] Н. И. Седова вспоминала, что это известие привело Троцкого в крайне нервное состояние, он «побледнел, почувствовал себя плохо и почти потерял сознание».[159] Однако такое состояние быстро преодолел. Сам приступ был вызван, безусловно, не скорбью о жертвах и сочувствием их близким, а пониманием происшедшего как начала революции. Необходимо было действовать.

В один из дней непосредственно после 9 января на собрании в Женеве Троцкого увидел тогдашний социал-демократический эмигрант, а через полтора с лишним десятилетия нарком просвещения РСФСР А. В. Луначарский. Вот как он описывает эту встречу: «Троцкий был тогда необыкновенно элегантен, в отличие от всех нас, и очень красив. Эта его элегантность и особенно какая-то небрежная свысока манера говорить с кем бы то ни было меня очень неприятно поразили. Я с большим недоброжелательством смотрел на этого франта, который, положив ногу на ногу, записывал карандашом конспект того экспромта, который ему пришлось сказать на митинге. Но говорил Троцкий очень хорошо».[160] При всей неприязненности этого описания в нем содержится доля восхищения, даже зависти по отношению к молодому человеку, который столь стремительно ворвался в высший эшелон социал-демократов.

Не будучи связанным с партийными фракциями и не имея вследствие этого никаких полномочий от них, Троцкий все же решил немедленно возвращаться в Россию. Через русских студентов в Швейцарии удалось достать фальшивый паспорт на имя отставного прапорщика Арбузова.

Лев отправился в опасное путешествие. По дороге он вновь остановился в Мюнхене у Парвуса, который написал предисловие к уже готовой брошюре, озаглавленной теперь «До Девятого января». Вскоре брошюра была издана в Женеве меньшевистской организацией, проявившей в данном случае, хотя и неохотно, широту воззрений, ибо основные положения брошюры Троцкого и предисловия Парвуса не соответствовали ее позициям.[161]

В предисловии полностью одобрялась новая концепция, которую Троцкий пытался сформулировать в статьях, включенных в брошюру. Сущность ее состояла в том, что в назревавшей в России революции (брошюра состояла, за исключением последней части, из статей, написанных до 9 января) пролетариату суждено не только сыграть руководящую роль. В условиях, когда российская буржуазия и либералы проявляют трусость, в той или иной форме заискивают перед царизмом (Троцкий именовал их политическими евнухами), задачи Социал-демократической партии состояли в подготовке всеобщей политической забастовки и вооруженного восстания. По мнению Троцкого, необходимо было привлечь к революции крестьян и солдат, но не в качестве самостоятельных сил, а под руководством пролетариата и его партии.

Наталья выехала в Киев ранее, чтобы найти жилье и наладить связи. Вслед за ней в феврале 1905 года Троцкий также приехал в Киев. Здесь он вступил в контакты с местными меньшевиками, а затем и с большевиком Леонидом Борисовичем Красиным, который, будучи в это время вторым человеком в большевистской иерархии после Ленина, стоял на примиренческих позициях, стремился к объединению большевиков и меньшевиков и был, таким образом, близок к позиции Троцкого.

Троцкий был первым социалистическим эмигрантом, возвратившимся в Россию в связи с началом революции. После него, с большим временным отрывом — в середине октября, то есть тогда, когда была объявлена политическая амнистия, — в Петербург приехал Парвус, который тотчас встретился с Троцким и стал совместно с ним работать. Чуть позже появились Мартов, Засулич и Ленин. Видимо, Ленин сожалел, что возвратился в революционную Россию поздно, уступив пальму первенства Троцкому. Возможно, воспоминания об опыте более чем десятилетней давности побудили его предпринять немедленные меры к возвращению в Россию в 1917 году, пойдя даже на риск путешествия через территорию Германии, воевавшей с Россией.

Возвратимся, однако, к Троцкому. Часто меняя в Киеве жилье (квартира адвоката, дом профессора технологического института, приют у либеральной вдовы), он, таким образом, пользовался услугами именно тех самых либералов, которых столь презрительно характеризовал в своей публицистике. Одно время он даже скрывался в глазной лечебнице, где ему покровительствовал главный врач.[162]

По договоренности с Красиным Троцкий стал писать тексты прокламаций, обращенных к разным слоям населения. Они печатались в подпольной большевистской типографии в Баку «Нина». Использование этой типографии свидетельствует, что сразу после возвращения в Россию Троцкий сблизился с умеренной частью большевиков.

На квартире киевской социал-демократки С. М. Зарецкой состоялась конспиративная встреча с Троцким. Гарви вспоминал, что, когда раздался звонок в дверь, квартирная хозяйка заглянула в комнату с тревожным лицом: «К вам барин в гости».

«В дверь вошел высокий мужчина в огромной шубе до пят и с енотовым воротником до плеч, в руках боярская меховая шапка. И точно барин: так дисгармонировало одеяние Троцкого с крохотной комнаткой и с нашими косоворотками!» Троцкий изложил собравшимся концепцию революции, из которой вытекало выдвижение лозунга временного революционного правительства. «Внешне Троцкий говорил, как всегда, блестяще. Через 2–3 минуты он уже встал со стула и говорил жестикулируя, точно на большом митинге. Это как-то неприятно резануло — все же разговор происходил в тесном кругу партийных товарищей. Ораторские приемы, жестикуляция, отточенные фразы — все это не соответствовало обстановке, отдавало позой, ставшей, кстати, у Троцкого второй натурой… Он приехал меньшевиком, но меньшевиком собственного покроя, со своими схемами и планами — и это сразу почувствовалось, даже независимо от содержания его речи». Ораторское мастерство, однако, не привлекло на сторону Троцкого киевских меньшевиков. Гарви вспоминал, что присутствовавшие выступили против докладчика, доказывая, что в результате попыток «углубить революцию» за пределы возможностей наступит ее поражение. Троцкий был разочарован. «Простились мы достаточно сухо».[163]

В конце февраля или начале марта Троцкий перебрался в столицу. От Красина он получил паспорт на имя помещика Викентьева и явочный адрес. Последний был неожиданным — Константиновское артиллерийское училище, квартира старшего врача Александра Александровича Литкенса на Забалканском проспекте. Сам врач сочувствовал социал-демократам, а его сыновья Александр и Евграф принимали непосредственное участие в подпольных организациях.

В Петербурге Троцкий связался с социал-демократическими кругами. В основном это были меньшевики, но связь поддерживалась и с умеренными большевиками, близкими к нему стремлением к восстановлению единства социал-демократов. Троцкого знали под конспиративным именем «Петр Петрович», а некоторые статьи он публиковал под еще одним именем — «Яновский». Наверное, нелегко было одновременно пользоваться сразу четырьмя фамилиями, если вспомнить, что за рубеж его материалы шли под постоянным псевдонимом «Н. Троцкий»!

Поначалу контакты со столичными меньшевиками были нормальными, но постепенно отношение к Троцкому начало меняться в худшую сторону. Это было вызвано не только тем, что его политические установки существенно расходились со взглядами меньшевиков, но и с личными особенностями. Льва стали упорно подозревать, что он стремится создать собственную, «третью партию» (разумеется, на самом деле могла идти речь не о партии, а о фракции), противопоставив ее и меньшевикам, и большевикам.[164]

В то же время с частью большевиков отношения улучшались. Более того, Троцкий написал тезисы о временном революционном правительстве и передал их Красину, который направлялся на сепаратно созванный большевиками в Лондоне третий партийный съезд (меньшевики одновременно провели свою I общерусскую конференцию партийных работников в Женеве).

Большевистский съезд происходил 12–27 апреля (25 апреля — 10 мая) 1905 года. Во время съезда Ленин также предложил проект резолюции о временном революционном правительстве. Красин, однако, решил, что тезисы Троцкого лучше выражают существо вопроса, и на их основе внес поправки к проекту Ленина. Они указывали на связь временного революционного правительства с вооруженным восстанием, отвергалось положение Ленина, что таковое правительство возникнет только после восстания. Ленин согласился с изменениями, внесенными Зиминым (под этой фамилией выступал Красин), в основе которых лежали тезисы Троцкого (вождь большевиков тогда никак не мог догадаться об этом). Все поправки были приняты Лениным, который даже, вопреки своей упорной манере, заявил, что некоторые формулировки Зимина лучше, чем его, и он охотно их принимает.[165] Поправки к резолюции о временном революционном правительстве были утверждены.[166] Говорилось о признании съездом, что «осуществление демократической республики в России возможно лишь в результате победоносного народного восстания, органом которого явится временное революционное правительство, единственно способное обеспечить полную свободу предвыборной агитации и создать, на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права с тайной подачей голосов, учредительное собрание, действительно выражающее волю народа». Приведенные формулировки были выражением идей, которые начал проповедовать Троцкий.

Это был еще один полуанекдотический случай. Если бы Ленин знал, кто в действительности был автором поправок к его резолюции, он бы их, бесспорно, с негодованием отверг, найдя для этого какие угодно идеологическо-политическо-стратегическо-тактические аргументы. С едва скрываемой иронией и совершенно нескрываемым самодовольством Троцкий писал в конце 1920-х годов: «Нелишне будет отметить, что в полемике последних лет резолюция III-го съезда о временном правительстве сотни раз противопоставлялась «троцкизму». «Красные профессора» сталинской формации понятия не имеют о том, что в качестве образца ленинизма они цитируют против меня мною же написанные строки».[167]

В результате провала нелегальной социал-демократической организации в Санкт-Петербурге во время первомайского собрания в лесу была арестована Наталья Седова. После сравнительно недолгого ареста она была выслана в Тверь.[168] Идентичность ее супруга была раскрыта. Ему пришлось покинуть столицу и переселиться в Финляндию, которая хотя и входила в состав Российской империи, но была убежищем для революционеров, ибо тамошнее законодательство предусматривало право приема политических беглецов, и местные чиновники отказывались выдавать их центральным властям. Это был один из любопытных парадоксов политической ситуации в Российской империи начала XX века.

Троцкий остановился на постоялом дворе «Рауха» («Покой») в лесу, возле глухого озера. Здесь, готовя к печати перевод одной из речей германского социалиста XIX века Фердинанда Лассаля и свое предисловие к ней, Троцкий обдумывал и совершенствовал свою революционную политическую концепцию завоевания власти рабочим классом и перехода к социализму.[169]

Троцкий вспоминал: «Там для меня наступила передышка, состоявшая из напряженной литературной работы и коротких прогулок. Я пожирал газеты, следил за формированием партий, делал вырезки, группировал факты. В этот период сложилось окончательное мое представление о внутренних силах русского общества и о перспективах русской революции».[170] Думается все же, что Троцкий несколько преувеличивал степень зрелости своих представлений о революционном процессе. Новыми чертами и аргументами его взгляды обогатились во время работы в Петербургском совете, а вслед за этим в период пребывания в тюремном заключении.

Член Петербургского совета

Тем временем в стране развивалась революция. Одна задругой накатывались волны забастовочного движения, возникали волнения в армейских частях, поднималось национально-освободительное движение, особенно в Царстве Польском, входившем в состав империи. Подавляя эти выступления, правительство графа С. Ю. Витте все более понимало необходимость изменений в социально-политической структуре страны, в неизбежности реформ. Вначале правительство готово было пойти только на ограниченные мероприятия. Однако продолжавшиеся волнения и особенно разразившаяся в октябре 1905 года забастовка, охватившая многие города, вынудили императора Николая II выступить с обширной программой преобразований. 17 октября был опубликован царский Манифест «Об усовершенствовании государственного порядка», который провозглашал «незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов». Был обещан созыв законодательной Государственной думы. Вслед за этим была объявлена политическая амнистия.

Либерально-демократические силы рассматривали царский манифест как победу в движении за обновление России, начальный шаг на пути ее постепенной мирной модернизации. Совершенно иную позицию занимали оказавшиеся на легальном положении партии и группы социалистической ориентации, прежде всего социал-демократы и социалисты-революционеры. Они видели в манифесте царя лишь исходный пункт для привлечения на свою сторону тех сил, которые чувствовали себя угнетенными или ущемленными.

Если умеренные социалисты, к которым принадлежали меньшевики и основная часть эсеров, занимали более или менее трезвую позицию, придерживаясь классической марксистской схемы подготовки «социалистической революции» по мере развития капитализма и превращения пролетариата в большинство нации, то экстремисты стремились к «углублению» революции немедленно, к организации бунтов толпы в максимальных масштабах, в отношении которых употребляли эвфемизм «вооруженное восстание». Именно таковым деятелем оказался Троцкий.

Еще до оглашения царского манифеста Троцкий возвратился в Петербург. Бурные события повлекли его за собой, и в новых условиях он оказался одним из наиболее ярких и востребованных деятелей. Четко уже определившееся блестящее ораторское искусство, умение опровергать утверждения оппонентов, находчивость в моментальном подборе собственных аргументов, доступных массе, самоуверенность и директивность манер — все эти качества являлись как раз теми, которые были в наибольшей степени востребованы в недели наивысшего революционного накала. Троцкий оказался в нужном месте в нужное время. Он приехал в столицу с планом создания выборного беспартийного рабочего органа, который состоял бы из представителей предприятий, по одному делегату на тысячу рабочих. Но от литератора-меньшевика Н. И. Иорданского, которому Троцкий изложил этот план в вечер приезда, он узнал, что подобный лозунг выборного органа, правда, чуть большего масштаба — по одному делегату от 500 человек, уже выдвинут меньшевистской организацией, и этот орган получил название Совет рабочих депутатов.

Первое заседание Петербургского совета состоялось 13 октября. На нем присутствовало около 40 человек, в следующие дни число депутатов росло, достигнув 562. Две трети составляли меньшевики, участвовали большевики и эсеры. Представлены были общественные организации — железнодорожный, почтово-телеграфный и крестьянский союзы и несколько других, более дробных профсоюзов, возникших в эти дни. Почти одновременно аналогичные органы стали создаваться в других городах. Инициаторами их образования были, как правило, меньшевики. В некоторых местах, прежде всего в Москве, во главе Совета стали большевики. В практической работе разногласия между фракциями притуплялись, хотя соперничество отнюдь не исчезло.

Троцкий с самого начала принимал активное участие в работе Совета, где выступал под фамилией Яновский. Выступления следовали ежедневно, часто несколько раз в день. Касались они как организационных вопросов работы самого Совета, так и тактики массовых выступлений, мероприятий правительства и местных властей.

О быте задумываться было некогда. Даже тогда, когда житейские дела оказывались связанными с личной безопасностью, ими пренебрегали. После Октябрьского манифеста Наталья возвратилась из Твери, и Лев снял комнату у человека, который, как выяснилось, был биржевым спекулянтом. Доходы его в условиях революции резко сократились, и он вынужден был сдать внаем часть своей обширной квартиры. Не имея понятия о том, кто такие его новые жильцы, он однажды взял у Натальи очередной номер газеты и сразу натолкнулся на статью некого Яновского «Доброго утра, петербургский дворник». Хозяина особенно возмутило, что социалисты добрались и до дворников. Он выхватил из кармана револьвер и стал потрясать им: «Если бы попался мне этот каторжник, я бы его вот из этого застрелил!» Встревоженная Наталья приехала к Троцкому в редакцию газеты, в которой он сотрудничал, с вестью об опасности. Но времени искать новую квартиру так и не нашлось. Вплоть до ареста Льва Троцкие продолжали жить под фамилией Викентьевых там же. Их подлинное лицо так и не было установлено. «После моего ареста на нашей квартире даже не сделали обыска».[171]

Деятельность Троцкого на высшем этапе революционной активности (октябрь — декабрь 1905 года) развивалась по нескольким направлениям.

Одним из них была журналистика. Вместе с Парвусом он овладел маленькой и совершенно невлиятельной «Русской газетой» и за несколько недель превратил ее в популярный массовый орган. Почти сразу тираж поднялся с 30 тысяч до 100 тысяч экземпляров, а через месяц подписка на нее и розничная реализация составили почти полмиллиона. Газета продавалась по копейке за экземпляр и раскупалась почти моментально, так что купленные экземпляры приходилось передавать из рук в руки. Весьма недружелюбно относившийся к Троцкому П. А. Гарви[172] признавал: Троцкий и Парвус смогли это издание превратить «в бойкую популярную рабочую газету».[173]

13 ноября начала выходить организованная Троцким совместно с группой меньшевиков большая общеполитическая газета «Начало». В ней сотрудничали Парвус и видные меньшевистские деятели Мартов, Потресов, Дан, Мартынов. Имея в виду преобладание меньшевиков, Троцкий и Парвус поставили в качестве условия сотрудничества требование, чтобы каждая статья была опубликована за подписью. Оно было принято. В газете происходили дискуссии Троцкого с меньшевистскими деятелями. Мартов полагал, что ему будет очень трудно ужиться с Троцким. Однако он писал Аксельроду в конце октября: «Сделаем все возможное, чтобы ужиться».[174] Что же касается Плеханова, то участие Троцкого в меньшевистской газете вызвало его негодование. Он возмущенно апеллировал к тому же Аксельроду в феврале 1907 года, то есть тогда, когда газета «Начало» давно уже не выходила: «Наведи справки, каким это образом меня вынуждают платить за «Начало», которое было мне так ненавистно».[175]

Выходила газета недолго. 2 декабря она была закрыта властями предержащими. Сравнивая ее с большевистской газетой «Новая жизнь», Троцкий считал последнюю «сероватой», тогда как его газета «пользовалась гигантским успехом». Большевик Лев Борисович Каменев (ставший, кстати, супругом младшей сестры Льва Ольги) рассказывал ему позже, что как-то наблюдал продажу свежих газет. Покупатели требовали прежде всего газету «Начало». Каменев признавался: «…Я с досадой сказал себе: да, они в «Начале» пишут лучше, чем мы».[176]

Троцкий, наконец, сотрудничал в «Известиях», которые 17 октября начал публиковать Петербургский совет. Первый номер был издан небольшим тиражом в частной типографии. Но начиная со второго номера газета печаталась путем набегов на типографии крупных газет «Сын Отечества», «Наша жизнь», «Биржевые ведомости» и др. В ночь на 18 октября представители Совета явились в типографию «Сына Отечества», где заставили наборщиков отпечатать газету. Для выполнения этой задачи была даже сформирована специальная «летучая дружина», получавшая задания от Троцкого.[177]

«Яновский» писал для этой газеты не только передовые статьи, но и многие информационные материалы, воззвания, манифесты и прочие агитационные тексты. Помещались также официальные документы РСДРП и самого Совета, автором которых был Троцкий. Именно эти материалы представляли особую важность.

В многочисленных статьях Троцкого в социал-демократической прессе основное внимание сосредоточивалось, наряду с разоблачением самодержавия и его органов, на резкой и язвительной критике складывавшегося политического центра в лице либеральных партий и организаций. Доставалось течению буржуазии и интеллигенции, которое обычно именуют прогрессистами. Его разумные и четкие установки (собственную политическую организацию оно так и не смогло учредить) на создание в России конституционно-монархического режима, основанного на отчетливом разделении трех ветвей власти (законодательной, исполнительной и судебной), независимых друг от друга, но составляющих единую систему правового государства,[178] были ему решительно чужды.

Однако основным объектом критики постепенно стали те группы и печатные органы, которые в октябре 1905 года оформились в Конституционно-демократическую партию (партию кадетов), ставшую ведущим представителем российского либерального демократизма. Атаки на кадетов были предопределены тем, что эта партия являлась основным идейным соперником социал-демократов. Лидер кадетов П. Н. Милюков был постоянным объектом нападок со стороны Троцкого. Особенно агрессивными были работы «Интеллигентская «демократия»» и «Открытое письмо профессору П. Н. Милюкову».[179]

Но главным направлением стала работа в Совете. Здесь Троцкий, являвшийся нефракционным социал-демократом, сотрудничал с меньшевиками Д. Ф. Сверчковым и П. А. Злыдневым, большевиками А. А. Богдановым, Б. М. Кнунянцем и П. А. Красиковым, эсерами В. М. Черновым и Н. Д. Авксентьевым. Поначалу большевики, особенно Богданов, заняли почти непримиримую позицию. На заседании Петербургского бюро ЦК Богданов огласил план: внести в Совет предложение немедленно признать социал-демократическую программу и руководство со стороны партии, а в случае отрицательного решения выйти из Совета. Поступившие возражения были отвергнуты. Через несколько дней Красиков (он выступал в Совете под псевдонимом Антон) внес предложение в этом духе. Оно, естественно, принято не было. Выйти из Совета большевики, однако, сочли нецелесообразным.[180]

Сам ход событий, рост влияния Совета, а затем и позиция возвратившегося в ноябре в Россию Ленина заставили их отказаться от своего сектантского настроя. Ни на заседаниях Исполкома Совета, ни на пленарных заседаниях разногласия между большевиками и меньшевиками отчетливо не проявились, как не было существенных расхождений между социал-демократами и социалистами-революционерами. В текущей работе догматические споры отходили на второй план, преобладало сотрудничество, в обеспечение которого Троцкий внес безусловный вклад. Он, в частности, поддерживал умеренные предложения эсеров, которые выступали против введения явочным порядком восьмичасового рабочего дня, увлечения политическими стачками и т. п.

В первый день работы Совета его председателем было избрано случайное лицо — меньшевик Саул Зборовский, но он проявил неспособность к организационной деятельности и на следующий день был заменен присяжным поверенным Г. С. Хрусталевым, который работал в Совете под псевдонимом «рабочий Носарь» и стал известен как Хрусталев-Носарь. Однако и новый председатель не проявлял активности. Его роль сводилась главным образом к формальному проведению заседаний при весьма относительном соблюдении порядка дня и регламента. В этих условиях роль Троцкого все более возрастала. Он выступал со все новыми инициативами.

Это не укрылось от внимания Ленина, который тайно завидовал тому, что именно Троцкий, а не он сам, выступал в качестве «народного трибуна». Луначарский вспоминал, что в его присутствии кто-то сказал Ленину: «Звезда Хрусталева закатывается и сейчас сильный человек в Совете — Троцкий». Ленин как будто омрачился на мгновение, а потом сказал: «Что ж, Троцкий завоевал это своей неустанной работой и яркой агитацией».[181]

Включившись в работу Совета 15 октября, Троцкий уже 18 октября, то есть на следующий день после появления царского манифеста, стал одним из руководителей организованной Советом демонстрации.

Некоторые наиболее рьяные ее организаторы требовали, чтобы Совет возглавил шествие к тюрьме «Кресты» с целью освобождения политических заключенных. Это была идея, навеянная штурмом крепости Бастилия во время французской революции конца XVIII века. Исполком Совета, однако, боялся кровопролития. Тем не менее демонстрация состоялась. Во главе шли меньшевик Хрусталев-Носарь, большевик Кнунянц и нефракционный социалист Троцкий. Этому трио удалось увести демонстрантов подальше от тюрьмы, в результате чего первоначальная идея штурма «Крестов» была оставлена.[182]

Однако, хотя она и не превратилась в кровопролитное столкновение, демонстрация была весьма агрессивной, сопровождалась летучими митингами, на которых выступали лидеры. Во время одного из них возле здания университета Троцкий с балкона произнес зажигательную речь, завершив ее эффектным театральным жестом. «Какое великое торжество! — говорил он. — Но не торопитесь праздновать победу: она неполна. Разве обещание уплаты весит столько же, как и чистое золото? Разве обещание свободы то же самое, что сама свобода? Кто среди вас верит царским обещаниям, пусть скажет это вслух: мы все будем рады видеть такого чудака».[183]

Оратор поднял над головой листок с текстом манифеста царя и разорвал его в клочья, которые швырнул в сторону. Еще долгую минуту обрывки царского манифеста кружились над головами участников демонстрации, символизируя «бумажный характер» документа и мощь народа, который должен был его решительно отвергнуть.

Вслед за этим Троцкий подготовил резолюцию о прекращении работы на всех предприятиях Петербурга в 12 часов дня 2 ноября под лозунгами: долой полевые суды; долой смертную казнь, долой военное положение в Польше и во всей России.[184]

В начале ноября в столице сложилось своего рода патовое положение. Власти вынуждены были идти на определенные уступки забастовщикам. Со своей стороны, Совету приходилось учитывать, что удержать рабочих в стачке долгое время он не сможет. Поступившее 5 ноября известие, что кронштадтских матросов, обвиняемых в беспорядках и грабежах, будут судить не полевым, а обычным судом,[185] было воспринято Троцким как демонстрация силы Совета и в то же время как предлог для прекращения забастовки.

В этом духе он выступил от имени Исполкома с заявлением об «огромной моральной победе», в то же время пытаясь убедить в необходимости сдержанности, в том, что впереди решительная и беспощадная борьба и не следует обгонять события, проявляя нервозность. Он предложил прекратить забастовку, обратив главное внимание на организацию и вооружение рабочих. Речь шла, с одной стороны, о «самоорганизации» пролетариев, а с другой — о дисциплине, что являлось — по существу дела, глубоким внутренним противоречием, ибо дисциплина могла быть обеспечена только принудительными методами. Именно на дисциплину, по существу военное принуждение, Троцкий делал основной упор, позабыв о «самоорганизации». В ответ на вопрос либералов: «Разве вы заключили договор с победой?» (разумеется, вопрос был придуман самим оратором) — он давал красочный ответ: «Нет, мы заключили договор со смертью!»[186] Это была в основе своей легковесная риторика, но она впечатляла членов Совета и читателей «Известий» своей страстностью.

В этот же день Совет утвердил написанную Троцким резолюцию о прекращении «стачечной манифестации» 7 ноября, призвав «сознательных рабочих удесятерить революционную работу в рядах армии и немедленно приступить к боевой организации рабочих масс, планомерно подготовляя таким образом последнюю всероссийскую схватку с кровавой монархией, доживающей последние дни».[187]

Отказ от всеобщей забастовки был фактически признанным поражением Совета. Вслед за этим, также весьма сдержанно, буквально стиснув зубы, Троцкий и весь Совет вынуждены были признать еще одну неудачу — с явочным введением восьмичасового рабочего дня. Резолюция, подготовленная Троцким в этом смысле, при всей краткости явилась ловким словесным уклонением от существа дела при его фактическом признании. Констатировав, что восьмичасовой рабочий день является «жгучей потребностью рабочего класса», резолюция вслед за этим подменяла непосредственную борьбу за его введение призывом к массовой организации рабочих в политические и профессиональные союзы.[188]

Все сказанное свидетельствует, что Л. Д. Троцкий, который с самого начала своей работы в Петербургском совете выдвинулся в первые его ряды, очень скоро фактически возглавил этот самочинный орган, оттеснив маловыразительную фигуру Хрусталева-Носаря.

Во главе Совета. Арест

По всей видимости, охранные органы империи не располагали достоверной информацией о расстановке сил в Совете, о реальной роли Троцкого. Это свидетельствовало не только о бюрократической рутине, но о растерянности властей, ибо Троцкий был на виду, находился в центре событий, которые происходили в столице во второй половине октября — ноябре 1905 года. Репрессии начались с ареста Хрусталева-Носаря только по формальной причине — он занимал пост председателя Совета. На это событие Совет ответил резолюцией, написанной Троцким: «26 ноября царским правительством взят в плен председатель Совета рабочих депутатов т. Хрусталев-Носарь. Совет рабочих депутатов выбирает нового председателя и продолжает готовиться к вооруженному восстанию».[189]

На следующий день бурные прения о том, что делать дальше, разгорелись на Исполкоме. Было избрано трехчленное председательство, в которое вошли Троцкий, Д. Сверчков (он фигурировал под фамилией Введенский), которому было получено руководство финансами, и депутат от Обуховского завода меньшевик П. Злыднев. Новое руководство было утверждено общим собранием Совета. Хотя и теперь Троцкий формально не стал единоличным руководителем, его властные функции еще более укрепились.[190]

Однако происходило это уже в то время, когда власти начали контрнаступление. 2 декабря были опубликованы правила, ужесточавшие наказание за участие в забастовках, а вслед за этим закрыты восемь газет, опубликовавших так называемый финансовый манифест, написанный в окончательной редакции Троцким и утвержденный на совместном заседании Совета, представителей Всероссийского крестьянского союза, социал-демократов, эсеров и польских социалистов.

Первоначально идея издания такого манифеста принадлежала Крестьянскому союзу, но текстуально он был оформлен Троцким, который обогатил его принципиальными положениями и яркостью формы.[191] Манифест провозглашал неизбежность финансового банкротства царизма и предупреждал, что долговые обязательства династии Романовых не будут признаны победоносным народом. Авторы манифеста исходили из того, что реальный путь к свержению правительства состоял в том, чтобы отнять у него источник существования — финансовые доходы. К рабочим и другим бедным слоям был обращен призыв изымать вклады из сберегательных касс, требовать выплаты заработной платы звонкой валютой, а к крестьянам — прекратить выплаты выкупных платежей за землю.[192]

Поведение Троцкого в эти дни было неоднозначным. С одной стороны, он публиковал в газетах все более дерзкие статьи и обращения. С другой стороны, он не только воздерживался от призыва петербургских рабочих к вооруженному восстанию, но стремился остановить действия наиболее горячих сторонников прямой военной схватки от ввязывания в бой, имея в виду непредвиденные последствия таковых действий.

В первых числах декабря в редакции газеты «Начало» Троцкий встретился со своим старым знакомым по Николаеву Г. Зивом, который оставил любопытную зарисовку встречи, свидетельствующую, что Троцкий в полной мере ощущал себя видным политическим деятелем:

«В элегантно одетом, изящном господине с очень важным видом я с трудом узнал Леву Бронштейна с его небрежной косовороткой и прочими атрибутами былого опрощения.

Хотя он обнялся со мной и расцеловался, в его отношении ко мне явно давал себя чувствовать покровительственный холодок человека, стоящего очень высоко на общественной лестнице и не имеющего возможности тратить время с друзьями того отдаленного времени, когда он еще не был в чинах. Он уделил мне всего 2–3 минуты в коридоре, пригласил на завтрашнее заседание Совета (видимо, имелось в виду его последнее заседание, 3 декабря, которое так и не состоялось. — Г. Ч.) и исчез в редакционном лабиринте».[193]

В полной мере осторожная позиция Троцкого проявилась на заседании Исполкома Совета 3 декабря, которое происходило в помещении Вольного экономического общества. Он председательствовал на этом заседании и выступил с докладом. На этом заседании большевики, руководствуясь требованиями Ленина, предложили объявить в Петербурге всеобщую политическую стачку протеста против реакционной политики правительства, выразившейся, в частности, в закрытии ряда печатных органов, рассчитывая превратить ее в вооруженное восстание.[194] Однако Троцкий занял более умеренную позицию. Он высказал мнение, что восстание должно начаться не в столице, где власти держат отборные силы, а на периферии.[195] Дискуссия продолжалась, когда поступило сообщение, что уже отдан приказ об аресте членов Исполкома Совета и других активных его деятелей. Тем не менее Троцкий предложил продолжить дискуссию. Вскоре поступило подтверждение, что к зданию Вольного экономического общества стягиваются войска.

Что произошло вслед за этим, вскоре поведал сам Троцкий:

«Топот ног, звон шпор, лязг оружия наполняют здание. Бурные протесты делегатов доносятся снизу. Председатель открывает окно второго этажа, перегибается вниз и кричит: «Товарищи, сопротивления не оказывать! Мы заранее объявляем, что здесь может раздаться только полицейский или провокаторский выстрел». Через несколько минут солдаты поднимаются во второй этаж и становятся у входа в помещение Исполнительного Комитета.

Председатель (обращаясь к офицеру): Предлагаю закрыть двери и не мешать нашим занятиям.

Солдаты остаются в коридоре, но дверей не закрывают.

Представитель Союза конторщиков: Своим сегодняшним актом грубого насилия правительство подкрепило доводы в пользу всеобщей забастовки. Оно предрешило ее… Исход нового решительного выступления пролетариата зависит от войск. Пусть же они встанут на защиту родины! (Офицер поспешно закрывает дверь. Оратор повышает голос.) И сквозь закрытые двери донесется до солдат братский призыв рабочих, голос измученной страны!

Дверь раскрывается, в комнату вползает бледный, как смерть, жандармский ротмистр (он боялся пули), за ним дюжины две городовых, которые размещаются за стульями делегатов.

Председатель: Объявляю заседание Исполнительного Комитета закрытым.

Снизу доносится громкий и дружный металлический стук; кажется, будто там работает десяток кузнецов над наковальнями: это делегаты портят и разбивают свои браунинги, чтобы не достались в руки полиции.

Начинается обыск. Все отказываются называть себя. Обысканные, описанные и занумерованные поступают под конвой полупьяных гвардейцев».[196]

Так весьма драматически завершилась история первого Петербургского совета рабочих депутатов, история деятельности Л. Д. Троцкого в его составе и в его руководстве. К ораторскому, полемическому и публицистическому опыту на этом этапе деятельности добавился кратковременный, но насыщенный опыт организационной работы в общественно-политическом органе, координации деятельности представителей политических, профессиональных и других организаций, налаживания их совместной работы в условиях крайней политической нестабильности. Троцкий приобрел также некоторые первичные навыки руководства массовыми выступлениями, в частности демонстрациями и митингами, манипулирования быстро менявшимися настроениями разношерстной толпы.

Весь этот опыт он особенно эффективно взял на вооружение, разумеется, значительно его обогатив, в бурных событиях 1917 года.

Глава 5

КОНЦЕПЦИЯ ПЕРМАНЕНТНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Первичное формирование концепции

К началу первой российской революции большевики и меньшевики в основном сформировали главные принципы своей стратегии.

Принципы меньшевиков состояли в том, что социалистическая революция в России будет делом отдаленного будущего и последует лишь за революцией на Западе, что марксистская партия должна ставить перед собой только те задачи, для которых назрели объективные условия, что допустим блок с либеральной буржуазией во имя борьбы против самодержавия, что крестьянство может внести вклад в расшатывание системы, но неспособно быть долговременным союзником пролетариата, который является главной силой революции.

Основные установки большевиков состояли в том, что, несмотря на буржуазный характер предстоявшей революции, в ее успехе прежде всего заинтересован пролетариат, для успеха революции необходим его союз с крестьянством при руководящей роли рабочего класса и изоляции буржуазии, в том числе либеральной, в результате победоносной революции может быть создано правительство, являющееся революционно-демократической диктатурой пролетариата и крестьянства, которое доведет буржуазно-демократическую революцию до конца и обеспечит ее перерастание в социалистическую.[197]

Позиции меньшевиков были несравненно реалистичнее, нежели большевистские, ленинские установки, носившие в значительной мере экстремистский характер.

Троцкий внимательно следил за формированием и развитием позиций обеих фракций. Но ни одна из них его не удовлетворяла.

Стремившийся к самостоятельному анализу российской и международной действительности, он до начала революции в России стал формулировать, поначалу фрагментарно, а затем все более систематически оригинальные взгляды на особенности российского революционного процесса и его связь с перспективами социалистической революции в международном масштабе, которые тогда не воспринимались ни самими социалистами, ни даже их противниками в качестве утопии.

В конечном счете Троцким была выработана сумма взглядов, которую в литературе, как бичующей, так и апологетической, обычно называют теорией перманентной революции. Имея в виду, однако, что это не была научная теория, что сумма его взглядов преследовала чисто прикладные цели, я полагаю, что термин «теория» в данном случае неприменим, что следует вести речь о концепции перманентной революции.

Троцкий вначале не считал, что он совершает научное открытие. Он полагал, что пытается применить к новым условиям и конкретизировать идею непрерывной революции, еще в 1844 году выдвинутую Марксом при рассмотрении событий французской революции конца XVIII века. Правда, сам Маркс, а затем его ученики не были последовательны. Они искусственно обрывали революцию во Франции событиями 1794 года — термидорианским переворотом, который якобы положил конец этой революции.

Исследования французских, а вслед за ними ученых других стран, в том числе российских, показали, что в 1794 году революция не прекратилась, а возвратилась от братоубийственного якобинского этапа в значительно более спокойное русло и продолжалась до государственного переворота Наполеона Бонапарта в 1799 году.[198]

В ходе европейских революций 1848–1849 годов и после них Маркс совместно с Энгельсом стал рассматривать непрерывную революцию в качестве процесса перехода от буржуазной революции ко все большему расширению демократических преобразований, вовлечению в них народных масс, прежде всего пролетариата, к которому в конечном итоге должна была перейти политическая власть. При этом, согласно Марксу и Энгельсу, необходимо было преодолеть, «снять» национальные формы революции, она должна была принять общеевропейский характер, в чем также проявилась бы «перманентность». Иначе говоря, непрерывность революции рассматривалась Марксом и Энгельсом одновременно в двух смыслах, вертикальном и горизонтальном — как процесс перехода ее на новые этапы в рамках отдельных стран и как распространение на все новые страны Европейского континента, превращение в международную.

Прогнозы основоположников марксизма не подтвердились. Они оказались по тем временам романтическим вымыслом, но были сохранены в арсенале социалистического движения. Свой вклад в обоснование и обогащение концепции непрерывной революции внес Парвус. В ряде статей начала XX века он выдвигал тезис, что капитализм превратился в универсальную систему, роль национальных государств уменьшается, расширяются международные, общие интересы как буржуазии, так и пролетариата вне рамок этих государств. Это было плодотворное наблюдение. Другой вопрос, какие политические выводы из него делались.

Что же касается России, то в условиях складывавшейся мировой капиталистической системы революционный процесс в ней должен был «сжаться». Парвус выражал несогласие со схемами ведущих российских социал-демократов, что на смену абсолютизму в России придет вначале конституционная монархия, затем либерально-демократическая республика, в ходе длительного процесса будет развиваться капитализм, увеличиваться численность и расти сознательность пролетариата, и только эти предпосылки обусловят грядущую социалистическую революцию. Парвус высказывал мысль, что эти этапы могут слиться воедино, в ходе вооруженного восстания будет образовано рабочее социал-демократическое правительство.

Отсюда вытекал известный лозунг Парвуса, который позже сталинисты приписывали не только самому Парвусу, но и Троцкому: «Без царя, а правительство рабочее». Этот лозунг был выдвинут Парвусом не как устойчивая установка, а, можно сказать, для красного словца. Что же касается Троцкого, то он его вообще не разделял, а позже подверг прямой критике.[199] Троцкий рассматривал соотношение пролетариата и крестьянства в демократической революции и в развитии последней в социалистическую как сложный и противоречивый феномен, хотя сам, как мы увидим, не был в состоянии преодолеть связанные с этим противоречия.

Именно в это время, весной 1904 года, произошла встреча Троцкого с Парвусом в мюнхенском квартале Швабинг, где последний проживал. По дороге в Россию Троцкий, как уже упоминалось, вновь остановился у Парвуса. Перед отъездом Троцкого в Россию Парвус заверил его, что события полностью подтверждают сделанные им анализ и прогноз. «Нужно только договорить, что революция в России может привести к власти демократическое рабочее правительство».[200] Поддержка крупного социалистического авторитета, каковым считался Парвус, явилась важным стимулом к дальнейшему обдумыванию Троцким принципиальных вопросов и схемы развития революции. В то же время восприятие «теории перманентной революции» как теории Парвуса-Троцкого[201] является неточным не только потому, что это не была самостоятельная теория, но и потому, что Парвус лишь дал начальный толчок разработке концепции, которая полностью являлась плодом рассуждений и выводов Троцкого.

Брошюра Троцкого «До Девятого января», опубликованная в Женеве в начале марта 1905 года, шла вразрез с общепринятой классической революционной схемой. Основные положения брошюры, сосредоточенные в последних ее разделах «Демократия и революция» и «Пролетариат и революция», состояли в следующем.

Действительная демократия в обстановке абсолютизма может быть только революционной демократией. Партии, ориентирующиеся на соглашение, а не на революцию, не могут быть демократическими партиями. Абсолютизм нельзя убедить, его можно только победить. Для этого необходима не «сила логики», а «логика силы». Демократия должна мобилизовывать революционные ряды. Российская демократия лишена возможности опереться на национальные традиции, эти традиции необходимо создать. Вновь и вновь в различном словесном оформлении автор повторял, что партия демократии не может не быть партией революции. Российские либералы, прежде всего «освобожденцы», то есть те, кто примыкал к журналу «Освобождение» и позже оказался во главе кадетов, даже не упоминая о всеобщем избирательном праве, апеллировали, по мнению Троцкого, к антиреволюционной традиции русской истории (революционная, по его мнению, отсутствовала).

Единственной партией последовательного демократизма является социал-демократия. «Мы, социал-демократы, выступили на поле революционной борьбы в эпоху полного политического затишья. Мы с самого начала формулировали нашу революционную демократическую программу. Мы пробуждали массу. Мы собирали массу. Мы выступали на улицу».[202] Иначе говоря, демократизм неотделим от революционности, а революционность от социал-демократизма. При этом Троцкий сильно преувеличивал масштабы деятельности социал-демократов и делал это сознательно во имя обоснования своих основных тезисов.

Автор стремился показать реалистичность своей позиции, подчеркивая, что для революции нельзя назначать день и час, как это можно сделать для демонстрации. «Народ никогда еще не делал революций по команде».[203] Но в то же время необходимо готовить массы к революции, выбирать для этого наиболее удобные позиции, выдвигать соответствующие лозунги, упражнять массы в боевом искусстве и т. д., чтобы ударить в подходящее время.

Троцкий высказал предположение, что царизм будет низвергнут всеобщей забастовкой, на основе которой развернутся революционные столкновения. Всеобщая забастовка мыслилась им не как средство достижения экономических, социальных и политических целей без применения открытой силы, а как этап на пути к вооруженному восстанию. Развиваясь и расширяясь, классовые столкновения внесут разложение в армию и толкнут «лучшие ее части» на сторону восставших. Высказывалось мнение о необходимости привлечения к выступлению пролетариата внимания и симпатий городского мещанства. «Политическая стачка, как единоборство городского пролетариата с полицией и войсками при враждебности или хотя бы только пассивности всего остального населения, означала бы для нас неизбежный крах».[204] Политическая забастовка пролетариата должна сразу же превратиться в массовую революционную демонстрацию широких слоев городского населения.

Основным агитационным лозунгом мобилизации пролетариата и более широких масс должна стать идея всенародного Учредительного собрания, сочетаясь с лозунгом немедленного прекращения Русско-японской войны. С этой целью необходимо привести в действие все технические средства и агитационные силы партии. Созыв Учредительного собрания должен был стать результатом всеобщей забастовки и вооруженного восстания рабочих, поддержанных армией.

Лишь в конце статьи «Пролетариат и революция» выдвигалась задача перебросить политическую агитацию в деревню.

Крестьян необходимо было призывать на сходы, которые бы принимали постановления о созыве Учредительного собрания. А к пригородным крестьянам следовало обратить призыв собираться в городах, чтобы участвовать в уличных массовых выступлениях под тем же знаменем.

Итак, в брошюре «До Девятого января» Троцкий впервые в истории российского революционного движения провозгласил, что пролетариат должен захватить государственную власть в форме Учредительного собрания в сравнительно близком будущем. Подразумевалось, что в качестве авангарда революции рабочий класс сформирует правительство. Несколько позже это положение было сформулировано открыто. Подчеркивая слабость российской буржуазии, ее неспособность играть лидирующую роль в революции, неорганизованность крестьянства, Троцкий делал вывод, что только пролетариат способен возглавить революцию. Он соглашался с возможностью объединенного оппозиционного фронта против царизма с другими силами, но такое объединение рассматривал как кратковременное.

Немедленный переход к социалистическим мероприятиям не намечался. Автор предполагал, что Россия пройдет через общедемократический, буржуазный по своему социальноэкономическому содержанию этап революции, но, в отличие от классического марксизма, был убежден, что и в этом случае революция будет проводиться не буржуазией, а пролетариатом. В результате будет создана оригинальная конституционная система в форме «рабочей демократии», которая, помимо обычных гражданских свобод, обеспечит особые классовые привилегии для рабочих, в частности повсеместное введение восьмичасового рабочего дня. Речь шла об известном ограничении капитализма, за которым последуют все новые ограничения, что и будет означать «перманентность» революции.

Отдельные стороны и вопросы своей концепции Троцкий продолжал освещать в статьях и более крупных работах, написанных на протяжении 1905 года.

Интересные мысли содержались в работе «Интеллигентская «демократия»», опубликованной чуть позже, в сборнике «Из истории одного года».[205] Показывая, что интеллигенция далеко не однородна, автор рассматривал отдельные ее общественные проявления накануне и в ходе революции. Подчеркивалось, что влиятельное ядро интеллигенции материально или идейно связано с «цензовой земщиной», то есть умеренно либеральными кругами, тогда как «широкая демократическая периферия» стремится придать либеральным кампаниям более демократический характер, связать их с движением масс. По мнению Троцкого, эта часть интеллигенции переняла от пролетариата требование всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права, приложила усилия для распространения этого лозунга. Процесс расслоения интеллигенции, не принимая формы прямого раскола, все же неуклонно продвигался вперед.

В обращении «Первое мая», которое было издано от имени ЦК РСДРП, Троцкий стремился изложить не общепартийные (таковые, впрочем, не существовали вследствие раскола РСДРП), а собственные взгляды. Выдвигая лозунги всеобщего вооружения народа и уничтожения постоянной армии, автор прокламации был уже существенно ближе к общей концепции перманентной революции. Он, правда, полагал, что «впереди еще долгий период революции». Но тем не менее он провозглашал: «Вам предстоит гигантская работа, пролетарии, которая потребует напряжения всех ваших физических и духовных сил, и вам необходимо отвоевать у капитала свободное время, чтобы мыслить, следить за событиями революции и бороться. Не откладывать требование восьмичасового рабочего дня на неопределенное время, как советуют вам либеральные холопы капитала, а, наоборот, сейчас же во время жестокой борьбы с царизмом, должны вы воспользоваться напряжением ваших сил, чтобы завоевать восьмичасовой рабочий день. Не упускайте этого требования, рабочие и работницы, пишите его на ваших знаменах, повторяйте его в ваших речах, возглашайте его на баррикадах».[206]

Новые черты и оттенки своей концепции Троцкий выявлял во время массовой забастовки в октябре 1905 года. Признавая, что забастовка не переросла в вооруженное восстание, он в то же время утверждал, что это была «демонстрация пролетарской гегемонии в буржуазной революции и вместе с тем демонстрация гегемонии города в деревенской стране».[207] Стачка ослабляет врага, она «ставит на ноги» армию революции. Но само по себе это не обеспечивает государственного переворота. Следующая задача, которую формулировал Троцкий, состояла в том, чтобы вырвать власть из рук старых носителей и передать ее в руки самой революции, то есть пролетариата и связанных с ним народных масс.

Во время финляндской лесной интермедии, а затем в тюремной камере после ареста 3 декабря Троцкий в основном завершил формирование концепции перманентной революции, которую затем изложил в ряде статей и выступлений.

Многие из этих материалов затем вошли в сборник «Наша революция». Особенно важной в этом смысле была статья «Итоги и перспективы».

Одним из важнейших исходных положений новой концепции революционного процесса, разработанной Л. Д. Троцким, была констатация основополагающего факта, что Россия являлась страной «второго эшелона» развития капитализма, которой приходилось догонять более развитые страны. Выражаясь языком современной социологии, Россия являлась страной догоняющей модернизации, причем это происходило на протяжении нескольких сотен лет.

Создатель концепции полагал, что русский революционный процесс имел своеобразный характер, который являлся итогом особенностей всего общественно-исторического развития страны и который открывал оригинальные и весьма соблазнительные перспективы. Важнейшей из этих особенностей, по мысли Троцкого, являлась примитивность и медленность общественного развития страны. Русская общественно-политическая мысль, как и экономика, развивалась под непосредственным влиянием и давлением более высокой мысли и более развитой экономики Запада. Это была констатация факта, а не оценка, поэтому вряд ли Троцкого можно на основании этого высказывания характеризовать в качестве «западника», как это делают многие авторы, хотя «западничество» действительно было одной, но не главной чертой его политического мышления.

Именно в определенных автором условиях в России сформировалась, по его мнению, абсолютистская система управления. Военно-феодальное могущество абсолютизма превращало его в самодовлеющую организацию, стоявшую над обществом. Самодержавие обладало огромной силой и независимостью, в том числе от экономически господствующих слоев общества. Чем мощнее было его могущество, тем длительнее и успешнее могло оно существовать.

В то время как на Западе бурлили политические страсти, российские самодержцы с XVII века успешно использовали созданную ими полицейско-бюрократическую машину, чтобы не допустить возникновения свободных политических структур. Внутренняя и внешняя политика, идеология, даже искусство превращались в вотчину государя императора и выполнявших его волю чиновников.

Однако в этой «затянутости» абсолютистского господства Троцкий видел его внутреннюю слабость и неизбежность краха. Чем дольше затягивалась власть абсолютизма, тем более углублялись его внутренние противоречия. В его «железном котле» все более нагнетались мощные «революционные пары», которые «могут разнести котел».[208]

В целом справедливо характеризуя сущность российского абсолютизма, Троцкий в то же время пренебрегал фактами серьезных экономических и социально-политических преобразований, прежде всего серией великих реформ 60–70-х годов XIX века, начиная с отмены крепостного права, которые знаменовали начало создания в стране гражданского общества. Авторский анализ сосредоточивался не на позитивных изменениях, которые происходили во второй половине предыдущего века, а на сохранении остатков крепостничества, сословных привилегий, нищете и бесправии масс, отсутствии конституции и парламентских учреждений.

Выводом из этого анализа, который передается лишь суммарно, являлось утверждение, что все предыдущее развитие делало революцию в России неизбежной.

Но пока этот вывод существенно не выходил за пределы общей марксистской догматики. Дальнейшее рассмотрение развития российского города и городского капитала приводило автора к выводу, что капитал в Россию вторгался с Запада при непосредственном содействии императорского абсолютизма и быстро создавал торгово-промышленные центры. Пролетариат быстро (по словам Троцкого, «сразу») оказался сосредоточенным огромными массами в крупных центрах, а между ним и абсолютизмом стояла «немногочисленная капиталистическая буржуазия, оторванная от «народа», наполовину чужестранная, без исторических традиций, одухотворенная одной жаждой наживы».[209]

Преимущественное положение иностранного капитала, слабость российской буржуазии и городских средних слоев, отсутствие буржуазно-демократических сил в западноевропейском понимании этой категории — все эти факторы обусловливали неспособность буржуазии и ее политических организаций и представителей взять на себя функцию революционного свержения самодержавия и включения России в современную социально-политическую систему.

Эти положения и выводы были весьма схематичными, односторонними, не описывали всей сложности и многогранности формирования и функционирования российского капитала. Однако они служили мостиком для вывода, что слабость и эгоистичность российской буржуазии предопределяют ее своеобразную «отстраненность» от революционного процесса, ее вторичную, подчиненную роль по отношению к царскому абсолютизму. В результате русская революция должна была неизбежно создать такие условия, при которых власть могла перейти в руки пролетариата, «прежде чем политики буржуазного либерализма получат возможность в полном виде развернуть свой государственный гений».[210] Согласно Троцкому, революция не могла разрешить даже ближайших задач, если у власти не встал бы пролетариат.

Троцкий отказывался формулировать предельную программу революции. Он утверждал, что революционная тактика должна основываться на идее непрерывной революции в том смысле, что социал-демократы должны непрерывно, повседневно расширять и углублять ближайшие задачи, формулировать их по мере постановки их на очередь революционным развитием.

Имея в виду, что либеральная оппозиция не просто отказывается, а по своей сущности неспособна стать во главе революции, единственным классом, оказывающимся в состоянии не только призывать к революции, но идти в нее, вовлекать в нее другие слои населения, является пролетариат. Троцкий видел только две противостоявшие силы — самодержавие и пролетариат. Остальные социальные группировки он рассматривал как промежуточные, не игравшие принципиальной роли, хотя и способные подкрепить одну из основных соперничавших сил.

Подробно разбирая три элемента (сплоченность массы рабочих, сочувствие населения, настроение армии), автор уделял особое внимание необходимости агитации в войсках, чтобы создать у солдат сочувственное отношение к революции ко времени приближения решающих схваток. К числу таковых он относил прежде всего всероссийскую политическую забастовку под требованием всенародного Учредительного собрания. Необходимо, чтобы к этому времени «всякий солдат, который будет отправлен для усмирения «бунтовщиков», знал, что перед ним стоит народ, требующий созыва Всенародного Учредительного Собрания».[211]

Лозунг Учредительного собрания рассматривался не только Троцким, но и всеми социал-демократами, в том числе большевиками, в качестве центрального агитационно-политического и практического требования. Между большевиками и меньшевиками, однако, шли споры, кто именно должен созвать Учредительное собрание. Большевистский ЦК полагал, что инициатором должна была выступить Государственная дума, меньшевистский Петроградский комитет выступал за инициативную роль временного правительства, этой Думой образованного. Троцкий же обращал основное внимание не на предоставление императивного «мандата» тому или иному государственному органу, а на то, чтобы «создать в пролетариате организационную опору для давления» на временное революционное правительство.[212] Учредительное собрание в его представлении должно было явиться результатом массовой борьбы с оружием в руках. Помимо созыва Учредительного собрания ближайшей программой являлось, по Троцкому, введение восьмичасового рабочего дня, создание органов революционного самоуправления, образование народной милиции и революционных крестьянских комитетов.

Эти тактические вопросы Троцкий изложил в двух статьях, написанных в тюрьме в июле 1906 года и нелегально переданных на волю. Они встретили сочувственное отношение Ленина и вскоре появились в виде брошюры в большевистском легальном издательстве.[213]

Осень 1905 года и 1906 год были временем нового относительного сближения между взглядами Ленина и Троцкого, после чего наступит пора вначале охлаждения, а затем неприкрытой враждебности, которая станет преодолеваться только в 1917 году. Пока же Ленин, признавая, что между его взглядами и позицией Троцкого есть расхождения, относился к Троцкому сравнительно миролюбиво, что было отнюдь не в характере Ильича. Относительно схемы революции, которую формулировал Троцкий, Ленин писал: «Но разве таких и подобных разногласий внутри социал-демократии не показывает нам любой период в развитии любой европейской социалистической партии?»[214]

Ленин, однако, перестал бы быть самим собой, если бы не продолжал сохранять внутреннее недовольство прошлым поведением Троцкого, его «изменой» самому большевистскому лидеру. В той же статье «Социал-демократия и временное революционное правительство», которую я только что процитировал, он безосновательно, но с вполне определенным расчетом отводил главную роль в развитии новых идей Парвусу. Ленин снисходительно писал об эволюции Парвуса, отмечал «хорошие листки», написанные им. По словам Ленина, Парвус «сумел пойти вперед вместо того, чтобы пятиться, подобно раку, назад. Он не захотел делать «сизифову работу» бесконечных поправок к мартыновским и мартовским глупостям. Он выступил прямо (к сожалению, вместе с Троцким) с защитой идеи революционно-демократической диктатуры, идеи об обязанности социал-демократии принять участие во временном революционном правительстве после низвержения самодержавия».[215] И далее Ленин частично похваливал, частично поругивал предисловие Парвуса к брошюре Троцкого, игнорируя саму брошюру. И только в самом конце он как бы вспомнил о Троцком, но только для того, чтобы еще раз его обругать, хотя в устах большевистского вождя сравнительно добродушно: «Если пустозвон Троцкий пишет теперь (к сожалению, рядом с Парвусом), что «свящ[енник] Гапон мог появиться однажды», что «второму Гапону нет места», то это исключительно потому, что он пустозвон. Если бы в России не было места второму Гапону, то у нас не было бы места и для действительно «великой», до конца доходящей демократической революции».[216] В результате оказывалось, что в данном случае «пустозвоном» оказывался не Троцкий, а сам Ленин, который, в отличие от Троцкого, грезил о «втором Гапоне».

Но главное, в этой статье Ленин, понимая новизну концепции перманентной революции, скрывал, точнее, извращал ее смысл, ставя знак равенства между различными толкованиями понятия временного революционного правительства — своим и Троцкого. Более того, Ленин становился на сторону Мартова в оценке им и Троцким соотношения классовых сил в революции. В одной из записок 1905 года Ленин отметил: «Напрасно даже верил Мартов Троцкому, что революционная демократия лишь «подрастает», а пролетариат растет. Скорее vice versa».[217]

Троцкий не отказывался рассматривать крестьян как движущую силу революции (это ему приписывалось в течение долгих лет сталинистской историографией). Однако он не рассматривал крестьянство в качестве самостоятельной политической силы. «Пролетариат у власти предстанет перед крестьянством как класс-освободитель», — писал он.[218] Крестьянство будет участвовать в революции, сыграет позитивную роль, но роль эта будет подчиненной по отношению к пролетариату. «Русская буржуазия сдаст пролетариату все революционные позиции. Ей придется сдать и революционную гегемонию над крестьянством».[219]

В отличие от Ленина Троцкий полагал, что история не может вверить мужику задачу раскрепощения буржуазной нации. Вследствие своей разбросанности, политической отсталости, в результате глубоких внутренних противоречий, разъединяющих крестьянство, оно способно лишь к нанесению периферийных ударов по старому порядку, может внести в его ряды замешательство и даже панику, внести недовольство в армию, но неспособно нанести решительный удар и тем более встать у власти.

Именно в вопросе о взаимоотношениях пролетариата и крестьянства в революции имели место как сходные черты, так и различия между позицией Троцкого и Ленина. Если Троцкий полагал, что в результате революции в стране установится диктатура пролетариата, опиравшегося на крестьянство, то Ленин на этапе «буржуазно-демократической революции» предусматривал установление революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства. Прямо Ленин не высказывал, как именно будет осуществлена эта «революционно-демократическая диктатура», но не исключал участия во власти «разношерстных представителей революционной демократии».[220] Иначе говоря, большевистский вождь предусматривал на начальном этапе революции более или менее равноправное положение обоих классов во власти.

В то же время Троцкий был убежден, что в случае успешного исхода революции в стране сразу установится пролетарская диктатура, которая будет выражать интересы не только самого нового господствующего класса, но также крестьянства. Опираясь на крестьянство, пролетариат должен будет, по мысли Троцкого, привести в движение все силы, которые будут направлены на повышение культурного уровня деревни и развитие политического сознания крестьянских масс. Диктатура же пролетариата и крестьянства рассматривалась Троцким как неосуществимая, так как крестьянство неспособно создать самостоятельную политическую партию.

В то же время в попытке прогнозирования взаимоотношений между победившим пролетариатом и крестьянством Троцкий был непоследователен в том отношении, что, с одной стороны, он вручал пролетариату руководство над крестьянством, а с другой — высказывал мнение, что крестьянство почти неизбежно отвернется от пролетариата, когда будут удовлетворены основные имущественные претензии сельского трудящегося населения. В результате пролетариат будет вынужден вторгнуться не только в феодальные, но и в буржуазные отношения, включая крестьянскую собственность. Это приведет пролетариат в столкновение с большинством крестьянского населения. Как будет в конечном итоге разрешено это противоречие, Троцкий не указывал.

Во всех этих рассуждениях, как у Троцкого, так и у Ленина и других социал-демократов, четко прослеживаются схематизм мышления и абстрактность социополитологических построений. Эти деятели исходили из прямолинейной схемы «класс — партия», полагая, что политические партии являются прямыми выразителями воли определенных классов или их составных частей. На самом же деле взаимоотношения классов и партий были несравненно сложнее и запутаннее. Партии могли выражать интересы не одного класса, а различных общественных слоев, разные политические взгляды, отнюдь не вписывавшиеся в те или иные прямолинейные «классовые интересы». Историки ныне все более приходят к выводу, что социальные критерии при классификации политических партий надо применять очень осторожно, не абсолютизировать их, как это делали марксисты в начале XX века.[221]

Развивая концепцию «перманентности», Троцкий рассматривал далее соотношение между установлением в России рабочего правительства и перспективами создания социалистического общества. Он полагал, что рабочий класс, взявший в свои руки власть, будет вынужден стать на путь «социалистической политики», не сможет ограничить свою миссию созданием республиканско-демократического общества, то есть такой обстановки, при которой будет сохраняться и усиливаться социальное господство буржуазии. Логика классовой борьбы толкнет рабочий класс на путь экспроприации заводов, вначале наиболее крупных, и введения на них общественного, социалистического хозяйства. Этот процесс будет постепенно углубляться, охватывая все новые предприятия и отрасли. Таким образом, общедемократический и социалистический этапы революции сольются, что в конце концов приведет к созданию основ социалистического общества.

Важнейшим элементом концепции перманентной революции были ее международные аспекты. Раздел «Европа и революция» был заключительным в работе «Итоги и перспективы» и, видимо, рассматривался автором как наиболее весомый. Здесь высказывалась мысль, что российский пролетариат, который пришел бы к власти даже вследствие временной конъюнктуры буржуазной революции, неизбежно встретил бы крайне враждебное к себе отношение со стороны мировой реакции и в то же время готовность к организованной поддержке мирового пролетариата. Если пролетарская власть в России будет предоставлена самой себе, она неизбежно будет разгромлена контрреволюцией. Мировая или по крайней мере европейская революция рассматривалась как единственный гарант успешности революции в России. Так российская революция в представлении Троцкого превращалась в революцию международную.

Разумеется, в реальных условиях России 1905 года схемы перманентной революции выглядели несбыточными, утопичными. Чтобы обеспечить себя от упреков в «маниловщине» и тому подобных нелицеприятных определений, Троцкий многократно подчеркивал условность этих схем, их зависимость от тех или иных конкретных поворотов событий.

Сущность концепции перманентной революции состояла в том, что социалистическая революция начинается на национальной почве, развивается на интернациональной и завершается на мировой.

Многие авторы, изучавшие биографию или социально-политические взгляды Троцкого, согласны в том, что троцкизм (термин, изобретенный сталинскими приспешниками в середине 1920-х годов, в пору ожесточенной внутрипартийной борьбы) действительно существовал как особая система взглядов на общественное развитие в рамках марксистского учения, причем некоторые из них (например, Ф. Помпер) относят возникновение троцкизма уже к 1906 году.[222]

С таким взглядом трудно согласиться. Концепция перманентной революции не была самостоятельной, она вытекала из общей марксистской системы взглядов, носила не теоретический, а политико-стратегический характер, причем существенно менялась на протяжении следующего периода по мере изменения объективных обстоятельств. Она была близка к развиваемой Лениным концепции «непрерывной революции» (обратим внимание даже на совпадение термина — ведь «непрерывная» это и есть «перманентная»!), и только политические амбиции и тактические разногласия обоих лидеров препятствовали им в достижении единства по частным вопросам, для чего надо было лишь пойти на мелкие доктринальные уступки и, по выражению Владимира Маяковского, предложить друг другу: «Сочтемся славою — ведь мы свои же люди». Вместо этого они, особенно Ленин, энергично атаковали друг друга. В результате Троцкий оставался почти в одиночестве — меньшевизм не мог удовлетворить его радикализма, а большевистский стиль борьбы и полемики был ему отвратителен.

Сам Троцкий считал, что в целом его теория подтвердилась, хотя практика большевистской диктатуры в России отнюдь не была свидетельством этой гладкой умозрительной логической цепи. Тем не менее и в качестве ведущего советского партийно-государственного деятеля, и будучи руководителем объединенной антисталинской оппозиции, в ссылке и в эмиграции Л. Д. Троцкий продолжал твердо придерживаться концепции перманентной революции, а в 1930 году выпустил в Берлине специальную книгу, посвященную своему любимому детищу.

Подводя итог, подчеркну еще раз, что концепция перманентной революции не являлась серьезным научным открытием или вкладом в марксистскую теорию. Это была политическая концепция, призванная объяснить феномены первой, а затем второй российской революций. Но как политический инструментарий она была важна для пополнения арсенала борьбы за власть, а затем за ее утверждение, за отстаивание собственной оригинальной позиции в международном революционном движении, для сплочения своих сторонников после перехода в оппозицию, в новом изгнании, в борьбе за создание интернационального объединения под руководством Троцкого.

Глава 6

В ТЮРЬМАХ, НА СУДЕ И НА ЭТАПЕ

«Кресты» и Петропавловка

Арестом 3 декабря 1905 года начался, как писал Троцкий, его «второй тюремный цикл».[223] Лев переносил его легче, чем первый. Это было связано с тем, что юношеский опыт пребывания в провинциальных тюрьмах создал определенный «иммунитет» к жизни за решеткой. К заключению почти невозможно привыкнуть, тем более человеку активному, полному энергии и жаждущему ее общественного выхода. Но приспособиться к камерному быту было теперь легче. Важнейшую роль в этом играл определенный психологический настрой. Троцкий считал себя, как и других арестованных членов Совета, «пленниками» врага, против которого необходимо было продолжать борьбу в новых условиях, но используя прежние средства — устное и печатное слово, высокомерное поведение, театрализованную позу, то есть все то, чем он овладел и с успехом применял, ведя политическую борьбу на воле.

Кроме того, условия пребывания в заключении были несравненно благоприятнее, чем пять-шесть лет назад. Хотя революция переживала спад, стачечные выступления, волнения в армии и на флоте, крестьянские бунты продолжались. Россия становилась полуконституционной монархией. Вводились правовые нормы. Возникли легальные партии. Состоялись выборы в I Государственную думу, которая, правда, была вскоре разогнана. Сами тюремщики вели себя осторожно, опасаясь, как бы те, кто сейчас находился под замком, вскоре не оказались в правительстве.

Вначале Троцкий был помещен в «Кресты», затем его перевели в Петропавловскую крепость. Основным занятием в камере стала напряженная писательская работа. Троцкий оттачивал мастерство политического аналитика, критика царизма и либеральных сил. Он изучал социально-политическую историю России по доступным ему трудам, имевшимся в тюремной библиотеке и передаваемым с воли. Именно они, вместе с осмыслением опыта революции и сведениями прессы, побудили его к написанию «Итогов и перспектив», в которых наиболее концентрированно была сформулирована концепция перманентной революции, как Троцкий ее тогда понимал.

Вскоре к обвиняемым были допущены адвокаты. В основном были наняты политические единомышленники, которые, с одной стороны, следовали правовым процедурам, отстаивая интересы подзащитных, а с другой — в прямое нарушение своих обязанностей, служили их связными с внешним миром.

Интересно, однако, что защитником Троцкого стал не социал-демократ, а человек, по своим взглядам близкий к кадетам. Н. И. Седова договорилась о защите с известным в Петербурге адвокатом Оскаром Осиповичем Грузенбергом. К этому времени Грузенберг прославился среди интеллигентской оппозиционной публики убедительными и смелыми выступлениями по делам, связанным с печатным словом. По одному из таковых дел он защищал писателя К. И. Чуковского, который посвятил затем одну из своих книг «защитнику книги и писателей».[224] Хотя Грузенберг не разделял политических убеждений Троцкого, он, как и другие адвокаты, выполнял нелегальные функции — передавал в тюрьму письма Натальи Ивановны, выносил для передачи ей письма и рукописи Льва Давидовича.[225]

Чем руководствовался О. О. Грузенберг, унося из тюрьмы в своем объемистом портфеле рукописи Троцкого, чтобы передать их Седовой, а затем издателям, прежде всего издательскому дому Николая Глаголева и издательству «Новый мир», выпускавшим социал-демократическую литературу? Можно предположить, что он поступал так, нарушая законы, которые призван был свято блюсти, будучи очарованным личностью молодого самоотверженного социалиста, которого ценил за смелость, острый ум и находчивость, может быть, надеясь, что тот, повзрослев, откажется от заблуждений, перейдет на более трезвые позиции.

Пребывание в тюрьмах было своего рода отдыхом и в то же время циклом мощных умственных упражнений. Утомившись за столом, Лев менял род занятий — он устраивался на тюремной койке и читал произведения классиков европейской художественной литературы. По его воспоминаниям, он «упивался ими с таким же чувством физического наслаждения, с каким гурманы тянут тонкое вино или сосут благоуханную сигару».[226] Именно в это время он пристрастился к французскому роману, который будет следовать за ним и после 1917 года — на фронтах Гражданской войны, в ссылке и в эмиграции. Ко времени второго ареста Троцкий более или менее хорошо (но отнюдь не в совершенстве) овладел и французским, и немецким языками, но немецкий был ему удобнее для социально-политического анализа и полемики, а французский он воспринимал главным образом как язык художественного творчества.

Тюремный режим в 1906 году был своеобразным. Политзаключенные разгуливали во дворе тюрьмы и даже играли в чехарду. Троцкому были разрешены еженедельные свидания с супругой. Во время них происходил обмен письмами и рукописями, правда, только в тех случаях, когда нетерпеливый Лев не мог дождаться визита Грузенберга. Тюремщики делали вид, что ничего не замечают.

Сохранились две фотографии Троцкого, сделанные в тюрьме. Но это не тюремные фотографии «в профиль» и «анфас» в полном смысле слова. На одной из них мы обнаруживаем привлекательного и достаточно ухоженного молодого человека сугубо интеллигентного вида. Лицо как будто спокойно, но все же выдает внутренне напряженную, сложную гамму чувств. Огромная шапка черных волос, широкий лоб, пенсне, хорошо подстриженные усики создают впечатление преуспевающего журналиста или университетского приват-доцента, но не арестанта Петропавловки. Вторая фотография — коллективная. На ней мы видим Троцкого в обществе ветерана революционного движения Л. Г. Дейча и своего единомышленника того времени Парвуса. Все трое стоят обнявшись и также выглядят благополучно.

В тюрьме была создана коллективная работа по истории Петербургского совета, в написании которой участвовали большевики, меньшевики и нефракционный социал-демократ Троцкий — он стал не только одним из авторов, но и фактическим редактором работы. Рукопись удалось вынести из тюрьмы, и вскоре она была опубликована.[227] Вся работа носила на себе отпечаток идей Троцкого. Но особенно показательной была написанная им глава «Уроки первого Совета».[228] Здесь обосновывалась все та же концепция перманентной революции, доказывалось, что центральной задачей является взятие государственной власти.

На узком столике тюремной камеры Троцкий пытался запечатлеть не только историю Совета, но дать анализ всей истории революции, которая, по его мнению, еще продолжалась и могла привести к новым волнам подъема.

Особое внимание уделялось формированию, политическим установкам и началу практической деятельности партий. В тюремных статьях Троцкого была представлена палитра всего политического спектра России в тот краткий период, когда в стране начала формироваться партийно-политическая система. Среди этих работ выделялась статья «Царская рать за работой», посвященная организациям, вошедшим в историю под названием черносотенных.[229] Правда, автор упрощал связь между черносотенцами и государственной администрацией, вместе с тем показывая, что крайне правые организации и движения вербовали своих членов отнюдь не только из среды имущих слоев. Старый порядок, согласно анализу автора, набирал повсюду своих сторонников — «во всех углах, норах и трущобах. Здесь — мелкий лавочник и оборванец, кабатчик и его постоянный клиент, дворник и шпион, профессиональный вор и грабитель-дилетант, мелкий ремесленник и привратник дома терпимости, голодный темный мужик и вчерашний выходец деревни, оглушенный грохотом фабричной машины. Озлобленная нищета, беспросветная тьма и развращенная продажность становятся под команду привилегированного своекорыстия и сановной иерархии» — такова была картина черносотенного движения. Другие статьи касались формирования партий либерального толка — октябристов, кадетов, сущности эсеровской программы и тактики и т. д. Наибольшее внимание уделялось выступлениям пролетариата и советскому движению, созданию и деятельности Петербургского совета, особенно в дни, когда автор был его руководителем. В меньшей мере рассматривались крестьянские бунты, мятежи в армии и на флоте, которым, однако, также посвящены были статьи. Выглядит удивительным, что событиям в декабре 1905 года, прежде всего вооруженным выступлениям в Москве и других городах, Троцкий посвятил лишь одну небольшую статью под неопределенным названием «Декабрь»,[230] видимо, в связи с тем, что Петербург оказался пассивным.

Лидер Совета на суде

Первое время судьба арестованных членов Петербургского совета оставалась неопределенной. В высших сферах не было единодушия по поводу того, следует ли предавать членов Совета суду. Министерство юстиции отвергало такую возможность, так как деятельность Совета была открытой, а власти вступали с ним в прямые отношения.[231]

Либеральные и репрессивные волны следовали одна за другой, что непрерывно меняло предположения о судьбе деятелей Совета. В декабре 1905-го — январе 1906 года не исключалась возможность, что дело будет передано военному суду. Когда в апреле начала работу I Государственная дума, возникли мнения об амнистии. В конце концов И. Л. Горемыкин, председатель Совета министров в апреле — июле 1906 года, решил передать дело на рассмотрение Судебной палаты с участием сословных представителей. Члены Совета обвинялись в подготовке вооруженного восстания. Получив обвинительное заключение, Троцкий написал документ «Совет и прокуратура», в котором детально разобрал все пункты обвинений, предъявленных 52 членам Совета (остальные арестованные из этого дела были исключены).[232] Заявление было тайно передано социал-демократической фракции Госдумы, которая предполагала выступить с запросом. Внести его не удалось, так как Думу разогнали.

В своем документе Троцкий прибегал к политическим и юридическим ухищрениям, стремясь показать бессмысленность обвинительного акта. Возможно, он консультировался со своим защитником, но прямых свидетельств этого нет. Автор стремился показать противоречие между сущностью обвинения и той картиной деятельности, которая вменялась в вину. Все 52 члена Совета обвинялись во вступлении в сообщество, поставившее целью «насильственное посягательство на изменение установленного в России основными законами образа правления и замену его демократической республикой». Эти обвинения карались статьями Уголовного уложения, предусматривавшими наказание каторгой или смертную казнь.

Но картина, очерченная в обвинительном акте, представляла Совет не «заговорщическим сообществом», а «представительной коллегией, направление работ которой должно было лишь определиться дальнейшим сотрудничеством членов». Троцкий старался убедить, что прокуратуру не интересовала юридическая сторона. Она знала, что власть стремится получить несколько десятков жертв, и ограничивала число подсудимых путем «грубых софизмов» (не менее отчетливые софизмы фигурировали в самом этом заявлении, направленном против обвинения).

Троцкий по пунктам, с присущим ему сарказмом, разбирал конкретные обвинения, в первую очередь связанные с вооружением рабочих, ибо в этом вопросе обвинение действительно не смогло собрать убедительных свидетельств и вынуждено было прибегать к смехотворным доводам. Чего стоило, например, утверждение, что отпор черносотенцам был только предлогом для раздачи оружия некоторым депутатам, на самом же деле браунинги раздавались для вооруженного восстания, назначенного на годовщину Кровавого воскресенья — 9 января 1906 года!

Весьма важным был вопрос о линии поведения членов Совета на суде. Социал-демократическое руководство занимало неопределенную позицию. Накануне открытия процесса Троцкий писал Мартову, выражая недовольство предложениями о судебной тактике, содержавшимися в полученных письмах с воли: «Смысл их таков: «Дети, излишнего шума не надо, в каторгу тоже не нужно — а остальное предоставляем на ваше усмотрение»». Троцкий полагал, что решения ЦК не могут иметь для подсудимых социал-демократов обязательной силы из-за того, что им необходимо действовать солидарно с эсерами и беспартийными. Он смог передать на волю письмо в ЦК РСДРП, имея в виду под этим органом, видимо, не только ЦК, избранный на большевистском съезде, но и меньшевистский центр.[233] Такое предположение можно высказать в связи с тем, что в ответ на вопрос составителей второго тома «Сочинений» Троцкого, которые обнаружили названный документ в его личном архиве, он письменно ответил, что по вопросам поведения на суде подсудимые «сносились одновременно с большевистским и меньшевистским центрами». Позиция Троцкого была ближе к линии большевистского руководства.[234]

Судебные прения начались 19 сентября и продолжались месяц. Это было время «первого междумья»,[235] то есть период между разгоном первой (8 июля 1906 года) и созывом второй Государственных дум, когда реакция набирала силу, проявляясь, в частности, в смертных приговорах военно-полевых судов, но еще в полной мере не возобладала.

В этих условиях судебный процесс проводился относительно открыто. Своеобразной была обстановка вокруг суда и в его зале. Вот как описывал ее позже основной персонаж скамьи подсудимых: «Утрированная строгость причудливо переплеталась с полной распущенностью, и обе они с разных сторон характеризовали ту поразительную растерянность, которая все еще царила в правительственных сферах… Здание суда было объявлено на военном положении и фактически превращено в военный лагерь… Но 30–40 черных адвокатских фраков поминутно разрывают синюю стену. На скамье подсудимых появляются непрерывно газеты, письма, конфеты и цветы… В конце концов, даже жандармские офицеры и судебные приставы, совершенно «деморализованные» общей атмосферой, начали передавать подсудимым цветы».[236]

Чрезвычайно важно было опровергнуть обвинение в подготовке вооруженного восстания, ибо признание его судом могло привести к смертным приговорам. Этот вопрос был в центре судебных заседаний. По договоренности с другими подсудимыми именно ему посвятил свою большую защитительную речь Троцкий 4 октября.[237] Это была речь обвинителя, а не человека, пытавшегося добиться личного оправдания. Троцкий рассматривал насилие как функцию государственной власти, чтобы заявить, что Совет являлся органом самоуправления массы и мог применять репрессии в отношении этой самой массы, предотвращать анархию в ее рядах. Именно в создании такой логико-юридической конструкции Троцкий как бы почти незаметно предпринимал словесное наступление, заявляя, что, прежде чем перейти к репрессиям (по отношению к кому, речь пока не шла), Совет обращался со словами убеждения. Совет на практике осуществлял только те фактические свободы, которые произвели на свет Манифест 17 октября.

Именно в таком порядке — не деятельность на базе манифеста царя, а деятельность, которая породила сам этот манифест — и состояла линия поведения Троцкого перед судейскими чинами. Подсудимый, ведший себя, как будто он выступает на научно-политическом диспуте, утверждал, что царский манифест никакой правовой основы создать не мог, что новый правовой строй мог быть создан путем реорганизации государственного аппарата.

Так Троцкий, в полной мере оперируя софизмами в духе античной традиции, строя риторические конструкции, сводившие к абсурду аргументацию прокуроров и судей при любом к ним подходе, используя мнимые, но звучавшие вполне логично доказательства, которые, возможно, могли бы неотразимо повлиять на присяжных заседателей, если бы суд проводился с их участием, по сути дела, с вполне серьезным видом высмеивал судей, одновременно пропагандируя свои установки.

Политическую стачку Троцкий объявлял основным, но не исчерпывающим методом пролетарского восстания. Метод стачки имел свои пределы, что проявилось в прекращении стачки, причем по призыву Совета, о чем не преминул напомнить Троцкий. В результате оказывалось, что одновременно существовали две государственные власти — народная в лице Совета рабочих депутатов и старая, опирающаяся на армию. Эти две силы не могли сожительствовать продолжительное время — упрочение одной грозило гибелью другой. Хотя Троцкий говорил о невозможности сосуществования двух властей, по существу он констатировал их одновременное существование. В его речи на суде впервые возникла идея двоевластия, которая выльется в более прочные формы через десятилетие с лишним — после начала революции 1917 года.

Троцкий поучал судей, адвокатов, свидетелей, публику, что восстание масс не делается, а совершается, является результатом социальных отношений, а не определенного плана, что подготовка восстания состояла в просвещении народа. Троцкий завершил речь фиксацией внимания на том, что Совет помогал массам готовиться к самообороне против черносотенных сил. Он заявил: если прокуратура признаёт, что черносотенство и является этим образом правления, тогда он признаёт, что «в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи».[238]

Эта речь ярко свидетельствовала, что 27-летний революционер в полной мере овладел искусством полемики и аргументации, умением отражать доводы противников, сочетать фанатическую приверженность своему делу с умением лавировать и, иногда чуть-чуть, а иногда сильно смещая акценты, подменяя причины следствиями и наоборот, используя спекулятивные построения, привлекать на свою сторону представителей разных кругов. «Эристика» Шопенгауэра отнюдь не оказалась излишним чтением — Лев умело использовал рекомендации этой бессовестной книги.

Считая, что он представляет интересы пролетариата и примыкавших к нему низших слоев городского населения, Троцкий был лицедеем, которому доверяли и которым подчас восторгались не только малообразованные рабочие и ремесленники, но и оппозиционные интеллигенты, считавшие себя несравненно выше массы, толпы, которую они абстрактно возводили в руководящую силу революции, но на самом деле концентрировали внимание на собственном круге, призванном осуществить революцию при помощи массы и лишь затем просвещать ее и подтягивать в культурном отношении.

На процесс приехали родители Льва. «Их мысли и чувства двоились. Уже нельзя было объяснить мое поведение мальчишеской взбалмошенностью… Я был редактором газет, председателем Совета, имел имя, как писатель. Старикам импонировало это. Мать заговаривала с защитниками, стараясь от них услышать еще что-нибудь приятное по моему адресу. Во время моей речи, смысл которой не мог быть ей вполне ясен, мать бесшумно плакала… В перерыве старики глядели на меня счастливыми глазами. Мать была уверена, что меня не только оправдают, но как-нибудь еще и отличат. Я убеждал ее, что надо готовиться к каторжным работам. Она испуганно и недоумевающе переводила глаза с меня на защитников, стараясь понять, как это может быть».[239]

Второго ноября 1906 года Судебная палата вынесла приговор. В знак протеста против нарушения юридических норм в ходе заседаний подсудимые на слушание приговора не явились. Судьи остались с глазу на глаз с прокурором.[240]

Лейба Бронштейн вместе с Георгием Носарем был признан главным обвиняемым в числе 29 лиц, которым в конце концов определялась судьба. Они были признаны виновными в том, что «в последней четверти 1905 года в городе С. Петербурге состояли участниками сообщества, которое заведомо для них, подсудимых, поставило целью своей деятельности насильственное, посредством организации вооруженного восстания, изменение установленного в России основными законами образа правления на демократическую республику».[241] Приговор почти дословно повторял обвинительный акт.

«Сын колониста Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, колонии Громоклея Лейба, он же Лев Давидов Бронштейн, 25 лет» (возраст был указан неверно) был лишен прав состояния и сослан на поселение. Ссылка была бессрочной, то есть вечной. Отменить ее могло только царское помилование. Попытка побега каралась тремя годами каторжных работ. Лишь за пару лет до этого было отменено еще одно наказание, которым должны были подвергаться пойманные беглецы, — сорок пять ударов плетью.

Ссылка и новый побег

Третьего января 1907 года Троцкий вместе с группой осужденных был переведен в пересыльную тюрьму. В этот же день он написал жене: «Нас перевезли сюда сегодня внезапно, без предупреждения. В приемной заставили переодеться в арестантское платье. Мы проделали эту процедуру с любопытством школьников. Было интересно видеть друг друга в серых брюках, сером армяке и серой шапке… Нам разрешили сохранить свое белье и свою обувь».[242]

Сообщение о разрешении сохранить обувь было особо важным — в каблуках были спрятаны золотые червонцы, а в подметке — новенький паспорт. Лев собирался использовать и то и другое при бегстве, которое задумал с самого начала. Побег намечался из места назначения, но план был осуществлен значительно раньше.

Приговоренным сообщили, что их высылают в село Обдорское за полярным кругом, за полторы тысячи верст до ближайшей железнодорожной станции.

В пути были приняты повышенные меры охраны, так как петербургский конвой считался ненадежным. В соседнем вагоне разместили взвод жандармов, которые на каждой станции окружали арестантский вагон плотным кольцом. В то же время конвой, включая офицеров, был предупредителен. Дело происходило в начале 1907 года, и в высших кругах империи продолжалась борьба консервативного и либерального курсов, что влияло на поведение охранников.

По закону арестантам полагалось надеть наручники, но дежурный офицер сразу сообщил, что начальство разрешило воздержаться от этой меры. На станциях конвойные опускали в почтовые ящики письма этапируемых родным. Лев писал Наталье 11 января: «Если офицер предупредителен и вежлив, то о команде и говорить нечего: почти вся она читала отчет о нашем процессе и относится к нам с величайшим сочувствием».[243]

Письма Наталье следовали одно за другим. Они были бережно сохранены и через много лет включены в книгу ее воспоминаний. 12 января: «На каждой станции наш вагон окружают жандармы, а на крупных станциях их еще дополняет горная полиция… Только два рода людей охраняются таким образом: «государственные преступники» и самые выдающиеся министры». 26 января: «Нам сказали, что между Березовом и Обдорским наши сани будут идти на оленях».[244]

В Тюмени арестантов действительно дальше отправили на санях. Путь шел по замерзшей Оби. Лев продолжал отчитываться перед Натальей: «Каждый день мы последнее время продвигаемся на 90–100 верст к северу, т[о] е[сть] почти на градус… Каждый день мы опускаемся еще на одну ступень в царство холода и дикости».[245] На тридцать третий день пути ссыльные оказались в городе Березове, куда когда-то был сослан сподвижник Петра I князь Меншиков. Здесь конвойные совсем расслабились, полагая, что побег невозможен — санный путь лежал по Оби, вдоль телеграфной линии. Уверенность, что попытка побега была бы моментально пресечена, была всеобщей.

Тем не менее Троцкий вздумал попытать счастья, понимая, что с места назначения бежать будет намного труднее. Он консультировался со ссыльным Ф. Н. Рошковским, работавшим в Березове землемером, отличавшимся хорошим знанием местных условий и практической хваткой. Он убедил Троцкого, что есть более опасный, но и более надежный путь бегства, чем по обычному тракту.[246] Можно было бы попытаться поехать на запад, по реке Северная Сосьва, недалеко от впадения которой в Обь находился Березов, по течению добраться до Уральского хребта, а далее на оленях до горных заводов, там сесть на узкоколейку и доехать до магистральной железнодорожной линии.

Рошковский предупреждал о рискованности задуманного: «Никакой полиции на протяжении тысячи верст, ни одного русского поселения, только редкие остяцкие юрты, о телеграфе нет и помину, нет на всем пути даже лошадей, тракт исключительно олений. Полиция не догонит. Зато можно затеряться в пустыне, погибнуть в снегах».[247]

Решение, однако, было однозначным — бежать из Березова. Троцкий симулировал болезнь — у него якобы разыгрался приступ. Как разыграть спектакль болезни, Льва научил его товарищ по ссылке доктор Фейт. Накануне выезда этапа из Березова Троцкий сообщил о болезни начальнику караула, который разрешил остаться в местной больнице. Сохранилось письмо уездного исправника местному врачу от 12 февраля 1907 года, с которым к нему был направлен ссыльный Бронштейн, страдающий, по его заявлению, болезнью седалищного нерва. Исправник просил засвидетельствовать состояние здоровья и установить, может ли Бронштейн быть «отправлен теперь же на место водворения — село Обдорское».[248] Авантюра прошла успешно — врач подтвердил болезнь и счел возможной задержку Троцкого. Стражники были спокойны — человеку с невыносимой болью бежать невозможно. Рошковский снабдил шубой, меховыми чулками, пимами, рукавицами, нашел проводника — зырянина, горького пьяницу, но ловкого и бывалого, на которого можно было положиться.[249]

В намеченный день побега в Березове ставился любительский спектакль. Это было событие, на котором присутствовала вся местная «знать». Троцкий появился в казарме, где давали представление, бодро сообщил местному исправнику, что чувствует себя лучше и сможет в ближайшее время выехать к месту ссылки. Вслед за этим он покинул казарму, переоделся у Рошковского и отправился в обусловленное место. 21 февраля местные полицейские власти доложили начальству, что Бронштейн скрылся вместе с крестьянином Вонифатием Батмановым.[250]

Поездка длилась неделю. По мере приближения к Уралу появлялись поселения и встречные обозы. Троцкий выдавал себя за инженера из полярной экспедиции барона Толля. Сама эта версия была легкомысленной, ибо последняя экспедиция Эдуарда Васильевича Толля 1900–1903 годов уже давно завершилась, а сам Толль пропал без вести в 1902 году.

Однажды предприятие Троцкого чуть не сорвалось, так как Лев натолкнулся на какого-то человека, раньше участвовавшего в экспедиции Толля. Человек этот набросился с расспросами. К счастью, собеседник Льва был пьян и усилить это его состояние не представляло труда, чем Троцкий воспользовался, расставшись с припасенной бутылкой рома. Далее без особых приключений Троцкий добрался до магистрали, откуда дал закодированную, но легко понятную жене телеграмму. Он знал, что в это время она находилась в Териоках, финском курортном местечке. Ей назначалась встреча «на узловой станции», и Наталье, очевидно, было известно, какую станцию муж имел ввиду.

К этому времени Наталья успешно разрешилась от бремени, родив сына, которого назвала в честь отца Львом. Когда Лев Львович Седов вырастет, он станет одним из главных помощников отца в оппозиционной деятельности против сталинского руководства ВКП(б) и СССР, а затем и в эмиграции. Но об этом речь впереди.

Пока же Наталья, оставив ребенка на попечение знакомым, отправилась в путь. Встреча произошла на узловой станции Сонино, откуда супруги направились в Петербург. Наталья вспоминала (этот фрагмент цитировал Троцкий в своих мемуарах): «Меня поражала свобода и непринужденность, с которой держал себя Л[ев] Д[авидович], смеясь, громко разговаривая в вагоне и на вокзале. Мне хотелось его сделать совсем невидимым, хорошенько спрятать; ведь за побег ему грозили каторжные работы. А он был у всех на виду и говорил, что «это-то и есть самая надежная защита».[251] Поистине безответственными, если не тупыми были царские чиновники и фигуранты карательных служб, если допускали частые и дерзкие побеги политзаключенных!

Супруги отправились в Финляндию, где Троцкий возобновил контакты с Мартовым и Лениным. Вместе с женой и крохотным Левой-младшим Троцкий поселился в поселке Огльбю, пригороде Гельсингфорса. Здесь он написал отчет о том, что было им пережито в последние месяцы, который вскоре вышел в Петербурге под названием «Туда и обратно». Брошюра стала литературной и политической сенсацией. Правая пресса негодовала по поводу беспомощности полицейских властей — председатель Петербургского совета, приговоренный к вечному поселению за полярным кругом, бежал, даже не прибыв на место назначения! За книжку Троцкий получил гонорар, который дал возможность нелегально выехать за границу.

Тем временем Лейбу Бронштейна жандармы искали повсюду. Вначале был направлен секретный циркуляр исправникам Тобольской губернии с требованием о его задержании.[252] Вслед за этим разыскные действия распространились на всю территорию России и за ее пределы. В полицейском досье 1907 года значилось, что жена Бронштейна находится в ссылке, а дочери Зинаида и Нина пребывают в деревне Яновка Елисаветградского уезда Херсонской губернии,[253] и, по-видимому, следовало проверить, не окажется ли он там. Формально розыски проводились по крайней мере до 1914 года. В документе 1912 года перечислялись следующие приметы политического преступника: «Рост 2 аршина 6[254] Д вершка, телосложения среднего, волосы, усы, брови, борода темно-каштановые, вьющиеся, глаза голубые, близорук, носит пенсне, лоб выпуклый, нос орлиный, лицо четырехугольное, губы полные, подбородок широкий с ямкой посредине, держится прямо».[255] В ноябре 1914 года тюремное отделение Тобольского губернского управления сообщало березовскому уездному исправнику, что Бронштейн и несколько других лиц «до сего времени не разысканы, и где находятся они в настоящее время, сведений нет».[256]

Между тем за эти годы Лев Троцкий побывал в ряде стран и стал одним из известнейших деятелей российского социал-демократического движения.

Глава 7

ВТОРАЯ ЭМИГРАЦИЯ

На Пятом съезде РСДРП

Прежде чем устроиться на постоянное место жительства, Троцкий отправился в Стокгольм, а оттуда в Лондон, где принял участие в очередном съезде российских социал-демократов. Он не был участником предыдущих двух съездов. Третий съезд был чисто большевистским и проходил во время революции, когда Троцкий находился в России. Он не мог участвовать в этом съезде и потому, что являлся нефракционным социал-демократом. Четвертый съезд состоялся через год в Стокгольме. По требованию руководства II Интернационала на нем произошло объединение меньшевиков и большевиков. Но глубокие разногласия фракций сохранились. Троцкий не присутствовал на этом съезде, так как находился в заключении.

Пятый съезд состоялся 30 апреля — 19 мая (13 мая — 1 июня) 1907 года в Лондоне. Этот форум был объединенным, но на нем преобладали большевики, Ленину удалось добиться принятия угодных ему резолюций об отношении к буржуазным и мелкобуржуазным партиям, о задачах социал-демократов в Государственной думе.

Троцкий, который снискал себе авторитет в партийных кругах и в то же время настороженное отношение как большевиков, так и меньшевиков самостоятельной позицией и претензиями на роль крупного теоретика, оставался на съезде нефракционным социал-демократом. Он не представлял какой-либо партийной организации и был включен в состав участников с совещательным голосом.

Первую крупную речь он произнес 2(15) мая в прениях по порядку дня. Оратор беспощадно высмеял утверждение большевистского делегата Г. А. Алексинского, что тот, мол, «жаждет обсуждения теоретических вопросов». Под смех делегатов, сохраняя серьезный вид, Лев показал пустоту претензий этого не очень образованного приверженца Ленина, вскоре оказавшегося в группировке правых меньшевиков, так как большевики не оценили его теоретических потуг. «Эта священная жажда до такой степени владеет им (Алексинским. — Г. Ч), что, не сдержав терпения, он уже теперь, во время обсуждения порядка дня, совершил экскурсию в области теоретического обсуждения, чтобы показать, очевидно, как он это дело понимает».[257]

Троцкий стоял на другой позиции. Он рассматривал съезд как собрание политическое, форум революционеров, а не клуб «склонных к дискуссиям марксистов, сомнительных или даже несомненных», и стремился донести до аудитории убеждение, что единство идей не устанавливается на съездах, а создается «в процессе политического взаимодействия между нашими суждениями и реальным ходом событий».

Теперь уже не до смеха было ни большевикам, ни меньшевикам. Возводя свои групповые разногласия в священную догму, и те и другие воспринимали дальнейшие пассажи его речи с холодной сдержанностью, прикрывавшей недовольство. А Троцкий чеканил прокурорским тоном: «Если вы думаете, что раскол неизбежен, ждите, пока вас разведут события, а не резолюции». В этом духе было выдержано все выступление, завершенное такими словами: «Во имя «единства идей» вы от разногласий снова «не боитесь» перейти к расколу — разумеется, только затем, чтобы снова упереться в необходимость федеративных комитетов. Вот идеальная жизнь, которую вы создаете для партии: от «принципиальных» дебатов к расколам, от расколов через принципиальные дебаты к объединительным съездам и через новое «объединение идей» к новым расколам. Нет, товарищи, довольно!»[258]

Речь была показательной. Она свидетельствовала, что Троцкий, приобретя опыт и авторитет общепартийного масштаба, попытался выступить как носитель знамени объединения, общепартийный лидер. Лев переоценивал стремление руководителей группировок к достижению единства. Он уже хорошо знал экстремистские нравы Ленина, умеренные позиции Мартова, высокомерность Плеханова, который, будучи одним из меньшевистских руководителей, по некоторым вопросам поддерживал большевиков. Все они уже признавали в Троцком фигуру значительного масштаба, но не желали воспринимать его как возможного лидера партии.

Тем не менее своих объединительных попыток Троцкий не только не прерывал, а усиливал их, надеясь, что центростремительная тенденция возобладает, а это поставит его во главе партии. Так в поведении на съезде воедино сливались политические и личные мотивы. На деле же он оказывался не в том центре, который объединяет, а в таком, по которому наносятся удары с обоих полюсов, особенно имея в виду личные качества Льва как человека высокомерного и надменного.

Казалось, на съезде Троцкий был ближе к меньшевикам, но это обманчивое впечатление было связано с тем, что большевистская фракция занимала непримиримую позицию не только по отношению к меньшевикам, но и к тем, кого презрительно именовала «центристами», считая подчас, что центризм еще хуже оппортунизма. Остались в прошлом дни, когда Троцкий в последние месяцы 1905 года имел возможность выступать как фактический медиатор между фракциями. Теперь он был от них равноудален. Тем не менее попытки продемонстрировать не только объединительную, но и по сути центристскую позицию Троцкий предпринимал на протяжении всего съезда.

8 (21) мая он выступил в прениях по отчету думской социал-демократической фракции, выразив несогласие с фактически внесенным большевиками вотумом недоверия ей.[259] Ленин, прислушиваясь к тому, что говорил Троцкий, фиксировал внимание не на фактических предложениях, а на некотором сходстве позиций, рассчитывая обратить оратора в свою веру.

Троцкий тем не менее не ослаблял своих усилий. Он критиковал думскую фракцию за «соглашательство» с кадетами, причем преимущественно его критические суждения направлялись по адресу меньшевиков. Но в то же время звучало обращение: «Я говорю вам, товарищи большевики: если для вас дороги те политические задачи, во имя которых вы боретесь, подчините им вашу фракционную нетерпимость, возьмите назад вашу резолюцию, вступите в соглашение с течениями и группами, которые в общем и целом занимают близкую к вам позицию, и внесите резолюцию, которая сплотит большинство и создаст для фракции возможность планомерной работы». В этом месте Ленин перебил Троцкого возгласом: «Внесите вы!» Оратор продолжал: «Да? Вы требуете, чтобы я внес на съезд примирительную резолюцию в то время, как вы всем своим поведением подрываете самую возможность компромисса».[260]

Споры Ленина и Троцкого по поводу перманентной революции происходили главным образом в кулуарах. Как-то в полушутливой дискуссии Троцкий сослался на авторитет Розы Люксембург, которая поддержала его особую позицию, считая ее подлинно революционной. Ленин сказал, что Роза поддержала Троцкого, потому что недостаточно хорошо говорит по-русски. «Зато она хорошо говорит по-марксистски», — парировал Лев под смех делегатов, окруживших спорщиков.[261]

Во время съезда Троцкий набросал проект резолюции по профсоюзному вопросу, исходивший из автономности профорганизаций. Предусматривалось материальное и моральное содействие партии профсоюзам, привлечение представителей профсоюзов к обсуждению вопросов, волнующих пролетариат.[262] По ряду положений резолюция была созвучна тексту, который утвердил съезд.

На съезде Троцкий познакомился с Максимом Горьким и его женой, актрисой Московского Художественного театра Марией Федоровной Андреевой, примыкавшей к большевикам. Инициатором знакомства был Горький, как-то в коридоре остановивший Троцкого словами: «Я — ваш почитатель». Горький имел в виду памфлеты, написанные Троцким в петербургских тюрьмах. Троцкий ответил, что также является почитателем писателя. Вместе с Горьким и Андреевой он вновь осматривал достопримечательности Лондона, где был второй раз. В мемуарах можно встретить живые детали: «Когда нищий захлопывал за нами дверцу кэба, Горький обращался просительно: «Надо бы ему дать эти самые пенсы». На что Андреева отвечала: «Дадено, Алешенька, дадено»».[263]

Трудно сказать, был ли Горький действительно почитателем Троцкого, но то, что писатель проявлял интерес к публикациям и личности этого нефракционного социал-демократа, безусловно. 2 (15) июля 1907 года Горький просил заведующего конторой издательского товарищества «Знание» в Санкт-Петербурге С. П. Боголюбова прислать ему брошюру Троцкого «В защиту партии».[264]

На Пятом съезде с совещательным голосом присутствовал представитель кавказских большевиков Иванович, оставшийся незаметным, ни разу не выступив. Это был один из первых выходов на общепартийную арену Иосифа Джугашвили, которого в то время знали главным образом по псевдониму Коба. Будущий Сталин сдержанно, не без без зависти и угрюмого любопытства наблюдал, как свободно и непринужденно используют искусство полемики «старые» и «молодые» социал-демократы. Правда, «старым» подчас, как Ленину, не было и сорока лет, а к «молодым» в числе прочих относился ровесник Джугашвили 28-летний Троцкий. В книге о Сталине, над которой Троцкий работал в последние годы жизни, он писал, что об этом человеке не знал тогда вообще ничего.[265] Для птицы высокого полета, каковой он уже стал, Иванович-Коба оставался мелким провинциальным аппаратчиком.

В то же время Иванович следил за Троцким во время съезда с недоброжелательностью. В опубликованном в бакинской газете отчете о лондонском форуме он обозвал Троцкого «красивой ненужностью»,[266] вложив в эту ремарку личную неприязнь, проявившуюся в той же статье, где он обратил внимание на преобладание евреев среди меньшевиков и полуиронично, но с серьезным подтекстом приписал кому-то из делегатов («кажется, Алексинскому») пожелание «устроить в партии погром».[267]

Германия и Австрия

Из Лондона Лев отправился в Берлин. Там была назначена встреча с женой, которая должна была приехать из Петербурга.[268] Об этой договоренности, да и о самой встрече Троцкий пишет в воспоминаниях как об ординарном событии. Можно лишь поражаться равнодушному отношению российских властей к революционерам-экстремистам, имея в виду, что Наталья свободно получила возможность выехать за границу к супругу, который недавно дерзко бежал с этапа по дороге на вечное поселение. Правда, ребенка она пока не привезла, считая поездку за рубеж «семейной разведкой».

Троцкий был отнюдь не единственным, кому удался побег. Вслед за ним из ссылки бежал Парвус, с которым был возобновлен контакт, правда, теперь на иных началах, чем ранее. Парвус уже не был учителем, а Троцкий — внимательным учеником. Оба являлись известными социал-демократами. Парвус к тому же стал человеком богатым. Он занялся изданием на немецком языке брошюры «Туда и обратно». Троцкий решил написать к этому изданию предисловие. Но предисловие разрослось и превратилось в книгу, в которую были инкорпорированы воспоминания о побеге и ряд статей о революции. Еще четче проводились в этой работе идеи перманентной революции.[269]

Материально Троцкие жили скромно. И он сам, и Наталья никогда не конкретизировали в воспоминаниях вопроса о своем достатке. Но все же встречаются упоминания, что иногда поступали сносные гонорары, главным образом из немецких изданий, а позже из газеты «Киевская мысль». Иногда же приходилось отдавать под залог домашние вещи.[270]

В начале эмиграции, когда поддерживались близкие отношения с Парвусом, он оказывал Троцкому материальную помощь. Подчас супруги позволяли себе путешествия и отдых. Они могли нанять няню (поначалу Лева оставался в Петербурге у родных, а в октябре 1907 года Наталья побывала у них и возвратилась с ребенком).

Позже, когда отношения с Парвусом стали охладевать, материальное положение Троцкого ухудшилось. В 1912 году денежную помощь на лечение (у него была грыжа, и потребовалась операция) оказал Аксельрод. В том же 1912-м у Льва Давидовича побывали родители. Отец дал какую-то денежную сумму для оплаты новых медицинских расходов.[271] Но все же основной статьей доходов была политическая публицистика.

В 1907 году Троцкий участвовал в Штутгартском конгрессе II Интернационала. Здесь он встретился с болгаро-румынским социалистическим деятелем Крыстю Раковским, с которым познакомился в 1903 году в Париже, а затем продолжал встречаться в Швейцарии.[272] Раковский приближался к тридцатилетию, Троцкий был моложе на четыре года. К этому времени Раковский получил медицинское образование во Франции и утвердился в качестве оратора и публициста, имеющего международную известность. После того как болгарская социал-демократия в 1903 году раскололась на «тесняков» во главе с Димитром Благоевым (они находились на левом крыле социалистического движения и были близки по существу, хотя не по личным симпатиям, к большевикам) и «широких» во главе с Янко Сакызовым (занимавшихумеренную позицию), Крыстю на краткое время примкнул к «теснякам». Но в том же 1903 году, унаследовав сельскохозяйственное имение в районе города Мангалия в Румынии, он переехал в эту страну, где вскоре стал одним из руководителей румынского социалистического движения и публиковал многочисленные статьи по проблемам, главным образом касавшимся Балканского полуострова.[273] Как нам уже известно, Троцкий весьма критически относился к авторитетам, но к Раковскому почти с самого начала знакомства стал испытывать чувство симпатии, подкрепляемое близостью политических оценок. Встреча на Штутгартском конгрессе положила начало дружбе. Раковский стал самым близким Троцкому человеком во всем социалистическом движении, и их дружба продолжалась более двух десятилетий.

Пребывание в Германии оказалось недолгим. В октябре 1907 года Троцкий переселился в Вену, которая своим свободным духом, культурным и научным новаторством была ближе его ментальности, нежели чопорный Берлин. Семья Троцкого поселилась в пригороде Вены Хюттельдорфе. Здесь в 1908 году родился второй сын Сергей. Оба сына были крещены по лютеранскому обряду. Троцкий объясняет это тем, что по австрийскому законодательству дети до четырнадцати лет должны были в школе посещать уроки по религии, исповедуемой родителями. Открытая демонстрация атеизма могла повредить детям. Иудейство сочтено было чрезмерно суровой и требовательной религией. Родители решили, что лютеранство — самая необременительная вера. Любопытно, что старшему сыну понравились обряды лютеранства. Однажды поздно вечером родители услышали, что ребенок бормотал что-то во сне. Оказалось, ему приснилось, что он читал молитву. На следующий день он сказал отцу: «Знаешь, молитвы бывают очень красивые, как стихи». Й. Недава высказывает предположение, что дети были крещены по примеру лютеранина К. Маркса.[274]

«Это было время, наполненное активностью и полное дружбы», — вспоминала Наталья.[275] В Вене Лев особенно сблизился с Адольфом Абрамовичем Иоффе. Родившийся в 1883 году сын богатого симферопольского купца-караима, Иоффе учился в Берлине, стал врачом, увлекся психоанализом Зигмунда Фрейда, у которого сам лечился. Иоффе включился в социалистическое движение. Возвратившись в Россию, участвовал в революции 1905 года, был сослан, бежал, эмигрировал и поселился в Вене. Человек слабого здоровья, он был полон энергии. В Троцком, который был на четыре года старше, он видел образец для подражания. На всем жизненном и политическом пути они были близки, и это имя еще будет упоминаться.

Скорее всего, именно Иоффе привлек внимание Троцкого ко все более входившим в моду психоаналитическим теориям, которые противоречили марксистским материалистическим догмам. Ловко используя диалектику, позволявшую производить лихие логические прыжки в разные стороны, Троцкий попытался примирить марксизм с фрейдизмом. В статьях до 1917 года он упоминал психоаналитическое учение изредка. Позже, однако, стал позволять себе вольность ставить Фрейда почти на один уровень с самим Марксом.

Контакты в бурлившей жизнью космополитической Вене позволяли Троцкому расширить кругозор. Он с равнодушием отнесся к эскападам Ленина, метавшего громы и молнии на философских «уклонистов». Льву были ближе те колеблющиеся большевики, которые стремились сочетать марксистские взгляды с новейшими тенденциями в философской области. Публицистические выступления А. А. Богданова, А. В. Луначарского, в какой-то степени М. Горького, стремившихся соединить учение австрийского физика и философа Эрнста Маха с выкладками Маркса и Энгельса, привлекали его сочувственное внимание. Все это резко контрастировало с позицией Ленина, который даже обозвал в одном из писем 1909 года Богданова и K° «бандой свиней».[276] Надо, впрочем, отметить, что Ленин негодовал не столько по поводу философского «уклонизма» этих деятелей, сколько из-за того, что они ставили под сомнение его лидирующую роль в большевистской элите и были готовы на сближение с меньшевистскими группами.

Из мемуаров Троцкого и его супруги, из статей, которые он публиковал в прессе, создается впечатление, что венские годы были самым спокойным периодом их жизни. В то же время мемуары ярко окрашены «последующим опытом», который нередко превращал дружеское и подчас сибаритское общение с австрийскими деятелями в серию обвинительных актов.

Особенно это касалось Р. Гильфердинга, с которым Троцкий познакомился в 1907 году в доме Карла Каутского. «Гильфердинг проходил тогда через высшую точку своей революционности, что не мешало ему питать ненависть к Розе Люксембург и пренебрежение к Карлу Либкнехту», — утверждал Троцкий в 1930 году. Отношения с Гильфердингом приняли «внешнюю форму близости». Они перешли на «ты», часто встречались в венских кафе, вели «социалистические разговоры». Во время одной из встреч Троцкий познакомился с лидером британских лейбористов Рамзеем Макдональдом, причем переводчиком был знаменитый Эдуард Бернштейн, которого ранее остро клеймили за «ревизию» учения Маркса и Энгельса.

Можно не сомневаться, что в то время Троцкий относился с пиететом к «китам» социал-демократии, хотя, следуя своей привычке, уже давно проявившейся в отношениях с Плехановым, был с ними на равных. Пройдут годы, и он представит свое тогдашнее настроение в ином виде: «Сейчас я не помню ни вопросов, ни ответов, так как они не были замечательны ничем, кроме своей банальности. Я мысленно спрашивал себя: кто из этих трех людей дальше отстоит от того, что я привык понимать под социализмом? — и затруднялся ответом».[277]

Международные миссии. Софийский съезд

В первые годы новой эмиграции Троцкий часто выступал на собраниях социал-демократических организаций Австро-Венгрии, Германии, Франции. В конце 1907 года он совершил первый лекционный тур, выступая перед русскими эмигрантами и студентами с рефератами «Судьбы русской революции. (К современному политическому моменту)» и «Капитализм и социализм. (Социально-революционные перспективы)». Вспоминая содержание этих выступлений, Троцкий писал, что первый реферат доказывал, что перспектива русской революции как перманентной подтверждена опытом 1905 года, а второй связывал русскую революцию с мировой.[278] Иначе говоря, оба реферата содержали пропаганду новой концепции революции, разработанной Троцким.

В следующие годы лекционные туры стали проводиться реже, так как Троцкий был до предела занят другими делами, но иногда (обычно раз в год) он не отказывал себе в удовольствии совершить подуделовую, полуразвлекательную поездку. О них можно судить по сохранившейся корреспонденции супругов. В начале декабря 1911 года Лев писал Наталье из Лозанны, что на следующий день едет в Цюрих, 18 декабря будет выступать в Дортмунде, затем в Льеже, Брюсселе и, наконец, Париже. «Устал очень от рефератов и бесконечной смены лиц, и бесконечных разговоров». В письмах звучали интонации молодого, влюбленного мужчины, отнюдь не стесняющегося своих желаний, а, наоборот, гордящегося ими. Он писал Наталье, что думает о ней «с замиранием сердца, с истомой в теле — в коленях и напряжением выше. Хочется отсюда протянуть к тебе, изогнуть, и пригнуть, и войти…».[279]

Письма давали любопытные представления о быте эпохи, даже о том, что написать с дороги было нелегко. «Нужно наполнить ручку чернилами, а для этого нужно промыть ее. Опять откладываешь с часу на час. А в вечерних и ночных caf6 Парижа требовать письмен[ные] принадлежности, когда все сидят, тесно прижавши локти к туловищу (от тесноты) — дело безнадежное».[280]

Наталья, впрочем, подчас считала, что у мужа в поездках возникали отнюдь не деловые контакты. Когда письма приходили реже, она впадала в меланхолию и не скрывала этого. В апреле 1913 года в ее письме Льву прорвались такие строки: «Знаешь, я иногда прихожу домой и… и ищу с тихой тоской твоего письма… Все мне не верится, что нет его…»[281] Иногда Наталья давала выход неопределенному, но, видимо, обоснованному чувству ревности. Она ощущала, что у него есть другие женщины, и это ее страшило. В августе 1913 года она писала: «Спрашиваю себя, за что, зачем и говорю себе: все, все разбито». «Никогда, никогда это у него не пройдет, никогда».[282] Но меланхолия у молодой любящей женщины таяла, возвращалась тяга к любимому и звучали другие интонации: «Милый, родной мой, пожалуйста, приезжай в воскресенье в полдень, хочу видеть тебя, Левоночек, видеть, видеть…»[283] Иногда Лев получал и детские каракули: «Милый папа, как тебе живется? Как твое здоровье? Прошу тебя, чтобы ты скорее приехал. Целую тебя. Левик». И в качестве приложения — детский рисунок «Охота в Африке».[284]

В следующие годы Троцкий продолжал участвовать в европейском социалистическом движении. Он поддерживал связь с находившимся в Брюсселе информационно-координационным органом II Интернационала — Международным социалистическим бюро (МСБ), с его председателем бельгийским социал-демократом Эмилем Вандервельде и секретарем МСБ Камиллем Гюйсмансом. По поручению МСБ Лев выполнял «представительские» поручения, которые в ряде случаев выходили за рамки намеченной миссии.

Ряд лет руководство Интернационала добивалось восстановления единства социалистического движения в отдельных странах. Наряду с громадной Россией, где в 1906 году было достигнуто формальное единство социал-демократов, хотя фактически существовали две враждебные фракции, страной, где раскол социал-демократии был открытым, являлась Болгария. Там, как уже упоминалось, действовали две Социал-демократические партии, получившие полуофициальные названия «тесных» и «широких».[285]

В 1910 году Троцкий согласился поехать в столицу Болгарии Софию на съезд партии «тесных» социалистов, чтобы попытаться убедить ее руководителей начать переговоры об объединении с «широкими». Он считал, что в случае успеха в Болгарии сможет более эффективно пропагандировать свою модель объединения российской социал-демократии.

Однако болгарская «командировка» была обречена на неудачу из-за нежелания лидеров «тесных социалистов» Димитра Благоева, Георгия Киркова, Басила Коларова идти на восстановление единства.

Руководители партии, проявляя должный пиетет по отношению к руководству Интернационала, приняли Троцкого внешне приветливо. Он выступил на съезде с докладом «Русская революция»,[286] а затем произнес речь на ту же тему в саду Рабочего дома (клуба «тесносоциалистической» партии) перед жителями болгарской столицы.[287] Оратор утверждал, что за последние годы на мировой арене не было ни одного события, на которое не легла бы печать русской революции. Он ссылался как на события на Ближнем Востоке (прежде всего так называемую «младотурецкую революцию», которая вначале рассматривалась как пролог модернизации Турции и мирного воссоединения болгарского народа, часть которого оставалась под властью Османской империи), так и на события в Западной Европе (в частности, на усиление влияния социал-демократии в Германии и борьбу за всеобщее избирательное право в Австро-Венгрии). Он в очередной раз разъяснял концепцию перманентной революции, опираясь на сходство условийв России и Балканских странах. Источники не дают почти никакой информации, какие действия предпринимал Троцкий во исполнение своей основной миссии — способствовать восстановлению единства болгарского социалистического движения. Можно, однако, не сомневаться, что он беседовал по этому вопросу как с руководителями «тесняков», так и с лидерами «широких социалистов» — Янко Сакызовым, Петром Джидровым и другими.

Косвенным свидетельством того, что некие действия предпринимались, является открытое письмо Троцкого, а также других зарубежных делегатов «тесняцкого» съезда в редакцию близкой к «широким» газеты «Камбана» («Колокол»), В письме опровергался слух, что эти деятели желают принять участие в заседании ЦК «широких».[288] Видимо, слух действительно не был точным, что явилось основанием для опровержения. Скорее всего, имели место неофициальные контакты. О том, что это было так, свидетельствует, в частности, факт одновременного проведения съезда «широких», на котором делегатом от румынских социалистов был близкий Троцкому К. Раковский.[289] Невозможно представить себе, что, находясь одновременно в Софии, Троцкий и Раковский не встретились.

Однако, как и следовало ожидать, переговоры об объединении не дали результата, главным образом по причине догматического настроя Благоева и его соратников. Последние призывали к «непримиримой классовой борьбе» и навешивали презрительные ярлыки на немногих из своих последователей, у которых возникало тяготение к единству.

Расставание Троцкого с руководством «тесняков» было дружественным.[290] Вскоре, однако, вспыхнула острая полемика, связанная с появлением нескольких статей Троцкого по впечатлениям от его визита. Лейтмотивом была идея необходимости единства социалистов как в отдельных Балканских странах, так и в масштабах всего полуострова.

Основанием для подготовки этих материалов были, помимо личных впечатлений, инициативы, связанные с выдвижением социалистами идеи создания Балканской федеративной республики (сразу отметим умозрительность и утопичность этой идеи в принципе, которая могла реализоваться только в европейских рамках и при решении крайне сложных вопросов самоопределения ряда народов «порохового погреба» Европы).

Этому комплексу вопросов Троцкий посвятил три статьи: «На Балканах и о Балканах. (Вместо отчета)», «Болгарская и сербская социал-демократия» и «Балканский вопрос и социал-демократия».

Первая из них была рапортом о безуспешной миссии в Софию.[291] По адресу «тесняков» направлялись осторожные упреки в организационной замкнутости, «политическом самоограничении», но свое подлинное чувство раздражения Троцкий проявил в заявлении, что тесные социалисты превращают «политическую партию в семинарию».

Благоев ответил гневным письмом в редакцию «Социал-демократа», куда также послал свой ответ на статью Троцкого,[292] обвинив его в «ошибочных вещах, даже вещах, просто удивительных». Благоев возражал против высказанного его оппонентом мнения, что раскол болгарской социал-демократии произошел под прямым влиянием аналогичных явлений в России. Троцкий не счел целесообразным отвечать по существу, чтобы не углублять остроты спора, но в других статьях, навеянных поездкой в Болгарию, продолжал излагать сложившееся впечатление.

Почти тотчас после возвращения в Вену Троцкий вновь отправился в другую страну, но на этот раз не на юг, а на север. Он принял участие в конгрессе II Интернационала в столице Дании Копенгагене 28 августа — 3 сентября 1910 года. На одном из вокзалов, где была пересадка, Троцкий, ехавший из Вены, столкнулся с Лениным, следовавшим из Парижа. Ленин слушал Троцкого с интересом, когда тот произносил осуждающие пассажи по адресу австрийских социал-демократических руководителей. Совершенно иной характер разговор принял, когда Троцкий рассказал Ленину о своей последней статье, которая должна была вот-вот появиться в газете германской социал-демократии «Vorwärts».[293] Специально приуроченная к конгрессу и автором и редакцией, статья осуждала как меньшевиков, так и большевиков, призывала восстановить единство российской социал-демократии. Троцкий нарушил «национальную солидарность», вынес «сор из избы». С его суждениями мирились на лондонском съезде, но тогда его слушали только русские социал-демократы, теперь же речь шла о международной аудитории. Такова была изнанка «интернационализма», которым кичилась социал-демократия!

«А нельзя ли ее по телеграфу задержать?» — настаивал Ленин. «Нет, — отвечал Лев, — статья должна была появиться сегодня утром, да и зачем же ее задерживать? Статья правильная».[294]

Конгресс открылся в обстановке резко враждебного отношения обеих фракций российской социал-демократии к Троцкому. Это был один из немногих случаев, когда у большевиков и меньшевиков обнаружилось почти полное согласие. Льву припоминали и прежние неудачные выступления. «А какая возмутительная статья его в «Neue Z[eit]», — писал П. Б. Аксельрод Ю. О. Мартову в октябре 1911 года. — Пожалуй, более возмутительная, чем в «Vorwärts».

Первые годы второй эмиграции Л. Д. Троцкого в известном смысле знаменовали остановку в его политическом развитии. Бурный взлет в предыдущее пятилетие затормозился. Троцкий стал известным в международных кругах деятелем. Он стоял на центристских позициях, тяготея к левому крылу, но не пользовался доверием ни в Интернационале, ни в собственной партии. И большевики, и меньшевики относились к нему с опаской. Особенным недоверием пользовался он в кругу Ленина и его близких соратников, к которым принадлежали прежде всего Г. Е. Зиновьев и Л. Б. Каменев. Последний, правда, к этому времени вступил в родственные отношения с Троцким, став супругом его младшей сестры Ольги, но в политической сфере между ним и Троцким оставались лишь официальные отношения.

Ольга же, дама привлекательная и самоуверенная, погрузившаяся во внутрипартийные интриги, но не забывавшая о житейских радостях, любительница дорогих украшений, политически была ближе к своему супругу и, следовательно, к Ленину, нежели к брату. Она была уже матерью сына Александра, которого родила в 1908 году (его называли Лютик), в 1914 году появился второй сын Юрий. С Каменевым Ольга разведется уже в советское время. В течение нескольких лет она будет работать председателем Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ВОКС). Затем начнутся ее муки в тюрьмах и концлагерях. Она переживет бывшего мужа и обоих сыновей (все они будут расстреляны в 1936 году). Сама же Ольга Каменева окончит жизнь в сентябре 1941 года. Ее расстреляют в Орловском централе по приказу Сталина, оформленному постановлением Государственного Комитета Обороны СССР.

Потенции Троцкого как политика, организатора, публичного оратора, столь ярко проявившиеся в конце 1905 года, теперь не находили возможностей для столь же блестящего выражения. Ему пришлось примириться на несколько лет с ролью журналиста и организатора прессы, то есть возвратиться к той деятельности, которой он занимался в самом начале своей карьеры.

Глава 8

«ПРАВДА» И «АВГУСТОВСКИЙ БЛОК»

Газета Троцкого

Постепенно Л. Д. Троцкий склонялся к мысли, что публикации статей в большевистской и меньшевистской прессе, органы которой крайне осторожно относились к нему, не могут удовлетворить его притязаний на широкую аудиторию. Троцкий задумал издание газеты, в которой мог бы формулировать свои установки, оценку текущих событий и общих явлений мировой экономики и политики, не оглядываясь на мнение других издателей.

В октябре 1908 года на занятые средства Троцкий приступил к изданию в Вене газеты «Правда», которая была предназначена, как он писал, «для широких рабочих кругов»,[295] но скорее для социал-демократической и другой оппозиционной интеллигенции, а также наиболее продвинутой части рабочих. Первый номер появился в свет 3(16) октября.

Через Союз черноморских моряков и конспиративные организации часть тиража отправлялась в Россию контрабандным путем по Черному морю и через границу между Россией и Австро-Венгрией в Галиции. Удалось установить настолько эффективные связи, что Троцкий смог оказывать помощь в нелегальных перебросках через границу партийных работников, в частности отправлявшихся в организованную социал-демократическими деятелями школу в Болонье (Италия). А. А. Богданов, в то время один из ведущих руководителей течения большевиков-примиренцев, писал М. Горькому 12 (25) мая 1909 года о встрече с Троцким, который сказал ему, что «Правда» «охотно дает для переправки учеников свои пограничные связи. А они очень хороши».[296] Летом 1909 года Горький послал Троцкому 650 итальянских лир «для рабочих, которые поедут сюда», то есть в партшколу.[297]

К текущей работе в редакции были привлечены несколько человек, которые позже сыграли ту или иную роль в российской истории. Главным помощником Троцкого был А. А. Иоффе. Его помощь была важной не только потому, что он отдавал газете все силы, но и потому, что, получив наследство, большую его часть он предоставил «Правде», что позволило выпускать ее, правда с перерывами, три с половиной года.

Постоянным сотрудником был меньшевик Матвей Иванович Скобелев, проявивший журналистские способности и организаторскую хватку. Именно в комнатушке Скобелева Троцкий в 1913 году впервые близко увидел того человека, который на протяжении более чем двух десятилетий после Октябрьского переворота 1917 года станет его злейшим врагом. К Скобелеву зашел Сталин, который собирал в Вене материал для написания брошюры по национальному вопросу. Знакомство не произошло, ибо Сталин, слегка кивнув, налил себе стакан чаю и молча удалился. В памяти Троцкого сохранился смутный, но неприятный образ (возможно, это было наслоение позднейших впечатлений на мимолетное воспоминание).[298] Сталин же не оставил никаких свидетельств своей первой встречи с Троцким.

В мемуарах Троцкий не упоминает имя еще одного человека, сыгравшего важную роль в выпуске «Правды». Им был Матвей Юльевич Семковский, считавшийся одним из редакторов и публиковавший много материалов.[299]

Опираясь на этих людей, Троцкий наладил более или менее регулярный выпуск газеты, хотя периодичность ее лишь изредка составляла две недели, а иногда газета выходила значительно реже, подчас с перерывами в несколько месяцев.

Вначале Троцкому удалось добиться официального признания «Правды» общепартийным предприятием, хотя фактически она оставалась его личной газетой. 2 (15) января — 23 января (5 февраля) 1910 года в Париже состоялся пленум ЦК РСДРП, который прозвали «долгим пленумом». На пленуме доминировали умеренные большевики А. И. Рыков, Г. Я. Сокольников, Л. Б. Каменев. Их позиции были близки к позиции Троцкого. Было решено приостановить фракционные публикации и вложить средства в единый печатный орган. Решив предоставить Троцкому дотацию в сумме 150 рублей, ЦК фактически признал его газету в качестве таковой. Троцкий приветствовал решения пленума, полагая, что он может стать поворотным пунктом в развитии партии.[300]

По настоянию Ленина и с согласия Троцкого пленум решил ввести в редакцию «Правды» своего представителя в расчете на полное овладение газетой. По тактическим соображениям, имея в виду и родственные связи, и сравнительную умеренность позиции, таковым был определен Л. Б. Каменев. Последний приехал в Вену с предложением, чтобы газета целиком сосредоточилась на партийных делах, трактуемых с позиции большевиков и лично Ленина. Взамен намечалось на очередной партконференции объявить газету органом ЦК РСДРП с выделением на ее издание более крупных сумм.

Вначале Троцкий колебался. Перспектива выпуска общепартийной газеты под его редакцией казалась заманчивой. Но вскоре стало ясно, что Ленин не собирался предоставлять редакции автономию. Хотя Каменев пытался сгладить углы, начались трения. Вслед за этим оказалось, что меньшевики не намерены исключать из своих организаций тех, кого Ленин именовал «ликвидаторами», имея в виду крайнюю расплывчатость этого термина и возможность приклеить соответствующий ярлык почти любому меньшевику. Троцкий решил не торопиться с осуждением меньшевиков и лишь осторожно сообщил в «Правде», что не одобряет их поведения. Ленин настаивал на более жесткой линии. Последовали пререкания и интриги. В результате по требованию Ленина Каменев покинул редакцию. Так, по существу дела, газета от начала до конца — ее выпуск прекратился 23 апреля (6 мая) 1912 года — оставалась персональным печатным органом Троцкого. Ленин негодовал. В июне 1911 года он возмущался перед К. Каутским, что Троцкий издает свою газету «как фракционный орган».[301]

Между тем Троцкий стремился привлечь к участию в «Правде» авторитетные литературные силы. Ввиду популярности М. Горького в кругах социал-демократов различных групп и в леволиберальной среде Троцкий обратился к писателю с предложением о регулярном сотрудничестве. В ответ Горький 31 мая (13 июня) 1909 года просил «подождать немного», ибо он очень занят и не может пока ничего сделать для газеты. В то же время Горький счел нужным включить в свое письмо несколько лестных строк: ««Правда» Ваша страшно нравится мне: такая она простая, ясная, без особенных громозвучных слов, а — задушевно».[302] Вскоре Горький опять извинялся перед Троцким из-за того, что не ответил на его письмо по поводу сотрудничества в «Правде» — «страшно занят».[303] В «Правде» так и не появилась ни одна горьковская публикация. Писатель был хитроумен — он не хотел портить отношений с социал-демократическими фракциями и с ленинской фракцией в первую очередь.

Всего в 1908–1912 годах вышло 25 номеров «Правды».

В материалах газеты, прежде всего в собственных статьях, Троцкий стремился откликаться на все актуальные проблемы, причем делал это с присущим ему журналистским и полемическим блеском. Но сквозь почти все крупные публикации неизменно проходила главная идея непрерывности революции, «перманентной цепи», которая теперь проводилась с максимальной последовательностью.

Троцкий выступал как непримиримый революционер, проповедник перманентной революции и в то же время как сторонник восстановления социал-демократического единства на основе нахождения общей позиции многочисленных групп. Революционный настрой и борьба за единство не вполне гармонировали друг с другом, в результате чего автор часто вынужден был идти на словесные уступки той или иной фракции, эквилибрируя между ними, стремясь найти точки соприкосновения и используя взаимное соперничество. Эта позиция была уязвимой, чем в полной мере пользовался Ленин, после Копенгагенского конгресса видевший в Троцком своего злейшего противника и личного врага. Но особенно обострились их стычки, прежде всего со стороны Ленина, в связи с попыткой Троцкого перейти от призывов к практическим действиям с целью создать межфракционное социал-демократическое объединение.

Попытка создания межфракционного объединения

С конца 1910 года Троцкий приступил к агитации за созыв конференции представителей всех партийных течений и групп. 1 августа 1911 года в Берне было проведено совещание членов Заграничного бюро меньшевиков М. И. Либера (Гольдмана), Б. И. Горева и С. М. Шварца, представителя газеты «Голос социал-демократа» Ф. И. Дана, делегата Заграничного комитета Социал-демократии Латышского края Лудиса и, естественно, Троцкого. Оно приняло написанную Даном и Троцким резолюцию, в которой выражался протест против планируемой большевиками сепаратной конференции и содержался призыв к проведению единой конференции РСДРП.

Как проходили дальнейшие переговоры, установить трудно. Во всяком случае, весной 1912 года «Правда» сообщила, что в результате долгих усилий удалось создать внутри России центр из представителей всех течений «партийной мысли».[304] В сообщении обращает на себя внимание, во-первых, акцент на течения партийной мысли, то есть на идеологический центр, а не руководящий практический орган. Во-вторых, в сообщении игнорировался факт, что на состоявшейся незадолго до этого Пражской большевистской конференции были избраны ЦК и его Русское бюро, которые заведомо в названный центр не входили. Это означало неизбежность дальнейшей конфронтации Троцкого с большевиками.

Троцкий вновь оказался в незавидном положении: большевики-ленинцы на объединение с теми, кого считали оппортунистами, идти не желали, группы меньшевиков готовы были на совместные действия и даже на объединение, направленное против большевиков, но осуждали детище Троцкого — перманентную революцию, а к нему самому относились подозрительно и осторожно.

В январе 1912 года, примерно тогда же, когда проходила Пражская конференция большевиков, состоялось совещание национальных социал-демократических организаций — Социал-демократии Латышского края, Бунда, Социал-демократии Королевства Польского и Литвы и Областной Закавказской организации. Решено было образовать Организационный комитет для созыва социал-демократической конференции.

Связанная с этим событием позиция меньшевиков и их действия прослеживаются по переписке меньшевистских лидеров. 27 февраля 1912 года П. Б. Аксельрод писал Ф. И. Дану, что он считает нецелесообразным начинать издание новой газеты, так как «она явилась бы конкурентом «Правды»», в чем проявилась известная толерантность старейшего социал-демократа. Но непрочность и неустойчивость начавшей складываться вокруг Оргкомитета и вокруг Троцкого группировки видна в письме Мартова Аксельроду от 16 мая.[305] Оно было реакцией на полученное Мартовым послание Троцкого, который выражал недовольство «партизанскими» действиями «ликвидаторов»: их заботило не единство партии, а сплочение меньшевиков, что делает всю работу «чуть ли не бесплодной и вредной». Мартов упрекал Троцкого в неустойчивости и «непозволительном легкомыслии». Для Троцкого важно созвать конференцию как можно скорее, чтобы противопоставить ее ленинскому «свозу» (этот презрительный термин употреблялся по отношению к состоявшейся недавно Пражской конференции). Своей четырехлетней пропагандой бессодержательного «объединительства» Троцкий, как полагал Мартов, воспитал склонность «шуметь» во что бы то ни стало.

Почувствовав, что намечаемое предприятие может сорваться, Троцкий в следующие недели понизил накал критики меньшевиков, что дало возможность, учитывая прежде всего характер Мартова, склонного к конструктивному согласию, перевести вопрос об объединительной конференции в практическую плоскость.

Письмо Мартова Гарви от 13 августа свидетельствует об изменении настроения автора: «Лев Дав[идович] меня уже давно приглашал ехать в Вену и там ждать известий… (отточие в тексте. — Г. Ч.). Я ожидал, что мне придется сначала быть на совещании в Берлине и, ввиду неизвестности, когда надо будет быть в Вене, не двигаться отсюда».[306] В этом письме весьма характерен тон — Троцкий назван по имени и отчеству, он «приглашает»… Через несколько дней Мартов уговаривает Аксельрода принять мандат кавказской организации и обязательно участвовать в конференции в Вене, пересылая ему одновременно приглашение Троцкого.[307]

Тем не менее Мартов был решителен: в случае попыток привлечь к конференции Ленина это намерение встретит отпор меньшевиков. Он, правда, не думал, что Троцкий будет настаивать на таком повороте.[308] Последняя ремарка свидетельствовала, что у Троцкого действительно возникало порой желание пригласить лично Ленина, но он этот порыв подавлял, будучи уверенным, что приглашение нарвется не просто на грубый отказ, но будет использовано для того, чтобы скомпрометировать и конференцию, и самого Троцкого.

Наконец, в конце августа в Вене под председательством Троцкого действительно состоялась объединительная конференция организаций РСДРП. В ней участвовали 18 делегатов с решающим голосом и 10 с совещательным. С приветствием обратилось Центральное бюро заграничных групп РСДРП, которое выразило надежду, что конференция будет способствовать воссозданию социал-демократической партии.[309] Через Мартова это бюро послало отчет своего секретариата,[310] чем стремилось подчеркнуть авторитетность созванного форума.

Осуществить объединительную задачу конференции оказалось не под силу, так как не только большевики, но и ряд других социал-демократических групп отказались в ней участвовать. От Плеханова поступило издевательски вежливое письмо об отказе принять участие и о том, что партия оказывается окончательно разорванной, то есть убитой, «совместными усилиями Ленина и Вашими», то есть Троцкого.[311]

В числе наиболее видных участников венской встречи, кроме Троцкого, были П. Б. Аксельрод, поехавший все же в австрийскую столицу после долгих размышлений, Г. А. Алексинский, совершавший как раз в это время переход от левого большевизма к меньшевизму, Мартов, Мартынов, Урицкий, Ю. Ларин. Остальными участниками были второстепенные и случайные лица.

Троцкий вместе с Мартовым подготовил резолюцию, в которой говорилось, что конференция «была бы вправе назвать себя общепартийной, но, преследуя исключительно задачи возможно полного объединения партии, называет себя конференцией некоторых соц[иал]-демократических организаций». После кратких дебатов слова «некоторых социал-демократических организаций» были заменены их перечнем.[312] Сам же Троцкий, признавая крайнюю слабость партийных организаций, с горечью констатировал, что те, кто собрался в Вене, — это «все, что есть организов[анного] в России».[313]

По вопросам стратегии, тактики, организации происходили бурные споры. Добиться единства не удалось. С большим трудом был избран новый состав Организационного комитета. В него, кроме Троцкого, вошли Абрамович, Алексинский и некоторые другие лица, активно себя затем не проявившие. Секретарем Оргкомитета стал М. Ю. Семковский.

Определенным достижением было принятие общеполитической резолюции, подготовленной Троцким. В ней подчеркивались единство частичных и общих задач социал-демократии, необходимость сочетания парламентской тактики и подпольной борьбы.[314] В связи с предстоявшими в конце 1912 года выборами в IV Государственную думу (по этому вопросу с докладом выступал Троцкий) организации «Августовского блока», как стали называть это объединение и противники и сторонники, выдвинули требования всеобщего избирательного права, «полновластного народного представительства», свободы союзов и печати.

Вначале Троцкий вместе с Семковским деятельно приступили к работе. Они наметили план издания «Вестника Организационного комитета»[315] и других публикаций. Но уже через несколько недель оказалось, что ничего в социал-демократических группках не изменилось. Как они существовали в гордом одиночестве, так и продолжали такое же функционирование.

Попытка Троцкого создать «Августовский блок» явилась первой и последней его практической инициативой по восстановлению единства российского социал-демократического движения. Его раскол, крайняя слабость групп и течений, их замкнутость предопределили неудачу Троцкого. Она была тем более явной, что он пытался добиться единства формально, путем нахождения точек соприкосновения между группами. По существу же он видел себя единоличным главой «Августовского блока», единственным носителем «правильного» политического курса. Свойственный Троцкому авторитарный характер был невозможен в «Августовском блоке». В условиях социал-демократического плюрализма, фактически существовавшего, несмотря на противоборство с ним Ленина, эта тенденция была обречена на неудачу.

В результате в 1912–1913 годах существовал своеобразный, крайне неустойчивый блок Троцкого с меньшевиками, в котором обе стороны смотрели друг на друга с величайшим подозрением. Сам Троцкий отлично сознавал временность блока. Он писал Мартынову в 1912 году: «Меньшевики — вообще самая ужасная раса».[316]

Фактическим финалом «Августовского блока» было решение состоявшегося в феврале 1914 года съезда Социал-демократии Латышского края, которая обладала правом самостоятельной деятельности в рамках своей территории, об отзыве из блока своих представителей, ибо он не отмежевался от ликвидаторов. Ленин по этому поводу выразил злобное удовлетворение, добавляя, что сам Троцкий фактически «откололся» от «Августовского блока».[317]

Формально и в следующие годы Троцкий продолжал выдвигать лозунг единства социал-демократов России, но реальных усилий не предпринимал, и поведение его в этом вопросе все больше напоминало «толчение воды в ступе».

Ленин и Троцкий: взлет враждебности

В 1911–1912 годах против венской «Правды» и ее редактора развернулась бурная враждебная кампания со стороны большевиков, связанная с тем, что их попытка взять газету в свои руки окончилась неудачей. Как мы видели, Ленин весьма отрицательно относился к Троцкому еще с 1903 года, с того времени, как они крупно поссорились по вопросу о партийном уставе. Правда, в 1905–1907 годах его отношение смягчилось в связи с ролью Троцкого в революции и его поведением в Петербургском совете. Ленин позволял себе сдержанно-положительные оценки Троцкого и даже цитировал его. Но теперь положение было иным. Ленин готовил, а затем организовал в январе 1912 года в Праге «партийную» конференцию, которая на деле являлась конференцией большевистской фракции, но была важным шагом на пути превращения большевиков в самостоятельную партию. Неудивительно, что он видел в Троцком, чья деятельность была направлена на восстановление единства, главного врага. Это было время, когда недоброжелательность Ленина по отношению к Троцкому приобрела характер неприкрытой ненависти.

Троцкий, добивавшийся единства, как правило, не отвечал на злобные выпады Ильича, что, однако, не означало ничего иного, нежели ответную враждебность к Ленину, загнанную в глубину души, но от этого становившейся еще более острой.

Атаки Ленина начались с теории, если догматические рассуждения можно причислить к таковой. В статье «Цель борьбы пролетариата в нашей революции» (газета «Социал-демократ», март — апрель 1909 года) Ленин нападал на концепцию перманентной революции. Он утверждал, что ошибка Троцкого состоит в игнорировании буржуазного характера революции, «отсутствии ясной мысли по вопросу о переходе от этой революции к революции социалистической». Ленин упрекал Троцкого в том, чего тот и в помине не имел в виду. Троцкий будто бы предполагал, что одна из существующих буржуазных партий овладевает крестьянством, либо крестьянство создает собственную «могучую» партию. Из этой предпосылки большевистский лидер делал вывод, что у Троцкого имеет место смешение вопроса о классах с вопросом о партиях. Неверным считалось и заявление Троцкого о том, кто даст содержание правительственной политике. Игнорируя, что Троцкий назвал таковым пролетариат, в статье проповедовалась тривиальная истина, что вопрос о диктатуре революционных классов не сводится к борьбе в революционном правительстве.[318]

Столкновения перед Копенгагенским конгрессом Интернационала и на самом конгрессе еще более усилили озлобленность Ленина, его голословные выпады против Троцкого. В статье под претенциозным заголовком «Исторический смысл внутрипартийной борьбы в России» (апрель 1911 года) утверждалось, что Троцкий «плетется за меньшевиками, прикрываясь особенно звонкой фразой», что он преподносит «маркистски перекрашенные либеральные взгляды», что «герой фразы Троцкий стал вполне естественно и героем присяжного адвоката ликвидаторов и отзовистов, с которыми он ни в чем не согласен теоретически и во всем согласен практически».[319]

В следующих статьях Ленин продолжал нападать на план Троцкого созвать партконференцию.[320] В январе 1911 года в предельно возбужденном состоянии он начал писать, но так и не завершил статью, которую собирался назвать «О краске стыда у Иудушки Троцкого». Этот текст был настолько грубым, беспочвенным, написанным в состоянии аффекта, часто свойственного неуравновешенным политикам, что, слегка поостыв, Ильич забросил текст, который в то время так и не был опубликован. Этот фрагмент сохранился, однако, в архиве и был в 1932 году предан гласности услужливыми прихвостнями Сталина как раз в годовщину смерти Ленина,[321] хотя он компрометировал скорее не Троцкого, а самого Ленина.[322]

Думается, этот текст целесообразно привести полностью:

«Иудушка Троцкий распинался на пленуме против ликвидаторства и отзовизма. Клялся и божился, что он партиен. Получал субсидию.

После пленума ослабел ЦК, усилились впередовцы — обзавелись деньгами. Укрепились ликвидаторы, плевавшие в «Нашей заре»[323] перед Столыпиным в лицо нелегальной партии.

Иудушка удалил из «Правды» представителя ЦК и стал писать в «Vorwärts» ликвидаторские статьи. Вопреки комиссии, которая постановила, что ни один партийный лектор не должен ехать во фракционную школу впередовцев,[324] Иудушка Троцкий туда поехал и обсуждал план конференции с впередовцами. План этот определен теперь группой «Вперед» в листке.

И сей Иудушка бьет себя в грудь и кричит о своей партийности, уверяя, что он отнюдь перед впередовцами и ликвидаторами не пресмыкался.

Такова краска стыда у Иудушки Троцкого».

Казалось, после такого текста Ленин никогда не сможет взглянуть в глаза Троцкому, тем более пожать ему руку. В доброе старое время после такого заявления должен был последовать вызов на дуэль. Но большевистская моральная относительность была вне «буржуазных предрассудков». Таковой постепенно становилась и этика Троцкого. Пройдет немногим более шести лет, и Ленин с Троцким встретятся в высшем руководстве одной партии, в одном правительстве в качестве единомышленников и сотрудников в деле установления тоталитарной системы в России.

Пока же Ленин продолжал нападки на Троцкого. На протяжении всего 1911 года он бомбардировал партийные органы и прессу своими письмами, статьями, заявлениями, в которых стремился убедить их в опасности Троцкого и «троцкизма», лишь изредка проговариваясь об истинном смысле своих происков. Более или менее откровенным было заявление в ЦК РСДРП от 4 февраля 1911 года, в котором Троцкий именовался вождем примиренцев.[325] Ленину крайне не нравились манеры Троцкого, его, как он полагал, вождистские замашки, его «надутые фразы». Ленин пытался убедить, что Троцкий стремится «сделать карьеру на дешевенькой проповеди «соглашения» — со всеми, с кем угодно, вплоть до г. Потресова и отзовистов».[326]

Ленин заявлял, что Троцкий создал собственную фракцию. Сам отпетый фракционер, Ильич придавал термину, если он относился к другим, самый негативный, даже зловещий смысл. В то же время Ленин невольно выдавал свои усиливавшиеся и проявлявшиеся уже в предыдущей статье опасения по отношению к вполне возможному росту популярности Троцкого: «Последовательнее всех выразил свое примиренчество Троцкий, который едва ли не один пытается подвести теоретический фундамент под это направление. Фундамент это такой: фракции и фракционность были борьбой интеллигенции «за влияние на незрелый пролетариат»».[327] Обозвав Троцкого фракционером, Ленин всем контекстом статьи опровергал собственные рассуждения, а вслед за этим, видно, позабыв и предыдущие заявления, да и сам заголовок статьи («О новой фракции примиренцев или доброжелательных»), заключал, что газета Троцкого «Правда» не представляет собой социал-демократического течения и ни по одному принципиальному вопросу не дает самостоятельного и цельного ответа.[328]

По мере подготовки большевиками своей сепаратной конференции, а Троцким и рядом партийных группировок и течений объединительной конференции страсти вновь стали накаляться. Дальнейшая полемика сосредоточилась именно на подготовке, проведении и итогах Пражской конференции. В номере «Правды» от 16 (29) ноября 1911 года, вышедшем после перерыва в связи с финансовыми трудностями, жирным шрифтом было напечатано заявление, что эта газета, вопреки утверждениям Ленина, не является фракционной, а представляет собой партийный, социал-демократический орган.

В своем ответе Ленин пытался убедить, что со стороны Троцкого это — дипломатическая игра. Ленин уверял, что с Троцким невозможно полемизировать по существу, ибо у него «нет никаких взглядов», что он — дипломат «самой низкой пробы». И тем не менее Ленин тут же вступал в полемику с опубликованными в «Правде» тезисами, написанными, видимо, Троцким, в которых пропагандировалось партийное единство.[329]

На Пражской конференции Ленин вновь сосредоточил огонь критики на Троцком, его печатном органе и планах. Агент полиции информировал: «Следовавший за ним (после вопроса о правительственных страховых законопроектах. — Г. Ч.) доклад о «Рабочей газете» дал возможность «Ленину» подвести итоги своим прежним счетам с «Троцким», возбудившим его неудовольствие еще со времени начатой последним агитации за созыв общепартийной конференции из представителей всех партийных групп и организаций без предоставления особых преимуществ носителям тех или иных фракционных тенденций». Последующие выступления «Троцкого» за созыв конференции явились, по словам агента, «лишь новым поводом для преследования со стороны большевиков и главным образом «Ленина», стремившегося созданием «Рабочей газеты» подорвать тираж и популярность пользовавшейся значительным распространением «Правды»».[330]

Когда же большевистская конференция в Праге завершилась, Троцкий выступил в центральной газете германских социал-демократов «Vorwärts» со статьей «Из русской партийной жизни» (статья была опубликована без подписи, но «почерк» автора был выявлен сразу, авторство названо в ряде материалов, и Троцкий его не отрицал).[331] Статья была довольно сдержанной, но тем не менее недвусмысленно осудила Пражскую конференцию как шаг к углублению раскола РСДРП, обман и узурпацию имени РСДРП.

Ленин направил ответ в названную газету, но редакция отказалась его поместить из-за грубого характера материала. Тогда он появился в форме брошюры на немецком языке под заголовком «Аноним из «Vorwärts’a» и положение дел в РСДРП». Ленин оставался верен себе. Свою публицистическую манеру, стилистическую грубость и бездоказательность он приписывал оппоненту. Беспомощно, с длиннотами и повторениями, он пытался представить Пражскую конференцию не как большевистскую, каковой она являлась, а как социал-демократическую, которая лишь… означала разрыв между партией и ликвидаторством.[332] Ленин многократно намекал, что автором критикуемой статьи является Троцкий, а в конце брошюры прямо заявлял, что ее фразы «чересчур напоминают Троцкого, чтобы можно было всерьез дискутировать об этом».

Полемика продолжала набирать обороты в связи с проведением конференции в Вене и недолгим существованием «Августовского блока».

Ленин раздраженно встречал каждое упоминание о подготовке этой конференции. Видимо, именно для того, чтобы досадить Троцкому, а также имея в виду популярность венской газеты, он решил заимствовать название «Правда», когда приступил к подготовке издания большевистской газеты в Петербурге. Расчет не был безосновательным. Троцкий был взбешен. 23 апреля (6 мая) 1912 года, то есть на следующий день после выхода первого номера петербургской газеты, в венском издании появилась редакционная заметка с обвинениями по адресу большевиков в присвоении заголовка. Это было, пожалуй, наиболее острое публичное обвинение по адресу лично Ленина, появившееся в этот период со стороны Троцкого, ибо ясно было, что именно он — автор заметки. В ней говорилось, что Ленин просто получает удовольствие от несогласия и хаоса в партии. «Спрашивала ли редакция новой газеты нашего согласия? — ставил риторический вопрос Троцкий. — Нет, не спрашивала. В каком отношении стоит петербургская газета к нашей? Ни в каком. По какому же праву и кто именно пытается ввести свое предприятие в среду читателей-рабочих под флагом нашего издания? Такого права ни у кого нет и не может быть». Редакция венской газеты выступила с официальным обращением к питерской «однофамилице» с требованием, чтобы она изменила наименование. Притворно возмущенный Ленин 19 августа 1912 года писал в редакцию своей «Правды»: «Троцкому советую ответить в почтовом ящике: «Троцкому (Вена). Отвечать на склочные и кляузные письма не будем»».

Саму августовскую конференцию Ленин встретил крайне враждебно. Он называл ее «архиглупой затеей»,[333] правда, все же послав в Вену своего «разведчика». Им был А. А. Поляков, секретарь бюро РСДРП Центрально-промышленного района, который, как оказалось, являлся секретным сотрудником Охранного отделения. Ленин требовал от Полякова защищать в Вене решения Пражской конференции, но, главное, сообщить подробности и «обстоятельства дела детальнее».[334]

Ленин недвусмысленно называл позицию Троцкого прикрытым ликвидаторством. «Взгляните на платформу ликвидаторов, — писал он. — Ее ликвидаторская суть искусно прикрыта революционными фразами Троцкого».[335] И вслед за этим шла речь непосредственно о встрече в Вене: «Дипломатическое «примирение» ликвидаторских взглядов с партийными, разыгранное Троцким на ликвидаторской конференции, ровно ничего на самом деле не «примиряет»».[336]

Стремясь быть сдержанным в публичных выступлениях, ибо он играл роль примирителя, Троцкий давал волю чувствам в личных письмах. Одно из них, адресованное руководителю фракции меньшевиков в IV Государственной думе Н. С. Чхеидзе, написанное 1 апреля 1913 года, было перехвачено охранкой, сохранилось в ее архиве, а после того как Троцкий стал в советское время оппозиционером, было ловко использовано против него.[337] Письмо начиналось так: «Дорогой Николай Семенович! Во-первых, позволяю выразить Вам благодарность за то — не только политическое, но и эстетическое удовольствие, которое получаешь от Ваших речей… Да и вообще, нужно сказать, душа радуется, когда читаешь выступления наших депутатов, письма рабочих в редакцию «Луча» или когда регистрируешь факты рабочего движения. И каким-то бессмысленным наваждением кажется дрянная склока, которую систематически разжигает сих дел мастер Ленин, этот профессиональный эксплуататор всякой отсталости в русском рабочем движении. Ни один умственно неповрежденный европейский социалист не поверит, что возможен раскол из-за тех маргариновых разногласий, которые фабрикуются Лениным в Кракове». Все ленинское здание, изливал Троцкий свои чувства, построено на лжи и фальсификации и содержит в себе ядовитую основу собственного разложения.[338]

Еще перед этим в письме Аксельроду Лев называл Ленина паразитом, использующим «катастрофизм».[339]

В своих мемуарах Троцкий всячески снижал накал жгучей ненависти, которая проявилась в реакции Ленина на создание «Августовского блока». Он лишь кратко замечал: «…Ленин воспротивился объединению со всей силой. Весь дальнейший ход событий показал, что Ленин был прав».[340] Факт своего письма Чхеидзе с резкой критикой Ленина Троцкий здесь не отрицал, но и не подтверждал его.[341]

Чувствуя, что лавры объединителя социал-демократов ему не достаются, что раскол сохраняется в полной мере, Троцкий быстро охладел к своему детищу.

Уже вскоре после неудачи с созданием «Августовского блока» Троцкого все в большей степени стали интересовать события, назревавшие в «пороховом погребе», каковым являлись Балканы. Проявлением этого интереса был его отъезд на юго-восток Европы почти сразу после августовской конференции.

Глава 9

КОРРЕСПОНДЕНТ НА БАЛКАНАХ

Сотрудничество в либеральной прессе

Начиная с 1908 года Троцкий стал пробовать свои силы в непривычной для него области журналистики, сотрудничая не только в социал-демократической, но и в леволиберальной прессе. Вначале речь шла о том, чтобы получить дополнительный заработок, необходимый для содержания семьи и помощи своей газете. Но постепенно Троцкий втянулся в работу, тем более что его материалы встречали с интересом.

О сотрудничестве Лев договорился прежде всего с крупной и авторитетной либеральной ежедневной газетой «Киевская мысль». Она начала выходить в 1905 году под названием «Киевский вестник», затем несколько раз меняла наименование в связи с преследованиями. Окончательное название газета получила в 1906 году и выходила под ним до запрета большевистскими властями в 1918 году.

Редакторами газеты являлись талантливые журналисты А. Н. Николаев и И. И. Тарновский. Тираж ее был внушительным. Составляя вначале 25 тысяч экземпляров, он поднялся к 1916 году до огромной для периферийной газеты цифры — 80 тысяч экземпляров.[342]«Киевская мысль» стяжала популярность в широких кругах смелой позицией во время антисемитского дела Бейлиса.

Троцкий так характеризовал эту газету и свое сотрудничество в ней: ««Киевская мысль» была самой распространенной на юге радикальной газетой с марксистской окраской… Я писал в газете на самые разнообразные, иногда очень рискованные в цензурном смысле темы. Небольшие статьи являлись нередко результатом большой подготовительной работы. Разумеется, я не мог сказать в легальной непартийной газете всего, что хотел сказать. Но я никогда не писал того, что не хотел сказать. Статьи мои из «Киевской мысли» переизданы советским издательством в нескольких томах.[343] Мне не пришлось от чего бы то ни было отказываться. Может быть, не лишним будет сейчас напомнить и то, что в буржуазной печати я сотрудничал с формального согласия центрального комитета, в котором Ленин имел большинство».[344]

В этом фрагменте следует обратить внимание на несколько моментов. Во-первых, несмотря на заявление, что он ни от чего не отказывается, Троцкий, по сути дела, оправдывался перед читателем, то есть перед своими сторонниками начала 1930-х годов, участниками «левой коммунистической оппозиции», за «не вполне выдержанный» характер своих публикаций. Во-вторых, явно переоценивался радикализм «Киевской мысли», которой приписывалась «марксистская окраска», отнюдь ей не свойственная, и подчеркивалась «рискованность» его собственных публикаций в цензурном смысле (хотя какой риск был для него, находившегося в Вене, совершенно непонятно). В-третьих, выглядит странным указание на согласие ЦК, в том числе Ленина, на его участие в «Киевской мысли», если вспомнить враждебные взаимоотношения с Лениным.

В первые годы сотрудничества Троцкого в «Киевской мысли» его статьи были посвящены главным образом российской и европейской культуре, быту, идейным спорам. Лев вспомнил свой старый псевдоним «Антид Ото», которым пользовался в иркутской газете в начале века, и стал подписывать им свои материалы.

Иногда, очень осторожно, Троцкий пытался ввести в дискуссию понятия марксистского обществоведения, например, «исторический материализм». С известным оттенком иронии автор прислушивался к спору тех, кто возражал против «исторического материализма» с позиции веры, и тех, кто, не придерживаясь религиозных убеждений, все же не видел в марксистском учении способа найти «примирение и избавление» — но не от неизбежной смерти, а от гнетущего душу психологического раздвоения. «Да ведь этого для меня — не для интеллекта моего, для воли моей — страшно мало», — сокрушался, по его словам, один из ораторов по поводу материалистического понимания истории в парижском кафе.

Продолжением той же темы, но на более серьезном уровне, была статья с критикой религиозных философских теорий Д. С. Мережковского, С. Н. Булгакова, Н. А. Бердяева.[345] Отнюдь не следуя ленинской манере голословного бичевания неудобных философских теорий, которая проявилась в «Материализме и эмпириокритицизме»,[346] Троцкий стремился доказать бесплодие отечественных мистиков тем, что они крайне индивидуалистичны, не связаны с «великой наседкой» — массой, со стихийным религиозным творчеством. Он был оптимистичен в уверенности, что позитивное знание восторжествует. Разумеется, можно дискутировать о правоте той или другой стороны, характере и доказательности аргументации, но нельзя не принимать во внимание, что речь идет не о философском диспуте, а о газетной статье. Не опускаясь до проповеди прописных истин, Троцкий давал читателю понять свою приверженность материалистическому мировоззрению.

Многие статьи «Антида Ото» были посвящены конкретным событиям художественной жизни — литературным произведениям, выставкам изобразительного искусства и т. п. Они отличались великолепным слогом, убедительностью, по крайней мере внешней, непререкаемостью суждений и в то же время отличным, опять-таки, возможно, только на первый взгляд, знанием фактов, о которых шла речь. Среди этих работ выделялась большая статья «Мережковский», которая была опубликована в двух номерах «Киевской мысли».[347] Как и другим его публикациям в киевской газете, этой статье был свойствен критический, иронический, порой чуть ли не презрительный тон не только по отношению к самому писателю и философу, но и к его друзьям из кадетской партии. Пытаясь анализировать характер мистицизма Мережковского, Троцкий видел его особенность, как это ни покажется противоречивым, в его светскости. «В ожидании грядущего завета г. Мережковский не только постное приемлет, но и скоромненькое. И скоромненькое-то даже предпочтительно».

«Антид Ото» постепенно расширял сферу своих интересов, пользуясь сочувствием редакции. От отдельных областей творчества он переходил к общим рассуждениям по поводу усиления консервативных тенденций в интеллигентской среде. Троцкий высмеивал претензии некоторой части философов, публицистов и критиков на российскую «особую историческую миссию».[348]

В «Киевской мысли» Троцкий выступал и по другим вопросам — о причинах самоубийств, отличиях русского и американского быта, о зарождавшемся футуризме, о судьбах толстых журналов и т. д. Начинающему литературному критику Корнею Чуковскому он посвятил обширное эссе, в котором, отдавая должное эрудиции исследователя, жестко критиковал конкретные его оценки.

«Опробовав» венского журналиста, оценив его хватку, широту кругозора, умение преподнести материал оригинально, редакция газеты в середине 1912 года предложила «Антиду Ото» поехать ее корреспондентом на Балканы, где назревал военный конфликт. Немедленно данное согласие означало, что Троцкий берет на себя обязательство освещать события на полуострове более или менее объективно, без учета социал-демократической целесообразности, хотя издатели и понимали, что он вряд ли откажется от этого полностью.

Видимо, были особые причины, по которым Троцкий, обычно осторожный в выборе, решил принять предложение киевлян. Неудача с созданием «Августовского блока» вызвала чувство раздражения, которое Лев, возможно, надеялся подавить, занявшись новой областью журналистики — работой военного корреспондента, не исключающей драматических поворотов и опасности.

К тому же ему интересно было поближе познакомиться с регионом, где он провел лишь несколько дней в 1910 году, да и то лишь в одной стране — Болгарии. Судя по всему, он советовался о целесообразности поездки со своим другом Крыстю Раковским, лидером румынских социалистов, получив от него позитивный ответ и пожелание встретиться. Так Троцкий оказался в «пороховом погребе» Европы в тот момент, когда там разгорелся военный пожар.

Перед поездкой на Балканы Троцкий договорился о сотрудничестве также с петербургской газетой «День», которую начала выпускать группа меньшевиков, и со своим родственником М. Ф. Шпенцером, издававшим теперь газету «Одесские новости».

Командировка на Балканы: основные историко-политические оценки

Хотя пребывание Троцкого на Балканах в 1912–1913 годах было сравнительно недолгим, он уделил в мемуарах этому эпизоду существенное внимание,[349] полагая, что его корреспонденции с полуострова были важной подготовкой не только к 1914-му, но и к 1917 году.

Вот как развивались события на полуострове, если рассмотреть их предельно кратко.

Начавшаяся осенью 1911 года война между Италией и Турцией в Африке за Триполитанию показала слабость Османской империи. В Болгарии, важные территории которой, Македония и Фракия, все еще находились под турецким господством, усиливались воинственные настроения. В декабре 1911 года, а затем в июне 1912-го группы членов Внутренней македонско-одринской революционной организации (ВМОРО),[350] добивавшейся воссоединения Македонии и Фракии с Болгарией, организовали взрывы «адских машин» — бомб, от которых пострадали несколько турок. В ответ со стороны мусульман последовали волны резни болгарского населения городов.[351] Все болгарские политические силы выступали за освобождение Македонии и Фракии. Причем почти все партии (кроме социал-демократов и крестьянской организации — Болгарского земледельческого народного союза, стремившихся к мирному решению проблемы, что было нереально) охотно шли навстречу военному конфликту. Весной 1912 года сформировался Балканский союз в составе Болгарии, Сербии и Греции, к которому в сентябре примкнула Черногория. Соглашаясь с необходимостью автономии Македонии, правительства Сербии и Греции на деле добивались присоединения к своим государствам ее частей (а Греция и части Фракии). В тайном приложении к болгаро-сербскому договору указывалось на наличие «бесспорной» (болгарской) и «спорной» зоны Македонии, причем сербское правительство полагало, что эта зона, хотя и именовалась спорной, должна была бесспорно отойти к Сербии.[352] Балканский союз был результатом неустойчивого компромисса его участников. Действовавшая подпольно ВМОРО, добивавшаяся национальной свободы Македонии, поддержала создание союза и рассчитывала, что Сербия и Греция не будут претендовать на македонскую территорию.[353]

Балканский узел противоречий был завязан так, что распутать его было почти невозможно, а разрубить могла в любой момент каждая сторона, причем с совершенно непредвиденными и, скорее всего, кровавыми последствиями. 5(18) октября 1912 года между странами Балканского союза и Османской империей началась война.

В качестве зарубежного корреспондента Троцкому предстояло разобраться в массе хитросплетений самого «порохового погреба» и событий вокруг него, чтобы составить собственное мнение и донести его до русского либерально-демократического читателя. Как вспоминал Троцкий через много лет, он ехал на Балканы, считая войну неизбежной.

Из Вены Лев выехал 25 сентября, и несколько первых дней балканской командировки провел в сербской столице Белграде. В «Киевской мысли» появились его «первенцы» — корреспонденции «В дороге» и «Белград»,[354] подписанные привычным псевдонимом «Антид Ото». В дальнейшем некоторые материалы печатались под именем «Л. Яновский».

Пятого октября корреспондент отправился в Софию, которая стала его резиденцией на протяжении начального, наступательного периода первой Балканской войны. Троцкий понимал, что Болгария, являясь наиболее крупной балканской страной, главным участником антиосманского союза, причем участником, ставившим национально обоснованные цели, будет наиболее удобным местом для наблюдений. Он безвыездно находился в Болгарии полтора месяца, до 26 ноября 1912 года, а в следующие месяцы неоднократно приезжал в Софию.

По этой причине болгарские сюжеты в его корреспонденциях превалировали, хотя он уделял внимание и другим странам региона. После выезда из страны, продолжая писать о Болгарии, он чувствовал себя свободнее, не будучи связанным цензурными ограничениями болгарской стороны. Правда, российская цензура сохранялась, с ней приходилось считаться, и не все статьи о болгарских реалиях появились тогда в печати.

Троцкий интересовался самыми различными проблемами Болгарии и соседних стран, общими и частными, внутренними и международными. Важным был цикл из трех статей, который позже, готовя к печати соответствующий том своих сочинений, Троцкий назвал «Загадка болгарской демократии».[355]

В этих статьях он пытался самостоятельно разобраться во внутриполитических процессах, характерных для «запоздалой страны», то есть малой страны, вышедшей на арену государственной суверенности недавно, позже других национально-государственных образований, и стремившейся найти свой путь самостоятельного развития.

Троцкий давал читателям представление о болгарской политической системе, сочетавшей демократические принципы с элементами абсолютизма князя (а позже царя) Фердинанда. Это своеобразие он иллюстрировал характеристикой тех политических сил, которые попеременно приходили к власти и обеспечивали себе после этого парламентское большинство, сокрушительно громя соперников. «Эти парламентские катастрофы представляют собой единственный устойчивый элемент болгарской политической жизни», — писал он с изрядной долей иронии.

Таковой была, по мнению Троцкого, важная, но все же внешняя канва болгарской политической жизни. Более существенные особенности политической обстановки он видел в наличии множества партий (не менее десятка, по его подсчетам), причем не имевших принципиальных различий, за исключением двух «фракций» расколотой социал-демократии.

Обратим внимание на то, что Троцкий использовал термин «фракции», а не «партии», хотя и «тесняки» и «объединенные» социал-демократы были совершенно самостоятельными организациями с особым членством, программами, уставами, руководящими органами, признанными лидерами, местными ячейками, прессой и т. д. Такой подход был удобным в попытках достижения единства, от которых Троцкий упорно не отказался не только по отношению к российскому социал-демократическому движению, но и на Балканах.

Да и отрицание принципиальных различий между остальными партиями было условным и скорее являлось данью концепции, нежели соответствовало реалиям. Троцкий позабыл о существовании Земледельческого союза. Он недооценивал русофильские и русофобские тенденции в политической жизни страны. Но в то же время он был прав в подчеркивании сходства главных политических установок основных партий, ведущей роли личностного фактора. Автор делал важный вывод о зависимости ускоренного развития Болгарии от внешнего влияния развитых стран Европы.[356]

Под давлением упрямой силы фактов Троцкий отходил от примитивного классового принципа, отказывался от понимания демократии лишь как формы господства буржуазии, хотя и предпочтительной формы для пролетариата, осознавал тенденции и особенности развития парламентаризма конкретной страны, болгарских политических реалий в их сложном переплетении с влиянием монархического фактора в принципе и личностью монарха Фердинанда в частности.

Можно было бы, разумеется, говорить о приспособлении к требованиям либератьной газеты, что действительно имело место, но в то же время Троцкий никогда не писал противоположное тому, что составляло сущность его политических воззрений. Более того, идеи «догоняющего развития», содержавшиеся в болгарском цикле статей, соответствовали его концепции перманентной революции, если, разумеется, понимать ее как перспективную цель, а не текущую политическую задачу.

Военный и международно-политический корреспондент

Троцкий прибыл в Софию как раз в тот день, когда началась первая Балканская война — 5 октября 1912 года. Первые впечатления у него появились в поезде Белград — София, и он поделился ими с читателями газеты «День», стоявшей на меньшевистских позициях.[357] Статья «Перед событиями» была типичным репортажем, откликом на мнения, которые высказывали ехавшие с ним в одном купе представители болгарской и сербской элиты и другая публика, а также британский журналист (последний, правда, произносил в основном междометия). На первый взгляд, воздерживаясь от собственного мнения, Троцкий использовал устные и газетные свидетельства для своих лишь слегка прикрытых прогнозов. Он полагал, и небезосновательно, что союзники могут рассчитывать на серьезные военные успехи только в первое время при условии их энергичных действий. Длительная военная кампания им была не по силам, так как Турция способна была выдвинуть «тяжелые малоазиатские и сирийские резервы». Любопытна ироническая характеристика британского журналиста, от которой язвительный «Антид Ото» не мог удержаться, но написанная не только для развлечения читателей. Эта оценка предваряла рассуждения о том, насколько неадекватно характеризовала западная пресса Балканские войны. Мы читаем: «Он великолепен, этот посланник от прессы. Его ноги с уверенными в себе плотными округлостями занимают половину купе. В плотных чулках, в плотных гамашах над огнеупорными подошвами, в ковровом серо-клетчатом костюме, с короткой толстой трубкой лучшего качества в зубах, с выгравированным пробором, двумя желтыми чемоданами из кожи допотопного животного, он неподвижно сидит над книжкой Анатоля Франса «Les dieux ont soif» («Боги жаждут»). Он в первый раз на Балканском полуострове, не понимает ни одного из славянских языков, не говорит ни слова на немецком, владеет французским лишь настолько, насколько это совместимо с достоинством умеющего себя вести великобританца, не глядит в окна и ни с кем не разговаривает… Он увидит ровно столько, сколько необходимо публике «Вестминстерской газеты»».

Обширная цитата приведена не только как образец жалящего стиля Троцкого. В сопоставлении с практической деятельностью зарубежных журналистов во время Балканских войн, которые владели языками, стремились проникнуть в отдаленные уголки, выполняли посреднические и другие секретные функции,[358] образ, созданный Троцким, выглядит карикатурно. Стремясь быть сравнительно объективным в характеристике событий, Троцкий был явно ревнив и предвзят по отношению к коллегам.

В следующих сообщениях он давал представление о фактическом единодушии народа на первых порах в поддержке царя Фердинанда, правительства, командования, в понимании войны как крестового похода за освобождение единокровных братьев и сестер в Македонии и Фракии, остававшихся под турецким господством.[359]

От живых наблюдений Троцкий переходил к анализу причин и сущности войны, подчеркивал ее прогрессивный характер. Смысл войны он видел в попытке кратчайшим путем решить вопрос создания новых государственно-политических форм, более приспособленных для развития балканских народов.[360] Признавая Фракию и Македонию болгарскими землями, он подчеркивал, что они имеют все основания для воссоединения с Болгарским государством. Такой подход означал решительное, хотя реально и недостижимое, отвержение попыток подчинить судьбы полуострова притязаниям европейских держав. Отвергались и открытые проявления колониалистской политики, и той, которая прикрывалась фразами об этническом родстве. В последнем случае содержался намек на Россию.[361]

Большое впечатление произвели на Троцкого первые победы болгарских войск: занятие без боя Лозенграда, осада Одрина — наиболее крупного центра этого региона. В то же время трезвый анализ заставлял автора «понижать» энтузиазм, с которым было встречено взятие Лозенграда. Он писал, что часть софийской прессы была «прямо-таки бесстыдной» в информации о трофеях, что перечень трофеев «был высосан из собственных неопрятных пальцев» авторами, жаждавшими сенсаций. Проблемы, связанные с падением Лозенграда, Троцкий рассмотрел в специальной статье, которая осталась тогда неопубликованной (скорее всего, «Киевская мысль» не решилась ее поместить, но не исключено, что статья не была пропущена болгарской военной цензурой).[362] Написанная по свежим следам событий, статья тем не менее содержала попытку рассмотреть по существу военные преимущества и слабости болгар и турок. Силу первых автор видел в «большой скорости мобилизации и передвижения армии, в ее однородности и воодушевлении», а преимущества турок — в больших людских резервах и финансовых возможностях. Отсюда проистекала исключительная важность фактора времени.

По мере развития военных действий обнаруживалась усталость болгарских войск. Надежды на капитуляцию турок не подтвердились, выявлялись все большие разногласия между союзниками, возник «румынский фактор» (не участвовавшая в войне Румыния стала требовать материальную компенсацию), патриотический порыв болгарского населения постепенно угасал. Все более ощущалась «изнанка победы», как Троцкий назвал одну из своих статей.[363] Изнанка войны особенно выразительно проявлялась в болгарских жертвах.

Цикл публикаций, посвященных страданиям рядовых участников войны, был открыт статьей «Раненые». Рассказы участников сражений субъективны — эту элементарную истину Троцкий мог бы и не повторять, но он использовал ее, чтобы из массы впечатлений воссоздать более или менее реальный, не идеализированный и непроклинаемый, образ войны, сотканной из противоречий, имеющих свою долю правды.

Постепенно в репортажи Троцкого начинали проникать сведения, что и болгары не ведут войну чистыми руками. В статье «Рассказ раненого»[364] передавался эпизод боя в районе Лозенграда. Его участник рассказал журналисту, как он и его товарищи обнаружили несколько десятков тяжелораненых турок. «Тут наши их и прикололи. Был такой приказ, чтобы не отягощать ранеными транспорта».

Теперь, когда характер информации и тон статей Троцкого стали более пессимистичными, его материалы все меньше удовлетворяли болгарскую цензуру, да и издателей газет, где он публиковался. Некоторые статьи в прессу вообще не попадали и были опубликованы только в советское время. Такова была судьба статьи «Длинный месяц»,[365] показывающей, как после «длинного месяца» патриотического порыва наступило отрезвление.

Рассматривал Троцкий и международные аспекты Балканской войны. Это была особенно деликатная и скользкая тема, к которой ревностно относились власти Болгарии и цензура. Учитывая, что его статьи публикуются в российских либеральных газетах, стоявших на конструктивно-оппозиционных позициях, Троцкий старался особенно осторожно и взвешенно формулировать оценки-российской политики на Балканах. Непосредственно этой теме была посвящена только одна статья, опубликованная в пору «медового месяца» Балканского союза.[366] Троцкий полагал, что официальная Россия разочаровалась в Балканском союзе и будет ставить ему всяческие препятствия.

Обостренно болезненным оставался вопрос о четническом (партизанском) движении в Македонии, которому Троцкий посвятил специальную аналитическую статью «Четничество и война».[367] В ней и других публикациях проявилось знакомство автора с сущностью освободительной борьбы в Македонии, деятельностью ВМОРО, с позицией ее руководителей и особенностями тактики. Троцкий встречался с македонскими деятелями, использовал их рассказы и суждения в своих материалах. Он почти не комментировал приводимые факты террористической деятельности македонских чет, давая, однако, понять, что она была в действительности направлена против мирного населения, поскольку гибли от покушений не только турки, но и болгары, и греки, и сербы.

Постепенно зрел конфликт Троцкого с болгарской военной цензурой. Он пытался показать, что цензура выходит за пределы отведенных ей функций, превращается из военной в охранительно-политическую. Приводились факты споров с цензорами, в результате которых журналист, как правило, выходил победителем. Можно понять чувства недовольства и раздражения корреспондента, которому препятствуют информировать читателей так, как он желает, но он явно увлекался, о чем свидетельствует тот факт, что эта его статья прошла через цензурные рогатки и была опубликована.

Покинув Болгарию в конце ноября 1912 года, Троцкий почувствовал себя свободнее, дав волю критическому духу. Находясь в основном в Бухаресте, он анализировал причины, по которым после успехов и побед действия болгарской армии затормозились, возникла потребность в подписании скорейшего мирного договора.

Весной и летом 1913 года в корреспонденциях Троцкого на первый план выдвинулись противоречия между союзниками, которые привели ко второй Балканской, или Межсоюзнической, войне. Сербия и Греция в мае 1913 года заключили тайный договор против Болгарии, к которому примкнула Черногория. Договор предусматривал раздел Македонии между Грецией и Сербией. Антиболгарский союз поддержала Румыния, претендовавшая на Южную Добруджу. С востока Болгарии вновь угрожала Осмянская империя, стремившаяся возвратить утраченные районы. В середине июня вспыхнула новая война, продолжавшаяся полтора месяца и завершившаяся поражением Болгарии. 28 июля (10 августа) был подписан Бухарестский мирный договор. Болгария потеряла Южную Добруджу, почти вся Македония (кроме небольшого Пиринского края) досталась Сербии и Греции.

В этих условиях Троцкий, пребывая в Бухаресте и Вене, пытался дать собственный анализ событий, их причин и последствий. Его воззрения претерпевали все ббльшую эволюцию от общедемократических оценок в сторону близкой ему социал-демократической ориентации. Зловещие сигналы тревоги прозвучали в статье «Их работа»,[368] содержание которой выходило за пределы Балкан, хотя речь шла о балканских событиях. Они, полагал Троцкий, вышибли из равновесия страны Европы, которая превращена в «сплошной военный лагерь». Вывод о неизбежности европейской войны не был сделан, но факты «бешеного роста милитаризма» и «сказочных барышей» «лавочников, торгующих броненосцами, пушками, ружьями и порохом», были для него очевидными.

Троцкий находился в Бухаресте в то время, когда был подписан Бухарестский договор. Этому документу, его предпосылкам, содержанию, предполагаемым последствиям он посвятил большую статью.[369] В ней высказывалось обоснованное мнение, что договор не сможет обеспечить мир на Балканах, что он не решил ни одного из коренных вопросов, состоит из недомолвок, что «Восточный вопрос страшной язвой горит и гноится на теле капиталистической Европы» (впрочем, вряд ли одно и то же может гореть и гноиться одновременно!).

В Румынии Троцкий возобновил контакты со своим другом Крыстю Раковским. Последний был главным героем статьи, посвященной румынскому социалистическому движению.[370] Это была первая попытка Троцкого передать биографию Раковского. Позже к жизни и деятельности этой выдающейся личности Троцкий будет возвращаться неоднократно. Иной характер носил обширный очерк «Поездка в Добруджу», написанный под влиянием общения с Раковским, по приглашению которого и была совершена поездка в живописный добруджанский город.[371]

Если иметь в виду черты характера Троцкого — эгоцентризм, высокомерное отношение к окружающим, трудное и почти невозможное сближение с другими людьми, стремление всегда и во всех делах быть первым и демонстрировать это окружающим, — просто поражает то чувство глубокого уважения, можно сказать, почтения, которое он испытывал к Раковскому и что проявилось в этом очерке. Вот лишь одно из описаний совместной прогулки по улице Мангалии: «Мы проходим со своим другом и чичероне вдоль всей улицы, и я с почти мистическим удивлением гляжу, как он орудует в этом этническом и лингвистическом хаосе. Он поворачивает голову направо, налево, раскланивается, перебрасывается словами с одним столом, с другим, заглядывает в магазины, наводит хозяйственные справки, ведет мимоходом политическую агитацию, собирает сведения для газетных статей и все это на полдюжине языков. В течение часа он без затруднений переходит десятки раз с румынского языка на болгарский, на русский, немецкий, турецкий — с приезжими колонистами и французский — с нотаблями».

Статьи Троцкого о событиях, связанных с Балканскими войнами, были значительным первичным вкладом в изучение этого сложного комплекса военно-политических событий. Сотрудничество с «Киевской мыслью» продолжалось и после балканской командировки вплоть до начала Первой мировой войны. Последняя предвоенная статья Троцкого в этой газете была опубликована 19 июня 1914 года. Затем сотрудничество возобновилось в военные годы.

Глава 10

В ГОДЫ МИРОВОЙ войны Формирование позиции

Циммервальдское движение

Первого августа 1914 года Первая мировая война поставила перед социалистами сложнейшие вопросы: каковы причины бойни; патриотические или интернационалистские позиции следует занимать; допустимо ли продолжать классовые выступления во время войны, и если это возможно, то в каких формах; каковы пути выхода из войны?

Все эти вопросы встали перед Троцким, как и перед социал-демократами воюющих и в определенной степени нейтральных стран. Но он, уже почти десятилетие ведший борьбу за воссоединение социалистического движения, оказался в особо трудном положении, крайне болезненно воспринимая размежевание в рядах социалистов, начавшееся с началом войны в значительной мере под влиянием военно-патриотических настроений, распространившихся в общей массе.

Одним из первых это ощутил младший сын Троцкого Сережа, которому было лишь шесть с половиной лет и который только научился читать по-немецки, а жили они в Вене. В день начала войны ребенок, выйдя во двор, увидел надпись крупными буквами: «Alle Serben müssen sterben!» («Все сербы должны умереть!»). Движимый чувством противоречия, мальчик воскликнул: «Hoch Serben!» («Да здравствуют сербы!»). «Он вернулся домой с синяками и с опытом международной политики», — не без чувства гордости писал его отец через 15 лет.[372]

Третьего августа, после объявления Германией войны России, Троцкий отправился к начальнику политической полиции Австрии Гайеру, чтобы выяснить положение политэмигрантов из России. Они были подданными враждебного государства и могли оказаться под молотом бюрократической репрессивной машины. Гайер высказал предположение (фактически раскрыв принятое решение), что уже на следующий день может появиться приказ об аресте русских и сербов. В ответ на слова Троцкого, что он завтра же уедет с семьей в Швейцарию, полицейский начальник порекомендовал сделать это сегодня. Через три часа Лев, Наталья и оба сына находились в поезде, отправлявшемся в Цюрих.[373]

Троцкий сразу присоединился к тем группам международного социалистического движения, которые получили наименование интернационалистов, в противоположность патриотически настроенным социал-демократам, которых Ленин назвал социал-шовинистами. Троцкий, однако, был далек еще от тех ярлыков, которые Ленин навешивал на деятелей II Интернационала. После одного из докладов Ленина в Цюрихе Троцкий взял слово, чтобы выразить возмущение выражением «предатель», которое Ленин употребил по отношению к К. Каутскому.[374]

Троцкий приступил к подготовке подробного документа, посвященного современному политическому положению. Он назвал свою брошюру «Война и Интернационал». Она вышла на хорошем немецком языке[375] и получила распространение в Австро-Венгрии и Германии. Дело дошло до того, что какой-то немецкий суд заочно приговорил Троцкого к заключению за эту брошюру. С точки зрения германских государственных интересов в условиях войны, да и государственных интересов любой другой воюющей страны, такой «обвинительный подход» мог бы считаться естественным. В основном, однако, властные структуры западных держав, включая Германию, все еще неоправданно терпеливо относились к тем, кто фактически подрывал их военные усилия своей пропагандой.

Автор стремился доказать, что возникновение войны вытекало из империалистического соперничества великих держав.

Особенно едко Троцкий высмеивал заявления германских социал-демократов, что их страна ведет войну за освобождение против русского деспотизма. Наоборот, убеждал он, существование царизма укрепляет монархию Гогенцоллернов и олигархию прусских юнкеров. Реальными целями германских военных действий были развитые соперники — Франция и Великобритания.

В тексте и особенно в предисловии к брошюре Троцкий стремился развить и обогатить применительно к новым условиям положения своей концепции перманентной революции. Он писал, что развитие капитализма превратило мировую экономику в единую грандиозную хозяйственную мастерскую. Последняя требовала соответствующей политической структуры, которую капиталистический мир не способен был создать путем мирной кооперации. В результате на повестку дня ставилась пролетарская революция в международном масштабе. Из сказанного вытекала резкая критика основной части западноевропейской социал-демократии, которая оказала поддержку правительствам в их военных усилиях.

В ноябре 1914 года Лев принял новое предложение редакции газеты «Киевская мысль» — стать ее военным корреспондентом, на этот раз во Франции. Оказавшись в Париже (семья вначале жила в небольшом городе Севр, недалеко от столицы, а затем также переехала в Париж), Троцкий послал в газету ряд статей, показывавших ужасы войны.

Но в первую очередь Троцкого занимала все та же проблема, которую он стремился выработать в швейцарской брошюре, — задачи социал-демократии в условиях войны. Он все более энергично выступал против войны, но по-прежнему был далек от экстремистских призывов Ленина о «превращении империалистической войны в войну гражданскую». Выход из войны Троцкий видел в заключении демократического мира без аннексий и контрибуций под давлением организованного рабочего движения.

В конце 1914-го — первой половине 1915 года в антивоенно настроенных социалистических кругах стран Антанты стала вызревать мысль о необходимости созыва международной конференции, которая сплотила бы социалистов и способствовала бы возрождению Интернационала на позициях противодействия войне. Инициатива принадлежала швейцарским и итальянским социалистам. В подготовительных мероприятиях участвовали и российские эмигранты.[376]

Летом 1915 года в Париж прибыл Оддино Моргари, итальянский депутат-социалист, с предложением перевести поступавшие предложения в практическую плоскость. Троцкий участвовал в совещании французских социалистов с Моргари, которое через много лет злобно высмеивал: «…Дело шло довольно гладко. Но когда Моргари трагическим шепотом заговорил о необходимости раздобыть фальшивые паспорта для поездки в Швейцарию… у господ депутатов вытянулись лица, и один из них, не помню, кто именно, поспешно подозвал гарсона и второпях заплатил за весь кофе, потребленный совещанием». Все эти суждения были результатом дальнейших напластований, тогда же мой персонаж относился к предстоявшей конференции весьма серьезно.

Международная антивоенная социалистическая конференция состоялась 5–8 сентября в поселке Циммервальд, в Альпийских горах, примерно в десяти километрах от Берна. Здесь Троцкий вновь встретился с К. Раковским, который на происходившей перед этим Второй Балканской социал-демократической конференции (Бухарест, июнь 1915 года) стал секретарем Балканской социал-демократической федерации, правда, не превратившейся в эффективный организационный центр.[377] Участвовавший в конференции Ленин продолжал отстаивать крайне революционные взгляды и полемизировал с большинством участников, включая Троцкого. Накануне конференции Ленин опубликовал статью «О поражении своего правительства в империалистической войне».

Признавая, что Троцкий отвергает идею защиты отечества, Ленин продолжал атаковать своего соперника в социалистическом движении, обвиняя его в желании «совместить платоническую защиту интернационализма с безусловным требованием единства с «Нашей зарей»»[378] (журналом меньшевиков, выходившим в Петербурге под редакцией А. Н. Потресова). Требование поражения своего правительства в империалистической войне Ленин считал аксиомой, которую оспаривают только «сознательные сторонники или беспомощные прислужники социал-шовинистов», к которым относил Троцкого.

Большинство участников конференции составляли центристски настроенные деятели, выступавшие за прекращение войны по соглашению держав. Позиции Троцкого были левее в том смысле, что он видел в заключении мира преддверие социальной революции. Примерно на таких же позициях стоял К. Раковский, который был избран в бюро конференции.[379] Это позволяло Троцкому оказывать значительное влияние на ход дебатов и итоги встречи, тем более что в отношении непосредственных задач его мнения и позиции основной массы присутствовавших были близки. Проект антивоенного манифеста написали Троцкий и голландская социалистка Генриетта Роланд-Гольст, а затем Троцкий окончательно его отредактировал.[380] Это свидетельствовало о все более возраставшем авторитете Троцкого в международном социалистическом движении. В то же время циммервальдское движение постепенно переставало его интересовать, он не видел в нем реальной силы, способной воздействовать не только на ход революционного движения, но и на положение дел в социал-демократических партиях и в Интернационале.

«Голос» и «Наше слово»

Сотрудничество с «Киевской мыслью» не вполне удовлетворяло журналистские амбиции Троцкого по двум причинам. Во-первых, газета находилась далеко, непосредственная связь с редакцией была невозможна. Во-вторых, и это главное; свои позиции в леволиберальной газете, тем более находившейся под пристальным наблюдением российских властей, приходилось выражать крайне осторожно.

Троцкий сосредоточил внимание на сотрудничестве с выходившей в Париже русскоязычной социал-демократической газетой «Голос», которая издавалась группой эмигрантов, стоявших на центристских и левых позициях. Главное, что их объединяло и что привлекало Троцкого, четко выраженная антивоенная позиция и стремление к восстановлению социал-демократического единства. Наиболее видной фигурой среди издателей «Голоса» был Ю. О. Мартов, новое сближение с которым произошло перед самым началом мировой войны, в середине июля 1914 года в Брюсселе, когда оба они обратились в Международное социалистическое бюро с протестом против раскольнической деятельности Ленина.[381]

Сближение с Мартовым продолжалось недолго. Человеческие качества Мартова — его искренность в отстаивании собственной позиции, публицистическая страстность и логика — были созвучны Троцкому. Но политическая деятельность меньшевистского лидера, который стремился осуществить объединение социал-демократов на базе нереального, по мнению Троцкого, курса на нахождение средней линии, вызывала у него отторжение. Луначарский вспоминал, что Троцкий всячески пытался убедить Мартова порвать с оборонцами. Мартов избегал прямого ответа. В нескольких письмах Троцкий жаловался, что Мартов, скорее всего, «порвет с нами», и тогда меньшевики подвергнут парижскую газету бойкоту.[382] В конце концов дело действительно дошло до личностного разрыва, несмотря на сохранявшееся глубокое уважение Троцкого к Мартову как политическому интеллектуалу,[383] что являлось для Льва исключением из правил его политического поведения.

В редакции «Голоса» были и деятели, с кем Троцкий легче находил общий язык. Это социал-демократы, стоявшие на правом фланге большевизма, — А. В. Луначарский, Д. 3. Мануильский, С. А. Дридзо (выступавший под псевдонимом А. Лозовский). Все они в будущем превратятся в послушных сталинских слуг и будут изо всех сил стараться угодить новому вождю в жесточайшем преследовании его критика и соперника Троцкого. Пока же, как вспоминал Луначарский, он и Троцкий занимали близкие позиции, совместно редактируя не только газету, но и партийные прокламации.[384] В рукописных воспоминаниях Луначарский высказывал мнение, что «Голос» был крупнейшим в Европе центром интернационализма.[385]

Троцкий сблизился с меньшевиком-интернационалистом Владимиром Александровичем Овсеенко, выступавшим под фамилией Антонов-Овсеенко. Этот человек несколько странной внешности, с вечно перекошенным пенсне, щуплый и слабый на вид, имел богатый послужной список бунтаря. Окончив кадетский корпус и Владимирское пехотное училище, он использовал военные знания для организации солдатских выступлений, наиболее значительным из которых был бунт в Севастополе в 1905 году. Он был приговорен к смертной казни, замененной каторгой, бежал из заключения и эмигрировал. В качестве технического руководителя «Нашего слова» он будет неизменным помощником Троцкого.

Троцкий и Антонов-Овсеенко установили контакт с группой французских интернационалистов, работавших в профсоюзах, — Пьером Монатгом, Альфредом Росмером, учителем Фернаном Лорио. Вся эта группа составляла круг близких людей, который особенно хорошо запомнился Н. И. Седовой.[386] С частью из этих деятелей мы еще встретимся. Во всяком случае, возможность высказывать свое мнение без оглядки на позицию издателей, но, разумеется, с учетом требований французской военной цензуры, Троцкий теперь получил.

Издание «Голоса» продолжалось недолго. В начале 1915 года французские власти закрыли газету явно по рекомендации российских представителей в Париже. Эмигранты, однако, тотчас предприняли выпуск нового периодического органа «Наше слово» (газета начала выходить 29 января), в котором с первого номера активно участвовал Троцкий. Он быстро превратился в одного из основных авторов и постепенно в фактического руководителя газеты, являвшейся продолжением «Голоса».

Газета выходила на двух, иногда на четырех полосах. Приходилось преодолевать ожесточенное сопротивление цензуры, которая просто вычеркивала неугодные ей места. В результате газета постоянно появлялась с белыми пятнами, которые обычно замещали отдельные фрагменты текста, но иногда бблыиую часть страницы.

Главным врагом газеты Троцкий считал посольство царской России. Там добросовестно переводили на французский язык неугодные статьи и посылали их с соответствующими комментариями в министерство иностранных дел Франции. Оттуда, в свою очередь, давали жесткие указания военному цензору, который «свои колебания всегда разрешал в том смысле, что лучше вычеркнуть, чем оставить».[387] Обычно функции переговоров с цензором брал на себя Троцкий, который не только оттачивал в этих беседах силу аргументации, но и начинал формировать определенное дипломатическое искусство. Иногда цензор даже приглашал на беседу с Троцким представителей министерства иностранных дел. Один из диалогов с таким представителем Троцкий привел в мемуарах. Вот отрывок из него:

«— Не можете ли вы мне объяснить, почему у меня вычеркнули статью, посвященную русскому бюрократу, отставному, притом опальному (речь шла о статье, посвященной С. Ю. Витте. — Г. Ч.) и к тому ж мертвому, и какое именно отношение имеет эта мера к военным операциям?

— Знаете ли, такие статьи им неприятны, — сказал дипломат, неопределенно кивая головою очевидно в ту сторону, где помещается русское посольство.

— Но мы именно для того и пишем, чтобы им было неприятно…

Дипломат снисходительно улыбнулся этому ответу, как милой шутке.

— Мы находимся в войне. Мы зависим от наших союзников.

— Вы хотите сказать, что внутренний режим Франции стоит под контролем русской дипломатии? Не ошиблись ли в таком случае ваши предки, отрубая голосу Людовику Капету?

— О, вы преувеличиваете. И притом, не забывайте, пожалуйста: мы находимся в войне…»[388]

Основное внимание в газете Троцкий уделял принципиальным проблемам войны, военной экономики и политики, стратегии социал-демократии, подведению итогов военно-политического развития за определенные периоды, перспективам послевоенного мира.

Серьезное значение имела его обширная статья «Нация и хозяйство»,[389] в которой формулировалась мысль о глубокой противоречивости между принципом национального самоопределения и задачами эффективного развития экономики на межнациональной основе. Автор стремился показать, что капитализм втискивал и нацию, и экономику в рамки государства, создал могущественные образования, которые в течение целой эпохи служили «ареной развития как нации, так и государства». Но и нации, и экономики пришли в непримиримые противоречия как с государствами, так и друг с другом. «Место замкнутого национального государства должна будет неизбежно занять широкая демократическая федерация передовых государств на основе устранения всяких таможенных перегородок». Троцкий дополнял требование демократической федерации лозунгом создания Соединенных Штатов Европы. Этот лозунг он пропагандировал в ряде статей, встречая ожесточенное противодействие Ленина, который считал его утопическим, неприемлемым для революционной социал-демократии.[390] Троцкий, однако, настаивал на правильности, своевременности и достижимости поставленной цели, имея в виду, разумеется, перманентный характер назревавшей международной революции. Через полгода в «Нашем слове» появилась его статья «Их перспективы»,[391] в которой доказывалось, что война чрезвычайно облегчила экономическое объединение европейских государств и даже что «эпоха национальных государств завершена». На экономической арене готовятся новые образования, возникают новые проблемы, порожденные войной, на которые международная социал-демократия должна иметь свой ответ.

После прихода к власти большевиков Троцкий, сам ставший одним из их лидеров и ближайшим соратником Ленина, продолжал отстаивать это свое детище, с чем Ленин вынужден был примириться, хотя никогда не отказывался от своей критической статьи, направленной против лозунга Соединенных Штатов Европы. Уже после смерти Ленина, находясь в оппозиции, Троцкий выпустил брошюру, в основном посвященную обоснованию Социалистических Соединенных Штатов Европы в перспективе, хотя условия и возможности осуществления европейской революции отходили на задний план.[392]

Если какие-либо долговременные прогнозы Троцкого когда-либо сбывались, то прогноз создания Соединенных Штатов Европы, или объединенной Европы, разумеется, не на утопически-социалистических началах, а на базе контролируемых государством рыночных отношений с высокой степенью удовлетворения социальных интересов низших слоев общества, оказался наиболее жизненным и реальным почти через столетие.

Общая позиция газеты была четко выражена в написанном Троцким заявлении редакции от 19 июля 1916 года, где подчеркивалась необходимость отстаивать сотрудничество всех интернационалистов, независимо от их фракционной принадлежности, на основе решений Циммервальдской конференции, из которых вытекает необходимость непримиримой борьбы против социал-патриотов.[393]

Вполне естественно, что такого рода декларации вызывали крайне негативные эмоции у французских властей, которые чувствовали руководящую роль Троцкого в «Нашем слове» и рассматривали его как нежелательного иностранца. В сентябре 1916 года он был вызван в префектуру Парижа, где ему выдали предписание о высылке из Франции. Префектура уведомила Троцкого, что он высылается в любую страну по его выбору. Но его тут же предупредили, что Великобритания и Италия отказывают ему в гостеприимстве. Вслед за этим в визе отказала миссия Швейцарии. Оставалась Испания, куда Троцкий выехать отказался, считая ее европейской провинцией.

В конце концов на квартиру к Троцкому явились два инспектора полиции, которые сопроводили его на скорый поезд, а затем на испанскую границу. Здесь высылаемого фактически нелегально перевели из французского пограничного пункта Ирун в лежавший по ту сторону границы испанский город Сан-Себастьян (точнее, показали, как можно без документов проехать на трамвае через границу из одного пункта в другой!).

Из Сан-Себастьяна Троцкий отправился в Мадрид, откуда вновь обратился с просьбами о визах в министерства иностранных дел Швейцарии и Италии. Он поселился в небольшом дешевом пансионе, где прожил полторы недели, посещая музеи и осматривая памятники архитектуры. Виз он так и не дождался, а в один прекрасный день за ним опять пришли «два очень определенной внешности молодчика».[394]

На этот раз в мадридской префектуре заявили, что он должен «немедленно» покинуть Испанию, но пока метафорически. До того, пока этот акт сможет совершиться, его свобода, как сказали Троцкому, будет подвергнута «некоторым ограничениям». Ограничения же состояли в том, что из префектуры его прямиком отправили в тюрьму, где он провел, правда, всего три дня, после чего был выпущен под полицейский надзор.

Тем временем в Мадрид приехала Наталья с сыновьями, и все семейство было отправлено в порт Кадикс, откуда — после протестов, запроса республиканского депутата Кастровидо, внесенного в Кортесы (испанский парламент), и нескольких недель ожидания — переправлено в Барселону.

В Барселоне после проволочек Троцкий с семьей был посажен на пароход, отправлявшийся в Нью-Йорк. В океане семья встретила новый, 1917 год, не предполагая, что этот год принесет всему миру. 13 января пароход пришвартовался в порту крупнейшего центра Нового Света.

Месяцы за океаном

В Нью-Йорке Троцкого встречали представители не только русской революционной эмиграции, но и американские социалисты. Встречал и старый знакомый по Николаеву Григорий Зив, который, эмигрировав в США, занимался медицинской практикой. Зив рассказывал, что, как только стало известно, что Троцкий приезжает в Нью-Йорк, местная социалистическая пресса начала «кампанию подготовки и обработки публики для достойной встречи гостя».

Обстоятельства для торжественной встречи были благоприятными: левая пресса писала о Троцком как о старом борце за свободу в России, изгнанном из Австрии, не допущенном в Германию, преследуемом во Франции и Испании. Позитивные отклики на прибытие Троцкого с его портретами появились и в либеральных изданиях.

Здесь же, в порту, он дал интервью корреспонденту еврейской газеты, которому пытался объяснить, видимо, не очень убедительно, учитывая хотя и рабочую, но в основном сионистскую ориентацию газеты, что еврейский вопрос может быть решен только на началах интернационального братства после социалистической революции. Интервью заняло полполосы газеты.[395]

Какие только виды занятий не приписывали Троцкому изобретательные журналисты в те два с половиной месяца, что он находился в Нью-Йорке! По сведениям одного любителя сенсаций, он зарабатывал на жизнь мусорщиком, другой «мастер» пера приписал ему работу портным.[396] Еще один журналист сообщил об участии Троцкого в голливудском кинофильме.[397] Эти сенсации и газетные утки ни в малейшей мере не соответствовали реальности. На самом деле Троцкий, имея небольшие сбережения, накопившиеся благодаря газетным гонорарам, мог позволить себе продолжать привычные занятия.

Семья поселилась в скромном доме в Бронксе. Правда, в квартире оказалась одна роскошь, которую американцы уже таковой не считали, — телефон, облегчавший быт и журналистскую деятельность. Троцкий именовал его «воинственным инструментом». Имелись и другие домашние удобства: бесперебойное электрическое освещение, газовая плита, ванная комната, «спуск сорного ящика вниз». Лев и Наталья приобрели в рассрочку мебель.[398] Это, между прочим, свидетельствовало о том, что Троцкий собирался обосноваться в Нью-Йорке надолго, отнюдь не предполагая скорого возвращения на родину в связи с революцией.

Посещая публичные библиотеки и изучая экономическую жизнь США в годы войны, он пришел к выводу, что Америка начинает превращаться в крупнейшую экспортную державу и ей суждено сыграть решающую мировую роль в послевоенном развитии. Выводами он делился с читателями американской, в основном русскоязычной, социалистической прессы, а позже более подробно выскажется на эту тему в ряде брошюр, выпущенных в советское время.

Охотнее всего Троцкий сотрудничал в это время с газетой «Новый мир», которую издавали в Нью-Йорке российские эмигранты, принадлежавшие к левому крылу социал-демократического движения. В редколлегию входил Николай Иванович Бухарин — большевик, позволявший себе, однако, по ряду вопросов вступать в полемику с Лениным. Вторым редактором являлась Александра Михайловна Коллонтай, состоявшая ранее в меньшевистской фракции, но теперь превратившаяся в ярую сторонницу большевизма, который она воспринимала скорее эмоционально, нежели доктринально, проповедовала «свободную любовь» и самоуправление рабочих. Третьим редактором был В. Володарский (так он подписывался в «Новом мире», и никто не знал, что означает инициал В., которым пользовался Моисей Маркович Гольдштейн, бывший член Бунда и меньшевистской фракции, с 1913 года живший в США и являвшийся членом здешней Социалистической партии). С Володарским, с которым у него было много общего — журналистская хватка, ораторское мастерство, — у Троцкого установились наиболее теплые отношения, хотя с Бухариным и Коллонтай также сложилось вполне дружеское общение. Уже в первый вечер Бухарин увел Троцкого осматривать Публичную библиотеку, осанистое прямоугольное здание на Пятой авеню, в центре Манхэттена, подлинный храм печатных сокровищ всего мира.

Троцкий сразу же был включен в редколлегию «Нового мира», оказывая существенное влияние на ее политический курс. По мнению Г. Зива, он превратил «Новый мир» во второе издание «Нашего слова».[399]

Уже на третий день после прибытия в Нью-Йорк в «Новом мире» появилась статья Троцкого «Да здравствует борьба!»,[400] написанная, видимо, еще на пароходе. Здесь впервые для американской русскоязычной публики, да и для европейского читателя высказывались мысли о вероятных результатах влияния войны на соотношение сил двух континентов. «Величайший по значению экономический факт состоит в том, — говорилось в статье, — что Европа разоряется в самых основах своего хозяйства, тогда как Америка обогащается… Не перенесется ли центр экономической и культурной тяжести мира сюда, в Америку?» Рост могущества американского капитализма вместе с анализом подготовки США к вступлению в войну составили основное содержание почти всех следующих выступлений Троцкого в «Новом мире».

Еще одним направлением кратковременной работы в Америке стали выступления на рабочих и социалистических собраниях.

Уже 25 января Троцкий выступил на митинге в честь его прибытия в зале Купер Юнион,[401] обратив внимание всех на то, что, после нескольких приветственных речей, поднявшись на трибуну, он резко прервал то, что американцы называют «cheering» (шумные приветствия из аплодисментов, топанья ногами и даже свиста). По свидетельству Г. Зива, выступление произвело сильное впечатление «с художественной стороны. Это был образец ораторского искусства». «Он подавлял слушателей массой фактов, рисующих реальные ужасы войны», и выражал уверенность, что война приведет к революции.[402]

Троцкого приглашали на многие «политические банкеты». По мнению Зива, он держался на них недоступно: «…произносил речь, вызывал должный энтузиазм, получал свою порцию триумфа и сходил с кафедры; но не спускался в толпу, не сливался с нею, а исчезал как-то ввысь, в закулисные облака…» Некоторые митинги затягивались, поскольку Троцкий стремился поспеть с одного митинга на другой, и публика терпеливо ждала, чтобы услышать новое и убедительное, как ей казалось, слово.[403] Из Нью-Йорка Лев выезжал в соседние города, в частности в Филадельфию, где выступал с докладами на русском и немецком языках.

Несколько раз Троцкий побывал в гостях у Г. Зива, с которым вспоминал дни юности в Николаеве, сад Швиговского, рабочий союз. «Встреча наша была дружеская, хотя и не очень горячая», — рассказывал Зив. «Как Парвус?» — спросил хозяин. «Наживает двенадцатый миллион», — сухо ответил Троцкий. Зашла речь о Плеханове. Зив не упоминает эпитетов, которыми награждал его собеседник основоположника российского социализма, но каковы они были, можно судить по вопросу сына Зива, который внимательно прислушивался к разговору: «Значит, он контрреволюционер, папа?» «Троцкий улыбнулся и ничего не сказал».[404]

Через несколько недель после приезда в Нью-Йорк Троцкий задумал создать организацию своих единомышленников на межнациональном уровне. Решено было приступить к выпуску «боевого марксистского еженедельника» — видимо, на английском языке, хотя в мемуарах он этого не уточняет.[405] Планам, однако, не суждено было сбыться, так как произошло событие, которое круто изменило не только личную и политическую судьбу Троцкого и его семьи, но и судьбу России и в значительной мере всего человечества. В России началась демократическая революция.

Троцкий передал в воспоминаниях типичный телефонный разговор, который повторялся чуть ли не по нескольку раз в день. Звонили в редакцию «Нового мира»:

«— Пришла телеграмма о том, что в Петербурге (по традиции столицу Российской империи продолжали так называть, хотя с началом Первой мировой войны она была переименована в Петроград. — Г. Ч.) министерство Гучкова — Милюкова. Что это значит?

— Что завтра будет Милюкова — Керенского.

— Вот как! А потом?

— А потом — потом будем мы.

— Ого!»[406]

На собрании российских эмигрантов Троцкий выступил с докладом, в котором доказывал, что на второй стадии революции у власти должна оказаться партия пролетариата. «Это произвело примерно такое же действие, как камень, брошенный в болото, населенное чванными и флегматичными лягушками», — иронизировал позже докладчик.[407]

Он не желал думать о том, какими страданиями и бедами неизбежно должен был обернуться тот грандиозный социальный эксперимент, который он и другие экстремистски настроенные социал-демократы задумали осуществить. Вряд ли он сам представлял себе масштабы тех ужасов, того страшного кровопролития, которым предстояло произойти. Пока же революционный энтузиазм переполнял не только Троцкого с женой и политическими друзьями, но даже младших членов семьи. Когда Лев позвонил из редакции и сказал жене, что в Петрограде революция, младший сын Сережа, который болел дифтеритом, вскочил на постели и стал плясать. Так началось его выздоровление.[408]

Сам Троцкий собирался ковать железо, пока горячо, но не в Америке, а в России. Вновь начались предотъездные хлопоты. 25 марта Троцкий посетил Российское Генеральное консульство, где с удовольствием отметил, что на стене нет портрета царя. Лев, правда, писал, что документы на возвращение в Россию он получил «после неизбежных проволочек и препирательств»,[409] но тот факт, что соответствующие бумаги были получены в тот же день, свидетельствует: никаких препон представлявшие новую российскую власть все еще старые чиновники не ставили.

Двадцать седьмого марта Троцкий с семьей и несколькими близкими эмигрантами погрузился на борт норвежского парохода «Христианиафиорд». Перед отплытием состоялся митинг. Возвращавшихся на родину революционеров провожали речами и букетами цветов.

Троцкий отправлялся в свою страну, которую покинул беглецом из ссылки за десять лет до этого. Он не имел понятия, каковы будут его дальнейшие пути, но в том, что ему уготовано выдающееся место, что революцию необходимо будет поворачивать в то русло, которое он спланировал в своих перманентных проектах, он был уверен.

К этому времени у Троцкого окончательно сформировались авторитарное сознание и соответствующий стиль поведения, что существовало в нем в зародыше с юных лет. Хотя Лев едко критиковал авторитаристские тенденции у Ленина, он считал себя не только несравненно более крупным оратором и журналистом, нежели большевистский лидер, что было бесспорно, но и на голову выше последнего в качестве вождя, что можно поставить под сомнение. Авторитарное сознание проявлялось в манерах, во всей ментальности Троцкого. Он возвращался в Россию не для того, чтобы только писать статьи и выступать на митингах. И то и другое должно было послужить более внушительной задаче — превращению в вождя перманентной революции. Начинался новый этап в жизни и деятельности Льва Давидовича Троцкого, когда он действительно выйдет на первый план как в России, так и в международном масштабе, хотя и не единоличным, но вторым вождем режима, который будет установлен в его стране.

Часть вторая

РЕВОЛЮЦИЯ, ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА И НЭП

Чтоб тебе жить во времена перемен!

Восточное проклятие

Глава 1

ОТ «МЕЖРАЙОНЦЕВ» К БОЛЬШЕВИЗМУ

Новое возвращение в Россию. Межрайонная группа

Л. Д. Троцкий рассчитывал, что очень скоро он окажется в Петрограде, окунется в политические страсти, приступит к практическому воплощению своей идеи сплочения левых социалистических сил во имя развития революции по направлению, которое проектировалось в его перманентной схеме. Но произошло событие, задержавшее его появление в России. В канадском порту Галифакс, где пароход остановился для досмотра британцами, русские, по мнению Троцкого, подверглись дискриминации: их придирчиво допрашивали о политических планах. Троцкий счел унизительным отвечать на вопросы. «Сведения, устанавливающие мою личность, извольте получить, но не более того: внутренняя русская политика не состоит пока что под контролем британской морской полиции».[410] От других пассажиров британские офицеры получили информацию о «крайне революционных» взглядах группы Троцкого. Последствия были предсказуемы.

Чиновники его величества короля Великобритании сочли членов группы опасными, тем более что сами британцы, надменность которых была соизмерима с надменностью моего персонажа, чувствовали себя оскорбленными его поведением. Оно действительно не было целесообразным при желании как можно скорее добраться в Россию. Но бедой Льва Давидовича были столкновения между его убеждениями и манерой поведения, с одной стороны, и тем, как следовало себя вести для достижения цели — с другой.

В результате явившийся на борт корабля британский адмирал со свитой офицеров потребовал, чтобы Троцкий с семьей и еще пятеро «русских» покинули борт для выяснения их намерений. С точки зрения военного положения это решение не было экстраординарным. Но Троцкий встал на дыбы, поняв, какую кашу заварил. Произошла театральная сцена: матросы на руках отнесли его на катер, а одиннадцатилетний Лева — старший сын старшего Льва — подбежал к офицеру, ударил его кулачком, а затем, полный чувства исполненного долга, обратился к отцу: «Ударить его еще, папа?»[411]

Седову с детьми оставили в Галифаксе, сначала на квартире, как пишет Троцкий, «англо-русского полицейского агента»,[412] хотя что это означает, понять трудно. Льва Давидовича и остальных российских революционеров отвезли в лагерь для военнопленных в городок Амхерст. Из лагеря Троцкий обратился с протестом к правительству Великобритании, но ответа не получил.

Сразу же была направлена телеграмма в Петроград на имя министра юстиции Временного правительства А. Ф. Керенского с копией Совету рабочих депутатов, в которой содержалось требование немедленного вмешательства.[413] Совет обратился со своим протестом к министру иностранных дел П. Н. Милюкову и посольству Великобритании,[414] а затем принял еще одну резолюцию: «Революционная демократия России с нетерпением ждет к себе своих борцов за свободу».[415]

В канадском лагере содержались германские военнопленные, главным образом матросы с затопленных англичанами кораблей. Офицеры рассматривали русских как врагов, а среди рядовой массы Троцкий сразу начал агитацию. «Этот месяц жизни в лагере походил на сплошной митинг».[416]

Когда известие об аресте опубликовали печатные органы Петрограда, британский посол Джордж Бьюкенен разослал сообщение, что арестованные ехали «с субсидией от германского посольства для низвержения временного правительства». Если в отношении Ленина и других русских эмигрантов, приехавших в Петроград через территорию Германии в «экстратерриториальном» вагоне, существовала версия, заслуживавшая изучения, то обстоятельства возвращения на родину Троцкого почти исключали возможность германской субсидии.

Временное правительство по поводу задержания Троцкого заняло двойственную позицию. С одной стороны, Милюков помнил прошлые столкновения и понимал, какие заботы и беспокойства ему и его правительству может доставить этот неугомонный социал-демократ. С другой стороны, Милюков зависел от поддержки Совета и считал необходимым демонстрировать суверенность новой России и защиту интересов ее граждан.

Бьюкенен вспоминал, что, согласно полученному им сообщению, Троцкий и другие российские беженцы были задержаны в Галифаксе «впредь до выяснения намерений» Временного правительства в отношении них.[417] В конце концов вмешательство Петроградского совета побудило Милюкова обратиться с просьбой об освобождении группы Троцкого и предоставлении ей возможности следовать в Петроград. 29 апреля задержанные были посажены на датский пароход. Перед отправкой Троцкий заявил британскому офицеру, что первым делом он внесет в Учредительное собрание запрос министру иностранных дел России об издевательствах англо-канадской полиции над российскими гражданами. «Надеюсь, что вы не попадете в Учредительное собрание», — парировал англичанин.[418]

Задержание Троцкого привело к тому, что он пропустил апрельский политический кризис, в результате которого Милюков ушел в отставку и было образовано первое коалиционное Временное правительство, куда вошли пять представителей социалистических партий. Среди них были два человека, которых Троцкий знал хорошо. Одним был его бывший помощник по венской «Правде» Скобелев, другим — лидер эсеров Чернов, который за 12 лет до этого вместе с Троцким заседал в Петроградском совете. С этими людьми и другими деятелями социалистического направления он был готов сотрудничать, но политически ушел от них в сторону большевиков, которые после своей апрельской конференции стали не только фактически, но и формально самостоятельной партией.

Более того, это была партия, которая под давлением Ленина утвердила в качестве своей программы идеи, провозглашенные им в так называемых «Апрельских тезисах»: передача власти Советам; немедленный переход ко второму этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейшего крестьянства; заключение мира без аннексий и контрибуций; создание нового Интернационала, свободного от «оппортунизма». Эти идеи были близки к концепции перманентной революции Троцкого, хотя по ряду вопросов оставались разногласия, особенно по Интернационалу, ибо Троцкий считал недопустимым его раскол, на чем настаивал Ленин.

С парохода, который доставил Троцкого с семьей в Швецию, они пересели на поезд и с пересадкой в Финляндии добрались до Петрограда. Троцкий приехал в столицу России 4 (17) мая.[419] На станции Белоостров в вагон вошли представители группы «объединенных интернационалистов»[420] (так Троцкий не вполне точно именовал Межрайонную социал-демократическую организацию) и большевиков. Первых представляли его старый знакомый Урицкий и молодой армянин Л. М. Карахан. Большевики прислали для встречи фигуру сравнительно невысокого ранга — рабочего-металлиста Г. Ф. Федорова, который вскоре станет председателем рабочей секции Петроградского совета.

На Финляндском вокзале, где за месяц перед этим дебютировал Ленин, состоялся митинг. На приветствия Урицкого и Федорова Троцкий ответил в основном в духе позиции Ленина.[421] Это были своего рода сигналы, но достаточно осторожные — Ленин выражал пожелание, чтобы Троцкий присоединился к большевикам, но идти на переговоры на равных не собирался; Троцкий настаивал на том, чтобы дебатировать паритетно.

Троцкий с семьей поселился в небольшой гостинице «Киевские номера». На следующий день, 5 мая, он явился на заседание Петроградского совета. Его приветствовал председатель Совета Чхеидзе. По предложению Каменева Исполком Совета постановил включить Троцкого в свой состав как бывшего председателя Совета в 1905 году, правда с совещательным голосом. «Я получил свой членский билет и свой стакан чаю с черным хлебом».[422] То, что Троцкому не был предоставлен решающий голос, существенного значения не имело. Важнее было то, что он получил возможность выступать и оказывать какое-то влияние на решения.

На этом заседании Лев выступил с первой речью в Совете. Он говорил, что революция в России потрясла не только Европу, но и Америку, рассказал о задержании в Галифаксе, о том, что в лагере русские «близко сошлись с германскими пролетариями», и провозгласил «три заповеди»: недоверие к буржуазии, контроль революционеров над своими вождями, доверие к собственной силе. Он считал, что следующим шагом будет передача власти Советам, и завершил речь «перманентной» формулой о русской революции как прологе мировой революции.[423] Существенным было определиться с партийной принадлежностью, которая соответствовала его позициям, позволяла играть руководящую роль и проводить свою агитационно-организационную работу. Лев счел наилучшим вариантом присоединиться к группе, именовавшейся Петербургским межрайонным комитетом объединенных социал-демократов интернационалистов, в обиходе — межрайонцы или межрайонка. Возглавляла организацию Межрайонная комиссия, которой руководил до 1916 года Константин Константинович Юренев.

К моменту приезда Троцкого межрайонцы руководствовались следующими положениями: социал-демократическая партия не существует в качестве единой партии; рабочие крайне нуждаются в создании единой организации; процесс восстановления партии должен начаться снизу. В основном межрайонцы поддерживали лозунги большевиков за исключением лозунга о превращении империалистической войны в гражданскую.[424]

Межрайонная организация к началу Февральской революции составляла несколько сотен человек, но к середине 1917 года выросла до четырех тысяч, главным образом за счет возвратившихся эмигрантов, бывших заключенных и ссыльных, чем в первую очередь была обязана появлению в рядах Троцкого, который, не заняв официального поста, стал ее фактическим руководителем. Межрайонная группа явочным порядком захватила помещение Общества спасения на водах по улице Садовой, 50, где в основном и работал Троцкий в те немногие часы, когда не участвовал во всевозможных заседаниях и митингах.[425]

Ленин же увидел в Троцком полезный инструмент агитации и организации в духе «Апрельских тезисов», с большой натугой утвержденных апрельской конференцией. Ленин считал целесообразным объединение с межрайонцами, но не как с равными партнерами, а путем их вступления в большевистскую партию. Для Троцкого это означало, что в этой партии он займет пусть не второстепенную, но все же не равную с Лениным позицию.

Десятого мая Ленин совместно со своими ближайшими сотрудниками Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым посетил конференцию межрайонцев и предложил план действий по слиянию левых групп в единую партию, не упоминая, что речь идет о фактическом вступлении в большевистскую партию, но это подразумевалось само собой. Троцкий высказал сдержанное, но в целом положительное отношение к его предложениям, но не торопился их безоговорочно принимать. По поводу позиции Троцкого остались записи Ленина, сделанные наспех, для сиюминутного использования. Согласно им, Троцкий выступал дважды. Он предостерегал межрайонную группу от немедленного присоединения к большевикам, выразил сдержанное отношение к политике военного пораженчества, хотя заявил, что пораженчество лучше, чем пацифизм, что это «м[еньшее] зло». Высказывал мнение, что революция находится на «национально-демократическом» уровне, и призывал превратить ее в «интернационально-пролетарскую». Он предостерегал против «старых фракционных напластований», которые могли проявиться со стороны большевиков.[426] Встреча 10 мая не дала непосредственного результата. Но это был первый шаг на пути присоединения Троцкого к большевикам, шаг, определивший вектор его дальнейшей деятельности. 30 мая на заседании столичного большевистского комитета Ленин проинформировал, что намечается договоренность о «привлечении т. Троцкого к изданию популярного органа».[427]

И все же до июня 1917 года Троцкий продолжал считать себя циммервальдовцем, поскольку придерживался курса на восстановление Интернационала на базе принципов, сформулированных Циммервальдской конференцией. Ему удалось выпустить брошюру «Программа мира»,[428] в которой подчеркивалось приоритетное значение создания Соединенных Штатов Европы на социалистических началах.

Но особое внимание Троцкий теперь уделял устным выступлениям. Он ездил в Кронштадт, где его речи с восторгом встречали революционные моряки. Особенно часто он выступал в петроградском цирке «Модерн». Луначарский дал восторженное описание его выступлений в цирке: «Я считаю Троцкого едва ли не самым крупным оратором нашего времени. Я слышал на своем веку всяких крупнейших парламентских и народных трибунов социализма и очень много знаменитых ораторов буржуазного мира и затруднился бы назвать кого-либо из них, кроме Жореса… которого я мог бы поставить рядом с Троцким… Эффектная наружность, красивая широкая жестикуляция, могучий ритм речи, громкий, совершенно не устающий голос, замечательная складность, литературность фразы, богатство образов, жгучая ирония, парящий пафос, совершенно исключительная, поистине железная по своей ясности логика — вот достоинства речи Троцкого».[429]

Сближение с большевиками

Постепенно Троцкий входил во все более активное сотрудничество с большевиками, главным образом в Петроградском совете, а затем на Первом Всероссийском съезде Советов, состоявшемся 3–24 июня (16 июня — 7 июля) 1917 года, куда был избран вместе с еще девятью делегатами от межрайонцев.[430]

Первый раз он выступил на пленарном заседании 5 июня при обсуждении продовольственной политики. Оценивая отчет министра продовольствия А. В. Пошехонова, Троцкий соглашался на определенную степень конструктивного сотрудничества с правительством, призывая министров к деловитости. Он утверждал, что власть расколота, но характер раскола оценивал пока иначе, чем Ленин. Речь шла не о двоевластии Временного правительства и Советов, как заявляли большевики, а о том, что Временное правительство является не твердой государственной властью, а «постоянной конференцией, постоянной примирительной камерой между представителями помещиков и крестьян, представителями капитала и представителями рабочих».[431]

На следующих заседаниях Троцкий продолжал проявлять активность, вмешивался в прения, как правило, в унисон с репликами Ленина. На заседании 6 июня председательствующий Чхеидзе даже заявил: «Товарищ Троцкий и вообще все товарищи, еще и еще прошу вас соблюдать тишину и еще прошу».[432] Ряд депутатов-меньшевиков фактически ставили позиции Ленина и Троцкого на один уровень, о чем наиболее убежденно высказался меньшевик Либер, с которым у Троцкого были столкновения со времени Второго съезда РСДРП.

Фактически присоединившись к большевикам, Троцкий отдавал себе отчет о сущности большевизма, о характере Ленина как политического деятеля. А. А. Иоффе в начале лета 1917 года во время беседы с Троцким возражал против безоговорочного вступления межрайонцев в большевистскую партию. «Лев Давидович! Они же политические бандиты!» — воскликнул Иоффе. «Да, я знаю, — ответил Троцкий, — но большевики сейчас единственная реальная политическая сила».[433] Л. Д. Троцкий был избран съездом в состав Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК).[434]

В начале июля 1917 года в Петрограде возникли волнения, стоявшие на грани бунта. Распропагандированные большевиками солдаты пулеметного полка заполнили улицы. Перед ними накануне самого выступления, 2 июля, выступил Троцкий, и можно полагать, что его речь отчасти спровоцировала пулеметчиков. К ним присоединились моряки Кронштадта.

Третьего июля солдаты-пулеметчики и моряки осадили Таврический дворец, где заседал Совет. Определенных требований они не выдвигали, повторяли лозунг «Вся власть Советам!», но находились в лихорадочном состоянии после шествия по городу, сопровождавшегося хулиганскими действиями, выстрелами по окнам и грабежами. Несколько членов Совета вышли к бунтовщикам, чтобы их успокоить. Троцкий произнес речь, в которой заявил кронштадтцам: «Вы — цвет и слава революции!»

Во время его выступления группа матросов окружила вышедшего вместе с Троцким лидера эсеров министра земледелия В. М. Чернова и пыталась затолкать его в автомобиль, чтобы увезти в неизвестном направлении, заявив, что Чернов «будет заложником». Троцкий проявил самообладание. Он обратился к толпе с вопросом: «Не правда ли, я не ошибаюсь, здесь нет никого, кто был бы за насилие? Кто за насилие, поднимите руки». Ни одна рука не поднялась, и матросы с недовольным видом отошли от машины. Троцкий сказал: «Вам, гражданин Чернов, никто не препятствует свободно вернуться назад, это было недоразумение».[435] Эпизод был немаловажным.

Лидер крупнейшей партии испытал чувство унижения, а Троцкий сыграл роль благородного и снисходительного спасителя, сохранившего присутствие духа, проявившего великодушие и обладавшего несравненно ббльшим авторитетом в низах, нежели министр.

Многие нетерпеливые большевики считали целесообразным использовать волнения, чтобы попытаться взять власть. Ленин поначалу отсутствовал в городе, уехав в Финляндию на отдых. Однако, узнав о суматохе в столице, немедленно вернулся. Вначале он, как и Троцкий, колебался в принятии решения.

А. В. Луначарский писал жене: «Большевики и Троцкий на словах соглашаются (придать выступлению организованный характер. — Г. Ч.), но на деле уступают стихии».[436] Но вслед за этим Ленин смог более или менее трезво оценить соотношение сил. Особой проницательности для этого не требовалось. Достаточно было появления в городе Волынского полка, верного Временному правительству, чтобы дезорганизованная масса полностью рассеялась.

Со времени июльских дней Троцкий уже чувствовал себя почти единоверцем Ленина. Последний также вроде бы утратил следы прежнего недоверия к нему, которое, однако, будет вновь и вновь возвращаться. «Теперь они нас перестреляют, — говорил Ленин Троцкому 5 июля. — Самый для них подходящий момент».[437]

Выступления Троцкого в цирке «Модерн», на предприятиях, в университете, театрах, на площадях носили отныне большевистский характер и следовали одно за другим. «Я возвращался обессиленный за полночь, открывал в тревожном полусне самые лучшие доводы против политических противников, а часов в семь утра, иногда раньше, меня вырывал из сна ненавистный, невыносимый стук в дверь, меня вызывали на митинг в Петергоф, или кронштадтцы присылали за мной катер».[438]

На этом фоне психологически весьма любопытно отношение Троцкого к дочерям от бывшей жены А. Л. Соколовской. Впервые после «фиксации» их рождения и скудных слов о младенчестве старшей из них, Зины, он упомянул в воспоминаниях о своих дочерях, которые стали почти взрослыми (Зине шел семнадцатый, а Нине шестнадцатый год), именно в связи с их «политическим созреванием». В воспоминаниях нет ни слова об их детстве. Создается впечатление, что отец не интересовался девочками ни в малейшей степени. Однако обе они воспитывались на примере отца, которого до этого не знали и впервые увидели в разгар политических событий 1917 года. Именно так их настраивала Соколовская, сохранившая к бывшему супругу глубокие чувства.

В мемуарах Троцкого нет ни слова о встречах с дочками, скорее всего, их почти не было. Но девушки относились к отцу восторженно. Они исправно посещали его выступления в цирке «Модерн», участвовали в демонстрациях, руководимых большевиками. Троцкий пишет: «В июльские дни они попали в переделку, были смяты толпой, одна потеряла очки, обе потеряли шляпы, обе боялись потерять отца, который едва успел появиться на их горизонте».[439] Оттенок этого высказывания показателен. Троцкий акцентирует внимание не на своем беспокойстве по поводу судьбы дочерей, а на их волнении касательно его собственной судьбы. Для понимания ментальности Льва Давидовича это — характерный штрих.

Между тем в общественных кругах России все настоятельнее распространялись слухи, будто большевики являются платными германскими агентами. Власти воспользовались показаниями некого прапорщика Ермоленко, который заявил, что возвратился в Россию из Германии для антивоенной агитации и что такое же поручение дано Ленину.[440] В данном случае речь идет о политической провокации, хотя позже финансирование антивоенной пропаганды большевиков германскими службами было доказано документально.[441] Провокация же оказалась точным предположением.

В отношении Троцкого аналогичное подозрение было выдвинуто, как уже отмечалось, британским послом в Петрограде Бьюкененом, против чего Троцкий протестовал в письме российскому министру иностранных дел уже в день прибытия в Петроград.[442] Сам посол от обвинений отказался. Однако в связи с кампанией в прессе против Ленина и других социал-демократов, возвратившихся в Россию через германскую территорию, правые и либеральные печатные органы вновь выдвинули обвинения против Троцкого. Милюковская «Речь» сообщила, что Троцкий получил от немцев в США 10 тысяч долларов для «ликвидации Временного правительства».[443] Всю эту историю Троцкий рассказал в газете Горького «Новая жизнь», завершив ее патетическими и, по сути, видимо, правдивыми словами: «Для того чтобы на будущие времена ввести необходимый поправочный коэффициент в измышления обо мне гг. лжецов, клеветников, кадетских газетчиков и негодяев вообще, считаю полезным заявить, что за всю свою жизнь я не имел одновременно в своем распоряжении не только 10 ООО долларов, но и одной десятой части этой суммы. Подобное признание может, правда, гораздо основательнее погубить мою репутацию в глазах кадетской аудитории, чем все инсинуации г. Милюкова. Но я давно примирился с мыслью прожить свою жизнь без знаков одобрения со стороны либеральных буржуа».[444]

Когда же Временное правительство отдало распоряжение об аресте Ленина, Зиновьева, Каменева и других большевистских лидеров по обвинению в попытке организации переворота 3–4 июля 1917 года и по подозрению, что они действовали на средства германского правительства (Ленин и Зиновьев скрылись, некоторых большевиков арестовали), Троцкий обратился к правительству с открытым письмом от 10 июля,[445] заявляя о полном одобрении позиции большевистских руководителей. Письмо завершалось фактически провокационным призывом к властям поступить с ним так же.

Временное правительство «пошло навстречу» Троцкому. В ночь на 23 июля он был арестован.

Снова «Кресты»

Л. Д. Троцкий был задержан на квартире члена Исполкома Петроградского совета С. Д. Лурье, у которого ночевал. Начальник уголовной полиции А. А. Кирпичников рапортовал прокурору Петроградской судебной палаты 24 июля: «Задержанные лица помещены в одиночную тюрьму с зачислением содержания за вами».[446]

Разумеется, это была камера, а не «одиночная тюрьма». Арестованного отправили в ту самую центральную тюрьму «Кресты», где он находился после ареста в декабре 1905 года.

На следующий день Троцкого доставили в суд. Следователь по особо важным делам П. А. Александров предъявил ему обвинения в подстрекательстве к вооруженному восстанию и связях с лицами, находившимися на германской службе.[447]

В своих показаниях Троцкий подчеркивал: несмотря на то, что объединение межрайонцев с большевиками еще не произошло, «политическая линия нашего поведения была… та же, что и у большевиков», что, выступая за переход власти в руки Советов, он стремился завоевать большинство населения «на сторону указанного лозунга» и в силу этого просто не мог добиваться вооруженного восстания меньшинства. Он отрицал, что 3–4 июля имело место вооруженное восстание, и в этом не был далек от истины. Разумеется, тот факт, что большевистское руководство выжидало, как будут развиваться события, чтобы решить, превращать ли выступление в вооруженный бунт, Троцкий не упоминал. Но предположения на юридическом языке отнюдь не равны деяниям, и это Лев Давидович хорошо усвоил, как и то, что юридические институции республиканской России стремились действовать в рамках правовых процедур.

Троцкий дал противоречивые показания по самому жгучему вопросу обвинения — о финансировании большевиков германскими властями. Ему не составляло труда отмежеваться от Парвуса, а также связанных и с ним, и с большевиками лиц. С ними он действительно не поддерживал отношений. Но у Троцкого не было оснований столь же убежденно провозглашать невиновность большевистских лидеров, которых он якобы знал как «старых, испытанных и бескорыстных революционеров, неспособных торговать совестью из корыстных побуждений, а тем более совершать преступления в интересах немецкого деспотизма».[448] Здесь совершалась не очень ловкая подмена. Утверждалось, что большевистские лидеры не могли использовать немецкие деньги во имя собственной наживы, и это было так. Выражалось убеждение, что они не могли служить германскому деспотизму, и это также соответствовало истине. Но Троцкий не мог не понимать, что большевики имели возможность пользоваться германскими денежными вливаниями, не беря на себя обязательств перед немцами, по той причине, что их лозунги и деятельность соответствовали военным целям Германии, что в этом смысле большевики могли быть германскими агентами влияния.

Отказ от понимания морали как незыблемой категории, то есть принцип нравственной относительности и классовой обусловленности морали, которым оперировали большевики и который быстро разделил с ними Троцкий (если не проникся этим принципом независимо от собратьев по социал-демократии), не мог не привести его к пониманию, что обвинения Временного правительства, видимо, соответствуют действительности. На следствии Троцкий явно лицемерил в отношении «нравственного уровня» большевистских лидеров. Он легко опроверг обвинения в связях с германскими спецслужбами по собственному адресу, но отлично понимал, что в иных, более благоприятных обстоятельствах и он не отказался бы от немецких или каких-либо других денег, чтобы использовать их для реализации своих политических амбиций.

Из одиночной камеры «Крестов» Троцкий буквально бомбардировал правительственных деятелей заявлениями протеста. Начал он с заявления на имя Временного правительства, в котором шла речь о характере сообщения прокурора Петроградской судебной палаты по поводу событий 3–5 июля. Впрочем, почти сразу автор заявления попытался показать небрежность и произвол прокурорской власти «в своих конструкциях для получения нужного ей вывода» на примере обвинения, направленного лично против него. Действительно, некоторые обвинения носили анекдотический характер. К таковым относились утверждения, будто он приехал в Петроград вместе с Лениным из Германии, был членом большевистского ЦК, состоял одним из руководителей большевистской военной организации. «…Я твердо знаю, — завершал Троцкий свое патетическое обращение, — что не было в истории цивилизованных стран процесса, более чудовищного по замыслу обвинения и более преступного по методам использования заведомо ложного обвинения в интересах самой разнузданной травли против целой политической партии».[449] Эти его гиперболы для юристов, политических деятелей, просто образованных читателей были очевидны и смешны. Но они оказывали влияние на толпу, представляя автора как героя и мученика, а большевиков — партией самоотверженных борцов в защиту народа, и побуждали ее к прямым действиям.

С большим трудом, дав взятку, Наталья Ивановна получила разрешение на свидания с мужем. Каждое свидание использовалось для отчета о событиях и для новых поручений. С гордостью Наталья рассказала о поведении сыновей. Оба они были отправлены со знакомыми на отдых в финский город Териоки, где наслаждались солнцем, купались, ловили рыбу. Но однажды, поехав их навестить, мать нашла обоих расстроенными и замкнутыми. Как оказалось, в этот день кто-то в пансионе упомянул, что Ленин и Троцкий — германские шпионы. Мальчишки набросились на обидчика — один со столовым ножом, другой с трудом вооружившись тяжелым креслом. Оба были схвачены и отведены в другое помещение. Наталья немедленно забрала детей в Петроград.

Новые события — выступление генерала Л. Г. Корнилова в конце августа 1917 года за установление в стране твердой власти, двойственное поведение главы правительства А. Ф. Керенского, который вначале вступил с Корниловым в переговоры, а затем объявил его мятежником, — резко изменили ситуацию. Троцкий писал в мемуарах: «В дни корниловского похода на столицу тюремный режим повис на тонкой ниточке. Все понимали, что если Корнилов вступит в город, то первым делом зарежет арестованных Керенским большевиков… Для охраны «Крестов» прислан был большой военный наряд. Он оказался, разумеется, не «демократическим», а большевистским, и готов был в любую минуту освободить нас».

В этих условиях власти сочли целесообразным выпустить из тюрьмы арестованных, включая Троцкого, хотя обвинения сняты не были. 4 сентября он был освобожден под залог в три тысячи рублей.

Любопытно, что в мемуарах Троцкий не упоминает о событии, которое, казалось бы, явилось переломным в его политической жизни. С одной стороны, он, видимо, считал это событие само собой разумеющимся, с другой — оно в какой-то степени ставило под сомнение предыдущую деятельность Льва Давидовича, ибо теперь он формально признал главенство Ленина, свое подчиненное положение по отношению к большевистскому вождю. Дело в том, что в конце июля — начале августа 1917 года в Петрограде полулегально состоялся Шестой съезд большевистской партии, на котором межрайонцы присоединились к большевикам.[450] Наиболее видным среди меж-районцев был Троцкий. При избрании Льва Давидовича в ЦК партии больше него голосов получили только Ленин (134) и Зиновьев (132). За Троцкого, как и за Каменева, было подано по 131 голосу.[451] Троцкий оказался в числе пяти большевиков, выдвинутых кандидатами в Учредительное собрание.[452]

Так Троцкий, отлично знавший истинные качества Ленина и его ближайших соратников, более десятилетия ведший с ними острую борьбу, в течение короткого времени капитулировал перед ними, видя в этой партии силу, имевшую перспективы взять власть. Политическое единодушие с большевиками, прокламируемое Львом Давидовичем в предыдущие недели, в совокупности с его огромным авторитетом создавало у него уверенность, что он сможет оказаться в группе наиболее приближенных к Ленину деятелей, а это стимулировало надежду взойти на вершину власти, как только большевики овладеют государственной машиной. Личностные амбиции и политические планы были неразделимы. Троцкий понимал, что стать единоличным диктатором ему не светит (потому, скорее всего, к этому и не стремился), но оказаться в малочисленной группе высших вождей стало теперь для него непосредственной задачей.

Глава 2

ВО ГЛАВЕ ПЕТРОГРАДСКОГО СОВЕТА И ВРК

Превращение в образцового большевика

Войдя в руководящий орган большевистской партии, Троцкий вел себя подобно многим неофитам (Неофит, к слову, был одним из его литературных псевдонимов!) — старался продемонстрировать, что является самым рьяным, энергичным и изобретательным партийным деятелем. А сущность курса большевиков была однозначна — готовиться к взятию власти. Троцкому тем более удобно было играть ведущую роль в проведении партийной политики, что он внезапно оказался на самой вершине большевистской иерархии, хотя не занимал там устойчивого положения: Ленин и Зиновьев скрывались, Каменев и Сталин оставались на сравнительно умеренных позициях, сдерживая наиболее нетерпеливых.

После выхода из тюрьмы Троцкий с семьей переселился из гостиницы (откуда его, скорее всего, выгнали как освобожденного политического преступника) в квартиру, которую сдавала «вдова буржуазного журналиста». В новом доме его с семьей «окружала стена вражды и ненависти». Тем не менее он позволял себе вести «буржуазную» жизнь, пользуясь даже «трудовым наймом». Как ни в чем не бывало он пишет: «Наша кухарка Анна Осиповна подвергалась атакам хозяек, когда являлась в домовой комитет за хлебом».[453]

Быт был не из легких. Дворник смотрел ненавидящими глазами на Наталью Ивановну, которая по вечерам возвращалась домой с работы (она устроилась на канцелярскую должность в профсоюзе деревообделочников). Младшего Льва травили в школе, придумав презрительно звучавшую кличку «председатель». Так что когда дело переходило от митинговых речей и шумных возгласов одобрения к прозе жизни, большевики отнюдь не пользовались поддержкой толпы.

Однако неожиданно у семьи появился сильный покровитель. Им был матрос Балтфлота Николай Григорьевич Маркин. Этот не очень грамотный большевик проникся к Троцкому и особенно к его детям симпатией. Н. И. Седова вспоминала, что Маркин обратил внимание на детей, которым исполнилось соответственно 12 и 10 лет, в Смольном институте, куда они часто приходили к отцу, гордясь и восхищаясь им. «Маркин, крупный, довольно неуклюжий парень, с нависшими бровями, внимательными глазами и постоянной улыбкой, очень полюбил детей. Он рассказывал им о своей личной жизни, которая была разрушена неверностью женщины».[454]

Но главное, используя в полном смысле слова методы устрашения, он превратил семью Троцкого из гонимых в господ. Троцкий лицемерил, когда через десятилетие с лишним писал, что вначале ничего не знал о Маркине и его действиях и только случайно услышал о них от кухарки и сыновей. «Маркин заглянул к старшему дворнику и в домовой комитет, притом, кажется, не один, а с группой матросов. Он, должно быть, нашел какие-то очень убедительные слова, потому что все вокруг нас сразу изменилось. Еще до Октябрьского переворота в нашем буржуазном доме установилась, так сказать, диктатура пролетариата. Только позже мы узнали, что это сделал приятель наших детей, матрос-балтиец».[455] Не нужно иметь большое воображение, чтобы понять, какие «убедительные слова» нашел этот полуматрос-полубандит и в то же время своего рода приемный отец для детей, родители которых не уделяли им внимания. Характерно, что через полтора десятилетия Лев Львович Седов, ставший последователем отца, возьмет себе псевдоним «Н. Маркин».

Возвращаясь в 1917 год, отметим, насколько характерен этот эпизод! Угрозы расправы, которые доминировали в «разговорах» Маркина и его сообщников с бытовым окружением Троцкого, собственное превращение в местного «хозяина» он отождествлял с «диктатурой пролетариата»! Надо сказать, это было не такое уж неадекватное представление о сущности диктатуры, которая будет установлена через полтора месяца.

Тотчас после освобождения из «Крестов» Троцкий возобновил свою деятельность в Петроградском совете. Здесь ситуация изменилась в связи с выступлением Корнилова и его подавлением. Часть членов Совета, ранее поддерживавших меньшевиков и эсеров, стала терять доверие к главе правительства Керенскому. 1 сентября Совет принял резолюцию, предложенную большевиками и содержавшую их политические оценки событий.

Дальнейшему «полевению» Совета способствовала теперь бурная деятельность Троцкого. Первую речь он произнес 9 сентября, посвятив ее событиям 3–5 июля.[456] Он утверждал, что выступление солдат и матросов носило стихийный характер, что остановили его именно большевики, но в случае удара Временного правительства последнему будет дан отпор. Была принята подготовленная Троцким резолюция с требованием освобождения революционеров, находившихся в заключении.[457]

В этот же день был поставлен вопрос о президиуме Совета. Это было связано с тем, что после принятия большевистской резолюции председатель Совета И. Г. Церетели заявил о своей отставке, а большевистская фракция потребовала перевыборов всего президиума. В результате был избран предложенный большевиками состав, а 25 сентября Троцкий удостоился чести стать председателем этого органа, реальное влияние которого теперь намного превосходило его официальные функции.[458] Под руководством Троцкого Петроградский совет стал важнейшим звеном в подготовке большевиков к захвату власти.

Когда Троцкий находился в тюрьме, его имя стало появляться в протоколах заседаний ЦК большевиков. Поначалу партийные «ветераны» относились к нему настороженно. На заседании 4 августа было внесено предложение включить его в состав редколлегии «Правды». Оно было, однако, отвергнуто одиннадцатью голосами против десяти.[459] Но сразу после освобождения Троцкий произвел столь благоприятное впечатление на большевистских лидеров, что ему стали доверять все больше. Впервые он участвовал в заседании ЦК 6 сентября, где вновь обсуждался вопрос о редколлегии «Правды», носившей теперь название «Рабочий путь». На этот раз Троцкий был безоговорочно введен в ее состав.[460]

Важной проблемой, ставшей перед большевистским руководством, являлась подготовка к Демократическому совещанию. Решение о его проведении было принято ВЦИКом в связи с тем, что правительство Керенского находилось в состоянии кризиса, теряло влияние. Предполагалось до созыва Учредительного собрания избрать орган, который официально именовался бы Временным советом Российской республики (обычно его называли Предпарламентом) с подчинением ему правительства. Открытие совещания было назначено на 12 сентября, затем отложено на два дня. Большевистский ЦК утвердил своими представителями Ленина, Зиновьева, Каменева, Троцкого и других.[461]

Троцкий произнес большую речь на Демократическом совещании 18 сентября, сразу после зачтения декларации меньшевистско-эсеровского большинства.[462] В свойственной ему манере оратор издевался и над декларацией, и над выступлениями министров и других небольшевистских деятелей. «Даже Пошехонов, вместо отчета, прочел нечто вроде стихотворения в прозе о преимуществах коалиции». Троцкий объявил утопией надежды, что в России будет установлен режим буржуазной демократии. Понимал ли он, что, провозглашая русский пролетариат «классом высшей формы концентрации революционной энергии», он, а не его оппоненты, проповедовал утопическую идею? Определенный ответ на этот вопрос дать невозможно, но тот факт, что высказанная догма полностью вписывалась в концепцию перманентной революции, позволяет предположить, что Троцкий воспринимал сказанное всерьез.

Двадцать второго сентября Петроградский совет принял предложенную Троцким резолюцию о Демократическом совещании, называвшую его «искусственно сколоченным» образованием. Резолюция являлась объявлением войны демократическим властным органам, призывая сохранять полноту власти там, где она уже захвачена Советами, укреплять советские позиции, где этого еще нет, немедленно созвать Всероссийский съезд Советов.[463]

В большевистских кругах возникли разногласия по поводу участия в Предпарламенте. Хотя Троцкий вместе с Каменевым был избран в состав президиума Предпарламента, он высказался за то, чтобы «хлопнуть дверью» — объявить о бойкоте и не принимать участия в его работе. Это предложение отвергли, и большевистская фракция стала участвовать в Предпарламенте, но Троцкий настаивал на своем. В этом он получил поддержку Ленина. Последний, находясь вне Петрограда, в какой-то мере утратил контроль над деятельностью ЦК, но с его требованиями умеренные члены руководства Каменев, Рыков и другие должны были считаться. А Ленин бомбардировал ЦК письмами, основной смысл которых совпадал с позицией Троцкого. «Большевики должны взять власть» — так называлось одно из ленинских писем, «Марксизм и восстание» — именовалось следующее. «Тактика участия в Предпарламенте не верна…» — говорилось в письме от 23 сентября 1917 года. В постскриптуме к нему Ленин добавил: «Троцкий был за бойкот. Браво, товарищ Троцкий!»[464]

Настроения ведущих большевистских деятелей передавались их женам. В неловком положении оказалась сестра Троцкого Ольга. Ее супруг Каменев был умеренным большевиком, а брат стоял на противоположной позиции. Как-то Ольга Каменева и Наталья Седова встретились на ступенях Смольного. Ольга поинтересовалась, Наталья за восстание или против. Услышав ответ: «Конечно, за», Ольга, не сказав ни слова, удалилась, неодобрительно покачивая головой.[465]

В закулисных переговорах, ссылаясь на авторитет Ленина и его категорические требования, Троцкий смог убедить многих большевистских лидеров в правильности его настояний бойкотировать Предпарламент. 7 октября состоялось длительное и бурное заседание большевистской фракции Демократического совещания. За участие в Предпарламенте на начальном этапе работы вновь высказались Каменев и перешедший к этому времени в большевистскую партию Рязанов. Троцкий настаивал на немедленном разрыве. Незначительным большинством голосов его мнение было поддержано.

В этот же день Троцкий огласил на Демократическом совещании написанную им декларацию большевистской фракции.[466] В декларации содержалось утверждение, что в форме Предпарламента создается власть, в которой «явные и тайные корниловцы играют руководящую роль». Весь тон, все словесное оформление этого документа носило не просто алармистский, а открыто конфронтационный характер, означало силовой вызов правительству. Выдвигались требования передачи власти Советам, всей земли — народу, заключения «немедленного, честного и демократического мира», созыва Учредительного собрания. Вслед за этим большевики покинули Демократическое совещание.

Так позиция Ленина — Троцкого в конечном счете возобладала.

За две-три недели Троцкий совершил головокружительный взлет в высшей большевистской иерархии, став в ней вторым лицом. Следует учитывать, однако, что Ленин находился вне пределов Петрограда и не имел возможности непосредственно навязывать свою волю. Троцкий в этих условиях стал не только главным выразителем позиции первого лица, но, учитывая его статус в качестве председателя столичного Совета, его хватку, целеустремленность, напряженные непрерывные усилия, превратился примерно на месяц в реального «вождя» большевистской партии и следовавших за ней организаций.

Организатор Октябрьского переворота

Полностью соглашаясь с Лениным в том, что большевики должны приступить к захвату власти, Троцкий незначительно расходился с ним относительно формы, в которую целесообразно было бы облечь переворот. Если Ленин требовал, чтобы большевики взяли власть от собственного имени, то Троцкий предлагал поступить хитрее, представив дело так, будто речь идет о реализации лозунга «Вся власть Советам!».

ВЦИК еще на сентябрь назначал Второй Всероссийский съезд Советов, который затем был отложен на следующий месяц. Полагая, что на съезде большевики смогут получить поддержку, Троцкий предлагал приурочить взятие власти именно к созыву съезда. Иначе говоря, он пытался обеспечить псевдолегальность, ибо сами Советы и их съезд с юридической точки зрения государственной властью не обладали, а «двоевластие» было понятием политическим, но не правовым. Из предложения Троцкого приурочить захват власти к съезду Советов, который следовало поставить перед свершившимся фактом, вытекала его позиция о главном инструменте для реализации этой акции. Им должен был стать Петроградский совет, председателем которого он являлся.

Тотчас после разрыва с Демократическим совещанием Троцкий вместе со своими помощниками в Совете приступил к практическим действиям. При Совете началось формирование Военно-революционного комитета (ВРК). Формально вначале его возглавил представитель другой партии — левый эсер Павел Евгеньевич Лазимир. Со стороны большевиков и прежде всего Троцкого это был тактический ход, связанный с тем, что в партии социалистов-революционеров происходило глубокое размежевание. Со второй половины 1917 года левые эсеры действовали все более обособленно, приближаясь к большевикам. Назначение левого эсера председателем ВРК должно было символизировать единство их действий. Правда, Лазимир не проявил организаторских качеств, на которые рассчитывал Троцкий, и через несколько дней был заменен большевиком Н. И. Подвойским. Активную работу по созданию ВРК вел близкий к Троцкому по парижской эмиграции В. А. Антонов-Овсеенко, назначенный секретарем ВРК.

Политически всей деятельностью ВРК руководил Троцкий. На заседании 12 сентября он воспользовался обсуждением вопроса о ВРК для общих заявлений, в частности о том, что необходимо не «музейное», а практическое правительство.

В высшем руководстве большевистской партии в октябрьские дни возникли серьезные разногласия о том, что в его кругах именовалось «вооруженным восстанием». На заседаниях 10 и 16 октября возвратившийся в столицу Ленин настаивал на проведении восстания в ближайшее время, Зиновьев и Каменев возражали, ряд членов ЦК, включая Сталина, занимали колеблющиеся позиции. Большинством голосов ЦК пришел к выводу, что вооруженное восстание стоит на очереди дня, и предложил всем организациям партии «руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы» (10 октября),[467] что необходима ускоренная подготовка восстания (16 октября).[468] Это, однако, были только слова. Тем временем под непосредственным руководством Троцкого ВРК принимал практические меры по захвату власти в столице, приурочивая эту акцию ко времени открытия II Всероссийского съезда Советов, который был наконец назначен ВЦИКом на 25 октября.

Наступательные, агрессивные меры Троцкий, однако, маскировал «нуждами обороны» города и упреждающими действиями против контрреволюции. На заседании Совета 18 октября он заявил, что вооруженное выступление «нами» не было назначено, что подписанный им ордер на получение пяти тысяч винтовок от Сестрорецкого завода (сообщение об этом было помещено в ряде газет) является реализацией решения, принятого еще в корниловские дни для вооружения рабочей милиции и что Совет будет и впредь вооружать «рабочую гвардию». Вслед за этой сравнительно миролюбивой риторикой Троцкий стал играть мускулами, заявив, что при первой попытке со стороны контрреволюции сорвать съезд Советов «мы ответим контрнаступлением, которое будет беспощадным и которое мы доведем до конца».

Накануне дня этого выступления Троцкий встретился с американским журналистом, членом Социалистической партии США Джоном Ридом, прибывшим в августе 1917 года в Россию в качестве военного корреспондента. Рид был настроен пробольшевистски, и их встреча сыграла огромную роль в закреплении этой позиции. Троцкий проповедовал Риду идеи перманентной революции, заявив, что после окончания войны Европа будет воссоздана пролетариатом путем уничтожения национальных границ в виде федеративной республики, Соединенных Штатов Европы.[469] Естественно, идеи «вождя» большевиков были немедленно переданы в американскую прессу и способствовали тому, что газеты западного мира стали твердить о предстоявшем приходе к власти большевиков во главе с Троцким. Сам Рид стал поклонником Троцкого-оратора и об одном из его выступлений в эти дни писал так: «На трибуну поднялся уверенный и владеющий собой Троцкий. На его губах блуждала саркастическая улыбка, почти насмешка. Он говорил звенящим голосом, и огромная толпа подалась вперед, прислушиваясь к его словам».[470]

Подрывные заявления следовали одно за другим. 21 октября ВРК издал обращение, написанное Троцким и адресованное гарнизону Петрограда и окрестностей, о том, что штаб Петроградского военного округа не признал ВРК, отказался вести с ним совместную работу и, таким образом, стал открытым оружием контрреволюционных сил. За этим следовали указания:

«1. Охрана революционного порядка от контрреволюционных покушений ложится на вас под руководством Военно-Революционного Комитета.

2. Никакие распоряжения по гарнизону, не подписанные Военно-Революционным Комитетом, недействительны…»[471]

Так Троцкий вносил свой исключительный вклад во все большее нагнетание обстановки в Петрограде в расчете на достижение критической массы к моменту открытия съезда Советов.

Но открытая борьба за власть развернулась чуть раньше. Большевики воспользовались попыткой Керенского перейти в контрнаступление, что позволило начать бунт под видом оборонительной операции.

Второй съезд Советов и захват государственной власти

Двадцать третьего октября распоряжением правительства были запрещены «Рабочая правда» и «Известия» Петроградского совета и к помещениям редакций и типографии направлены исполнители в сопровождении отряда юнкеров.

Троцкий тут же отдал приказ направить к типографии отряды Шестого саперного батальона и Литовского полка, шедших за большевиками.[472] Вслед за этим он написал текст приказа ВРК, под которым поставил подписи Подвойского и Антонова-Овсеенко. Документ требовал немедленно открыть типографии революционных газет и разрешить редакциям продолжать их выпуск.[473]

Вслед за этим отряды солдат, матросов и рабочих начали занимать жизненно важные пункты города. Столица перешла в руки ВРК почти без сопротивления. Правда, у Временного правительства оставался Зимний дворец, но к нему были подтянуты вооруженные отряды, которые ожидали распоряжения, чтобы занять здание, хотя командиры опасались, как бы группы, участвовавшие в перевороте, в огромном помещении попросту не заблудились. Подготовкой к взятию Зимнего руководил Антонов-Овсеенко.

Троцкий был напряжен до предела. Он не отходил от телефона, получая все новые подтверждения, что отряды, посланные в определенные пункты, заняли их. Благоприятные сообщения позволили немного расслабиться. Он попросил у Каменева папиросу (Лев Давидович тогда курил, хотя и немного), но, едва затянувшись, потерял сознание. Произошел один из казавшихся необъяснимыми приступов. Правда, Троцкий быстро пришел в себя и тут же сообразил, что давно ничего не ел. «Во всяком случае это было не вчера».[474] Так что, скорее всего, причиной приступа на этот раз был голод.

Вечером 24 октября в Смольном появился загримированный Ленин, который, едва войдя в штаб переворота, узнал, что он уже совершен.

На следующее утро Троцкий выступил на экстренном заседании Совета с докладом о свержении Временного правительства. Он сообщил, что отдельные министры арестованы, другие будут взяты в ближайшие часы, Предпарламент распущен, заняты важнейшие пункты города. Троцкий объявил, что следующим пунктом порядка дня будут задачи власти Советов. «Докладчиком по второму вопросу выступит тов[арищ] Ленин», — неожиданно и весьма театрально заявил он. В ответ раздались «несмолкаемые аплодисменты». Троцкий завершил доклад, провозгласив: «Да здравствует возвратившийся к нам т[оварищ] Ленин!»[475]

По существу дела, это была сдача передовой позиции главному большевистскому лидеру, признание его первенства, отход на второй, хотя и весьма важный план. Троцкий трезво понимал, что не может рассчитывать на сохранение власти в собственных руках. Для этого ему не хватало навыков аппаратной игры, в чем непревзойденным мастером был Ленин (впрочем, Сталин через несколько лет его в этом явно превзойдет!). На роль первого лица Лев Давидович был неприемлем уже потому, что являлся новичком в большевистской партии, против лидеров которой вел длительную и острую борьбу. Наконец, он осознавал, что в силу своего национального происхождения не имеет возможности в переломный момент возглавить правительство страны, значительная часть населения которой испытывала предубеждение против евреев.

Уже в день государственного переворота между Лениным и Троцким установился своего рода modus operandi (способ действий). Этот факт был закреплен буквально пасторальной сценой, описанной в мемуарах Троцкого. Если не в частностях, то в целом она представляется достоверной. «Поздно вечером, в ожидании открытия заседания съезда Советов мы отдыхали с Лениным по соседству с залом заседаний, в пустой комнате, где не было ничего, кроме стульев. Кто-то постлал нам на полу одеяло, кто-то — кажется, сестра Ленина — достал нам подушки. Мы лежали рядом, тело и душа отходили, как слишком натянутая пружина. Это был заслуженный отдых. Спать мы не могли. Мы вполголоса беседовали. Ленин теперь окончательно примирился с оттяжкой восстания. Его опасения рассеялись. В его голосе были ноты редкой задушевности. Он расспрашивал меня про выставленные везде смешанные пикеты из красногвардейцев, матросов и солдат… Но лежать долго не пришлось. По соседству в зале открылось заседание съезда Советов».[476]

Второй Всероссийский съезд Советов происходил в резидентуре Троцкого Смольном, где теперь разместились центральные большевистские учреждения. Съезд продолжался три дня — 25–27 октября (7–9 ноября). Троцкий был избран в президиум. Меньшевики и эсеры энергично протестовали против уже свершившегося захвата власти большевиками, но большинство делегатов, оказавшихся под влиянием демагогических обещаний, поддержали переворот.

Не получив поддержки, меньшевики-оборонцы и эсеры покинули зал заседания. Когда они уходили, Троцкий заявил: «Восстание народных масс не нуждается в оправдании. То, что произошло, это — не заговор, а восстание. Мы закаляли революционную энергию петроградских рабочих и солдат, мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор». Вслед за этими патетическими, но не имевшими ничего общего с реальностью словами, — потому хотя бы, что сам Троцкий и другие большевики еще много лет будут называть то, что произошло в Петрограде, «Октябрьским переворотом» (о «Великой Октябрьской социалистической революции» станут говорить при власти Сталина), — он зачитал проект резолюции с осуждением ухода меньшевиков и эсеров, принятой под возгласы шумного одобрения.[477]

На съезде, однако, ходом дел владел не столько Троцкий, сколько Ленин. Он мигом освободился от чувства оторванности, которое переживал три месяца пребывания вне Петрограда. Именно Ленин выступал с докладами о мире, о земле и вносил резолюции по этим вопросам. Первая из них способствовала развязыванию анархии на селе, нарушению экономических связей города и деревни, а затем привела к установлению кровавой «продовольственной диктатуры» большевиков. Вторая содержала предложение немедленного мира без аннексий и контрибуций всеми воюющими странами, а на деле оборотилась заключением кабального мира с Германией.

Но важнейшим был вопрос об образовании нового правительства, которому предстояло осуществлять то, что большевики именовали «диктатурой пролетариата», а на деле неизбежно должно было вылиться в господство одной партии, точнее, ее высшего руководства. Ленин был озабочен тем, как назвать новое правительство. «Только не министрами: гнусное, истрепанное название», — вспоминал Троцкий слова Ленина. Троцкий предложил ввести название «народные комиссары», а правительство именовать «Советом народных комиссаров». Ленину это понравилось, и на свет появилась новая терминология.

Ленин, естественно, стал во главе правительства. Сложнее было решить вопрос, какой пост достанется Троцкому. Вначале Ленин требовал, чтобы тот возглавил Наркомат внутренних дел, которому предстояла «борьба против контрреволюции». Лев Давидович отклонил предложение, приведя в качестве довода национальный момент. Ленин, по словам Троцкого, «был почти возмущен»: какое значение имеют такие пустяки. Но если Ленин и демонстрировал возмущение, оно было показным. Не случайно всегда до предела упрямый Ленин на этот раз дал себя уговорить.[478]

В результате по предложению Ленина Л. Д. Бронштейн (Троцкий) получил пост народного комиссара по иностранным делам,[479] что, пожалуй, в это время в наибольшей степени соответствовало его опыту и ментальности. Начинался новый, краткий, но драматичный период его деятельности. Нефракционный социал-демократ, публицист и «объединитель» фракций РСДРП превращался в руководящего государственного деятеля высшего ранга в новом фантастическом образовании, которое не могло стать не чем иным, кроме как авторитарной властью, инструментом создания первой в мире тоталитарной системы, оказавшейся классической.

Роль Л. Д. Троцкого как главного организатора Октябрьского переворота в Петрограде признавалась в большевистской иерархии на протяжении первых семи лет после установления ее власти — до того времени, когда Лев Давидович вступил в открытый конфликт с набравшей силу сталинской группой. Сам Сталин в первую годовщину переворота писал: «Вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой подготовкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому».[480]

Так, при активнейшем участии Троцкого большевики пришли к власти в огромной стране с преимущественно крестьянским населением, с разобщенным гражданским обществом, низким образовательным уровнем населения, треть которого оставалась неграмотной. Такая ситуация неизбежно порождала поляризацию группировок, гражданскую войну, что вело к установлению самовластной диктатуры лидеров нарождавшегося режима. Изначально присущий большевизму дух нетерпимости, полностью воспринятый Троцким, столь же изначально давал кровавые плоды.

Глава 3

НАРКОМ И НДКЛ

Формирование новой власти

Большевики пришли к власти путем переворота в Петрограде. Но они не смогли бы удержать власть, а затем установить тоталитарную систему, если бы их не поддержали широкие массы населения, надеявшиеся, что новая власть сможет «спасти отечество», которое, казалось, катится в пропасть при нерешительном Временном правительстве. Отдаваясь самой яркой эмоции — ненависти, в данном случае ненависти к богатым, стремясь выйти из кровопролитной войны, хотя бы в малейшей степени улучшить условия жизни, низшие слои населения поверили демагогической пропаганде и планам социальной инженерии «пролетарских революционеров», не имевших прямого отношения к пролетариату, но поначалу более или менее искренне веривших в свои проекты, а некоторые из них, в частности персонаж этой книги, не расставшихся с ними до конца жизни.

Лишь ощупью Троцкий пытался найти наиболее целесообразные подходы к налаживанию внешнеполитической деятельности большевистского правительства. Центр тяжести, разумеется, лежал не в дипломатической области, но Троцкий не мог не осознавать важности поддержания отношений с зарубежными странами. Даже если он сохранял уверенность в возможности международной перманентной революции в ближайшее время, то до этого его правительство должно было удержаться у власти, и дипломатическая игра могла послужить важным инструментом. Не только Троцкий, но почти все большевистские руководители лелеяли планы ускорения мировой революции, и только Ленин занимал более осторожную позицию.[481]

В первые недели после Октябрьского переворота Троцкий действительно занимался отнюдь не только своим ведомством. Он вспоминал, что активно участвовал во всех делах Совета народных комиссаров. Его кабинет и кабинет Ленина находились в противоположных концах Смольного. Между тем общение было непрерывным. Троцкий бывал у Ленина несколько раз в день, Ленин шутливо предлагал установить связь в Смольном на велосипедах.[482]

Акцией, не связанной с дипломатическими делами, но важной для закрепления власти большевиков, был срыв планов создания социалистического правительства без большевиков или с их меньшинством (планы однородного социалистического правительства). Последний вариант предлагался Исполнительным комитетом Всероссийского союза железнодорожников (Викжелем). Он нашел поддержку у части руководства партии, оказавшейся у власти, но был затем решительно отвергнут Лениным и Троцким, которые вначале напряженно выжидали. Предложение о создании однородного правительства при условии невключения в него Ленина и Троцкого было выдвинуто Викжелем 29 октября. В этот же день на заседании ЦК большевистской партии, происходившем в отсутствие Ленина и Троцкого, наиболее жестко настроенных вождей, было признано возможным расширить политическую базу правительства и изменить его состав. Вести переговоры были уполномочены Л. Б. Каменев и Г. Я. Сокольников.[483]

Но разложение войск Керенского — Краснова, которые безуспешно попытались выступить против большевистского переворота, изменило ситуацию в пользу «твердокаменных». На заседании ЦК большевиков 1 ноября был заслушан доклад Каменева о переговорах с социалистическими партиями и Викжелем. Из доклада вытекало, что умеренные партийные деятели пошли на существенные уступки, согласившись обсуждать вопрос о правительстве без Ленина и Троцкого. Троцкий выступил после Каменева с негодующей речью. Он заявил, что «партии, в восстании участия не принимавшие, хотят вырвать власть у тех, кто их сверг. Незачем было устраивать восстания, если мы не получим большинства… мы не можем уступить председательства Ленина».[484] Выступая на этом же заседании, Ленин потребовал идти на прямой разрыв с Викжелем. Троцкий еще более усилил требование, заявив, что «нашим укрывательством и попустительским отношением к Викжелю мы придаем духу им и ослабляем себя».[485]1 ноября Ленин на заседании Петербургского комитета партии (местный партийный орган столицы еще назывался по старому названию города) заявил, что после того, как Троцкий убедился в невозможности союза с меньшевиками, «не было лучшего большевика».

Проводниками курса своих родных выступали и члены первых большевистских семейств, которым были предоставлены ответственные посты. Явно выражая мнение супруга и брата о поэме «Двенадцать» Александра Блока, О. Л. Каменева, руководившая театрами России в Народном комиссариате просвещения, заявила жене поэта, актрисе Любови Дмитриевне Блок, которая читала поэму с эстрады: «Стихи Александра Александровича («Двенадцать») — очень талантливое, почти гениальное изображение действительности… но читать их не надо (вслух), потому что в них восхваляется то, чего мы, старые социалисты, больше всего боимся».[486]

О. Л. Каменева в течение некоторого времени работала также секретарем Исполкома ВЦИКа. Будущий военный консультант советской делегации на мирных переговорах в Брест-Литовске полковник Д. Г. Фокке, побывавший в этом учреждении, отметил ее запоминавшуюся внешность: «Черные, как смола, отливающие волосы, смуглое лицо восточного — я бы сказал, цыганского — типа и большие красивые глаза. Не каждый день встречаются такие женские лица, отмеченные энергией и женственной силой, умеющей подчинять и не склонной подчиняться».[487]

На высокие государственные посты были устроены и многие другие супруги высших большевистских лидеров. Наталья Ивановна Седова — жена Троцкого — чуть позже, в июне 1918 года, была назначена заведующей отделом по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса РСФСР.[488] О ее работе я еще расскажу.

После переворота семья Троцкого переселилась в Смольный. Ей были предоставлены две большие комнаты. Седова вспоминала, что сыновьям необходимы были осенние куртки. Купить их было невозможно, не было и материала, чтобы пошить. Мать воспользовалась плотной разноцветной вельветовой скатертью, которой был накрыт стол в их квартире. Живописные куртки мальчикам не понравились, облачались они под нажимом. Но однажды в коридоре детей увидел Ленин, остановился перед ними и заявил: «А выглядят они очень приятно!» С тех пор Лева и Сережа надевали куртки без скандала.[489]

Становление наркомата

И все же в центре забот Троцкого находилось создание внешнеполитического ведомства, хотя он утверждал, что наркомат отнимал у него немного времени.[490] О формировании аппарата в первые месяцы существования наркомата можно говорить с натяжкой. Почти все чиновники бывшего Министерства иностранных дел участвовали в забастовке, организованной профорганизацией чиновничества Союзом союзов.

Девятого ноября Троцкий отдал приказ по министерству о том, что служащие, которые не явятся на работу на следующий день, будут уволены с лишением прав на пенсию, а офицеры, занятые в министерстве, будут отправлены в свои части.[491] Приказ этот любопытен своим переходным характером: в нем фигурировало министерство, а не наркомат, содержалось обращение к «господам служащим», а о военных говорилось так, будто еще существовала боеспособная российская армия.

И все же приказ оказал воздействие на некоторых чиновников. Кое-кто из них заявил о готовности сотрудничать с большевистской властью. В их числе были опытные работники IV политического отдела Ф. Е. Петров, А В. Сабанин, А Н. Воскресенский, которые надеялись, что эта власть сможет приобрести цивилизованные черты. Они руководствовались соображениями патриотизма, тем более оправданного, что Россия все еще находилась в состоянии войны с Германией.[492]

Однако подавляющее большинство чиновников центрального аппарата Министерства иностранных дел во главе с товарищами министра А. А. Нератовым и А. М. Петряевым отказались сотрудничать. Все они были уволены приказом наркома от 13 ноября 1917 года.[493] Более того, назначенный Троцким «уполномоченный Наркоминдела в МИДе» И. А. Залкинд получил беспрецедентное право подвергать аресту сотрудников, виновных в «активной контрреволюционной деятельности».[494] Вслед за этим начались увольнения представителей министерства за рубежом. Им предшествовала циркулярная телеграмма Троцкого от 22 ноября в зарубежные посольства России: их руководителям предлагалось немедленно сообщить о согласии проводить внешнюю политику, определенную II съездом Советов, с угрозой, что те, кто откажется, будут немедленно отстранены от работы. Почти никто не дал положительного ответа. Послы были уволены приказом Троцкого от 26 ноября 1917 года. В приказе называлось около 30 дипломатов, среди которых были такие известные деятели, как посол в Великобритании К. Д. Набоков, посол в США Г. П. Бахметьев, посол в Италии М. Н. Гире, посол в Испании А. В. Неклюдов.[495] В результате экстремистской политики нового руководства страны, в первую очередь Ленина и Троцкого, Россия лишилась в числе множества других интеллектуальных ценностей опытных и преданных дипломатов, ставших первой группой послеоктябрьских политэмигрантов.

Одновременно Троцкий предпринимал первые меры по налаживанию большевистской дипломатической службы, опираясь вначале на Н. Г. Маркина, которого назначил своим секретарем. Он начал подбирать штат сотрудников наркомата и дипломатического корпуса. Первый опыт с использованием людей, подобных Маркину, оказался неудачным. Это были люди, умевшие оказывать силовое давление, но для дипломатического поприща необходимы были иные качества. Троцкий убедился в этом, когда поручил Маркину публикацию секретных дипломатических документов из архивов царского и временного правительств.[496]

Открыв сейфы, Маркин увидел там массу бумаг с грифом «секретно». Он обрадовался, считая, что нашел то, что необходимо. Нимало не задумываясь, малограмотный матрос стал собирать все, что попадалось под руку, лишь бы на бумагах была пометка о секретности. Он мигом укомплектовал семь выпусков «Сборника документов из архива бывшего министерства иностранных дел», в которые вошли около ста случайно подобранных материалов. Существенного значения для характеристики внешней политики России перед мировой войной и в годы войны они не имели, но резко усилили враждебные чувства правительств стран Антанты к новой российской власти. Убедившись в бессмысленности дальнейшего издания документов без системы и в том, что это только причиняет вред его деятельности, Троцкий распорядился прекратить эту работу. Маркин же в 1918 году был отправлен в формировавшийся Красный флот, стал помощником командира Волжской военной флотилии и в том же году погиб в бою.

Печальный пример безграмотной публикации дипломатических документов способствовал тому, что Троцкий постепенно начал приобретать опыт государственной деятельности, понимая, что «революционного инстинкта», разрушительной энергии для решения правительственных задач недостаточно. Необходимо было привлечение к работе квалифицированных сотрудников, хорошо знакомых с западной и восточной культурой, владевших языками, умевших схватывать мысль участника переговоров и аргументированно отвечать. У Троцкого вырабатывалось уважительное отношение к «спецам», которое вскоре проявится еще ярче в руководстве военными делами.

Пока же Лев Давидович не испытывал особых затруднений в комплектовании штата руководящих работников своего ведомства и представителей за рубежом. Квалифицированных людей было немало среди бывших российских эмигрантов, и Троцкий приложил усилия, чтобы «заполучить» их в свой наркомат. В штат Наркоминдела вошли известные большевики В. В. Воровский, М. М. Литвинов, Л. М. Карахан, А. А. Иоффе. Однако наиболее ценным приобретением был Георгий Васильевич Чичерин.

Родившийся в 1872 году, Г. В. Чичерин был племянником известного юриста и историка Б. Н. Чичерина. Получив образование на историко-филологическом факультете Петербургского университета, младший Чичерин служил в архиве Министерства иностранных дел, получил чин титулярного советника, работал в посольстве в Берлине. В 1905 году он вступил в РСДРП, примкнув к меньшевикам, был уволен со службы и остался в Германии, затем жил во Франции и Великобритании. В 1912 году он поддержал «Августовский блок» как путь к восстановлению единства РСДРП. В годы мировой войны Чичерин был сотрудником газеты «Наше слово», что закрепило его близость к Троцкому. В августе 1917 года за антивоенную деятельность он был арестован британскими властями. Став наркомом, Троцкий два месяца вел переписку с британскими чиновниками по поводу его освобождения, угрожал ответными репрессиями.[497]22 ноября представитель посла Великобритании явился к Троцкому в наркомат для урегулирования вопроса об освобождении Чичерина и о выезде граждан Великобритании из России. В официальном сообщении указывалось, что предполагается урегулирование вопроса в скором времени.[498] Действительно, в начале января Чичерин прибыл в Петроград, был назначен заместителем наркома иностранных дел и стал в наркомате главной опорой Троцкого, занятого массой других дел.[499]

Троцкий привлекал в свое ведомство все новых сотрудников. К январю 1918 года штат наркомата составлял около двухсот человек. Были образованы отделы сношений со странами Запада, Востока, экономический и правовой отделы, отделы виз, военнопленных, денежных ссуд и переводов (для помощи в возвращении на родину), отдел печати, хозяйственный отдел, а затем и отдел дипкурьеров.[500]

Первые международные контакты

Сам нарком то ли по своей воле, то ли по просьбе иностранных дипломатов время от времени принимал зарубежных представителей, в большинстве случаев производя на них относительно благоприятное впечатление. Первым из иностранных официальных лиц посетил Троцкого начальник американской военной миссии генерал Джэдсон. Встреча состоялась 18 ноября 1917 года и носила толерантный характер. Генерал предупредил, что не имеет возможности говорить от имени правительства США, так как признание советской власти не произошло, но явился, чтобы завязать отношения. Троцкий разъяснил политику правительства Ленина «в деле борьбы за общий мир».

Нарком требовал полной гласности всех переговоров. Джэдсон, в свою очередь, сказал: «Время протестов и угроз по адресу Советской власти прошло, если вообще это время существовало».[501] Эту беседу Троцкий прокомментировал так: «Но известно, что одна ласточка, даже в чине генерала, не делает весны»,[502] — имея в виду, что вскоре европейские страны и США начали активную помощь врагам Советов в ходе Гражданской войны.

Нельзя забывать, однако, что именно правительство Ленина и лично Троцкий были главными инициаторами резкого ухудшения отношений со странами Антанты. Обращаясь к народам этих стран через головы правительств, они призывали начать революцию, а затем заключили сепаратный мир с центральными державами, то есть дали возможность Германии сосредоточить военные усилия на Западном театре военных действий.

Такое ухудшение отношений проявилось уже в декабре 1917 года. Вначале состоялось свидание Троцкого с французским послом Жозефом Нулансом, который, как Троцкий пишет, «склонился к режиму колючей проволоки». Вскоре произошло «отнюдь не дружественное объяснение» с начальником французской военной миссии генералом Нисселем, которому Троцкий даже предложил покинуть Смольный. Затем вспыхнул конфликт в связи с тем, что французское информационное бюро стало публиковать данные, неугодные большевистской власти. По требованию Троцкого бюро было закрыто.[503]

Одновременно с этим Троцкий делал попытки предотвратить распад Российского государства. Хотя большевики провозгласили лозунг самоопределения наций вплоть до образования самостоятельных государств, но использовали его как уловку с целью прикрыть реальный курс власти, становившейся на позиции «государственничества».

Положение Троцкого в этих условиях было особенно чувствительным. С одной стороны, он был автором концепции перманентной революции и должен был выступать отнюдь не за отделение от России государств, а, наоборот, за объединение под советскими лозунгами все новых стран, исходя из его идеи создания социалистических Соединенных Штатов Европы. С другой стороны, положение наркома требовало дипломатических ухищрений и своеобразного политеса в проведении политики, которая оказывалась в итоге попросту великодержавной и агрессивной.

Первым испытанием стали взаимоотношения с Украиной. В этой важнейшей части бывшей Российской империи к осени 1917 года созрело мощное национально-освободительное движение, во главе которого стояли национальные партии, в основном тяготевшие к умеренно-социалистическим установкам. Еще в марте 1917 года в Киеве была образована Украинская Центральная рада, которая затем превратилась в фактический парламент, провозгласивший создание Украинской народной республики (УHP).

Эта ситуация не устраивала Ленина, Троцкого и других большевистских лидеров не только потому, что Украина отделилась от России, но и вследствие того, что во главе УНР встали «реформисты», причем «националистической ориентации». В декабре 1917 года в Харькове большевики созвали Всеукраинский съезд Советов, провозгласивший Советскую республику. Было начато наступление на Киев, захваченный накануне Нового года, а Центральная рада эвакуировалась в Житомир.

На протяжении двух месяцев, когда развивался конфликт с Центральной радой, Троцкий как нарком иностранных дел прилагал усилия, чтобы под видом признания права на самоопределение Украины подготовить ее аннексию. 4 декабря Раде было направлено послание Совнаркома, написанное совместно Троцким и Лениным.[504] Формально признавая УНР независимым государством, они в то же время обвиняли Раду в проведении «двусмысленной буржуазной политики», выражавшейся, в частности, в непризнании советской власти на Украине! Это поистине анекдотическое обвинение, означавшее сочетание формального признания с требованием капитуляции, дополнялось другими, столь же нелепыми: украинским властям предъявлялись претензии, что они разоружают советские войска, поддерживают белогвардейские заговоры, отзывают с фронтов украинские части в пределы республики. Перед Радой ставились ультимативные требования, невыполнение которых вело к «состоянию открытой войны против Советской власти в России и на Украине».[505]

Рада дала немедленный ответ, обещая уладить конфликт миром при условии невмешательства Совнаркома России в дела УНР, удовлетворения требования об украинизации ряда воинских частей и вывода их с других фронтов в пределы Украины, разрешения вопросов, связанных с заключением мира, при участии республики.[506]

Учитывая крайнюю нестабильность положения советского правительства, Троцкий с согласия Ленина пошел на уступки, ответив, что «действительным предметом конфликта является только поддержка Радой буржуазной кадетско-калединской контрреволюции». Отказ от таковой означал бы возможность достижения соглашения с Радой.[507] Это заявление было, однако, маскировкой подготовлявшегося наступления на Киев.

Наряду с этими внешнеполитическими делами с первых недель пребывания на должности наркома Троцкий уделял основное внимание проблеме выхода России из войны, то есть реализации лозунга, который был одним из главных, обеспечивших приход большевиков к власти. Развитие событий в этом направлении привело к первому серьезному кризису большевистской власти, и Троцкий оказался в центре этого кризиса.

Глава 4

БРЕСТСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ И МИР

Начало переговоров

Представители новой власти, прежде всего Ленин и Троцкий, отлично понимали, что Россия не в состоянии продолжать участие в мировой войне. При разложившейся в ходе революционных событий армии жизненно важно было как можно скорее добиться выхода из войны. В то же время лозунг, требующий мира без аннексий и контрибуций, был обращен не к правительствам воюющих стран — явно неприемлемый для них, — а к крайне уставшему от войны населению. Цель состояла в том, чтобы попытаться революционизировать массы, обеспечить их поддержку «социалистическим» преобразованиям, которые якобы намечались в России, и тем самым закрепить свою власть.

Внешнеполитический курс большевистского правительства в первые месяцы его существования в основном соответствовал концепции перманентной революции. Большевики не рассчитывали сохранить власть надолго в условиях изоляции от внешних событий. Их главной задачей было попытаться развязать выступления низов в Европе, превратить их в вооруженные бунты. Только в случае европейской революции Ленин и Троцкий надеялись сохранить власть. В то же время Троцкий не придавал своим предложениям прямо ультимативного характера: в противном случае западные державы могли просто отказаться вести переговоры о мире, жизненно важном для России.[508]

8 ноября 1917 года нарком разослал послам стран Антанты ноту, в которой обратил их внимание на текст обращения к народам и правительствам воюющих стран о перемирии и мире без аннексий и контрибуций, принятого II съездом Советов, и просил рассматривать его как предложение немедленного мира.[509]

Формально не отказываясь от возможности участия в переговорах с представителями союзных с Россией стран, хотя надежды на это были минимальными, правительство Ленина вступило на путь сепаратных переговоров с Германией и другими государствами Четверного союза (Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией). Ленин, Троцкий и нарком по военным делам Н. В. Крыленко потребовали от исполнявшего обязанности Верховного главнокомандующего генерал-лейтенанта H. Н. Духонина предложить командованию неприятельских армий немедленно прекратить военные действия и начать мирные переговоры.[510] Последний отказался выполнить распоряжение, был отстранен от руководства армией и в результате большевистских подстрекательств убит солдатами. Верховным главнокомандующим был назначен Крыленко, который начал переговоры с представителями германского и австро-венгерского командования.

Правда, Ленин и Троцкий еще пытались продемонстрировать стремление к всеобщему миру. По их просьбе начало официальных переговоров с Германией и ее союзниками было отложено на пять дней, чтобы дать возможность правительствам стран Антанты определить свои позиции.[511]

Истощенные войной Германия и ее союзники сочли момент благоприятным, чтобы попытаться вывести Россию из войны на выгодных для себя условиях и создать перспективы победы на Западе. Это было продолжение курса использования российских антивоенных сил, в частности большевиков, в качестве агентов влияния, который Германия проводила с начала войны.

Двадцатого ноября начались переговоры в городе Брест-Литовске, находившемся в руках немцев. Советской делегацией руководил Л. Б. Каменев (германской — генерал М. Гофман).

22 ноября была достигнута договоренность приостановить военные действия. В переговорах был объявлен перерыв для уточнения позиций сторон перед подписанием перемирия. Второй тур Брестских переговоров начался 30 ноября. На этот раз советскую делегацию возглавлял ближайший сотрудник Троцкого А. А. Иоффе, хотя в делегацию входили Л. Б. Каменев и другие лица, а также военные консультанты и случайные люди в качестве «представителей трудящихся».

В день возобновления переговоров Троцкий выступил с небольшой статьей «Борьба за мир. К мирным переговорам», где заострил внимание на ответственности за сепаратный характер переговоров правительств тех стран, которые «продолжают скрывать от своих и чужих народов те цели, во имя которых должна продолжаться война». Статья все еще содержала надежду на активные выступления социалистических партий, подписание договора о мире «самими народами», что означало бы свержение существовавших правительств.[512]

Второго декабря в Брест-Литовске было подписано перемирие между Россией и государствами Четверного союза на 28 дней — с 4 декабря по 1 января 1918 года.[513] В течение этого срока предполагалось подписать мирный договор.

Переговоры о его заключении (то есть третий этап Брестских переговоров) начались 9 декабря. На этот раз со стороны центральных держав они велись на уровне не только представителей военного командования, но и министров иностранных дел. Председательское место занял глава германской делегации Рихард фон Кюльман.

Готовясь к новому этапу, большевистское руководство исходило из реальной уступки, сделанной немцами, — отказа от переброски войск на Запад. Она рассматривалась как свидетельство того, что Кюльман будет не в состоянии оказывать противодействие революционной агитации в германской армии. Троцкий говорил по этому поводу: «Когда генерал Гофман протестовал против распространения нами литературы в немецких окопах, наша делегация ответила: мы говорим о мире, а не о способах агитации (! — Г. Ч.). И мы заявили ультимативное требование, что не подпишем мирного договора без свободной агитации в германской армии».[514] Уступки немцев были временными, но создавали у большевистского руководства иллюзию в реальной достижимости его целей.

Готовясь к новому этапу переговоров, Троцкий продолжал нагнетать революционную риторику. В речи, произнесенной 8 декабря на объединенном заседании Совнаркома, ВЦИКа, Петроградского совета и других организаций, он не исключал вынужденного отказа от революционной войны, оставляя открытым вопрос о сохранении большевистской власти, намекая на ее вероятную потерю: «Если же мы в силу хозяйственной разрухи воевать не сможем, если мы вынуждены будем отказаться от борьбы за свои идеалы, то мы своим зарубежным товарищам скажем, что пролетарская борьба не окончена, она только отложена».[515] Эта позиция не противоречила его концепции перманентной революции, не исключающей временных поражений, новых подготовительных этапов на пути к международной победе. Лишь постепенно Троцкий, вслед за Лениным, начинал смещать акценты. Не отказываясь от распространения революции на Запад и Восток, он начинал выдвигать на первый план необходимость сохранения большевистской, а следовательно, собственной власти в качестве главной задачи.

Между тем на переговорах в Бресте Иоффе и другие члены делегации продолжали пропагандировать всеобщий демократический мир. 12 декабря министр иностранных дел Австро-Венгрии Отгокар Чернин представил коллективный ответ делегаций стран Четверного союза, который формально давал согласие на заключение мира «без насильственных присоединений и без контрибуций», однако оговорка сводила это принципиальное положение на нет. Такой мир мог быть осуществлен, говорилось в ноте, если бы все участвовавшие в войне державы обязались соблюдать эти условия.[516]

По требованию советской делегации в переговорах был объявлен десятидневный перерыв, и Иоффе возвратился в Петроград для консультаций. Перерыв был использован для очередной агитационно-пропагандистской кампании с целью представить в самом черном свете правительства как центральных держав, так и стран Антанты. Ведущую роль в ней играл Троцкий.

Семнадцатого декабря он разослал очередное обращение к народам и правительствам стран Антанты и США, призвав их принять участие в мирных переговорах, хотя было очевидно, что об этом речь уже не могла идти. Именно поэтому Троцкий облек ноту в ультимативные, порой наглые тона, рассматривая ее не как дипломатический, а как подрывной документ: «Если же союзные правительства в слепом упорстве, которое характеризует падающие и гибнущие классы, снова откажутся от участия в переговорах, тогда рабочий класс будет поставлен перед железной необходимостью вырвать власть из рук тех, которые не могут или не хотят дать народам мир».[517] В итоге дело всеобщего мира действительно оказалось сорванным, но по вине не «империалистов», а всех сторон, в немалой степени в результате неконструктивных, порой провокационных действий большевистского руководства, прежде всего самого Троцкого.

Ленину, Троцкому и другим руководителям приходилось теперь принимать принципиальное решение: затягивать переговоры в расчете на изменения в ходе войны, которые позволили бы России добиться более благоприятных условий (идеальным вариантом мог быть революционный взрыв, но на него полагаться было трудно), или прервать дебаты, взяв курс на революционную войну. В результате было принято решение продолжать переговоры, затягивая их и одновременно ведя агитацию за революционную войну.[518]

Для продолжения переговоров был утвержден новый состав делегации, куда вошли помимо полноправных членов также военные консультанты и консультанты по национальным вопросам. На этот раз делегаци